Стивен Эриксон

Малазанская книга павших. Кн. 4: Дом Цепей

Steven Erikson

HOUSE OF CHAINS

Copyright © Steven Erikson, 2002

First published as House of Chains in 2002 by Bantam Press, an imprint of Transworld Publishers.

Transworld Publishers is part of the Penguin Random House group of companies.

All rights reserved

Карты выполнены Юлией Каташинской

© И. Б. Иванов, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Азбука®

* * *

Я стою с отвисшей челюстью в благоговейном страхе перед «Малазанской книгой павших». Это шедевр писательского воображения — возможно, высшая точка эпической фэнтези. Этот марафон авторских амбиций обладает глубиной, всесторонним охватом и ощущением враждебной бесконечности времени: и все это не похоже ни на что, сделанное в литературе сегодня. «Черный отряд», «Эмбер» Желязны, «Умирающая Земля» Вэнса и другая мощная барабанная дробь — всего лишь предзнаменования сокровищ этого скрывающегося в тени дракона.

Глен Кук

Эриксон — выдающийся писатель. Советую всем, кто может меня услышать, побалуйте себя его книгами. И мой совершенно эгоистичный совет Стивену Эриксону: поскорее пишите дальше.

Стивен Дональдсон

* * *

Марку Пакстону-Макрею,

за удар, буквально отправивший меня в нокаут.

Эта книга, дружище, полностью твоя

Благодарности

Как всегда, выражаю глубокую признательность своим верным и преданным читателям: Крису Порозны, Ричарду Джоунзу, Дэвиду Кеку, Марку Пакстону-Макрею, Клер и Боуэну. Кроме того, хочу от души поблагодарить Саймона Тейлора и всю команду издательства «Transworld». Огромное спасибо ангельски терпеливым работникам «Tony’s Bar Italia»: Эрике, Стиву, Джессу, Дэну, Рону, Орвиллу, Римпи, Рее, Кэму, Джеймсу, Конраду, Даррену, Расти, Филу, Тодду, Марни, Крису, Лие, Аде, Кевину, Джейку, Джеми, Грими и обоим Домсам. Отдельная благодарность Даррену Нэшу (за то, что тесто у него всегда поднималось вовремя) и Питеру Кроутеру.

Действующие лица

Уриды (клан народа теблоров)

Карса Орлонг — молодой воин

Байрот Гилд — молодой воин

Делюм Торд — молодой воин

Далисса — невеста Байрота Гилда

Палик — дед Карсы

Синиг — отец Карсы

Малазанская армия в Семиградье

Тавора — адъюнктесса императрицы Ласин

Гамет — верховный кулак (в прошлом — командир стражников в доме Паранов)

Ян’тарь — сердечная подруга Таворы

Тин Баральта — кулак (в прошлом — командир «красных клинков»)

Блистиг — кулак (в прошлом — командир Арэнского гарнизона)

Кенеб — капитан

Ковырялка — маленький мальчик, приемный сын капитана Кенеба

Нок — адмирал

Алардис — женщина-офицер, служащая под командованием Нока

Нихил — юный виканский колдун

Бездна — юная виканская колдунья, сестра Нихила

Темул — юный виканский командир из клана Ворона (один из участников «Собачьей цепи»)

Прищур — воин Арэнского гарнизона

Жемчуг — член тайного братства «Коготь»

Шик — командир Жемчуга

Лостара Йил — помощница Жемчуга (в прошлом — офицер «красных клинков»)

Галль — командир хундрильского легиона «Выжженные слезы»

Имраль — воин из отряда Галля

Военные моряки Девятой роты, Восьмой легион

Раналь — лейтенант

Струнка — сержант (в прошлом — Скрипач, сапер из сжигателей мостов)

Геслер — сержант

Скучень — сержант

Смоляк — капрал

Ураган — капрал

Хубб — капрал

Бутылка — взводный маг

Улыбочка — рядовая

Корик — рядовой, наполовину сетиец

Спрут — сапер

Истин — рядовой

Пелла — рядовой

Тэвос — рядовой

Песок — рядовой

Балгрид — рядовой

Ибб — рядовой

Можетбыть — рядовой

Лутис — взводный лекарь

Отборные части тяжелой пехоты Девятой роты, Восьмой легион

Мосол — сержант

Одинокая — сержант

Тагг — сержант

Смекалка — рядовая

Юргель — рядовой

Чаша — рядовой

Шлепонос — рядовой

Отборные части средней пехоты Девятой роты, Восьмой легион

Припарка — сержант

Моак — сержант

Запашок — капрал

Жгучий — капрал

Тюльпан — капрал

Горлорез — рядовой

Ветроплюй — рядовой

Гэльт — рядовой

Лобик — рядовой

Гребло — рядовой

Пандус — рядовой

Умелец — рядовой

Прочие малазанские воины

Канат — сержант Второй роты Ашокского полка

Эброн — кадровый маг Пятого взвода Ашокского полка

Хромуша — рядовой Пятого взвода

Звонарь — рядовой Пятого взвода

Осколок — капрал Пятого взвода

Добряк — капитан Второй роты

Конопатый — лейтенант Второй роты

Упертый — малазанский караульный в Эрлитане

Лужица — малазанский караульный в Эрлитане

Кривозуб — сержант-наставник новобранцев, гарнизон Малаза

Ирриз — капитан, переметнувшийся на сторону мятежников

Синна — беженка, примкнувшая к остаткам воинов Ашокского полка

Гентур — военный моряк

Обманщик — военный моряк

Хаула — одна из командиров тайного братства «Перст»

Натианцы (народ, населяющий северную часть Генабакиса)

Сильгар — рабовладелец

Дамиск — стражник

Балантис — торговец

Астабб — охотник за головами

Боругг — охотник за головами

Прочие действующие лица на Генабакисе

Успокоительница — колдунья расы форкрул ассейлов

Торвальд Ном — уроженец Даруджистана

Ганал — узник из теблорского племени сунидов

Армия Дриджны (Воинство Апокалипсиса)

Ша’ик — Избранница богини Вихря (в прошлом — Фелисин из дома Паранов)

Фелисин-младшая — ее приемная дочь

Тоблакай — телохранитель Ша’ик (он же Карса Орлонг)

Леоман Неистовый — телохранитель Ша’ик

Л’орик — высший маг

Бидитал — высший маг

Фебрил — высший маг

Геборик Призрачные Руки (в прошлом — Геборик Легкая Рука) — бывший жрец Фэнера

Корболо Дом — малазанский перебежчик, вставший на сторону Ша’ик

Камист Релой — высший маг в свите Корболо Дома

Хенара — колдунья в свите Корболо Дома

Файелла — колдунья в свите Корболо Дома

Маток — предводитель воинов пустынных племен

Т’морол — телохранитель Матока

Корабб Бхилан Тену’алас — офицер из отряда Леомана

Сциллара — ученица Бидитала и его лазутчица

Дюриль — солдат из «Истребителей собак» (отборные подразделения Корболо Дома)

Этюм — солдат из «Истребителей собак»

Казанал — наемный убийца Корболо Дома (в прошлом шаман племени семаков)

Прочие действующие лица

Калам Мехар — убийца

Трулль Сенгар — воин расы тисте эдур

Онрак — т’лан имасс

Резак — убийца (в прошлом — Крокус)

Апсалар — убийца

Реллок — отец Апсалар

Котильон — Покровитель Убийц

Путник — уроженец Дал-Хона

Крест — Пес Тени

Бельмо — Гончая Тени

Дарист — тисте анди

Ба’йенрок (Хранитель) — отшельник

Ибра Голан — предводитель клана т’лан имассов

Монок Ошем — заклинатель костей (шаман) из клана Логросовых т’лан имассов

Харан Эпал — т’лан имасс

Олар Шайн — т’лан имасс

Лягушан Серый — демон-фамильяр

Апт — апторианская демоница Тени

Азалан — азаланский демон Тени

Панек — дитя Тени (малазанский мальчик, казненный мятежниками и спасенный Апт)

Мебра — шпион в Эрлитане

Искарал Прыщ — верховный жрец Тени

Могора — жена Прыща, д’иверс

Синнигиг — яггут

Фирлис — яггутка, сестра Синнигига

Арамала — яггутка, сестра Синнигига

Икарий — ягг-полукровка

Маппо — неизменный спутник Икария, трелль

Джорруд — сенешаль тисте лиосан

Малакар — тисте лиосан

Эниас — тисте лиосан

Оренас — тисте лиосан

Пролог

Канун появления Затопленного мира

943-й день Поиска, 1139-й год Сна Огни

Илистый берег был сплошь усеян вздувшимися серыми трупами. Они напоминали громадные поленницы дров, этакий плавник из принесенных волнами мертвых тел. Гниющая плоть привлекала скопища десятиногих черных крабов. Орды этих крошечных, размером с монетку, существ вряд ли догадывались, что столь неожиданный и щедрый пир им подарил разрыв в одном из магических Путей.

Морские воды послушно окрасились в свинцовый цвет низко нависших небес. Он господствовал повсюду, становясь темнее там, где вода сменялась полосою ила. И только вдали, на приличном расстоянии от берега, к серым оттенкам добавлялась грязная охра стен самых верхних ярусов бывшего города. Вода захлестнула его внезапно. Потом буря утихла, а море осталось, довольное обильной жатвой.

Жители погибшего города были низкорослыми и коренастыми. Длинные, никогда не знавшие ножниц светлые волосы обрамляли их круглые лица. Эти люди привыкли жить в холоде, о чем свидетельствовали их теплые, на толстой подкладке одежды. Когда в магическом Пути внезапно образовался разрыв, здешний климат резко изменился. Воздух сделался жарким и влажным; зловоние, утвердившееся в нем, перебивало все прочие запахи.

Однако море появилось в этих местах сравнительно недавно. Его породила река, хлынувшая из дыры в магическом Пути, — широкая и необычайно длинная. Никто не знал, где находится ее исток, ибо река эта текла из другого мира. Ее пресные воды не отличались прозрачностью; наоборот, они несли с собой громадные пласты ила, в которых путешествовали здоровенные каракатицы и невиданные в этих краях пауки размером с тележное колесо. Вся равнина сделалась одной необозримой поймой новой реки. На мелководьях плодились крупные и мелкие крабы. За ними охотились диковинные плотоядные растения, не имевшие корней и способные перемещаться. Так продолжалось довольно долго: дни, недели, месяцы.

Вместе с рекой в здешний мир ворвался и жаркий воздух, немедленно затеявший смертельную битву с умеренным климатом этих мест. Над рекой, успевшей разлиться до размеров моря, беспрестанно проносились бури. Но еще раньше, чем море вознамерилось смыть город, немало его обитателей погибло от морового поветрия. Оставшиеся в живых утонули. Спасшихся, скорее всего, не было; просто кто-то сумел чуть отсрочить собственную гибель…

Минувшей ночью дыра в магическом Пути столь же неожиданно закрылась. Река вернулась обратно в мир, которому принадлежала. А вот море осталось.

То, что предстало глазам Трулля Сенгара, когда его волокли по скользкому илу, вряд ли можно было назвать побережьем, но иного слова он подобрать не смог. Ил доходил до самой стены, такой длинной, что оба ее конца скрывались за горизонтом. В отличие от людей, стена благополучно пережила наводнение, встав на пути яростных волн.

Трупы слева, стена справа — это все, что видел Трулль Сенгар. Он предпочел смотреть на стену. Ее высота в семь или восемь раз превосходила человеческий рост, а ширина составляла около тридцати шагов. Стена выстояла, выдержав натиск моря, которое и сейчас еще дышало магией. Горячий воздух подсушил ил, обнажив кое-где каменные плиты. Какие-то серо-коричневые букашки торопились убраться прочь, освобождая путь для пленителей и их жертвы.

Заметив это, Трулль Сенгар мысленно усмехнулся.

Пленители. Как странно! Он стал узником тех, кого еще совсем недавно называл братьями. Сородичей, соплеменников, чьи лица были знакомы ему с детства. Он привык видеть их рядом: веселые, задумчивые или застывшие в скорби, они неизменно служили отражением его собственных чувств. Ведь что бы ни случалось, Трулль Сенгар всегда был рядом с братьями, деля с ними радость побед и горечь потерь.

Пленители.

Ни улыбок, ни смеха. Угрюмые, холодные лица.

«В кого же мы превратились?» — подумал Трулль Сенгар.

Тюремщики остановились и грубо толкнули пленника вниз, не обращая внимания на его многочисленные, до сих пор еще продолжавшие кровоточить раны. Погибшие жители города зачем-то вбили в стену массивные железные кольца, которые располагались, насколько хватало глаз, по всей ее длине через равные, примерно в пятнадцать шагов, промежутки.

Что ж, скоро у одного такого кольца появится новое предназначение.

Трулль Сенгар был целиком опоясан цепями. Его запястья и лодыжки сковывали кандалы. Талию стягивал железный обруч с шипами, отчего каждое дыхание отзывалось болью. Но пленителям этого показалось мало. К нижней челюсти узника приладили особые тиски, в которые зажали его высунутый язык.

Затем пленители учинили над ним ритуал Изгнания. Острие кинжала прочертило на его лбу круг, а затем провело косую черту, проникнув вглубь едва ли не до самой кости. В раны Трулля Сенгара втерли пепел. Длинную косу волос вырвали с корнем, так что затылок был весь в крови. Затем ему густо намазали голову особой мазью. Через несколько часов все оставшиеся волосы выпадут, обнажив лысый череп.

Изгнание было самым суровым наказанием; обычная казнь в сравнении с ним казалась милосердной. Для соплеменников отверженный просто-напросто переставал существовать. Никто не оплакивал его участь. Все деяния изгоя (включая подвиги) предавались забвению вместе с его именем. Родители отныне считали, что у них никогда не было этого ребенка.

Однако Трулль Сенгар не совершил никакого преступления.

«Вот в кого мы превратились», — снова подумал он.

Над ним склонились знакомые лица. Похоже, только теперь до пленителей начал доходить смысл содеянного ими.

— Сейчас мы будем говорить о нем, — нарушил молчание знакомый голос. — Когда мы уйдем отсюда, он навсегда перестанет быть нашим братом.

— Сейчас мы будем говорить о нем, — подхватили остальные, и кто-то из них добавил: — Он предал тебя.

«Ты полон злорадства, но умело скрываешь свои истинные чувства», — подумалось узнику.

— Говоришь, он меня предал? — спокойно переспросил первый голос.

— Да, брат.

— А есть ли тому доказательства?

— Да, его собственный язык.

— Ты один утверждаешь, что слышал предательские слова?

— Я тоже это слышал, — вмешался другой голос.

— И я, — добавил третий.

— В таком случае что наш брат говорил всем вам?

— Он говорил, что ты обрубил наши кровные узы…

— Что теперь ты служишь какому-то тайному хозяину…

— А еще он утверждал, что твои честолюбивые устремления погубят нас всех…

— Весь наш народ…

— Стало быть, он выступал против меня? — уточнил первый голос.

— Да.

— И собственным языком обвинил меня в предательстве нашего народа?

— Да.

— Можно ли считать меня изменником? Поразмыслим немного над этим обвинением. Южные земли в огне. Неприятельская армия бежала, а уцелевшие враги ползают перед нами на коленях, готовые стать нашими рабами. Мы буквально из ничего создали империю. И наша сила продолжает расти. Но! Что мы должны сделать, чтобы стать еще сильнее? Подскажите мне, братья.

— Мы должны искать.

— Верно. А что вы должны сделать, когда найдете искомое?

— Мы должны вручить искомое тебе, брат.

— Вы осознаете, сколь необходим этот шаг?

— О да, осознаем, все как один.

— Вы понимаете, какую жертву я приношу ради вас, для нашего народа, во имя нашего будущего?

— Понимаем, брат, — почти хором ответили голоса.

— И тем не менее во время поисков наш бывший брат высказывался против меня.

— Да, это так.

— Что еще хуже — он пытался защищать наших новых врагов.

— Верно. Он осмелился назвать их нашими истинными родичами и говорил, что мы не должны их убивать.

— Но если бы они и впрямь были нашими истинными родичами…

— То не погибли бы так быстро.

— И какой же из этого следует вывод? — осведомился первый голос.

— Он предал тебя, брат.

— Он предал всех нас, братья, да?

Воцарилось молчание.

«Ага, теперь тебе нужно втравить в свои преступления также и всех остальных. Ты хочешь, чтобы они добровольно взяли на себя эту ношу. Но они колеблются».

— Что же вы молчите, братья? Разве он не предал всех нас?

— Предал… Предал… Предал… — послушно отвечали голоса.

«С каким же трудом и сколь неуверенно вы произносите это слово».

— Так как же, братья? Неужели мы станем покрывать это преступление? — едва сдерживая злость, спросил первый голос. — Чума предательства угрожает погубить нашу семью. Кем мы будем, если допустим подобное? Вернемся ли мы сюда еще раз? Братья, мы должны быть бдительными — даже друг с другом… А теперь мы закончили говорить о нем. Его больше нет.

— Его больше нет, — повторил нестройный хор.

— И никогда не было.

— И никогда не было.

— Тогда нам здесь больше делать нечего.

— Да, нечего.

— Идемте отсюда, братья.

Трулль Сенгар слушал удаляющиеся шаги, пока звук их не перестал достигать его ушей. Он остался один, крепко прикованный к железному кольцу. Цепи не позволяли ему шевельнуться, а глаза видели лишь перепачканный илом кусок стены вокруг кольца.

Потом его уши уловили другой звук, напоминавший шелест.

«Это волны качают трупы», — догадался Трулль Сенгар.

По нему деловито ползали крохотные крабики. А вода все равно просачивалась сквозь гигантскую толщу стены и катилась дальше.

Его народу давно была известна великая истина. Возможно, единственная, достойная так называться: у Природы есть лишь один враг, с которым она ведет нескончаемую войну. Понять эту истину — значит понять окружающий мир и все остальные миры, какие существуют.

«Да, у Природы только один враг — нарушенное равновесие. Стена сдерживает море. В этих словах заключен двоякий смысл. Братья мои, неужели он скрыт от вас? Стена сдерживает море. Пока еще сдерживает. А потом…»

Море погубило город, но это — лишь начало потопа. Как все просто; тем не менее братья этого не понимают и вряд ли поймут. Им не страшно идти ко дну; его соплеменники никогда не боялись участи быть погребенными под волнами. Вскоре и он сам, Трулль Сенгар, тоже утонет. А еще через какое-то время (не слишком продолжительное) — подобная участь ждет и весь их народ.

Его брат нарушил равновесие. И Природа этого не потерпит.

Книга первая

ЛИКИ-НА-СКАЛЕ

Чем медленнее река, тем краснее ее воды.

Натианская поговорка

Глава первая

Дети из темного дома выбирают тенистые пути.

Натианская народная мудрость

Прежде чем воинам удалось загнать пса в старую земляную печь на окраине деревни, он успел покалечить женщину, старика и ребенка. Вплоть до этого дня он был послушным сторожевым псом. В меру свирепым, как и полагается каждой собаке, охраняющей земли уридов и честно исполняющей свой нелегкий долг. Сначала думали, что он заразился бешенством от диких зверей. Однако на теле животного не было ни укусов, ни даже царапин, да и пена из пасти не сочилась. Положение, которое этот пес занимал в стае родного селения, тоже никто не оспаривал. Словом, никаких видимых причин не было: превращение верного сторожа в безжалостного убийцу выглядело столь же неожиданным, как если бы посреди лета вдруг пошел снег.

Пса закололи копьями, пригвоздив к глиняным стенам печи. Когда затих его последний яростный вой, воины вытащили оружие из бездыханного тела и не поверили своим глазам: окровавленные, покрытые слюной древки были изжеваны в щепки, а железо копий — все в зазубринах.

Воины знали, что безумие способно таиться глубоко внутри, годами напролет не давая о себе знать. Но стоит ему попасть в кровь, как все меняется в то же мгновение. Шаманы осмотрели всех, на кого напал пес. Старик и женщина уже умерли от страшных ран, а мальчик еще цеплялся за жизнь.

Соблюдая ритуал, отец малыша отнес его к Ликам-на-Скале и положил на поляне, перед Семерыми богами теблоров… Вскоре ребенок, оставшийся наедине с болью и страхом, умер. Вряд ли он даже видел взиравшие на него суровые каменные лица. Он был еще слишком мал и не умел молиться.

Разумеется, это случилось еще давным-давно, за много веков до пробуждения Семерых богов.

Год Уригала Своенравного 1159-й год Сна Огни

Сказания хранили память о славных временах. Они повествовали о пылающих домах низинников, о детях, которых лигу за лигой волокли за лошадьми на веревках. Трофеи тех давних дней украшали приземистые стены дедовской хижины. Там были скальпы со следами боевых шрамов, хрупкие челюсти и ветхие, обгоревшие куски одежды, сшитой из неизвестной ткани. На каждом столбе, подпирающем крышу, висело множество маленьких сморщенных ушей.

Все эти трофеи доказывали, что Серебряное озеро — не выдумка. Оно действительно существует, и до него можно добраться за неделю или за две. Путь, конечно, неблизкий, а местами и опасный. Но опасность таилась не только в густых лесах и на горных перевалах. За землями уридов начинались территории сунидов и ратидов. Хотя оба этих клана, так же как и они сами, принадлежали к народу теблоров, уриды испытывали к ним давнишнюю неприязнь. Дед рассказывал, что странствие через владения сунидов и ратидов было не менее славным, чем события на берегу Серебряного озера. Уридские воины двигались словно призраки. Вражеские дозорные и охотники даже не подозревали, что они где-то рядом. А как весело было проникнуть ночью в неприятельский лагерь и разворошить там камни очагов! Большего унижения для теблорских воинов, пожалуй, и не придумаешь. Миновав земли соседей, отряд уридов оказался наконец в неведомых краях, где их ждали удивительные богатства.

С самого детства Карса Орлонг был зачарован рассказами деда, буквально жил и дышал ими. Мальчик грезил подвигами соратников старого Палика, частенько видел во сне этих храбрых воинов, которые разительно отличались от Синига — его отца и сына Палика. Сам Синиг не участвовал ни в одном набеге на чужие земли. Он только и умел, что пасти лошадей. Надо ли говорить, что и Карсе, и Палику было за него стыдно?

Конечно, Синиг неоднократно защищал свой табун, сражаясь с захватчиками из других кланов. Он бился яростно и очень искусно. Но в этом не было ничего героического: так надлежало вести себя каждому, в чьих жилах текла кровь уридов. Недаром ведь их Ликом-на-Скале был Уригал Своенравный — самый свирепый и неистовый из Семерых богов. Так что остальные теблорские кланы имели все основания бояться уридов.

И если уж на то пошло, то разве не Синиг превосходно обучил сына боевым танцам? Невзирая на юный возраст, Карса виртуозно владел клинком. Металлические мечи у его сородичей были не в ходу: их делали из особого прочного дерева, называемого кровавым. К стрельбе из лука уриды относились с пренебрежением. Помимо деревянных мечей, они также использовали копья, атлатли, зазубренные диски и веревки. Благодаря отцу Карса освоил все виды оружия и уже считался одним из лучших воинов клана.

Впрочем, обучая сына, Синиг всего лишь выполнил свой родительский долг, ибо так издавна было заведено у уридов. И гордиться здесь по большому счету было нечем. Те же боевые танцы — всего лишь приготовление к настоящим сражениям. Славу приносили не они, а участие в состязаниях, набегах и войнах. Вражда между кланами была давней, и корни взаимной мести уходили в седую древность.

Нет, жизнь самого Карсы не будет похожей на будничное, бесцветное существование его отца. Юноша решил, что пойдет путем деда, в самом буквальном смысле этого слова. Он повторит славный поход Палика. Уриды привыкли верить, что они самые могущественные из всех теблорских кланов. Однако дед не раз говорил мальчику, насколько опасно жить былой славой, не приумножая ее в новых сражениях. Как-то Палик признался внуку, что бессонными ночами его кости ноют не столько от старых ран, сколько от стыда за никчемность Синига.

«Зато деду не будет стыдно за своего внука. Я встряхну уридов и напомню им о славном прошлом нашего клана. Я, Карса Орлонг, не стану довольствоваться малым. Я доберусь до Серебряного озера. Делюм Торд пойдет со мной, и Байрот Гилд — тоже. Мы как раз вошли в возраст воинов. Мы уже проверили свою силу в набегах на соседние земли. Мы убивали врагов и уводили их лошадей. Келлиды и буриды крепко запомнили, как мы разворошили камни в их очагах… Время настало. Это год твоего имени, Уригал. В нынешнюю ночь — ночь новолуния — мы отправляемся к Серебряному озеру. Скоро живущие там дети падут под ударами наших мечей».

Эти слова Карса произносил мысленно, стоя на коленях перед Ликами-на-Скале. Молодой воин не отваживался поднять голову, но он и так ощущал на себе благосклонный взгляд Уригала. Бог понимал и разделял неукротимое желание Карсы поскорее отправиться в поход. Остальные боги взирали на юного урида с завистью и ненавистью, ибо ни один из молодых воинов их кланов не произносил перед ними столь дерзких клятв. Если кто и оставался равнодушным, то одна только Сибалла, не имевшая своего клана и потому прозванная Безродной.

Мысли Карсы переключились на весь народ теблоров. Ох, прав был Палик, который не раз говорил внуку, что самодовольство — это льстивый и коварный враг, способный погубить их соплеменников. Считая себя сильными и непобедимыми, они успокоились и размякли. Мир, лежащий по ту сторону гор, давно отставил попытки вторгнуться во владения теблоров. Но и сами теблоры во многом утратили прежний боевой пыл. Если бы не межклановые стычки, тела воинов и вовсе обросли бы жирком. Последним, кто совершил поход в чужие земли, был дед Карсы. Он дошел до берегов Серебряного озера, где, подобно сгнившим грибам, торчали дома низинников, а они сами сновали туда-сюда, как мыши. Дед рассказывал о двух крупных крестьянских усадьбах и полудюжине мелких. Должно быть, теперь их стало больше. Былая слава Палика померкнет в сравнении с тем, что учинят на берегу Серебряного озера Карса, Делюм и Байрот.

«Клянусь тебе, возлюбленный Уригал: я порадую тебя такими трофеями, каких сюда еще никто не приносил. Быть может, они освободят тебя из камня, и ты снова поведешь наших воинов в бой. Я, Карса Орлонг, внук Палика Орлонга, обещаю тебе это. А если в твоей душе еще остались сомнения, знай: мы выступаем сегодня, едва зайдет солнце. Трое уридских всадников отправятся к Серебряному озеру. Более четырехсот лет его берега не видели теблоров. Скоро они содрогнутся от топота копыт наших боевых коней».

Карса медленно поднял голову, устремив глаза к свирепому, будто звериная морда, лику Уригала. Ему показалось, что в пустых каменных глазницах бога блеснула радость. Показалось? Нет, он кожей ощущал, что Уригал доволен: богу не терпится получить обещанные трофеи. Карса обязательно расскажет об этом Делюму и Байроту. И Далиссе тоже расскажет, чтобы она благословила его в путь. Карса нуждался в этом, хотя никогда не слышал от девушки ни одного теплого слова. Как же ему хотелось, чтобы на прощание она произнесла: «Я, Далисса, еще не получившая родового имени, благословляю тебя, Карса Орлонг, на твой нелегкий и славный поход. Желаю тебе уничтожить целый легион детей. Пусть их крики напитают твои мечты. Пусть их кровь пробудит в тебе жажду новой крови. Пусть огонь их пылающих жилищ озарит твой жизненный путь. Желаю тебе вернуться обратно, неся в своей душе тысячи смертей, и взять меня в жены».

Она вполне может сказать ему такие слова. Карса чувствовал, что он небезразличен Далиссе. Да, именно он, а не Байрот. Далисса просто забавлялась с Байротом, кокетничала. Так поступают все девушки. Но ее Кинжал Ночи оставался в ножнах. У Байрота нет настоящего честолюбия; он вспыхивает и быстро остывает. Такой человек не способен вести за собой. Байрот может только подчиняться другим, а Далиссе этого явно мало.

Далисса будет принадлежать ему, Карсе. Она дождется его победоносного возвращения с берегов Серебряного озера. Только для него Далисса вынет из ножен свой Кинжал Ночи.

«Желаю тебе уничтожить целый легион детей. Пусть огонь их пылающих жилищ озарит твой жизненный путь».

Карса поднялся с колен. Листва берез, окружавших полянку, замерла. Ни ветерка. Воздух, который казался густым и тяжелым, проникал сюда с низин, двигаясь вслед за солнцем. Достигнув поляны с Ликами-на-Скале, он замирал, чтобы превратиться в дыхание богов.

Карса не сомневался: дух Уригала сейчас находится рядом с ним. Его привлекла клятва молодого воина, его обещание вернуться, увенчанным славой. Да и остальные боги тоже наверняка заинтересовались. Карса узнал их имена раньше, чем научился произносить первые слова: Берок Шептун, Кальб Молчаливый Охотник, Теник Сокрушенный, Халад Оленерогий, Имрота Жестокая и Сибалла Безродная. Сейчас все они снова пробудились и жаждали крови.

«Так внимайте же мне, боги! Я только начинаю свой путь. Совсем недавно я вступил в восьмидесятый год жизни, став полноправным воином. Я слышал древние легенды, которые рассказывали друг другу шепотом. Они повествовали о человеке, который однажды придет и сплотит всех теблоров, прекратит распри между кланами и поведет единую теблорскую армию на низины, чтобы начать Войну Народов. Этот человек перед вами. Я — тот, кто воплотит легенды в жизнь, и обо мне станут говорить в полный голос».

Невидимые птицы пели о скором наступлении сумерек. Карсе пора было возвращаться. В селении его ждали Делюм и Байрот. И Далисса, в сердце которой таились заветные слова.

«То-то Байрот разозлится», — с усмешкой подумал Карса, покидая святилище.

Карса ушел, а тепло его тела еще долго сохранялось в воздухе поляны. Мягкая болотистая почва не торопилась расправлять следы, оставленные его коленями и башмаками. На поляну легли предвечерние тени, и только каменные Лики-на-Скале по-прежнему освещались оранжево-красными лучами солнца.

Потом из земли восстали семеро. Темно-коричневая морщинистая кожа обтягивала иссохшие мышцы и тяжелые кости. Солнце окрасило их волосы в цвет охры, но там, куда не попадали его лучи, пряди и клочья волос были черными, словно застоявшаяся вода. Кое у кого из восставших не хватало руки или ноги, конечности других были обезображенными. У одного из калек не хватало нижней челюсти, а лицо другого и вовсе было снесено наполовину. Словом, каждый из семерых являл собой довольно жуткое зрелище.

Они вышли из пещеры под скалой. К счастью, гробница, куда всех поместили, не стала для них тюрьмой на долгие века. Никто не верил, что эти семеро когда-нибудь воскреснут. Согласно ритуалу, их останки просто бросили туда. Участь поверженных — вечное забвение. Будь их поражение доблестным, тела оставили бы на открытом месте, чтобы семеро обрели покой, наблюдая, как проходит век за веком. Но увы, эта семерка не заслужила почета, а потому их поместили во тьму гробницы. Правда, сейчас никто из них не испытывал горечи по этому поводу.

Неожиданный подарок судьбы они получили позже. Он стал лучом света в кромешной темноте пещеры, неся с собой обещание новой жизни. От них требовалось всего лишь нарушить прежнюю клятву и принести новую. Это сулило всем семерым возрождение и свободу.

Соплеменники пометили место их заточения и высекли на скале грубые каменные лики, похожие на лица поверженных. Пустые каменные глазницы с насмешкой глядели на окружающий мир. Завершая ритуал заточения, сородичи произнесли имя каждого из них. Магическая сила, вложенная в имена, сохранялась и по сей день, воздействуя на племенных шаманов тех, кто пришел и поселился на каменистых просторах древнего Лейдеронского плато.

Сумерки сгущались, и на поляне становилось все темнее. Восставшие из гробницы стояли, не шевелясь. Шестеро дожидались, когда седьмой нарушит молчание и заговорит, но тот не спешил. Он был опьянен долгожданной свободой, хотя ее границы не простирались дальше поляны. Еще немного — и свобода уничтожит последние цепи, и тогда семеро перестанут глядеть на мир через глазницы каменных ликов. Служба у нового господина обещала странствия по всему свету и возможность убивать без счета.

На самом деле имена семерых звучали не совсем так, как их привык произносить Карса. Уриал, чье имя в переводе означало «Замшелая Кость» и которого теблоры называли Уригалом, наконец заговорил.

— Дерзкий парень, — сказал он. — И весьма самоуверенный.

— Ты чересчур веришь в этих теблоров, — возразила ему Син’балла («Лишайник-вместо-Мха», она же Сибалла Безродная). — Теблоры! Они ничего не знают, даже своего истинного имени.

— Радуйся, что не знают, — прохрипел Бер’ок.

Из-за сломанной шеи и свернутой набок головы ему пришлось повернуться всем телом, чтобы увидеть Лики-на-Скале.

— Как-никак, Син’балла, — продолжал Бер’ок, — у тебя есть собственные дети, и они несут в себе истину. А для всех остальных… что ж, пусть утраченная история таковой и остается. Нам это только на руку. Их неведение — самое грозное наше оружие.

— Мертвый Ясень говорит правду, — поддержал его Уриал. — Знай они о своем наследии, нам никогда бы не удалось настолько извратить их веру.

Син’балла презрительно передернула искалеченными плечами.

— Когда-то, Уриал, ты возлагал надежды на некоего Палика. Ты говорил, что перед моими детьми открывается блистательная дорога. Но он потерпел поражение, этот Палик.

— Здесь наша вина, а не его, — прорычал Харан’ал. — Мы были слишком нетерпеливы и очень надеялись на свою силу. Сами знаете, чего нам стоило разрушение старой клятвы.

— И что мы получили взамен, Летний Олень? — спросил его Тек Ист. — Новый хозяин дал нам жалкие крохи.

— А чего ты от него ожидал? — спокойно, без малейшей издевки, осведомился Уриал. — Он, как и мы, оправляется от ран и потрясений.

— Стало быть, Замшелая Кость, ты веришь, что внук Палика пробьет нам путь к свободе? — послышался вкрадчивый голос Эмроты.

— Верю.

— А если мы и на этот раз обманемся?

— Тогда мы начнем снова. Далисса носит в своем чреве ребенка от Байрота.

— Еще целых сто лет ждать! — болотной змеей прошипела Эмрота. — Вот же проклятые долгожители! Ненавижу теблоров!

— Всего каких-то сто лет. Пустяки.

— Кому пустяки, а кому и нет, Замшелая Кость! И ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

Уриал поглядел на Эмроту. Как же метко их подругу прозвали Клыкастой Скелетицей! Особенно если вспомнить ее пристрастия одиночницы и ненасытный голод, который в те давние времена и стал причиной поражения всех семерых.

— Наступил год моего имени, — продолжал Уриал. — Есть ли среди нас те, кто водил народ теблоров дальше и дольше моего? Может, ты, Клыкастая Скелетица? Ты, Лишайник-вместо-Мха? Или ты, Деревянная Нога?

Все молчали. Наконец Мертвый Ясень издал странный звук, похожий на негромкий смех.

— Подражая Красному Мху, мы молчим. Путь обязательно откроется. Так пообещал нам новый господин. Он обретет свою былую силу. На счету воина, которого избрал Уриал, уже несколько десятков душ. Между прочим, теблорских душ. И не забывайте: Палик странствовал к Серебряному озеру в одиночку. А вместе с Карсой туда отправятся два смелых и искусных воина. Если даже он погибнет, Делюм и Байрот продолжат начатое им.

— Байрот слишком умен, — язвительно возразила Эмрота. — Он очень похож на своего дядю — отца Карсы. Что еще хуже, парень себе на уме. Байрот только делает вид, что следует за Карсой, а сам, как говорят у теблоров, держит руку у него на спине.

— Не волнуйся, я тоже держу руку на спине у Байрота.

Уриал поднял голову к небу.

— Уже почти стемнело. Пора возвращаться в нашу гробницу… Клыкастая Скелетица, будь как можно ближе к младенцу во чреве Далиссы.

— Даже сейчас она сосет мою грудь, — заверила его Эмрота.

— Она? Так это девочка?

— Только внешне. А внутри это не девочка и вообще не ребенок.

— Хвалю.

Семь призрачных фигур ушли в землю. Над поляной мигали первые звезды. Они глядели вниз, на то место, где никогда не жили боги. Да и не могли жить.

Родное селение Карсы стояло на каменистом берегу Ладерии. Река эта начиналась где-то в горах и стремительно неслась по долине, поросшей хвойными лесами, торопясь к далекому морю. Даже в самые жаркие дни вода в Ладерии была обжигающе студеной. Уриды строили свои жилища на каменных фундаментах, а стены возводили из кедровых бревен. Горбатые соломенные крыши покрывал густой слой живого мха, создающего дополнительное тепло зимой. Вдоль берега стояли решетки из жердей, на которых сушилась и вялилась рыба. Часть леса жители селения вырубили, устроив пастбища для своих лошадей.

Сквозь пелену речного тумана просвечивало оранжевое пламя костра. Дом Карсы был уже совсем близко. На поляне виднелись неподвижные силуэты отцовских коней. Они не нуждались в загонах, ибо единственной опасностью для лошадей были захватчики из чужих племен. Горные волки и другие звери давно научились обходить этих могучих животных стороной. Случалось, в долину забредали бурые медведи, но таких гостей больше занимала идущая на нерест семга. С лошадями и собаками, не говоря уже о людях, медведи предпочитали не связываться.

Отца Карса увидел на площадке, обнесенной частоколом. Синиг возился с Бураном — лучшим своим скакуном. Еще издали юноша ощутил жар, исходящий от конского тела.

Синиг продолжал невозмутимо скрести бок Бурана.

«Он как будто забыл, что я отправляюсь в поход!» — с горечью подумал Карса.

— Красный Глаз так и бегает в табуне, словно жеребенок, — с упреком бросил он отцу. — Неужели ты не хочешь помочь своему сыну?

— Я уже говорил тебе: Красный Глаз слишком молод для такого похода, — не поднимая головы, ответил Синиг.

— Но это мой конь, и я все равно поеду на нем.

— Нет, Карса. Красный Глаз недостаточно объезжен. Он еще не научился самостоятельности, а потому будет заглядываться на лошадей Байрота и Делюма. Поверь мне: сидеть на таком коне — все равно что сидеть на колючем кусте. Вы только возненавидите друг друга.

— Мне что же, идти пешком?

— Нет, сын мой. Я отдам тебе Бурана. Я нарочно немного погонял его и не стал снимать упряжь. Поторопись, пока конь не остыл.

Карса оторопел. Такого он от отца не ожидал. Молодой воин поспешил к дому. Синиг предусмотрительно пристроил его дорожный мешок над дверью, чтобы тот не отсырел от росы. Там же висел заботливо смазанный меч из кровавого дерева. Полюбовавшись на меч — на его широкое лезвие, где отец заново нарисовал боевые узоры уридов, и на большую, оплетенную кожей рукоятку, — Карса прикрепил оружейную перевязь к поясу. Мешок обычно прицепляли к особому кольцу на стремени, и всадник удерживал его своими коленями.

Теблоры ездили без седла, усаживаясь ближе к лошадиной гриве. Опорой им служили высокие стремена. В числе трофеев, захваченных у низинников, были и конские седла. Подумать только, эти дети даже ездили по-дурацки, перенося всю тяжесть на спины своих низкорослых лошадок. Откуда им знать, что у настоящего боевого скакуна задние ноги — тоже оружие? Чтобы конь мог давить и топтать врагов, его спина должна оставаться свободной. Сидя ближе к шее, всадник лучше сумеет защитить своего четвероногого товарища от ударов мечом или копьем.

Карса вернулся к отцу. Предчувствуя дорогу, Буран нетерпеливо перебирал ногами.

— Байрот и Делюм ждут тебя возле брода, — сказал сыну Синиг.

— А Далисса?

Карса не видел выражения лица собеседника. Голос Синига, как всегда, звучал ровно, будто сын спрашивал его о чем-то обыденном.

— После того как ты ушел к Ликам-на-Скале, Далисса благословила Байрота.

— Она благословила… Байрота? — переспросил ошеломленный Карса.

— Да.

— Похоже, я ошибался в ней.

Карса и сам удивился, с каким трудом давалось ему каждое слово.

— Не стоит ожидать от женщины слишком многого, сын мой.

— А ты, отец? Ты дашь мне свое благословение?

Синиг вручил сыну вожжу (уридские всадники не признавали двойных поводьев) и отвернулся.

— Палик уже благословил твой поход. Довольствуйся этим.

— Но Палик — не мой отец!

— Я это знаю, — немного помолчав, сказал Синиг.

— Еще раз спрашиваю: ты благословишь меня?

— Что я должен благословлять, сын? Семеро богов — это лживая сказка. Слава, которую ты намерен завоевать, для меня ничего не значит. Неужели я должен радоваться тому, что ты станешь убивать детей? Или гордиться, когда ты вернешься, обвешанный трофеями? Палик уже в таком возрасте, когда только и остается, что жить воспоминаниями юности. Какие слова дед говорил тебе, давая свое благословение? Он желал тебе превзойти его подвиги? Вряд ли. Поразмысли внимательно над его словами, и ты поймешь, что Палик больше благословлял себя, нежели тебя.

— Дед сказал мне: «Палик, проложивший путь, по которому ты двинешься, благословляет твой поход».

Синиг снова ненадолго умолк, а когда заговорил, Карсе показалось, что он видит во тьме горькую отцовскую улыбку.

— Так я и думал.

— Будь жива мама, она бы меня благословила, — обиженно протянул юноша.

— Это обязанность любой матери. Да, она благословила бы тебя и осталась бы ждать с тяжестью на сердце… Не теряй времени, сын. Отправляйся. Товарищи уже заждались тебя.

Скрежетнув зубами, Карса забрался на широкую конскую шею. Жеребец замотал головой и зафыркал.

— Буран не любит гневливых всадников, — донесся из темноты голос Синига. — Успокойся, сын мой. Злость — никудышная спутница.

— Боевой конь, который боится гнева наездника, — это посмешище! Но ничего, Бурану придется привыкнуть к новому хозяину!

Не простившись с отцом, Карса развернул коня и понесся к речному броду.

Путь его лежал мимо четырех поминальных столбов, поставленных в память о братьях и сестре Карсы, которых принесли в жертву Семерым богам. Столбы эти называли «кровавыми». В отличие от других отцов, Синиг даже не потрудился их украсить. Он ограничился лишь тем, что вырезал на столбах имена трех своих сыновей и одной дочери, отданных Ликам-на-Скале, и слегка помазал письмена собственной кровью. Первый же дождь смыл ее следы. Столбы других семей украшали перья и затейливые веревочные узоры. Символы памяти о детях Синига обвивали ползучие растения, а плоские вершины столбов покрывала густая корка птичьего помета.

Карса считал, что его братья и сестра достойны лучшего. Он решил, что будет выкрикивать их имена, убивая врагов. Его голос станет их голосом. Эта мысль понравилась юному воину. Пора уже ему взять на себя заботу о роде и исправить последствия отцовского небрежения.

Тропа сделалась шире. Теперь она вилась между пнями и кустами можжевельника. У спуска к броду горел костер. Подъехав ближе, Карса увидел двоих всадников. Чуть поодаль стояла… Далисса, закутавшись в меховую одежду. Она не только благословила Байрота Гилда, но еще и пришла проводить его!

Карса пустил коня неторопливым шагом. Главным в их походе будет он. Пусть Байрот и Делюм знают об этом с самого начала. Что мешало им вместе с ним отправиться на священную поляну и преклонить колени перед Ликами-на-Скале? Его спутников, похоже, устраивало положение ведомых. А Далиссу? Может, он держался с ней слишком отрешенно? Но такова участь тех, кто повелевает другими, и Далисса должна бы это понимать.

Карса остановился и замер.

Из всех троих Байрот был самым низкорослым, зато самым широкоплечим. С раннего детства он обладал поистине медвежьей силой. Вот и сейчас Гилд сидел, выставив вперед плечи, и ухмылялся.

— Достойное начало похода, брат! — пробасил он, обращаясь к Карсе. — Ты никак украл отцовского коня?

— Ошибаешься, Байрот. Я ничего не воровал. Синиг сам отдал мне Бурана, присовокупив к этому свое благословение.

— Похоже, сегодня настоящий вечер чудес. А может, когда ты был на поляне, сам Уригал спустился со скалы и поцеловал тебя в лоб?

Далисса хмыкнула.

«Если бы Уригал спустился на землю к смертным, он бы сразу понял, кто из нас с какими намерениями отправляется в поход», — подумал Карса. Он не стал отвечать приятелю, а обратился к Далиссе:

— Ты благословила Байрота?

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Печально, что у тебя не хватает смелости ответить напрямую.

Далисса ничего не сказала, но бросила на него взгляд, полный неподдельной ненависти. Гнев девушки заставил Карсу улыбнуться.

— Звездное колесо начало свой бег по небу, — сказал он, обращаясь к Делюму и Байроту. — В путь, соратники.

Однако Байрот не стал произносить ответных слов, как того требовал ритуал.

— Негоже, брат, выставлять наружу свою ущемленную гордость, — с упреком произнес он. — Когда мы вернемся, Далисса станет моей женой. Ударяя по ней, ты ударяешь и по мне.

Ни один мускул не дрогнул на лице Карсы.

— Знай, Байрот: я наношу удары там, где считаю нужным, — отрешенно, как истинный воитель, ответил он. — Утрата мужества подобна заразной болезни. Похоже, благословение Далиссы обернулось для тебя проклятием. У тебя появились сомнения? Давай разрешим их сейчас, пока мы еще не выступили в поход.

Байрот медленно подался вперед.

— То, что меня заботит, Карса Орлонг, не помешает мне сражаться.

— Рад это слышать, Байрот Гилд. Звездное колесо уже двинулось по небу. Пора и нам выезжать.

Байрот нахмурился. Похоже, он сказал не все, что намеревался, однако продолжать не стал. Он улыбнулся и сразу стал прежним Байротом. Взглянув на Далиссу и кивнув, будто подтверждая нечто, известное только им обоим, он произнес традиционные слова ритуала:

— Звездное колесо указывает нам путь. Веди же нас, воитель, к славе.

— Веди же нас, воитель, к славе, — подхватил Делюм, до этого не раскрывавший рта.

Карса ехал впереди. Их путь к славе пролегал мимо родного селения. Старейшины племени были против этого похода, а потому никто из соплеменников не вышел проводить троих воинов. Карса не сомневался: сородичи все равно слышат сейчас отчетливый цокот копыт. Когда-нибудь они еще пожалеют, что послушались старейшин и пропустили сей незабываемый миг. Юноша бы дорого дал, если бы сейчас их отъезд видела не только Далисса. Увы, даже Палик не появился.

«И все равно я чувствую, что за нами наблюдают. Возможно, это Семеро богов. Или один только Уригал, едущий на звездном колесе по небу и внимательно глядящий вниз. Слушай меня, Уригал! Я, Карса Орлонг, убью во славу тебя тысячу детей! Тысячу их душ я брошу к твоим стопам!»

Где-то заскулил пес, ворочаясь в беспокойном сне.

Карса и не подозревал, чье присутствие он ощутил на самом деле. На северном склоне долины, у самой кромки леса, двадцать три пары глаз молча следили за движущимися всадниками. Призрачные фигуры, застывшие среди широколиственных деревьев, сливались с ночной темнотой. Всадники уже скрылись за изгибом тропы, ведущей на восток, а эти странные провожающие по-прежнему глядели им вслед.

Существа эти родились уридами и были принесены соплеменниками в жертву. Те, кто провожал сейчас Карсу, Байрота и Делюма, приходились им родными братьями и сестрами. Когда каждому из детей шел четвертый месяц, матери пожертвовали их Ликам-на-Скале. Под вечер младенцев приносили на поляну и оставляли перед скалой. К утру следующего дня они исчезали. Уходили к новой матери.

Да, они становились детьми Сибаллы и оставались таковыми до сих пор. Сибалла Безродная — единственная, у кого не было собственного клана. И тогда богиня создала свое, тайное племя, собрав туда ребятишек из остальных шести. От приемной матери они узнали о живущих неподалеку сородичах, с которыми их связывали кровные узы. Однако у детей Сибаллы было особое предназначение.

Богиня называла свое тайное племя Обретенными, и сами они тоже именовали так друг друга. Соплеменникам и в голову не приходило, что принесенные в жертву дети не погибли, а находятся рядом с ними. Впрочем, кое-кто, возможно, об этом и догадывался. Например, Синиг, отец Карсы, относившийся к поминальным столбам с безразличием, если не сказать с пренебрежением. Пока дело не шло дальше догадок и предположений и пока смертные держали это при себе, они не представляли для Семерых богов особой опасности. В иных случаях — как это было, например, с матерью Карсы — приходилось вмешиваться и действовать весьма решительно.

Разумом двадцать три Обретенных понимали, что провожают в поход своих родных братьев, однако сердцем они этого не чувствовали. Впрочем, последнее обстоятельство совершенно их не тревожило.

— Из троих вернется только один, — сказал старший брат Байрота.

— И мы это увидим, — пожав плечами, отозвалась сестра-близнец Делюма.

— Должны увидеть.

У всех Обретенных был общий телесный изъян — отметина Сибаллы. Их лица были обезображены шрамом, тянущимся от левого виска до нижней челюсти. Шрам уродовал не только кожу, но и мышцы, отчего с левой половины их лиц не сходила вечная презрительная гримаса. Он же влиял и на особенности голосов, делая их одинаково бесстрастными. А может, шрам был тут ни при чем: просто дети Сибаллы подражали интонациям своей матери.

Равнодушие, с каким были произнесены слова надежды, превратило их в ложь. Почувствовав это, Обретенные умолкли.

«Из троих вернется только один», — мысленно повторяли они.

Быть может, вернется.

Отец Синига вошел в хижину, где его сын стоял возле очага, помешивая варившуюся там похлебку. Синиг услышал знакомое шарканье старческих ног, сопровождаемое стуком палки.

— Так ты благословил своего сына? — резко, словно бы даже с упреком, поинтересовался Палик.

— Я отдал ему Бурана, — ответил Синиг.

— Зачем? — осведомился дед Карсы, умудрившись вложить в одно слово презрение, недовольство и тревогу.

Синиг так и не повернулся к отцу. Палик с трудом доковылял до ближайшей к очагу скамьи.

— Буран заслужил право последнего сражения. Я был бессилен ему помочь, потому и отдал Карсе.

— Так я и думал. — Палик с кряхтением опустился на скамью. — Ты позаботился о коне, но не о сыне.

— Есть хочешь? — спросил Синиг.

— Не откажусь.

Синиг потянулся за второй миской. Старик не видел горестной улыбки, промелькнувшей на лице сына.

— Карса всегда знал, что сражаться — не в твоих правилах, — проворчал он.

— Карса отправился в поход не ради того, чтобы пристыдить меня. Ему не давала покоя твоя слава, отец.

— К счастью, мальчишка понимает, что такое великая слава. Он вынужден продолжать мое, а не твое дело. И тебе не стыдно, Синиг? Ты — словно приземистый куст, выросший между двумя высокими деревьями. Потому-то Карса всегда и тянулся ко мне. Или ты злишься и негодуешь, что сын не похож на тебя? Я растил тебя настоящим воином, и не моя вина, если ты стал таким, какой есть.

Синиг наполнил обе миски и одну из них подал отцу.

— Шрам вокруг старой раны ничего не чувствует.

— Ты давно провозгласил безразличие своим достоинством. Но на самом деле это не так.

Синиг с улыбкой пододвинул к столу другую скамью и сел сам.

— Может, ты снова начнешь рассказывать мне о своем походе? О чем ты будешь говорить? О беззащитных детях, которых убивал? О женщинах, разрубленных надвое кровавым мечом? О пылающих домах и хлевах, о том, как в огне заживо гибли люди и скот? И тогда в твоих глазах вновь вспыхнут отблески тех давних пожаров. Давай, отец, вороши пепел прошлого.

— Ты поносишь дни былой славы, поскольку до сих пор говоришь голосом той проклятой женщины!

— Ешь, отец. Это лучше, чем оскорблять меня и мой дом.

— Прости… вырвалось.

За едой отец и сын не сказали ни слова. Когда их миски опустели, Синиг перевернул свою вверх дном. Отцовскую миску он тоже перевернул, но не убрал на полку, а швырнул в очаг.

У Палика от изумления округлились глаза. Синиг подошел к его скамье.

— Ни один из нас не доживет до возвращения Карсы, — сказал он старику. — Мост между тобою и мною разрушен. Если ты снова появишься в моем доме, я убью тебя, отец.

Сказав это, Синиг обеими руками схватил Палика и вытолкал его за дверь. Следом из хижины вылетела отцовская палка.

Всадники ехали по старой тропе, вьющейся вдоль горного хребта. На пути то и дело встречались завалы из каменных обломков вперемешку с поваленными елями и кедрами. Завалы тоже были старыми; их окрестности успели порасти широколиственными деревьями и кустарниками, еще более затруднявшими продвижение. В двух днях и трех ночах пути отсюда начинались земли ратидов. Уриды враждовали со всеми теблорскими племенами, однако ратиды были их самыми злейшими неприятелями. Постоянные набеги на селения друг друга, безжалостные убийства всех, кто попадался под руку, — это противостояние длилось столетиями.

Тихо и незаметно проехать по землям ратидов? Ну уж нет. Карса не собирался делать тайны из своего похода. Он отомстит злым соседям за все подлинные и мнимые обиды и бросит к ногам Уригала несколько десятков теблорских душ. Байрот и Делюм наверняка предпочли бы затаиться, но в этом походе решает он.

«Мои спутники не столь тверды сердцем. Они станут призывать меня к благоразумию и твердить, что нас всего трое. Но они ошибаются. С нами еще и ты, Уригал. Сейчас твой год. Мы возвестим это и прольем кровь в твою честь. Мы разворошим осиные гнезда ратидов. Они научатся трепетать при одном лишь имени Карсы Орлонга. А потом та же участь ожидает и сунидов».

Боевые кони осторожно перебирались через оползень. Кое-где до сих пор лежал снег. Такой снежной зимы Карса еще не помнил. Давным-давно землей и народом теблоров правили духи. Они были костями скал, плотью долин, волосами и мехом лесов и рощ. И о смене времен года возвещало их дыхание — ветры. Так, зиме предшествовали яростные вихри, бушующие над горами. Теблоры знали: это — отзвуки нескончаемых войн, которые духи вели между собой. А затем наступала зима. Что зима, что лето отличались неподвижностью. Притомившись воевать, духи заключали перемирие. Но если летом теблоры сочувствовали утомленным сражениями духам, то зимнее хрупкое перемирие вызывало у них неприязнь. Невидимые воины уставали, что воспринималось смертными как непростительная слабость.

А потом Семеро богов через сны и видения шаманов возвестили теблорам, что они сокрушили духов здешних мест и отныне племена будут подчиняться им.

До конца весны оставалось не более двадцати дней. Ветры утратили былую ярость и дули реже. И, хотя Лики-на-Скале проявляли полнейшее равнодушие к смене времен года, Карса втайне считал себя и своих спутников вестниками последней бури. Скоро она обрушится на головы ничего не подозревающих ратидов и сунидов. Юноша уже слышал свист деревянных мечей, рассекающих воздух. Чем не ураган, несущий смерть?

Всадники спустились в неглубокую ложбину, поросшую высокогорными травами. Над головой ярко сияло послеполуденное солнце.

— Воитель, на краю этой ложбины нам не мешало бы устроить привал, — послышался за спиной голос Байрота. — Кони устали.

— Да неужели? Может, это только твой конь устал, Байрот? — с усмешкой ответил Карса. — Ничего удивительного: ему тяжело нести всадника, поскольку ты слишком много пировал. Я уверен: этот поход снова сделает тебя воином. А пока что твоя спина изнежена мягкой подстилкой.

«И покрывалом в виде Далиссы», — мысленно добавил он.

В ответ Байрот лишь рассмеялся.

— Воитель, мой конь тоже нуждается в отдыхе, — поддержал товарища Делюм. — Тенистая рощица — замечательное место для привала. Я расставлю силки, и у нас будет кроличье мясо.

— Две тяжелые цепи на моей шее, — поморщился Карса. — Уж скажите честно, что сами устали и проголодались. Я же слышу, как вопят ваши желудки. Ладно. Устраиваем привал.

Чтобы не обнаружить себя, огонь не разводили. Кроликов, пойманных Делюмом, ели сырыми. В прошлом такая трапеза была бы крайне опасной: люди рисковали заразиться и умереть, поскольку среди кроликов попадались больные животные, и заразу из их мяса мог выжечь только огонь. Но с появлением Ликов-на-Скале болезни чудесным образом исчезли. Правда, безумие осталось, и оно поражало теблоров вне зависимости от того, какую пищу они употребляли. Старейшины знали причину: ношу, возложенную Семерыми богами на их народ, выдерживал не каждый. Для этого требовалось быть сильным телом и крепким в вере. Слабых и сомневающихся бремя богов лишало рассудка.

Молодые воины расселись вокруг ямы, которую Делюм вырыл для костей. За едой почти не разговаривали. Как всегда, незаметно спустились сумерки. Еще немного, и по небу покатится звездное колесо. Карса прикрыл глаза. Однако уши он заткнуть не мог, и потому в них проникало чавканье Байрота, обсасывающего кроличий череп. Этот парень всегда обгладывал кости дочиста. Особо лакомые он, словно пес, оставлял на другой день, ухитряясь найти там остатки костного мозга. Но в походе воин не тащит с собой ничего лишнего. Гилд вздохнул, закинул череп в яму и принялся облизывать пальцы.

— Я тут думал о нашем походе, — нарушил молчание Делюм. — Когда мы поедем через земли ратидов и сунидов, лучше избегать троп, где мы видны. Я говорю про вершины холмов и скалы. Предпочтительнее двигаться по нижним тропам. Однако существует опасность, что нижние тропы ведут к вражеским стоянкам. Мне думается, нам стоит ехать ночами.

— Ты прав, — кивнул Байрот. — Ночью легко напасть на спящую стоянку или даже селение. Мы разворошим камни их очагов, украдем боевое оперение, а возможно — и прихватим с собой несколько душ сонных воинов.

— Не дело ты говоришь, — возразил Карса. — Разве в темноте можно различить дым стоянок? Ночью ветер меняет направление. Даже если мы и учуем дым, то не поймем, где искать стоянку. Ратиды и суниды не глупее нас. Они не станут разводить огонь на открытых местах или вблизи скал, отражающих пламя. И потом, днем наши кони видят лучше и идут увереннее. Так что никаких ночных перемещений. Мы будем передвигаться днем.

Некоторое время Байром и Делюм молчали, будто обдумывая слова воителя. Потом Байрот сказал:

— Пойми, Карса: на наши головы обрушится война.

— Мы будем подобны ланидской стреле, летящей через лес. Каждый прутик, ветка или ствол, с которыми она соприкасается, меняет ее полет, делая его непредсказуемым. Мы ураганом пронесемся по землям наших врагов, собирая обильную жатву душ. Война? Да. Разве ты боишься войны, Байрот Гилд?

— Воитель, нас только трое, — напомнил ему Делюм.

— Да, но эти трое — Карса Орлонг, Байрот Гилд и Делюм Торд. Мне доводилось сражаться с двумя дюжинами вражеских воинов, и я уложил их всех. Разве кто-то из вас сомневается в могуществе моего боевого танца? Даже старейшины с почтением отзывались о моей силе и ловкости. Да и тебя, Делюм, никто не назовет трусом, иначе у тебя на поясе не висел бы ремешок с восемнадцатью отрезанными языками. Ты умеешь находить дорогу там, где она не видна, и за двадцать шагов слышишь звук упавшего камешка. А ты, Байрот? Когда твои мышцы еще не покрывал жирок, ты мог голыми руками разорвать бурида надвое. А помнишь, как этими же самыми руками ты опрокидывал боевых коней? Нынешний поход вновь разбудит в вас свирепых воинов. Возможно, кто-то другой поступил бы так, как предложил Делюм. Кому-то другому это даже принесло бы славу, но только не нам! Нам такого мало. Ваш воитель все сказал.

Байрот подмигнул Делюму.

— Взгляни на небо, Делюм Торд. Насладись звездным колесом. Кто знает, сколько еще таких вечеров нам осталось.

Карса медленно встал.

— Ты признал меня своим воителем, Байрот Гилд, и согласился следовать за мной. В решениях воителя не сомневаются. Твое мужество тает, и малодушие угрожает заразить всех нас. Либо ты веришь в победу, либо… поворачивай назад сейчас, пока мы еще на своей земле.

Байрот прислонился к стволу и вытянул вперед здоровенные ноги, обтянутые кожаными штанами.

— Ты — настоящий воитель, Карса Орлонг. Жаль только, что ты не понимаешь шуток. Я верю: ты найдешь славу, которую ищешь. Ты будешь сиять, будто солнце, а мы с Делюмом — как две небольших луны. Но нам и этого вполне достаточно. Так что не надо в нас сомневаться, воитель. Мы с тобой.

— Но разве вы не сомневаетесь в моей мудрости?

— Кажется, мы еще не говорили о мудрости, — возразил Байрот. — Мы же воины, Карса. И пока мы молоды. Мудрость — удел стариков.

— Каких стариков? — встрепенулся Карса. — Уж не тех ли, что не пожелали благословить наш поход?

Байрот засмеялся.

— Да, тех самых. Правду их отказа мы несем в своих сердцах, ощущая ее горечь. Но когда мы вернемся, произойдет удивительная вещь. Окажется, что в наше отсутствие эта правда изменилась: нас все-таки благословили. Подожди, и сам в этом убедишься.

— Ты хочешь сказать, что старейшины попытаются убедить нас в собственной лжи? — удивился Карса.

— Представь себе, воитель. И будут надеяться, что мы примем эту ложь. А мы действительно ее примем. Нам придется это сделать, Карса Орлонг. Чего ты добиваешься? Ты ведь стремишься не только обрести славу сам. Ты хочешь всколыхнуть и сплотить наших воинов. Иными словами, ты посягаешь на власть старейшин. Подумай об этом хорошенько. Мы вернемся и начнем рассказывать об успешном походе. Думаю, у нас будет достаточно трофеев, подкрепляющих правдивость наших слов. Но если мы не разделим свою славу со старейшинами, они отравят наши рассказы ядом недоверия.

— Но как такое возможно? — Карса уже почти кричал. — Мы что, лгуны? А трофеи?

— Мы не обманщики, воитель. И трофеи не будут подложными. Но наши сородичи привыкли во всем слушать старейшин. А те — тоже люди, и им свойственна зависть. Они поверят нам, однако придется поделиться с ними своей славой. Они не станут возражать, если мы согласимся: да, они все дружно благословили наш поход и вышли нас проводить. Именно так старейшины будут говорить себе и остальным, и эта мысль крепко засядет в их головах. Они уверуют в собственную ложь, и нам тоже придется это сделать, если мы хотим, чтобы старейшины поверили в нашу правду… Тебя это смущает, Карса? Тогда лучше не будем говорить о мудрости.

— Теблорам не пристало обманывать себя и других, — рявкнул Карса.

Байрот молча кивнул.

Делюм засыпал яму землей, набросав сверху камней.

— Пойду взгляну, как там наши кони. А потом надо ложиться спать, — сказал он.

Карса не сводил глаз с Байрота.

«Его ум — что ланидская стрела в лесу. Но много ли будет от этого проку, когда мы пустим в ход мечи и воздух огласится боевыми кличами? Вот что случается с воином, если его мускулы покрываются жирком, а спина привыкает к мягкой подстилке. Ты ловко умеешь сражаться языком, Байрот Гилд, но это не принесет тебе победы. Единственное преимущество — твой язык будет дольше высыхать, если окажется на ремне у ратидского воина».

— Я насчитал восьмерых ратидов, — сообщил Делюм. — Похоже, есть и девятый, но это мальчишка. Они убили серого пещерного медведя и теперь несут добычу к месту стоянки.

— Значит, они горды собой, — заключил Байрот. — Тем лучше для нас.

— Почему? — хмуро спросил Карса.

— Все очень просто, воитель. Эти люди одолели громадного пещерного медведя и теперь считают себя непобедимыми. Они утратили бдительность. Делюм, у них есть лошади?

— Нет. Серые медведи хорошо знают цокот копыт. Этих зверей можно одолеть только в случае внезапного нападения. У ратидов нет ни лошадей, ни тем более собак.

— Нам это только на руку, — промолвил Карса.

Молодые уридские воины спешились и подкрались к самой кромке деревьев. Делюм отправился на разведку к стоянке ратидов. Он бесшумно скользил по траве, огибая толстые пни, пробирался между деревьев так осторожно, что ни единый листочек не шелохнулся.

Солнце висело высоко. Сухой и жаркий воздух был неподвижен.

— Их действительно восемь, — шепнул Карсе Байрот. — И с ними еще мальчишка. Его стоит убить первым.

«Ты все еще сомневаешься в нашей победе», — подумал Карса.

— Мальчишку предоставь мне, — сказал он. — Мое нападение будет стремительным, и в результате я окажусь на другом краю стоянки. Уцелевшие ратиды решат, что я один, и сосредоточатся на мне. Вот тогда вы оба и ударите по ним с тыла.

Вернувшийся Делюм с сомнением прищурился. Похоже, ему не очень нравился замысел воителя.

— Думаешь, нам что-то останется? — все-таки спросил он.

— Останется, если вы еще не разучились сражаться, — усмехнулся Карса.

— Ты намерен подкрасться к ним и ударить внезапно? — уточнил Байрот, предвкушающий битву.

— Нет. Я ворвусь в их лагерь, словно камень, скатившийся со склона.

— А если ратиды окружат тебя, воитель, и не позволят продвинуться к другому краю?

— Не волнуйся, Байрот Гилд. Не окружат.

— Но их все-таки девять.

— Скоро ты увидишь мой боевой танец.

— Воитель, у нас ведь есть кони. Так, может, нам на полном скаку ворваться в лагерь ратидов? — предложил Делюм.

— Меня утомила ваша болтовня. Продвигайтесь вслед за мной, но не торопитесь.

Байрот и Делюм понимающе переглянулись.

Карса вынул из ножен меч, взявшись обеими руками за его оплетенную кожей рукоятку. Лезвие, сделанное из кровавого дерева, было темно-красным, почти черным. Казалось, что боевые узоры уридов нанесены не на его блестящую поверхность, а парят в воздухе над ним. Кромка клинка была почти прозрачной; ни вмятин, ни зазубрин. Кровавое масло, которым натирали лезвие, впитывало память дерева, не желавшего мириться с изъянами, и послушно выполняло повеления меча. Карса вытянул руки и скользнул в высокую траву, начав свой боевой танец.

Делюм заблаговременно рассказал ему, какое направление лучше избрать. Сейчас Карса двигался по кабаньей тропе, идущей через лес. Ветви заставляли его слегка пригибать голову, но скорость перемещения оставалась прежней. Казалось, меч сам вел своего хозяина, беззвучно прорубая путь через хитросплетения света и теней. На подступах к лагерю юноша еще прибавил скорость.

Трое из восьми ратидских воинов обнаружились в самой середине лагеря. Они занимались разделкой медвежьей туши, лежавшей на оленьих шкурах. Еще двое сидели поблизости и втирали в свои мечи кровавое масло. Трое оставшихся, которым по-хорошему надлежало бы нести караул, вместо этого непринужденно болтали почти у самого края кабаньей тропы. Мальчишка по-прежнему сидел в дальнем углу, равнодушно уставившись в небо.

Любой теблорский воин способен короткое время бежать наравне с бешено несущейся лошадью. Когда Карса ворвался в лагерь ратидов, его стремительности позавидовал бы даже Буран. Это был взрыв, удар молнии, моментально изменивший все вокруг. Мира, в котором еще мгновение назад находились восемь взрослых ратидов и один ребенок, больше не существовало. Головы двух ближайших к Карсе воинов покатились по земле, разбрызгивая кровь вперемешку с мозгами. Часть этого месива попала на третьего ратида. Тот успел отпрыгнуть, повернуться, и… лезвие уридского меча снесло ему подбородок. Картина, которую видели округлившиеся глаза ратида, стала клониться влево, а потом свет для него вдруг погас. Карса отпрыгнул в сторону, освобождая пространство для третьей головы, сорвавшейся с мертвых плеч.

Ратиды, которые смазывали свои мечи, вскочили на ноги, приготовившись отразить нападение. Они устремились к Карсе, намереваясь атаковать его с двух сторон.

Юноша со смехом повернулся. Теперь ему противостояли трое воинов, возившихся с тушей. В их руках, перепачканных звериной кровью, блестели мясницкие ножи. Карса загородился мечом и пригнулся. Как он и ожидал, все трое метнули в него ножи. Пропоров одежду, лезвия разрезали кожу и вонзились в мышцы. Останавливаться и вытаскивать ножи было некогда. Карса так и понес их на своем теле, ловко орудуя мечом. Одного ратида он лишь легко ранил, тогда как другому — отсек руку, разворотив плечо. Извиваясь окровавленными сухожилиями, рука качнулась и взмыла в воздух вместе с куском раздробленной лопатки.

Третий ратид с рычанием обвился вокруг ног Карсы. Этот здоровяк вполне мог опрокинуть дерзкого урида. Все еще посмеиваясь, юноша ударил нападавшего рукояткой меча. Треснул расколотый череп. Кольцо рук вздрогнуло и опало.

Справа послышалось шипение меча, нацеленного Карсе в шею. Воитель мгновенно повернулся и парировал удар. Зазвенело кровавое дерево обоих лезвий.

Сзади к Карсе приближался второй ратид, метя ему в левое плечо. Юноша распластался на земле, успев перекинуть меч в другую руку и повернуть туловище вправо. Враг ударил, яростно и изо всех сил, однако Карсы на том месте уже не было. Зато его меч, выставленный вверх, полоснул нападавшему по запястьям, пронзил пупок, вошел в живот и застрял в ребрах.

Ратид зашатался, однако все еще пытался атаковать. Молодой воин нанес ему косой удар снизу и отсек лодыжку левой ноги. Чтобы не потерять равновесие, самому Карсе пришлось перекувырнуться. Правое плечо чиркнуло по каменистой земле, вызвав поток искр из глаз и ответную волну боли в левом бедре, где застрял мясницкий нож.

Поднявшись на ноги, Карса увидел перед собой ратидского парнишку. Подросток, не больше сорока лет, с нескладными руками и ногами. Наверняка упросил отца взять его с собой на охоту. Глаза мальчишки были полны ужаса. Карса подмигнул ему и повернулся, чтобы добить одноногого ратида.

Но Байрот и Делюм опередили его, тоже включившись в игру. Ратиду отсекли вторую лодыжку и обе кисти. Искалеченный воин извивался между уридами, заливая кровью еще не успевшую пожухнуть траву.

Что-то заставило Карсу обернуться к ратидскому мальчишке, но того уже и след простыл. Воитель усмехнулся.

Байрот и Делюм стремились продлить мучения жертвы, отрезая по кусочку от обрубков рук и ног ратида. Карса чувствовал, что оба товарища сердятся на него. Еще бы: ведь он в одиночку расправился с восьмерыми врагами.

Ну и ладно, пусть позлятся. Так в них скорее проснутся настоящие воины. Стиснув зубы, Карса медленно вытащил из бедра первый мясницкий нож. Полилась кровь. Он удовлетворенно хмыкнул: ничего страшного, иначе кровь бы не лилась, а хлестала. Второй нож полоснул по ребрам и застрял не слишком глубоко. Карса вытащил его и отшвырнул подальше. Труднее всего оказалось извлечь третий нож. Юноша не сразу сумел ухватить его скользкую от крови рукоятку. Будь лезвие чуть подлиннее, оно бы задело сердце. С этой раной придется повозиться больше, чем с остальными. Ничего, скоро все они зарубцуются, но еще некоторое время тело будет испытывать боль при ходьбе и езде верхом.

Изувеченный ратид наконец замолк. Наверное, умер от потери крови, а может, Байрот или Делюм его добили. За спиной послышались тяжелые шаги Байрота. Судя по предсмертному крику еще одного ратида, Делюм проверял, не остался ли кто из врагов в живых.

— Воитель! — Голос Байрота был насквозь пропитан гневом.

Карса медленно повернулся к соратнику.

— Я слушаю тебя, Байрот Гилд.

Давненько он не видел его таким мрачным.

— Ты упустил мальчишку, позволив ему сбежать. Мы должны поймать его, и как можно скорее. Это будет непросто, поскольку ему эти места знакомы, а нам — нет.

— Я не собираюсь никого преследовать. Я хотел, чтобы парень сбежал, — ответил Карса. Байрот помрачнел еще больше. — Ты же у нас такой умный. Так чего вдруг так всполошился?

— Он доберется до своего селения.

— Да. И что?

— Там он расскажет взрослым о нападении троих уридских воинов. Все придут в ярость и решат изловить нас.

— Я до сих пор не понимаю, почему это тебя так заботит, — с прежним спокойствием возразил Карса. — Да, ратиды начнут охоту на трех пеших уридских воинов. Мальчишка не видел наших лошадей и уверен, что мы явились сюда на своих двоих. Стало быть, все ратиды будут искать троих пеших уридов, и едва ли у кого-то мелькнет мысль, что мы могли оставить лошадей в другом месте.

Подошедший к ним Делюм молча глядел на Карсу.

— Тебе тоже есть что сказать, Делюм Торд?

— Ты напрасно отпустил этого мальчишку. Он крепко запомнит сегодняшний день, и с годами воспоминания не потускнеют, а станут только ярче. Предсмертные крики сородичей будут звучать в мозгу у этого парня, пробуждая ненависть и желание отомстить. Пойми: юнец вырастет с этим желанием. Оно послужит маслом для кровавого меча его воли. А сам мальчишка станет воителем, способным вести за собой других. Сегодня, Карса Орлонг, ты создал могущественного врага уридов, перед которым бледнеют все прежние враги нашего клана.

— Однажды этот ратидский воитель склонит передо мною колени, — горделиво заявил Карса. — Клянусь вам в этом на крови его соплеменников. Да будет так!

Воздух вдруг сделался холодным, как зимой. Если бы не жужжание мух, поляна погрузилась бы в полную тишину.

На лице Делюма застыл неподдельный страх. Байрот отвернулся.

— Эта клятва погубит тебя, Карса Орлонг, — сказал он. — Никто из ратидов не встанет на колени перед уридом. Никто из живых ратидов, ибо с трупом ты волен сделать что угодно. Ты стремишься к невозможному, и путь сей ведет к безумию.

— Эта клятва — всего лишь одна из множества моих клятв, — ответил ему Карса. — И я их непременно сдержу. Будьте свидетелями, если вам достанет смелости.

Байрот разглядывал серый медвежий мех и череп, с которого ратиды успели содрать кожу.

— Разве у нас есть выбор? — спросил он, оторвавшись от ратидских трофеев.

— До тех пор, пока вы еще дышите, ответ будет «нет». Вот так-то, Байрот Гилд.

— Напомни мне, Карса Орлонг, чтобы я потом рассказал тебе кое о чем.

— О чем же?

— О том, каково это — жить в твоей тени.

— Воитель, ты ранен, — заметил Делюм. — Нужно залечить твои раны.

— На сей раз это всего лишь незначительные царапины от меча. Пора возвращаться к лошадям и ехать дальше.

— Нестись вперед, словно ланидская стрела.

— Вот именно, Делюм Торд.

— Карса Орлонг, мне собрать для тебя трофеи?

— Спасибо за помощь, Байрот Гилд. Шкуру и череп мы тоже возьмем. Можете поделить их между собой.

— Забери их себе, брат. Тебе они подходят больше, — сказал Делюм Байроту.

Тот радостно кивнул и указал на искалеченного ратида:

— А его язык и уши по праву принадлежат тебе, Делюм Торд.

— Ты прав. Отличные трофеи.

Из всех теблорских племен ратиды менее всего обременяли себя разведением лошадей. Однако, миновав около десятка больших и малых полян, Карса со спутниками наткнулись на небольшой табун, состоявший всего из полудюжины коней. Их пас один взрослый ратид, которому помогали двое подростков. Ни о каком сопротивлении не могло быть и речи: все они погибли раньше, чем успели что-либо понять. Уридские воины, не задерживаясь, собрали трофеи и увели с собой лошадей. Под конец дня тропа, по которой они ехали, привела их к развилке. Поначалу всадники двинулись по нижнему ее ответвлению. Проехав несколько десятков шагов, они отпустили поводья ратидских лошадей. Своих скакунов молодые люди связали короткой веревкой и, осторожно подталкивая, заставили пятиться задом наперед до развилки. Там всадники сняли веревку, вскочили на спины коней и двинулись по верхнему ответвлению. Через некоторое время Делюм спешился и вновь отправился все к той же развилке, чтобы замести следы.

Звездное колесо катилось по небу. Уридские воины съехали с каменистой тропы. Разыскав полянку, они расположились на привал. Сегодня у них был славный пир. Каждый съел несколько толстых ломтей сырой медвежатины. Поужинав, Делюм отправился к лошадям, чтобы влажным мхом отереть с их боков дневной пот. Животные изрядно устали, и потому их решили не стреноживать на ночь.

Карса заметил, что его раны уже затягиваются. Теблорских воинов это не удивляло; они привыкли обходиться без припарок и снадобий. Удовлетворенно хмыкнув, юноша достал сосуд с кровавым маслом и принялся втирать его в лезвие своего меча. Вскоре тем же занялись и Байрот с Делюмом.

— Завтра мы покинем эту тропу, — объявил им Карса.

— Хочешь спуститься в долину, где тропы шире? — спросил Байрот.

— Если поторопиться, мы проедем земли ратидов всего за один день, — добавил Делюм.

— В долину спускаться не будем, — возразил Карса. — Мы заберемся еще выше, туда, где пролегают тропы горных коз и баранов. Все завтрашнее утро будем ехать по кручам, а потом снова спустимся в долину. Если воины из селения отправились нас ловить, то кто в нем остался? Что скажешь, Байрот?

Байрот неторопливо закутался в медвежью шкуру.

— Понятное дело, кто. Дети, женщины, старики и увечные.

— А собаки?

— Сомневаюсь. Воины наверняка взяли их с собой. Воитель, ты собираешься напасть на селение?

— Да. А потом мы расправимся и с охотниками.

Делюм набрал полную грудь воздуха и долго не выдыхал его.

— Карса Орлонг, селение, где жили наши жертвы, — не единственное, — произнес он наконец. — Только в первой долине есть еще не менее трех. Весть о нашем появлении быстро разлетится. Каждый воин поторопится смазать свой меч. Каждого пса снимут с привязи и пустят в лес. Если нас не найдут люди, им помогут собаки.

— На нашем пути — еще три ратидских долины.

— Они совсем небольшие, — усмехнулся Карса. — Ты прав, Делюм: земли ратидов можно проехать за день.

— Воитель, но мы так разозлим их, что они погонятся за нами в сунидские долины.

Карса перевернул меч, чтобы втереть масло в другую сторону лезвия.

— Я тоже так думаю. Скажи мне, Делюм Торд, когда суниды в последний раз видели уридов?

— Во времена похода твоего деда, — ответил Делюм.

Карса кивнул.

— Нам хорошо известен боевой клич ратидов.

— Ты хочешь втравить ратидов с войну с сунидами?

— Да, Байрот. Пусть посшибают друг другу головы.

Могучий воин недоверчиво покачал головой, как будто его собеседник сказал совсем уж несусветную чушь.

— Мы еще не расправились с ратидами, воитель. Твои замыслы простираются слишком далеко вперед.

— И что же с того, Байрот Гилд? Ты своими глазами увидишь их осуществление.

Байрот поднял медвежий череп, нижняя челюсть которого держалась на узенькой полоске хряща. Воин перекусил хрящ и отшвырнул челюсть прочь. Затем достал связку тонких сыромятных ремешков и принялся связывать медвежьи скулы, оставляя с обеих сторон длинные концы.

Карса с любопытством следил за двоюродным братом. Он понял, что Байрот вознамерился превратить череп в шлем, однако тот был чересчур тяжелым. К тому же надеть шлем на голову мешали кости у основания затылка. Их требовалось выломать.

— Пойду-ка я спать, — сказал Делюм и встал.

— Карса, нет ли у тебя еще ремешков? — спросил Байрот.

— Пожалуйста, бери. — Карса подал ему клубок. — Только не сиди слишком долго. Надо хорошенько выспаться, не то завтра свалишься с коня.

Едва рассвело, как снизу, из долины, раздался лай собак. Карсу это не волновало. Ветер дул в другую сторону, и псы могли тявкать сколько угодно. А на горных тропах лай уже не был слышен. Так уридские воины ехали все утро. Когда солнце оказалось у них над головами, Делюм отыскал тропу, ведущую вниз.

Через пару часов пути всадники выехали на просеку. Вскоре потянуло дымом селения. Делюм спешился и отправился на разведку. Через непродолжительное время он вернулся и доложил:

— Ты все верно предсказал, воитель. Я видел в селении одиннадцать стариков и втрое больше взрослых женщин. Воинов там совсем нет. Все подростки тоже отправились на охоту. Остались только дети. Собак и лошадей я не заметил.

Уридские воины достали мечи. Затем каждый из них откупорил свой сосуд с кровавым маслом и помазал им вокруг конских ноздрей. Животные вскинули головы и напряглись всем телом.

— Я поеду справа, — сказал Байрот.

— Я — посередине, — отозвался Карса.

— Стало быть, мне остался левый край, — нахмурившись, подытожил Делюм. — Воитель, они разбегутся от тебя кто куда.

— Сегодня я щедр и великодушен, Делюм Торд. Я отдаю это селение вам с Байротом. Прославьте себя и постарайтесь, чтобы никто не сбежал.

— От нас не сбегут, — пообещал Байрот.

— А если кто-нибудь из женщин вдруг задумает поджечь дом, чтобы воины вернулись в селение, убейте ее, не раздумывая.

— Едва ли женщины настолько глупы, — возразил Байрот. — Они ведь понимают: любое сопротивление принесет гибель им всем. А если они не станут упрямиться, то получат наше семя, но останутся живы.

Все трое отцепили конские поводья, обмотав их вокруг пояса. Затем плотно сжали коленями лошадиные шеи и привстали. Карса подбросил свой меч в воздух. Буран нетерпеливо ударил копытами. Байрот и Делюм тоже подкинули мечи.

— Веди нас, воитель! — произнес традиционные слова Делюм.

Карсе было достаточно слегка ударить пятками Бурана, чтобы тот двинулся вперед и в несколько прыжков пересек поляну. Затем юноша повернул коня влево и качнул перед его глазами мечом. Буран поскакал еще быстрее. Спутники Карсы разъехались в стороны, чтобы появиться из-за боковых домов. Право первым въехать в селение все равно принадлежало воителю.

Их заметили. Раздался пронзительный женский крик. Испуганные дети бросились врассыпную. Однако убежали не все. Какой-то мальчишка постарше, увидев чужого всадника, замахнулся на него палкой. Сверкнул кровавый меч: Карса без труда разрубил маленького смельчака надвое.

Краешком глаза Карса заметил старика, потрясающего своим посохом. С ним расправился Буран. Первый же удар задних копыт сбил дерзкого старца с ног, а несколько последующих превратили его голову в кровавое месиво. С окраин селения тоже слышались крики, испуганные и возмущенные. Впрочем, Байрот с Делюмом и не ждали радостной встречи.

Карса проехал все селение. Дальше начиналась поляна, а за нею — лес. Какой-то мальчишка стремглав несся туда, сжимая в руках меч. Оружие не было боевым, с такими мечами обычно упражнялись подрастающие воины.

Урид поскакал вслед за беглецом. Слыша за спиной тяжелый топот копыт и понимая, что спасительная стена леса еще слишком далеко, мальчишка обернулся и взмахнул мечом.

Карсе хватило одного удара, чтобы перерубить и меч, и шею парнишки. Буран поддел обезглавленное тело копытом, откинув его в сторону.

Когда-то двоюродный брат Карсы стал жертвой набега ратидов. Враги отрезали ему язык и уши и повесили беднягу на дереве вверх тормашками, вымазав ему голову испражнениями.

«Месть не знает срока давности. Я отомстил за тебя, сородич».

Буран замедлил бег, затем остановился и повернулся мордой к деревне.

Байрот и Делюм уже успели расправиться со всеми непокорными. Теперь они гнали женщин к общему очагу, что находился в центре селения.

Карса направился к ним.

— Эй, жену вождя оставьте мне! — крикнул он.

Его соратники кивнули, даже не попытавшись возразить. Оба пребывали в радостном возбуждении. Байрот обвел глазами женщин и указал мечом на одну из них — миловидную ратидку средних лет. Она вышла из толпы вместе с дочерью, которая была как две капли воды похожа на мать.

«Наверное, ровесница Далиссы», — подумал Карса, разглядывая обеих пленниц. Те столь же пристально глядели на него.

— Байрот Гилд и Делюм Торд, выбирайте себе первых. Я постерегу остальных.

Довольно улыбаясь, оба воина спешились. Они быстро выбрали себе женщин и отправились по разным домам, ведя свою добычу за руку. Ратидки даже не пытались сопротивляться. Карсу это удивило.

— А твои воины сразу заметили, кому из наших не терпится, — с усмешкой бросила юноше жена вождя.

— Сомневаюсь, что такая прыть понравится их отцам или мужьям, — ответил Карса.

«Вот уридские женщины не такие», — подумал он.

— Отцы и мужья об этом не узнают, если только вы сами им не расскажете, — все так же насмешливо продолжала его собеседница. — Только едва ли вы сделаете такую глупость.

— Почему глупость?

— Сомневаюсь, что вы захотите попасть в руки наших воинов. Они убьют вас без лишних слов.

Жена вождя подошла ближе.

— Наверное, ты считаешь, что уридские женщины не такие. Вернее, тебе хотелось бы так думать. Однако теперь ты понимаешь, что это вранье. Все мужчины глупы. Но ты уже немножко поумнел. Я вижу, как правда постепенно достигает твоего сердца. Назови свое имя, воитель.

— Ты слишком много болтаешь, — сердито заметил Карса. Между тем вопрос польстил ему. — Я — Карса Орлонг, внук Палика, — сказал он, расправляя плечи.

— Палика?

— Да. Тебе знакомо это имя?

— Сейчас его уже забыли. Но когда я была совсем маленькой, взрослые часто говорили про этого человека.

— Мой дед жив до сих пор и крепко спит по ночам, вопреки вашим проклятиям.

Женщина засмеялась.

— Каким еще проклятиям, воитель? Твоего деда никто не проклинает. Палик явился сюда со склоненной головой и смиренно умолял позволить ему пересечь наши земли.

— Врешь!

Ратидка смерила его долгим взглядом и пожала плечами.

— Думай, что хочешь.

Из хижины послышался женский крик. В нем было гораздо больше наслаждения, нежели боли.

— Скажи, воитель, скольким из нас предстоит принять твое семя и семя твоих соратников? — спросила жена вождя.

— Всем, — ответил Карса. — По одиннадцать на каждого из нас.

— И сколько же дней это займет? Наверное, вы заставите нас готовить вам пищу.

— Дней? Ты рассуждаешь, как старуха. Мы молоды. А если понадобится — у нас есть кровавое масло.

У ратидки изумленно расширились глаза, да и остальные жительницы селения начали перешептываться. Однако жена вождя взглянула на соплеменниц, и те послушно умолкли.

— А прежде вам уже приходилось пользоваться кровавым маслом для… таких надобностей? — поинтересовалась она, вновь поворачиваясь к Карсе. — Думаю, что нет, иначе бы вы знали то, что знаю я, воитель. Да, ваша мужская прыть возгорится и будет пылать несколько дней кряду. Только учти: сила кровавого масла передается и женщинам тоже. Когда-то я была слишком молода и глупа. После кровавого масла страсть так обуяла меня, что я зубами вцепилась мужу в горло, и ему было не совладать со мною. Эти шрамы он носит до сих пор. Скажу тебе больше: мужская страсть через несколько дней угасает, а женская не утихает месяцами напролет, не давая нам покоя.

— Не завидую вашим супругам, — ухмыльнулся Карса. — Если мы не убьем их, то это сделаете вы.

— Вам троим ни за что не продержаться всю ночь, — сказала жена вождя.

— Это мы еще посмотрим. Кстати, можем побиться об заклад: кому из нас троих первому понадобится кровавое масло!

Карса взглянул на ратидских женщин.

— А вы покажите нам, на что способны. И не советую нас разочаровывать.

Из хижины вышел Байрот. Он удовлетворенно кивнул другу.

Вздохнув, жена вождя вытолкнула вперед свою дочь.

— Нет, — сказал Карса.

— Разве ты не хочешь ребенка от моей дочери? — удивилась ратидка. — Ведь первой, кто возляжет с тобой, достанется самое сильное семя.

— Моего семени хватит на всех. А ты сама никак уже вышла из детородного возраста?

Женщина покачала головой.

— Карса Орлонг, — прошептала она, — ты сам побуждаешь моего мужа проклясть тебя. Ты не знаешь, каков он в ярости. Он сожжет кровь на каменных губах Имроты.

— Меня не волнует твой муж. — Карса спешился и подошел к супруге вождя. — А теперь веди меня в свой дом.

Женщина попятилась.

— Умоляю тебя, воитель, — только не туда! Пойдем в любую другую хижину.

— Нет, мы пойдем в дом твоего мужа! — прорычал он. — И довольно уже слов.

Незадолго до наступления сумерек Карса повел на ложе свою одиннадцатую женщину из клана ратидов. Ею была дочь вождя. Ни воителю, ни Байроту с Делюмом не понадобилось подкреплять свою прыть кровавым маслом. Байрот приписывал это особой мужской силе уридов, хотя Карса подозревал, что основная заслуга здесь принадлежит ратидкам. Отчаяние заставило их выказывать чудеса страсти. И все же никто из троих захватчиков не хотел признаваться, что оплодотворение последних женщин далось им с трудом.

Внутри дома было сумрачно. В очаге переливались тлеющие угли. Карса плотно закрыл дверь и опустил задвижку. Дочь вождя внимательно рассматривала юношу. Однако страха в ее глазах не было. Только любопытство.

— Мать говорила, что ты на удивление нежен.

Карса тоже глядел на девушку.

«Совсем как Далисса, и в то же время — она… другая. Далисса подобна темному колодцу, а эта больше напоминает журчащий ручеек».

— Раздевайся, — велел он дочери вождя.

Та послушно сбросила с себя тунику, сшитую из цельного куска шкуры.

— Если бы ты начал с меня, Карса Орлонг, твое семя укоренилось бы во мне. Сегодня день, когда мое колесо времени повернулось. А теперь — я даже не знаю.

— Ты бы гордилась, если бы носила под сердцем моего ребенка?

Вопрос этот удивил девушку, а самого Карсу немало изумил ее ответ:

— Вы поубивали не только наших стариков, но и детей, способных в будущем дать потомство. Пройдет не один век, прежде чем наше селение возродится. А может, оно вообще никогда не возродится. Если вам удастся уйти, то наши воины от бессилья обратят свой гнев друг на друга или даже на нас, женщин.

— Что значит, «если удастся уйти»? Ложись на место своей матери! Нет на свете такой силы, которая бы сумела остановить Карсу Орлонга. — Он склонился над девушкой. — Ваши воины не вернутся. Жизнь вашего селения закончена, зато внутри многих из вас начнут созревать семена уридов. Отправляйтесь жить в наш клан. Ты, твоя мать и все остальные, — идите в селение, где я родился. Ожидайте моего возвращения. Растите ваших детей… моих детей настоящими уридами.

— Твои речи слишком дерзки, Карса Орлонг.

Юноша начал стаскивать с себя одежду.

— И не только твои речи, — продолжала дочь вождя, глядя на него. — Похоже, мы обойдемся без кровавого масла.

— Кровавое масло мы прибережем до моего возвращения.

Карса придавил ее своим телом. Девушка вздрогнула.

— И ты даже не желаешь узнать мое имя?

— Нет, — резко ответил Карса. — Я буду звать тебя Далиссой.

Он не увидел стыда, вспыхнувшего на милом личике юной ратидки, и не почувствовал тьмы, которая ворвалась ей в душу вместе с его словами.

Семя Карсы Орлонга укоренилось в ней, как прежде укоренилось и в ее матери.

С гор надвигалась запоздалая гроза, поглотив звезды. Однако ветру было достаточно гнуть верхушки деревьев, он даже не пытался коснуться их нижних ветвей. Чем ближе к земле, тем слабее становился гул бури. Небо вдали разрывали молнии. Раскатов грома пока еще не было слышно.

Невзирая на темноту и непогоду, уридские воины продолжали путь, пока не наткнулись на следы лагеря, оставленного ратидами. Ярость лишила ратидов бдительности. Было сразу видно, куда они двигались. Делюм без труда определил, что отряд состоял из двенадцати взрослых и четырех юношей. Треть всех мужчин селения. Все были на конях. Собак ратиды пустили по следу и теперь не знали, где они.

Карса довольно улыбался. Потревоженные осы покинули свое гнездо, но летали вслепую.

Медвежатина успела немного стухнуть, однако другой пищи у Карсы и его соратников не было. После ужина Байрот вновь принялся за медвежий череп. Он оплел ремешками всю морду, крепко стянув их между верхних зубов. Только сейчас Карса догадался: Байрот и не думал делать из черепа шлем. Он мастерил себе метательное оружие. Обычно для таких целей связывали вместе два-три волчьих черепа. Лишь такому здоровяку было по силам раскрутить в воздухе череп серого медведя.

— Наш поход уже становится легендой, и ты, Байрот Гилд, готов вплести в него новую яркую нить.

— Меня не заботят легенды, — без всякого воодушевления отозвался Байрот. — Но очень скоро мы можем столкнуться с ратидскими всадниками.

Карса улыбнулся и промолчал.

Легкий ветерок, примчавшийся сверху, заставил Делюма вскочить на ноги.

— Я чую запах влажной шерсти.

Меж тем дождь еще не начинался.

Карса отстегнул с пояса оружейную перевязь.

— Останешься здесь, — шепнул он Байроту. — А ты, Делюм, тоже сними меч и возьми с собой ножи. Пойдешь первым.

— Воитель, собачья стая бежит от бури вниз, — сказал Делюм. — Они не чуют наш запах, но у них очень острый слух.

— Хочешь сказать, если собаки нас услышат, то поднимут гвалт?

— За шумом ветра ни один пес ничего не услышит, — усмехнулся Байрот.

— Ошибаешься, Байрот. Звуки бывают высокими и низкими, и каждый движется по своим путям… Воитель, ты спрашивал, начнут ли собаки выть и лаять, если услышат нас. Скорее всего, нет. Они же не знают, кто мы — уриды или ратиды.

Подобный ответ развеселил Карсу.

— Это даже лучше, чем я думал. Тогда идемте туда, где стая. Ратидские псы, отбившиеся от хозяев, могут нам пригодиться. Когда мы окажемся там, держитесь поодаль с ножами наготове. Я сам поговорю с собачками.

Буран и остальные кони, стоявшие рядом с воинами, вдруг дружно вскинули головы и навострили уши.

Делюм пригнулся и шагнул в темноту. Карса отправился следом.

Очень скоро склон утратил пологость. Троп, по которым можно вскарабкаться вверх, не было. Стволы поваленных деревьев усложняли и без того нелегкий подъем. Хорошо хоть, что путь Карсы и Делюма пролегал по густому влажному мху, скрадывавшему звук их шагов. Вскоре они увидели небольшую ложбину. На другом ее конце высилась расколотая скала, возле которой серели стволы засохших деревьев. Делюм обвел глазами скалу и направился к ее левому краю. Там, среди узкой расщелины, уходила вверх узкая звериная тропа. Оттуда пахло сырой землей.

— Постой, Делюм! — окликнул его Карса. — Дальше мы не пойдем!

— Но почему, воитель? Мы как раз успеем подняться.

— Нет. Собак я встречу здесь… Видишь уступ справа? Залезай туда и приготовь ножи.

Недоумевающий Делюм сделал так, как ему было велено, заняв место на узком уступе.

Карса приблизился к звериной тропе, поперек которой лежала упавшая сосна, и слегка ударил по стволу. Оказалось, что древесина еще не успела высохнуть. Юноша сделал несколько шагов вверх, затем, упершись ногами в сосновые ветви, выбрал такое положение, откуда ему были одновременно видны и тропа, и ложбина.

Теперь оставалось только ждать. Делюма он не видел; для этого пришлось бы наклониться вперед, а это было довольно рискованно: любой толчок грозил опрокинуть сосну вниз вместе с Карсой.

«Ладно, — подумал он. — Будем надеяться, что Делюм хорошо понял мой замысел и не оплошает».

Подпрыгивая, сверху скатились мелкие камни. Собачья стая начала спуск. Карса затаил дыхание.

Он знал: вожак стаи никогда не побежит впереди. Первым всегда бывает пес-разведчик, а вожак держится от него на безопасном расстоянии.

Первая собака пронеслась мимо Карсы и выскочила в ложбину, где остановилась, принюхалась и настороженно подняла уши. Второй спустившийся пес был крупнее. Камешки так и летели из-под его лап. Голову и плечи собаки покрывали шрамы. Карса сразу понял, что перед ним — предводитель стаи.

Вожак достиг ложбины. Пес-разведчик встревоженно качнул головой. И в это мгновение Карса прыгнул прямо на вожака. Воитель опрокинул пса на спину, после чего левой рукой сдавил ему глотку, а правой прижал к земле отчаянно дрыгающиеся задние лапы. Вожак извивался всем телом, пытаясь вырваться, но юноша держал его крепко.

Вскоре вся стая спустилась в ложбину, окружив Карсу и своего поверженного предводителя. Случившееся явно испугало псов и сбило их с толку. Меж тем рычание вожака сменилось повизгиванием. Собачьи зубы впились Карсе в запястье, и ему пришлось переместить руку ближе к челюсти. Вожак еще дергался, но это были последние всплески сопротивления. Человек и животное оба понимали, кто победил в их поединке. Стая, наблюдавшая за происходящим со стороны, тоже это понимала.

Наконец Карса поднял голову и взглянул на собак. Они дружно попятились назад. Только один пес — молодой крупный кобель — припал к земле и пополз к Карсе.

Первый нож Делюма вонзился непокорному псу в горло, второй застрял возле правого плеча. Удар в горло оказался смертельным. Поверженное животное распласталось на земле и затихло. Собачье кольцо стало еще шире.

Вожак тоже притих. Карса наклонился к псу, притиснувшись щекой к его челюсти.

— Ну что, дружок? Ты слышал предсмертный крик своего соперника? — шепотом спросил юноша. — Я избавил тебя от его притязаний. Теперь ты и твоя стая принадлежите мне.

Он медленно разжал пальцы, сдавливающие собачью глотку, после чего освободил пригвожденные к земле задние лапы.

Вожак поднялся.

Карса выпрямился и встал рядом, с улыбкой глядя на поджавшего хвост пса.

— Воитель, я все видел собственными глазами, — послышался восхищенный голос идущего к ним Делюма.

— Делюм Торд, ты был не только очевидцем случившегося, но и моим помощником. Ты превосходно выбрал время, чтобы метнуть ножи.

— Соперник вожака захотел утвердить свою власть над стаей.

— Но ты сумел разгадать его намерение.

— И теперь у нас есть целая стая четвероногих воинов.

— Да, Делюм Торд.

— Я поспешу к Байроту. Да и коней нужно успокоить.

— Ты прав. Утихомирь наших скакунов. Я дам тебе немного времени.

Дойдя до спуска с ложбины, Делюм обернулся.

— Я больше не боюсь ни ратидов, ни сунидов. Теперь я верю, что сам Уригал сопровождает тебя в этом походе.

— Так знай же, Делюм Торд: мне недостаточно быть первым среди уридов. Наступит день, и все теблоры склонятся предо мною. Этот поход — не более чем разведка. Он нужен, дабы узнать врагов, с которыми нам предстоит сражаться в будущем. И уриды, и все остальные теблорские кланы слишком долго спали. Настала пора пробудиться!

— Я не сомневаюсь в правоте твоих слов, Карса Орлонг.

— Не так давно ты говорил совсем другое, — холодно улыбнувшись, напомнил Карса Делюму.

Тот в ответ лишь молча мотнул головой и исчез из виду.

Карса взглянул на свое окровавленное запястье, потом на вожака стаи и засмеялся.

— Ты вкусил моей крови, пес. И сейчас Уригал спешит к тебе, чтобы завладеть твоим сердцем. Отныне мы с тобой неразрывно связаны. Пойдешь рядом со мной. Теперь у тебя будет новое имя. Я нарекаю тебя Грызло.

В стае было одиннадцать взрослых собак и трое щенков-подростков. Все они послушно двинулись вслед за Карсой и Грызло. Никто даже не оглянулся на убитого Делюмом пса. Он жаждал власти? Ну так пусть царствует над этой ложбиной, пока его телом не завладеют мухи.

К полудню уридские всадники со своей собачьей стаей спустились в небольшую долину. Это была средняя из трех долин, лежащих на их пути через земли ратидов. Следы, щедро оставленные «доблестными охотниками», показывали, что те окончательно запутались. Более того, они старались не показываться на глаза соплеменникам из других селений. Позор туманил им разум и все сильнее вгонял в отчаяние.

Карса был не прочь дать ратидам новый бой. Его не устраивало спокойное передвижение по их землям. Утешало лишь то, что весть о троих грозных уридах распространится по всем местным селениям и на обратном пути ехать будет веселее.

Делюм подсчитал, что ратидские охотники опережают их приблизительно на треть дневного перехода. Вот бы эти храбрецы удивились, обнаружив уридов у себя за спиной! Однако Карса понимал: злорадствовать пока рано. Ведь помимо всадников было еще два отряда. Те, скорее всего, двигались пешком и старались не оставлять следов. И вот их-то нападения можно было ожидать за любым изгибом тропы.

Собаки, казалось, уже позабыли прежних хозяев и неутомимо бежали вперед. Слушая рассказ Делюма о подчинении вожака стаи, Байрот лишь изумленно качал головой: он верил и не верил. О дальнейших честолюбивых замыслах Карсы Делюм благоразумно умолчал.

Долина заканчивалась. Впереди показались валуны, окаймленные зарослями осинника, ольшаника и березняка. Кое-где виднелись стволы черных елей. Вероятно, когда-то здесь протекала река. Она ушла под землю, а на поверхности, среди влажных мхов, темнели неширокие озерца. Издали они казались лужами, хотя на самом деле такая «лужа» могла легко поглотить всадника вместе с конем. Хуже всего, что эти водяные ловушки прятались меж валунов и бурелома. Чуя опасность, лошади брели медленным шагом.

Еще через какое-то время уридские воины наткнулись на облепленную мхом и грязью гать — настил из бревен. Чувствовалось, что за дорогой этой давно уже никто не следит. Из щелей между бревнами пробивалась густая трава. И все же старая дорога делала продвижение более безопасным. Вдобавок она вела в нужном уридам направлении.

Мостки раскачивались и скрипели. Давненько они не принимали на себя столь тяжкий груз.

— Нам лучше спешиться, — сказал Байрот. — Бревна могут не выдержать и треснуть.

Карса свесился с коня, разглядывая грубо обтесанные стволы деревьев.

— Ничего, не треснут. Древесина еще не успела сгнить.

— Воитель, тут мостки сильно шатаются. Они уходят прямо в болотную жижу.

— Нет, Байрот Гилд. Они уходят в мох, а он — как подушка.

— Карса прав, — подал голос Делюм. — Мостки скреплены крестовинами. Такая дорога хоть и качается, но ехать по ней можно. Нам лучше всего двигаться по самой середине, держась гуськом.

— Мы въехали на эту дорогу не затем, чтобы ползти по ней, как улитки, — недовольно бросил Карса. — Уверяю вас, она выдержит. И чем быстрее мы по ней проедем, тем лучше.

— Как скажешь, Карса Орлонг, — поморщился Байрот.

И все же благоразумие заставило всадников ограничиться легким галопом. Делюм ехал впереди. Собачья стая замыкала процессию. По обе стороны от дороги взгляды всадников натыкались на мертвые березы, усеянные гусеницами. Живые деревья — осины, ольхи и вязы — были низкорослыми, а листва их имела странный пыльно-зеленый цвет. Черные ели, росшие вдали, тоже находились на грани гибели.

— Старая река возвращается, — возвестил Делюм. — Она медленно затопляет лес.

— Эта долина соединяется с другими, и все они ведут на север — до самой Буридской расселины, — сказал Карса. — Шестьдесят лет назад там собирались теблорские старейшины. Палик тоже ездил туда. Они узнали, что ледяная река, заполнявшая расселину, неожиданно погибла и начала таять.

— Мы все равно не узнаем, что именно видели там теблорские старейшины, — послышался сзади голос Байрота. — И неизвестно, нашли ли они то, что искали.

— Я и не подозревал, что старейшины там что-то искали, — пробормотал Делюм. — Когда ледяная река погибла, ее предсмертный грохот слышали в сотне долин, в том числе и в нашей. Может, старейшинам просто стало любопытно, и они захотели узнать, что же там произошло?

— Палик видел множество звериных туш, вмерзших в лед. Трудно даже представить, сколько столетий они пробыли в ледяном панцире. А когда лет стал таять, небо и берега почернели от ворон и горных грифов, слетевшихся на пиршество. Еще дед упоминал про древние бивни. Но он так и не увидел там ни одного целого. Скорее всего, в древности в тех краях происходила жестокая битва. Среди ледяных глыб было полно обломков детских костей и каменного оружия.

— Я об этом даже не… — Байрот умолк на полуслове.

К цокоту копыт и стуку собачьих лап примешивались другие звуки: ровные, гулкие, нарастающие. Шагов через сорок бревна дороги резко сворачивали влево и исчезали за деревьями.

Собаки дружно защелкали зубами, предупреждая людей об опасности. Карса обернулся. К ним приближалась дюжина пеших ратидских воинов. От уридов их отделяли каких-нибудь две сотни шагов. Но ведь он отчетливо слышал цокот копыт чужих коней. Карса вновь повернулся вперед. Из-за поворота выехали шестеро ратидских всадников. Воздух огласился боевыми кличами.

— Дайте мне размахнуться! — взревел Байрот.

Он стремительно рванулся вперед, объехав Карсу, а затем и Делюма. Остановившись, Байрот подкинул вверх медвежий череп. Ремешки туго натянулись и заскрипели. Могучий уридский воин привстал, крепко уперся коленями в шею своего жеребца и принялся вращать череп. Послышалось монотонное жужжание, которое становилось все громче. Увлекаемый гигантской пращой, конь Байрота двинулся вперед.

Ратидские всадники скакали по двое, двигаясь почти впритык… Когда до них оставалось менее двадцати шагов, Байрот разжал пальцы.

Если волчьи черепа могли ранить вражескую лошадь в передние ноги, а то и сломать их, то оружие Байрота было куда более грозным. Тому коню, что скакал слева, медвежий череп полностью разворотил грудь. Оттуда, а также из пасти и носа, хлынули потоки темной крови. Жеребец рухнул, слегка задев копытом своего соседа. Этого оказалось достаточно. Второй конь потерял равновесие и упал поперек дороги, сломав ногу и сбросив всадника.

Первый ратид сумел выбраться из-под туши своего скакуна, но его уже ждали копыта лошади Байрота. Несколько ударов по голове превратили ее в кровавую лепешку.

Наступление ратидов захлебнулось. Конь третьего всадника зацепился за выбоину в бревне и тоже упал. Испустив уридский боевой клич, Байрот ринулся на врагов. Трудно сказать, успел ли второй ратид пожалеть, что выбрался из болота на дорогу. Последним, что увидели его глаза, был занесенный меч Байрота.

Сзади послышалось сопение Делюма. Потом воздух рассекли брошенные им ножи. Первый ударил в лезвие ратидского меча, второй угодил прямо в горло тому, чьи руки держали этот меч. Четверо всадников были мертвы. Участь двух оставшихся должна была решиться в ближайшие мгновения.

Сразу после первой атаки Байрота Карса развернул своего коня и понесся навстречу пешим ратидам. Собаки устремились следом за ним.

Из двенадцати ратидов четверо были еще совсем молодыми парнями. Кто-то из старших потребовал, чтобы они не путались под ногами и спрыгнули с мостков. Восемь против одного? Ратиды не сомневались, что легко одолеют уридского всадника. Они построились клином, обратив его острие в сторону Карсы. Но юноша только рассмеялся, предвкушая потеху. Он сразу понял замысел врагов: заманить его в середину клина и окружить со всех сторон. Будь на месте Карсы Орлонга кто-нибудь другой, эта уловка, возможно, и сработала бы. Но ратиды не знали, с кем имеют дело.

— Смотри же, Уригал! — крикнул Карса, вставая почти во весь рост.

Его меч застыл над головой Бурана. Первой своей жертвой юноша избрал ратида, что находился на левой оконечности клина. Конь сообразил, что задумал хозяин, и двинулся на левый край. Путь им преградил ближайший ратид, замахнувшийся мечом. Но Карса парировал его удар, развернул коня и ударил ратида правой ногой в лицо. Тот зашатался и повалился на бревна.

«Погодите, то ли еще будет!»

Смешавшись, ратиды сами не заметили, как все оказались по левую руку от Карсы. Буран рванулся к ним. Почти каждый удар молодого воина достигал цели. Буран помогал хозяину, как мог. Одного врага конь зашиб сам, скинув с моста.

Поглощенные битвой с Карсой, ратиды совсем забыли про собак, которые и атаковали их с тыла. Двоим воинам все же удалось пробиться сквозь клубок озверевших псов. Мечи обоих были красными от собачьей крови. Карса с криком поскакал на них. И тут случилось то, чего он никак не ожидал: оба ратида спрыгнули с мостков вниз.

— Презренные трусы! — закричал им вслед Карса. — Я видел ваш позор! Ваши мальчишки тоже стали его свидетелями! И эти собаки — тоже!

По грудь утопая в болотной жиже, ратиды торопились убраться подальше от гати. Оружия у них в руках уже не было.

Подъехавшие Байрот и Делюм с неменьшим изумлением наблюдали за бегством ратидских воинов.

— Запомните, двуногие твари! — кричал вслед врагам воитель. — Уригал и я, Карса Орлонг, — мы оба видели, сколь малодушно ведут себя в бою ратиды!

Откуда-то появился Грызло. Пес тяжело дышал. Черная с серыми пятнами шерсть была густо заляпана кровью, однако ран на его теле Карса не заметил. Помимо вожака, уцелело еще четыре собаки. Пятая лишилась передней лапы и теперь ковыляла на трех, оставляя за собой кровавые пятна.

— Делюм, перевяжи ей культю, — велел Карса. — Потом надо будет прижечь, чтобы не загноилась.

— Воитель, к чему нам трехлапая собака? — удивился Байрот.

— Даже у трехлапой собаки остались нос и уши, Байрот Гилд. Я умею ценить преданность. Обещаю вам: она состарится, лежа возле моего очага.

Его соратники промолчали.

— А вы сами не ранены? — через некоторое время спросил Карса.

— Так, царапины, — произнес Байрот и отвернулся.

— Я потерял палец, — сказал Делюм, доставая кожаный ремень. — К счастью, всего лишь мизинец.

Карса вновь перевел взгляд на убегавших ратидов. Те уже почти добрались до кромки елового леса. Воитель выкрикнул им вслед еще несколько оскорбительных фраз, а затем положил руку на голову своего скакуна.

— Мой отец был прав. Я еще никогда не ездил на таком коне, как ты, Буран.

Жеребец навострил уши. Нагнувшись, Карса поцеловал его в лоб.

— О нас с тобой еще при жизни будут слагать легенды. Обещаю тебе, мой верный друг.

Мостки устилали окровавленные трупы. Глядя на них, Карса довольно улыбался.

— Пора собирать трофеи, братья мои. Байрот, медвежий череп еще цел?

— Полагаю, что да, воитель.

— Сегодняшней победой мы обязаны тебе, Байрот Гилд.

Могучий воин прищурился и недоверчиво покачал головой.

— Ты постоянно удивляешь меня, Карса Орлонг.

— А меня постоянно удивляет твоя сила, Байрот Гилд.

— Я счастлив следовать за тобой, воитель, — признался Байрот.

«Ты всегда был счастлив следовать за мной, Байрот Гилд. В этом и заключается разница между истинным воителем и простым воином, каким бы храбрым тот ни был».

Глава вторая

Если зорко и внимательно оглядеться по сторонам, можно заметить хоть и не явные, но неоспоримые свидетельства того, что во время одной из древних войн с яггутами (для Кроновых т’лан имассов она была уже семнадцатой или восемнадцатой по счету) случились некие непредвиденные события, обернувшиеся для т’лан имассов сущей катастрофой. Опытный чародей, находившийся в составе нашей экспедиции, уверен: воины Крона уничтожили не всех яггутов; один из них смог скрыться в глубинах Лейдеронского ледника. Невзирая на страшные раны, он сумел сохранить значительное количество магической силы. В местах, недосягаемых для ледяной реки (которая, заметим в скобках, за минувшие века стала гораздо ýже), мы обнаружили хаотичные нагромождения останков т’лан имассов, и прежде всего — диковинным образом изуродованные кости. Однако они до сих пор хранят на себе следы Омтоза Феллака — неистового и опасного магического Пути яггутов.

Что же касается наделенного колдовскими свойствами каменного оружия Кроновых воинов, то нам попадались лишь его обломки. И здесь возможны только два объяснения: либо в этих местах уже успели побывать грабители могил, либо уцелевшие т’лан имассы (если такие вообще были) собрали все свои каменные мечи и унесли их с собой.

Кенемасс Трибанос, летописец.

Натианская экспедиция 1012 года

Настало время покинуть дорогу через болото.

— Сдается мне, что последний отряд ратидов повернул назад, — сказал Делюм.

— Не удивлюсь этому, — с презрительной усмешкой отозвался Карса. — Трусость заразнее морового поветрия.

— Тут дело не только в трусости, — пророкотал Байрот. — Ратиды сразу смекнули: это не просто набег. А раз мы идем через их земли, значит обязательно вернемся. Они наверняка соберут воинов из всех окрестных селений и будут ждать нашего возвращения.

— Меня это не заботит, Байрот Гилд.

— Похоже, Карса Орлонг, ты наперед продумал и предусмотрел любой поворот событий. И все равно впереди у нас — еще две ратидские долины. Там тоже есть селения. Мы обогнем их, обойдя стороной, или ты намерен собрать новые трофеи?

— Тогда на берега Серебряного озера мы явимся, сгибаясь под тяжестью трофеев, — хмыкнул Делюм.

Карса коротко рассмеялся в ответ и умолк, обдумывая слова товарищей.

— Нет, Байрот, по этим долинам мы проскользнем неслышно и незаметно, будто змея в ночи. И так будет до самого последнего селения. Я намерен разворошить еще одно ратидское осиное гнездо, чтобы их охотники погнались за нами на земли сунидов.

Делюм отыскал тропу, ведущую вверх по склону.

Вспомнив о трехлапой собаке, Карса обернулся и поискал ту глазами. Грызло бежал рядом, приноровившись к ее ковылянию. Только сейчас воитель догадался, что искалеченная сука была подругой вожака, и порадовался собственной предусмотрительности: как хорошо, что он сохранил собаке жизнь.

Чем выше они поднимались, тем прохладнее становился воздух. Земли сунидов лежали еще выше, примыкая на востоке к горной гряде. Палик рассказывал внуку, что перевал в тех краях всего один, да и тот соседствует со стремительным водопадом, несущимся прямо к Серебряному озеру. Дед предупреждал: спуск будет крайне опасным. Недаром ведь это место нарекли перевалом Костей!

Тропа змеилась вокруг расколотых зимними морозами валунов и поваленных ураганами деревьев. До горной вершины оставалось всего несколько сотен шагов.

Воины спешились. Трехлапую суку Карса пристроил на шее у Бурана. Собака приняла это молча, как должное. Теперь Грызло бежал рядом с конем.

Солнечный свет золотил горный склон. До вершины оставалось не более сотни шагов. Тропа вывела троих уридов к уступу, поросшему невысокими редкими дубами. Постоянные сражения с ветрами изогнули едва ли не каждую их ветку.

Внимательно оглядев уступ, Делюм хмыкнул:

— Смотрите-ка, вон там, справа, возле того камня, — пещера!

— И довольно просторная, — подхватил Байрот. — В ней поместятся все наши кони. Карса Орлонг, если теперь мы будем передвигаться по ночам…

— Я понял, на что ты намекаешь, — перебил его Карса. — Хорошо, останавливаемся на привал.

Делюм направился к пещере, однако Грызло опередил его. У входа пес принюхался, потом лег. Воины внимательно следили за ним. Если бы у Грызла вздыбилась шерсть, это означало бы, что в пещере обитает медведь или какой-нибудь другой горный зверь. Но пес, не проявив ни малейшего беспокойства, лениво поднялся и проследовал внутрь.

Расположение пещеры как нельзя лучше подходило для привала. Снизу ее было не видно: мешали ветви дубов и нагромождения камней, которые наполовину завалили вход. Байрот принялся расчищать его, а Карса с Делюмом тем временем отправились внутрь.

Пол пещеры был густо устлан сухими листьями. Предвечернее солнце рисовало на ее дальней стене причудливые желтые узоры, высвечивая резные надписи, которые тянулись плотными рядами. Потолок был высоким, куполообразным. Середину пола занимала небольшая, сложенная из камней пирамида. Такие пирамиды обычно возводили над гробницами.

Грызло между тем исчез. Его следы вели в левый дальний угол пещеры, куда не достигали солнечные лучи.

— Смотри, воитель, — прошептал Делюм. — Кто-то высек здесь громадный «кровавый знак». Какой странный рисунок: ни у ратидов, ни у сунидов я таких не встречал.

— Но письмена явно теблорские, — заметил Карса.

— Верно. Только фразы какие-то… уж больно заковыристые.

Карса начал читать вслух:

— «Я вел семьи тех, кто уцелел, направляя их с гор вниз. Мы перебирались через треснувшие жилы, кровоточившие под солнцем…» Что это еще за «треснувшие жилы»?

— Лед, — подсказал Делюм.

— По-моему, лед под солнцем не кровоточит, а тает… «Нас осталось совсем мало. Наша кровь помутнела, а в будущем ей предстояло стать еще более мутной. Я не видел нужды разрушать оставшееся, ибо т’лан имассы по-прежнему нас преследовали, разъяренные и готовые убивать всех без разбору».

Карса нахмурился и почесал затылок.

— Ты когда-нибудь слышал про этих… т’лан имассов?

— Нет, — ответил Делюм. — Наверное, какое-то враждебное племя. Читай дальше, Карса Орлонг. Твои глаза быстрее моих.

— «…И тогда я разделил мужей и жен, детей и родителей, братьев и сестер. Я создал новые семьи и каждой велел идти и поселиться в своем месте. Я провозгласил закон Уединения. Я сказал, что закон этот дал нам Икарий, которого мы некогда приютили и который был безмерно опечален нашей судьбой. Закону Уединения надлежало стать нашим спасением; он очистит нашу кровь и сделает сильными наших детей. Всякий, кто родится позже и прочтет эти слова, — да примет их как оправдание содеянному мною…»

— Воитель, меня почему-то тревожат эти слова, — признался Делюм.

— Это еще с какой стати? — удивился Карса, оборачиваясь к нему. — Разве для нас они что-то значат? Мне они видятся полнейшим бредом. Посмотри. Почти вся стена покрыта письменами. Чтобы их вырезать, понадобились годы. На это мог отважиться только безумец. Должно быть, соплеменники изгнали его, и он жил в этой пещере, предаваясь своей дикой затее. Здесь его и похоронили.

— Изгнали? — повторил Делюм. — Наверное, ты прав, воитель. И все равно, читай дальше. Мне любопытно, что же он написал в свое оправдание.

— Тогда слушай. «Чтобы выжить, мы должны забыть. Так нам говорил Икарий. Мы должны забыть то, до чего мы дошли и что нас так ослабило. Все это нам следует навсегда похоронить в прошлом. Мы должны разрушить свои…» Этого слова я не знаю. «…не оставив камня на камне, никаких свидетельств о том, кем мы были. Мы должны сжечь наши…» Тут опять незнакомое слово. «…и развеять пепел. Мы должны забыть свою историю, сохранив лишь самые древние предания. Те, где повествуется о простой жизни, которую мы когда-то вели. Сейчас трудно поверить, что прежде мы обитали в лесах, охотились, ловили рыбу в реках, разводили лошадей. Мы совершали набеги и убивали всех, кто попадался нам под руку. Тогда все законы творились мечом, и прав был тот, кто успевал нанести удар первым. Легенды повествуют о непрекращающихся междоусобицах… Да, мы должны вернуться к тем страшным временам. Нам следует скрыться от остального мира и сплетать новые, не столь обширные узы родства. Насилие добавит в них новые нити, однако смешение кровей с соседними племенами должно оставаться насильственным, дабы не сделаться обычным явлением… Итак, чтобы очистить нашу нынешнюю кровь, мы должны забыть, кто мы есть сейчас, и стать теми, кем были когда-то…»

— Прошу тебя, читай дальше, — прошептал Делюм, опускаясь на корточки. — Там, внизу, я вижу много знакомых слов. Прочти их, Карса Орлонг.

— Ближе к полу совсем темно, но я попробую… Тут, похоже, перечислены какие-то имена. Ага… «Я назвал новые племена именами, какими отец назвал нас, своих сыновей…» Ого! Вон их сколько! «Барид, Санид, Фалид, Урад, Гелад, Манид, Ратид и Ланид. В честь них и будут отныне называться новые племена…» Делюм, уже совсем темно, мне трудно читать. Да и желания особого нет, — добавил Карса, усилием воли подавляя внезапную дрожь. — Что нам эти надписи, покрытые пылью времен? Бредовые измышления некоего безумца — и только.

— Но ведь фалиды и ланиды…

— Довольно! — оборвал его Карса и выпрямился. — Между прочим, безумие заразительно, Делюм Торд.

— А этот Икарий, живший…

— Я тебе сказал: довольно! — уже прикрикнул на соратника воитель. — Не к лицу воину забивать себе голову полнейшей бессмыслицей.

— Ладно, Карса Орлонг, тебе виднее.

Из темного угла выбежал Грызло. Судя по всему, в стене была щель, куда он и забрался, повинуясь охотничьему инстинкту.

— Смотри, воитель. Я только сейчас заметил, что камни пирамиды сложены прямо на полу. Наверное, Грызло лазал туда, где лежат останки этого… летописца.

— Мне наплевать, где они лежат, — отмахнулся Карса. — Может, у него хотя бы в последний миг хватило разума заползти в эту щель и не поганить своими костями пещеру… Пора выбираться отсюда. Лошади заночуют здесь, а мы будем спать снаружи.

Повернувшись, оба воина пошли к выходу. Грызло почему-то задержался. Без отсветов солнца в пещере стало сумрачно. Пес глядел на тени, пока Карса не окликнул его.

Через две ночи пути Карсе и его спутникам открылась первая из сунидских долин. Замысел потянуть за собой ратидов и столкнуть их с сунидами не удался: два последних ратидских селения оказались абсолютно пустыми, покинутыми давным-давно. Тропы на подступах к ним заросли густой травой, а дожди успели вымыть угли из очагов, оставив лишь зияющие ямы с красноватыми краями.

Карса вглядывался в темноту. В сунидской долине тоже не светилось ни огонька.

— Похоже, они сбежали, — заключил Байрот.

— Но не от нас, — сказал Делюм. — Не удивлюсь, если и в сунидских селениях мы встретим такое же запустение.

— И куда же они, по-твоему, подались?

Байрот лишь пожал плечами.

— Отсюда к северу тянется дюжина сунидских долин, если не больше, — сказал Карса. — Еще сколько-то уходят на юг. Может, сунидов согнала с мест война. Может, что-то еще. Нам нет до этого дела. Или вам грустно, что у нас не будет сунидских трофеев? Пустяки! Главные трофеи нас ждут на берегу Серебряного озера!

— Но на тамошнее селение мы нападем при свете дня, — с уверенностью произнес Байрот. — Пожалуй, больше не имеет смысла передвигаться по ночам. Сунидские долины, скорее всего, пусты, а здешние тропы нам незнакомы. В темноте придется двигаться медленно, так что мы только время зря потеряем.

— Ты правильно говоришь, Байрот Гилд. Низинников мы атакуем днем. А теперь — айда в долину, и поищем место для привала.

Пока воины спускались вниз и искали подходящее место, звездное колесо успело проделать четверть своего пути. Делюм с помощью собак поймал нескольких горных зайцев. Он принялся свежевать тушки, а Байрот развел огонь.

Карса почистил лошадей, стреножил их и вернулся к костру. Все трое молча ждали, когда изжарится мясо, с наслаждением вдыхая полузабытый аромат. Карса только сейчас почувствовал, насколько утомлен походом. Каждый мускул его тела требовал отдыха. Даже говорить не хотелось.

Наконец зайчатина была готова. Поначалу трапеза проходила в молчании. И вдруг Байрот произнес:

— Делюм рассказал мне о письменах, высеченных на стене пещеры.

Карса наградил Делюма испепеляющим взглядом.

— Ему следовало попридержать язык и не болтать о бредовых измышлениях какого-то безумца.

— Я хорошенько обдумал то, что услышал от Делюма. Похоже, ты ошибаешься, Карса Орлонг: никакой это не бред. Я верю, что в этих письменах скрыта истина.

— Ну и очень глупо с твоей стороны, Байрот Гилд!

— Воитель, не отметай все с ходу. Подумай сам. Те имена очень напоминают названия теблорских племен. «Урад» слишком похоже на «уридов», чтобы это оказалось случайным совпадением, тем паче что три иных названия сохранились в том же виде. Одно из племен исчезло, но наши предания говорят, что когда-то теблорских племен было больше. Вдобавок там встретились слова, смысл которых ты не сумел разгадать: «громадные селения» и «желтая лодка».

— Не было там такого!

— Делюм сам попытался их прочесть, как умел. Карса Орлонг, человек, высекавший эти письмена, знал больше, чем мы знаем сейчас. Да и язык теблоров был тогда богаче словами.

Карса сердито плюнул в огонь.

— Байрот Гилд, даже если все и так, как вы с Делюмом вбили себе в голову, какая нам от этого польза? Я вас спрашиваю: какая? Что вас ошеломило? То, что теблоры — народ, утративший былое величие? Это и так всем известно. Мы с детства слышали древние сказания о временах, когда теблорские герои исчислялись сотнями. Да, они совершали удивительные деяния, в сравнении с которыми подвиг моего деда — ребячья забава.

— Меня насторожило совсем не это, Карса Орлонг, — задумчиво проговорил Делюм. Несмотря на сытный ужин, лицо воина было на редкость мрачным. — В общем-то, все древние легенды повествуют о временах, мало отличающихся от наших. Ты прав: тогда героев было больше, да и подвиги они совершали более величественные. Но суть в другом: сказания — это еще и свод правил. Это наставления о том, какими надлежит быть теблорам.

— Вот что, Делюм Торд, я не вчера вылез из колыбели, — язвительно бросил ему Карса. — И представь себе, про то, что в сказаниях заключен свод правил, я тоже знаю.

— А письмена на стене объясняют, почему у нас такие правила, — не обращая внимания на колкость, невозмутимо произнес Байрот.

— До чего же вы оба меня утомили, — вздохнул Карса.

— Наши далекие предки вели обширные войны и терпели поражение за поражением, — продолжал Делюм, будто и не слыша его замечания. — Наконец их осталась всего горстка. Мы знаем, скольких наших братьев и сестер родители принесли в жертву Ликам-на-Скале. Эти младенцы родились семипалыми, безглазыми или с какими-то другими уродствами. То же самое происходит среди собак и лошадей. И ты, воитель, не хуже нашего знаешь, что причина в кровосмешении. Мы варимся в собственном соку: все наши дети — потомки близких родственников. Такова тяжкая правда. И тот, кто высекал письмена на стене, знал, что угрожает нашему народу. Он стремился постепенно очистить нашу мутную кровь. А теблоры объявили его изменником. Эта пещера хранит свидетельства о древнем преступлении.

— Мы — павший народ, — сказал Байрот и вдруг рассмеялся.

— Что тебя так рассмешило, Байрот Гилд? — встрепенулся Делюм.

— Если я попытаюсь объяснить тебе это, Делюм Торд, все веселье пропадет.

От смеха Байрота по спине Карсы поползли мурашки.

— Вижу, вы оба не поняли настоящий смысл всего этого.

— Не ты ли, Карса Орлонг, недавно называл все это полным бредом? Ну что ж, просвети нас.

— У тех, кто пал, остается в жизни единственный смысл: подняться снова, — сказал Карса. — В давние времена теблоры познали горечь поражения и едва не были уничтожены полностью. Пусть так было когда-то. Нынче народ теблоров многочислен. И мы не ведаем поражений. Кто из низинников отважится вторгнуться в наши пределы? И теперь наступает время вернуть себе древнюю славу. Теблоры должны вновь подняться как единый народ.

— А кто поведет нас? — язвительно спросил Байрот. — Кто объединит племена?

— Умерь пыл! — загремел на него Делюм. Глаза воина сверкали от возбуждения. — В твоих словах, Байрот Гилд, я слышу зависть. Прежде ты никогда так не вел себя. После того, что мы трое успели совершить, после подвигов нашего воителя, неужели ты по-прежнему отважишься утверждать, что герои древности недосягаемо высоки? Нет, Байрот! Карса Орлонг теперь стал равным тем героям. Да и мы с тобой тоже.

Байрот лениво привалился спиной к дереву, вытянув ноги поближе к огню.

— Как скажешь, Делюм Торд.

В свете костра было видно, что Байрот продолжает улыбаться.

— Карса Орлонг, ты спросил: «Кто из низинников отважится вторгнуться в наши пределы?» Мы оказались в пустой долине. Это теблорские земли, но теблоров здесь нет. Кто же выгнал их из селений? Быть может, народ теблоров вновь познал поражение?

Вопрос этот заставил всех троих надолго умолкнуть. Потом Делюм встал и подкинул в костер дров.

— Может статься, что среди сунидов просто нет героев, — тихо произнес он.

— Конечно, среди сунидов нет героев! — с готовностью подхватил Байрот. — Среди всех теблоров только три героя. Как по-твоему, этого достаточно?

— Три лучше, чем два, — резко ответил ему Карса. — Но, если что, хватит и двух.

— Карса Орлонг, я молю Семерых богов, чтобы твой разум всегда оставался свободным от сомнений.

Воитель вдруг почувствовал, что пальцы его впились в рукоятку меча.

— Я понял твой намек, Байрот. Хочешь сказать, что я унаследовал кое-какие отцовские качества, и прежде всего — слабость Синига? Ты в этом меня упрекаешь?

Байрот посмотрел на него и медленно покачал головой.

— Твой отец не из слабых, Карса Орлонг. Если уж говорить о сомнениях, они касаются Палика и его героического похода к Серебряному озеру.

Карса вскочил на ноги, готовый замахнуться мечом.

Байрот не шевельнулся.

— Ты не видишь того, что вижу я, — негромко произнес он. — В тебе, воитель, скрыты черты характера, присущие твоему отцу. Каюсь: я покривил душой, ибо вовсе не хочу, чтобы ты избавился от сомнений. На самом деле я молюсь, чтобы ты познал сомнения, ибо они закалят тебя мудростью. Герои наших сказаний… они были ужасны. Они были просто чудовищами. И знаешь почему? Потому что не испытывали неуверенности.

— Встань напротив меня, Байрот Гилд. Я не могу убить тебя до тех пор, пока ты безоружен.

— Я не приму вызов, Карса Орлонг. Моя спина изнежена соломенной подстилкой, и вдобавок я не считаю тебя своим врагом.

Делюм потушил костер, засыпав его горстями земли.

— Уже поздно, — сказал он. — Быть может, Байрот прав, и нам только кажется, что мы здесь одни. Осторожность не помешает. Воитель, каждый из нас способен много чего наговорить сгоряча, но это всего лишь слова. Впереди у нас достаточно врагов. И лучше мы прольем их кровь, чем свою собственную.

Карса молча смотрел на Байрота, и взгляд его был полон жгучей ненависти.

— Всего лишь слова? Ты нанес мне оскорбление, Байрот Гилд, и должен извиниться… пока не поздно.

— Хорошо. Я, Байрот Гилд, прошу прощения за то, что сказал… Может, теперь ты опустишь меч, Карса Орлонг?

— Ты получил предупреждение, — угрюмо ответил ему Карса. — В другой раз тебе это так легко не сойдет.

— Да, я предупрежден.

Травы и молодые деревья полностью захватили деревню сунидов, в которой не было ни людей, ни животных. Тропа, проходящая через селение, густо поросла ежевикой. Жители не бежали отсюда, бросив все. Они подверглись нападению и были истреблены. Круглые каменные фундаменты домов хранили копоть давних пожаров.

Делюм спешился и отправился к развалинам. Через несколько шагов ему на глаза попались первые кости.

— Скорее всего, набег, — предположил Байрот. — Напавшие были из числа тех, кто не щадят никого.

Делюм вертел в руках расщепленную стрелу.

— Здесь побывали низинники. Суниды редко держат собак, вот и оказались застигнутыми врасплох.

— Отныне наш поход становится войной, — торжественно объявил Карса. — Мы явимся на берега Серебряного озера не как уриды, а как теблоры. Мы принесем низинникам возмездие.

Он спешился и достал из седельной сумки четыре плотных кожаных мешка, которые предназначались для ног Бурана, дабы конь не поранился, проходя через заросли колючей ежевики. Байрот и Делюм последовали примеру товарища.

— Веди нас, воитель, — сказал Делюм, вновь взобравшись на лошадь.

Карса привязал к холке Бурана трехлапую подругу Грызла, потом забрался сам. После чего вопросительно взглянул на Байрота. Могучий воин отвел глаза, но повторил вслед за Делюмом:

— Веди нас, воитель.

— Поедем без задержек и как можно быстрее, — сказал Карса, устраивая искалеченную собаку у себя на коленях. — Миновав долину, свернем на север, потом на восток. Завтра, ближе к ночи, мы доберемся до перевала Костей. Оттуда начинается спуск прямо к Серебряному озеру.

— А если по пути нам встретятся низинники?

— Тогда, Байрот Гилд, мы начнем добавлять к имеющимся уже трофеям новые. Главное, чтобы никто не ушел живым. Наше нападение должно застать этих детей врасплох, а то они струсят и разбегутся.

Объехав уничтоженное селение, всадники снова выбрались на тропу, которая привела их в лес. Лесной полог был не слишком густым, позволяя лошадям скакать медленным галопом. Вскоре тропа начала подниматься вверх по склону. Уже ближе к вечеру молодые люди достигли вершины. От коней шел пар, они устали, но всадники упорно гнали их дальше.

Они оказались на самом краю нагорья. К северу и востоку тянулись зубчатые пики, которые все еще заливал солнечный свет, мягкий и золотистый. Вершины многих гор покрывал снег. Оттуда белые снежные полосы спускались вниз и пропадали во тьме. А в нескольких сотнях шагов от воинов простиралась поросшая лесом долина.

— Похоже, мы тут одни, — сказал Делюм, медленно обводя ее взглядом.

— Одни или нет — спускаться не будем, — заявил Карса. — Склоны крутые, каменистые, и нет даже намека на тропу.

— Воитель, лошади устали, — осторожно возразил ему Делюм. — И потом, здесь мы очень заметны.

— Хорошо, дальше пойдем пешком, — ответил Карса, спрыгивая на землю.

Трехлапую собаку он тоже снял, поручив ее заботам Грызла. Карса пошел первым, ведя за собой Бурана. Шагов через тридцать звериная тропа опустилась пониже. Скоро стемнеет, и тогда уже никто не увидит их силуэтов.

Звездное колесо успело пройти пятую часть своего пути по небу. Карса решил закончить сегодняшний переход. Невдалеке от тропы воины обнаружили удобное место для стоянки, почти со всех сторон заслоненное каменными стенами. Делюм занялся ужином, а Байрот — лошадьми.

Карса же, взяв с собой Грызло и его увечную подругу, отправился на разведку. Все следы, какие он видел, оставили горные козы и бараны. Дальше тропа выводила на склон и почти терялась среди каменных обломков. Судя по рассказам деда, довольно скоро эта или другая тропа должна вывести их к реке. К тому самому месту, где она ныряет в расщелину, становясь неистовым водопадом.

Думая о предстоящем спуске, Карса не сразу заметил перемену в поведении собак. Они жались к его ногам, как испуганные щенята. Желая успокоить Грызло, юноша погладил пса по спине и вдруг почувствовал, что тот весь дрожит. Воитель выхватил меч и стал принюхиваться. Вроде бы ничего подозрительного: ни запахов, ни звуков. Карса знал: можно спрятаться очень искусно, беззвучно замереть на месте. Но невозможно перестать дышать. Если бы в темноте кто-то скрывался, он обязательно услышал бы его дыхание.

Воитель сделал еще несколько шагов. На земле лежала тяжеленная каменная плита. Она была совсем плоской и с трех сторон почти упиралась в окрестные скалы. Над ее поверхностью, лишенной каких-либо узоров и надписей, разливалось слабое сероватое свечение. Карса подошел ближе, потом опустился на корточки рядом с неподвижной рукой, торчащей из-под плиты. Рука была высохшей, жилистой, но не изувеченной. Юношу поразил необычный серовато-голубой цвет кожи. Ногти на всех пальцах были изломаны, а сами пальцы покрывала белая пыль.

Все пространство в пределах досягаемости этой руки было испещрено глубокими пересекающимися бороздами.

«Это какой же силой надо обладать, чтобы пальцами процарапать камень!» — подумал Карса.

Рука была гораздо крупнее, чем у низинников, но меньше, чем у теблоров. Довольно странная, с непривычно длинными пальцами и лишними суставами.

Узник каменной глыбы почуял Карсу. Возможно, услышал его дыхание. Рука вздрогнула и неистово заскребла по камню. Потом она снова замерла: на растопыренных пальцах виднелись следы нападения диких зверей. Наверное, горные волки или медведи. Удивительно, как эти изодранные когтями, изгрызенные клыками пальцы еще не сломались.

Услышав за спиной шаги, Карса поспешно вскочил на ноги. К нему шли Делюм и Байрот, оба с мечами наготове.

— Что привело вас сюда? — изумленно спросил он у соратников.

— Твои собаки вернулись и так скулили, что мы сразу почуяли неладное, — ответил Байрот.

— Кто там, воитель? — шепотом спросил Делюм.

— Демон. Его обрекли на вечное заточение. Но он жив.

— Неужели… форкассал? — все так же тихо, словно боясь повысить голос, предположил Делюм.

— Скорее всего, он и есть. Выходит, наши древние сказания правдивы.

Байрот молча подошел поближе. Как и Карса, он присел на корточки и долго разглядывал торчащую из-под плиты руку, окруженную призрачным сиянием.

— Да, это форкассал, — подтвердил Байрот, вернувшись к товарищам. — Горный демон. Их породу еще называли «миротворцами».

— Форкассалы появились, когда наши боги были совсем молодыми, а духи постоянно воевали между собой, — пояснил Делюм. — Карса Орлонг, припоминаешь сказание о них? Оно совсем короткое. Мальчишкой я докучал старейшинам, спрашивая, есть ли продолжение. Они отвечали, что остальные части давно утрачены, причем случилось это еще до пробуждения Семерых богов.

— Да, мы знаем лишь обрывки, — согласился Карса. — Во время войн духов было два или три нашествия, но они почти не затронули теблоров. Чужие боги и демоны затеяли тогда чудовищные битвы. Горы содрогались от их сражений. А потом остался кто-то один, и…

— Вспомнил! — перебил его Делюм. — Там же упоминается Икарий! Может, т’лан имассы, о которых было написано на стене пещеры, тоже участвовали в тех войнах, одержали победу и навсегда исчезли? Может, как раз войны с духами и ослабили наш народ?

— Мы должны освободить этого демона, — вдруг сказал Байрот, не сводивший глаз с плиты.

Карса и Делюм ошеломленно уставились на соратника.

— Да ты в своем уме?

— Выслушайте меня, — потребовал Байрот. — Сказание повествует, что форкассалы явились положить конец войнам между духами. Об этом говорится в первом отрывке. Во втором и впрямь фигурирует Икарий. Он тоже стремился помирить враждующих, но прибыл слишком поздно. А победители знали, что им не справиться с Икарием, поэтому даже и пытаться не стали. И наконец, сегодня мы столкнулись еще с одним фрагментом: я имею в виду загадочные письмена на стене. Там ведь тоже упоминается имя Икария.

— Похоже, теблоры обязаны ему жизнью, — подхватил Делюм. — Он дал нам законы, без которых мы бы давно исчезли с лица земли.

— Наверное, если бы т’лан имассы смогли, они бы таким же образом пленили и самого Икария, — заключил Байрот и умолк.

Карса вернулся к плите. Он заметил, что серое свечение было неравномерным. Кое-где оно почти сходило на нет. Несомненно, демона держала взаперти не только тяжесть каменной плиты, но и древняя магия. Какой же силы она была, если сохранилась до сих пор? Старейшины теблоров владели чародейством, однако пользовались им редко. С пробуждением Ликов-на-Скале колдовство в основном появлялось лишь во сне. Наяву шаманы все реже впадали в магическое беспамятство. Древние сказания повествовали об удивительной силе оружия, закаленного магическим проклятием. Однако Карса не слишком доверял подобным легендам: чего не выдумаешь, чтобы заинтересовать слушателей.

— Я ничего не понимаю в этой магии, — нахмурившись, признался он соратникам.

Некоторое время все трое молча глядели на диковинную руку.

— Как вы думаете, демон нас слышит? — спросил Делюм.

— Может, и слышит, но вряд ли понимает, — усмехнулся Байрот. — У каждого народа свой язык. Наверное, и у демонов тоже.

— Но ведь он явился мирить враждующих, — упорствовал Делюм.

— Демон нас не слышит, — убежденно сказал Карса. — Самое большее, он ощущает чье-то присутствие.

Байрот опять присел на корточки и осторожно, с опаской опустил ладонь на плиту.

— Камень ни горячий, ни холодный. Его магия на нас не действует.

— Возможно, за века она ослабла, и теперь демона удерживает лишь тяжесть камня, — предположил Делюм.

— Тогда нам втроем под силу поднять эту плиту.

— Скажи, Байрот Гилд, с какой стати нам освобождать демона? — спросил Карса. — Почему мы вообще должны это делать?

Могучий воин наморщил лоб, силясь отыскать ответ.

— Наверное, потому, что он был миротворцем, — неуверенно произнес он.

— И что? — удивился Карса. — Уж мы-то в мире точно не нуждаемся.

— Неправда: нам нужно, чтобы между теблорскими кланами воцарился мир, иначе объединить их будет невозможно.

Карса запрокинул голову, как будто спрашивая совета у звезд.

— Этот демон вполне мог и обезуметь, — пробормотал Делюм. — Кто знает, сколько веков он провел в своей тюрьме.

— Нас здесь трое, — напомнил ему Байрот.

— Но захватили его в те времена, когда мы были разбиты врагами. Возможно, демона пленили т’лан имассы, поскольку не могли справиться с ним и убить. А мы ему — что прутики. Зачем понапрасну рисковать?

— По-моему, освободив демона, мы вправе ждать от него благодарности.

— Пойми, Байрот: у безумцев друзей не бывает.

Оба воина взглянули на Карсу, понимая, что последнее слово будет за ним.

— Нам не узнать, что у демона на уме, — сказал Карса. — Но мы собственными глазами видели: пленник до сих пор пытается себя защищать. Всего одной рукой он отбивался от зверей. Значит, не смирился с судьбой и верит в свое освобождение. Воины уважают упорство.

— Он проявил терпение, присущее бессмертным. Я согласен с тобой, Карса Орлонг, — поддержал его Байрот.

— А у тебя, Делюм Торд, все еще остаются сомнения? — спросил Карса.

— Да, воитель, однако я помогу тебе. По глазам вижу: ты уже принял решение. Ну что ж, да будет так!

Уриды молча встали у одного края плиты. Потом опустились на корточки и дружно взялись за кромку.

— На четвертом выдохе поднимаем, — распорядился Карса.

Вместе с каменной плитой в воздух взметнулось плотное облако белой пыли. Опрокинутая плита ударилась о скалу и раскололось.

Демон лежал на боку. По сути, его просто придавили каменной глыбой, лишив малейшей возможности шевелиться. Огромная тяжесть вывихнула ему кости и сплющила мышцы, однако пленение не сломило демона. За тысячи лет он сумел наполовину выкопать яму для своего длинного, узкого тела. Сначала он расширил пространство вокруг другой руки, после чего стал делать борозды для бедра и плеча. Узник рыл землю не только рукой, но и ступнями босых ног. Тело демона покрывал серый саван пыли и паутины. Когда плиту откинули, изнутри потянуло застоявшимся, затхлым воздухом, словно бы из пещеры, где полно насекомых.

Молодые люди как завороженные смотрели на демона.

Вскоре пыль рассеялась… Необычно длинные руки и ноги, бледная голубоватая кожа. Синевато-черные волосы, похожие на тонкие корни, полностью скрывали лицо пленника. Однако, приглядевшись к изгибам обнаженного тела, воины с удивлением обнаружили, что перед ними… демонесса.

По ее телу пробежала судорога. Байрот подошел поближе.

— Ты свободна, демонесса, — тихо и доброжелательно произнес он. — Мы — теблоры из племени уридов. Если хочешь, мы тебе поможем. Скажи, в чем ты нуждаешься.

Судороги прекратились, сменившись легкой дрожью. Наконец демонесса медленно подняла голову. Рука, которая целую вечность расширяла пространство темницы, провела по волосам. Оттуда посыпалась пыль. Затем рука прошлась в противоположном направлении. Воины видели, как демонесса напряглась всем телом и, пошатываясь, с усилием встала на четвереньки. Затем произошло нечто странное: недавняя узница начала избавляться от волос на голове. Она стряхивала их, словно пыль, пока ее голова не стала совсем лысой; теперь череп покрывала гладкая белая кожа.

Байрот хотел было протянуть даме руку и поддержать ее, но Карса остановил его:

— Нет, Байрот Гилд. Неизвестно, как она поведет себя после тысяч лет плена. Возможно, демонесса еще не скоро избавится от ненависти к любым двуногим существам, а то и вовсе сохранит ее навсегда.

— Карса Орлонг, я слышу в твоих словах мудрость. Не думай, будто я говорю это, чтобы посмеяться над тобой. Ты и впрямь удивляешь и восхищаешь меня.

Карса равнодушно пожал плечами. Сейчас его больше занимала демонесса, нежели восхищение Байрота.

— Теперь нам остается только ждать. Мы ведь не знаем, схожи ли потребности демонов с человеческими. Испытывает ли эта демонесса жажду или голод? Ее внутренности давно забыли, для чего они предназначены, а легкие впервые за долгое время снова дышат свободно. Хорошо, что сейчас ночь. Солнечный свет был бы для ее глаз сродни кинжалу.

Карса замолчал, ибо демонесса повернула голову, и воины впервые увидели ее лицо… Ее кожа оказалась безупречно белой и гладкой. Лоб был шире человеческого, а огромные черные глаза взирали на спасителей равнодушно, абсолютно ничего не выражая. Высокие, плоские скулы; большой рот с потрескавшимися губами, словно бы покрытый хрустальной коркой.

— В ее теле совсем не осталось воды, — прошептал Делюм. — Ни капли. Надо напоить бедняжку. — И с этими словами он поспешил в лагерь за водой.

Демонесса с усилием села на корточки, затем попыталась встать.

Даже смотреть на это со стороны было тяжело, но оба воина подавляли в себе всякие попытки помочь демонессе.

Похоже, она наконец-то заметила их присутствие. Верхняя губа ее чуть изогнулась. Одно это слабое движение преобразило лицо демонессы. Карса вдруг почувствовал, что его словно бы ударили молотом в грудь.

«Да она же насмехается над своим собственным жалким видом. Это первое чувство, испытанное ею после освобождения. Демонесса ошеломлена случившимся, но не утратила способности иронизировать. Слушай же меня, Уригал Своенравный! Я заставлю пленивших ее горько пожалеть о содеянном, а если они уже мертвы, то жестоко отомщу их потомкам. Отныне т’лан имассы являются моими врагами. Я, Карса Орлонг, клянусь воевать с ними везде и повсюду».

Вернулся Делюм, неся бурдюк с водой. Увидев, что та, кого они освободили, поднялась на ноги, юноша остановился.

Демонесса была необычайно тощей. Казалось, все тело ее состоит из плоскостей и углов. Груди высокие, широко расставленные и разделенные внушительной костью, выпиравшей посередине. Количеством ребер она явно превосходила теблоров, зато ростом была не выше ребенка.

Увидев бурдюк с водой, демонесса равнодушно скользнула по нему глазами и повернулась к месту своего заточения. Похоже, она забыла о присутствии воинов.

— Ты из племени форкассалов? — решился спросить Байрот.

Демонесса ответила ему слабой улыбкой.

— А мы — теблоры, — продолжал молодой человек.

Улыбка стала чуть шире. Карсе показалось, что на лице демонессы мелькнуло изумление.

— Она тебя понимает, — сказал воитель.

Делюм протянул было демонессе бурдюк. Однако, взглянув на него, она покачала головой, и Делюм послушно остановился.

Карса заметил, как оживились глаза демонессы. Да и губы были уже не такими иссохшими.

— Она постепенно приходит в себя.

— Похоже, ей требовалась только свобода, — промолвил Байрот.

— Демонесса напоминает лишайник, каменеющий на солнце и оживающий в ночной тьме, — продолжал Карса. — Такое ощущение, что она утоляет жажду воздухом.

Демонесса вдруг напряглась всем телом и внимательно посмотрела на Карсу.

— Если мои слова показались тебе оскорбительными… — Он не договорил.

Демонесса подскочила к нему и ударила пять раз подряд. Юноша рухнул на землю. Камни впились ему в спину и обожгли, словно красные муравьи. У него перехватило дыхание, все тело пронзила острая боль. Карса вдруг ощутил полнейшую беспомощность.

Он слышал боевой клич Делюма, который внезапно оборвался, сменившись глухим стуком.

— Остановись, демонесса! — закричал Байрот. — А ну-ка, отпусти его!

Сквозь слезы, застилавшие глаза, Карса увидел лицо склонившейся над ним демонессы. Ее глаза казались двумя темными озерами. Темно-красные, почти лиловые губы прошептали на языке теблоров:

— Ну что, они так и не оставили вас в покое? Когда-то они были моими врагами. Видно, я недостаточно разметала их кости. — Ее глаза стали чуть мягче. — Ваш народ заслуживает большего, — сказала демонесса, медленно отстраняясь от Карсы. — Мне нужно выждать. Подождать и посмотреть, на что ты годен, прежде чем решить, дарую ли я тебе, воин, свой вечный мир.

— Отпусти его, форкассалская демонесса! — снова крикнул Байрот.

Она с необычайной гибкостью и проворством выпрямилась и обернулась к юноше.

— Как же далеко зашло ваше падение, если вы забыли истинное название моего народа, не говоря уже о своем собственном. Знай, юный воин: я принадлежу к форкрул ассейлам, которых вы по невежеству своему именуете форкассалами. Еще смешнее мне было слышать, как вы посчитали меня демонессой. Какая чушь! Меня зовут Успокоительница. Иногда меня называют Приносящая Мир. Учти: во мне очень сильно желание умиротворить вас всех, поэтому перестань держаться за меч.

— Но мы же освободили тебя! И чем ты отплатила нам за это? Тем, что напала на Карсу и Делюма?

Женщина засмеялась.

— Икарию и проклятым т’лан имассам очень не понравится ваше вмешательство. Правда, у Икария отшибло память, а т’лан имассы нынче далеко. Но больше им меня пленить не удастся. Однако мне ведомо чувство благодарности, и потому, воин, я кое-что тебе расскажу. Тот, кого ты называешь Карсой, — избранник высших сил. Этого достаточно. Если я произнесу еще хоть несколько слов о главном предназначении его жизни, ты будешь искать случая убить своего товарища. Только учти: тебе это ничего не даст. Высшие силы найдут другого избранника. Поэтому лучше внимательно наблюдай за Карсой и защищай его. Настанет время, когда он вознамерится изменить все вокруг. И вот тогда-то я появлюсь снова и принесу мир. После этого Карса уже не будет нуждаться в твоей защите, и ты отойдешь в сторону, как сейчас.

Карса втянул в себя воздух, удивившись тому, каким странным всхлипывающим звуком это сопровождалось. И тут же к горлу его подступила тошнота. Юноша едва успел повернуть голову. Его вырвало. Исторгая из себя комья слизи, Карса слышал удаляющиеся шаги Успокоительницы.

— Воитель, Делюм серьезно ранен, — раздался над ним встревоженный голос Байрота. — Из трещины в его голове истекает желтоватая жидкость. Ох, Карса Орлонг, напрасно мы… ее освободили. Не зря, выходит, Делюм сомневался. А теперь… — Байрот не договорил, но было ясно, что он во всем винит себя.

Карса приподнялся и сразу закашлялся. По телу побежали обжигающие волны боли. Потом он с трудом встал.

— Ты не мог знать наперед, что случится, Байрот Гилд, — произнес Карса, вытирая слезящиеся глаза.

— Воитель, Делюм проявил мужество. Он бросился на твою защиту, а я… я даже не поднял меча.

— Это и спасло нас обоих, — сердито бросил ему Карса.

Покачиваясь, он подошел к распростершемуся на траве Делюму. Удар Успокоительницы отшвырнул его на несколько шагов назад. Лоб Делюма перечеркивали четыре глубокие борозды. Вначале Карса решил, что их товарищ ударился о камень. Однако трещины в голове были… процарапаны. Ну да, процарапаны ее ногтями. Желтоватая жидкость продолжала вытекать наружу. Глаза Делюма оставались широко раскрытыми, но взгляд был абсолютно пустым, не отражающим ни единой мысли.

— Взгляни на эту жидкость, что сочится из его ран, воитель, — сказал подошедший к ним Байрот. — Она совсем чистая. Это особая жидкость, ее называют мыслекровью. Делюм вряд ли полностью оправится.

— Знаю, — прошептал Карса. — Потерявший мыслекровь уже никогда не будет прежним.

— Это я виноват.

— Нет. Делюм допустил ошибку. Мы же с тобой остались живы. Демонесса пощадила меня. Делюм должен был бы последовать твоему примеру и не хвататься за меч.

— Карса Орлонг, она что-то шептала, склонившись над тобой. Что она тебе сказала?

— Я почти ничего не понял. Похоже, мир, который она несет, — это смерть.

— В наших сказаниях говорилось совсем иное. Наверное, со временем сказители извратили истинный смысл.

— В легендах подобное случается сплошь и рядом, Байрот Гилд… Нужно поскорее перевязать голову Делюма. Мыслекровь начнет скапливаться на повязке, и раны затянутся. Будем надеяться, что он потерял ее не слишком много и еще сумеет выкарабкаться.

В лагере воины нашли дрожащих, сбившихся в кучу собак. На каменистой земле виднелись следы босых ног Успокоительницы. Она отправилась на юг.

Над горным хребтом дул пронизывающий ветер. Карса Орлонг сидел, привалившись спиной к скале. Он глядел на Делюма Торда. Раненый воин стоял на четвереньках, окруженный собаками. Делюм гладил морды псов, чесал их за ушами и издавал какие-то нечленораздельные воркующие звуки. Половина его лица превратилась в застывшую маску, тогда как с другой половины не сходила довольная улыбка.

Суровые псы-охотники не привыкли к подобным нежностям. Они с трудом выдерживали эти поглаживания, глухо рычали и предостерегающе щелкали зубами. Но Делюм как будто не замечал их недовольства. Грызло, лежащий у ног Карсы, лениво наблюдал за происходящим и не вмешивался.

Шли уже вторые сутки с того момента, когда Утешительница нанесла Делюму роковой удар. К концу первого дня Карса и Байрот поняли, что прежним их товарищу уже не бывать. Оба ждали, что будет дальше, скрывая свое отчаяние. Сегодня утром в глазах раненого появилось осмысленное выражение. Однако своих соратников Делюм как будто не замечал. Он видел только собак.

Байрот Гилд отправился на охоту. Карса догадывался, что была и другая причина, заставлявшая его искать уединения. Терзающее чувство вины. Это ведь именно Байрот настаивал на освобождении демонессы. Не поддайся Карса с Делюмом на его уговоры, сейчас все трое спускались бы по перевалу Костей. Но, как говорится, сделанного не воротишь. Так какой смысл терзать себя понапрасну? К тому же Делюм и сам был виноват. Мог бы сообразить, с кем решил сражаться: ясно ведь, что перед ним не суниды или низинники. Ноющие ребра убедительно доказывали Карсе, сколь искусна в воинском ремесле эта демонесса (несмотря на объяснения женщины, он предпочитал мысленно по-прежнему называть ее именно так). Только мудрость Уригала остановила его самого, не позволив выхватить меч. Да демонесса запросто расправилась бы со всеми троими, как с малыми детьми. Вот и еще один горький плод затянувшегося благодушия уридов. Они потеряли умение мгновенно оценивать противника.

«Делюм Торд проявил глупость и теперь расплачивается за свою ошибку». Мысль эта понравилась Карсе, и он повторил ее несколько раз. Лики-на-Скале не питали жалости к глупым воинам, так почему он, Карса Орлонг, должен сочувствовать Делюму? Байрот Гилд потакает собственной слабости, жалея себя и одновременно предаваясь самобичеванию, превращая смесь этих чувств в сладкое вино. Только рано или поздно он все равно будет вынужден протрезветь.

Карса начинал терять терпение. Что бы ни случилось, поход должен продолжаться. От деда он слышал: иногда воинов, оказавшихся в положении Карсы, исцеляла битва. Ярость сражения пробуждала душу, и человек оживал.

Невдалеке послышались шаги. Грызло приподнял голову и тут же вновь опустил ее на лапы.

Байрот нес на себе тушу горной козы. Он ненадолго задержался возле Делюма, затем шумно сбросил добычу, достал мясницкий нож и взялся за разделку.

— Мы опять потеряли целый день, — сказал Карса.

— В здешних местах мало дичи, — отозвался Байрот, вспарывая брюхо козы.

Собаки уселись полукругом и выжидающе замерли. Делюм тоже сел среди них. Байрот извлек окровавленные внутренности и бросил их животным. Никто не шевельнулся.

Карса подтолкнул Грызло. Пес встал и лениво двинулся к подношениям Байрота. Трехлапая сука хромала следом. Грызло обнюхал все потроха, выбрав себе козью печень. Его подруга позарилась на сердце. Взяв угощение, оба разошлись в разные концы поляны. Только тогда остальные собаки с рычанием и урчанием кинулись к потрохам. У одной из них Делюм вырвал из пасти легкое, угрожающе оскалив зубы. Как ни странно, собака не делала попыток отбить добычу.

Вдруг Грызло, прервав пир, подбежал к Делюму. Тот совсем по-щенячьи заскулил и выпустил изо рта окровавленный кусок мяса. Наклонив голову, Делюм замер, а Грызло слизал с легкого всю кровь, после чего вернулся туда, где оставил недоеденную печень.

— В стае Грызло — прибавление, — усмехнулся Карса.

Ответа не последовало. Повернувшись к товарищу, Карса увидел, что тот с ужасом взирает на Делюма.

— Ты напрасно переживаешь, Байрот Гилд. Видишь его улыбку? Делюм Торд обрел счастье. Он уже не вернется в прежнее состояние. Да и зачем? Ему и так хорошо.

Байрот уткнулся глазами в свои пальцы, перепачканные козьей кровью. Мясницкий нож блестел в лучах заходящего солнца.

— Разве ты не испытываешь горя, воитель? — спросил Байрот.

— Нет. Делюм жив.

— Лучше бы он был мертв.

— Так убей его.

Взгляд Байрота был исполнен нескрываемой ненависти.

— Карса Орлонг, что она все-таки тебе сказала?

Вопрос застиг Карсу врасплох, но он быстро совладал с собой.

— Обвинила в невежестве. Но ее слова не задели меня, поскольку мне глубоко безразлично все, о чем она говорила.

— Хочешь обратить все случившееся в шутку? Вот что, воитель: отныне ты больше не ведешь меня, а я не следую за тобой. Я не стану тебя защищать в этой проклятой войне. Еще не начав ее, мы уже слишком многое потеряли.

— В тебе говорит слабость, Байрот Гилд. Я давно это знаю, не один год. Ты чем-то похож на нынешнего Делюма, и эта правда не дает тебе покоя. Неужели ты и впрямь думал, что мы вернемся из похода без единого шрама? Или ты считал нас невосприимчивыми к вражеским ударам?

— Я?! Да это ты так считал.

— Какой же ты глупец, Байрот Гилд! — громко захохотал Карса. — Победа — не милость Семерых богов. Ее надо завоевать силой меча и под моим предводительством. Но ты видел в моих решениях лишь показную смелость. Ты рассуждал, как мальчишка, не побывавший ни в одном настоящем сражении. Ты разочаровался во мне и сейчас питаешься падалью разочарования. Смотри не отравись. Нет, Байрот Гилд, ты не превосходишь меня ни в чем.

У Байрота тряслись руки.

— И запомни, — продолжал хлестать его словами Карса. — Если хочешь уцелеть… и в этом походе, и вообще… тебе придется заново усвоить, что такое быть ведомым и уметь подчиняться. Твоя жизнь — в моих руках. Либо ты, Байрот Гилд, следуешь за мной к победе, либо твой труп останется валяться на обочине. В любом случае я расскажу о тебе всю правду. Так что ты выберешь?

Карса видел, как побледнело лицо его спутника. Он догадывался, что сейчас творится в душе у Байрота. Но соратник, открыто заявляющий о своем неподчинении, хуже врага.

— В этой стае вожак я, и больше никто, — глядя Байроту в глаза, объявил Карса. — Хочешь оспорить мое право?

Не выпуская из рук мясницкого ножа, Байрот опустился на корточки. Теперь его глаза были вровень с глазами сидящего Карсы.

— И все-таки, воитель, в одном я тебя превосхожу. Знай: мы с Далиссой давно любим друг друга и давно близки. Ты даже не подозревал об этом, а мы от души смеялись над твоими неуклюжими ухаживаниями. Днем ты выпячивал грудь, всячески красовался перед Далиссой и, как мог, пытался принизить меня в ее глазах. Но мы только молча потешались, слушая твои хвастливые речи, поскольку знали, что грядущую ночь проведем в объятиях друг друга. Я не удивлюсь, если назад вернешься лишь ты один. Я даже уверен: ты постараешься, чтобы именно так и случилось. Возможно, мне недолго осталось ходить по земле, но меня это не пугает. Когда ты вернешься в наше селение, воитель, ты женишься на Далиссе. Однако до конца своих дней будешь помнить, что ты — не первый. Первым был я, а ты лишь идешь по моим следам. И здесь ты бессилен что-либо изменить.

— Думаешь, я мечтаю жениться на Далиссе? — оскалил зубы Карса. — Ошибаешься, Байрот Гилд. Когда я вернусь, то выставлю Далиссу перед всем селением и объявлю, что она посмела возлечь с тем, кто не являлся ее законным мужем. А потом… потом я сделаю ее своей рабыней.

Услышав это, Байрот бросился на обидчика. В сумерках блеснул нож. Карса понял, что до меча ему не дотянуться. Скала за спиной не позволяла перекувырнуться и вскочить на ноги. Он успел лишь слегка отпрянуть в сторону. Байрот навалился на него, придавил к скале и занес нож, метя в горло.

Подбежавшие собаки вцепились в Байрота со всех сторон. Карса не видел ничего, кроме ощерившегося, рычащего клубка. Взревевший от боли Байрот отпрянул, выпустил Карсу, и тот повалился на спину.

На каждой руке Байрота повисло по собаке. Прокусив одежду, Грызло впился ему в бок. Остальные псы с рычанием крутились возле ног юноши, норовя тяпнуть его за икры. Пытаясь стряхнуть с себя обезумевших животных, Байрот рухнул на землю.

— Прочь! — заорал собакам Карса.

Они дернулись и с рычанием отошли в сторону. Поднявшись на ноги, Карса увидел среди псов также и Делюма. Половина его лица превратилась в дикую гримасу, глаза бешено сверкали, а руки беспрестанно царапали воздух. Потом взгляд Карсы скользнул дальше, и… воитель остолбенел. Он шикнул на собак, и те послушно замолчали.

Байрот медленно поднимался. Карса махнул ему рукой, а затем указал туда, куда смотрел сам.

К ним, освещая себе путь факелами, шли какие-то люди. Карса прикинул расстояние: неизвестные были шагах в ста от них и двигались неторопливо. Учитывая, что стычка происходила в каменном мешке, вряд ли незнакомцы слышали шум и рычание собак.

Не обращая более внимания на Байрота, Карса схватил меч и двинулся к тропе. Если это суниды, то вскоре они дорого заплатят за собственную беспечность. Хотя сунидам, пожалуй, не пришло бы в голову освещать дорогу факелами. У теблоров даже дети знают, что свет делает темноту еще темнее. Похоже, это низинники.

Незнакомцы приближались. Карса, ныряя из тени в тень, тоже двигался им навстречу. Он насчитал с полдюжины факелов. Так и есть, низинники. Теперь юноша отчетливо слышал, как они переговариваются на своем грубом языке.

Байрот присоединился к воителю. Укусы на руках и боку вовсю кровоточили, но могучий воин не обращал внимания на капавшую кровь. Карса нахмурился и кивком головы велел ему отойти назад. Байрот поморщился, однако подчинился.

Низинники достигли бывшего места пленения демонессы. Свет факелов плясал на каменных стенах. Голоса зазвучали громче. Слов Карса не понимал, но ощутил, что эти люди встревожены.

Юноша неслышно скользнул вперед, остановившись на самой границе светового пятна. Он насчитал девятерых низинников. Двое из них были в странных металлических одеждах, с металлическими шлемами на головах. В руках они держали диковинного вида луки (из рассказов деда Карса помнил, что это оружие называется арбалетами). На поясе у них висели тяжелые мечи. Воины наблюдали за тропой. По другую сторону ямы стояло четверо мужчин в длинных коричневых одеяниях. Волосы каждого из них были заплетены в косу, закрепленную на груди. Все четверо были безоружными.

Трое оставшихся, по-видимому, являлись разведчиками. Они не носили железных одежд, а их вооружение состояло из коротких луков и охотничьих ножей. Лбы разведчиков покрывала татуировка их кланов. Один из троих явно был главным. Он говорил резко, отрывисто: наверное, что-то приказывал своим воинам. Они сидели перед ямой на корточках и внимательно разглядывали щель, в которой демонесса провела тысячи лет.

Будь низинники поумнее, они бы ограничились одним факелом. Слишком большое количество света делало их совершенно невосприимчивыми к окружающей тьме. Хотя вряд ли они ждали нападения извне, а беспокоились из-за того, что яма опустела.

Карса поудобнее взялся за рукоятку меча и уже в следующее мгновение атаковал ближайшего к нему воина.

Голова низинника со звоном упала на землю. Обезглавленное тело исторгло струю крови. Карса, не останавливаясь, бросился ко второму воину, однако тот успел юркнуть в сторону. Бормоча теблорские проклятия, Карса метнулся к разведчикам. Они кинулись в дальний конец каменного мешка, даже не попытавшись ему противостоять.

Юноша засмеялся: единственный выход из каменной ловушки все равно пролегал мимо него.

Что-то крикнув, один из разведчиков бросился вперед… прямо на меч Карсы. Хрустнули кости. Низинник захрипел и согнулся пополам, пытаясь вырвать меч из груди. Когда воитель помог ему, вытащив свое оружие, разведчик был уже мертв.

Отчаяние придало храбрости двум его оставшимся товарищам. Они кинулись на Карсу с обеих сторон. Широкое лезвие охотничьего ножа пропороло одежду теблора сбоку и полоснуло его по ребрам. Продолжая смеяться, он без труда расправился с одним разведчиком, отразив его удар и стукнув неприятеля рукояткой меча по голове. Теперь настал черед второго. Косой удар снизу поднял его в воздух, размазав о скалу.

Низинники в коричневых одеждах, похоже, совсем не боялись Карсу. Негромкими голосами они затянули какую-то монотонную песню, от звуков которой воздух заискрился и поплыл в сторону теблорского воина, норовя окутать его с головой.

Их были тысячи — маленьких, необычайно острых коготков, вонзившихся ему во все тело. Они царапали лицо Карсы, кололи ему глаза.

Пригнувшись, юноша двинулся к низинникам. Завеса искрящегося воздуха внезапно разорвалась, и теперь ее клочья, будто щупальца, исчезали в темноте.

Куда только подевалось спокойствие этой самоуверенной четверки? Их лица перекосил ужас. Низинники отказывались верить своим глазам. Меч Карсы продемонстрировал, что их поганая магия не всесильна. Всем четверым.

Казалось, лезвие его меча насквозь пропиталось кровью низинников. Упавшие факелы отчаянно чадили. Увидев тень, Карса обернулся.

— Воитель, одному из низинников удалось сбежать, — сказал Байрот. — Но за ним погнались наши собаки.

Карса равнодушно взглянул на соратника.

— Карса Орлонг, — произнес тот. — Ты уже начал убивать врагов. Все трофеи твои.

Не отвечая ему, Карса нагнулся и поднял труп низинника в странной коричневой одежде. Держа мертвеца перед собой, воитель разглядывал его, точно куклу. Хлипкие ручки и ножки, маленькая голова с дурацкой косой. У теблоров такие морщины на лице появлялись после многих прожитых столетий. В сравнении с ними низинник был новорожденным младенцем.

— Они и верещат, как младенцы, — заметил Байрот, угадав его мысли. — Здесь наши сказания говорят правду. Не зря теблоры зовут низинников детьми.

— Дети бывают разные, — возразил Карса, разглядывая морщинистое лицо, тронутое первыми признаками смерти.

— Ты же сам видел, с какой легкостью они гибли.

— Да. — Карса отшвырнул труп низинника. — Однако не забывай, Байрот Гилд: они — наши враги… Так ты будешь следовать за своим воителем?

— До тех пор, пока длится эта война, — ответил Байрот. — Послушай, Карса Орлонг, давай мы пока больше не будем вспоминать о… нашей деревне. Забудем то, что сегодня произошло между нами. Вот вернемся домой, тогда и поговорим.

— Хорошо, я согласен.

Когда на рассвете стая вернулась в лагерь, воины недосчитались двух псов. Да к тому же собаки не вбежали, а почти вползли на стоянку. Грызло старался не смотреть Карсе в глаза. Воитель понял: низинника они упустили. Делюм Торд, который всю ночь провел в обнимку с трехлапой подругой вожака, почему-то жалобно заскулил.

Байрот перегрузил всю поклажу на лошадь Делюма. В числе навыков, утраченных их соратником, было и умение ездить верхом. Как ни печально, но последний и самый важный отрезок пути Делюму придется бежать вместе с собаками.

— А ведь вполне может статься, что уцелевший низинник был из селения на берегу Серебряного озера, — сказал Байрот. — Если так, он успеет предупредить сородичей о нашем появлении.

— Мы его обязательно найдем, — угрюмо отозвался Карса, стягивая ремнем последние трофеи. — Оторваться от собак он мог лишь одним-единственным способом — забравшись в горы. А пешком по горам много не пройдешь. Мы непременно увидим его следы. Коли беглец двигался всю ночь, то наверняка утомился. Если же низинник решил переждать темноту, тогда он где-то недалеко.

Карса повертел на пальце ожерелье из отрезанных языков и ушей, удовлетворенно разглядывая новые трофеи, после чего украсил им свою шею. Поредевшую стаю он решил пустить впереди. Вместе с псами двинулся и Делюм. Он нес на руках трехлапую суку, нежно баюкая ее.

Ближе к полудню они наткнулись на трупы двух собак, которых низинник застрелил из арбалета. Он даже не потрудился вытащить и спрятать стрелы. Более того, рядом валялись части его железного одеяния: беглец явно избавлялся от лишней тяжести.

— А этот малыш умен, — заметил Байрот Гилд. — Он услышит нас раньше, чем мы его увидим, и приготовит нам засаду. — Мрачный взгляд воина уперся в Делюма. — Так мы всех собак потеряем, — добавил он.

Карса покачал головой.

— Ты же сам назвал его умным. Низинник понимает: засада его погубит. Почуяв нас, он наверняка спрячется. Здесь, среди гор, это его единственный шанс спастись. Шкуру свою он убережет, но мы опередим его. Наше появление на берегу Серебряного озера будет внезапным.

— Значит, мы не станем давить эту вошь?

— Нет. Наша ближайшая цель — перевал Костей.

— Воитель, но тогда этот низинник будет следить за нами. Возможно, даже попытается убить.

— Лишить нас жизни? Этот ребенок? Такими стрелами еще можно убить собаку, но для теблоров они — что прутики. Да они застрянут в нашей одежде, как колючки.

— И все же, Карса Орлонг, у этого низинника зоркие глаза. Он в темноте сумел выследить собак. Наверняка он знает, что и у теблоров тоже есть уязвимые места, и будет целиться именно туда.

Карса равнодушно пожал плечами:

— Нам нужно обогнать его, только и всего.

Чем выше они забирались, тем шире становилась тропа. Кони двигались быстрым шагом. Ни Карса, ни Байрот не считали, сколько лиг осталось позади. На исходе дня воины услышали отдаленный гул водопада, над которым висела пелена тумана.

Водопад оказался ближе, чем они думали. В какое-то мгновение тропа просто обрывалась вниз. Карса резко осадил Бурана. Склон был почти отвесным. Воитель вспомнил рассказы деда. По словам Палика, глубина расщелины составляла никак не меньше тысячи шагов. Вторую тысячу река текла по узкому каменному руслу. Глядя на водопад, Карса усомнился в словах деда. Ему вдруг подумалось, что река какая-то странная — она словно бы… не отсюда, не из этих мест. Многочисленные струи водопадов не были частью реки. Они били прямо из скал, будто те таили в себе огромные запасы воды и торопились избавиться от них.

— Карса Орлонг, уж не древний ли бог так расколол гору? — спросил Байрот, перекрикивая шум потока. — Я не верю, что река сама пробила себе путь. Гору словно бы рассекли огромным топором, и ее рана… кровоточит.

Не ответив ему, Карса повернул голову в другую сторону. Его сейчас больше заботил спуск. Вернее, отсутствие хоть малейшего намека на таковой. Повсюду только скользкие камни и завеса тумана.

Байрот угадал его мысли.

— Воитель, как мы будем спускаться вниз? — не без тревоги в голосе осведомился он. — Какой же это перевал Костей? Где они, кости? Тут сплошной мокрый гравий. Едва наши кони ступят на него — и мы кувырком понесемся вниз.

Все так же молча Карса прошел к кромке обрыва. Присев на корточки, он бросил вниз камешек, который всколыхнул завесу тумана. Карса внимательно прислушался. Его посланец не сгинул в неизвестности. Долетавшие до ушей звуки говорили, что камешек… перепрыгивает со ступеньки на ступеньку.

Лестница! Там была лестница с широкими ступенями, сложенными… из костей.

— Все, как мне и говорил Палик, — негромко произнес Карса. — Идем, пора спускаться, — уже громче сказал он, поворачиваясь к Байроту.

Тот слегка прикрыл глаза.

— Да, так оно и есть, — будто в забытьи, промолвил могучий воин. — Истина — она окажется у нас под ногами.

Карса нахмурился.

— Пока что у нас под ногами окажется лестница с костяными ступенями. Только это, Байрот Гилд, и более ничего.

— Тебе виднее, воитель, — пожал плечами Байрот.

И они начали спуск.

Кости были некрупными, похожими на кости низинников, только потолще и потяжелее. Время превратило их в камень. Взгляд Карсы то и дело натыкался на рога и бивни животных. С ними соседствовали костяные шлемы, искусно вырезанные из звериных черепов. Похоже, в этих местах полегла целая армия, иначе откуда бы взялось столько костей на постройку лестницы? Мокрые от тумана и брызг водопада ступени между тем оказались вполне прочными и надежными. Строители мудро сделали их с небольшим внутренним наклоном, что уменьшало риск поскользнуться и упасть. Если бы не опасливый шаг лошадей, Карса и Байрот двигались бы куда быстрее.

Похоже, вызванный Карсой обвал расчистил путь до самого уступа, откуда река обрушивалась в долину внизу и брала дополнительный разбег, чтобы устремиться к Серебряному озеру. Слева — ревущая стихия водопада, справа — отвесная скала, усеянная острыми каменными зубьями. И узкий ступенчатый коридор длиной в тысячу шагов.

Долина, куда спустились теблорские воины, была немногим шире. Из-за тумана здесь царил сумрак. Путники до сих пор продолжали ступать по костям. Более того, Карсе показалось, что кости уходят на дно реки. Грозная соседка немного отодвинулась, однако нрава своего не смягчила.

Коням требовался отдых. Байрот повел их к реке, чтобы напоить. Делюм, весь мокрый и дрожащий, свернулся клубком рядом с собаками. Карса только сейчас заметил слабый призрачный свет, исходящий от костей. «Дыхание» костей было на удивление холодным. Ледяным и мертвым, как весь этот блеклый мир. Даже рокот воды казался каким-то безжизненным.

Вернулся Байрот.

— Воитель, я никак не возьму в толк: кому понадобилось мостить речное дно костями? На другой стороне тоже есть небольшая полоса берега. Так она целиком заполнена костями. Они образуют стену ростом почти с меня. Десятки… нет, сотни тысяч убитых, и мы даже не знаем, кто они.

— Байрот Гилд, не будем понапрасну забивать себе головы вопросами. Здесь мы все равно не найдем ответов. Лошади отдохнули. Надо двигаться дальше. Слышишь стук камней сверху? Либо их задел спускающийся низинник, либо это оползень. Похоже, тут это частое явление. Я видел следы прежнего оползня. Скорее всего, убитым мною низинникам пришлось расчищать заваленные ступени.

Байрот повернул встревоженное лицо к лестнице, откуда с глухим стуком катились камешки. Их становилось все больше.

Воины подвели лошадей к краю долины. Здесь спуск был еще круче. Животные тревожно косились на ступени, уходившие в сумрак и неизвестность.

— Карса Орлонг, вторая лестница опаснее первой. Там мы окажемся еще более уязвимыми.

— Тебя это не должно удивлять, Байрот Гилд. Почти на всем пути сюда мы были уязвимы. Ну и что с того? Главное, мы обогнали низинника. А камни — это всего лишь оползень, который вряд ли достигнет второй лестницы.

Сказав это, Карса осторожно дернул за вожжу, подзадоривая Бурана, который нерешительно топтался на кромке.

Преодолев несколько десятков ступеней, Карса и Байрот услышали далекий гул, доносившийся сверху. То не был звук падающей воды. Потом вниз полетели камни, но уже с другого места. Они сыпались впереди. Следом на воинов обрушился мутный дождь.

Спуск продолжался, пока усталость не сковала им ноги. Вокруг как будто бы стало светлее. Впрочем, вряд ли: скорее уж, это их глаза привыкли к сумраку. Трудно сказать, светило ли сейчас солнце или звездное колесо катилось по небу. Единственными мерилами времени здесь были голод и усталость. Карса запретил себе думать о привале, пока они не закончат спуск. Чтобы отвлечься, он начал было считать ступени, но потом бросил это занятие: от их мелькания и так рябило в глазах. Похоже, эта лестница была вдвое, если не втрое длиннее прежней. А река неутомимо продолжала свой стремительный бег, и туман все так же заслонял от глаз небеса и долину, ведущую к Серебряному озеру. Видимое пространство сузилось до нескольких ближайших ступеней и темной громады каменной стены.

Лестница оборвалась как-то внезапно. Поначалу Карса решил, что они попали на очередной уступ. Костей видно не было: то ли совсем исчезли, то ли спрятались под влажной глинистой почвой и зеленой травой. На земле кое-где белели проплешины мха с застрявшими в нем ветками. Все остальное скрывал туман.

Лошади мотали головами и шумно фыркали. Собаки и Делюм превратились в жалкие мокрые комки. Пошатываясь от усталости, Байтрот подошел к Карсе.

— Воитель, неужели мы закончили спуск? Или я теряю рассудок?

Карса и сам чувствовал себя не лучше: от напряжения у него дрожали ноги и тряслись руки.

— К счастью, Байрот Гилд, рассудок остается при тебе. Поздравляю: мы спустились, благополучно миновав перевал Костей.

— Так-то оно так, — сказал Байрот, закашлявшись от холодного тумана, — но вскоре нам придется еще раз пройти по каменным ступеням. И подъем может оказаться несравненно труднее спуска.

— Я тоже думал об этом, Байрот Гилд, — кивнул Карса. — Палик мог ошибаться. Наверняка есть и другие перевалы. Они просто должны тут быть, иначе как бы низинники проникали в земли уридов? На обратном пути мы двинемся в западном направлении и обязательно найдем эти скрытые перевалы.

— Воитель, неужто ты намерен весь обратный путь ехать через земли низинников? Карса Орлонг, нас всего двое! Набег на прибрежное селение — это одно, но воевать вдвоем против целого племени… сущее безумие! А вдруг за нами погонятся, станут нас выслеживать. Так нельзя, воитель!

— Погонятся? Да. Будут преследовать? Конечно! — расхохотался Карса. — Ну и что тут нового? А пока, Байрот Гилд, нам нужно уйти подальше от реки и найти сухое место… Похоже, в той стороне есть деревья. Видишь их верхушки? Разведем костер и вспомним, что значит тепло и сытость.

Они двинулись прочь от реки. Пологий склон неторопливо вел их к деревьям. Камней становилось все меньше. Ноги утопали во мху, шуршали по лишайникам, между которыми темнели пятна рыхлой, почти черной земли. Теблорских воинов встречал лес, полный старых, широкоствольных секвой и кедров. Над головой синели островки неба, и оттуда пробивались солнечные лучи. С каждым шагом туман редел, пока не стал почти прозрачным. Зимние бури повалили несколько дряхлых деревьев, и теперь их стволы гнили на влажной земле. Пройдя еще полсотни шагов, молодые люди очутились на залитой солнцем полянке, которую перегораживал недавно рухнувший кедр. В золотистом воздухе весело плясали бабочки. Черви-сверлильщики с мягким шуршанием вгрызались в чешуйчатую кору. Падая, кедр вырвал большой кусок дерна, обнажив красноватый камень, который был сухим и теплым от солнца.

Карса принялся развязывать мешки с припасами. Байрот обламывал кедровые ветви, готовясь разжечь костер. Делюм растянулся на мшистом пятачке и заснул, согреваемый солнечными лучами. Карса хотел было стянуть с него мокрую, заскорузлую одежду, но потом лишь вздохнул и продолжил возиться с мешками. Собаки окружили Делюма и тоже улеглись спать.

Вскоре на камне весело пылал костер. Карса и Байрот голышом сидели рядом, постепенно изгоняя холод из своих тел. Одежду они развесили на корнях поваленного кедра, поближе к огню.

— Палик рассказывал мне, что в конце долины река становится шире, — промолвил Карса. — Дальше начинаются низинная пойма и устье. Мы находимся на южном берегу. Возле самого устья тянется каменная гряда, не слишком высокая, но загораживающая обзор. А за этой грядой, на юго-западе, стоит селение низинников. Мы уже почти добрались, Байрот Гилд.

Байрот расправил плечи.

— Воитель, ты говорил, что мы нападем на детей при свете дня. За время нашего похода я успел возненавидеть тьму. А сумрак перевала Костей едва не разорвал мне сердце.

— Да, Байрот Гилд, мы нападем при свете солнца, — ответил Карса.

Последние слова соратника он оставил без ответа, и вовсе не потому, что посчитал их проявлением трусости. Признание Байрота задело что-то и в нем самом, вызвав внутреннюю дрожь и странный кислый привкус во рту.

— Утро — лучшее время для нападения, — продолжал Карса. — Дети будут работать на полях и не успеют добежать до своих домов. Зато они успеют испытать ужас и отчаяние, когда увидят нас.

— Твои слова, воитель, радуют мне душу.

Лес, в который вступили теблорские воины, тянулся во все стороны, почти целиком занимая собой пространство долины. И нигде — ни единого срубленного дерева, не говоря уже о полянах с торчащими пнями. Поначалу Карсу это удивило: неужели низинники столь немощны, что им не по силам валить кедры и секвойи? Потом юноша догадался, в чем тут дело. Как он мог забыть? Ведь до берегов Серебряного озера еще несколько дней пути! Помнится, Палик рассказывал о своем странствии через этот лес и говорил, что на дичь там рассчитывать не приходится. Так оно и оказалось.

Троп здесь не было вообще. Карса и Байрот ехали между деревьев, загораживавших солнце. Казалось, сумрак будет преследовать их до самого озера. Припасы быстро таяли. Кони тощали на глазах, вынужденные щипать мох и горькие стебли дикого плюща. Собаки кормились древесной гнилью, ягодами и жуками.

На четвертый день пути долина начала сужаться, вынуждая воинов приблизиться к реке. Путешествие через лес хотя и было утомительным, однако позволило им замести следы и избежать ненужных столкновений на тропе, что тянулась по речному берегу. Теперь уже совсем близко. Возможно, уже завтра они достигнут Серебряного озера, и тогда…

Под вечер теблоры добрались до устья реки. Звездное колесо пробуждалось, готовое отправиться в свой извечный путь по небу. На тропе, вьющейся среди береговых валунов, отчетливо виднелись следы. Следы эти были достаточно свежими и вели в сторону перевала Костей. От реки тянуло прохладой. Там, где она впадала в озеро, вода намыла остров, покрыв его берег древесными обломками, клочьями высохшей травы и прочего сора, прибитого течением. Самого озера из-за тумана видно не было.

Воины спешились и стали разбивать свой нехитрый лагерь. Костер решили не разводить.

— А ведь это следы тех низинников, которых ты убил, — сказал Байрот. — Интересно, что заставило их отправиться к месту пленения демонессы?

— Может, низинники хотели ее освободить, — предположил Карса.

— Не думаю, — возразил Байрот. — Их магия… она явно связана с каким-то богом. По-моему, они шли в то место, дабы поклониться демонессе или выманить ее душу из тела. Скорее всего, у низинников там место силы. Возможно, там живет их бог. Ходят же наши шаманы к Ликам-на-Скале.

Карса окинул собеседника долгим взглядом и нахмурился.

— Байрот Гилд, твои слова оскорбительны для наших богов. Демонесса — всего лишь узница. Кто знает, может, ее не напрасно придавили камнем. А Лики-на-Скале — они ведь настоящие боги. И нечего сравнивать их с какой-то демонессой!

Кустистые брови Байрота медленно изогнулись.

— Карса Орлонг, я вовсе не сравнивал наших богов с демонессой. Низинники глупы, чего не скажешь о теблорах. Мы не зря зовем их детьми. Они легко поддаются самообману. Так почему бы им не принять демонессу за богиню и не начать ей поклоняться? Лучше скажи, что ты почувствовал, когда шаманы низинников атаковали тебя своей магией?

Карса задумался.

— Что-то… живое. Оно шипело, царапалось и плевалось. Я прорвал завесу, и оно отступило. Нет, это точно исходило не от демонессы.

— Ну, разумеется, не от нее, поскольку демонесса еще раньше скрылась неизвестно куда. А вдруг шаманы низинников поклонялись самому камню? В нем тоже ощущалась магическая сила.

— Но силу камня живой никак не назовешь… Не знаю, зачем ты затеял этот разговор, Байрот Гилд. Я устал от твоей болтовни.

— Мне почему-то кажется, что кости, из которых сооружены ступени на перевале, принадлежат тем, кто пленил демонессу, — не успокаивался Байрот. — Вот это и не дает мне покоя, Карса Орлонг. Кости небольшие, совсем как у низинников, только чуть потолще. А вдруг низинники — потомки того древнего народа?

— Ну и что с того? — Воитель резко встал. — Хватит уже молоть языком. Пустые слова лишь уносят силу. Нам нужно отдохнуть. Как только рассветет, мы начнем готовиться к нападению. Завтра мы устроим бойню этим детишкам.

Карса пошел стреножить лошадей. Неподалеку от них сидел Делюм, окруженный собаками. Он держал на руках трехлапую подругу Грызло, непрестанно гладя ее по голове. Карса еще раз взглянул на своего бывшего соратника: Делюм его не замечал. Ладонь увечного, будто весло по волнам, скользила по собачьей шерсти.

Воитель проснулся еще затемно. Единственным звуком, нарушавшим ночную тишину, был плеск речной воды. Ветер переменился и теперь дул со стороны селения низинников, неся с собой запахи дыма и навоза. Оттуда же доносился и отдаленный собачий лай. Карса молился Уригалу, чтобы с восходом солнца ветер не подул в обратном направлении. У низинников хватало псов. Слухом и чутьем они не уступали теблорским, но по силе тягаться с Грызло и его стаей, конечно же, не могли. Разумеется, вожак стаи свое дело знает, и все-таки лучше, если нападение будет абсолютно внезапным. Если Уригал сейчас слышит Карсу, бог непременно поможет ему.

Байроту тоже не спалось. Он встал и направился туда, где стая расположилась на ночлег. Карса насторожился: с чего это его товарищ вдруг вздумал тревожить собак? Он присмотрелся: Байрот стоял на коленях перед Делюмом и что-то с ним делал. Издали могло показаться, что Байрот бьет увечного по лицу.

Потом Карса догадался: Байрот раскрашивал лицо Делюма боевыми узорами, нанося белые, черные и серые полосы. Традиционные цвета уридов. Такие узоры обычно рисовали себе стареющие воины, предпочитавшие смерть в бою годам дряхлой жизни. Делюм хоть и потерял рассудок, но стариком не был. Неужели Байрот позволил себе насмехаться над их недавним соратником? Карса встал.

Трудно сказать, слышал ли Байрот шаги воителя. Если и слышал, то головы он не повернул. Ни о какой насмешке не могло быть и речи: из глаз Байрота катились слезы. Делюм лежал тихо и глядел на бывшего товарища широко открытыми немигающими глазами.

— Он не понимает, что ты глумишься над ним, — прорычал Карса. — Зато я понимаю, Байрот Гилд, и не собираюсь с эти мириться: ты оскорбил каждого уридского воина, нанесшего себе на лицо такие же полосы.

— Не спеши меня упрекать, Карса Орлонг. Когда стареющие воины раскрашивают себя, идя в последний бой, это не прибавляет им славы. Только слепые могут думать иначе. Раскрашенные лица остаются прежними: старыми, морщинистыми, с застывшим в глазах отчаянием. Эти воины подходят к концу жизни и вдруг понимают, что прожили ее бессмысленно. Им становится страшно, и страх отправляет их на поиски скорой смерти.

Байрот нанес черные полосы и принялся за белые, проводя их тремя пальцами по лбу Делюма.

— Загляни нашему соратнику в глаза, воитель. Только присмотрись повнимательнее.

— Я ничего в них не вижу, — смущенно пробормотал Карса.

— Вот и Делюм тоже ничего не видит, воитель. Он не ослеп, но его глаза глядят в… пустоту. И вся разница между тобой и им заключается в том, что Делюм не боится ее, не отворачивается. Он глядит туда с полным пониманием. Смотрит и ужасается.

— Ты опять несешь околесицу, Байрот Гилд.

— Нет, воитель. Мы с тобой теблоры. Воины. Нам нечем утешить Делюма, и потому он цепляется за трехлапую собаку. Видел бы ты, сколько боли в ее глазах. Делюм утешает бедняжку, как может, и большего ему не нужно… Зачем я раскрашиваю ему лицо? Завтра он погибнет. Наверное, для Делюма Торда это станет достойным утешением. Я молю Уригала, чтобы так оно и было.

Карса взглянул на небо.

— Звездное колесо почти закончило свой бег. Пора готовиться к битве.

— Сейчас начнем, Карса Орлонг. Остался последний мазок.

Карса втирал кровавое масло в лезвие своего меча. Терпкий, ни с чем не сравнимый запах разбудил лошадей. Беспокойно забегали проснувшиеся собаки. Подготовив Делюма к последнему сражению, Байрот взялся за свое оружие. Делюм тоже поднялся и крепко прижал к себе трехлапую собаку. Та всячески извивалась, пытаясь вырваться, однако юноша сжал ее еще сильнее. Грызло угрожающе зарычал. Делюм нехотя разжал руки, выпуская измученное животное.

Закончив с оружием, Карса начал снаряжать коня. На грудь, на шею и к ногам Бурана он привязал кожаные доспехи. Байрот управился раньше и уже сидел верхом. Третьего скакуна, принадлежавшего Делюму, тоже снарядили, но он стоял без поводьев. Никто из коней не выказывал радостного возбуждения. Всех троих била дрожь.

— Воитель, до сих пор все описания пути, исходившие от твоего деда, были поразительно точными. Поведай, каким ему запомнилось селение низинников.

— Палик рассказывал о бревенчатом доме величиной с две уридских хижины. У низинников есть странный обычай: они частенько поверх одной хижины строят другую и делают общую крышу. Тот дом был как раз таким. Окна у них защищаются особыми дверцами, в которых оставлены дырки, чтобы пускать стрелы. Еще там были две двери, которые можно быстро закрыть изнутри… Рядом с большим домом стояли три хижины поменьше. Одна примыкала к нему почти вплотную. Должно быть, там держали скот. В другой у низинников была устроена кузница. Третья — с глиняными стенами — служила им жильем, пока они возводили большой дом… Еще дед говорил про мостки на берегу. Там из воды торчали толстые шесты, чтобы привязывать лодки. И загон у низинников тоже был. Правда, лошади у них мелкие, не чета нашим.

— Воитель, а сколько поколений низинников успело смениться после набега Палика? — хмуря брови, спросил Байрот.

— Ясно, что не одно и не два, — ответил Карса, садясь на коня. — Ты готов, Байрот Гилд?

— Веди меня, воитель.

Карса выехал на прибрежную тропу. Речное устье находилось по левую руку от него. Справа поднимались высокие гранитные скалы, на вершинах которых росли деревья. Противоположные их склоны выводили к берегу озера.

Ветер не переменился. Воздух пах дымом и навозом. Собаки низинников молчали.

Карса поднес блестящее лезвие меча к ноздрям коня. Буран тряхнул гривой и поскакал галопом. Теперь слева был каменистый берег озера, а справа его кромка упиралась в скалы.

Байрот ехал на пару шагов позади Карсы. Следом бежали собаки и Делюм. Конь Делюма старался держаться рядом со своим бывшим хозяином.

Теперь уже совсем скоро. Едва они обогнут скалы, тропа сразу выведет их к селению, где сейчас спят ничего не подозревающие дети.

За скалами начинались возделанные поля. Сквозь плотную стену высоких колосьев едва проступали почерневшие развалины дома. А дальше — по берегу озера и вглубь, до самого подножия горы — раскинулось то, чему в языке теблоров не было названия. Поначалу Карса мысленно назвал это большим селением, потом очень большим и, наконец, огромным.

В огромном селении низинников стояли высокие каменные дома, состоявшие из нескольких хижин, выстроенных друг на друге. Прибрежные мостки имели каменное основание; дерево покрывало их лишь сверху. Почти каждый дом окружала каменная стена в рост низинника высотой. Другая стена — повыше и покрепче — защищала огромное селение со стороны широкой дороги. Дорога эта упиралась в ворота, по обе стороны которых стояли квадратные башни с плоскими крышами. Над селением висел дым от многочисленных очагов.

На башнях виднелись низинники.

«Дозорные», — сразу понял Карса.

И как раз в это время в селении громко зазвонил колокол. Низинники, работавшие на полях, побросали свои орудия и бросились бежать к воротам.

Сзади раздался крик Байрота. То не был боевой клич: в голосе могучего воина звучала тревога. Карса даже не обернулся. Он почти нагнал бегущих крестьян, намереваясь убить нескольких прямо на скаку. Он мог бы лишить жизни их всех, но не хотел задерживаться. Остальных прикончат собаки. Сейчас его главной целью были трусливые детишки, спешно закрывавшие ворота. О, как же они торопились укрыться за своими хлипкими стенами!

А вот и первая голова, легко срубленная деревянным мечом, ударилась о землю. Буран на скаку подмял и раздавил вторую жертву — отчаянно вопящую женщину.

Ворота огромного селения с громким лязгом закрылись.

Припав к шее Бурана, Карса направил коня по левую сторону ворот. Неподалеку в землю ткнулась арбалетная стрела. Другая просвистела над самой головой юноши.

Стену низинники возводили, дабы защититься от подобных себе. Ни одна из их лошадей не сумела бы ее перепрыгнуть. Однако Буран был вдвое выше местных лошадок и несоизмеримо сильнее. Оттолкнувшись задними ногами, конь Карсы с легкостью перемахнул через стену, к которой с другой стороны прилепилась лачуга. Передние копыта жеребца проломили крышу. Хрустнула черепица; словно прутики, треснули деревянные балки. Из-под обломков лачуги выскочили обезумевшие куры. Нескольких Буран тут же раздавил, выбираясь на глинистую дорогу с глубокими колеями.

На пути Бурана оказалось еще одно строение, огороженное каменной стеной. Из двери показался низинник. Круглое испуганное лицо и такие же круглые от ужаса глаза. Ловким ударом меча Карса раскроил мужчине череп, и он стал оседать на землю.

Прежде чем углубиться в селение, воитель решил расправиться с низинниками возле ворот. На поле собаки устроили славную бойню. Карса слышал предсмертные вопли низинников и довольно усмехался. Эти глупые дети торопились к воротам. Стражники, еще не понимая, откуда явилась угроза, покрепче закрыли их, а сами приготовились к обороне.

Ближайший к Карсе стражник не успел опомниться, а его голова вместе с железным шлемом уже подпрыгивала, ударяясь о булыжники. Прикончить его соседа теблор не успел, ограничившись лишь отрубленной правой рукой. Еще один низинник был смят копытами Бурана. Умный конь привстал на дыбы и ударил передними ногами очередного врага. Выронив меч, тот взлетел в воздух. Шлем не уберег его голову от удара о железные ворота.

Кто-то уколол Карсу в бедро. У низинников этот ножичек наверняка именовался длинным мечом и считался серьезным оружием. Однако сейчас он лишь ткнулся в толстую кожаную одежду воителя и отскочил, не причинив тому ни малейшего вреда. На этого ребенка Карса даже не стал тратить сил: рукояткой меча проломил ему скулу, предоставив Бурану пройтись копытами по черепу. Остальные низинники в страхе разбегались. Карса со смехом устремился вперед, попутно лишив головы еще одного шлемоносца.

Арбалетная стрела вонзилась ему в спину чуть ниже затылка, отозвавшись короткой волной обжигающей боли. Однако Карса вырвал стрелу и, продолжая посмеиваться, спешился и направился к воротам. Стражники успели задвинуть все три тяжелых засова. Наклонив плечо, Карса с разбегу ударил по воротам.

Он легко снес петли ворот, которые крепились к стене толстыми железными скобами. Тяжелая створка с грохотом повалилась наружу. Правая башня жалобно застонала и вдруг накренилась. Изнутри послышались испуганные голоса обреченных низинников. Карса отскочил в сторону. Еще через мгновение башня рухнула, взметнув густое белое облако пыли.

Сквозь клубящуюся пыль в пролом въехал Байрот. Его меч был весь залит кровью. Вслед за Байротом появились псы, Делюм и его конь. Когда Карса взглянул на окровавленный рот бывшего соратника, его аж передернуло: он понял, что Делюм по-собачьи перегрызал низинникам глотки.

Байрот поравнялся с Карсой. Воитель молча забрался на коня. Говорить было некогда — на них двигались копьеносцы. В свете утреннего солнца поблескивали железные наконечники длинных копий.

Из верхнего окна кто-то пустил арбалетную стрелу. К счастью, она лишь слегка задела круп коня, на котором сидел Байрот.

Всадники с копьями приближались.

— Воитель, они могут помешать нашему отступлению, — угрюмо произнес Байрот.

— Отступлению? — со смехом переспросил Карса. Кивком подбородка он указал на воинов. — Их не более трех десятков. Дети всегда остаются детьми, даже если в руках у них длинные копья. Вперед, Байрот Гилд! Сейчас мы их разгоним.

Выругавшись сквозь стиснутые зубы, Байрот потянулся за медвежьим черепом.

— Поезжай им навстречу, Карса Орлонг. Пока ты их отвлекаешь, я приготовлюсь.

Карса не возражал. Наоборот: все в нем ликовало, предвкушая веселую потеху, о которой он мечтал годами. Воитель дернул вожжу. Собаки бежали с обеих сторон. Делюм выбрал себе место справа.

Всадники остановились и опустили копья, готовясь отразить нападение. Из окон верхних хижин выглядывали перепуганные низинники.

— Уригал! — выкрикнул Карса. — Будь очевидцем!

За спиной Карсы слышалось монотонное гудение. Медвежий череп вращался все быстрее. Когда до копьеносцев оставалось не более десятка шагов, Байрот издал предупреждающий вопль. Воитель отъехал влево и пригнулся. И тогда Байрот отпустил ремень.

Три из пяти рядов копьеносцев были опрокинуты и смяты. Воздух наполнился пронзительными криками. Уцелевшими низинниками занялись собаки и конь Делюма. Карсе и Байроту оставалось лишь докончить начатое медвежьим черепом, со смехом давя этих упрямых детишек, еще осмеливающихся замахиваться на них копьями.

— Воитель!

Карса вырвал меч из тела последнего копьеносца и обернулся на крик Байрота. Вдали показались новые бойцы низинников. Их было не менее полусотни, а может и еще больше. Вместе с ними на теблоров двигались арбалетчики.

Инстинкт воина заставил Карсу глянуть в сторону ворот. Сквозь пыльную завесу в селение въезжали вооруженные всадники низинников. Железа на каждом из них было еще больше, чем на тех двух стражниках, что они видели возле пещеры. За всадниками шли пешие воины, вооруженные кто коротким луком, кто обоюдоострым мечом, а кто и странного вида топором на длинном древке.

— Веди меня, воитель! — крикнул Байрот.

— Вперед, Байрот Гилд! — откликнулся Карса и развернул коня. — Теперь двинемся вон по тому боковому проезду. Он ведет к берегу. У низинников не хватило ума опоясать стеной все свое селение. Мы обогнем вражеских воинов и ударим им в тыл. Детей, что мы убивали до сих пор, мы убивали в твою славу. Как ты считаешь, мы убили уже достаточно?

— Да, Карса Орлонг.

— Тогда поезжай за мной. Теперь мы будем убивать их в мою славу.

Проезд был почти такой же ширины, как и прежний, где теблоры разметали копьеносцев. Он тянулся до самого берега. По обе стороны высились странные жилища низинников и еще какие-то хижины, назначения которых Карса не знал. В окнах, дверях и узких боковых проездах мелькали испуганные лица. Никто даже не пытался остановить вражеских всадников. Далеко не все, что было построено на берегу, было понятно Карсе. Похоже, низинники очень заботились о своих лодках и о том, чтобы тратить поменьше сил, нагружая и разгружая их. Но тогда почему они не убирали кучи разного сора, поднимавшиеся рядом?

Однако в кучах, как оказалось, был не только сор. Там белели кости, а над пирамидами костей торчали высокие шесты с надетыми на них черепами. Черепами… теблоров.

Из прибрежных лачуг к теблорским всадникам, размахивая оружием, бежали десятки детей. На их нелепой, мешковатой одежде Карса заметил теблорские талисманы и даже скальпы. У этих ребятишек были сердитые лица и злые глаза. Они неслись, готовые дать бой. Лучники на бегу прилаживали стрелы и пускали их, почти не целясь.

В крике Байрота ярость смешалась с ужасом. Он направил своего коня в самую середину атакующих. Оттуда полетели стрелы.

Конь Байрота истошно заржал, споткнулся и вдруг упал. Всадник успел перекувырнуться и отскочить в сторону. Его меч пролетел по широкой дуге и ударился в стену лачуги, снеся верхушки тощих деревьев.

Низинники дали еще один залп.

Карса резко повернул Бурана вбок. Рядом с шипением пронеслась стрела. Усмехнувшись, Карса врезался в первых нападавших. Кровавый меч ударил по окованной бронзой рукоятке вражеского топора, выбив его у низинника. Левой рукой Карса перехватил другой топор, нацеленный жеребцу в голову. Выбросив оружие, воитель той же рукой сжал врагу шею и приподнял его в воздух. Хрустнули шейные позвонки. Голова низинника упала набок, а тело задергалось в судорогах, исторгая кровь и мочу. Поморщившись, Карса отшвырнул труп в сторону.

Стремительно продвигавшийся вперед Буран вдруг замер на полном скаку, будто наткнулся на невидимую преграду. Конь протяжно заржал, потом накренился вбок, разбрызгивая кровь, которая хлестала у него из пасти и ноздрей. В груди жеребца застряло тяжелое копье с железным наконечником.

Сделав еще несколько неуверенных шагов, Буран повалился на спину. У Карсы от ярости потемнело в глазах. Он спрыгнул на землю, на лету выбив чей-то меч, и приземлился на клубок тел, ломая низинникам руки, ноги и ребра.

Едва вскочив на ноги, юноша увидел перед собой окаймленное черной бородой лицо низинника и, почти не замахиваясь, снес тому нижнюю челюсть вместе с бородой. Карсу попытались атаковать сзади — острие меча кольнуло ему поясницу. Обернувшись, он выбил из рук врага и этот меч, разрубив нападавшему грудную клетку. Меч застрял, и воителю пришлось хорошенько дернуть рукоятку, откинув в сторону изуродованное тело противника.

Только сейчас Карса заметил, что его окружила большая толпа тяжело вооруженных низинников. У многих к оружию были прицеплены боевые теблорские амулеты. Каждый жаждал поскорее пролить кровь урида. Чувствовалось, что эти люди взбешены нападением на родное селение, однако злость мешала им действовать сообща. Они оттесняли друг друга, ибо каждому хотелось первым отомстить чужеземцу. Карса начал прорубаться сквозь них и первым же ударом меча уложил сразу двоих.

Где-то поблизости сражался Байрот. Звон его меча перемежался с криками умирающих и рычанием собак.

До сих пор низинники надвигались на Карсу молча. Неожиданно они все одновременно затараторили на своем дурацком языке. Карса не понял ни слова. Затем нападавшие бросились в разные стороны. Однако их бегство не означало передышки. Теперь Карсе противостоял полукруг низинников с луками и арбалетами. Все они целились в него и, как только пространство очистилось, дали залп.

Шею Карсы обожгло болью. Две стрелы угодили ему в грудь, еще одна попала в правое бедро. Не обращая на это внимания, воитель бросился навстречу новым врагам.

У них были только луки, арбалеты и стрелы. Низинники никогда еще не видели деревянного меча, бешено вращающегося над их головами. Атака захлебнулась. Враги бросились бежать. Кровь была повсюду, и, прежде чем пролить свою, низинники успевали перепачкаться в крови убитых соплеменников. Карса прорубался вперед, кося детишек направо и налево. Те, кто недавно в ужасе убежал, постепенно возвращались, норовя напасть на воителя со спины. Карса со смехом обернулся, видя их чумазые, перепуганные лица.

Нападавшие дрогнули. Они бросали оружие и бежали кто куда, скользя в кровавых лужах. Карса убивал их не глядя, пока рядом совсем никого не осталось. Тогда он выпрямил спину и огляделся.

На месте, где недавно сражался Байрот, валялось семеро убитых низинников. Самого Байрота Карса нигде не увидел. Где-то в проезде, по которому они сюда попали, скулила одна из собак стаи. Карса побежал туда.

Из распластанных собачьих тел торчали стрелы. Грызло среди убитых псов не было. Рядом с трупами собак валялись низинники, которым они даже на последнем издыхании успели перегрызть горло. Поодаль Карса увидел Делюма Торда. Рядом лежал его убитый конь. В двадцати шагах толпились низинники.

Делюм был весь изранен. Его буквально изрешетили стрелами, а в правом боку застряло копье. Он истекал кровью, однако упрямо полз вперед. Туда, где низинники забивали трехлапую собаку. В воздухе мелькали палки, мотыги и лопаты.

Скуля по-собачьи, Делюм направлялся к ним. Застрявшее копье царапало землю. Древко стало совсем красным. А он все полз, даже не заметив, как откуда-то сбоку выскочил низинник и занес над ним тяжелую лопату.

Делюм едва ли слышал предостерегающий крик своего воителя. Глаза увечного были прикованы к бездыханному телу трехлапой собаки. Лопата низинника ударила его в затылок. Делюм повалился ничком и замер.

Карса настиг убийцу. Тот был совсем старик, шептавший что-то беззубым ртом… Карса разрубил его пополам и силой выдернул меч.

Только сейчас низинники заметили бегущего к ним теблора, и их сразу как ветром сдуло. На земле осталось лишь измолоченное до неузнаваемости тело трехлапой собаки. Неподалеку лежал Грызло. Пес истекал кровью, задние лапы не слушались его. Перебирая передними, он упрямо пытался хоть на шаг приблизиться к останкам своей подруги. Услышав шаги Карсы, вожак стаи поднял на него умоляющие глаза.

Карса и сам был готов рычать и выть. Он сумел догнать двух низинников, навсегда оборвав их бег. Третий, сжимая в руках ржавую мотыгу, мчался к узкому проходу между хижинами. Карса остановился, потом повернул назад.

Он присел на корточки, разглядывая раны Грызло. У пса было раздроблено бедро.

Со стороны селения на Карсу надвигались воины с копьями. Их сопровождали трое всадников, выкрикивающих приказы. Другие всадники появились со стороны озера. Они заметили воителя и были готовы скакать к нему.

Карса подхватил раненого пса и бросился догонять сбежавшего низинника.

Проход, заваленный гнилыми овощами и другими отбросами, выводил к загонам. Вскоре Карса увидел низинника с мотыгой, бежавшего в каких-нибудь двадцати шагах от него. Загоны обрывались у сточной канавы. Низинник перескочил через нее и помчался дальше — туда, где в зарослях молодого ольшаника виднелись хозяйственные постройки.

Карса не отставал. Он знал, что каждый удар его ног о землю приносит раненому псу новую волну боли. На мгновение юноше подумалось: «А не полоснуть ли Грызло по горлу, разом оборвав все его страдания?» Однако он тут же прогнал эту мысль.

Низинник влетел в сарай. Вскоре туда же вбежал и Карса, пригибаясь и с трудом протискиваясь в узкий боковой проем. Внутри было сумрачно. В пустых стойлах лежали охапки сырой соломы. Посреди сарая покоилась на колобашках опрокинутая вверх дном рыбачья лодка. Карса удивился: оказывается, низинники умели строить прочные и довольно вместительные лодки.

В левой стене были сделаны широкие раздвижные двери с веревочными ручками. Одна из дверей была приоткрыта, и качающаяся веревка подсказала Карсе, что низинник ушел именно через нее.

Сначала юноша поместил Грызло в самое дальнее стойло, соорудив ему из нескольких охапок соломы мягкую подстилку.

— Я скоро приду к тебе, дружище, — шептал Карса, склонившись над псом. — А если вдруг не сумею — обязательно выживи и вернись домой. К нам домой, в земли уридов.

Воитель срезал со своей одежды кожаный ремешок, прикрепив к нему несколько бронзовых амулетов с уридскими письменами. Он встряхнул ремешок. Амулеты беззвучно качнулись. Обвязав этот наспех сделанный ошейник вокруг мускулистой шеи пса, Карса опустил руку на раненое бедро вожака стаи и закрыл глаза.

— Я дарую этому псу душу теблора и сердце урида. Услышь меня, Уригал. Исцели этого храброго воина. А потом помоги ему добраться домой. Но сейчас, доблестный Уригал, спрячь его от низинников.

Карса убрал руку, открыл глаза. Грызло спокойно глядел на него.

— Не сдавайся, дружище. Мы с тобой еще встретимся. Клянусь тебе в этом на крови всех детей, которых я убил сегодня.

Теперь путь Карсы лежал к раздвижной двери. Сжав рукоятку меча, он направился туда. Достигнув двери, воитель осторожно выглянул наружу.

Напротив стоял другой сарай. Подобно жилищам низинников, он тоже состоял как бы из двух сараев, поставленных друг на друга. Верхний служил каким-то хранилищем. Видимо, ленивые дети не любили гнуть спины и придумали особое приспособление — площадку, сколоченную из тонких бревен. Они нагружали ее и поднимали на железных цепях прямо к открытом проему в верхней части сарая. Пока Карса разглядывал подъемник низинников, изнутри донесся лязг задвигаемого засова. Молодой воин лишь усмехнулся и посмотрел на железные цепи. Такие вполне его выдержат. Оставалось повесить меч через плечо и забраться.

Только сейчас Карса заметил, сколько же вражеских стрел торчит из его тела. Кровь, залившая одеяние воителя, тоже по большей части была его собственной. Закусив губу, юноша начал вытаскивать стрелы. Раны кровоточили, особенно на боку и в груди. Самой опасной была рана в спине. Зазубренный наконечник вошел глубоко в мышцы. Карса попытался вырвать стрелу, но его обдало волной такой боли, что бедняга едва не потерял сознание. Тогда он обломал древко почти по самый наконечник, но даже это далось ему тяжело: от усилий все тело покрылось холодным потом.

Издали доносились крики. Низинники продолжали его искать. Перебирая руками цепи, Карса полез вверх. Каждое движение левой руки приносило ему новую боль. Но он не мог, просто не имел права думать лишь о собственном спасении, позабыв о низиннике. Ведь тот покалечил Грызло, ударив пса мотыгой. Сзади, как всякий трус. Ну ничего, сейчас он за это поплатится.

Карса выбрался на грязный настил, снял меч и шагнул в сумрак. Вскоре он услышал прерывистое дыхание низинника, а затем и его жалкий, хнычущий голос. Наверное, тот молился своим богам.

В середине навеса была пропилена большая квадратная дыра. Юноша стал двигаться к ней, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Подойдя к краю дыры, Карса осторожно заглянул вниз.

Трусливый низинник скрючился возле запертой двери. Однако крепкие засовы не прибавляли ему уверенности. Ноздри Карсы уловили запах свежего дерьма. Он мысленно усмехнулся, поняв, что его враг от страха обделался.

Воитель опустил меч, тщательно нацелив оружие прямо в голову низинника. А потом прыгнул.

Острие меча пропороло низиннику макушку, скользнуло в мозг и застряло в костях. Хлипкий пол не выдержал тяжести теблорского воина, и Карса вместе со своей жертвой рухнули в глубокий погреб. Там было пусто и отчаянно воняло соленой рыбой.

Похоже, падение оглушило Карсу. Возможно, на какое-то время он даже потерял сознание. Очнувшись, воитель протянул руку, шаря в поисках меча. Но пальцы ощущали лишь холодный липкий камень. Чуть приподняв голову, он заметил… торчащий из груди окровавленный обломок деревянного шеста, который пригвождал его к полу. Рука продолжала искать меч, но натыкалась лишь на щепки и чешую. Жирная, соленая чешуя облепила юноше все пальцы.

Наверху послышались тяжелые шаги. Кое-как Карсе удалось приподнять голову. Над проломом сгрудились низинники. Все были в железных шлемах. Они угрюмо глядели на теблора. Затем к ним добавилось еще одно лицо с затейливой татуировкой на лбу. Карса немало удивился, заметив, что взгляд этого незнакомца был сочувственным, почти дружеским. Низинники затеяли жаркий спор. Слов Карса не понимал, но по сердитым интонациям догадался, что враги намерены поскорее его убить. Потом татуированный взмахнул рукой, и остальные замолчали.

— Может, ты и не сразу умрешь в этой яме, воин, однако тебе в любом случае из нее не выбраться, — произнес он на сунидском наречии.

Карса рванулся было, но обломок шеста держал его крепко. Воитель поморщился и оскалил зубы.

— Как твое имя, теблор? — спросил татуированный.

— Я — Карса Орлонг, внук Палика.

— Палика? Того урида, что несколько веков назад вломился в наши края?

— Да. Он убил тогда десятки детей.

Низинник, как ни странно, не рассердился.

— Вы привыкли именовать нас детьми, — кивнул он. — Только дело было не совсем так: поначалу Палик никого не убивал. Он еле-еле приполз на берег Серебряного озера, умирая от голода. Вдобавок его мучила лихорадка. Крестьяне подобрали его, выходили, откормили. Вот тогда-то твой дед и «отблагодарил» их, убив почти всех и сбежав. К счастью, одна девочка спаслась и по южному берегу озера добралась до ближайшего селения, где рассказала, кто такие теблоры и чего от них ждать. С годами мы узнали больше. Сунидские рабы многое нам поведали. Ты, как вижу, из уридов. Мы еще не добрались до твоего племени, но это лишь вопрос времени. Наши охотники за головами появятся и на твоих землях тоже. Думаю, не ошибусь, если скажу: через сотню лет на Лейдеронском плато не останется ни одного вольного теблора. Всем твоим соплеменникам выжгут на лбу клеймо и закуют их в цепи. Вместе с сунидскими рабами вы будете ловить для нас рыбу. А теперь скажи, Карса, ты узнаешь меня?

— Да. Ты сумел сбежать от нас. Но явиться сюда раньше и предупредить своих поганых детишек ты не успел. Твоя речь пересыпана чужеземными словами, а твой тонкий голосок оскорбляет мои уши. Я не верю ни одному твоему слову.

— Ну и зря, приятель, — улыбнулся татуированный. — Советую тебе хорошенько подумать. Твоя дальнейшая судьба зависит от меня. Допустим, раны твои не смертельны. Думаю, что так и есть; ведь теблоры на удивление сильные и крепкие. Жаль, мои спутники как-то подзабыли об этом. На губах у тебя нет кровавой пены. Это хороший знак: значит, легкие не покалечены. Я могу только изумляться, поскольку у теблоров не одна, а две пары легких.

Наверху появился еще один низинник, обладавший на редкость зычным голосом. Слушая его, татуированный лишь пожимал плечами, а когда тот закончил говорить, обратился к пленнику:

— Внимай же моим словам, Карса Орлонг из племени уридов. Сейчас в подвал спустятся солдаты. Они свяжут тебя по рукам и ногам, чтобы вытащить наружу. Оказывается, падая, ты придавил собой известного в городе ростовщика, и это немного охладило гнев воинов. Все знали, что погибший был дрянным человеком. Но это еще не значит, что они готовы простить тебе все остальное. Если хочешь сохранить жизнь, не пытайся сопротивляться, иначе будет только хуже.

Карса и не пытался, но совсем по другой причине — он с трудом шевелил руками. Четверо воинов спустились по веревкам в подвал. Они грубо связали ему запястья, лодыжки и предплечья, а затем проворно вылезли наверх и взялись за концы веревок. Стиснув зубы, Карса следил за тем, как его тело постепенно расстается с обломком шеста. Шест вошел в него со стороны правой лопатки и прорвал кожу возле правой ключицы. Карса не позволял себе стонать, однако боль делалась совсем уж нестерпимой. Потом в глазах потемнело, и он потерял сознание.

Кто-то шлепнул Карсу по лицу. Один раз, второй. Юноша открыл глаза. Он лежал на полу сарая, окруженный склонившимися над ним низинниками. Все они тараторили разом. От их писклявых голосов у Карсы зазвенело в ушах. Воитель понимал только одно: его проклинают за содеянное. Проклинают именами всех здешних богов, демонов и духов предков. Эта мысль польстила ему, и он ухмыльнулся.

Низинники отпрянули. Рядом остался лишь татуированный, который и привел пленника в чувство.

— Худ меня побери, неужели все уриды такие? — пробормотал он. — Или ты тот, о ком говорили наши жрецы? Они рассказывали о некоем теблоре, преследовавшем их в снах подобно Рыцарю Худа. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Взгляни на себя. Наполовину труп. Весь город…

— Зачем ты поганишь сунидское наречие чужеземными словами? — сердито бросил ему Карса. — Я их все равно не понимаю. Я несколько раз слышал, как ты произнес «город». Я не знаю такого слова. У сунидов его нет.

— Это меня не удивляет, — невозмутимо ответил татуированный. — Потому что у теблоров нет городов. Ты еще многого не знаешь, Карса Орлонг. Ничего, научишься… если уцелеешь. А городом называется это большое селение, куда ты утром вторгся вместе со своими дружками. Теблоры что, умеют превращаться в собак? Или одного из ваших заколдовали, что он бегал вместе с псами и рычал?

— Я убью тебя за такие шутки! — прохрипел Карса.

— Очнись, Карса Орлонг! Сейчас ты уже никого не убьешь. А здешним жителям не терпится заживо содрать кожу с тебя и с твоего соратника. На вашем счету — десятки невинно погубленных людей. В редкой семье сейчас не оплакивают погибших. Думал, в твоей власти держать весь мир за глотку? Произойдет чудо, если ты доживешь до вечера.

Падая, Карса еще глубже вогнал себе в тело зазубренный наконечник стрелы. Рана кровоточила, и сейчас из-под него выползала лужица крови.

В сарай вошел новый низинник. Ростом выше остальных, властный, с суровым, обветренным лицом. На нем было дорогое одеяние темно-синего цвета, расшитое затейливыми золотыми узорами. Татуированный что-то долго ему говорил. Важный низинник молча внимал ему, не меняясь в лице. Выслушав все до конца, он лишь кивнул, махнул рукой и удалился.

Татуированный снова нагнулся над Карсой.

— Сюда приходил очень могущественный человек. Мы зовем его хозяин Сильгар. В основном я работаю на него. Он считает, что ты оправишься от ран, Карса Орлонг, и потому приготовил тебе… испытание.

Татуированный что-то сказал солдатам (так на языке низинников звались воины). Между ними вспыхнул недолгий спор, после чего солдаты взялись за веревки и понесли Карсу к выходу.

Теперь его раны кровоточили уже не так сильно. Боль отступала. Разум воителя постепенно охватывало тупое безразличие. Карса глядел в небо. Солдаты несли его по самой середине проезда (у низинников в их городах эти проезды назывались улицами). Отовсюду слышались тонкие негодующие голоса местных жителей. Потом Карсу опустили на землю и посадили, прислонив к колесу повозки. Напротив него сидел Байрот Гилд.

Соратник Карсы был привязан к такому же колесу, но только более широкому. Само колесо крепилось к столбу. Воитель сразу заметил, что Байрот весь изранен. Копье низинника вошло ему в рот, раздробив нижнюю челюсть. Окровавленный наконечник торчал пониже левого уха. Все туловище было усеяно стрелами. Однако сознание не оставило Байрота.

Их глаза встретились.

Горожане рвались к пленным теблорам. Солдаты отгоняли их, размахивая мечами и копьями. Над толпой звенели проклятия вперемешку с плачем и стонами.

Татуированный встал между Карсой и Байротом, сделав вид, что серьезно задумался. Затем он повернулся к Карсе.

— Жаль, что твой дружок утратил способность говорить. А нам так хотелось побольше узнать об уридах: сколько у вас селений, где они расположены и сколько воинов в каждом. И фалиды нас тоже интересуют. Кажется, по жестокости ваши племена одинаковы. Увы, он молчит.

Карса оскалился:

— Я, Карса Орлонг, зову вас отправить тысячу ваших воинов на войну с уридами. Никто из них не вернется, а мы лишь умножим свои трофеи. Пошлете две тысячи — и из них тоже ни один не придет обратно.

— Так ты ответишь на наши вопросы, Карса Орлонг? — улыбнулся татуированный.

— Отвечу, потому что мои слова вам все равно не помогут.

— Замечательно.

Татуированный кивнул солдатам. Один из них подошел к Байроту, лениво вынимая из ножен меч.

Глаза Байрота улыбались. Сколько презрения к низинникам было в этой улыбке. Потом из его изувеченной глотки вырвался хриплый клекот. Карса кивнул. Он понял последние слова соратника: «Веди меня, воитель!»

Низинник полоснул Байрота по горлу. Хлынула кровь. Голова могучего воина качнулась и, оторвавшись от шеи, с тяжелым стуком упала на землю.

Толпа низинников встретила казнь ликующими воплями.

Татуированный подошел к Карсе.

— Рад, что ты оказался сговорчивым. Этим ты сохранил себе жизнь. После того как ты расскажешь нам все, что знаешь, хозяин Сильгар возьмет тебя к себе и сделает своим рабом. Но не думаю, что тебе придется вместе с сунидами рыбачить на озере. Сильгар найдет для тебя другое занятие.

К ним подошел низинник, одежда которого отличалась от одежды местных солдат.

— А вот и малазанский капитан, — сказал татуированный, произнеся непонятные Карсе слова. — Неудачное время избрал ты, Карса Орлонг, для своего набега. Оно совпало с прибытием малазанского полка, который направляется в Беттрис… Ну что, начнем допрос, если капитан не возражает?

Карсу приволокли в большой и крепкий сарай на берегу озера. Затащив теблора внутрь, солдаты открыли дверь в полу. Вниз спускалась лестница с грязными скользкими ступеньками. Во всю длину подвала были прорыты две канавы, в которых держали рабов. В одной из них Карса увидел полдюжины низинников. Они были прикованы к толстому бревну, укрепленному в полу канавы. Пустовавшие кольца с кандалами ожидали возвращения сунидских рыбаков. Вторая канава предназначалась для больных и умирающих. Скрючившиеся там низинники погрязли в собственных испражнениях. Кто-то стонал, кто-то бился в судорогах, но большинство лежали тихо и неподвижно.

В эту канаву попал и Карса. По меркам низинников, она была довольно глубокой. На стенках поблескивала влажная глина. Дно было узким. Почти все его пространство занимало бревно, наполовину утопленное в жижу испражнений, щедро окрашенных кровью. Карсу поместили в самый конец канавы, подальше от остальных узников, сковав ему цепями запястья и лодыжки. Карса заметил, что у низинников, в отличие от него, была всего одна пара кандалов.

Едва захлопнулась потолочная дверь, как теблорского воина густо облепили мухи. Карса лежал на боку, лицом к глиняной стене. Рана вокруг наконечника стрелы грозила затянуться, чего Карса допустить никак не мог. Он закрыл глаза и так сосредоточился на своем теле, что ощутил каждую жилку вокруг застрявшего наконечника. Затем он очень осторожно сжал все мышцы, здоровые и не очень. Юноша проделал это несколько раз подряд, морщась от острой боли, которая в конце концов заставила его прекратить усилия. Карса лежал неподвижно и глубоко дышал. Воитель чувствовал: наконечник острием вонзился ему в кость и успел процарапать там борозду. Хуже всего, что он был усеян изогнутыми шипами. Если оставить этот кусок железа в теле, то левая рука навсегда утратит подвижность.

Передохнув, Карса вновь сосредоточился. Мысленно он видел каждую мышцу, каждую целую и порванную жилу. Спина сделалась липкой от пота. Карса весь обратился внутрь себя. Он дышал все медленнее и ровнее.

Пора! Молодой воин сжал мышцы и напрягся. Сквозь сомкнутые зубы прорвался хриплый крик. Тело обожгло нестерпимой болью. Из лопатки плеснула кровь. Мышцы сжались еще сильнее. Карса услышал, как вылетевший наконечник чиркнул по глине и соскользнул в жижу.

Потом Карса долгое время пролежал пластом, не в силах пошевелиться. Поток крови, хлеставшей из разорванной лопатки, постепенно успокаивался, а потом и вовсе прекратился.

«Веди меня, воитель!»

Непонятно почему, но в устах Байрота слова древнего ритуала прозвучали как проклятие. Да и сама его гибель была нелепой. Зачем было молчать? Что бы низинники ни узнали про земли уридов, им туда все равно не добраться. Напрасно они думают, будто уриды похожи на сунидов. Байрот упустил возможность отомстить низинникам, чего Карса понять никак не мог.

Карса вспомнил предсмертный взгляд Байрота, усмешку, остававшуюся на лице его соратника даже в мгновение гибели. Он наотрез отказался говорить с низинниками. Бессмысленное упрямство… или не такое уж и бессмысленное?

«Байрот все-таки меня оставил. — Мысль эта обожгла Карсу сильнее телесной боли. — Уригал, неужто братья предали меня? Сначала Делюм Торд, теперь Байрот Гилд. Неужели и впредь мне суждено познать одиночество? Что ожидает меня в родном селении, когда я вернусь? А вдруг соплеменники не пойдут за мной, когда я объявлю низинникам войну?»

Скорее всего, решил Карса, поначалу так и будет. Начнутся долгие обсуждения, жаркие споры возле очагов. Старейшины назовут его затею безумной и воспротивятся ей… пока по селениям не разнесется весть о приближающейся армии низинников.

«Вот тогда-то все поймут, что иного выбора нет. Разве мы пойдем на поклон к фалидам? Когда наш народ бежал от врага? У нас останется только один выход — сражаться, и меня изберут предводителем уридов».

Раздумья о грядущей войне успокоили Карсу.

Юноша перевернулся на другой бок. Слава ждала его впереди. А пока — сумрак, вонь и мухи.

Превозмогая отвращение, Карса запустил руку в жижу и нашел упавший наконечник. Из железа торчал расплющенный обломок древка. Зажав его в руке, воитель склонился над бревном. Теперь надо было понять, каким образом крепятся цепи.

Одна пара цепей тянулась от ручных кандалов, а другая — от ножных. Каждая присоединялась к длинному железному пруту, вогнанному в бревно. Противоположные концы прутьев были предусмотрительно расплющены. Карса потрогал звенья. Прочные, с расчетом на недюжинную силу теблоров. Низинники не учли лишь одного: древесина в такой жиже начинает гнить.

Зажав в руке наконечник, Карса принялся долбить и царапать размягченную кромку бревна. Мысли снова вернулись к утреннему набегу и сражениям с низинниками. Байрот предал его, предал все племя уридов. Когда требуется, воин идет на хитрость. А сопротивление Байрота было не геройством, а самой настоящей глупостью. Он сделал хуже не только себе самому. Оказывается, у низинников есть охотники за головами, которые убивают теблоров и собирают трофеи. Воины всех теблорских племен должны узнать об этом. Карсе надо во что бы то ни стало вернуться в родные земли, дабы сообщить всем о новых врагах. Да, в этом заключается его долг.

«Ничего, скоро низинники поймут, чем уриды отличаются от сунидов».

Молодой воин неутомимо скреб подгнившую древесину. Оголив один прут, он сразу же взялся за другой. Крепление ножной цепи показалось ему более податливым. Отсюда он и начнет.

Карса перестал ориентироваться во времени. Он не знал, ночь или день сейчас за стенами сарая. Иногда сверху доносился стук солдатских сапог. Воитель продолжал сражаться с древесиной, прислушиваясь к кашлю и стонам прикованных неподалеку низинников. Какие же преступления совершили эти жалкие дети, если соплеменники столь жестоко с ними обошлись? У теблоров самым суровым наказанием было изгнание из племени. Изгоняли тех, кто по злому умыслу или по неосторожности нанес ущерб селению и сородичам. Изгнанием каралось и умышленное убийство. Рано или поздно отверженный погибал. Старейшины объясняли это тем, что его дух не получал пищи и умирал голодной смертью. Пытки и длительное заточение в темницу не были присущи теблорам.

Может, и эти низинники заболели потому, что их дух изголодался? Обрывки старинных сказаний повествовали о том, что когда-то и у теблоров тоже были рабы. Во всяком случае, слово это сохранилось в наречиях всех племен, и Карса хорошо понимал его смысл. Раб лишался власти над своей жизнью; хозяин мог делать с ним что угодно. Так стоит ли удивляться, если дух раба начинает хиреть от голода?

Карса не позволит своему духу голодать. И Уригал непременно поможет ему, ведь бог охраняет молодого воителя.

Он спрятал наконечник стрелы за пояс и, упираясь спиной в стену канавы, поставил ноги по обе стороны от прута. Глотнув воздуха, принялся медленно разводить ноги. Цепи натянулись. Прут чуть-чуть шевельнулся и снова застрял. Юноша замер, опасаясь, как бы наверху не услышали подозрительный скрип. Но наверху было пусто, а соседи вряд ли догадывались, чем он занят.

Кандалы впились ему в лодыжки. Из-под железа сочилась кровь. Передохнув, Карса продолжал… Он предпринял с десяток таких попыток, прежде чем ему удалось вытащить прут на ширину трех пальцев. Однако расплющенный конец застрял в более плотных волокнах древесины и отказывался двигаться дальше. Карса изодрал все штаны. Кандалы стали красными. Будущий предводитель теблорских племен в изнеможении привалился к стене.

Над головой застучали сапоги. Заскрипела поднимаемая дверь. Освещая себе путь фонарем, вниз спускался стражник. Тот самый, с татуировкой на лбу.

— Эй, урид! — крикнул он. — Ты еще дышишь?

— А ты подойди ближе, — негромко предложил ему Карса. — Подойди, тогда и увидишь.

Низинник засмеялся:

— Значит, хозяин Сильгар сказал правду. Ты необычайно живуч, и нам не сразу удастся сломить твой дух. — Стражник остановился на середине лестницы. — Через пару дней сюда вернутся твои сунидские сородичи.

— Избравшие жизнь рабов мне не сородичи.

— А мне говорили, что ваши, когда остаются совсем одни и не видят выхода, кончают с собой. Раз ты еще жив, значит все же надеешься на встречу с ними.

— Ты считаешь меня рабом только потому, что я закован в цепи? Но даже такого меня ты боишься. Ха! Что взять с ребенка?

— С ребенка? Ну да, теблоры привыкли считать нас детьми. Только не странно ли, что сейчас твоя жизнь находится в руках детей? Подожди, Карса Орлонг. Цепи — это только начало. Мы все равно тебя сломаем. Попадись ты нашим охотникам за головами, уж они по пути сюда успели бы выбить из тебя всю теблорскую гордость, ты бы и думать забыл о неповиновении. Но пока что суниды будут смотреть на тебя как на бога. Еще бы! Скольких наших ты сегодня убил ни за что.

— Как тебя зовут? — спросил Карса.

— А зачем тебе это знать?

— Меня испугали твои слова, — усмехнулся пленник.

— Сомневаюсь. — Стражник произнес это с заметным напряжением в голосе.

Усмешка Карсы превратилась в довольную улыбку.

— Так ты назовешь мне свое имя?

— Дамиск. Меня зовут Дамиск. Во времена малазанского завоевания я был дозорным в армии Серого Пса.

— Завоевания, говоришь? Раз теперь у вас все сгибаются перед этими… малазанцами, стало быть, они победили, а вы потерпели поражение. Так кто из нас двоих сломлен духом, а, Дамиск Серый Пес?

— Ты, должно быть, не понял. Серый Пес — это название города. Я жил там и вступил в армию, чтобы бороться с малазанцами.

— Я все понял правильно. Вас тогда разбили, и это главное. Не берусь судить, как ты сражался против малазанцев. Но точно знаю: когда я напал на ваш отряд, ты сбежал. Бросил тех, кого поклялся защищать. Сбежал, как трус, как тот, чей дух сокрушен. Сейчас, когда я закован в цепи, ты пришел, ибо прекрасно знаешь, что мне до тебя не дотянуться. Ты явился в этот вонючий подвал, поскольку тебе не совладать с собой. Ты пытаешься насмехаться над нами, однако твой дух не находит покоя. Он гложет тебя изнутри. Внешне ты, может, и удачлив, но дух у тебя — как у беспомощного ребенка. Именно поэтому ты сейчас здесь. И придешь сюда еще.

— Я посоветую хозяину отдать тебя нашим охотникам за головами, — срывающимся голосом произнес Дамиск. — Пусть они делают с тобой все, что пожелают. А я посмотрю.

— Я не сомневаюсь, Дамиск Серый Пес. Трусы всегда любят смотреть, как другие расправляются с теми, кого им самим одолеть не удалось.

Фонарь в руках Дамиска вдруг заходил ходуном. Стражник молча поднялся наверх.

Карса захохотал.

Дверь с тяжелым стуком закрылась, и в подвале вновь стало темно.

Передышка закончилась. Ноги юноши вновь уперлись в бревно.

— Эй, великан, — донеслось с другого края канавы.

Наречие было сунидским, но голос явно принадлежал низиннику.

— Мне нечего тебе сказать, низинник, — угрюмо ответил ему Карса.

— Я и не предлагаю тебе болтать со мной. Просто я чувствую, что ты что-то делаешь с этим проклятым деревом. И как? Тебе удается?

— Ты ошибся, я ничего не делаю.

— Ладно. Будем считать, что мне почудилось. Мы здесь умираем. В этой отвратительной жиже. Унизительно, как скоты.

— Я не знаю ваших законов. Наверное, вы совершили страшное злодеяние, за что и наказаны.

Смех низинника больше напоминал надсадный кашель.

— Ты прав, великан. Мы совершили просто ужасное злодеяние: не пожелали признать власть малазанцев над собой. Взяли оружие и ушли: кто в леса, кто в горы. Совершали набеги на захватчиков, устраивали им засады. Мы стали для них костью в горле. И все было замечательно, пока эти выродки нас не поймали.

— Вас сгубило пренебрежение к опасностям.

— А тебя и твоих соратников, великан? Это надо же додуматься: втроем, с жалкой кучкой собак, напасть на целый город! И ты еще упрекаешь меня. Полагаю, мы оба пренебрегли опасностями, раз очутились здесь.

Карса поморщился. Эти слова были ему неприятны, однако незнакомый собеседник говорил правду.

— Что тебе нужно от меня, низинник?

— Твоя сила, великан. Нас осталось всего четверо, но лишь я один в сознании и… почти сохранил рассудок. Во всяком случае, моих мозгов хватает, чтобы понимать всю унизительность нынешнего нашего положения.

— Слишком много слов.

— Поверь, я не стану утомлять тебя словами. Скажи, великан: ты бы мог приподнять это бревно? Или несколько раз повернуть его?

— И что это тебе даст? — помолчав, спросил Карса.

— Это укоротит цепи.

— Я не собираюсь укорачивать цепи.

— Только на время.

— Зачем?

— Прошу тебя, великан: поверни это дерьмовое бревно. Наши цепи будут все короче и короче. С последним оборотом нас просто затянет вниз. Там глубоко, и мы утонем.

— Ты хочешь, чтобы я вас убил?

— Восхищаюсь твоей сообразительностью, великан. Добавь еще несколько душ к своей тени. Кажется, так ведь говорят у теблоров? Убей меня, и я с честью пойду в твоей тени.

— Знай, низинник: милосердие не в моих правилах.

— А как насчет трофеев?

— Какие могут быть трофеи, если мне до тебя не дотянуться?

— Ты хорошо видишь в сумраке? Я слышал, теблоры…

— Да, я вижу, что твоя правая рука сжата в кулак. И что внутри?

— Зуб. Недавно выпал. Уже третий с тех пор, как я здесь.

— Бросай его мне.

— Попробую. Надеюсь, тебе будет не противно его носить. Ты готов?

— Кидай.

Низинник размахнулся и бросил зуб. Тот полетел не совсем в нужном направлении, однако Карса изловчился и поймал его.

— Он гнилой, — нахмурился юноша, осмотрев трофей.

— Ясное дело, потому и выпал. Ну так как? Да, вот еще что. Чем больше ты крутишь это бревно, тем более мокрым оно становится. А значит — и более мягким. Тебе не придется тратить много сил, чтобы добиться желаемого. Надеюсь, ты меня понял.

Карса кивнул.

— Ты нравишься мне, низинник.

— Тогда помоги мне утонуть.

— Сейчас.

Карса протиснулся в узкую щель между бревном и стенкой колодца, в котором оно плавало, и оказался по колено в зловонной жиже. Изувеченные кандалами лодыжки отчаянно заныли.

— Я видел, как они волокли тебя сюда, великан. Ты гораздо выше здешних сунидов.

— Ничего удивительного. Суниды — самые низкорослые среди теблоров.

— Должно быть, к ним примешалась кровь низинников.

— У нас их считают глубоко павшими, — ответил Карса.

Он нагнулся и, гремя цепями, подсунул руки под бревно.

— Спасибо тебе, теблор.

Воитель приподнял бревно, повернул его немного, затем опустил.

— Ты уж прости, низинник. Быстрее не могу.

— Понимаю. Не торопись. Бильтар уже утонул. Следующим будет Альрут. Ты здорово нам поможешь.

Карса вновь приподнял бревно и сделал пол-оборота. На другом конце послышались плеск и бульканье зловонной жижи.

— Уже скоро, теблор. Я последний. Еще один оборот, и я уйду вниз, а бревно надежно придавит меня и не даст всплыть.

— Скорее уж раздавит.

— Не все ли равно, теблор? Что захлебнуться в этой жиже, что быть раздавленным. Я ощущаю тяжесть, но мне не слишком больно.

— Ты врешь.

— Какая тебе разница? Важна цель, а не средства.

— В жизни воина важно все, — изрек Карса, снова берясь за бревно. — Сейчас я сделаю полный оборот. Слышишь, низинник? Теперь это проще, потому что и мои цепи тоже стали короче.

— Погоди еще немного, — попросил низинник.

Карса приподнял бревно. Сейчас вся тяжесть приходилась на его руки.

— Послушай, теблор! Я передумал, — донеслось с другого конца.

— А я нет.

Карса повернул бревно и убрал руки.

Судя по шуму, который до него доносился, несчастный отчаянно барахтался. Лязгнули цепи. Карса повернулся в ту сторону. Из-под бревна показалась голова низинника! Потом он вылез, кашляя и отфыркиваясь. Воздух сразу сделался еще более зловонным. Воитель поморщился.

— Ты никак ухитрился поднырнуть под бревно и вылезти с другой стороны? Признаться, ты удивил меня, низинник! Да ты вовсе не трус. Никак не думал, что среди детей попадаются храбрецы.

— Иногда храбрость — это все, что остается, — ответил низинник. — Ничего другого у меня сейчас попросту нет.

— А чей зуб ты мне бросил?

— Альрута. Прошу тебя, не надо больше крутить бревно.

— Я вынужден это сделать. Мне надо размотать свои цепи. Так что терпи, низинник.

— Хорошо, теблор. В умении рассуждать тебе не откажешь.

— Как тебя зовут?

— Торвальд Ном, хотя малазанцам я известен под именем Кастет.

— И где же ты научился наречию сунидов?

— Это старый язык негоциантов. Пока в наших краях не появились охотники за головами, натианские купцы вовсю торговали с сунидами. И они, и суниды были только в выигрыше. Между прочим, твой язык схож с натианским.

— Сомневаюсь. Этих… солдат я вообще не понял.

— Так они же солдаты!.. Чувствую, шутка проскользнула мимо тебя. Не беда. Да и скорее всего, ты слышал речь малазанцев. Здесь их теперь полным-полно.

— Отныне малазанцы — мои враги. Я так решил, — объявил Ному Карса.

— Значит, теблор, у нас с тобой есть кое-что общее.

— Покамест общее у нас только это бревно, низинник.

— Ну что ж, не стану тебя разубеждать. Но при всей моей ненависти к малазанцам, скажу тебе, великан, что и натианцы сейчас ничем не лучше. Среди них ты не найдешь союзников, теблор.

— А ты сам разве не из натианцев?

— Нет. Я даруджиец. Я родом из города, который находится на юге, далеко отсюда. Наш… как это будет по-вашему… клан Номов — он очень большой. Есть и весьма богатые семьи. А один из Номов даже является… скажем так: предводителем. Правда, сам я с ним никогда не встречался. Моя семья попроще и поскромнее. Чтобы заработать себе на жизнь, мне пришлось странствовать по разным краям и многому научиться.

— Ты явно научился много болтать, Торвальд Ном. Довольно слов. Мне нужно размотать свои цепи.

— Проклятье! Я думал, ты про это уже и позабыл.

Железный прут, на котором держались ножные кандалы Карсы, уже удалось вытащить более чем наполовину. Передышки становились все длиннее, но даже они не могли унять дрожь в ногах и уменьшить боль. Хуже всего, что открылась самая крупная рана — сквозная, от шеста. Кровь, сочившаяся оттуда, перемешивалась с потом, и эта липкая смесь растекалась по всей одежде, превращая ее в смрадный панцирь. На лодыжки лучше было не смотреть.

Торвальда Нома сморила усталость, и, как только Карса вернул бревно в прежнее положение, низинник задремал. Воителю же было не до сна.

Он сделал очередную передышку. И опять в подвале стало тихо, если не считать его собственного дыхания и храпа, доносившегося с противоположного конца бревна. Потом по потолку застучали солдатские сапоги. Кто-то несколько раз прошелся взад-вперед и покинул сарай.

Карса встал. У него кружилась голова.

— Отдохни подольше, теблор, — послышался голос низинника.

— Некогда мне отдыхать, Торвальд Ном.

— Но и торопиться особо не надо. Сильгар все равно вынужден задержаться в городе, пока малазанцы не двинутся дальше. Он со своим караваном намерен идти под их защитой. А до Мальмоста — это город такой — путь неблизкий. Да и дорога небезопасная. Разбойники из Дурнева леса и Желтой Метки не упустят возможности поживиться. Говорю это тебе со знанием дела и изрядной долей гордости. Я приложил немало стараний, чтобы превратить разухабистых головорезов и молодцов с большой дороги в некое подобие воинов. О том, чего мне это стоило, лучше помолчу. Но теперь они за меня горой. Кабы не малазанцы, моя армия давно освободила бы меня отсюда.

— Я убью этого Сильгара, — пообещал Карса.

— Будь с ним поосторожнее, великан. Мало того, что Сильгар — дрянной человек. Он умеет покорять таких воинов, как ты.

— Не забывай, Торвальд Ном: я — урид, а не сунид.

— Не беспокойся. Я помню об этом. Ты и ростом выше, и сильнее, и свирепее, чем суниды. И все равно: с Сильгаром держи ухо востро.

Карса уперся ногами в бревно.

— Слышишь, теблор? Не трать понапрасну силы. К чему торопиться, если тебе все равно некуда идти? Я не впервые оказываюсь в цепях и знаю, о чем говорю. Не спеши. Если не будешь дергаться и не помрешь раньше времени, судьба тебе обязательно улыбнется.

— А если не улыбнется, можно и утонуть в этой вонючей жиже, — презрительно усмехнулся Карса.

— Я понял твой намек, великан. Но даже самых смелых порою охватывает отчаяние. Главное — не поддаваться ему.

— Ты давно здесь? — спросил воитель.

— Когда меня схватили, на земле еще лежал снег, а озеро покрывала ледяная корка.

Карса повернулся в сторону собеседника и поискал глазами его едва различимый силуэт.

— Знаешь, Торвальд Ном, я думаю, что даже низинник не заслуживает таких страданий.

— И вы еще называете нас детьми! — скрипуче рассмеялся Ном. — Теблоры могут, не задумываясь, отрубить человеку голову. Совсем как палачи. Но у нас казнь считается милосердием, поскольку сразу обрывает страдания жертвы. А здесь любят, чтобы человек мучился подольше. Натианцы — большие выдумщики по части разнообразных пыток. Поверь мне: зимние холода — едва ли не самая мягкая из них. Раз уж твой набег не удался, благодари своих богов за то, что Сильгар заявил на тебя права и что в городе появились малазанцы. Знаешь, как обошлись бы с тобой местные жители? Посадили бы в клетку и вначале дали бы затянуться всем твоим ранам. А потом стали бы заживо сдирать с тебя шкуру. По кусочку. Этого развлечения хватило бы им надолго. Представляю, как бы над тобой здесь измывались. И неудивительно, ведь, считай, весь город тебя ненавидит. Уверяю, здесь бы все вволю натешились, глядя, как пытают теблора.

Карса вновь принялся за прут.

Наверху послышались голоса, затем топот ног, явно босых. Глухо лязгали цепи. Юноша пересел к другой стене, чтобы видеть дверь. Вскоре она откинулась. Размахивая фонарем, в подвал спустился стражник. За ним двигались суниды. Всю их одежду составляли короткие юбки из мешковины. В отличие от Карсы, кандалы у этих пленников были только на левой ноге, соединенные общей цепью. Стражник шел по проходу между канавами. Суниды тащились следом — шестеро мужчин и пять женщин. Они брели с низко опущенными головами. Воитель пристально глядел на них, ожидая, что хоть кто-то из одиннадцати заметит его присутствие. Да нет, какое там.

Стражник подал знак. Суниды остановились в нескольких шагах от Карсы, повернулись и прыгнули в свою канаву. В подвал спустились еще трое низинников, которые начали приковывать сунидов за другую ногу к бревну. Никто из узников даже и не подумал сопротивляться.

Закончив свое дело, все низинники поднялись по ступеням обратно. Скрипнули петли двери, и она с шумом закрылась, оставив в сумраке клубы пыли.

— Так это правда, что сюда бросили урида? — шепотом спросил кто-то.

— Никак я слышу голос теблора? — насмешливо и презрительно ответил Карса. — Наверное, мне показалось. Теблоры не становятся рабами. Теблор скорее предпочтет умереть, чем покориться низинникам.

— Урид… и в цепях. Как и все мы.

— Не равняйте меня с собой! Я видел, как вы позволяли этим поганым детишкам приковывать вас. Мне недолго оставаться здесь. Я напомню сунидам, что значит быть настоящим теблором.

— Мы видели повозки, доверху нагруженные убитыми. Там были местные и малазанцы. В городе до сих пор стоят плач и стоны. Мы узнали, что вас было всего трое.

— Двое. По пути сюда нашего соратника Делюма Торда ранили в голову. Он лишился рассудка и бежал вместе с нашими собаками. Будь Делюм в здравом уме и прежней силе, его кровавый меч…

Узники зашептались. Карса слышал, с каким благоговением они произносили слова «кровавый меч».

— Делюма тяжело ранили в бою, — продолжал он. — А вот где свой рассудок потеряли вы? Неужели суниды позабыли все нравы и обычаи теблоров?

— Позабыли? — со вздохом переспросила женщина. — Да, причем давно. Наши дети тайком покидали селения и уходили к низинникам, прельстившись их презренными деньгами. Здесь эти жалкие кружки металла правят всем и всеми. Нам стыдно говорить, в кого низинники превратили наших сыновей. Некоторые даже продались охотникам за головами и стали их дозорными. Представляешь, урид? Они сами привели врагов в наши долины и показали чужакам наши тайные рощи кровавых деревьев, которые те сожгли дотла. Низинники истребили наших лошадей. Предательство собственных детей — вот что сломило сунидов.

— Ваши дети заслуживают смерти, — изрек Карса. — Сунидские воины оказались слишком мягкотелыми. Они забыли, в каких случаях теблорский закон велит не щадить кровных родственников. Предательство своего племени всегда каралось сурово. Ваши потомки перестали быть сунидами. Я их убью, как только выберусь отсюда.

— Тебе придется долго искать их, урид, — вздохнула женщина. — Они ведь сейчас кто где. Многие погибли. Многие попали в рабство, ибо низинники опутали их долгами. Остальные подались в дальние края, в большие города вроде Натилога и Генабариса. Нашего племени, увы, больше не существует.

— И потом, урид, ты ведь тоже закован в цепи, — добавил мужской голос. — Ты теперь принадлежишь хозяину Сильгару, а от него еще ни один раб не сбегал. Больше ты уже никого не убьешь. Тебя, как и нас, заставят встать на колени. Так что не надо пустых слов, урид.

Карса молча возобновил начатое. На этот раз он плотно намотал цепи себе на запястья. Потом уперся спиной в стену, а ногами — в бревно. Напрягшись изо всех сил, он потянул на себя цепи. Еще одно усилие… еще… Прут скрежетал, откалывая щепки. И вдруг что-то громко треснуло.

Карсу отшвырнуло назад. Он заморгал, освобождая глаза от пота, а затем посмотрел на бревно. Оно раскололось по всей длине.

С другого конца лязгнули цепи Нома.

— Худ тебя побери, Карса Орлонг, — прошептал он. — Гляжу, ты не спускаешь оскорблений.

Юноша снова промолчал. Ему сейчас было не до разговоров. Да, он вырвал ненавистные пруты из бревна, однако оставались еще цепи, с которыми не больно-то побежишь. Зато теперь у него появились дополнительные орудия. Карса нагнулся над цепью, идущей к левой лодыжке, и всунул прут в ближайшее к кандальному обручу звено. Взявшись за прут с обоих концов, уридский воин стал медленно его вращать.

— Что это там за звуки? — спросил кто-то из сунидов.

— Кажется, у урида спина треснула, — насмешливо ответил другой.

— Я бы на твоем месте попридержал язык, Ганал, — посоветовал ему Ном.

Цепь треснула. Сломанное звено отскочило во вторую канаву и застряло в стене.

Избавившись от цепей, приковывавших ножные кандалы к пруту, воитель принялся за цепи, тянувшиеся от рук.

Снова раздался треск. Потом еще. Руки Карсы были свободны.

— Что там такое? — опять заволновался кто-то из уридов.

Карса оторвал от железного прута последнюю цепь. Прут пригодится в качестве оружия, тем более что от его усилий железная кромка успела заостриться. Взяв прут, воитель выбрался из канавы.

— Кто из вас Ганал? — угрожающе осведомился он.

Лежащие суниды съежились и втянули головы в плечи. Только один из них не шевельнулся.

— Я Ганал, — произнес этот человек. — Значит, твоя спина цела? Теперь ты вправе убить меня за оскорбительные слова.

— И убью.

Сжимая прут, Карса двинулся туда, где лежал его обидчик. Однако тот хитро улыбался.

— Прежде чем умереть, я подниму крик и разбужу стражу. А если ты пощадишь меня, то сможешь тихо выбраться отсюда. До рассвета еще достаточно времени.

— За молчание вас всех накажут, — сказал Карса.

— Нет. Мы крепко спали и ничего не слышали.

— Возвращайся и приведи с собой столько уридов, сколько сможешь, — обратилась к юноше та женщина, что прежде рассказывала о бедах своего племени. — И когда ваши воины перебьют всех низинников в этом городе, суди нас. Мы примем твой суд.

Карса подумал и кивнул:

— Ладно, Ганал, продолжай пока влачить свою никчемную жизнь. Но не забывай: мы с тобой еще встретимся.

— Не забуду, — пообещал сунид.

— Карса! — окликнул воителя Ном. — Пусть я всего лишь низинник…

— Я освобожу тебя, ребенок, — ответил урид, направляясь к нему. — Ты проявил мужество.

Он прошел туда, где был прикован Торвальд Ном. И, осмотрев его, заметил:

— Да ты совсем отощал. Куда уж тебе бежать. Подумай хорошенько.

— Я от природы худой. Не сомневайся, Карса Орлонг: бежать я смогу.

— Прежде у тебя и голос был совсем слабый.

— Я надеялся разжалобить тебя.

— Неужели ты ждал сочувствия от урида?

— Ну, попытаться всегда стоит, — робко пожал плечами Ном.

Карса оборвал цепи низинника. Они были не столь толстыми, как те, что совсем недавно сковывали его самого.

Торвальд Ном разминал затекшие руки.

— Да благословит тебя Беру, урид.

— Обойдусь без твоих низинных богов! — прорычал Карса.

— Конечно. Прости, я забыл, с кем имею дело. — И даруджиец поспешно выбрался из канавы.

Карса направился к лестнице. Ном пропустил его вперед.

— Веди меня, — сказал Торвальд Карсе и склонил голову.

Эти слова заставили юношу остановиться.

— Я — воитель племени уридов. И ты, низинник, хочешь, чтобы я тебя вел?

Торвальд Ном непонимающе глядел на него.

— Только не отвечай наобум, даруджиец! — крикнул ему Ганал. — У теблоров такими словами не бросаются.

— Я… я не знал, что эти слова так много для вас значат. Я просто хотел сказать Карсе, чтобы он шел впереди, а я — за ним.

Воитель никак не прокомментировал это замечание и стал подниматься по лестнице.

Осмотрев квадратную дверь, Карса понял, что она закрыта на железный засов. В этом месте дверь прилегала довольно плотно, а брус был даже толще прута. Зато с другой стороны, где петли крепили дверь к полу, имелся некоторый зазор. Карса просунул туда острую кромку прута, который прихватил с собой, и принялся раскачивать дверь. Дерево было прочным, однако железо все же оказалось прочнее. Зазор увеличился. Теперь юноша упер прут в ближайшую петлю. Предприняв несколько попыток, он достаточно расшатал ее, чтобы навалиться на дверь плечом.

Дверь скрипнула и приподнялась. Карса набрал в грудь побольше воздуха и навалился снова. Громко заскрипели петли. Теблор затаил дыхание. Наверху было тихо. Он опять навалился на дверь.

Щель делалась все шире. Появился слабый свет, который шел из дальнего конца помещения. Там за круглым столом сидели трое низинников. Всех их Карса уже видел прежде рядом с Сильгаром. Значит, не солдаты. Троица сосредоточенно играла в кости.

Неужели они не слышали скрип петель? Воитель прислушался и понял, в чем дело. Игроки сидели почти рядом с выходом на улицу, откуда доносились рев ветра и стук дождя. С озера на город налетела буря.

— Спасибо тебе за помощь, Уригал, — прошептал Карса. — А теперь смотри!

Он еще навалился на дверь и расширил щель. Придерживая дверь рукой, Карса выбрался наружу. Подождав, когда вылезет Ном, юноша осторожно вернул дверь на место и вдавил гвозди в скобы петель. Жестом он велел низиннику оставаться на месте. Тот понимающе закивал. Теблор переложил прут в правую руку и стал подкрадываться к столу.

Из троих стражников Сильгара его мог заметить только один, да и то краешком глаза (двое других сидели к нему спиной). Но стражник смотрел только на узор выпадающих костей.

Почти весь путь до стола Карса прополз. А затем вскочил и бросился на одного из охранников. Прут ударил низинника в шею, а мощный кулак теблора обрушился ему на череп. Вскоре Карса умертвил и второго стражника. Третий глядел на него, изумленно открыв рот и не веря своим глазам. Великан с размаху всадил ему в горло окровавленный прут и несколько раз повернул. Стражник рухнул со стула и откатился к входной двери, стукнувшись мертвой головой о косяк.

Швырнув на стол теперь уже ненужный прут, Карса склонился над одной из своих жертв и стал снимать оружейную перевязь.

— Похоже, сам Худ должен бояться уридов, — пробормотал изумленный Ном.

— Чем болтать, лучше бери себе оружие, — бросил ему Карса, переходя к другому трупу.

— Возьму, как же иначе, — усмехнулся низинник. — Теперь надо решить, куда мы побежим. Малазанцы наверняка подумают, что ты двинулся обратно в свои края, и попытаются перехватить тебя по дороге к перевалу. У меня есть друзья, и они…

— Я никуда не собираюсь бежать, — сердито перебил его Карса.

Длинные мечи стражников, висящие теперь у него на плече, и впрямь казались детскими игрушками. Покосившись на прут, Карса решил, что дополнительное оружие не помешает. Торвальд Ном вопросительно глядел на своего освободителя.

— Беги к своим друзьям, низинник. Я еще не закончил здесь. Тебе это только на руку. Низинникам и малазанцам будет со мной достаточно хлопот. Я сполна отомщу за Байрота Гилда и Делюма Торда.

— Только не обессудь, что сам я потом не сумею отомстить за твою смерть, Карса Орлонг. Ты и так уже совершил невозможное. Задерживаться в городе — это сущее безумие. Я бы посоветовал не испытывать терпение судьбы. Один раз она тебе улыбнулась, а в другой запросто может ударить наотмашь. Или ты забыл, что город наводнен малазанскими солдатами?

— Иди своей дорогой, низинник.

Торвальд Ном немного помешкал, а затем шагнул к двери.

— Дело твое, Карса Орлонг. Я в любом случае благодарен тебе за освобождение. Моя семья будет поминать тебя в молитвах.

— Шевелись. Я не собираюсь тут долго торчать. Давай, ты уходишь первым.

Торвальд Ном молча достиг двери. Подняв засов, он слегка приоткрыл ее и осторожно выглянул наружу, а затем исчез в темноте, полной дождя и ветра. Шлепанье босых ног подсказывало уридскому воину, что низинник направился куда-то влево.

Карса знал: предрассветная тьма обманчива. Не успеешь оглянуться, как мрак начнет рассеиваться. А до того, как станет совсем светло, он должен многое успеть.

Улица, на которой он очутился, была довольно узкой. Справа, шагах в двадцати, Карса увидел дом, в верхнем окошке которого мерцал тусклый свет. Мечи низинников — это несерьезно. Ему нужно раздобыть что-то более подходящее. И вдруг Карса сообразил, где нужно искать. Ну конечно же, у охотников за головами! Из слов Дамиска он понял, что их лагерь находится где-то неподалеку. Так вот почему у тех низинников было столько трофеев! Там наверняка есть теблорское оружие. И возможно, что-то из одежды. А главное — там остались уцелевшие низинники. Нужно исправить допущенную оплошность, и поскорее.

Подойдя к лагерю, Карса узнал следы их с Байротом славного набега. Многие домишки стояли пустые, с настежь распахнутыми дверями. Подступы к ним были завалены горами обломков. Юноша присмотрелся и заметил чуть поодаль совсем нетронутую хижину. Похоже, там внутри кто-то был.

Приблизившись к дому, Карса не стал протискиваться в дверь. Он подошел к стене и что есть силы надавил на нее плечом. Стена, сплетенная из прутьев и обмазанная глиной, треснула и обрушилась внутрь. Молодой воин шагнул в проем. Проснувшийся низинник сидел на койке, очумело вертя головой. В следующее мгновение от головы его осталась лишь половина. Куски раздробленного черепа затерялись среди обломков. Забулькала хлещущая из горла кровь.

Карса огляделся. Уцелевшая часть жилища была забита сунидскими вещами: амулетами, поясами и женскими украшениями. И все же в этой куче воителю удалось отыскать пару сунидских ножей в кожаных ножнах. А еще он приметил странный предмет, уже явно не теблорский — глиняную фигурку вепря. Зверь стоял на задних ногах, упираясь в такую же глиняную подставку. Должно быть, один из низинных богов. Карса смахнул амулет на пол и наступил на него каблуком, раздавив статуэтку в пыль.

Покинув разгромленную хижину, юноша продолжил поиски. Ему во что бы то ни стало был нужен теблорский меч. Со стороны озера по-прежнему дул ветер, громко завывая и обрушивая на берег белогривые волны. И все так же с темного неба хлестали частые струи дождя.

Осмотр пяти хижин оказался напрасной тратой времени. В шестой, убив попутно двоих низинников, которые спали в обнимку под шкурой серого медведя, Карса нашел старинный сунидский меч. Там же обнаружилось и боевое одеяние непривычного покроя, но определенно теблорское, судя по размеру и письменам, выжженным на деревянных пластинах. Надевая его, Карса вдруг догадался, что эта вроде бы невзрачная, потрескавшаяся серая древесина — на самом деле кровавое дерево, за которым веками никто не ухаживал.

В седьмой хижине воитель отыскал сосуд с кровавым маслом и задержался, чтобы втереть вязкую и терпкую жидкость в изголодавшуюся древесину. Остатками масла он напоил меч. Потом Карса коснулся губами сверкающей поверхности лезвия и почувствовал знакомую горечь.

И сразу же все в нем переменилось. Заколотилось сердце, по мышцам разлился огонь, а в душе вспыхнули неукротимый гнев и такая же неукротимая похоть.

Карса не помнил, как очутился на одной из больших улиц (кажется, эта улица считалась у низинников главной). Окружающий мир виделся теблорскому воину сквозь красноватую дымку. Пахло низинниками: нос Карсы улавливал их зловоние. На глаза ему попалась окованная бронзой дверь большого деревянного дома. Юноша бросился туда. Ему показалось, что он не бежит, а летит, совершенно не касаясь ногами земли.

С дверью Карса справился за пару мгновений, очутившись в коридоре с низким потолком. Сверху доносились крики. Теблор кинулся туда и вскоре столкнулся с каким-то широкоплечим лысым низинником. У того за спиной пряталась испуганная седовласая женщина. Еще несколько мужчин (вероятно, их рабы) опрометью бросились кто куда.

Широкоплечий едва успел сдернуть со стены длинный меч в богато украшенных ножнах. В глазах хозяина жилища вспыхнул ужас пополам с недоумением. Выражение это навеки застыло на его лице, ибо уже в следующее мгновение лысая голова прыгала по полу.

Карса бросился вглубь дома. Кто-то из рабов попытался встать у него на пути, но он переломил смельчаку шею. Чутье вело теблора в помещение за закрытой дверью. Рывком распахнув ее и пригнувшись, юноша вбежал туда. За занавесками пряталась на широкой лежанке испуганная молодая низинница.

Бросив меч, Карса поднял женщину в воздух. Ее ступни ударяли ему по коленям. Тогда он пригнул ее голову и заставил вдохнуть кровавого масла, которым было густо пропитано его одеяние. Низинница отчаянно вырывалась. Потом ее голова запрокинулась, а глаза блеснули диким огнем. Засмеявшись, юноша опустил пленницу на лежанку и навис над нею.

Она рычала, как зверь, вцепившись в него длинными пальцами. Все ее тело, разбуженное кровавым маслом, требовало удовлетворения.

Низинница потеряла сознание гораздо раньше, чем Карса окончательно насытился. Ее одежда была залита кровью, но воитель не сомневался: женщина выживет. Даже те капли кровавого масла, что попали ей на тело, исцелят и зарубцуют все раны. А вот неодолимая страсть останется, причем надолго.

Сжимая меч, Карса выбрался из затихшего дома. Снаружи по-прежнему хлестал дождь. Облака в восточной части неба уже начали светлеть.

В последнем из домов Карсу сморил сон. Проснувшись, теблорский воин увидел, что лежит в тесном верхнем помещении под самой крышей. Из круглого окна лился яркий солнечный свет. Карса встал на четвереньки. Что такое? Он стоял в луже загустевшей крови. Рядом валялось тело низинника в искромсанной одежде. Безжизненные глаза глядели в потолок.

Юношу прошибла дрожь, а его хриплое дыхание глухим эхом отзывалось из всех углов пыльного помещения. Как он сюда попал? Карса стал было вспоминать, но крики, раздавшиеся снаружи, заставили его осторожно подползти к окну.

За толстыми прозрачными камнями, вставленными в окно, простиралась широкая улица. Карса догадался, что находится невдалеке от городских ворот. Прозрачный камень несколько искажал картину, однако теблорский воин хорошо разглядел малазанских солдат, восседавших на беспокойно гарцующих лошадях. К удивлению юноши, всадники вдруг поскакали прочь из города, куда-то на запад. Топот копыт быстро затих.

Карса сел на пол, привалившись к стене. В нижних помещениях было тихо. Воитель не сомневался, что не оставил здесь в живых никого. Кажется, он побывал в целой дюжине таких домов, проникая через боковые или задние двери. И везде после его появления наступала тишина. Мертвая тишина. Как тут.

«Меня уже наверняка ищут, — думал Карса. — Знать бы, остались еще эти… охотники за головами или я уложил всех? А где низинники? Почему внизу пусто, если день давно начался? Или я и их всех тоже прикончил? Нет, всех не мог. Сколько же этих поганых детей я убил во славу Уригала?»

Внизу раздались осторожные шаги. Кто-то ходил по нижнему помещению. Благодаря кровавому маслу чувства Карсы все еще были обострены. Он принюхался, однако, прежде чем запах успел достичь его ноздрей, теблорский воин уже и так знал, кто это. Нет, не солдаты. Сюда явились охотники за головами. Стражники Сильгара.

«Считают себя умнее малазанцев. Решили, пока тех нет, схватить меня и вернуть своему хозяину».

Юноша замер. У этих двуногих ищеек острый слух: они услышат любой шорох. Повернув голову, он посмотрел на дверь в полу. Закрыта. Карса не помнил, чтобы он опускал дверь. Ах, да! Он подпер ее хлипкой распоркой. Должно быть, та соскочила. Сколько времени он тут находится? Воитель оглянулся на труп низинника. Кровь из его зияющих ран уже не текла, а падала крупными, вязкими каплями. Стало быть, Карса пробыл здесь не слишком долго.

Внизу заговорили. Как ни странно, юноша понимал, о чем речь. Не все слова, но общий смысл.

— Говорю тебе: от силы час. Может, больше.

— Тогда куда же делся сам Балантис? Дом полон мертвецов: жена торговца, двое детей, четверо слуг. Или слуг у него было больше?

Снова послышались шаги.

— Проверь чердак.

— С какой стати? Там ведь слуги спали. Сомневаюсь, чтобы толстый старый Балантис мог туда взобраться.

— Глядите! — крикнул третий голос. — Лестница приставлена!

— Должно быть, у Балантиса от страха опало пузо, — засмеялся первый охотник. — Слазай-ка туда, Астабб. И поторапливайся. Нам еще надо осмотреть соседний дом.

— Худ тебя побери, Боругг! Меня и так недавно вывернуло от всего, что мы видели. Говорю тебе, наверху никого нет. Не будем понапрасну терять время. Пока мы тут прохлаждаемся, этот мерзавец режет еще чьи-то глотки.

Стало тихо.

— Ладно, твоя взяла. Пошли отсюда. В этот раз чутье явно подвело Сильгара. Мы же по трупам видели: урид ушел через западные ворота. Ставлю годичное жалованье, что он сейчас со всех ног топает к Т’ланскому перевалу.

— Там-то малазанцы его и сцапают.

— Вот-вот. Идем.

Хлопнула входная дверь. Карса осторожно пробрался к окну. Отсюда до западных ворот рукой подать. Не найдя там новых трупов, охотники вернутся обратно в дом. Воитель откинул дверь и спустился по окровавленной лестнице. В коридоре валялись мертвецы. Воздух был полон зловония смерти.

Карса поспешил к задней двери. Снаружи было полно луж, блестевших среди раскисшей от дождя земли. Видно, хозяин дома думал замостить двор и навез булыжников. Целая груда их лежала посреди двора, который оканчивался невысокой каменной стеной. Чувствовалось, ее сложили совсем недавно. Наружу вели диковинного вида ворота. Юноша задрал голову. Ветер гнал по небу облака, и все вокруг было пятнистым от солнечного света и теней.

Карса в два прыжка добрался до ворот, сквозь щели створок посмотрел наружу и увидел узкий, довольно грязный проезд, поросший пожелтевшей травой. Сквозь ветки кустарников просвечивали стены домов, что стояли на другой улице.

Молодой воин призадумался. Он был сейчас на западной окраине города и мог нарваться на охотников за головами. Значит, надо уходить в восточном направлении. Но тут он вспомнил про малазанских солдат. Правда, десятка три из них покинули город. А сколько, интересно, еще осталось?

Да сколько бы ни осталось, все малазанцы — его враги.

Карса выскользнул из ворот и побежал по проезду. Он бежал, низко пригнувшись, в любой момент ожидая, что его заметят и пустятся в погоню.

На пути ему встретился большой, слегка покосившийся дом. Карса остановился в его тени. Через десяток шагов проход пересекала широкая улица, которая вела к берегу. Сумеет ли он незаметно перебежать на другую сторону? Карса понимал, что положение у него сейчас незавидное: совсем один, против стражников Сильгара и малазанцев, лишенный соратников, коня и собак.

Прячась в тени, Карса осторожно крался вперед. Поодаль собралась небольшая толпа. Из дома напротив выносили прикрытые рогожей трупы. Двое стражников пытались совладать с какой-то женщиной. Голая и растрепанная, она была вся в пятнах запекшейся крови. Неистово шипя, женщина пыталась выцарапать стражникам глаза. Карса мысленно усмехнулся: огонь кровавого масла не скоро в ней утихнет. Толпой овладели страх и любопытство. Все смотрели только на обезумевшую низинницу.

Юноша метнулся на другую сторону. До спасительного проезда оставался один шаг, когда сзади послышался хриплый крик, поддержанный десятком вопящих глоток. Карса резко обернулся, подняв меч.

Они разбегались во все стороны! Эти трусливые низинники улепетывали, бросив трупы. Получив свободу, обезумевшая женщина повалилась на мокрую землю. Падая, она ухитрилась вцепиться в ногу одного из стражников. Тот попытался бежать, но не смог. Женщина извивалась всем телом. Потом она дернула его за другую ногу. Бедняга шумно рухнул в грязь. Низинница с рычанием взобралась на него.

Карса вбежал в проезд. Где-то зазвонил колокол.

В дальнем конце проезда, шагах в тридцати от Карсы, стояло приземистое здание, окруженное толстой каменной стеной. Все окна закрывали деревянные створки, называемые у низинников ставнями. Пока он туда бежал, дорогу пересекли трое малазанских солдат. К счастью, они очень спешили, и никто не повернул головы в его сторону.

За первым домом стояло еще несколько похожих. Их вид даже понравился теблору: построены крепко и надежно, ничего лишнего.

Достигнув конца проезда, Карса остановился. За последним зданием тянулось широкое пустое пространство. Точно такое же было возле западных ворот. Пустырь обрывался возле городской стены. Слева виднелись загоны для скота, сараи и еще один дом, простой и невысокий.

Карса понимал, что малазанцы могут вернуться, и ждал этого с замиранием сердца, но они не появлялись. Колокол захлебывался звоном, хотя город казался совершенно пустым.

Юноша перемахнул через ограждение загона, пересек его наискось и выпрыгнул возле двери дома, которая почему-то была открыта. А затем осторожно прокрался внутрь и поморщился. Там пахло пылью и еще чем-то. Ступая неслышно, теблорский воин подошел к другой двери. Эта оказалась закрыта. Ударом ноги Карса распахнул ее.

Вдоль стен стояли пустые койки. Запах в этом помещении тоже не понравился Карсе, но чем именно — он так и не понял. Зато он почувствовал, что в доме есть кто-то еще и пока этот кто-то очень умело прячется. Воитель напряженно вслушивался, однако ничего, кроме собственного дыхания, не слышал. Тогда он осторожно шагнул вперед.

И тут на него накинули сразу две петли. Одна упала сверху, опутав шею, а другую набросили сзади, зацепив его за плечи. Веревка дернулась и плотно затянулась у Карсы на шее.

«Ха! Перерубить пеньковую веревку — нет ничего проще».

Молодой воин взмахнул мечом, но в это время его враги дернули другую веревку, опрокинув теблора на пол.

Сверху что-то заскрипело, следом раздалось ругательство на непонятном языке. Петля затянулась еще плотнее, грозя задушить Карсу. Он все же ухитрился повернуться и ударить мечом. Меч рассек воздух — малазанцы успели отскочить.

Карса сорвал с шеи веревку и кинулся на ближайшего солдата, только-только поднимавшегося на ноги. Внезапно из-за спины этого воина ударило волной малазанской магии. Карса взревел от ярости и зашатался, но на ногах устоял. Малазанец успел отскочить, и все же лезвие кровавого меча полоснуло ему по правому колену, раздробив кость. Чужеземец с воплями и проклятиями повалился на пол.

Карсу опутали огненной сетью. Она давила на голову, на плечи, пронизывая болью все тело и заставив опуститься на колени. Юноша попытался было разрубить огненные нити, но теперь они завладели его мечом. Оружие начало как-то странно сплющиваться. Воитель отчаянно сопротивлялся, а сеть затягивалась все сильнее, пока не сделала его совершенно беспомощным.

Раненый солдат орал не переставая. Затем послышался чей-то басовитый голос. Мелькнула молния. Крики затихли.

Малазанцы окружили Карсу. Один из них опустился на корточки: темнокожий, с израненным лицом и лысым черепом, покрытым затейливой татуировкой. Он довольно улыбался.

— Ты вроде как понимаешь натианское наречие? — обратился он к пленнику. — Это хорошо. Тогда имей в виду, что своим дурацким мечом ты задел покалеченную ногу Хромуши. Кстати, мы тебя сюда не звали. Ты сам угодил в наши руки, и это восполнит тяготы домашнего ареста, под которым мы пребываем.

Из всего потока слов Карса понял лишь то, что он серьезно ранил кричавшего малазанца и вторично угодил в плен.

— Сержант, а давай его убьем.

— Заткнись, Осколок! Звонарь, отправляйся за Сильгаром. Скажешь, что мы поймали его беглеца и готовы вернуть, но не за просто так. И чтобы без лишнего шума! Нам тут не надо оголтелой толпы с факелами и вилами… Хорошо сработано, Эброн, — добавил сержант, обращаясь к другому воину.

— Скажу тебе честно, Канат: я едва в штаны не наложил, — ответил малазанец, которого звали Эброном. — Не припомню, чтобы кто-то выдержал «кулак Худа». Такое мощное заклятье! А этот великан выстоял.

— Ничего удивительного, — пробормотал Осколок.

— Это еще почему? — удивился Эброн.

— Да потому что магия магией, однако главное — не растеряться. Этот теблор явно не промах.

Сержант Канат хмыкнул, затем сказал:

— Эброн, займись-ка ты Хромушей, не то он сейчас опять начнет кричать во всю глотку.

— Слушаюсь. Сдается мне, что ему не так уж и больно. Наверное, просто характер такой: с детства любит поорать.

Канат осторожно просунул руку между огненных нитей и дотронулся до кровавого меча.

— Слышал я про такие деревянные штучки. Говорят, они крепче арэнской стали.

— Ты на кромку посмотри, — подсказал Осколок. — Видишь, тут особая смола нанесена?

— Вижу. Она-то и делает дерево крепким… Эброн, ему очень больно от твоей сети?

— Если бы на его месте оказался ты, Канат, то наверняка вопил бы так, что даже Псам Тени стало бы жутко. Правда, твои вопли продолжались бы недолго. А потом ты бы с шипением расплавился. Как жир на сковородке.

Канат снова взглянул на Карсу и недоверчиво покачал головой.

— А этот даже не вздрогнет. Эх, нам бы тысяч пять таких молодцев!

— Может, тогда мы бы очистили Моттский лес? Да, сержант?

— Может, и очистили бы.

Канат встал и сделал несколько шагов в сторону. Теперь Карса его не видел.

— Нашего Звонаря только за смертью посылать! Где он опять шляется?

— А вдруг и Сильгар тоже дал деру? — предположил Канат. — Сроду такого не было, чтобы весь город грузился в лодки!

Снаружи послышались шаги. Пришедших Карса не видел, но, судя по всему, низинников было не менее полудюжины.

— Благодарю вас, сержант, за возвращение моей собственности, — произнес чей-то мягкий, вкрадчивый голос.

— Теперь это уже не ваша собственность, — возразил Канат. — Теблор является пленным Малазанской империи. За ним числятся убийства малазанских солдат, не говоря уже о порче казенного имущества. Видели, как он разнес нашу дверь?

— Вы, должно быть, шутите.

— Я люблю пошутить, но сейчас говорю вполне серьезно, — растягивая слова, возразил Канат. — Легко догадаться, какую участь вы уготовили этому великану. Перво-наперво — кастрировать, затем отрезать язык и, скорее всего, сделать калекой. А потом станете водить его на цепи, как ярмарочного медведя, и вербовать себе новых охотников за головами. «Видите, какие мы сильные и ловкие? Идите к нам, и мы научим вас охотиться на теблоров!»

— Сержант, все это — ваши фантазии, недоказуемые выдумки.

— Ошибаетесь, Сильгар, очень даже доказуемые! Мне плевать, какие порядки были тут до нас, но теперь эти земли — часть Малазанской империи. Наместнику очень не нравятся ваши замашки. Империя не находится в состоянии войны с теблорами, но не думайте, будто мы потерпим разбойничьи набеги и истребление ни в чем не повинных людей. За все, что сделал этот мерзавец, он заслуживает казни на месте. Однако малазанский закон поступит с ним по-другому. Прежде чем сдохнуть, он поработает на отатараловых рудниках. Слыхали про такие? Это в Семиградье, на моей далекой милой родине. Скоро и мы тоже туда отправимся. По слухам, там зреет мятеж, хотя я не слишком в это верю.

— Только не говорите мне, сержант, что малазанцы прочно утвердились на нашем континенте, — насмешливо возразил Сильгар. — Основные силы вашей армии намертво застряли под стенами Крепи. Да и в других местах вам приходится несладко. Хотите добавить к числу таких мест и наш город? Странное дело, сержант: вы уважаете свои законы и в то же время попираете чужие. Вы не желаете считаться с натианскими традициями и открыто глумитесь над ними.

— Да вот они, ваши традиции! — раздраженно бросил ему Канат. — Целый город улепетывает от одного теблора! Правда, суниды оказались податливее. Вы немало потрудились, чтобы уничтожить их племя. Можно было бы только восхищаться вашей предприимчивостью, если бы она не вошла в противоречие с малазанскими законами. — Рабовладелец молчал, лишь громко сопел. — Или вы думаете, наш полк просто так здесь появился?

Карса слышал, как стражники Сильгара схватились за мечи.

— Успокойте своих парней, — раздался сбоку голос Эброна. — Сильгар, я ведь знаю, что вы — жрец Маэля. Вы уже почти открыли свой магический Путь. Но только влезьте туда, и я превращу вас в зловонную лужу.

— Осадите ваших головорезов, — потребовал Канат, — иначе мы и их тоже отправим на отатараловые рудники.

— Вы не осмелитесь!

— Неужели?

— Но ваш капитан…

— Ха! Вы еще не знаете нашего капитана.

— Ну что ж, ладно. Дамиск, уведи людей.

Карса услышал знакомое имя. Судя по шагам, Дамиск выполнил повеление хозяина.

— А теперь, сержант, давайте без громких слов, — произнес Сильгар. — Говорите прямо: сколько?

— Была у меня мысль решить все, так сказать, полюбовно. Но слышите? Колокола смолкли. Жаль, однако время упущено. Капитан возвращается. С минуты на минуту он будет здесь, и это кардинально меняет дело. Сейчас я — сержант Малазанской армии, которому вы только что предложили взятку. У нас это считается преступлением.

Малазанские кони уже мчались по двору. До ушей Карсы донеслись крики, несколько фраз, брошенных Дамиску, его ответные слова. Вскоре сапоги малазанцев застучали по полу. Ближе, еще ближе.

— Господин капитан, осмелюсь доложить… — Сержант Канат вытянулся в струнку.

— Кажется, я посадил всю вашу ораву под домашний арест, — оборвал его чей-то властный голос. — Эброн, я не позволял возвращать оружие этим пьяницам…

Увидев Карсу, капитан замолчал. Сержант ухмыльнулся.

— Осмелюсь доложить, этот теблор вздумал на нас напасть.

— И это вас мигом протрезвило?

— Так точно, господин капитан. Наш смышленый маг вовремя догадался вернуть нам оружие, иначе мы бы просто-напросто не справились с этим дикарем. Видите, какой он здоровенный? Увы, господин капитан, тут есть еще одна закавыка.

— Капитан Добряк, — заговорил Сильгар, — ваши люди послали за мной, сообщив, что они поймали моего раба. Естественно, я поспешил сюда, надеясь, что беглеца передадут мне обратно. И что же? Меня встретили угрозами и оскорблениями. Эти солдаты лишь позорят Малазанскую империю. Не хотелось бы думать, что вся армия пала до такой степени…

— За Малазанскую армию, Сильгар, можете не тревожиться, — с иронией заметил Добряк.

— Я рад. А теперь позвольте…

— Господин капитан, Сильгар пытался меня подкупить, — упавшим голосом сообщил Канат.

Стало тихо.

— Эброн, это правда? — спросил капитан.

— К сожалению, да, — в тон сержанту ответил маг.

— Печально слышать, — с плохо скрываемым злорадством произнес Добряк. — Подкуп — это преступление.

— Вот и я сказал ему то же самое, — мгновенно отозвался сержант.

— Меня вынуждали дать взятку! — прошипел Сильгар.

— Вранье, — отрезал Эброн.

— Лейтенант Конопатый! Арестовать рабовладельца и его охотников за головами! — приказал капитан. — Возьмешь в подкрепление два взвода и препроводишь арестованных в городскую тюрьму. Только проследи, чтобы они не попали в одну камеру с неким Кастетом — главарем разбойничьей шайки, которого мы захватили в плен. Возможно, у него в городе есть сообщники. Пусть посидят, пока мы не тронемся в путь… Да, и пришли сюда лекаря для Хромуши. Вижу, Эброн ничем не помог бедняге, если только вообще не сделал хуже.

— Пора бы усвоить, что я не владею путем Дэнула, — огрызнулся Эброн.

— Не забывайся, маг! Помни, с кем говоришь, — предостерег его Добряк.

— Виноват, господин капитан.

— А скажи-ка, чародей, — продолжал Добряк, — каким заклинанием ты сумел уложить этого великана?

— Заклинанием Руза.

— Это ведь твой магический Путь?

— Так точно, господин капитан. Это заклинание помогало мне ловить и оглушать в море дхэнраби.

— Постой-ка! Ты говоришь про громадных морских червей?

— Про них, господин капитан.

— Тогда странно, что этот теблор еще жив. Почему?

— Сам удивляюсь, господин капитан. Видно, он выносливее дхэнраби.

— Худ нас всех побери! — почесал в затылке Добряк, затем окликнул Каната: — Вот что, сержант: я снимаю с тебя и с твоего взвода наказание за учиненную попойку. Скорблю о ваших погибших. Понимаю, каково видеть, как у тебя на глазах убивают товарищей. Но это еще не значит, что я поощряю пьянство. Когда в следующей раз окажетесь рядом с пустой таверной, советую хорошенько подумать, прежде чем бражничать. Впредь спуску не будет. Я понятно выразился?

— Так точно, господин капитан.

— Вот и прекрасно. Эброн, оповести взводных, что мы покидаем этот миленький городок, и чем раньше, тем лучше. Сержант Канат, твой взвод будет следить за погрузкой припасов. На этом все. Вопросы есть?

— Что делать с пленным? — поинтересовался Эброн, кивая на Карсу.

— А как долго еще будет действовать твоя магическая сеть?

— Столько, сколько вам будет нужно, господин капитан. Но он испытывает сильную боль…

— Видно, теблор как-то приспособился. Пока оставь все, как есть. Нужно будет придумать, как затащить этого молодца в повозку.

— Нам понадобятся колья, господин капитан. Длинные и прочные.

— Можете рубить любые здешние деревья, — разрешил Добряк и ушел.

Карса ощутил на себе пристальный взгляд чародея. На самом деле боль от его магической сети давно притупилась: поочередно напрягая и расслабляя мышцы, теблорский воин расшатывал колдовские ухищрения малазанского низинника.

«Ничего, теперь уже недолго…»

Глава третья

Среди семей-основательниц Даруджистана значится и династия Номов.

Мисдри. Знатные фамилии Даруджистана

Я скучал по тебе, Карса Орлонг.

Из-за побоев лицо Торвальда Нома стало почти черным. Правый глаз даруджийца совсем заплыл. Ном лежал на охапке грязной соломы, прикованный к передней стенке повозки. Левым глазом он следил за тем, как малазанские солдаты, кряхтя и ругаясь, затаскивают в нее теблорского воина. Руки и ноги Карсы были привязаны к толстым кольям. Повозка кренилась то вправо, то влево и отчаянно скрипела.

— Волов жалко, — буркнул Осколок.

Малазанец раскраснелся от натуги. Чуть передохнув, он отвязал колья и не без усилий выдернул их из-под теблора.

Рядом стояла вторая повозка. Повернув голову, Карса увидел в ней Сильгара, Дамиска и еще троих натианских низинников. В отличие от лица Нома, лицо рабовладельца напоминало кусок изжеванной белой тряпки. Его богатая одежда была изрядно помята и перепачкана. Карса засмеялся.

Сильгар встрепенулся, полоснув взглядом по уридскому воину.

— Где же твои рабы? — с вызовом спросил юноша.

Малазанец, которого звали Осколок, вновь запрыгнул в повозку.

— Эброн! А ну-ка иди сюда! — крикнул он, приглядываясь к Карсе. — Он что-то сделал с твоей магической сетью.

Чародей прищурился, не веря своим глазам.

— Худ его побери, — пробормотал Эброн. — Осколок, тащи сюда цепи! Самые крепкие, какие у нас есть. И побольше. Капитану не забудь сказать.

Осколок побежал за цепями. Эброн остался рядом с Карсой.

— Да у тебя никак жилы из отатараловой руды? Нерруза мне свидетельница, это заклинание убивает всех. Как ты еще живешь? Ты бы должен был спятить от боли, а по тебе этого не скажешь. — Маг растерянно почесал переносицу. — С тобой явно не все так просто. Что-то тут есть. Вот только не пойму, в чем подвох.

К повозке сбегались малазанские солдаты. Одни несли цепи, другие держали наготове заряженные арбалеты.

— Нам теперь уже можно до него дотрагиваться? — опасливо косясь на Карсу, спросил кто-то из солдат.

— Теперь можно, — ответил Эброн и сплюнул.

Зычный, оглушительный крик, вырвавшийся из глотки Карсы, разметал всю магию малазанца.

«Все низинники одинаковы, — подумал воитель, расправляя плечи. — Теперь и малазанцы бегут от меня!»

Первым намерением Карсы было расправиться с Сильгаром. Он уже повернулся, чтобы перескочить на другую повозку, и тут… Что-то тяжелое ударило его по затылку. В глазах потемнело.

Днище повозки шаталось и подпрыгивало. Карса открыл правый глаз (открыть левый мешала корка засохшей крови). Руки и ноги теблорского воина были опутаны цепями. Каждая из них крепилась к доскам повозки толстыми железными скобами. Еще две пары цепей перекрещивались у Карсы на груди и животе. Доски воняли затхлостью и его собственной желчью вперемешку с мочой.

— Надо же, ты еще живой! — с изумлением воскликнул Торвальд Ном. — Но что бы там ни говорили солдаты, однако мне ты кажешься почти мертвецом. По запаху чую. Хочешь знать, сколько дней ты так провалялся? Целых шесть! Тот сержант с золотым зубом что есть силы вломил тебе по затылку лопатой. Аж древко треснуло.

Карса попробовал приподнять голову — внутри мгновенно разлилась и застучала в виски нестерпимая боль. Он поморщился и снова уткнулся в вонючие доски.

— Опять слишком много слов, низинник. Лучше помолчи.

— Молчать — это не по мне. А ты можешь пропускать мои слова мимо ушей, никто ведь не заставляет тебя слушать. Вряд ли ты сейчас со мной согласишься, но я считаю, что мы должны возблагодарить судьбу. Оказаться узниками малазанцев гораздо лучше, чем быть рабами Сильгара. Конечно, меня вполне могут казнить как обычного преступника, кем, собственно говоря, я и являюсь. И все же я надеюсь, что до таких крайностей не дойдет, а нас с тобой отправят на имперские рудники в Семиградье. Но туда еще надо доплыть, а путь далекий. Очень далекий. На море разное случается: то буря налетит, то пираты. Кто знает, как дело обернется? Может, даже и сами рудники не так страшны, как о них рассказывают. Жду не дождусь, когда у тебя в руках окажется кирка. Разве тебе не хочется позабавиться?

— Больше всего мне хочется отрезать тебе язык. Чем не забава?

— Да ты, я вижу, понимаешь шутки, Карса Орлонг! Вот уж не думал. Скажи, а чего еще ты хочешь, кроме как оттяпать мне язык? Говори, не стесняйся.

— Я проголодался.

— К вечеру мы доберемся до Кульвернской переправы. Из-за тебя мы тащимся еле-еле. Ты один весишь больше, чем Сильгар с его четырьмя головорезами. Эброн говорил, что по крови твое племя чище, чем суниды. И злее, это уж наверняка. Помню, когда я еще был мальчишкой, в Даруджистан как-то забрели лицедеи с громадным серым медведем. Его держали на толстенной цепи. Аккурат у Напастиных ворот — есть там у нас такое местечко, сразу за городской стеной — поставили вместительный шатер и брали за вход по одной серебряной монете. Денег у меня не водилось, но я ухитрился подлезть под шатер. Народу там было! Всем хотелось поглазеть на серого медведя. Мы ведь считали, что они якобы вымерли много веков назад.

— Ну и дураки, коли так считали.

— Конечно, дураки. В общем, зеваки туда валом валили. Кончилось тем, что зверюга взбесился. Рванул цепи, и они разлетелись, словно венки из травы. Видел бы ты, что там началось! Народ ошалел, все бросились кто куда. Меня едва не задавили. Хорошо еще, удалось заползти в укромный уголок. Медведь расшвыривал людей, как щепки, а потом убежал на Гадробийские холмы. Больше его не видели. Говорят, правда, что он жив до сих пор. Случается, нападает на стада, а то и пастухом закусит. Так я к чему это вспомнил-то? Вот и ты, урид, напоминаешь мне того медведя. У тебя точно такой же взгляд. Ты одними глазами говоришь: «Цепи меня не удержат». Мне просто не терпится увидеть, что же будет дальше.

— Я — не медведь, Торвальд Ном, и прятаться не побегу.

— Об этом не может быть и речи. Кстати, знаешь, как тебя будут грузить на тюремный корабль?

— Опять незнакомые слова. Что такое «тюремный корабль»?

— Корабль — это очень большая лодка; она плавает по очень большому озеру, которое называется морем. А тюремный — потому что на нем возят узников вроде нас с тобой… Так вот: малазанцы снимут с повозки колеса, а днище вместе с тобой погрузят на корабль. Вот так ты и поплывешь до самого Семиградья.

Повозка тряслась по глубоким каменистым колеям. Голова Карсы угрожала расколоться от боли. Он закрыл глаза.

— Эй, урид! Ты меня слышишь? — не унимался Ном.

Великан не отвечал.

— Ну вот, опять чувств лишился, — вздохнул даруджиец. — И поговорить не с кем.

«Веди меня, воитель. Веди меня».

Мир низинников оказался совсем не таким, каким его представлял Карса, слушая рассказы деда. Низинники были одновременно слабыми и сильными, чего он никак не мог понять. Они строили диковинные жилища, громоздя одну хижину на другую. На берегу он видел лодки размером с теблорский дом. Выезжая в поход, Карса думал, что со времен Палика в селении низинников добавилось всего лишь несколько зданий. А оказалось — у них там огромное селение с непривычным названием «город». Да и вели себя низинники по-разному: одни трусливо разбегались, тогда как другие стояли до конца.

Но самым ужасающим зрелищем были рабы-суниды. Это до какой же степени надо было сломить дух теблорского племени! Палику бы такое и в страшном сне не приснилось.

«Ничего, я разорву цепи сунидов. Клянусь Семерым богам, я сделаю это. Отныне рабами станут низинники, и я отдам их сунидам… Хотя нет, пожалуй, это неправильно. Не стоит уподобляться низинникам».

Карса решил, что он просто накажет тех, кто виновен. И никаких пыток. Удар мечом — и все. Пытки недостойны воина.

Далее его мысли перекинулись на малазанцев. Это племя в корне отличалось от натианцев. Воины-завоеватели, не побоявшиеся приплыть издалека. Придерживаются строгих законов. У них не рабы, а узники… впрочем, похоже, разница лишь в названии. Его все равно ждет принудительная работа.

Нет, это ему никак не подходит. Ссылка на рудники — это наказание, предназначенное для того, чтобы вначале подмять дух воина, а со временем и полностью сломить его. Что и говорить, очень похоже на участь сунидов.

«Но такого не случится. Я — урид, а не сунид. Как только малазанцы поймут, что мною невозможно помыкать, они меня убьют. И чем раньше они в этом убедятся, тем скорее мне наступит конец. Стало быть, нужно, чтобы они узнали это как можно позже, иначе повозка — последнее, что я вижу. Торвальд Ном назвал терпение мудростью узника. Прости меня, Уригал. Я вынужден познать эту мудрость. Я должен продемонстрировать своим врагам внешнюю покорность».

Карса мысленно усмехнулся. Вряд ли малазанцев можно так легко провести. Они слишком умны и не поверят во внезапную перемену его настроения. Здесь нужно придумать что-то другое.

«Делюм Торд, теперь ты поведешь меня. То, что я считал твоей потерей, станет моей находкой. Ты идешь впереди, указывая мне путь. Враги надеются сломить мой дух. Но они никогда этого не дождутся. Поврежденный рассудок — вот что они увидят».

Юноша рассудил, что в это его тюремщики наверняка поверят: ведь малазанский сержант сильно его покалечил. Мышцы шеи и сейчас еще были словно бы не свои. Что ни вздох, то волна боли. Карса старался дышать пореже. Ничего, он преодолеет телесные увечья. А вот дух теблоров и впрямь сломлен, и низинники тут ни при чем.

Веками его соплеменники жили так, будто они одни на целом свете. А низинники тем временем плодились, делаясь все опаснее. Теблоры же баюкали себя сказками о собственной непобедимости и даже перестали защищать свои границы. И неудивительно, что с юга поползла зараза. Низинники оказались умнее и хитрее. Достаточно сгноить дух народа, и тогда воевать с ним уже не понадобится. Пусть суниды никогда не были особо сильными — они все равно часть теблоров. Случившееся с ними может повториться и с другими племенами. Сородичам Карсы будет нелегко принять горькую правду, но еще хуже беспечно отмахнуться от нее или сознательно закрыть на нее глаза.

Карса привык считать Палика героем. Мальчик рос, мечтая повторить подвиги деда. А теперь неизбежно задавался вопросом: да были ли они вообще — славные деяния, совершенные доблестным воином Паликом? Или дед попросту раздул себе славу? Вернись он тогда из похода и честно расскажи о низинниках, — его предостережения были бы услышаны. Но Палик выбрал почести и подарил этим коротышкам несколько веков на приготовления. Они не торопились; их вторжение было медленным и потому почти незаметным. Как же они радовались тому, что теблоры воюют друг с другом. А ведь знай теблоры о коварном общем враге, они бы давно уже прекратили междоусобицы.

Думы Карсы становились все более мрачными. С какого конца ни зайди — Палик был виновен в величайшем преступлении перед народом теблоров. Ему не хватило мужества объявить соплеменникам: дальше жить по-старому нельзя. Закон Уединения исчерпал себя и теперь угрожал самому существованию теблоров.

«Должно быть, мой отец понял все это уже давно», — вдруг подумалось юноше.

Повозку тряхануло. Карса стиснул зубы и зажмурился. Он затаил дыхание и стал ждать, когда боль схлынет.

«Твои сомнения, — мысленно обратился он к Синигу, — казались мне слабостью. Твое нежелание участвовать в постоянных межплеменных стычках, где тешат собственную гордость и проливают кровь, я считал трусостью».

Но если отец давно уже все понял, то почему же он молчал? Почему не поделился своими сомнениями с единственным сыном? Синиг лишь смеялся над честолюбивыми замыслами отпрыска… С другой стороны, разве стал бы Карса его тогда слушать?

«Может, отец, ты что-то знал о мире низинников и предвидел, чем закончится наш поход? Что ж, сейчас ты бы наверняка злорадно усмехнулся, увидев меня таким — раненым и беспомощным. Но самые первые раны нанес мне ты, отец. Я весь теперь — одна сплошная рана. Ох, как же я устал!»

Внезапно Карса устыдился собственной слабости. Ну при чем тут отец, если сам Уригал сейчас рядом с ним? И остальные боги тоже. Их сила сделает воителя неуязвимым перед любыми попытками сломить его дух. Он обязательно вернется в родные края, и тот день станет концом прежней жизни теблоров. Он, Карса Орлонг, объединит племена сородичей и поведет их на низинников.

Все, что было с ним до сих пор, и даже нынешний его плен — не более чем приготовления к грядущему возмездию. Да, Карса Орлонг станет мечом возмездия. Враги и не подозревают, что сами оттачивают этот меч.

«И теблоры, и низинники ослеплены собственным могуществом. Я принесу и тем и другим прозрение. Только не сетуйте, — обратился к ним юноша, — что вашим глазам будет больно от света!»

С этой мыслью Карса вновь провалился в беспамятство.

Его разбудили оживленные голоса. В воздухе пахло пылью, лошадиным потом и какой-то пряной пищей. Повозка под ним больше не тряслась. Отовсюду доносились звуки: голоса людей, конское ржание, стук и лязганье каких-то предметов. Но даже они не могли заглушить шум быстро несущихся речных вод.

— Вроде бы опять очнулся, — сказал Торвальд Ном.

Карса открыл глаза.

— Мы добрались до Кульвернской переправы, — сообщил ему даруджиец. — А тут вдруг буря поднялась. И ветра не понадобилось. Вести с юга дошли, вот эти вонючие натианцы в своем вонючем городишке и подняли кипеж. А уж как малазанские солдатики взбудоражены! Еще бы: их армия наконец-то захватила Крепь. Там было кровопролитное сражение. Конечно, не обошлось без магии. Знаешь, что самое удивительное? Семя Луны улетело. Я так думаю, что в Даруджистан. Эх, жаль, меня там не было! Представляешь, какое зрелище, когда глыба базальта плывет над озером? Наши малазанцы тоже сокрушаются, что сражение прошло без них. Не понимают, дурни, что могли бы сейчас валяться возле Крепи, зажаренные магическим огнем. Но солдаты есть солдаты.

— Это ты правильно сказал, — отозвался запрыгнувший на повозку Осколок. — Ашокский полк заслуживает большего, чем ошиваться в здешней глуши и ловить разбойников и рабовладельцев.

— Насколько понимаю, вы и есть Ашокский полк? — уточнил Торвальд.

— Угадал. Все как один — много где повоевали и навидались разного.

— Тогда странно, капрал: почему таких опытных вояк не послали на юг?

Осколок поморщился.

— Почему, почему? — пробормотал он, отворачивая лицо. — Мы же все из Семиградья, и потому эта сучка, ясное дело, нам не доверяет.

— Прошу прощения, вы имеете в виду императрицу? — полюбопытствовал Ном.

— А кого же еще? — огрызнулся Осколок.

— Но если Ласин вам не доверяет, то зачем же она тогда отправляет вас на родину? Разве Семиградье не находится на грани мятежа? А вдруг вы переметнетесь на сторону бунтовщиков? Разумнее было бы оставить ваш полк на Генабакисе.

Осколок недовольно покосился на Нома:

— И чего это меня дернуло болтать с тобой, ворюга? Вдруг ты — один из шпионов Ласин? Когти под кого только не рядятся.

— Если так, капрал, то в своем тайном донесении я обязательно отмечу, как тут со мной обращались. И о тебе отдельно напишу. Кажется, твое имя — Осколок? Маленький такой кусочек битого стекла. И вот этот-то кусочек осмелился назвать императрицу сучкой.

— Заткнись! — прорычал малазанец.

— Бывает, что всего лишь одно слово кардинально меняет судьбу, капрал.

— Я смотрю, ты больно умный!

Сердито зыркнув на Нома, Осколок соскочил с повозки и растворился в сумерках.

— Эй, Карса Орлонг, как, по-твоему, напугал я этого капрала? — помолчав, спросил Ном.

— Мне нет дела до ваших разговоров, — почти шепотом ответил Карса. — А теперь, Торвальд Ном, слушай, что я тебе скажу. У меня был соратник по имени Делюм Торд. По пути в город низинников его сильно ранили в голову. У Делюма треснул череп, и оттуда вытекла мыслекровь. А всем известно, что потерявший мыслекровь теряет также и рассудок. Делюм был грозным воином, а стал совсем беспомощным и безвредным, словно младенец. То же самое случилось и со мной. Малазанец ударил меня лопатой, повредил череп, отчего мыслекровь вытекла, и…

— Твой рассудок ушел и не вернулся, — засмеялся Ном.

— Да не кричи ты! Здесь хватает лишних ушей. Говори потише. Когда я очнулся, ты заметил…

— Понимаю, — уже шепотом перебил его Ном. — Я заметил, что ты здорово повредился в уме. Тебе ведь именно это надо, да? Хорошо, я скажу малазанцам, что ты бормочешь какие-то бессвязные слова, что-то поешь, меня не узнаешь и на вопросы не отвечаешь. Ладно, великан. Я готов тебе подыгрывать, но при одном условии.

— Какое еще условие?

— Когда ты исхитришься бежать, то освободишь и меня тоже. Для тебя это сущий пустяк, но я хочу, чтобы ты прямо сейчас дал мне честное слово.

— Тогда слушай. Я, Карса Орлонг из племени уридов, обещаю, что не брошу тебя.

— Хорошо. Мне понравилось, как ты сказал. Похоже на правду.

— Это и есть правда. И не насмехайся надо мной, а то я убью тебя сразу после освобождения.

— Твои слова меня настораживают, и я вынужден взять с тебя вторую клятву.

Теблор зарычал было, но быстро заставил себя успокоиться и сказал:

— Я, Карса Орлонг, клянусь, что не стану убивать тебя после освобождения, если только к тому не будет веских причин.

— Каких именно? Я должен о них знать.

— Все даруджийцы такие зануды?

— К твоему счастью, не все. Ладно, я тебе подскажу. К уважительным причинам могут относиться следующие: предательство, покушение на убийство и, само собой, насмешки. Это весь список, или я что-то забыл?

— Добавь сюда свою болтовню.

— Здесь мы с тобой, великан, вступаем на скользкую и опасную тропу. Видишь ли, какое дело: мы оба выросли в разных местах и в разных условиях. У даруджийцев свои привычки, у теблоров свои.

— Даруджистан будет первым городом, который я завоюю, — объявил Карса.

— Боюсь, малазанцы тебя опередят. И учти: мой любимый родной город еще ни разу не был завоеван. Он находится под особым покровительством богов. Наверное, им нравится пьянствовать в наших тавернах… Тише, сюда кто-то идет.

Карса прикрыл глаза. В повозку забрался сержант Канат. Он долго разглядывал Нома, а потом хмыкнул:

— Вроде бы не похож ты на когтя. Правда, я слыхал, что их не всегда и распознаешь.

— Абсолютно верно, сержант.

Канат повернулся к Карсе, и теблор полностью закрыл глаза.

— А этот как? Приходил в сознание?

— Глаза открывал, но вот насчет сознания… Мычит, слюни пускает и бормочет невесть что. Я пытался с ним говорить, но бесполезно. Великан не обращает на меня никакого внимания. Видно, ты вышиб ему мозги, если, конечно, они у него вообще были.

— Может, оно и к лучшему, — усмехнулся Канат. — Теперь хоть не попрет на нас… Так на чем мы с тобой остановились?

— Ты пытался понять, не являюсь ли я когтем.

— Вот-вот. Даже если и так, мы будем обращаться с тобой как с разбойником, пока ты не представишь нам доказательств обратного. Ты наравне со всеми отправишься на отатараловые рудники. Так что если ты и впрямь коготь, то до отплытия из Генабариса у тебя еще есть время. А уж потом — быть тебе узником на руднике. Так что советую поторопиться.

— Если только, — многозначительно улыбнулся Ном, — для выполнения возложенной на меня миссии я не должен оказаться именно там.

Выругавшись сквозь зубы, Канат спрыгнул на землю.

— Загоняйте эту проклятую повозку на паром! — раздался его крик. — Да поживее!

Ворчливо заскрипели колеса. Быки с угрюмым мычанием тронулись с места.

Торвальд Ном со вздохом закрыл глаза и привалился к стенке.

— Опасную игру ты затеял, — шепнул ему Карса.

— Игру? — встрепенулся даруджиец, поглядев на него. — Да, теблор, ты прав, я и впрямь затеял игру. Но только не ту, которую ты имеешь в виду, а совсем другую. — Воитель презрительно фыркнул. — Не торопись делать выводы, великан.

— Я уже сделал их, — ответил Карса, и его слова потонули в отчаянном скрипе колес. — А к списку веских причин я, пожалуй, добавлю еще одну: я буду вправе тебя убить, если ты и впрямь окажешься когтем.

— А много ли ты знаешь о когтях, уридский воин?

— Мне хватило и того, что они — малазанские лазутчики. А стало быть, мои враги.

— Так ты раздумал убивать меня за чрезмерную болтовню?

— Ладно, там видно будет.

— Ну что ж, и на том спасибо, — ответил ему Торвальд Ном.

Как ни странно, необходимость постоянно разыгрывать из себя тронувшегося умом стала для Карсы лучшим способом сохранить рассудок. Малазанцы не били и не пытали узника. Они всего лишь везли его распластанным и прикованным к днищу повозки. День за днем, неделю за неделей. Перед такой пыткой бледнели любые тяготы и лишения, когда-либо выпадавшие на долю теблоров. Оводы, мухи, комары, мошки — вся эта летучая рать нападала на Карсу и кусала его днем и ночью. Тело воителя превратилось в одну зудящую глыбу. Раньше он удивлялся, каким образом насекомые ухитряются довести до бешенства громадных лесных зверей. Теперь он это понял.

В конце каждого дня на Карсу выливали несколько ведер ледяной воды, смывая грязь на нем и под ним. Потом кучер — старый, отвратительно пахнущий натианец — кормил его ужином, состоявшим из клейкого варева и жилистого мяса. Все это возница приносил в закопченном железном котелке и, поддевая деревянным черпаком, вливал Карсе в рот, обжигая ему щеки, губы и язык. Поскольку эта пытка повторялась ежедневно, ожоги не успевали зажить.

К счастью, Торвальд Ном сумел уговорить возницу, и тот передал ему заботы по кормлению пленного теблора. Ном дожидался, пока варево остынет, а потом осторожно переправлял его Карсе в рот. Через несколько дней ожоги исчезли.

Больше всего юношу заботило, как бы тело у него не омертвело. Ночью, когда можно было не опасаться, что в повозку запрыгнет кто-нибудь из малазанцев, он сгибал и разгибал руки и ноги, насколько позволяли цепи. И все равно тело ломило от неподвижности, и с этим Карса уже ничего не мог поделать.

Иногда его охватывало отчаяние. Этого Карса боялся больше всего: воин, поддавшийся отчаянию, уже ни на что не годен. И он нашел способ противостоять разрушительным мыслям. Едва только они начинали вползать в его сознание, юноша принимался думать о форкассалской демонессе, которую они с Байротом и Делюмом освободили из-под гнета каменной плиты. Он хотя бы видит чередование дня и ночи, дышит чистым воздухом. А демонесса несколько тысяч лет провела во тьме и затхлости! И ведь не сдалась: отчаянно царапала землю, углубляя свою яму. Она расширяла себе пространство, не зная, освободят ли ее когда-нибудь. Однако для Карсы все равно оставалось загадкой, как бедняжке удавалось не сойти с ума и не умереть от безысходности.

Мысли о мужественной демонессе успокаивали дух Карсы, но лишь отчасти. Теблорский воин понимал, что тело его все равно слабеет. Шершавые бревна, из которых было сделано днище повозки, до крови натирали ему спину. Как юноша ни старался, он не мог привыкнуть к заскорузлой одежде и собственному зловонию. Да вдобавок еще и армия насекомых-мучителей возросла: теперь к ней прибавились также вши и блохи.

Чтобы не вызывать у малазанцев подозрений, Торвальд Ном разговаривал с Карсой так, будто тот был малым ребенком или собакой: ласковым, мягким, даже нежным голосом. Болтливость Нома из проклятия незаметно превратилась в спасение. Карса вдруг понял, что нуждается в словах и даже цепляется за них.

Слова питали его дух, не давая голодать. Они отмеряли время; Ном учил Карсу языку малазанцев, рассказывал ему о местах, через которые проезжала повозка. Оказалось, что у низинников много городов и тот, где Карсу захватили в плен, был далеко не самым большим. Миновав Кульверн, малазанский караван добрался до места со странным названием Нинсано-Ров. Торвальд объяснил Карсе, что это достаточно крупный город. Толпа ребятишек забралась в телегу и принялась колоть теблора острыми палками, пока Канат не выхватил у возницы кнут и не отогнал их. Следующим на пути был Мальмост — город, почти равный по величине Нинсано-Рву. Еще через семнадцать дней повозка въехала под широкие каменные ворота Таниса и дальше покатилась по мощеной улице. Карсу поразили здешние дома. Почти все они были каменными и состояли из трех или даже четырех хижин, поставленных друг на друга. Куда ни глянь — повсюду толпы низинников. Карса даже не предполагал, что мир так населен.

Танис оказался портовым городом, стоявшим на восточном берегу моря Мэлин. Вода здесь пахла солью, совсем как в некоторых источниках на границе ратидских земель. Но если та вода ни на что не годилась (старейшины даже утверждали, что якобы всему виной близость ратидов), то по морю Мэлин можно было плавать на кораблях. Путь из Таниса в город Мэлинтеас занял четыре дня и три ночи.

Все произошло именно так, как и предсказывал Ном. С повозки сняли колеса и стенки. Наконец-то Карса вновь увидел мир с высоты своего роста. Но погрузка на корабль превратилась в новую пытку. Воитель повис на цепях, впившихся в его искусанное тело. Все суставы ходили ходуном и скрипели. Новая боль затмила собой прежнюю. Не выдержав, Карса закричал. Крик великана разносился над Танисской гаванью, пока кто-то из малазанцев не влил ему в глотку жидкость со странным запахом. Она обожгла все внутренности, перед глазами встала белая пелена, и Карса потерял сознание.

Очнувшись, теблор обнаружил, что днище повозки по-прежнему поставлено стоймя. Но теперь оно было привязано к толстому бревну, которое даруджиец именовал мачтой. Самого Нома приковали рядом, велев ему приглядывать за Карсой.

Корабельный лекарь смазал ему распухшие суставы какой-то мазью. Телесная боль притупилась, однако голова продолжала болеть. Вдобавок Карса испытывал непонятную тошноту.

— Что, мутит тебя? — шепотом спросил Ном. — Это, дружище, называется похмельем. Ты даже не представляешь, чем пожертвовали малазанцы, чтобы только заткнуть тебе глотку. Они влили в тебя здоровенную флягу рома. Половину ты почти сразу вывернул на палубу. Увы, уже не в том виде, иначе бы я пополз облизывать доски. Что смотришь? Да, великан, иногда телесные потребности берут верх, так что забываешь о чувстве собственного достоинства… Нам бы не помешало чем-нибудь прикрыться, не то мы оба подцепим лихорадку и начнем бредить. Впрочем, ты уже начал. К счастью, на языке теблоров, который здесь едва ли понимают. Еще скажу, что мы временно расстались с капитаном Добряком и его солдатами. Они плывут на другом корабле… Кстати, а кто такая Далисса? Можешь не отвечать. Видно, она здорово тебе насолила, раз ты наобещал ей целую кучу ужасов. Но вряд ли ты в ближайшее время увидишь эту самую Далиссу. Вот что, приятель, сейчас тебе нужно будет привыкать к морской качке. В Генабарисе нас перегрузят на другой корабль. Тот поплывет уже по Менингалльскому океану.

Корабельные матросы — в основном малазанцы — обходили Карсу стороной. Всех остальных узников разместили в трюме, однако днище повозки не пролезало в узкое пространство трюмных сходней. Капитан Добряк распорядился ни в коем случае не снимать с Карсы цепей. Похоже, этот бдительный офицер, даже видя перед собой слабоумного великана, не верил собственным глазам. Ном говорил, что подозрительности Добряка хватило бы на целый полк. Пока же Карсе удавалось водить малазанцев за нос. Со стороны все выглядело так, будто лопата сержанта и впрямь вышибла из теблора разум, превратив грозного воина в безобидного теленка. Пустые глаза, без единого проблеска мысли, и вечная улыбка: тупая, непонимающая. Что и говорить, достойный спутник для болтливого разбойника!

— Рано или поздно малазанцам придется отцепить тебя от этого днища, — шепотом продолжал даруджиец, уставившись в вечернее небо. — Весь вопрос: когда? Возможно, тебе придется терпеть этот панцирь до самых рудников. Держись, Карса Орлонг. Тебе еще долго придется корчить из себя слабоумного. А кстати, у тебя это здорово получается. В последние дни даже я поверил. Скажи, ты еще не разучился соображать?

Карса лишь хмыкнул в ответ. Порой он и сам начинал сомневаться, не слишком ли заигрался. Иногда целые дни выпадали из его памяти, и на их месте зияли провалы. Это больше всего пугало юношу. Продержится ли он до конца? Трудно сказать.

Карса немало удивился, когда вместо одного Мэлинтеаса увидел… целых три. Корабль подплывал к городской гавани. Взору Карсы открылись три высокие насыпи, на каждой из которых стояла крепость. Средний холм уходил вглубь берега дальше крайних. Видом своим крепости даже отдаленно не были похожи друг на друга. Левая — приземистая и довольно грубо построенная — показалась Карсе самой причудливой. Теблора поразил цвет ее стен: темно-желтый, почти оранжевый. Наверное, раньше они были намного ярче, но время приглушило краски… Центральную крепость застилала пелена дыма, который поднимался из труб многочисленных домов и домишек, заполнявших пространство между насыпями. Эта цитадель выглядела более старой и ветхой. Ее стены, башни и купола были тускло-красного цвета… Правую крепость возвели на самой кромке береговой скалы. Подобно лицу старого воина, она была вся испещрена шрамами, поскольку в прошлом не раз подвергалась нападению с моря. Камни, выпускаемые из корабельных метательных орудий, разбивали стены. Трещины никто не латал. Одна из башен совсем накренилась, угрожая обрушиться в воду. О том, что в крепости кто-то есть, говорили лишь флаги, трепетавшие над остальными ее башнями.

Присмотревшись к городу, Карса заключил, что здесь вынуждены жить бок о бок три различных племени. Каждое возводило строения на свой манер. Границами служили широкие улицы. Пока воитель раздумывал о возможных причинах такого соседства, корабль вошел в гавань, полную рыбачьих лодок и судов, на которых перевозят товары.

Торвальд Ном встал. Его ржавые цепи лязгнули. Даруджиец запустил пальцы в свою всклокоченную бороду.

— Мэлинтеас, — вздохнул он. — Странное местечко. Все три народа — натианцы, генабарийцы и коривийцы — утверждают, что эти земли издревле принадлежали только им. Они бы и сейчас резали друг другу глотки, если бы малазанцы не установили здесь свое правление, разместив в городе три роты Ашокского полка. Глянь-ка на ту наполовину развороченную крепость. Так и стоит со времен войны между натианцами и коривийцами. Помнится, натианцы тогда весь залив запрудили своими кораблями. Лупили по крепости каменными ядрами. Ну и коривийцы, ясное дело, в долгу не оставались. И тут вдруг, в самый разгар их взаимной резни, появились малазанцы. Дуджек Однорукий, три легиона Второй армии, сжигатели мостов и парочка высших имперских магов. Это все, чем располагал тогда Дуджек. Но к концу дня натианский флот осел на илистом дне залива, генабарийские правители, пытавшиеся схорониться за стенами своей кроваво-красной крепости, были перебиты, а коривийцы сдались.

Корабль пришвартовался к широкому каменному причалу. Матросы готовились спрыгнуть туда и закрепить судно канатами. Торвальд смотрел на них и улыбался.

— Думаешь, теперь здесь все тихо и спокойно, пусть даже хрупкий мир держится на мечах и копьях малазанцев? Так-то оно так, но только малазанский наместник вот-вот лишится двух своих рот. Разумеется, ему посулили пополнение. Однако когда он еще дождется обещанных солдат? Сколько их пришлют и откуда? Видишь, теблор, какое количество трудностей появляется, если племя становится слишком многочисленным? Чем больше людей, тем сложнее ими управлять. Это все равно как попасть в туман, где приходится двигаться на ощупь.

Рядом с Карсой кто-то зашелся кашляющим смехом. Потом он увидел лысого кривоногого мужчину, командовавшего матросами. Тот глядел на своих подчиненных и язвительно улыбался.

— Забавно слушать, как главарь разбойников рассуждает о государственных делах, — сказал он на натианском наречии. — И где же, интересно, ты поднабрался такой мудрости? Наверное, не смог совладать с дюжиной своих головорезов? Одного только не пойму: зачем ты распинаешься перед этим болваном? Он же ни одного твоего слова не понимает. Хотя тебе, поди, слушатели нужны? Уж лучше разговаривать с таким, чем с мачтой, да? Все вроде живая душа. Мели что хочешь: не перебьет и спорить не будет.

— Каждый по-своему коротает время, — пожал плечами Торвальд Ном. — Особенно когда не сам им распоряжается. А позвольте узнать, господин первый помощник, долго ли мы простоим в Мэлинтеасе?

— Тебе-то не все равно? — огрызнулся натианец. — Узникам увольнение на берег не положено.

— Да я просто так спросил, любопытно стало.

— Хорошо, скажу. Пару дней — это точно. Здесь мы возьмем на борт шесть взводов малазанских солдат и поплывем в Генабарис. Там вы все покинете наш корабль, и я наконец-то забуду о вашем существовании.

— Чувствую, вас что-то тревожит. Или в Мэлинтеасе не так спокойно, как кажется?

Первый помощник капитана смерил даруджийца долгим взглядом.

— Больно масляный у тебя голос, разбойник. Такие обычно у когтей бывают. Впрочем, мне все равно. Можешь настрочить в своем доносе: в Мэлинтеасе хватает солдат Багровой гвардии, и они всячески подстрекают коривийцев к мятежу. Дошло уже до того, что вечером малазанские караульные ходят не иначе как по два взвода. А теперь мы вдобавок еще и лишаемся двух третей наших сил. Словом, положение в Мэлинтеасе очень шаткое.

— Неужели императрица не знает? — удивился Ном.

— А это ты у нее спроси.

Заметив отлынивающих от дела матросов, натианец двинулся к ним, на ходу осыпая лентяев ругательствами.

Торвальд Ном снова запустил руки в бороду.

— Багровая гвардия?.. Это будет посерьезнее грызни натианцев с коривийцами. Ох, не завидую я наместнику.

Карса все чаще впадал в беспамятство. Поначалу он боялся этих «прыжков в пустоту», а потом перестал. Они по крайней мере приносили избавление от боли.

Днище повозки качалось и подпрыгивало. Карса подумал, что его сбросили за борт. Он открыл глаза и увидел, что висит в воздухе. Тело несколько сместилось, и натянувшиеся цепи врезались в самые чувствительные места. Днище было привязано к двум толстенным канатам. Извиваясь, они ползли вверх. Матросы на берегу становились все меньше, а небо, в котором парили чайки, — все ближе. Засмотревшись на птиц, юноша и не заметил, как окончилось его воздушное путешествие.

Его втащили на среднюю палубу огромного корабля, полную малазанских низинников. Уши теблора наполнились гулом десятков голосов. Повсюду громоздились ящики и тюки, которые по желобам опускали внутрь судна.

Канаты натянулись. Днище вместе с Карсой встало возле главной мачты. Она была раза в два толще, чем на прежнем корабле. Отцепив канаты, матросы проворно привязали теблора к мачте и отошли подальше.

Великан улыбался.

— Вас напугала его жуткая улыбка? — услышал он голос Торвальда Нома. — Поверьте мне, этот человек безобиднее мухи. Можете не волноваться, если, конечно, вы не напичканы различными морскими суевериями.

Кто-то со всей силы ударил Торвальда. Даруджиец упал к самым ногам Карсы. Из разбитого носа полилась кровь. Ном очумело моргал, однако не делал попыток встать. К нему подошел какой-то странного вида низинник. Невысокого роста, широкоплечий. Больше всего Карсу удивил цвет его кожи: она была не белой и не черной, а серовато-синей. Чувствовалось, здесь он — большой начальник. Возможно, даже предводитель корабля. Или, как говорят у низинников, капитан.

Низинник взглянул на главаря разбойников, а потом на притихших матросов.

— У них это называется «пырнуть с поворотом»! — заорал он на малазанском наречии. — А вы, как стадо баранов, купились, поймались на его уловки.

Взгляд синекожего низинника вернулся к Ному.

— Запомни, узник: еще раз ляпнешь что-нибудь подобное, я отрежу тебе язык и приколочу его к мачте. И если вы оба нарушите установленный на корабле порядок, я свяжу вас вместе и вышвырну за борт. Ты понял меня?.. Я не слышу ответа! Если прикусил язык, просто кивни!

Вытерев окровавленное лицо, Торвальд Ном торопливо закивал.

Синекожий низинник подошел к Карсе.

— А ну-ка, великан, сотри с лица свою дурацкую улыбку, иначе я срежу ее кинжалом. Жрать можно и без губ, да и киркой махать на руднике — тоже.

Карса молча таращился на него.

— Ты слышал меня?

Торвальд поднял дрожащую руку.

— Господин капитан, позвольте объяснить: он вас не понимает, ему ум отшибли.

— Боцмана ко мне!

— Я здесь, капитан.

— Завяжи этому идиоту пасть.

— Слушаюсь.

Карсе плотно обвязали рот куском просоленной мешковины, натянув ее почти до середины носа.

— Не перестарайся, болван. Он же так задохнется.

— Виноват, исправлюсь.

Боцман спустил тряпку пониже и ослабил узел.

— Ну а вы что зенки вылупили? — накинулся на матросов синекожий.

Матросов как ветром сдуло. Когда капитан скрылся, Торвальд Ном встал.

— Ты уж прости меня, Карса, — промямлил он разбитыми губами. — Ты потерпи немного. Я потом сниму эту тряпку. Но когда я сниму ее, перестань улыбаться. Очень тебя прошу…

«Зачем ты пришел ко мне, Карса Орлонг, сын Синига и внук Палика?»

Их каменные лики — один рядом, а другие поодаль — юноша видел сквозь туманную пелену. Все семь.

— Неужели, Уригал, я стою сейчас пред тобою? — удивился Карса.

«Твой дух, но не тело. Твой дух сумел покинуть смертную темницу».

— Уригал, я… не выполнил данных тебе клятв.

«Не выполнил, Карса Орлонг. Ты покинул нас. Теперь и мы тоже покидаем тебя. Мы вынуждены искать другого воина, превосходящего тебя силой и стойкостью. Того, кто не сдастся врагам и не убежит с поля боя. Мы ошиблись в тебе, Карса Орлонг».

Туман то густел, то истончался. Воитель стоял на вершине холма, который медленно оседал. От его рук вниз по склону тянулись цепи. Сотни оков, уходящих во все стороны. Туман сделался радужным. Концы цепей скрывались в нем, и там происходило какое-то движение. Услышав хруст, Карса опустил глаза. Оказывается, он стоял на костях. То были кости теблоров и низинников. Весь холм целиком состоял из костей.

И вдруг цепи опали. Радужный туман двигался к нему, и то, что скрывалось за туманом, тоже двигалось.

Молодого воина охватил ужас.

Из тумана появлялись трупы. Многие были обезглавлены. У каждого в груди зияла рваная рана, и туда уходила цепь. Мертвецы протягивали к Карсе руки; их пальцы с длинными ногтями непрестанно шевелились. Достигнув подножия холма, покойники начали карабкаться вверх. Они спотыкались и падали, но снова поднимались и карабкались дальше.

Юноша силился убежать, но кости не пускали. Они крепко опутали ему ноги.

«Веди нас, воитель!» — слышалось со всех сторон.

«Веди нас, воитель!» — повторяли полуистлевшие глотки.

Карса закричал.

«Веди нас, воитель!»

Руки мертвецов были совсем рядом. Ногти царапали воздух, приближаясь к его лицу.

Кто-то ухватил Карсу за ступню.

Голова его запрокинулась, громко стукнувшись о доски. Он глотнул воздуха, и тот струей песка потек ему в горло. Карса закашлялся и открыл глаза… Перед ним слегка покачивалась палуба корабля. На палубе стояли матросы и молча глядели на него.

Нижняя часть лица все еще была завязана мешковиной. Карса продолжал кашлять, обжигая себе легкие. В горле творилось что-то непонятное, словно там оборвались все жилы. Наверное, он кричал. Кричал долго, не переставая, и теперь в глотке образовался комок, не пускавший воздух.

Карса понял, что умирает.

«Мы решили пока не бросать тебя, — послышалось у него в мозгу. — Дыши, Карса Орлонг. Дыши, если не хочешь вновь увидеть свою смерть. Дыши».

С него наконец-то сорвали ненавистную тряпку. В легкие хлынул холодный воздух.

Глаза слезились, и Карса плохо видел стоящего рядом Торвальда Нома. Лицо и борода даруджийца потемнели. Ном о чем-то его спрашивал, громко выкрикивая слова, однако Карса почти ничего не слышал. Слова, будто камни, отлетали прочь, ударяясь о застывших, охваченных страхом малазанцев.

Карса поднял глаза и не узнал неба. Там клубились тучи — серые, лиловые и черные. Между ними светились красновато-коричневые разрывы, напоминающие раны. Надвигалась буря. А из разрывов опускались… цепи. Они хлестали море на всем его протяжении, до самого горизонта. Сотни толстых черных цепей. Воздух трещал и осыпался красноватой пылью. Теблору стало страшно.

Он вспомнил рассказы Нома о морских бурях, когда ветер… Однако ветра-то как раз и нет. Громадные тряпки на мачтах (низинники называли их парусами) обвисли. И волн вокруг корабля тоже не было. Он скользил по стоячей воде, похожей на поверхность пруда. А буря все равно надвигалась.

К ним подошел матрос с жестяной кружкой. Он молча подал кружку Торвальду, и тот поднес жестянку к потрескавшимся губам великана. Вода была противной на вкус и обжигала горло. Карса отвернулся.

Торвальд Ном продолжал говорить. Тихо, настойчиво. Постепенно до Карсы стал доходить смысл его слов:

— …мы думали, ты уже не очнешься. Только по биению сердца и узнавали, что ты еще жив. Знаешь, сколько прошло времени? Ты не поверишь: несколько недель. Это просто чудо, что ты не умер. У тебя все тело усохло. Сплошные кости — даже там, где их быть не должно.

Ном сделал новую попытку напоить Карсу. Тот оскалил зубы.

— А потом вдруг наступил странный штиль. И так длилось много дней подряд. Ни облачка на небе… вплоть до сегодняшнего дня. Первое появилось, когда ты шевельнулся. Ты запрокинул голову и начал кричать… Я понимаю, дружище. Вода успела протухнуть. Но другой здесь нет. А тебе обязательно надо промочить горло. Пей.

Превозмогая отвращение, теблор сделал несколько глотков.

— Карса, матросы говорят, что это ты вызвал бурю. Понимаешь? Они просят тебя успокоить небеса. Они сделают все, что ты потребуешь. Снимут цепи, освободят тебя. Слышишь? Только утихомирь эту страшную бурю. Карса, послушай меня, пожалуйста. Иначе мы все погибнем.

Каждый удар черных цепей вздыбливал воду. Глыбы облаков нависали над океаном. Казалось, еще немного, и они накроют его собой.

С верхней палубы спустился капитан корабля. Его лицо было совсем серым.

— Послушай, даруджиец, я повидал много штормов, но этот… Он наслан не Маэлем. — Трясущимся пальцем капитан ткнул в сторону Карсы. — Скажи ему, чтобы прекратил бурю, пока еще не поздно. Пусть заставит облака рассеяться. Как только он это сделает, мы сумеем договориться. Что ты медлишь, даруджиец? Ну же, скажи ему!

— Капитан, все это я ему уже говорил, — ответил Торвальд. — Но как великан остановит бурю? Еще неизвестно, понял ли он вообще мои слова. И откуда мы знаем, что буря началась по его вине?

— А это мы сейчас проверим!

Капитан махнул рукой. К нему подбежало десятка два матросов, вооруженных топорами. Торвальда Нома швырнули на палубу. Матросы принялись рубить толстые канаты, крепившие днище повозки к мачте. Другие матросы приволокли сходни и приладили их к перилам правого борта. Чтобы днище не рухнуло на палубу, его подперли бревнами.

— Постойте! — крикнул капитану Ном. — Вы же не посмеете…

— Сейчас сам все увидишь! — рявкнул в ответ капитан.

— Но хотя бы снимите с него цепи!

— Еще чего!

Капитан схватил за руку пробегавшего матроса.

— Тащи сюда все пожитки этого теблора. Все, что мы изъяли у рабовладельца. Может, рыбам понравится. И шевелись!

А цепи продолжали хлестать океан. Они неумолимо приближались к кораблю. От оглушительных ударов сотрясались мачты и трещали переборки.

Днище повозки вместе с Карсой взгромоздили на сходни. Со стороны палубы к сходням привязали пару канатов, каждый из которых удерживала дюжина матросов.

— Снимите цепи! Он ведь утонет! — не унимался Торвальд Ном.

— Даруджиец, ты никак забыл, что здесь командую я? И мое обещание отрезать тебе язык остается в силе.

— Но днище может перевернуться!

— А это уже забота Маэля!

— Карса! — завопил Ном. — Ты видишь, что творится? Хватит уже изображать умалишенного! Скажи что-нибудь!

Теблорский воин выдавил из себя два слова, но они потонули в общем гаме.

— Что он сказал? — спросил капитан у Нома.

— Я не расслышал. Карса, повтори!

И Карса повторил. Потом еще и еще, с каждым разом все громче и отчетливее. А матросы тем временем толкали и толкали по сходням днище, к которому теблор был привязан. Теперь оно лишь наполовину выступало над водой.

Карса снова произнес эти же самые слова. В небе исчез последний просвет. Корабль окутала мгла. Близилось то, чего так боялся синекожий капитан. На мгновение установилась леденящая душу тишина.

— Сдохните все, — в последний раз повторил великан.

Небо ответило на его слова новым ударом черных цепей. Карсе показалось, что они метили ему прямо в грудь.

Над кораблем ослепительно сверкнула молния, и сейчас же заскрипели ломающиеся мачты. Все, из чего состоял корабль, гнулось, трещало и опрокидывалось. Днище повозки несколько раз подпрыгнуло, перевернулось и скользнуло вниз.

Блеснула вторая молния, и в свете ее Карса увидел распадающееся на куски судно. Мачт уже не было. Среди обломков корчились матросы. А в небе, над самой его головой, зловеще зияла громадная багрово-красная рана.

Новый удар погрузил Карсу во тьму.

Когда он открыл глаза, окружающее пространство было залито тусклым сероватым светом. Карса по-прежнему лежал прикованный цепями к днищу. Доски успели промокнуть. Совсем рядом плескались зеленые волны. Сбоку слышалось чье-то фырканье.

Юноша попробовал шевельнуть руками и ногами. Каждое движение отозвалось болью. Карсе вдруг показалось, что у него вывихнуты все суставы. Он застонал.

— Очнулся? — раздался голос Торвальда Нома.

Даруджиец сидел на краешке днища.

— Где мы? — спросил Карса.

На руках Нома по-прежнему оставались цепи. Похоже, их вырвало вместе с кусками палубы.

— Везет же тебе, теблор. Дрыхнул себе, как в колыбели, а мне досталась вся тяжелая работа. — Ном пододвинулся ближе и упер подбородок в колени. — Вода гораздо холоднее, чем я думал, а цепи — это отнюдь не воздушные пузыри, — проворчал даруджиец. — Я без конца тонул, но кое-что сделать сумел. Выловил три бочонка с пресной водой и мешок. Правда, я его еще не развязывал, но полагаю, что там провиант. Думаю, ты обрадуешься: я подобрал твой меч и доспехи.

Карса разглядывал небо. Нет, оно не было затянуто серыми облаками. Оно само было серым, со свинцовыми прожилками. Вода пахла не солью, а глиной и илом.

— Где мы? — снова спросил Карса.

— Это я надеялся услышать от тебя. Я и сам пытался понять, куда мы попали, пока плавал туда-сюда. Покамест мне ясно только одно: буря — твоих рук дело. Это ты ее призвал.

— Я ничего не призывал.

— Карса Орлонг, ты бы видел, как молнии охотились за малазанцами! Никого не оставили в живых. Корабль просто развалился. Твое днище качало и вертело. Я очень боялся, что ты упадешь лицом в воду.

— Сам-то ты каким чудом спасся?

— Ничего особенного. Палуба пошла трещать, скобы вырвало. Ну, я не стал дожидаться, пока меня чем-нибудь придавит. Прыгнул вниз. Выбрался на какой-то обломок, на нем и держался. Оттуда мне был виден борт: его молнией располовинило. Гляжу — из дыры вылезает Сильгар с тремя своими молодцами. Вовсю цепями гремят. Правда, один не удержался: цепи под воду утянули. И ведь никто из остальных даже не подумал его спасти.

— Удивительно, как это Сильгар нас не убил.

— Тогда еще темно было. Тебя он просто не видел, а обо мне, наверное, забыл.

— А где эти мерзавцы сейчас?

— Чего не знаю, того не знаю. В последний раз я видел их в лодке. Одна чудом уцелела. Заплыли за обломки и исчезли. Уж не знаю, что там случилось, но больше они мне на глаза не попадались.

— Что с нашим кораблем?

— Я же тебе сказал: развалился на куски и пошел ко дну. А то, что не тонет, осталось плавать. Вот я и стал пополнять наши запасы. Веревками вон разжился. Деревяшек насобирал.

— А они-то зачем понадобились? — удивился Карса.

— Затем, что твое днище теперь стало плотом. А он с такой тяжестью не очень-то хочет плавать. Доски потихоньку пропитываются водой и погружаются ниже. Хорошо, бочонки не совсем полные — они прибавляют плоту плавучести. Но я на всякий случай напихал вниз деревяшек. Так надежнее будет.

— Торвальд, ты можешь освободить меня от цепей?

Даруджиец поскреб затылок.

— Думал я об этом. Голыми руками их не разобьешь. И мечом твоим не разрубишь. Тут специальные инструменты нужны: молот, зубило. И учти, у меня не столько силы, сколько у тебя.

— А до земли далеко?

— Будь мы в Менингалльском океане, я бы сказал, что очень далеко. А здесь… даже не знаю. Но это не океан, и есть ли тут земля — понятия не имею.

— Тогда что это за место?

— Я слышал часть разговора между Сильгаром и его головорезами. Он что-то толковал о магических Путях. Похоже, нас занесло на один из таких Путей. И суши здесь вообще может не быть. В том, что нет ветра, ты уже и сам убедился. Даже неизвестно, движемся ли мы куда-нибудь или же просто толчемся на месте. Глянь: вокруг нас до сих пор полно обломков корабля. Кстати, ты заметил, что эта вода — пресная? Целое море пресной воды, но меня как-то не тянет ее пить. В ней полно ила. А вот рыб совсем нет. И птицы не летают. Может, тут в принципе не существует жизни.

— Я хочу пить. И есть тоже.

Ном отполз к мешку, который выловил среди обломков.

— Вода у нас есть. А насчет еды — сейчас развяжу мешок. Посмотрим, что в нем… Карса, так ты действительно не взывал к своим богам?

— Нет.

— А почему тогда ты орал во все горло?

— Я видел сон.

— И он заставил тебя кричать?

— Да… Ты нашел еду?

— Пока не знаю. Тут деревянный ящик, и почему-то он завернут в тряпку.

Карса не мог дождаться, когда его товарищ распакует ящик.

— Здесь клеймо стоит… Похоже, морантское. — Ном откинул крышку. — Опять тряпка. Совсем мягкая… и дюжина глиняных шаров с восковыми затычками.

Даруджиец поставил ящик и, опасливо поглядывая на шары, продолжал:

— Вот, оказывается, какие они… так называемые «морантские гостинцы». Столько про них слышал, а ни разу не видел. Теперь нам Сильгар не страшен. Если он вдруг появится, нам будет чем его угостить.

Торвальд Ном закрыл крышку и снова обмотал ящик тряпкой.

— Ты можешь говорить понятнее? — не выдержал Карса. — Что ты там такое нашел?

— Оружие, теблор. Бьюсь об заклад, ничего подобного ты еще не видел. Если к тебе приближаются враги, нужно хорошенько размахнуться и бросить в них шар. Тогда мелькнет молния, раздастся гром — и пожалуйста, можешь собирать трофеи. А если такой шарик взорвется рядом с тобой, то все — поминай как звали. Малазанцам эти «морантские гостинцы» здорово помогают воевать.

— Пить! — потребовал Карса.

— Сейчас… Где-то у меня был черпак… Ага, нашел.

Медленными глотками Карса осушил весь черпак.

— Ну что, полегчало?

— Ага.

— Еще хочешь?

— Пока нет. Лучше сними с меня цепи.

— Не торопись, Карса. Сначала я сплаваю за дополнительными деревяшками. Иначе плот потонет раньше, чем я разобью твои оковы.

— Делай как знаешь, — вздохнул Карса.

В этом странном мире не существовало смены дня и ночи. Небо постоянно было серым. Лишь иногда свинцовые полосы сжимались или, наоборот, растягивались, словно бы подчиняясь дуновению в вышине каких-то далеких ветров. Но вокруг плота воздух неизменно оставался неподвижным. Он был влажным, прохладным и на удивление плотным.

Скобы, удерживающие цепи Карсы, присоединялись к обратной стороне днища. Способ крепления почти не отличался от того, каким пользовались стражники Сильгара, приковывая теблора к бревну в яме. Кандалы так плотно прилегали к запястьям и лодыжкам, что казались цельными. Осмотрев оковы, Торвальд Ном решил, что самым разумным будет расширить отверстия в досках, в которые малазанцы просунули цепи. Воспользовавшись железной пряжкой, он принялся за работу.

Месяцы плена заметно подорвали силы даруджийца. Ему часто требовался отдых, а ладони быстро покрылись кровавыми мозолями. Однако Ном неотступно ковырял мокрые доски. Звуки, которыми сопровождались его усилия, хоть как-то разнообразили царившую вокруг мертвую тишину и служили мерилом времени. Вновь оказавшись в лежачем положении, Карса видел лишь серое небо со свинцовыми прожилками.

Ном опять устроил передышку. Карса ждал, когда даруджиец возобновит наконец работу, но вместо этого услышал громкий храп: бедняга совсем уморился. Вопреки всем обломкам, которые Ном подпихнул под днище, теблор чувствовал: плот медленно, но неумолимо погружается все глубже. Похоже, Торвальд не успеет его освободить.

Прежде Карса никогда не боялся смерти. Он знал, что если погибнет, то сразу же пополнит ряды воинства Уригала и остальных богов. А сейчас? Лики-на-Скале покинули его, и теперь он попадет во власть тысяч мстительных призраков. Страшный сон наглядно показал Карсе, чтó ждет его на холме из костей. Но кто наслал на него этих жутких мертвецов? Даже не мертвецов, а неупокоенных. Среди них были теблоры и низинники, воины и крестьяне. Целая армия трупов, прикованных к нему. Но почему именно к нему?

«Веди нас, воитель».

Куда вести?

Вскоре он утонет. Здесь, в неведомом месте, вдали от родного селения. В мозгу Карсы звенели честолюбивые слова клятвы, которую он еще совсем недавно принес Семерым богам. Сейчас она звучала как издевательство, постепенно заглушаемая стонами и скрипами.

Карса открыл глаза. Непонятные звуки не исчезли. Но ведь раньше их не было.

— Эй, Торвальд! Просыпайся!

— Я что… заснул? Погоди, сейчас опять возьмусь за твои цепи.

— Ты ничего не слышишь?

Ном сел, вспухшими ладонями протер глаза. Потом огляделся по сторонам.

— Худ меня побери!

— Что ты увидел?

— Выходит, в этой стоячей воде все-таки есть течение! Только вот не пойму: мы куда-то плывем или же это к нам что-то плывет… Корабли, Карса! Их много. Они тоже застряли здесь. Правильнее сказать, обломки кораблей… Да, они неподвижны. Во всяком случае, мне так кажется. Тут когда-то произошло сражение, и противники здорово лупили друг друга, используя магию.

Теперь и Карса увидел скопище покалеченных кораблей (правда, для этого ему пришлось до ломоты в шее повернуть голову вправо). Суда противников выглядели абсолютно по-разному. Примерно два десятка кораблей были невысокими, с гладкой поверхностью черных бортов. Дыры и пробоины обнажали истинный цвет древесины — то был красноватый кедр. Эти суда были погружены в воду почти по самую палубу, хотя кое-где илистые волны скрывали и ее тоже. На каждом имелось по одной мачте с обвислым, искромсанным квадратным парусом, также почти черным. Под ровным, безжизненным цветом неба ткань парусов отливала каким-то странным блеском… Корабли второй из воюющих сторон оказались высокими и трехмачтовыми. Борта и переборки не были выкрашены в черный цвет — все это изначально делалось из черного дерева, о чем свидетельствовали места пробоин. Карсу поразило, что ни один из этих кораблей не держался вровень с поверхностью воды; каждый кренился в ту или в другую сторону. Два или три судна почти лежали на воде.

— Надо бы обследовать эти кораблики, — вздохнул Ном. — Там могли остаться молотки, зубила и прочие инструменты. Возможно, даже оружие. Пожалуй, я бы добрался вон до того. Он меньше всех пострадал и пока еще держится на плаву.

— Так в чем дело? — ответил Карса. — Вперед!

Однако даруджиец мешкал, и в голосе его чувствовалась неуверенность.

— По правде говоря… опасаюсь, доплыву ли. У меня сейчас не ахти сколько сил, да и цепи мешают. Сам понимаешь.

— Тогда не плыви, — вздохнув, сказал Карса. — Я не вправе тебя заставлять, Торвальд Ном.

Даруджиец удивленно повернулся к нему.

— Тебе никак жаль меня, Карса Орлонг? Беспомощность сделала тебя сострадательным?

— Опять слишком много слов, низинник, — отмахнулся Карса. — Ждать сострадания от… — Он не договорил. В горле великана что-то булькнуло, а затем раздался сухой, колючий смешок.

Ном спрыгнул с плота. На какое-то время Карса потерял его из вида, а затем вновь увидел, уже в воде.

— Теперь я понимаю, почему эти корабли застряли!

Торвальд Ном не держался на плаву. Он стоял на дне, и глубина была ему по грудь.

— Надо же! Я вполне могу подтащить плот к тому кораблю. Карса, в этом дурацком море все-таки есть течение, и оно куда-то нас несет. Я вижу тут еще кое-что.

— Что именно?

Взявшись за цепи Карсы, как за канаты, Ном потащил плот к кораблю.

— Эти посудины погружались на дно во время битвы. Сражение продолжалось до последнего, чуть ли не врукопашную.

— Как ты это узнал?

— Очень просто. Дно усеяно трупами. Я буквально ступаю по ним. Мне даже кажется, что мертвецы хватают меня за руки. Поганое ощущение, должен тебе сказать.

— Подтащи меня ближе. Я хоть погляжу, кто с кем воевал.

— Не торопись, теблор. Мы уже почти добрались. И потом, не думаю, что размякшие в воде трупы многое нам расскажут. Нужно поискать на палубе… Чувствуешь, плот стукнулся о борт? Сейчас я вылезу наверх.

Карса слышал лишь сопение и кряхтение, даруджийские ругательства и лязг цепей. Наконец глухой стук возвестил, что его товарищ достиг палубы.

Потом все звуки стихли.

— Эй, Ном, что там наверху?

Даруджиец молчал.

Край плота за головой Карсы ударился о корабль и стал медленно двигаться вдоль борта. Воителя обдало прохладной водой. Он вздрогнул, но вода продолжала сочиться сквозь щели в досках.

— Эй, Ном, куда ты пропал?

И снова никто ему не ответил.

Карса вдруг засмеялся. Смех не был осознанным: клокочущие звуки сами собой вырвались из горла теблора. Здесь ведь совсем мелко. Наверное, от силы по пояс, а может, и того меньше. И вот в этой-то луже ему суждено утонуть. Не сразу, но все идет к тому. Возможно, Нома убили. А где же тогда его противник? Он что, тоже погиб? И оба сражались беззвучно? А вдруг даруджиец куда-нибудь провалился и потерял сознание?

Многочисленные вопросы без ответов теснились в голове Карсы. Ясно пока было лишь одно: он обречен тонуть рядом с чужеземным кораблем.

Теперь плот находился возле носа судна.

— Эй, Карса! Ты куда уплыл? — раздалось сверху.

— А ты сам куда пропал?

— Да просто разглядывал, что к чему. Слушай, а это ты сейчас смеялся? Я, когда услышал, чуть в обморок не упал.

— Я. Расскажи, что нашел.

— Почти ничего. Высохшие следы крови. Куча следов. Но корабль почти пуст… Худ тебя побери, Карса! Ты же тонешь!

— Тону, низинник. И вряд ли ты мне чем-нибудь поможешь. Оставь меня наедине с судьбой. Бери мое оружие, воду.

Вместо ответа Ном подтащил к перилам моток толстой веревки. Один ее конец он привязал к палубной балке, показавшейся ему прочной. Другой конец, размотав веревку, бросил вниз и спустился сам. Пыхтя и сопя, даруджиец пропустил веревку через цепи, сковывавшие руки Карсы. Потом, отирая с лица пот, прошлепал к ножным цепям теблора и продел туда веревку, сделав надежные узлы.

— Что ты задумал? — недоумевал Карса.

По-прежнему молча Ном с остатком мотка полез наверх. Оттуда донеслись какие-то непонятные звуки, после чего веревка стала медленно натягиваться.

Вскоре возле перил появились голова и плечи Торвальда. Низинник был совершенно бледным от изнеможения.

— Это все, что я пока смог, Карса. Немного, но плот еще какое-то время продержится… Ты не волнуйся, я не дам тебе утонуть. Ты там пока поскучай, а я пойду еще пошарю. Не могли же эти придурки уволочь все подряд.

Даруджиец исчез.

Карса ждал, а море медленно затягивало его в свои объятия. Вода уже залила ему уши, устранив все звуки, кроме собственного плеска. Плот погружался все глубже, отчего веревка, продетая Номом, натягивалась все туже.

Неужели когда-то на его руках и ногах не было этих ненавистных железных обручей? Карсе вдруг показалось, что он всю жизнь провел в кандалах. И каждое движение руки постоянно натирает ему запястье, каждое шевеление ногой грозит стереть мясо лодыжки до кости. Вот это и есть его настоящая жизнь. А та, другая, в которой он ходил, бегал, скакал верхом, была лишь сном. А теперь пришел конец и этому жалкому существованию.

Он умирает.

«Уригал, я вновь стою перед тобою. Перед Ликами-на-Скале. Перед своими богами…»

«Что-то я не вижу здесь ни одного теблора. Ни одного воина, который собрал бы в битвах обильный урожай душ. Я не вижу вражеских трупов: их стена не громоздится до небес. Я не вижу стад бхедеринов. Где обещанные мне дары? Где тот, кто поклялся мне служить?»

«Уригал, а ты, оказывается, кровожадный бог».

«Да, и настоящий теблорский воин только ликует при мысли об этом».

«Когда-то я и сам ликовал. Но сейчас… сейчас не знаю».

«Тогда кто же стоит передо мной? Теблорский воин? Мой служитель?»

«Уригал, о каких бхедеринах ты говорил? Где обитают их стада? В землях теблоров?»

— Да очнись же, Карса!

Карса вздрогнул и открыл глаза.

Торвальд Ном спускался вниз, таща на плече мешок. Когда он ступил на плот, тот опустился еще ниже. Теперь вода почти достигала глаз юноши.

Даруджиец шумно сбросил мешок на доски. Внутри что-то звякнуло. Присев рядом, он дернул завязки.

— У нас есть орудия труда, Карса! Я нашел инструменты корабельного плотника!

Запустив руку в мешок, Торвальд достал зубило и окованную железом киянку.

У Карсы громко забилось сердце. Ном нацелил зубило на звено цепи, продетое в ушко ручных кандалов. Ударил киянкой. Потом еще раз, и еще.

Вода гасила звуки, и юноша не столько слышал их, сколько ощущал всплески волн. Звено треснуло, а потом само выскользнуло из ушка. Цепь ушла в воду, освободив правую руку теблора. От боли у него потемнело в глазах, и он провалился в беспамятство.

Когда Карса очнулся, Ном трудился над его правой ногой. Опять боль, опять темнота в глазах и далекий голос даруджийца:

— …тяжело. Мне тебя не затащить. Тебе придется сделать невозможное и самому забраться наверх, на палубу. Как? Не знаю. Для начала попробуй встать на четвереньки. Потом выпрямишься. Пойдешь… Что я говорю? Как ты пойдешь? Ты же оголодал, а на этом проклятом корабле не нашлось ни крошки еды.

Снова послышался глухой плеск уходящей под воду цепи.

— Ты свободен, Карса! Я вновь привязал веревки к плоту. Держись за него, и ты не утонешь. И как тебе свобода? Наверное, я рано спрашиваю. Этот вопрос нужно задать через пару дней. Ничего, я подожду. Главное — я сдержал свое слово. Я обещал тебя освободить, и сделал это. Мне очень не хотелось, чтобы ты считал Торвальда Нома трепачом, который только и умеет, что чесать языком. Теперь ты не скажешь, что Торвальд Ном спасовал перед судьбой.

— Опять слишком много слов, — проворчал Карса.

— Каждый из нас по-своему переживает твое освобождение. Попробуй шевельнуть рукой.

— Сейчас попробую.

— Согни правую руку.

— А я что делаю? Она не сгибается.

— Давай я тебе помогу.

— Только медленно. Если я опять потеряю сознание, ты все равно продолжай. Потом возьмись за левую и попробуй согнуть мне ноги.

Одной рукой Ном коснулся его правого запястья, а другую положил чуть выше локтя. Затем низинник приподнял руку Карсы, и теблор снова провалился в небытие.

Очнувшись, юноша обнаружил, что конечности у него согнуты, а голову подпирает целая кипа промокших тряпок. Он лежал на боку. У него ломило все тело. Боль была тупой, изматывающей.

Карса поднял голову, огляделся. Он по-прежнему лежал на плоту, который держался благодаря привязанным к нему веревкам. Торвальд Ном опять куда-то исчез.

— Я взываю к крови теблоров, — прошептал воитель. — Пусть все, что внутри меня, даст мне исцеление и вернет силы. Я свободен и крепок духом. Воин всегда остается воином. Всегда.

Карса осторожно пошевелил руками. Тупая боль сразу превратилась в острую, но вполне терпимую. Потом он шевельнул ногами. Ему обожгло бедра и поясницу, а голова отчаянно закружилась. В глазах начало темнеть, но Карса стиснул зубы и заставил себя не поддаться желанию вновь скользнуть в темноту.

Молодой воин попробовал встать на четвереньки. Малейшее движение вызывало дикую боль, однако он не сдавался. Лоб и спина покрылись потом, руки и ноги дрожали. Сощурившись, Карса продолжал свои попытки.

Он не знал, сколько времени прошло. Да и существовало ли время в этом застывшем мире? Карса вдруг почувствовал, что сидит, и от неожиданности даже разинул рот. Ну и ну! Он и впрямь сидел на корточках, а боль постепенно рассасывалась. Все еще не веря, Карса поднял руки и… ужаснулся их неимоверной худобе.

Он огляделся. Пространство вокруг все так же было заполнено кораблями и их обломками. На нескольких уцелевших мачтах висели лохмотья парусов. Нос ближайшего судна почти нависал у Карсы над головой. По борту тянулись какие-то пластины. То, что юноша посчитал узорами, оказалось резными изображениями. Великое множество картин, и на каждой шла битва. Длиннорукие и длинноногие воины стояли на палубах кораблей, напоминавших этот. Вражеские суда больше походили на большие лодки, а воины в них — на теблоров: такие же широкоплечие и мускулистые. Однако ростом они уступали своим врагам.

Сзади раздался плеск. Промелькнула чья-то спина, усеянная блестящими шипами, и тут же снова ушла под воду. Вскоре неведомый морской зверь появился между обломками кораблей, заставив их качаться. Значит, в этом море все-таки обитали живые существа, причем, судя по всему, хищные и прожорливые.

Плот качнулся под Карсой, угрожая столкнуть его в воду. Чтобы не потерять равновесие, теблор вытянул вперед левую руку. В который уже раз его обдало волной боли, но главное — он теперь мог двигать руками!

Рядом с плотом всплыл распухший труп, затем снова мелькнула спина морского чудовища. Мертвец исчез в огромной беззубой пасти. Карса толком не успел разглядеть морду зверя, но заметил небольшой серый глаз. Неведомый монстр внимательно посмотрел на человека и ушел под воду.

Карсе стало не по себе. Да, покойников здесь полно, однако от живого мяса эта тварь явно не откажется. До Торвальда Нома чудовищу не дотянуться, зато Карса Орлонг — вот он, рядом. Значит, нужно вставать и любым способом лезть на палубу.

Вскоре возле другого корабля мелькнула спина второго страшилища. Юноша не поверил своим глазам: спина зверя и корабль были почти одинаковой длины! Так сколько же их плавает возле затонувшей флотилии, заглатывая трупы?

Наверху раздались шаги. Ном перегнулся через перила палубы.

— Видел? Им наплевать, сколько времени ты провел без движения. Я не раз плавал по океанам, но этих тварей еще не встречал. Скорее поднимайся наверх! Они тебя уже заприметили и плавают кругами. Цепляйся за веревки и лезь!

Кивнув, Карса схватился за веревку.

Под ним взметнулись фонтаны брызг. Плот затрясся и треснул пополам. Ном крикнул что-то невнятное, однако Карса и так понял, в чем дело. Одно из чудовищ поддело плот, переломив его, словно дощечку.

Воитель подтянулся на руках. Вода под ним бурлила. Ноги коснулись илистого дна.

Карса ухватился покрепче и подтянулся выше.

— Смотри, Уригал!

Наконец ему удалось подняться над поверхностью воды. Ноги его не слушались, и юноша держался и передвигался только за счет рук. Будь плот цел, он бы служил противовесом, а так Карса то и дело ударялся о корабельный борт. Однако всякий раз лишь крепче стискивал зубы и упорно продолжал лезть дальше.

— Карса! Подтяни ноги!

Внизу, прямо под ним, разверзлась громадная беззубая пасть. Чудовищу стоило лишь немного подпрыгнуть, и Карса попал бы в черную дыру его глотки. Превозмогая боль в руках и ломоту в плечах, он почти добрался до фальшборта. Монстр захлопнул пасть, обдав его брызгами мутной воды.

Перебраться на палубу оказалось не легче, чем подняться наверх. Кое-как ему все же удалось перекатиться через перила и мокрой глыбой рухнуть на палубу.

Карса думал, что сейчас закроет глаза и провалится в сон. Измученное тело нуждалось в отдыхе. Однако истошные крики Торвальда Нома не прекращались, и теблору поневоле пришлось выяснить, в чем дело. Даруджиец возился с каким-то железным крюком, который был очень похож на гарпун и одним концом крепился к мотку довольно тонкой веревки. Низинник был крайне раздосадован тем, что все его попытки закинуть гарпун подальше от корабля оказывались неудачными. Крюк плюхался почти рядом, а веревка путалась.

Карса со стоном поднялся и поплелся на нос судна. В это время Ном снова бросил гарпун и как будто бы зацепил одно из чудовищ. Но сил вытащить его у даруджийца не было. Воитель ухватил конец веревки и намотал ее себе на левую руку.

Монстр дернулся, и веревка снова растянулась на всю длину. Карсу подтащило к носовым перилам. Судно скрипело, нос кренился вниз. Неожиданно корабль содрогнулся и пополз по илистому дну.

— Вот уж чего я никак не ожидал, — шумно дыша, признался Ном. — Только бы веревка не оборвалась. Если все получится, мы будем надолго обеспечены едой… Точнее, на какое-то время. Эта зверюга наверняка быстро протухнет.

Чудовище тащило корабль в направлении большого трехмачтового судна. Скрип под днищем вдруг прекратился, и они довольно быстро поплыли вперед.

— Карса, перебираемся на корму! Слышишь? На корму!

Торвальд схватил великана за руку, а потом выругался и бросился на корму один. Понимая, что столкновения не избежать, Карса выпустил веревку и тоже поспешил вслед за товарищем.

— А добычу помельче ты выбрать не мог? — ворчал теблор, еле переставляя ноги.

Корабли столкнулись. Удар опрокинул и Нома, и Карсу. В борту их судна появилась широкая трещина. На палубу изо всех щелей хлынула вода. Переборки гнулись, сплющивались или расходились в стороны, словно растопыренные пальцы.

Карса вдруг увидел, что остатки палубы опустились и он стоит по пояс в воде. Перед ним подпрыгивал на волнах… его кровавый меч! Воитель схватил рукоятку и испустил боевой уридский клич.

Ном барахтался в воде, ища, за что бы уцепиться.

— Если от твоего крика у этой рыбки не лопнуло сердце, тогда нам уже ничего не поможет. Давай спешно перебираться на трехмачтовик. Похоже, монстров здесь целая стая.

Получив удар, второй корабль наклонился в противоположную сторону. Их судно врезалось в его борт носом, который исчез где-то в трюме вместе с гарпунной веревкой. Чувствовалось, трехмачтовик крепко сидит на дне, и столкновение лишь накренило его, но не сдвинуло с места.

Чудовище билось в недрах большого корабля, сотрясая палубу.

— Худ меня побери! — пробормотал изумленный Ном. — Я думал, это мы протаранили борт. Оказалось — наша «рыбка». Нам повезло: она явно не блещет умом и, кажется, прочно там застряла. Можно устраивать охоту.

— Предоставь это мне, — заявил Карса.

— Тебе? Да ты едва на ногах стоишь.

— Ну и что? Рыба там или зверь — я убью это существо.

— А мне можно посмотреть?

— Валяй, если любопытство заело.

Трехмачтовый корабль оказался еще и трехпалубным. Нижняя палуба граничила с трюмом, а две другие возвышались над нею, соединенные лестницами. По всему чувствовалось: те, кто плавал на этом судне, ростом были с Нома и других низинников. Столкновение выбило из трюма груз, и теперь на волнах покачивались какие-то бочки, тюки и мотки.

Карса спустился на нижнюю палубу, снова очутившись по пояс в воде. Чудовище билось под ним, в трюме. Снизу, через щели, летели щепки и куски дерева. Вода была розовой от крови, перемешанной с пеной.

Наконец теблор подобрался к своему врагу. Морское чудовище лежало на боку, обнажив гладкое серебристое брюхо. Не раздумывая, Карса вонзил туда меч. Изогнувшись, хвост монстра ударил по теблору, и того отбросило к изогнутой стенке трюма.

Оглушенный ударом, Карса сполз в воду. Лицо ему забрызгало кровью умирающей твари. Он торопливо промыл глаза илистой водой и стал наблюдать за агонией своего врага.

— Ты с ним уже разделался? — спросил Торвальд Ном, просовывая голову в трюм. — Так я и знал. Самое интересное я всегда пропускаю. Между прочим, среди разного барахла нашелся также и провиант.

Последних слов Карса не слышал. Он снова отключился, провалившись в темноту.

Его разбудило страшное зловоние. Юноша открыл глаза. Из вспоротого брюха монстра выползали… проглоченные мертвецы. Где-то наверху слышались шаги. А здесь было сумрачно и тихо.

Борясь с подступившей к горлу тошнотой, Карса взял меч и стал медленно подниматься наверх.

Палуба, несшая на себе следы магических атак, была вся вздыблена. Найденные припасы Ном сложил невдалеке от лестницы, по которой поднялся Карса. Тут же висели обрывки снастей. Отдышавшись, великан стал искать глазами товарища. Даруджиец снова куда-то исчез.

Карса прислонился к борту. Магия серьезно повредила корабль. Странно, что нигде не осталось ни одного трупа. Черное дерево переборок, лестниц, перил и мачт было какой-то незнакомой Карсе породы. В их землях такие не росли. Все предметы отличались простотой, нигде не встретилось даже намека на украшение. Юноша и сам не знал почему, но на душе у него вдруг сделалось очень спокойно.

Снизу поднялся Ном. Даруджиец сумел освободиться от цепей. Оставались лишь обручи кандалов, которые ему было никак не снять. Ном тяжело дышал.

— А вот и наш великан проснулся, — хмыкнул он.

— Скажи честно: тебе противно смотреть на мою слабость? — вдруг спросил Карса.

— Что за нелепый вопрос, дружище, — засмеялся даруджиец. — Наоборот, я просто восхищаюсь, что после стольких недель полной неподвижности ты еще сумел влезть на корабль и расправиться с этой мерзостью. А я отыскал здесь припасы. Пойдем перекусим. За едой я расскажу тебе о других своих находках.

Теблор, пошатываясь, двинулся вслед за ним.

На довольно чистой тряпке лежал кирпич черного хлеба. Ном отрезал большой ломоть и подал Карсе.

— Я тут нашел лодку с веслами, — сообщил даруджиец. — На ней есть и мачта с парусом, хотя здесь они бесполезны. Теперь можем плыть, куда захотим. Запасов воды нам хватит недели на полторы, если, конечно, расходовать бережно. Продовольствия больше, так что можешь не сдерживать свой аппетит.

Карса взял хлеб и принялся есть. Зубы во рту слегка шатались, и потому он жевал с осторожностью, откусывая понемногу. Как ни странно, хлеб был не черствым, а мягким и сдобным, с изюмом и медом. Но даже такой хлеб отвыкшая от пищи глотка принимала с трудом. Заметив это, Ном подал Карсе бурдюк с водой.

— В лодке нам придется выломать одну скамейку, иначе ты будешь сидеть со скрюченными ногами, — продолжал даруджиец. — Можешь посмотреть на шлюпку. Я уже загрузил туда все необходимое. Конечно, если желаешь, навестим и другие корабли.

— Незачем, — коротко ответил теблор. — Нужно уплывать отсюда, и поскорее.

— Согласен, — кивнул Ном. — Значит, бурю вызвал не ты? Вынужден тебе поверить. Даже если вдруг это и твоих рук дело, ты все равно ничего не помнишь. Я тут много думал про ваших богов. Про… Лики-на-Скале. А у них есть свой магический Путь? Есть мир, отличный от нашего, в котором они живут?

Карса медленно проглотил очередной кусочек хлеба.

— Не знаю, про какие пути ты говоришь, Торвальд Ном. Семеро богов живут в скале и в теблорском мире снов.

— В мире снов, — повторил даруджиец. — А он чем-нибудь похож на этот?

— Нет.

— Но могло вдруг так случиться, что мир снов… затопило?

Карса поморщился.

— Ты напоминаешь мне Байрота Гилда. Он тоже частенько молол разную чушь. Теблорский мир снов — это снежная равнина, где над белым пространством выступают замшелые камни. Там дуют холодные ветры, метет снег, а вдалеке проносятся стада странных зверей с бурой шерстью.

— Ты сам бывал в том мире? — не унимался Торвальд.

— Нет. Так нам рассказывали про него шаманы. — Карса помешкал, словно бы решал, стоит ли говорить Ному о своем мире снов. — Я однажды попал… совсем в другое место. Там были… разноцветные туманы.

— Интересно. А своих богов ты тоже там встретил?

— Ты не теблор, и больше я тебе ничего об этом не скажу.

— Да я и не настаиваю. Просто пытаюсь понять, куда мы с тобой попали.

— Разве сам не видишь? Кругом море. И нигде нет земли.

— Вижу, что море. Но какое море? Куда подевалось солнце? Почему тут не дует ветер и не наступает ночь? Наконец, в каком направлении нам плыть?

— А тебе не все ли равно? Давай двинемся наугад, в любую сторону. — Воитель встал. — Я поел. Если ты чего не успел погрузить, давай закончим и уплывем отсюда.

— Как скажешь, великан.

С каждым днем Карса становился сильнее. Он все дольше сидел на веслах, сменяя Торвальда Нома. Море было мелким. Большая лодка, в которой они плыли, неоднократно утыкалась днищем в песок. За все время плавания им не встретилось больше ни морских чудовищ, ни рыб, ни птиц. Только иногда в воде попадался обломок дерева, лишенный коры, ветвей и листьев.

По мере того, как возвращались силы, запасы пищи и воды таяли все быстрее. Ни Ном, ни Карса не заговаривали об этом, но отчаяние сквозило во взгляде каждого из них. О, отчаяние было древним тюремщиком, против невидимых кандалов и цепей которого бессильны зубило и молот.

Поначалу друзья отмеряли время чередованием сна и бодрствования. Однако даруджиец быстро уставал. Он спал дольше Карсы и меньше его сидел на веслах. Теблора это не удивляло: низинники, может, и горазды выдумывать разные хитрые штучки, но его соплеменники значительно превосходят их и силой, и выносливостью.

Вот и сейчас Карса опять греб, а Ном прикорнул у мачты, беспокойно ворочаясь во сне. Равномерно взмахивая маленькими, почти игрушечными веслами низинников, Карса гнал лодку, сам не зная куда. Руки теперь уже почти не болели. Боль оставалась лишь в ногах и пояснице. Воитель старался ни о чем не думать, сосредотачиваясь на том, чтобы плыть по прямой. Ему казалось, что рано или поздно такой путь куда-нибудь да приведет.

Торвальд Ном проснулся и стал тереть воспаленные глаза. Даруджиец уже давно утратил присущую ему болтливость. Карса подозревал, что его спутник заболел, но не хочет в этом признаваться.

Ном поморгал, оглядываясь по сторонам. И вдруг застыл.

— А мы тут не одни, — надтреснутым голосом произнес он.

Карса положил весла и обернулся. Прямо на них двигался большой трехмачтовый корабль. Два ряда весел с каждого борта быстро гнали его по мутной воде. За судном, на горизонте, виднелась тоненькая темная полоса. Раньше ее не было.

Теблор встал и взял меч.

— Такого берега я еще не видел, — пробормотал Ном. — Если бы не неожиданные гости, я бы, пожалуй, даже обрадовался.

— Это больше похоже на стену, чем на берег… А корабль — совсем как тот, в который мы тогда врезались.

— Да, только побольше. Знать бы, чей он. Я ни одного флага на мачтах не вижу.

Зато на верхней палубе виднелись человеческие фигуры. Незнакомцы были достаточно рослыми, хотя и ниже Карсы, и, в отличие от теблоров, худощавыми и жилистыми.

— Ты когда-нибудь встречал таких людей? — спросил воитель.

— Они — не люди, — ответил Ном. — Похожи на людей, но это другая раса. Мне почему-то кажется, что незнакомцы не обрадуются встрече с нами. В любом случае деваться нам некуда…

— А я одного такого уже видал. Знаешь где? В брюхе чудовища.

— Приглядись-ка к тому берегу, Карса. До него — тысячи три шагов. Он движется… А ты был прав. Это стена из обломков. Похоже, моря здесь раньше не было.

— И тех кораблей — тоже, — согласился Карса.

— Значит, и этот откуда-то заплыл сюда.

Великан лишь равнодушно пожал плечами. И поинтересовался:

— Торвальд Ном, а какое у тебя есть оружие?

— Я прихватил с собой гарпун. И еще молоток. Может, нам лучше сначала поговорить с ними?

Карса не ответил. Гребцы подняли весла. Корабль плавно скользил, приближаясь к лодке. Затем весла снова опустились, взбаламутив воду. Трехмачтовик замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Лодка ткнулась ему в правый борт возле носа.

С палубы спустили веревочную лестницу, но воитель, перебросив меч на плечо, уже карабкался вверх по скобам, благо их хватало. Достигнув фальшборта, он перемахнул через него и спрыгнул на палубу.

Карсу окружили серокожие воины. Ростом они превосходили низинников, но все равно были на целую голову ниже теблора. На поясе у каждого висели ножны с кривыми саблями. Одежды незнакомцев были сделаны из блестящих шкур каких-то короткошерстных животных. Их волосы были заплетены в причудливые косицы, обрамлявшие узкие скуластые лица с большими разноцветными глазами. За спинами серокожих высилась горка… отрезанных голов. Несколько принадлежало низинникам, но большинство — таким же удивительным созданиям, серокожим и даже чернокожим.

Когда Карса заметил, что глаза отсеченных голов не были мертвыми, а внимательно следили за каждым его движением, по спине юноши пополз холодок.

Один из серокожих воинов, видимо бывший у них главным, произнес несколько слов на своем языке. Судя по тону, он насмехался над теблором и заявлял о своем презрении к нему.

На палубу вылез Торвальд Ном.

Командир серокожих явно ожидал ответа, равно как и его презрительно усмехавшиеся соплеменники. Потом он выкрикнул что-то вроде приказа, властно ткнув пальцем в сторону палубы.

— Карса, он велит нам встать на колени, — сказал Ном. — Думаю, лучше с ними спорить.

— Я даже в цепях не становился на колени, — сердито возразил Карса. — А сейчас уж тем более не подчинюсь.

— Ну посуди сам: их только на палубе шестнадцать. Сколько еще внутри — неизвестно. Наше промедление их злит.

— Шестнадцать или шестьдесят — теблорскому воину это безразлично.

— Неужели ты?..

И тут двое серокожих схватились за сабли. В воздухе мелькнул кровавый меч Карсы. Описав зловещий полукруг, деревянное лезвие пронеслось по головам врагов, снеся несколько из них. Хлынула кровь. Обезглавленные тела повалились на палубу. Уцелевшие воины перепрыгивали и перекатывались через перила на среднюю палубу. На полубаке остались лишь Карса, Ном и убитые.

Серокожие отступили, но скрыться не попытались. Они повернулись, выхватили сабли и стали надвигаться на полубак.

— Сейчас я уложу и этих, — объявил Карса, отвечая на молчаливый вопрос даруджийца. — Им еще не приходилось сражаться с теблорами. Пусть узнают, каковы мы в бою. А теперь смотри, как я завоюю этот корабль.

Издав боевой теблорский клич, Карса прыгнул на палубу.

Серокожие воины умели сражаться, однако это им не помогло. Карса слишком хорошо помнил, как тяжело ему пришлось в плену, и не хотел вновь попасть туда. Требование встать на колени неведомо перед кем разожгло в его сердце ярость.

Он убил шестерых. Седьмой с криком бросился к двери на другом конце палубы. Возле нее на крюках висели гарпуны. Схватив гарпун, серокожий метнул его в Карсу.

Усмехнувшись, воитель поймал гарпун левой рукой.

Серокожего он уложил моментально. Взяв гарпун в правую руку, а меч — в левую, Карса двинулся по темному узкому проходу, не представляя, куда тот ведет и кто может скрываться за очередной дверью.

За ближайшей дверью и парой ступенек оказалось просторное помещение с длинным деревянным столом посередине. Из него другая дверь вела во вторую комнату, поменьше, где стояли койки. В дальней стене Карса заметил украшенную резьбой дверь и ударом ноги распахнул ее.

Здесь ему противостояли четверо. Крепко держа гарпун, Карса отразил все их неистовые атаки. Кровавый меч знал свое дело, и вскоре четыре искромсанных тела уже валялись на блестящем деревянном полу. Пятый серокожий, сидевший на богатом расписном стуле, поднял вверх руки. Юноша почуял исходившую от него магию и, зарычав, бросился на противника. Тот швырнул в теблора шипящий магический шар. Карса метнул гарпун, чье острие пропороло серокожему грудь, вышло со спины и вонзилось в стул. Последним, что увидел великан в угасающих глазах чародея, было неописуемое удивление. Потом жизнь оставила пронзенное тело.

— Уригал! Смотри же, на что способен в бою теблор! — звонко выкрикнул Карса.

После этого в помещении воцарилась тишина. Из груди серокожего мага капала кровь. Она пачкала причудливый резной стул и скатывалась на ковер. Карсу вдруг обдало холодом. Нет, это не был внезапный озноб. Что-то невидимое, неосязаемое захлестнуло его волной ледяной ярости. А потом удивительное ощущение исчезло.

Юноша огляделся. Головой он почти доставал до потолка. Все предметы в этой странной комнате были сделаны из того же неизвестного черного дерева, что и сам корабль. На стенах висели зажженные масляные светильники. На столе были разложены куски выделанной тонкой кожи с непонятными рисунками и письменами.

В проходе послышались шаги. Карса повернулся на звук.

Торвальд Ном озирался вокруг, разглядывая трупы на полу и пригвожденного к стулу мага.

— Кажется, ты перебил всех, — заключил даруджиец. — Ну а гребцы опасности не представляют.

— Кто они? Если рабы, то мы их освободим.

— Ну, я бы не назвал их рабами. Они не закованы в цепи. Но у них… нет голов, Карса. Потому я и говорю, что мы можем их не опасаться. — Подойдя к столу, низинник стал вглядываться в непонятные рисунки. — Думаю, серокожих тоже занесло сюда случайно, как и нас.

— Случайно? — усмехнулся Карса. — По-моему, они кого-то преследовали. И в той битве кораблей перевес был на их стороне.

— Ну, в любом случае ими теперь кормятся чудовища, — сказал Ном.

— Я и этих тоже побросаю за борт, — пообещал Карса. — Пусть знают, что теблор ни перед кем не встает на колени.

— Ну, я, в отличие от тебя, не такой гордый. Иногда разумнее проявить хитрость. Во всяком случае, всем вместе было бы легче выбираться этого затхлого моря. Как, интересно, мы вдвоем управимся с таким кораблем?

— Лучше остаться здесь вдвоем, чем пополнить число гребцов. Нам с тобой наверняка отрубили бы головы и усадили на весла, — убежденно сказал Карса.

— И такое могло быть, — вздохнул Ном. Он наклонился над одним из убитых. — Дикий народ… по крайней мере, по даруджийским меркам. Только посмотри на их одежду. Это же тюленьи шкуры.

— Мне твои слова ничего не говорят.

— Конечно. Ты ведь не плавал по морям и не видел тюленей. Есть в далеких краях такие звери. А серокожие плавали повсюду. Смотри, сколько они на себя понавесили разных зубов, когтей и раковин! А их капитан, надо понимать, вдобавок был еще и магом?

— Ага. Он думал, что своим колдовством может одолеть кого угодно. Даже теблорского воина. Видишь? Он и мертвый удивляется, как это я вдруг его проткнул их же собственным гарпуном! Эти серокожие — они все такие глупые?

— Они не глупые, — возразил Ном. — Просто привыкли верить в силу своей магии. И до сих пор магия их не подводила. Будь на твоем месте кто-то другой, чародейство убило бы его и разнесло в клочья.

Карса молча направился к выходу. Низинник двинулся следом.

Вернувшись на палубу, воитель занялся сбором трофеев. Он отрезал у серокожих языки и уши, стаскивал с мертвецов одежду, а трупы бросал за борт.

— Карса! Они следят за каждым твоим движением, — услышал он испуганный голос Нома.

— Кто следит?

— Головы. Они хоть и отрубленные, но живые… Нет, мне этого не вынести. — И, схватив кусок валявшейся мешковины, даруджиец прикрыл им несколько голов.

— Чего ты так испугался, Торвальд Ном? Если с этими беднягами обошлись столь жестоко, то хотя бы не лишай их возможности смотреть на мир. Или ты боишься, что они прыгнут на тебя и вопьются зубами в глотку?

— Не все так просто, теблор. Тут ведь есть головы тисте анди и людей. Знаешь, мне как-то не по себе.

— А кто такие тисте анди?

— Народ. Очень древний. Некоторые тисте анди воюют в армии Каладана Бруда против малазанцев. Больше всего меня пугает, что они поклоняются Тьме.

Карса присел на ступени лестницы, ведущей к полубаку. Чувствовалось, что последние слова даруджийца встревожили и его тоже.

— Тьма, — вполголоса произнес теблор. — Место, где даже зрячий становится слепым. Не думал, что ей можно поклоняться.

— Возможно, их культ — самый разумный из всех, — заметил Ном, продолжая накрывать отсеченные головы мешковиной. — Как часто мы склоняемся перед богами в надежде, что те помогут нам изменить течение судьбы. Молимся им, поскольку знакомые лики богов помогают развеивать ужас перед неизвестностью. Будущее — это всегда неизвестность. Кто знает, может, тисте анди сумели узреть истину, которая заключается в том, что все тонет в небытии? — Стараясь не глядеть на голову чернокожего существа, Ном тщательно укутал ее тряпкой. — Хорошо, что эти бедняги лишены способности говорить. Представляешь, какой гвалт они подняли бы сейчас?

— Значит, сам ты можешь болтать, а другим нельзя? — усмехнулся Карса.

— В повседневной жизни слова — они вроде богов, ибо помогают отгонять страх. Но после этого жуткого зрелища… Боюсь, мне теперь до самого конца жизни будут сниться кошмары. Столько голов, и у каждой — проницательные, все понимающие глаза. Мне начинает казаться, что голов… становится больше. Стоит мне накрыть одни — тут же появляются другие и опять глядят на меня.

— А по-моему, ты снова несешь околесицу.

— Может, и так… Скажи, Карса Орлонг, сколько душ ты отправил во тьму?

— Не думаю, что они попали во тьму, — сощурившись, ответил теблор.

Карса отвернулся и умолк. Год назад за такой вопрос он бы не раздумывая убил и Торвальда Нома, и любого другого, кто только осмелился бы его задать. Разумеется, даруджиец вовсе не собирался обижать теблора или насмехаться над ним, однако прежде Карса Орлонг расценил бы эти слова именно так. Год назад он воспринимал любое заявление в лоб, видел лишь то, что лежало на самой поверхности. Но было бы ошибкой думать, что подобная прямолинейность присуща вообще всем теблорам. Вот взять, например, Байрота Гилда: тот любил громоздить слова и всегда удивлялся, сколь долго до Карсы доходит смысл сказанного.

Воитель вспомнил, как постепенно менялось его отношение к словам Торвальда Нома. Только вынужденная неподвижность заставила осознать: даруджиец пытается объяснить ему сложность мира, который вовсе не был простым и черно-белым. Он знал об этом и раньше, однако оттенки и прочие тонкости всегда представлялись Карсе ядовитой змеей, незаметно вползающей в его жизнь. Сколько раз ядовитые зубы впивались в него, а он даже не осознавал, откуда берется боль. Но яд успевал проникнуть внутрь, и ответ на все непонятное, необъяснимое, будоражащее был у Карсы всегда один — жестокость. Нередко беспричинная, яростная, так и хлещущая во все стороны.

«Когда попадаешь во тьму, поневоле становишься слепым, — подумал юноша, глядя на Нома, который продолжал укутывать отрубленные головы. — Похоже, что я и сам долго жил с повязкой на глазах. Кто же ее сорвал? Кто разбудил Карсу Орлонга, сына Синига? Может, ты, Уригал?»

Да нет, Уригал тут ни при чем.

Холод и непонятное чувство, охватившее воителя там, где он убил серокожего мага… они были вызваны… его богом! Мысль эта едва не заставила молодого воина вскрикнуть. Неужели Уригал был им недоволен? Возмущен стремлением Карсы к свободе, нежеланием вставать на колени перед серокожей нечистью? С другой стороны, Лики-на-Скале никогда ведь и не призывали к свободе. Теблоры всегда были их слугами. Их рабами.

— Ты совсем бледный, Карса, — сказал подошедший Ном. — Наверное, зря я полез к тебе с этим вопросом. Прости.

— Подумаешь: ну спросил и спросил, — отмахнулся Карса. — Пора возвращаться на нашу… — Он не договорил.

На палубу хлынул дождь. Мутный и какой-то скользкий.

— Б-рр! — поморщился низинник. — Если кто-то из богов вздумал плеваться, он избрал не самое лучшее время.

Дождевые капли пахли гнилью. Они быстро покрыли палубу и паруса жирным белесым налетом.

Ругаясь сквозь зубы, Торвальд Ном грузил в лодку воду и провиант. Карса еще раз обошел палубы, осматривая оружие и снаряжение серокожих. Из всего, что имелось на судне, он взял лишь полдюжины гарпунов.

Ливень усиливался, окружая корабль непроницаемой завесой. Карса и Торвальд спешно отчалили. Теблор сел на весла. Вскоре пелена дождя стала редеть, и шлюпка вновь очутилась в привычных мутноватых водах под серым небом. Полоска берега становилась все заметнее.

Едва лишь лодка скрылась за завесой мутного дождя, как на полубаке опустевшего корабля из жирной слизи восстали семь призраков. Сломанные и раздробленные кости, зияющие раны, которые давно уже не кровоточили. Призраки почти сливались с царящим на полубаке сумраком, вплетаясь в него несколькими дополнительными тенями.

— Всякий раз, как мы только пытаемся потуже затянуть петлю, он… — прошипел один из призраков.

— Разрубает узел, — с горестным вздохом закончил второй.

Третий, неслышно пройдясь по палубе, со злостью и досадой поддел валявшийся меч.

— Тисте эдур сами во всем виноваты, — хрипло произнес он. — Если кого наказывать, так это их. Пусть ответят за свою заносчивость и уверенность в собственной непобедимости.

— Не нам требовать наказания, — возразил первый призрак. — Распорядители событий — не мы.

— Но и не тисте эдур!

— Не будем забывать, что каждому из нас поручено определенное дело. И нашей общей заботой остается Карса Орлонг. Он выжил и окреп.

— Между тем Карсу начинают одолевать сомнения.

— Пусть так, но его странствие продолжается. Силы наши невелики, однако мы должны и впредь направлять его вперед.

— Можно подумать, что до сих пор мы в этом преуспели!

— Здесь ты не прав. Покореженный Путь вновь пробуждается. Сердце Первой империи опять начинает кровоточить. Сейчас это лишь отдельные капли, но вскоре кровь хлынет потоком. Нам остается только подтолкнуть нашего избранника туда, куда нужно.

— Но сумеем ли мы? Нам-то ведь никто сил не прибавляет.

— Что толку понапрасну сетовать и сомневаться? Давайте попробуем. Начнем приготовления. Бер’ок, рассыпь в каюте отатараловую пыль. Магический Путь чародея тисте эдур все еще открыт. Превратим же этот Путь в рану… в разрастающуюся рану. Время решительных действий пока не настало. — Говоривший вскинул изувеченную голову и принюхался. — Нужно торопиться, — сказал он. — По-моему, нас уже учуяли.

Шестеро остальных вопросительно поглядели на него.

— Да, точно, — кивнул он. — Соплеменники идут по нашему следу.

Море перегораживали обломки погибшего мира: вырванные с корнем деревья, бревна, доски, палки. Кое-где торчали колесные оси повозок. Над ними слабо зеленели пожухлые травы и сгнившие листья. И все это вздымалось и опадало вместе с волнами. Местами плавучая стена была настолько высокой, что заслоняла собой горизонт.

Карса греб. Торвальд Ном сидел на носу лодки.

— Перестань грести, иначе мы привлечем внимание здешних чудовищ. Кажется, одно я уже видел, — сказал даруджиец.

Великан послушно убрал весла. Лодку вынесло прямо на колышущуюся стену.

— Вот уж не думал, что в этом проклятом море есть течения, — пробормотал Ном. — А может, это приливные волны?

— Нет, — ответил Карса, вглядываясь в плавучую стену. — Там имеется брешь.

— И ты ее видишь?

— Вроде бы да.

Течение стало быстрее.

— Слышишь грохот? — спросил воитель. — Это деревья и бревна. Их затянуло в брешь, и они ее перегородили.

— Теперь и я вижу, — встревоженно подтвердил низинник и привстал. — Лучше бы нам…

— Понимаю, о чем ты. Лучше бы нам туда не соваться.

Теблор снова приналег на весла, стремясь увести шлюпку прочь от стены, но ее постоянно вертело и ударяло об обломки. Юноша греб уже в полную силу, однако лодка почти его не слушалась.

— Карса! — вдруг крикнул Торвальд. — Возле бреши — люди! Я вижу обломки их судна!

Карса повернул голову влево и вдруг злобно оскалился.

— Ага, вот мы и встретились. Это же Сильгар и его стражники.

— Они машут нам.

Великан перестал грести левым веслом.

— Мне не совладать с течением, — объявил он. — Похоже, чем дальше, тем оно сильнее.

— Кажется, я понимаю, что случилось с лодкой Сильгара, — промолвил Ном. — Она влетела в брешь и разбилась. Только бы нам не повторить их судьбу. Карса, сделай все, что можешь.

— Тогда следи, чтобы мы не столкнулись с каким-нибудь бревном, — ответил теблор, в очередной раз пытаясь подчинить себе лодку. — А Сильгар и те двое вооружены?

— Вроде бы оружия у них нет. И вообще вид у всех троих плачевный. Они ухитрились забраться на островок из бревен. Кроме Сильгара, там еще Дамиск. А третий… Ага, узнал. Это Борруг.

— Возьми гарпун, — велел товарищу Карса. — От голодных и отчаявшихся можно ожидать чего угодно.

— Правь в ту сторону. Мы почти добрались.

Лодка мягко ударилась о плавучую стену, и ее вновь со скрипом потащило вдоль заграждения. Держа в одной руке гарпун, а в другой — несколько веревок, Ном встал на носу. Трое натианцев не делали ни малейших попыток ему помочь. Они забились на другой конец своего островка. Шлюпку со всех сторон окружали дрейфующие бревна.

Ном привязал лодку к торчащим ветвям, выбрав наиболее крепкие. Карса соскочил на островок, держа в руке кровавый меч. И в упор посмотрел на Сильгара.

Рабовладелец испуганно попятился.

Все трое были здорово потрепаны стихией. Возле их ног валялись обглоданные кости четвертого низинника.

— Теблор! — крикнул Сильгар. — Ты должен выслушать меня! — Карса медленно приближался. — Я могу спасти нас всех!

Торвальд схватил воителя за свободную руку.

— Постой, друг. Ничто не мешает нам выслушать этого мерзавца.

— Хочешь, чтобы он снова нас обманул? — сердито спросил Карса.

— Ты всегда успеешь его прикончить.

— Послушай меня, Карса Орлонг! — заговорил Дамиск Серый Пес. — Еще немного, и этот остров развалится. Нам нужна ваша лодка. Если не забыл, Сильгар — маг. Он может открыть свой портал. Не дай ему утонуть. Ты понимаешь мои слова? Сильгар способен вытащить нас из этого жуткого мира!

Бревно под ногами Нома закачалось. Даруджиец еще крепче схватился за руку товарища.

— Карса… — начал он.

— Неужели ты доверяешь Сильгару? — поморщившись, спросил великан.

— Я не доверяю ему, но у нас нет выбора. Нам не проплыть через брешь. Мы даже не знаем, какой высоты эта стена. А по другую ее сторону вполне может оказаться пропасть. Послушай, Карса, ну чем мы рискуем? Мы вооружены, а эти люди нет. К тому же они едва держатся на ногах. Преимущество на нашей стороне.

Бревно, на котором стоял Сильгар, вздрогнуло и ушло под воду. Рабовладелец едва успел перескочить на соседнее.

Все еще хмурясь, Карса убрал меч в ножны.

— Торвальд, отвязывай лодку. А вы, — кивнул он низинникам, — заходите туда по одному. И учти, Сильгар: малейшее подозрение в обмане, и стражники будут обгладывать уже твои кости. Если успеют.

Дамиск, Сильгар и Борруг, шатаясь, поспешили к шлюпке.

Неизвестно, каким законам подчинялось здешнее течение. Теперь оно стремительно растаскивало бревенчатый островок, расширяя пробоину.

Сильгар примостился на носу лодки.

— Сейчас я открою портал, — осипшим голосом объявил он. — Я могу сделать это один лишь раз.

— А чего же ты ждал до сих пор? — удивился Торвальд.

Даруджиец отвязал последнюю веревку и прыгнул в лодку.

— Не все так просто. Это как проход через две двери. Первую я смог открыть, но вторая была плотно заперта. А сейчас кто-то приоткрыл ее с другой стороны. Совсем немного. Сам бы я этого не смог. Но теперь я проведу вас через эту щель.

Отплыв от разрушающегося бревенчатого островка, лодка вновь бешено закрутилась в волнах течения. Орудуя то правым, то левым веслом, Карса уберегал суденышко от лобового удара в борт.

— И куда мы попадем через эту щель? — поинтересовался Торвальд Ном, обратившись к Сильгару.

Рабовладелец в ответ лишь устало пожал плечами.

Оставив весла, великан пересел на корму, обеими руками взявшись за руль. Теперь лодку несло прямо к бреши. Карса лавировал, уворачиваясь от крупных обломков, грозивших расколоть борт. Сквозь пробоину виднелось громадное облако. Оно вполне бы сошло за грозовое, если бы не странный охристый цвет. Дальше видимый мир заканчивался.

Жесты Сильгара напоминали движения слепца, пытающего нащупать дверной засов. Потом рабовладелец ткнул пальцем вправо.

— Туда! — крикнул он, обращаясь к Карсе. — Направляй лодку туда!

Место, указанное магом, внешне ничем не отличалось от любого другого. Пожав плечами, теблор развернул руль. Сейчас его мало заботило, куда вынесет шлюпку. Если Сильгару не удастся осуществить задуманное, их втянет в пенящийся водоворот, где они и погибнут.

Все, кроме рабовладельца, сидели пригнувшись и втянув головы в плечи. На лице у каждого застыл ужас.

— Смотри, Уригал! — крикнул Карса.

Улыбаясь, он приподнялся и…

Лодку окутала тьма. Они куда-то падали.

Рулевое колесо с громким треском разломилось пополам. Корму вспучило. Карсу отбросило вперед. Он очутился за бортом, едва не захлебнувшись от неожиданности. Во рту стало горько и солоно, как бывает, если наглотаться морской воды. Потом вода накрыла его с головой.

Юноша рывком вытолкнул себя на поверхность, однако светлее не стало. Рядом кто-то отчаянно кашлял. Еще кто-то молотил по воде руками и ногами. Карсу ударило обломками лодки. Ему показалось, что упали они не ахти с какой большой высоты. Почему же тогда достаточно крепкая лодка развалилась?

— Эй, Карса! — послышался голос Торвальда Нома.

Кашляя и отфыркиваясь, даруджиец подплыл к нему. В руках товарища Карса различил обломок весла.

— Где мы? — поинтересовался низинник.

— Я бы тоже хотел знать, куда мы попали, — ответил теблор. — Кажется, мы прошли через ту щель, о которой толковал Сильгар.

— А как ты объяснишь вот это? — осведомился Ном, проводя пальцем по обломку весла.

Карса вдруг поймал себя на том, что ему очень приятно плавать в морской воде. Приблизившись к Ному, он увидел, что весло не просто сломалось. Его как будто перерубили железным мечом, какими сражаются низинники. Воитель хмыкнул.

К ним кто-то плыл. Потом из темноты донесся голос Дамиска.

— Сюда! — крикнул в ответ Ном.

Откуда-то сбоку появился Сильгар. Рабовладелец цеплялся за бочку с пресной водой.

— Куда мы попали? — спросил у него Карса.

— А я почем знаю? — огрызнулся Сильгар. — Говорю тебе: я воспользовался открывшейся щелью. Хорошо, что нам удалось проскочить сквозь нее. А днище у лодки срезало начисто. Я думаю, мы вернулись в свой мир. Просто сейчас ночь, а звезды и луна закрыты облаками. Такой штиль, что даже волн не слышно. Если бы они плескались, можно было бы понять, далеко ли до берега.

— Так, может, мы всего в нескольких шагах от него?

— Все может быть. Но лучше дождаться рассвета, а не плыть наугад. К счастью, море теплое.

— Если только это настоящее море, — вставил Ном.

— Настоящее, можешь не сомневаться. Вода располагается слоями. Там, где наши ноги, она холоднее. Значит, верхний слой прогревается солнцем.

К ним подплыл Дамиск, тащивший Борруга. Похоже, тот был без сознания. Когда Серый Пес схватился за бочку, чтобы передохнуть, Сильгар оттолкнул его и вместе с бочкой уплыл в сторону.

— Хозяин! — с упреком крикнул Дамиск. — А как же я?

— Бочка едва выдерживает мой вес, — прошипел в ответ рабовладелец. — Она почти полная. Неизвестно, где мы окажемся. Пресная вода — наше богатство.

Ном подплыл к Дамиску и отдал ему обломок весла. Стражник попытался зацепить руки Борруга за деревяшку.

— Что с ним? — равнодушно спросил Сильгар.

— Точно сказать не могу. Наверное, ударился головой, хотя рана и не прощупывается. Сначала он барахтался, бормотал какие-то слова, а потом потерял сознание. Если бы меня не было рядом, так бы и утонул.

Голова Борруга склонилась вбок. Дамиск приподнял ее, чтобы его товарищ не захлебнулся. Подоспевший Карса схватил Борруга за руки и вскинул себе на спину.

— Я потащу его, — объявил он.

— Свет! — неожиданно завопил Ном. — Я видел свет! Вон в той стороне!

Все дружно повернули головы.

— Там ничего нет, — процедил Сильгар.

— Но я его видел, — твердил даруджиец. — Правда, совсем тусклый. А теперь он и вовсе погас.

— Ты видел его мысленным взором, — сказал рабовладелец. — В нашем положении еще и не такое померещится. Будь у меня побольше сил, я бы открыл свой магический Путь и проверил.

— Я и без твоего Пути знаю, что свет был.

— Тогда веди нас, Торвальд Ном, — предложил ему Карса.

— Он мог ошибиться, — предостерег их маг. — Разумнее остаться здесь и подождать.

— Жди, кто тебе мешает? — усмехнулся великан. — А мы не собираемся тут торчать.

— Но у меня есть пресная вода, а у вас ее нет.

— Спасибо, что напомнил. Поскольку добром ты ее не отдашь, мне придется тебя убить. Вода нам понадобится, а тебе уже нет. Мертвецы не пьют.

— Сколько тебя слушаю — всегда удивляюсь теблорской рассудительности, — засмеялся Торвальд Ном.

— Ладно, уговорили. Я отправляюсь с вами, — раздраженно бросил Сильгар.

Даруджиец плыл первым, держась за обломок весла. Его движения были ровными и неторопливыми: Ном берег силы. За второй конец обломка ухватился Дамиск. Стражник по-лягушачьи шлепал по воде ногами. Третьим плыл Карса. Бездыханное тело Борруга покоилось у него на правом плече, а ноги раненого болтались возле поясницы. Наравне с Карсой, но на достаточном расстоянии от него пыхтел Сильгар со своим драгоценным бочонком. По его движениям теблор понял: рабовладелец их обманул. На самом деле бочка была полупустой и легко выдержала бы их всех.

Карса не чувствовал усталости, поскольку силой и природной выносливостью превосходил своих спутников. С каждым взмахом его руки, плечи и верхняя часть туловища приподнимались над водой. Если бы не колени Борруга, постоянно ударявшие его в грудь, теблор и вовсе бы не ощутил тяжести этого низинника.

Через некоторое время Карса вдруг поймал себя на мысли: почему Борруг ударяется в него только коленями? А где же ступни? Юноша опустил руку и все понял… Стражнику срезало обе ноги чуть ниже колен. Там, где болтались его культи, вода была теплее от вытекающей крови.

— Карса, ты никак устал плыть? — крикнул ему Ном.

— Как ты думаешь, могут здесь водиться чудовища вроде тех, что мы видели прежде? — не отвечая на вопрос, поинтересовался теблор.

— Сомневаюсь. Те твари плавали в пресной воде, а тут соленая.

— Верно. Я как-то забыл об этом, — облегченно вздохнул Карса.

Свет, который якобы заметил Торвальд Ном, больше не появлялся. Плывущих со всех сторон окружали темнота и застывшая морская вода. Ни ветерка, ни плеска волн.

— Вот же, послушались дурака, — громко проворчал Сильгар. — Мы лишь бесцельно тратим силы. Может, изначально были у самого берега, а теперь плывем черт-те куда!

— Слушай, Карса, а с чего ты вдруг вспомнил про тех чудовищ? — насторожился даруджиец.

Однако воитель не успел ответить. У него за спиной вдруг что-то шумно плеснуло. Карса закачался в набегающих волнах и почувствовал, что его тянут вниз. Руки Борруга разомкнулись, ударили по воде и скрылись. Карса успел схватиться за одну из них, и теперь и его самого грозило утащить на дно. Великан отчаянно сопротивлялся, шлепая по воде ногами. И вдруг нога ударилась обо что-то твердое и шершавое, причем это что-то абсолютно точно не было камнем или куском дерева. Удар вытолкнул его на поверхность.

Теблор достаточно хорошо видел в темноте и разглядел совсем неподалеку серый силуэт здоровенной рыбины. В ее зубастой пасти виднелось изжеванное тело Борруга: голова, плечи и болтающиеся руки. Сама рыбина отчаянно металась взад-вперед. Ее большие, величиной с миску, глаза вспыхивали, точно угли в костре.

За спиной Карсы послышались испуганные вопли Дамиска и Сильгара. Оба усиленно молотили по воде, пытаясь отплыть подальше от хищной рыбины. Торвальд плыл на спине, сжимая в руках обломок весла. Он единственный не кричал, хотя и у даруджийца лицо тоже было перекошено ужасом.

Карса вновь повернулся в сторону жуткой твари. Похоже, Борруг в буквальном смысле слова встал ей поперек горла. Теперь руки мертвого стражника были сведены крест-накрест. Рыбина почти наполовину высунулась из воды и мотала головой.

Рыча от ярости, теблор направился к ней. Пока он плыл, рыбине удалось протолкнуть Борруга себе в глотку. Рука стражника скрылась в пасти. Набрав воздуха, Карса подпрыгнул и всадил меч в рыбью морду.

Его руки забрызгало теплой кровью. Раненая хищница выплюнула человеческое тело. Почуяв опасность, она попыталась уйти, однако Карса нанес ей второй удар, теперь уже в брюхо. Держа меч обеими руками, он несколько раз провернул деревянное лезвие.

Третьим ударом он почти целиком располосовал противнице брюхо.

Вода сделалась горячей от крови и желчи. Убитая рыбина стала погружаться вниз, увлекая за собой также и меч Карсы. Теблор спешно высвободил свое оружие, после чего подплыл поближе и ухватился за изжеванное бедро Борруга. Вода вокруг была полна слизи. Преодолевая тошноту, юноша вместе с телом стражника вынырнул на поверхность.

Обернувшись на крики Нома, теблор увидел, что тот уже не барахтается, а стоит по пояс в воде. Сильгар и Дамиск молча брели туда, где, скорее всего, находился берег.

Удерживая на плече мертвого Борруга, Карса поплыл к ним. Вскоре и его ноги тоже ощутили песчаное дно. Сделав еще два десятка шагов, воитель оказался на песчаной полосе, где уже сидели Ном, Сильгар и Дамиск. Все они шумно дышали, еще не веря, что добрались до суши.

Карса опустил тело Борруга на песок, а сам остался стоять, втягивая ноздрями влажный соленый воздух. Берег упирался в заросли каких-то деревьев. Юноша чувствовал запах листьев. Над головой жужжали и звенели насекомые. В прядях выброшенных на берег водорослей тоже кто-то негромко копошился.

К нему подполз Ном.

— На свое счастье, Борруг умер раньше, чем попал в пасть к акуле, — сказал даруджиец.

— Как ты назвал эту рыбину? Акула? Постой, а ведь малазанцы на корабле что-то говорили об акулах.

— Да, Карса. Это была акула. И если уж кто-то попал ей в пасть, его не спасешь.

— Раз уж я вызвался нести Борруга, то акула не имела права его трогать. Какая разница, живой он или мертвый?

Услышав его слова, Сильгар скрипуче рассмеялся.

— Ну и судьба у Борруга! Быть вырванным из брюха акулы, чтобы стать пищей для чаек и крабов. Душа моего глупого слуги наверняка благодарит тебя, теблор!

— Я взялся заботиться о нем не для того, чтобы отдавать парня на корм акулам. Он служил тебе, Сильгар. Ты и решай, что с ним делать дальше. Если ты оставишь его чайкам и крабам, значит так тому и быть. Меня судьба Борруга больше не касается.

Карса вглядывался в морские воды. Акулий труп исчез.

— Мне все равно никто не поверит, — пробормотал Ном.

— Ты о чем? — не понял Карса.

— Да вот подумал: пройдут годы, я состарюсь и буду себе посиживать в каком-нибудь даруджистанском заведении… ну, скажем, в Умниковой корчме. Завсегдатаи попросят меня поведать какую-нибудь захватывающую историю, и я начну рассказывать, как однажды у меня на глазах храбрый теблорский воин вступил в поединок с акулой и победил ее. Представляешь, как отреагируют слушатели? Это только что случилось у меня на глазах, а я и сам сейчас уже не верю… Как ты выскочил из воды! Конечно, у тебя две пары легких. И все равно…

— Справиться с акулой было проще, чем с тем чудовищем, — ответил Карса. — Ну до чего поганые твари, даже вспоминать не хочется.

— Думаю, нам стоит вздремнуть до рассвета, — сказал Сильгар. — Утром мы хотя бы поймем, куда попали. А пока вознесем хвалу Маэлю, сохранившему нам жизни и позволившему ступить на сушу.

— Ты можешь возносить хвалу кому угодно, а я вместо древнего бога Моря лучше поблагодарю этого упрямого теблора, — заявил Ном.

— Да уж, равноценная замена! — насмешливо бросил ему рабовладелец.

Торвальд встал.

— Карса, вряд ли ты знал, что любимым морским созданием Маэля как раз является акула. Наверняка она появилась на нашем пути неспроста: думаю, Сильгар усердно молился своему богу.

— Плевать мне, кому он там молился, — равнодушно проговорил Карса, с наслаждением втягивая в себя полный запахов ночной воздух. — Главное, что мы достигли берега. Теперь я свободен и могу идти куда угодно.

— Я пойду с тобой. Не думаю, что свет мне почудился. Он блеснул вон оттуда. Может, там какая-нибудь гора или холмы.

— Что ж, Торвальд Ном, идем вместе.

И друзья побрели по берегу. Посчитав, что они уже достаточно удалились от Сильгара и Дамиска, Ном промолвил:

— Похоже, у рабовладельца и его слуги совсем нет совести. У меня ее тоже, прямо скажем, осталось совсем немного, однако я хочу поблагодарить тебя, Карса Орлонг, за все, что ты для меня сделал.

— Вообще-то, мы оба спасли друг другу жизнь. Я рад назвать тебя своим другом, Торвальд Ном, и отныне буду считать тебя воином. Не теблорским, конечно, но тем не менее воином.

Даруджиец выслушал эти слова молча.

Через какое-то время справа показался склон холма, покрытый белесыми камнями. Он не был плавным, а уходил вверх уступами скал, которые поросли вьющимися растениями. В разрывах облаков мелькнули звезды, ненадолго осветив замершее слева море. Справа песок под ногами постепенно сменялся пластами гладкого камня.

— Я был прав! — возбужденно прошептал Торвальд Ном, дергая товарища за руку. — Видишь?

И Карса тоже увидел это. Над темной стеной кустарников поднималась странного вида башня. Казалось, время и непогода лишили ее строгих очертаний. Башня клонилась в сторону берега. Треугольное окно находилось не вровень со стеной, а было вдавлено вглубь. Сквозь ставни лился тусклый желтый свет.

К башне вела извилистая тропа. На берегу Карса и Ном наткнулись на опрокинутую рыбачью лодку; точнее, на ее обломки, покрытые водорослями и птичьим пометом.

— А не зайти ли нам в гости? — спросил Торвальд.

Это было сказано так, словно они стояли на даруджистанской улице, перед домом его приятеля, любителя засиживаться допоздна.

— Пошли, — коротко ответил теблор и стал подниматься по тропе.

Низинник забежал вперед.

— Прошу тебя, только не надо трофеев. Ладно?

— Все зависит от того, как нас встретят, — невозмутимо отозвался Карса.

— А ты представь: в глуши, да еще ночью, вдруг раздается стук в дверь. На пороге стоят двое незнакомцев, и один из них — великан с громадным мечом. Если нас встретят с распростертыми объятиями, я окончательно поверю в чудеса. Но пока мы даже не знаем, на каком языке здесь говорят и поймут ли нас вообще.

— Опять ты разболтался, — одернул его Карса.

Они подошли к башне. Со стороны моря не было ни двери, ни даже намека на вход. Возле тропы, огибавшей строение, лежали желтоватые глыбы известняка, отчего все пространство вокруг было густо усеяно их пылью. Чувствовалось, что плиты принесли или привезли сюда из другого места, а над некоторыми кто-то потрудился, работая зубилом. Ном предположил, что башня тоже возведена из известняка. Однако, приблизившись к ее стене, он увидел, что ошибся.

Низинник провел пальцами по теплой поверхности стены.

— Надо же! Ее сложили из окаменелостей, — пробормотал он.

— А это еще что такое? — заинтересовался Карса, разглядывая стену. — По мне, так самый настоящий камень. Другое дело, что камни бывают разные.

— Вообще-то, не совсем так, — улыбнулся Ном. — Это — древняя жизнь, превратившаяся в камень.

— По-моему, тебя опять понесло. Ну что за глупости ты болтаешь?

— Просто я уже видел такие штучки, а ты нет. Знающий человек объяснил бы тебе, что к чему, но мое образование оставляет желать лучшего. Да и, признаться, в юности я был не слишком усердным учеником… Сам посмотри: разве это настоящий камень? Вон там — раковина торчит, а еще выше — скелет какой-то древней твари.

— Наверняка все это кто-то вырезал, — упорствовал Карса. — Непонятно только зачем.

Раскатистый смех заставил друзей обернуться. В десяти шагах от них стоял человек. По меркам низинников, довольно крепко сбитый. Кожа у него была темной, почти черной. Рубашку незнакомцу заменяла тяжелая заржавленная кольчуга. Нома поразили его мускулы: выпуклые, тугие, без капли жира. Штанов обитатель башни не носил, довольствуясь набедренной повязкой из выцветшего куска материи. Голову его покрывало некое подобие капюшона. Нижняя челюсть утопала в густой седой бороде.

У мужчины не было ни меча, ни даже ножа. Он приветливо улыбался.

— Ну и дела! Сначала со стороны моря доносятся отчаянные крики, а затем появляются двое чужаков, изъясняющихся на даруджийском. И где? У меня во дворе!

Он смерил взглядом Карсу.

— Я было подумал, что ты — из племени феннов. Но ошибся. Кто ты?

— Я — теблор.

— Теблор? Вот это да! И каким же ветром тебя занесло так далеко от родных краев?

— Господин, ты бегло и правильно говоришь на даруджийском, — сказал ему Ном. — И все же в твоей речи я уловил малазанский акцент. Судя по цвету кожи, ты — напанец. Неужто нас выбросило на побережье Квон-Тали?

— Так вы, стало быть, не знаете, куда попали?

— Увы, даже не догадываемся.

Хозяин башни усмехнулся.

— Ты и вправду думаешь, будто кто-то вырезал все это с какой-то непонятной целью? — обратился он к Карсе.

После чего хмыкнул и, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел к башне. Друзья переглянулись и двинулись следом за ним.

Как и предполагал даруджиец, вход в башню был с противоположной стороны. У входа тропа разветвлялась; левая ее часть вела к двери, а правая уходила к насыпной дороге. Дорога эта тянулась вдоль берега, а за нею темнела стена леса.

Хозяин башни толкнул перекошенную дверь и исчез внутри.

Карса и Ном остановились на развилке и буквально разинули рты от изумления. Над дверью нависал… гигантский окаменелый череп. Он тянулся во всю стену, а в ширину был никак не меньше роста Карсы. В темноте тускло поблескивали зловещие острые зубы. Рядом с такой громадной тварью серый медведь наверняка показался бы безобидным щенком.

— Что, впечатляет? — спросил появившийся хозяин. — Мне удалось собрать также и кости этой зверюшки. Честно скажу: я ожидал, что зрелище окажется внушительным. Но увы, передние конечности меня разочаровали. Зато какая голова! Попробуй-ка потаскай-ка такую голову на тонкой шее. Неудивительно, что эти диковинные создания в конце концов вымерли… Иногда природа делает странные ошибки, но глядеть на них очень полезно. Весьма поучительно. Я частенько это себе повторяю. Невольно становишься смиреннее. Во всяком случае, мне такое соседство здорово помогает… Идемте внутрь. Я приготовил горячий настой.

— Видишь, что делает с человеком жизнь в одиночестве? — шепнул Карсе даруджиец.

Они вошли в башню.

Внутри она поражала не меньше, чем снаружи. Прежде всего — своей пустотой, если не считать хлипкого помоста, сооруженного под единственным окном. Пол был густо усеян каменными осколками. Снизу вверх под разными углами тянулись длинные жерди, подпиравшие строение. Наверху они соединялись грубо обтесанными балками. Для большей прочности хозяин обвязал места соединений веревками. Весь этот каркас, занимавший нижнюю половину каменного скелета, опирался на две массивные каменные лапы, напоминавшие птичьи. Каждая лапа была трехпалой, с длинными острыми когтями. От хвоста вымершего зверя остались лишь кости, покачивающиеся на веревке у стены.

Хозяин башни расположился на корточках возле очага из грубых кирпичей, сложенного под помостом. Среди тлеющих углей стояли два небольших котла.

— Мне хотелось собрать скелет этого зверя целиком, до последней косточки, — заговорил незнакомец. — Вот я и возвел башню, чтобы места хватало. Мечтал: соберу его и потихоньку начну ломать это сооружение. Потом призадумался: на чем у меня будет держаться череп, если загнать его на самый верх? А костей становилось все больше, и я уже терялся, какую куда пристроить. Но теперь мои замыслы изменились. Надо укрепить крышу. Да вот только это дело непростое. Очень даже непростое.

Карса нагнулся над очагом. В одном котле и впрямь был травяной настой, а во втором пузырилось какое-то клейкое варево.

— Не вздумай пробовать эту «похлебку»! — предостерег Карсу хозяин башни. — Ею я склеиваю между собой кости. Когда застывает, становится крепче камня.

Достав глиняные кружки, он наполнил их терпкой горячей жидкостью. И добавил:

— Кстати, из моего клея можно даже посуду делать.

Даруджиец обеими ладонями взял кружку и подул на напиток.

— Прошу прощения, господин, забыл представиться. Меня зовут Торвальд Ном.

— Ном? Как же, слыхал. Известная даруджистанская династия. А ты, надо полагать, до того, как попасть в рабство, был разбойником?

Торвальд взглянул на Карсу и поморщился.

— Проклятые следы от кандалов! Нам нужна другая одежда, с длинными рукавами и манжетами. И сапоги, желательно повыше.

— Здесь хватает беглых рабов, — усмехнулся напанец. — Не думай, что ваши отметины будут особо бросаться в глаза.

— Так куда же мы все-таки попали?

— На северное побережье Семиградья. Море, что плещется внизу, — это Отатараловое море. Лес, покрывающий полуостров, называется А’ратским. Ближайший город — Эрлитан. Пешком до него дней пятнадцать ходу.

— Могу я узнать и твое имя тоже? — осторожно спросил Ном.

— Вполне заурядный вопрос ты задал, Торвальд Ном. Хотел бы я ответить тебе на него просто и ясно, но увы! Здесь меня зовут Ба’йенроком, что на эрлитанском наречии означает «хранитель». А в остальном мире с его войнами, заговорами и переворотами меня вообще никто не знает. Тех, кому было известно мое настоящее имя, уже нет в живых, и, признаться, меня это вполне устраивает. Так что зовите меня Ба’йенроком или Хранителем. Кому как больше нравится.

— «Хранитель» легче выговорить. Скажи, а какие травы ты положил в этот настой? Вкус и запах мне совершенно не знакомы, — признался Торвальд.

— Ничего удивительного, — улыбнулся Хранитель. — В окрестностях Даружистана такие не растут. Это местные травы. Мне неведомы ни их названия, ни свойства, но нравится их вкус. А те, от которых мне было плохо, я давно выкорчевал.

— Приятно слышать. Ты хоть и обосновался в здешней глуши, но, кажется, неплохо знаешь «остальной мир». Ни даруджийцы, ни даже теблоры не вызывают у тебя удивления. Должно быть, ты немало постранствовал по свету… Не твою ли сломанную лодку мы видели на берегу?

Хранитель поднялся во весь рост.

— Ты начинаешь меня сердить, Торвальд Ном. А когда я рассержен, плохо бывает всем.

— Как скажешь. Больше я не буду тебя расспрашивать.

Хранитель слегка ткнул даруджийца кулаком в плечо, однако тот отлетел на пару шагов.

— И правильно сделаешь. Думаю, мы с тобой поладим. Будет совсем хорошо, если твой молчаливый друг тоже скажет несколько слов.

Потирая плечо, Ном вопросительно поглядел на Карсу.

— Когда мне нечего сказать, я молчу, — произнес великан.

— Мне нравятся люди, которым нечего сказать, — кивнул Хранитель.

— Значит, тебе повезло, — не слишком дружелюбно бросил ему Карса. — С такими врагами, как я, ты бы точно не справился.

Ба’йенрок долил себе настоя.

— В свое время у меня были враги пострашнее тебя, теблор. Более свирепые и жестокие, чем ты. Да и телом крупнее. Сейчас все они мертвы.

— Годы побеждают каждого из нас, — тоном мудреца провозгласил Ном.

— Ты прав, даруджиец, — кивнул Хранитель. — Жаль, что мои враги этого не понимали… Вы ведь и есть наверняка хотите, правда? Но имейте в виду, что я потребую плату за угощение. Вы оба поможете мне разобрать крышу. Работы там — на день. От силы на два.

Карса огляделся по сторонам.

— Я не стану на тебя работать. Выкапывать кости и потом склеивать их твоей похлебкой? Я не трачу времени на бесполезные дела.

Хозяин башни аж застыл от изумления.

— На бесполезные дела?! — шепотом повторил он.

— Не сердись, господин. Нужно знать теблоров, — суетливо заговорил Торвальд Ном. — Увы, уклад жизни не наделил их житейской мудростью. К тому же искусство дипломатии им неведомо, а их прямота… э-э-э… в других местах она зачастую воспринимается как грубость.

— Хватит болтать, — осадил его Карса. — Пусть этот человек занимается пустяками, если хочет. Меня это совершенно не интересует. Но когда я проголодаюсь, то просто возьму его еду, и он мне не помешает.

Карса предполагал, что такие слова не понравятся Хранителю. Рука теблора уже тянулась к мечу, но хозяин башни оказался проворнее. Его кулак, будто камень, вылетевший из пращи, ударил великана в правый бок. Хрустнули сломанные ребра. Легкие воителя сморщились, лишившись воздуха. Карса зашатался. Окружающий мир потонул в темноте.

Никогда еще ему не наносили такого удара. Даже Байрот Гилд со своей медвежьей мощью не сумел бы сделать то, что ухитрился сотворить этот напанец.

Карса взглянул на Ба’йенрока с неподдельным изумлением, даже с восхищением. Но уже в следующее мгновение рухнул на пол, потеряв сознание.

Когда он очнулся, из раскрытой двери башни лился солнечный свет. Карса по-прежнему лежал на острых каменных обломках. Пахло пылью, которая беспрестанно сыпалась сверху. Юноша сел. Нестерпимо болели ребра, и он стиснул зубы, чтобы не застонать. Где-то под потолком слышались голоса.

Убедившись, что кровавый меч до сих пор при нем, Карса несколько успокоился. Держась за окаменевшую лапу скелета, теблор встал. Ном и Хранитель стояли на верхних балках и разбирали потолок.

— Эй, Карса! — окликнул его даруджиец. — Я бы позвал тебя сюда, да боюсь, что помост не выдержит твоего веса. Видишь? Мы уже кое-что успели сделать.

— Помост вполне выдержит вес твоего друга, — возразил Хранитель. — Я затаскивал на него кости скелета, а они будут потяжелее, чем всего один теблор. Поднимайся сюда, Карса. Мы сейчас примемся за стены.

Юноша осторожно дотронулся до покалеченных ребер. Каждый вдох отзывался болью. Теблор сомневался, что вообще сумеет вскарабкаться наверх, не говоря уже о том, чтобы работать. Но выказать слабость перед этим мускулистым напанцем? Боль можно стерпеть, а вот малодушие позорно. Морщась, воитель ухватился руками за ближайшую балку.

Он лез медленно, обливаясь потом. Ном и Хранитель молча следили за ним. Когда Карса наконец выбрался на широкую верхнюю балку, вся его спина была блестящей и липкой.

— Худ меня побери, — прошептал напанец. — Удивляюсь, как ты вообще выдержал мой удар. Я знаю, что сломал тебе ребра. — Ба’йенрок помахал перевязанной рукой. — Как видишь, и у меня не обошлось без увечья. Во всем виноват мой характер: всякий раз одно и то же. Так и не научился спокойно сносить оскорбления. Ладно, раз уж ты добрался сюда, посиди и отдохни. Мы с Номом одни управимся.

Карса встал.

— Если ты слышал о существовании теблоров, то должен знать и то, что у нас есть разные племена. Так вот, я — из клана уридов, самого сильного и могущественного. Ты думал, я несколько дней буду оправляться после твоего кулака?

Потолок состоял из цельной плиты известняка, немного выступавшей за пределы стен. Чтобы ее убрать, требовалось пройтись зубилом по швам, заполненным окаменевшим варевом Хранителя. После этого достаточно наклонить плиту, и тогда она под действием собственной тяжести полетит вниз. Но Ба’йенрок щедро промазал швы своей смесью. Карса понял: ему не хватит сил разбивать все это зубилом. Тогда он приналег плечом на край плиты и толкнул ее.

Если бы Ном и Хранитель не поймали теблора за оружейные ремни, он рухнул бы вниз вместе с куском стены. Снизу донесся оглушительный грохот. Башня содрогнулась. На мгновение Карса повис над провалом, грозя утащить с собой и Нома с хозяином. Но Ба’йенрок ногой обхватил крепкую жердь, а руками впился в ремень воителя. Затем он осторожно втянул теблора обратно на балку.

У Карсы болело все тело. Боль ударяла в виски, буквально раскалывая голову. Ему было не до проявлений гордости. Только бы не потерять сознание.

Ном заметил, что все еще держит в руках оружейный ремень Карсы. Даруджиец разжал пальцы и шумно плюхнулся на балку.

— Видите, как все легко и просто? — засмеялся Хранитель. — Вы оба честно заработали завтрак.

— Когда рассвело, я сходил на берег, — сообщил Карсе даруджиец. — Любопытство заело: как там Сильгар с Дамиском. Они ушли. Понятное дело, рабовладелец и не собирался продолжать путь в нашем обществе. Он боялся за свою шкуру, и, думаю, не напрасно. Я двинулся по их следам и выбрался на дорогу. Оба отправились в западном направлении. Скорее всего, Сильгар знал, куда нас вынесло, но помалкивал. Пятнадцать дней до Эрлитана: это крупный портовый город. Если бы они пошли на восток — в той стороне до ближайшего города нужно добираться месяц.

— У меня и без твоей болтовни голова болит, — буркнул Карса.

— Согласен, твой друг весьма разговорчив, — кивнул Хранитель. — Зато теперь я знаю гораздо больше о вашем путешествии. Не волнуйся, теблор: я поверил лишь половине рассказанного. Сильно сомневаюсь, что ты и впрямь убил акулу. Тут водятся лишь очень крупные акулы, которые и дхэнраби-то не по зубам. А мелких акул они уже давно съели. Я как-то видел одну, ее выбросило на берег. Так вот, она была вдвое длиннее тебя, теблор. Думаешь, я поверю, что ты укокошил ее в воде, да еще одним ударом? И чем? Деревянным мечом! Ну а про чудовище, которое заглатывает человека целиком, я лучше помолчу.

— Нам все равно, как ты отнесешься к этим рассказам, — усмехнулся Ном. — Пожалуйста, можешь считать, что я приврал. Только все это было на самом деле: и акула, и чудовище, и затопленный мир. И корабль с обезглавленными гребцами тисте анди тоже!

— Знаешь, Ном, в затопленный мир и удивительный корабль я еще поверю. Но акула и чудовище? Лучше не серди меня, иначе вы останетесь без завтрака… Что мы тут засиделись? Пора спускаться и готовить еду. Ты уж прости, теблор: я буду придерживать тебя сзади. А то вдруг заснешь на полпути?

Хранитель сварил им похлебку из каких-то клубней, куда добавил ломти копченой камбалы, просто невероятно соленой. После второй миски Карсу одолела жажда. Ба’йенрок показал им, где находится источник. Друзья отправились туда и вволю напились студеной сладковатой воды. Затем даруджиец умыл лицо и лег, привалившись спиной к пальме.

— Я хочу подумать, — сообщил он Карсе.

— Давно пора. Думать полезно, да и я маленько посижу в тишине. А то прямо хоть в море прыгай от твоей трескотни. Ну что за напасть!

— Это у нас семейное. Отец мой был еще более разговорчивым, чем я. Самое забавное, что не все Номы любят болтать. Попадаются и такие, что из них под пыткой слова не вытащишь. Есть у меня двоюродный брат. Наемный убийца, между прочим…

— Ты, кажется, собрался думать.

— Верно. И знаешь, что мне пришло в голову? Нам нужно податься в Эрлитан.

— Зачем? Помнишь города, через которые нас везли? Ну и что в них хорошего? Вонь, шум. Низинники снуют туда-сюда, как мыши на сеновале.

— Я не приглашаю тебя поселиться в Эрлитане. Пойми, Карса, это порт. Малазанский порт. И корабли оттуда плывут на Генабакис. Друг мой, разве нам не пора вернуться домой? Нечем заплатить капитану — тоже не беда. Наймемся на какое-нибудь судно матросами. Достаточно я уже пошатался по свету, теперь тянет обратно на родину. Я стал мудрее. Почти полностью изменился. Думаю, и твое племя обрадуется, увидев тебя. Ты многое узнал. Сородичам нужны твои знания. Ты же не хочешь, чтобы уридов постигла участь сунидских рабов?

Карса ответил ему не сразу.

— Я обязательно вернусь к своему народу. Но не сейчас. Уригал по-прежнему направляет мои шаги. Я ощущаю его присутствие. Пока тайны остаются тайнами, они сохраняют силу. Это не мои слова. Так говорил Байрот Гилд. Тогда я отмахивался от его болтовни, но теперь многое изменилось. Я сам стал другим. В моей душе пустило корни недоверие. Когда я мысленно вижу каменный лик Уригала, когда чувствую его волю и то, как она воюет с моей собственной, я понимаю, насколько слаб. Власть Уригала надо мной сокрыта в тайнах, которые бог не желает мне раскрывать. Я прекратил войну у себя в душе. Уригал ведет меня, а я следую за ним, ибо он ведет меня к истине.

Прищурив глаза, Ном глядел на теблора.

— А вдруг тебя разочарует эта истина?

— И такое может быть, Торвальд Ном.

Даруджиец встал и отряхнул песок со своей ветхой, рваной одежды.

— Знаешь, что сказал мне Хранитель? Он считает, что находиться рядом с тобой небезопасно. Ему показалось, будто ты волочишь за собой тысячи невидимых цепей и все, что на их противоположных концах, пропитано ядом.

Карса похолодел и изменился в лице. Это не укрылось от глаз Торвальда.

— Погоди злиться! — замахал он руками. — Мало ли кому что почудится? Ба’йенрок — не твой и не мой бог, и мы не обязаны внимать каждому его слову. Я и сам знаю, что рядом с тобой нужно держать ухо востро. Ты обладаешь удивительной способностью притягивать к себе врагов. В этом я убеждался не раз. Но все равно не советую тебе пытаться расправиться с Хранителем. Правда есть правда: он сильнее тебя. Ты еще не до конца вошел в свою прежнюю силу. Да и поломанные ребра тоже со счетов не сбросишь.

— Довольно слов, Торвальд Ном. Я не собираюсь устраивать новый поединок с Хранителем. Но меня тревожит то, что он тебе рассказал. Я уже видел эти цепи. В своих снах. Теперь ты понимаешь, почему мне нужно докопаться до истины?

— Понимаю, — со вздохом ответил даруджиец. — И все равно я предлагаю тебе отправиться в Эрлитан. Нам нужна одежда и…

— Хранитель сказал тебе правду, Торвальд Ном. Рядом со мной и впрямь находиться опасно. И чем дальше, тем опаснее. Хорошо, я отправлюсь вместе с тобой в Эрлитан. Там мы найдем корабль, и ты поплывешь домой. В Эрлитане наши пути разойдутся. Но я сохраню память о тебе, ибо ты стал мне настоящим другом.

Даруджиец заулыбался.

— Значит, решено: идем в Эрлитан. А пока нужно вернуться в башню и поблагодарить Хранителя за гостеприимство.

Когда они вышли на тропу, ведущую к башне, низинник вдруг остановился.

— Знай, Карса Орлонг: я тоже сохраню память о нашей с тобой дружбе. И постараюсь молчать о ней, поскольку земляки мне все равно не поверят.

— Почему? — удивился Карса.

— У меня никогда не получалось с кем-нибудь подружиться. Были просто знакомые. Были те, кто набивались ко мне в приятели, но о таких я не говорю. Думаю, мой незакрывающийся рот…

— Отпугивал возможных друзей, — докончил за него Карса. — Мне это понятно.

— Мне тоже. Вот и ты торопишься запихнуть меня на первый корабль. И все по той же причине.

— И по этой тоже, — не стал спорить великан.

— Наверное, ты прав. Какая тебе польза в моих словах?

Тропа сделала поворот, открыв им кособокое строение Хранителя.

— Вообще-то, польза от твоих слов, низинник, была. Ты даже и не подозревал какая.

— Только не надо шутить, Карса, — с грустью произнес Торвальд Ном.

— Я не шучу. На корабле, когда я висел в цепях возле мачты, только твои слова и удерживали меня в этом мире. Без тебя и твоей бесконечной болтовни я бы рехнулся. Играть в безумие опасно; сам не заметишь, как по-настоящему лишишься рассудка. Я был прирожденным теблорским воителем. Полководцем, по-вашему. Другие воины нуждались во мне, но сам я не нуждался ни в ком. Я вел, за мною шли. Но эти люди не были мне союзниками. Я считал, что они сами виноваты, раз не родились воителями. Теперь же понимаю: я просто-напросто не позволял им стать моими союзниками. Я лишь недавно понял, насколько велика разница между подчиненным и соратником. Когда-то я равнодушно относился к гибели других, не испытывая горечи потерь. Я считал: каждый воин знает, что может погибнуть, так зачем же сокрушаться… Сейчас я думаю по-другому. Я потерял Байрота Гилда и Делюма Торда, поскольку больше беспокоился о своей славе, чем об их участи. Без всяких причин я разорил селение ратидов и убил воинов, которые тоже могли бы стать моими союзниками. Стоит мне подумать о родине, и я ощущаю незажившие раны. Их еще предстоит исцелять и исцелять… Скажу тебе больше. Раньше я радовался только за себя. Своим победам, собственным трофеям. Но когда я услышал, как тебя потянуло домой, к своим, я впервые порадовался за другого человека.

Хранитель поджидал их, сидя возле двери на колченогой скамейке. На земле рядом с ним лежал большой заплечный мешок, к которому хозяин башни прислонил пару закупоренных сосудов, сделанных из тыкв. На их стенках блестели капельки влаги. В здоровой руке Ба’йенрок держал туго набитый мешочек, который он бросил подошедшему Ному.

Даруджиец ловко поймал мешочек. Внутри что-то зазвенело.

— Это… деньги?

— Да. Преимущественно серебряные джакаты, — ответил Хранитель. — Есть и местные монеты, но из тех, что высоко ценятся. Будьте осторожны, когда станете расплачиваться. Говорят, нигде нет таких ловких воришек, как в Эрлитане.

— Хранитель… — начал Ном, но тот махнул рукой.

— Будет разбрасываться словами. Слушай, что я скажу. Когда человек собирается инсценировать собственную смерть, он должен все хорошенько продумать наперед. Жить безымянным не так-то дешево, как это может показаться. За день до моей «трагической кончины» — а да будет вам известно, что для всех я утонул… — так вот, за день до этого я вычистил половину городской казны Арэна. Только не пытайтесь меня убить, чтобы завладеть богатством. Бесполезная затея. Лучше поблагодарите за щедрость и отправляйтесь дальше.

— Когда-нибудь я вернусь и отдам тебе долг, — пообещал Карса.

— Ты говоришь о монетах или о сломанных ребрах? — уточнил Ба’йенрок.

Теблор только улыбнулся в ответ.

Хранитель засмеялся, а потом встал и ушел в башню. Вскоре Карса и Ном услышали, как он поднимается по своим балкам наверх.

Даруджиец надел заплечный мешок. Одну из тыкв он подал Карсе, другую взял сам.

Путешествие в Эрлитан началось.

Глава четвертая

Беседуя после известных событий с высшим магом Тайскренном, императрица Ласин осведомилась: «Значит, ни одного тела утонувших напанцев так и не нашли?»

Абелард. Жизнеописание императрицы Ласин

Все селения, встретившиеся им по пути, располагались с внутренней стороны дороги. Казалось, жители отгораживаются ею от моря, не ожидая от него ничего, кроме опасностей. Унылого вида глинобитные хижины, хлипкие загончики для коз, равнодушные собаки и такие же равнодушные темнокожие люди. Вся их одежда состояла из большого куска выбеленной ткани, в который они заворачивались с головы до пят. Стоя или сидя на пороге своих хижин, местные молча провожали путников взглядом, не делая попыток окликнуть чужаков и заговорить с ними.

На четвертый день, в пятой уже по счету деревушке, Карсе и Торвальду Ному встретилась повозка торговца. Она стояла на крохотной базарной площади. Вокруг не было никого. Негоциант обрадовался нежданным покупателям и стал предлагать им все, что у него имелось. Ном за пару серебряных монет купил старинную кривую саблю (как потом оказалось — с излишне тяжелым клинком). У торговца были кипы материи, однако готовой одежды — даже старой и плохонькой — он не держал.

Вскоре даруджиец убедился, что зря потратил деньги: после нескольких взмахов и выпадов у сабли отломился эфес. Облегчив душу ругательствами, Ном поспешил уверить себя и Карсу, что это дело поправимое. Нужно лишь найти умелого резчика по дереву, и тот быстро изготовит новую рукоятку.

Солнце палило немилосердно. Дорога вынырнула из леса, и слева опять появилось бирюзовое Отатараловое море с пыльно-желтыми прибрежными дюнами.

— Клянусь, что этот паршивый торгаш знает малазанский язык, — никак не мог успокоиться Ном. — По глазам было видно.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Карса. — Тут не любят малазанцев. Помнишь, солдаты говорили, что в Семиградье якобы назревает бунт против их владычества? Думаешь, правда?

— Кто же разберет этих семиградцев! — вздохнул даруджиец.

— А я вот не понимаю малазанцев, — признался Карса. — К чему завоевывать чужие земли? Так и набеги совершать будет некуда.

— Ты рассуждаешь как теблор. А малазанцы — другие, их не интересуют набеги. Им нужны власть и управление. Есть обжоры, которым никогда не насытиться. Таковы и малазанцы со своей вечной тягой покорять все новые и новые земли. Разумеется, они напридумывали кучу убедительных оправданий своим захватническим устремлениям: дескать, другим народам это только во благо.

— Можно подумать, без малазанцев в Семиградье плохо жилось, — усмехнулся Карса.

— Представь себе, дружище, ты почти угадал. В этом-то и сила малазанцев, что их не занимают рабы и трофеи. Первым делом они устанавливают на покоренной земле порядок. До малазанского завоевания Семиградье было одним большим крысятником, его раздирали нескончаемые распри. Племена кочевников враждовали между собой. В каждом городе был свой правитель с кучкой алчных приближенных и армией головорезов. Когда ему становилось скучно, он шел войной на соседний город. Забитый, вечно голодный народ вообще не смел поднять головы: еще, не ровен час, попадешь под чью-нибудь саблю. И вот пришли малазанцы. Они мигом перевешали все зажравшееся ворье и прекратили набеги кочевников на города. Кстати, помимо правителей, еще одним племенем кровососов были жрецы. Малазанцы под угрозой смертной казни запретили человеческие жертвоприношения. А местные торговцы? С приходом малазанцев они стали только богатеть. Главные дороги охраняются… Конечно, такие порядки нравятся далеко не всем. Прежние владыки затаились, но не смирились. Да и жрецы подливают масла в огонь. Вот тебе и повод для мятежа. Основная беда малазанцев в том, что они не любят заглядывать вглубь.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — подумав, ответил ему Карса. — Корни очень важны.

Торвальд Ном заулыбался.

— Ты начинаешь постигать мудрость низинников!

— Тут и особой мудрости не надо. Тот, кто собрался приручить собаку, должен знать ее повадки. Хочешь, чтобы конь тебе верно служил, — наблюдай за ним, пока еще жеребенком бегает.

— В который раз изумляюсь рассудительности теблоров. Кто-то справедливо заметил, что малазанцам вечно некогда. Некогда вникать, почему другие народы думают и поступают по-другому. Семиградцы умеют прятать свою ненависть. А она разъедает их изнутри. Ненависть — самый неприхотливый сорняк. Растет на любой почве и сам себя питает.

— А вместо воды — слова, — добавил Карса.

— Это ты верно подметил. У слов есть своя магия. Допустим, ты до чего-то додумался. Рассказал об этом одному, другому, десятому, сотому. Вскоре ты услышишь свою мысль из уст других. Кто-то поверит в ее правоту и начнет отстаивать. Кто-то воспротивится. Ты и не заметишь, как словесная перепалка перерастет в стычку, а если их станет много — то и в войну. И тогда уже бесполезно убеждать окружающих, что это была всего-навсего мысль, пришедшая тебе в голову. Тебе придется сражаться не на жизнь, а на смерть. Вражда может растянуться на десятки лет, так что в нее окажутся вовлечены твои дети и даже внуки.

— Скажи, Торвальд Ном, в Даруджистане все такие, как ты?

— В общем-то, да. Заядлые спорщики. Мы обожаем спорить по любому поводу. Бывает, что и бьем друг друга, но только словами. Мы любим участвовать в словесных поединках не меньше, чем ты любишь отсекать головы и собирать в качестве трофеев уши и языки. По какой улице ни пойдешь, в какую часть города ни забредешь — везде встретишь десяток разных мнений. Даже на опасность завоевания Даруджистана малазанцами каждый смотрит по-своему.

— А ты сам-то что думаешь по этому поводу? — спросил Карса.

— Если малазанцы и завоюют Даруджистан, они окажутся положении акулы, которая подавилась Борругом. Город застрянет у империи поперек горла.

— Та акула сперва поперхнулась, но потом все-таки проглотила Борруга.

— Только потому, что он был мертв. А Даруджистан живой.

Впереди показалось еще одно селение. В отличие от всех прежних, оно было обнесено невысокой каменной стеной, за которой виднелись три довольно больших строения. Из хлева, что стоял рядом, доносилось беспрестанное меканье коз, разморенных жарой.

— Не понимаю, зачем днем держать коз в хлеву, — удивился Ном.

— Хотя бы затем, чтобы перерезать им глотки.

— Сразу всем?

Карса принюхался.

— Я чую лошадей.

— Что-то я не вижу ни одной.

Несколько сузившись, дорога миновала канаву, прошла через арку покосившихся выщербленных ворот и превратилась в главную улицу селения. Улица была абсолютно пуста, но путешественников это не удивило: обычно при виде теблора местные жители торопились убраться прочь. Здесь же как будто знали о появлении Карсы и заранее плотно закрыли двери и ставни на окнах.

Великан выхватил меч.

— Мы попали в засаду, — объявил он.

— Кажется, так и есть, — вздохнул Торвальд Ном.

Даруджиец порылся в заплечном мешке и разыскал там кожаный ремень, который намотал на лезвие сабли вместо обломанной рукоятки. Получилось, конечно, не ахти как, но ведь голыми руками клинок держать не будешь.

Из-за больших домов показались всадники. Дюжина, две, три. Все были одеты в странную просторную одежду темно-синего цвета. Лица незнакомцев скрывали повязки. Стрелы коротких луков были направлены на Карсу и Торвальда.

Еще один отряд всадников, вооруженных луками и копьями, въехал со стороны арки.

— Эти луки сильно бьют? — хмурясь, спросил воитель.

— Кольчугу пробивают. А уж наши лохмотья — тем более.

Год назад Карса все равно бросился бы на врагов. Теперь же он лишь молча убрал меч.

Всадники, прибывшие со стороны арки, спешились. Помимо оружия, у них в руках были цепи и кандалы.

— Худ меня побери! — пробормотал Ном. — Неужели снова?

Карса лишь пожал плечами.

Друзья не стали сопротивляться и позволили заковать себя. На мощных запястьях и лодыжках теблора кандалы едва защелкнулись. Кожа вокруг вспухла, а из-под железных обручей закапала кровь.

— Найдите ему другие, — не выдержал Ном, обратившись к незнакомцам на малазанском языке. — На что он вам нужен без рук и ног?

— Меня это не волнует, — послышался знакомый голос.

Из дверей ближайшего дома вышли Сильгар с Дамиском.

— Да, Карса Орлонг, теперь ты останешься без рук и без ног, и все твои дурацкие угрозы прекратятся. Конечно, работать ты уже не сумеешь, но я примирюсь с убытками.

— Достойная плата за спасение ваших никчемных жизней! — не выдержал даруджиец.

— Да, Ном. Достойная и справедливая плата за все. В том числе за потерю всех моих преданных слуг и за мой арест. Этим мои обиды не исчерпываются, но я не стану злоупотреблять терпением наших дорогих друзей-араков. Эти храбрые воины находятся далеко от родных мест. Здесь их не больно-то жалуют, а потому аракам не терпится поскорее убраться отсюда.

Карса уже не чувствовал ни рук, ни ног. Когда кочевник подтолкнул его, требуя идти, теблор споткнулся и упал. Его огрели кнутом по затылку. Карсу захлестнула прежняя, неистовая ярость. Дернувшись, он вырвал цепь у арака и, как мог, ударил того по лицу. Арак завопил от боли.

К воителю подскочили другие кочевники и принялись хлестать его плетками из жесткого конского волоса, сплетенного в косичку. Вскоре юноша потерял сознание.

Очнулся он уже почти в сумерки. Карса лежал на волокушах, которые сейчас отвязывали от упряжи. Молодой воин усмехнулся, подумав, каково пришлось длинноногим поджарым лошадям кочевников. Его лицо превратилось в один сплошной синяк, глаза заплыли так, что он с трудом мог их приоткрыть. Прикушенный язык распух. Но больше всего Карсу сейчас тревожили руки и ноги. Пальцы стали синими, ногти почернели. В прежних кандалах он хотя бы чувствовал боль. В этих же не ощущал вообще ничего.

Кочевники расположились на привал невдалеке от дороги. Юноша приподнял голову и огляделся. Над оконечностью западной кромки горизонта слабо светилось желтоватое зарево. Вероятно, там находился город.

Топливом для костров аракам служили лепешки сухого конского навоза, горевшие бездымно. Повернув голову в другую сторону, Карса увидел рабовладельца и Дамиска. Они сидели рядом с главарем кочевников. Над очагом, что находился ближе к волокушам, был подвешен котел. Оттуда пахло мясом и овощами.

Невдалеке от костра, согнувшись, пристроился Ном. Похоже, он был чем-то занят.

Карса еще раз огляделся. Кочевники словно забыли о существовании пленников. Сомкнув зубы, теблор негромко зашипел. Ном сразу же вскинул голову.

— Не знаю, как ты, — прошептал даруджиец, — а я так просто изнываю от жары. Жду не дождусь, когда скину с себя этот наряд. Думаю, ты тоже. Скоро я тебе помогу.

Послышался треск разрываемой одежды.

— Наконец-то, — пробормотал Ном, сбрасывая лохмотья.

Избавившись от одежды, он незаметно подобрался к Карсе. И шепотом продолжил:

— Не пытайся мне отвечать, дружище. Это просто чудо, что ты еще дышишь после той бойни, которую они учинили. А сейчас мне понадобится твоя одежда.

Даруджиец обвел глазами кочевников. Все были заняты своими делами. Тогда Ном нагнулся и принялся стаскивать с Карсы его жалкое одеяние.

— Стоянку они устроили в ложбине. Видно, неспроста. Когда кочевники не чувствуют опасности, они выбирают высокие места, где меньше мошкары. А эти, похоже, все время ждут нападения. Говорят вполголоса… Тс-с, молчи, не надо ничего отвечать. Должен тебе заметить, что Сильгар — редкостный дурень. Помнишь, как он бахвалился? Да понимай кочевники, о чем он толкует, они бы мигом с него шкуру спустили. Ничего, Сильгар дорого заплатит за свою глупость. Возможно, и мне тоже это будет стоить жизни, но я хотя бы призраком явлюсь сюда и погляжу… Ну вот, готово. Перестань дрожать, этим ты мне не поможешь.

Взяв блузу Карсы, Ном вернулся туда, где сидел. Там он принялся рвать траву, пока не набралось две больших охапки. Связав оба конца блузы, даруджиец набил получившийся мешок травой. Затем набил свой, который приготовил еще раньше. Подмигнув Карсе, он подполз с обоими мешками к ближайшему костру и притиснул их к пламени.

Вначале вспыхнул первый мешок. А вслед за ним и второй выбросил в темное небо огненные змеи искр.

Араки с криками бросились к огню. Они скребли каменистую землю, чтобы засыпать взбесившийся костер, но земли-то как раз здесь и не было. Только камешки и куски засохшей глины. Кто-то догадался стянуть с лошадей попоны и набросить их на ревущее пламя.

Кочевников охватила паника. Они спешно увязывали свои пожитки и седлали лошадей. О двоих рабах араки начисто забыли. А в воздухе звенело только одно слово, повторяемое снова и снова:

— Гралы!

Когда араки готовились вскочить на коней, откуда-то появился взбешенный Сильгар.

— За свою выходку, Торвальд Ном, ты распростишься с жизнью!

— А тебе не видать Эрлитана как своих ушей, — с усмешкой ответил ему даруджиец.

К Ному подбежали трое кочевников. В отсветах пламени так и не потушенного костра блестели зазубренные кривые лезвия их ножей.

— С удовольствием посмотрю, как сейчас полоснут по твоей поганой глотке, даруджиец!

— Ох и глуп же ты, рабовладелец. Неужели не понял, что гралы шли за вами по следу? Лично я до сегодняшнего дня вообще не слыхал о таком племени. Зато твои дружки-араки сразу ушки навострили. Видел, как они дружно мочились на свои костры? Как ты думаешь, зачем? Даже я, даруджиец, и то знаю. Кочевники не рассчитывают дожить до утра. А по их верованиям гибнуть, не облегчившись, — страшный грех. Если не веришь — спроси сам.

Первый арак схватил Нома за волосы, запрокинул ему голову и взмахнул ножом.

Гралы выскакивали отовсюду, словно бы темнота выталкивала их в ложбину. Послышались первые крики умирающих. Арак быстро полоснул Нома по горлу. На серую глину хлынула кровь. Бросив нож, кочевник побежал к своей лошади. Он успел сделать не более трех шагов, как вдруг что-то свистящее подлетело к нему, отсекло голову и полетело дальше. Двое его соплеменников уже валялись рядом обезглавленными.

Какой-то грал встал на пути убегавшего Сильгара. Рабовладелец вскинул руки. Магическая волна сбила нападавшего с ног, заставив корчиться в судорогах. Еще через мгновение его тело с треском распалось.

Воздух наполнился улюлюканьем гралов. Леденящие душу звуки неслись отовсюду. Перепуганные лошади отчаянно ржали и метались туда-сюда.

Не обращая внимания на страшную бойню, что творилась вокруг, Карса глядел на Торвальда Нома. Удивительно, но даруджиец был еще жив. Ноги низинника вздрагивали, а обеими руками он зажимал горло.

Теблор думал, что Сильгар сбежал, однако, как выяснилось, ошибался. Вскоре рабовладелец снова вынырнул из темноты. Лицо и лоб его блестели от пота. Вслед за ним появился и Дамиск Серый Пес. Стражник стал быстро перерезать веревки Карсы.

— Думал, мы про тебя забыли? — с издевкой спросил Дамиск. — Нет. Сейчас мы уберемся отсюда через магический портал. Уж больно жалко отдавать тебя этим глупым головорезам. Ты еще пригодишься хозяину. Таких, как ты, можно мучить очень долго. Ты станешь любимой игрушкой Сильгара.

— Закрой рот! — одернул его рабовладелец. — Араки уже почти все перебиты. Поторапливайся, если сам не хочешь превратиться в игрушку для гралов!

Дамиск обрезал последнюю веревку.

Карса громко засмеялся.

— Давай, Серый Пес, волоки меня на себе. Бежать я не могу.

Над ним, ругаясь сквозь зубы, навис Сильгар. Мелькнула синяя вспышка, и все трое плюхнулись в теплую вонючую воду.

Цепи потащили Карсу ко дну. Вокруг стало совсем темно. Потом кто-то резко дернул за одну из цепей. Теблора вытянули на поверхность, и в это мгновение снова вспыхнул странный сине-голубой свет.

Его голова, а потом и спина ударились о булыжники. Карса перекатился на бок. Неподалеку откашливались Сильгар и Дамиск. С одной стороны улицы темнели стены каких-то высоких строений, а по другую тянулся причал с застывшими на воде кораблями. Улица была пуста.

Сильгар выплюнул последнюю тину, набившуюся ему в рот.

— Эй, Дамиск, живо снимай с теблора кандалы. У него нет клейма. По меркам малазанцев он не считается рабом. Нас могут схватить. Ничего, добыча никуда от нас не денется. Мы просто бросим его здесь, а сами спрячемся и посмотрим, что будет дальше.

Дамиск подполз к Карсе, достал из кармана ключи и отомкнул сначала ручные, а затем и ножные кандалы. В почти омертвевшие конечности хлынула кровь. Великан застонал.

Сильгар щелкнул пальцами, и Карсу окутало чем-то вроде покрывала. Однако крики теблора прорвали тонкий магический покров. Они неслись по всей улице, проникая в окна домов и каюты кораблей.

— Что там у вас? — послышался зычный голос какого-то малазанца.

Следом раздался лязг обнажаемых мечей. Из прохода между домами выходили малазанские караульные.

— Да вот, беглого раба поймали, — спешно ответил Сильгар. — Очень хорошо, что нам не надо тащить его к властям.

— Беглого раба? Сейчас взглянем на его клеймо.

Это были последние слова, которые слышал Карса. Боль в руках и ногах лишила его сознания.

Над ним стояли какие-то люди и говорили между собой по-малазански.

— …Глазам своим не верю. Потрясающая способность тела к самоисцелению. Видел следы от кандалов? Они обескровили ему кисти рук и ступни. Да окажись на его месте кто-то другой, участь была бы печальна — калека на всю оставшуюся жизнь. Мне бы пришлось укоротить ему и руки, и ноги.

— Интересно, все фенны такие живучие? — спросил другой голос.

— Не знаю. Я даже не уверен, фенн ли он.

— А кто же еще? Смотри, какой великан: вдвое выше нас.

— Мне сложно сказать, сержант. Пока меня не послали сюда, я некоторое время торчал в Ли-Хене. Жуткая дыра: полдюжины кривых улочек, столько же таверн, где рассказывают всякие небылицы. В том числе и про феннов. Живых великанов уже десятки лет никто не видел. Этот — первый. Помнишь, в каком виде вы притащили его сюда? Мало того, что какой-то живодер заковал беднягу в слишком тесные кандалы. Над ним еще и измывались. Били по лицу. Несколько ребер сломали. Похоже, что орудовали кулаком. Не хотел бы я встретиться с тем, у кого такие кулаки. Но парень удивительно живуч. Гляди, сержант. Следов побоев на лице уже почти не осталось. Думаю, что и ребра скоро срастутся.

Карса не торопился открывать глаза и слушал, что малазанцы скажут дальше.

— Значит, можно не опасаться, что он умрет? — уточнил тот, кого называли сержантом.

— Ага.

— Что ж, спасибо тебе, лекарь. Можешь возвращаться к себе.

Раздался стук сапог, затем хлопнула тяжелая, окованная железом дверь. Теблор по-прежнему лежал зажмурившись. Рядом кто-то громко засопел.

Снаружи долетали приглушенные крики. Каменные стены искажали звуки, и все же Карсе показалось, что он узнал голос Сильгара. Воитель открыл глаза. Взгляд его уперся в закопченный потолок, слишком низкий, чтобы можно было выпрямиться во весь рост. Он лежал на полу: засаленном, покрытом такой же грязной соломой. Окон в помещении не было; света, лившегося сквозь решетки двери, едва хватало, чтобы разогнать сумрак.

Лицо отчаянно болело. Что-то жгло ему лоб, щеки и нижнюю челюсть.

Карса сел.

В углу скрючился какой-то мужчина. Заметив, что его сосед проснулся, он сказал несколько слов на незнакомом теблору языке.

У воителя ныли кисти рук и ступни. Во рту все пересохло. Карсе казалось, что вместо слюны он глотает песок.

— Если ты фенн, то должен меня понять, — произнес незнакомец по-малазански.

— Я тебя понимаю, но я не фенн, — ответил ему Карса.

— Слышал, твоему хозяину не очень-то нравится, что его заковали в кандалы.

— Значит, Сильгара тоже схватили?

— Разумеется. Малазанцы любят арестовывать всех, кто кажется им подозрительным. Он уверял, что якобы ты — его раб и сбежал раньше, чем тебя успели заклеймить. А по малазанским законам, раз клейма нет, то никакой ты не раб. Зато твой хозяин — преступник.

— Так оно и есть. И когда малазанцы меня освободят?

— Вряд ли они тебя освободят, — вздохнул сосед.

— Почему? — удивился Карса.

— Твой хозяин утверждает, что один раз ты уже был схвачен малазанцами на Генабакисе и отправлен на отатараловые рудники. Однако по пути туда ты якобы наслал проклятье на корабль. Поднялась страшная буря: судно разнесло в щепки, и почти все погибли. Не скажу, чтобы местные власти особо поверили его россказням. Но надо знать малазанцев: если однажды их закон признал тебя виновным, от наказания уже не отвертеться. Поэтому, приятель, тебя ждут отатараловые рудники. Как, впрочем, и меня самого.

Карса встал. Ему пришлось сильно пригибаться. Приноровившись к высоте помещения, он сделал несколько шагов и остановился возле двери.

— Прикидываешь, не высадить ли дверь? — спросил сосед. — Пожалуй, это тебе по силам. Только дальше-то что? Ты не сделаешь и трех шагов, как тебя схватят и водворят обратно, да еще и на цепь посадят. У малазанцев здесь что-то вроде крепости, и мы с тобой находимся в самой ее середине. Нас так и так выведут наружу, и мы примкнем к другим узникам. Утром всех погонят на пристань и затолкают в трюм малазанского корабля.

— И давно я тут валяюсь?

— Погоди, сейчас спосчитаю… Так, тебя притащили ночью. Прошел день, вторая ночь. Сейчас полдень.

— А Сильгара все это время держали в колодках?

— Ну да, почти.

— Рад слышать, — буркнул Карса. — Его стражника тоже схватили?

— Конечно.

— А тебя самого за что сюда бросили? — поинтересовался теблор.

— За то, что водился с опасными для малазанцев людьми. Хотя я никого не грабил и не убивал. Я ни в чем не виноват.

— А доказать можешь?

— Что доказать?

— Свою невиновность.

— Если бы мог, я бы тут не сидел. Малазанцев мои доводы не убедили.

Карса повернулся к соседу:

— Ты, случайно, не из Даруджистана?

— Нет. А почему ты вдруг спросил про Даруджистан?

Великан пожал плечами. Ему вспомнилась гибель Торвальда Нома. Пока это были лишь отстраненные воспоминания, которым он не позволил наполниться горечью утраты. Не сейчас. Сейчас нужно бороться за свою свободу.

Косяк двери тоже был железным и держался в стене на толстых скобах. Взявшись за прутья, Карса тряхнул дверь. Из-под скоб посыпалась каменная пыль.

— Вижу, ты не обращаешь внимания на советы, — сказал ему сосед.

— А я вижу, что эти малазанцы слишком беспечные.

— Я бы назвал их излишне самоуверенными: что есть, то есть. Но в уме им не откажешь. Ты — не первый великан, с которым им приходится справляться. Они повоевали и с феннами, и с треллями, и с баргастами. Беспечность — это их обманный маневр. Малазанцы сразу распознали, что твой Сильгар — маг. Нацепили ему отатараловый обруч. И все, больше никакого колдовства.

— Что это за слово, которое ты повторяешь на разные лады, — «отатараловый»?

— Отатарал — это особая руда, отвращающая магию. Из нее выплавляют металл. Редкий чародей устоит против отатаралового меча.

— И эту руду добывают под землей?

— Да. Она чем-то похожа одновременно и на песок, и на ржавчину. Особенно цветом.

— У нас есть красные скалы. Оттуда мы соскребаем порошок и делаем кровавое масло. По цвету оно тоже похоже на ржавчину.

— А для чего вам это масло?

— Мы натираем им лезвия мечей и боевое одеяние. А если проглотить несколько капель кровавого масла, то воина вообще никто не остановит.

Товарищ по несчастью внимательно посмотрел на Карсу.

— И что же, когда вы натрете мечи кровавым маслом, магия на вас не действует?

— Не знаю, как это происходит. Но все, кто пытался нападать на меня, применяя магию, очень удивлялись. Правда, недолго, потому что я их тут же убивал.

— Чудеса, да и только! — воскликнул сосед. — До сих пор и малазанцы, и мы были уверены, что отатараловая руда встречается лишь в одном месте — на большом острове к востоку отсюда. Малазанцы зорко следят, чтобы вся добываемая руда попадала исключительно в их руки. Когда завоевание Семиградья только-только начиналось, имперские маги еще не знали про отатарал и гибли десятками. Кабы не помощь т’лан имассов, они бы ни за что нас не одолели… Хочу дать тебе еще один совет: ни в коем случае не проболтайся малазанцам про кровавое масло. Если они узнают о существовании других источников отатараловой руды, то мигом соберут громадную армию и отправят ее в твои родные места. Вашей привычной жизни придет конец. И вашему народу, скорее всего, — тоже.

— У теблоров много врагов, — пожал плечами Карса. — Нам не привыкать.

— У теблоров? Так вот как вы себя называете! — Его собеседник привалился к стене и негромко засмеялся.

— Что смешного я сказал? — насторожился воитель.

Сосед не успел ответить. Хлопнула входная дверь, и в коридоре появился взвод солдат. Трое держали в руках мечи. За ними шли еще четверо с тяжелыми заряженными арбалетами.

— Осторожнее, ребята! — крикнул один солдат, увидев Карсу. — Наш великан проснулся и встал на ножки. Эй, фенн, ты меня слышишь? Отойди от двери. Предупреждаю: чтобы никаких глупостей. Нам плевать, доберешься ты до рудников или сдохнешь здесь. Узников там хватает, и плакать по тебе никто не будет. Понял?

Карса оскалил зубы, но промолчал.

— А ты, в углу, тоже давай поднимайся. Пора на солнышко.

Узник неторопливо встал. Худощавый, темнокожий, с пронзительно-голубыми глазами.

— Я требую надлежащего расследования. Имперский закон дает мне на это право.

Малазанец громко расхохотался.

— И не надоело еще невиновного из себя корчить? Тебя опознали, и нам теперь точно известно, что ты за птица. И твой кружок «любителей мудрости» — вовсе не сборище безобидных чудаков, а самое настоящее тайное общество. И знаешь, кто вас выдал? Один из ваших же собратьев. Молчишь? Так-то оно лучше. Твоей болтовни мы уже вдоволь наслушались. Давай, выходи. Упертый и Лужица, держите этого фенна под прицелом. Мне что-то очень не нравится его улыбка. Особенно сейчас.

— Ну чего ты смущаешь нашего богатыря? — засмеялся другой малазанец. — Он ведь еще не знает, как ему личико разукрасили. Просто картинка. Наколка хорошо потрудился. Пожалуй, это лучшая его работа.

— А много ли татуированных беглых узников ты вообще видел, Упертый?

— Всего лишь одного. Вот его.

Они разрисовали ему лицо! Теперь понятно, откуда взялся странный зуд на лбу и щеках. Карса провел пальцами по свежим шрамам, но это не помогло. Дорого бы он сейчас дал, чтобы посмотреть в лохань с водой.

— Теперь твое лицо состоит как будто из черепков, — сказал Карсе сокамерник, проходя мимо него. — Сплошные обломки.

Двое малазанцев увели голубоглазого узника. Остальные, беспокойно косясь на Карсу, ожидали, когда их товарищи вернутся. У арбалетчика, который привалился к стене, на лбу было несколько беловатых пятен, напоминающих лужицы. Видно, из-за них он и заработал свое прозвище.

— А я думаю, Наколка перестарался, — лениво шевеля губами, произнес Лужица. — Надо было сделать поменьше. Этот фенн и без картинки выглядел жутковато, а теперь и вовсе страхолюдина.

— Эх ты, новобранец с трясущимися поджилками! — усмехнулся его словам другой арбалетчик. — Небось помотаешься по семиградским пустошам, еще и не такое увидишь. Сколько их перло на нас с устрашающими рожами! Баргасты, семаки, хундрилы. Неслись нам навстречу, истошно вопили. А малазанский легион молча делал свое дело, надолго отбивая у них охоту высовываться из пустынь.

— Так почему же теперь мы сами не кажем носа из города?

— Да потому, что наместнику страшно. Он, видите ли, спать не может, если под окнами половина гарнизона не толчется. Офицеры из благородных — они все такие.

— Скоро нам пришлют подкрепление. Тогда, наверное, картина изменится, — предположил Лужица. — Ведь для Ашокского полка эти места родные.

— Вот и плохо, что родные. Если вспыхнет бунт, кто поручится, что они не переметнутся на сторону мятежников? А тут еще эти «красные клинки». Не могут по улице проехать, чтобы кого-нибудь не потоптать.

Оба солдата, которые увели голубоглазого узника, вернулись.

— Ну, фенн, теперь твой черед. Не доставляй нам хлопот, тогда и самому будет легче… Иди… Медленно… Держись на шаг впереди. Поверь мне, рудники — еще не самое плохое место. Все понял? А теперь иди.

Карса не сопротивлялся.

Они вышли наружу. Светило солнце. Дом, где его держали, и впрямь находился посередине крепости, окруженной высокими толстыми стенами. Вдоль трех из них стояли другие здания — построенные основательно и способные выдержать нападение. Возле четвертой Карса увидел вереницу узников, скованных общей цепью, которая через равные промежутки крепилась к стене. Возле ворот с башенками было устроено несколько загородок. Почти все они пустовали, за исключением двух, где содержались Сильгар и Дамиск. На правой ноге рабовладельца поблескивал медный обруч.

Вид у обоих был плачевный, и Карса ограничился лишь тем, что свирепо поглядел в их сторону. Пока шли к веренице узников, он спросил Упертого:

— Что будет с Сильгаром?

Солдат удивленно мотнул головой, затем пожал плечами.

— Наше начальство пока еще не решило. Этот тип хвастался, что на Генабакисе был богачом.

— Хочет откупиться? — усмехнулся Карса.

— Если преступление тяжкое — от имперского закона не откупишься. Но Сильгар — не уличный бродяга, с которого нечего взять. Если он действительно богат, то сможет купить себе некоторые послабления. Одно знаю: желающих подоить его будет достаточно.

— Хватит уже языком трепать, — одернул Упертого другой солдат.

Карсу снова заковали в кандалы. Они плотно облегали запястья и лодыжки, однако боли не вызывали. Голубоглазый узник оказался его соседом и здесь, в веренице арестантов.

Убедившись, что кандалы надлежащим образом закреплены, малазанские солдаты ушли.

Никакого навеса, защищавшего от солнца, узникам не полагалось. Для утоления жажды служили ведра с водой, которые тоже были расставлены через равные промежутки. Какое-то время Карса оставался на ногах, затем последовал примеру остальных и сел, привалившись спиной к стене. Люди сидели, закрыв глаза, и лишь изредка перебрасывались словами.

День тянулся еле-еле. Ближе к вечеру солнце ушло, и Карса вздохнул с облегчением. Но передышка была недолгой: на смену обжигающим солнечным лучам явились маленькие, отчаянно кусающиеся мухи.

Когда уже почти стемнело, голубоглазый узник вдруг прошептал:

— Послушай, великан, я хочу тебе кое-что предложить.

Карса вопросительно взглянул на него.

— Отатараловые рудники — это особый мир. Там все продается и покупается. Кто посмышленее, устраивается получше. Хуже всего тому, кто сам по себе и за кого некому заступиться. Вот я и предлагаю: давай держаться вместе.

Теблор подумал, затем кивнул:

— Согласен. Но учти: если вздумаешь предать меня, убью на месте.

— Ну и правильно. Другого ответа на предательство и быть не может.

— Я тебе все сказал.

— Я тоже.

Карса хотел было спросить имя голубоглазого, но не стал. Успеется. Он был даже рад тишине, помогавшей собраться с мыслями. Выходило, что Уригалу зачем-то нужно, чтобы Карса попал на отатараловые рудники. В таком случае почему бог не помог малазанскому кораблю благополучно доплыть до тех мест?

«Ты ведешь меня кружным путем, Уригал. И на этом пути слишком много крови. Я устал от крови».

Наступила ночь. Появились двое солдат с фонарями. Малазанцы обошли всех узников, проверили надежность кандалов и вернулись восвояси. У ворот стояло несколько караульных. Еще по одному ходило взад-вперед по узким проходам вдоль стен. Возле дверей дома, где жили солдаты, тоже стояли часовые.

Карса прислонил голову к стене и закрыл глаза.

Он не знал, сколько проспал. Наверное, не слишком долго. Небо затянули облака. Кое-где в домах еще светились окна. Карсе вдруг подумалось, что он проснулся не сам. Похоже, кто-то его разбудил. Теблор попытался встать, однако чья-то рука остановила его. Карса взглянул на голубоглазого соседа. Тот спал. Неведомая рука надавила теблору на плечо и исчезла.

Юноша протер глаза, потом еще раз… Караульных у ворот не было. Никто не ходил вдоль стен и не стоял у дверей зданий. Вообще никого.

Вдоль стены ближайшего здания, стараясь не попадать в пятна света, отбрасываемые дымными факелами, крались двое. Один двигался плавно, а другой, шедший впереди, то и дело поправлял сползавший капюшон. Оба направлялись прямо к Карсе.

Первый остановился в нескольких шагах от стены. Второй встал чуть поодаль. Затем первый обеими руками откинул капюшон своего плаща, и…

«Да это же Торвальд Ном!»

Горло даруджийца было плотно замотано окровавленными тряпками. Бледное лицо покрывали крупные капли пота. Он улыбался.

— Пора тебе, дружище, покинуть это негостеприимное местечко, — прошептал Ном, доставая какой-то предмет, похожий на ключ, которым отпирают кандалы.

— Кто это с тобой? — спросил Карса.

— Один из гралов. Долго рассказывать. У меня с ними… скажем так, нашлись кое-какие общие интересы. Добавлю, что фамилию Ном уважают даже в таких далеких местах, как Эрлитан. И хотя ниточка, связывающая меня с этими кочевниками, весьма тонкая, главное, что она есть… Довольно слов, иначе мы разбудим твоего соседа.

— Уже разбудили, — пробормотал голубоглазый.

Грал, явившийся вместе с Номом, подскочил к узнику и вдруг замер, видя, как тот начал выделывать руками какие-то странные движения.

— Их знаменитый «язык рук», — пояснил Ном.

— Мы договорились, — сообщил узник. — Я иду с вами.

— А если бы не договорились, ты бы заорал во все горло? — спросил Карса.

Его товарищ по несчастью промолчал.

— Ладно, значит, так тому и быть, — заключил даруджиец. — Удивительно, что больше никто не проснулся.

— Ничего удивительного, — ответил ему голубоглазый, медленно поднимаясь на ноги. — Они все мертвы. Никто не любит преступников. Гралы их просто ненавидят.

Из темноты вынырнул еще один кочевник. Его кривая сабля была вся в крови. Голубоглазый переговорил с ним на «языке рук», после чего грал опустил оружие.

Торвальд Ном поочередно отпер замки всех кандалов великана.

— Похоже, ты такой же живучий, как и теблоры, — заметил ему Карса.

— Мне просто повезло. Этот идиот-арак торопился, и его ножичек резанул малость не там, где надо. И все же, если бы не гралы, я бы истек кровью.

— Почему они тебя спасли?

— Гралы обожают брать людей в плен и потом требовать выкуп. Если оказывается, что за пленного взять нечего, его просто убивают. К счастью, у меня с гралами нашлись взаимные интересы.

Карса растирал онемевшие запястья.

— Какие еще интересы?

— Слишком много слов, как ты любишь повторять. Скажем так: семейство Ном помогает одним заплатить выкуп, а другим — его получить.

Вскоре они уже шли к воротам, старательно обходя полосы света. Возле ворот чернели трупы убитых караульных. Земля медленно впитывала лужи крови.

Из темноты вынырнуло еще трое гралов. Слегка приоткрыв ворота, все вышли за пределы малазанской крепости. Грал, который двигался впереди, свернул в темный переулок. Дойдя почти до его конца, он остановился.

— Куда ты теперь направишься, дружище? — спросил Ном, касаясь руки Карсы. — Мне придется повременить с возвращением на Генабакис. Нашлись тут кое-какие дела. Увы, гралы не смогут взять тебя с собой. Ты слишком заметен.

— Он пойдет со мной, — объявил голубоглазый. — Я знаю безопасное место.

Ном вопросительно посмотрел на Карсу. Теблор лишь пожал плечами.

— Мне в этом городе не спрятаться. Да и тебя подвергать опасности лишний раз не хочу… Ну а если этот человек мне соврал, я его попросту убью.

— Долго ли еще до смены караула? — спросил голубоглазый.

— Не меньше часа. Так что времени вам хватит.

Однако Ном ошибся. Со стороны малазанской крепости донеслись тревожные крики.

Гралы растворились в темноте.

— Торвальд Ном, спасибо тебе за помощь, — поблагодарил Карса низинника.

Порывшись в куче мусора, тот извлек оттуда… кровавый меч теблора.

— Держи, дружище. — Он бросил оружие Карсе. — Надеюсь через пару лет увидеться с тобой в Даруджистане. — И, махнув рукой, даруджиец тоже исчез.

Только сейчас воитель заметил в руках голубоглазого меч, который тот позаимствовал у кого-то из убитых солдат.

— Идем со мной, — сказал бывший узник Карсе. — Я помогу тебе выбраться из города. Есть такие пути, о которых малазанцы даже не догадываются.

Карсе не оставалось ничего иного, кроме как последовать за голубоглазым.

Они странствовали по нижней части города, покрытой паутиной кривых закоулков. Некоторые были настолько узкими, что Карса едва не задевал плечами стены. Он рассчитывал, что новый товарищ приведет его в гавань или к городской стене, за которой начиналась пустыня. Однако вместо этого они оказались в самом центре Эрлитана и стали подниматься на высокий холм. Наверное, когда-то здесь тоже жили люди, но что-то разрушило их дома. Голубоглазый неутомимо шагал между обломками.

Возле полуразрушенной башни он остановился, нагнулся и ступил в чернеющий дверной проем, где уже давно не было никаких дверей. Карса шагнул следом и очутился в помещении с низким потолком и бугорчатым полом. Он не сразу разглядел второй проем.

Подойдя туда, голубоглазый остановился и негромко позвал:

— Мебра!

Послышался шорох.

— Это ты? Да благословит тебя Дриджна. Я слышал, тебя схватили… Понимаю, кто-то устроил побег. Внизу малазанцы подняли тревогу. Наверное, тебя ищут…

— Хватит болтать, — пресек его словесный поток голубоглазый. — В подземелье еще осталась пища?

— Конечно. И твоя ниша в целости и сохранности.

— Прекрасно. А теперь дай нам пройти. Я не один.

За проемом оказалась каменная лестница, ведущая вниз, где было еще темнее. Проходя мимо человека по имени Мебра, Карса уловил его напряженное, судорожное дыхание. Должно быть, голубоглазый тоже это почувствовал.

— Мебра, ты никому не должен рассказывать, что видел нас. Даже своим соратникам. Понял?

— Понял.

Спуск продолжался так долго, что Карса уже подумал, что они так никогда и не достигнут нижнего конца лестницы.

— Уже скоро, — сказал голубоглазый, угадав его мысли.

Влажный воздух пах солью. Камни под ногами тоже были мокрыми и скользкими. Тусклый фонарь, висящий на стене, освещал лишь ближайшее пространство. В известняке стен были выдолблены углубления, и в каждом лежали кожаные мешки.

Провожатый Карсы подошел к одной из ниш. Бросив малазанский меч, он вытащил из нее какие-то странные предметы, предназначения которых теблор не знал.

— Возьми оттуда мешок с едой, — велел Карсе голубоглазый, кивнув на соседнее углубление. — Еще выбери себе пару телаб. Это одежда такая, вроде плаща, — пояснил он. — Бери попросторнее. Не забудь оружейный пояс и ремни.

— А фонарь нужен? — уточнил воитель.

— Нет. Подземный ход длинный, но без развилок. Не заблудимся.

Карса примолк. Опять новый поворот в его жизни, и снова она разворачивается совсем не так, как ему представлялось. Вдобавок Семиградье было еще более странным местом, чем города низинников, через которые его везли в кандалах. До чего же густо населен мир этих детей. И как же они ненавидят друг друга. Это не слишком удивляло Карсу; теблорские племена тоже враждовали между собой. Но вражда среди теблоров все-таки была другой. Будучи уридом, Карса, несмотря ни на что, ощущал свою принадлежность к народу теблоров. А многие низинники, похоже, верили только самим себе, не желали признавать никаких обязательств перед сородичами и вообще настолько увлеклись своими распрями, что напрочь забыли о том, что всех их объединяет.

Карса вдруг понял: он нащупал слабое место низинников и при случае сможет нанести по нему удар.

Голубоглазый шагал быстро и неутомимо. Хотя малазанский лекарь и помог Карсе, сил у теблора было меньше, чем прежде. Постепенно расстояние между ним и спутником стало увеличиваться, и вскоре теблор обнаружил, что идет один. Правая рука по-прежнему ощущала стену, а единственными звуками были его собственные шаги. Из воздуха исчезла сырость. Теперь он пах пылью.

Неожиданно стена оборвалась. Карса едва не споткнулся, не ощутив справа ставшего уже привычным известняка.

— А ты молодец, — донесся слева голос голубоглазого. — После всего, что с тобой приключилось… Ты уж прости, я не мог идти медленнее. Подними голову.

Теблор выпрямился. Вместо низкого потолка над головой сверкали звезды.

— Где мы? — спросил юноша.

— В овраге. Он тоже достаточно длинный. Рассвет наступит раньше, чем мы из него выберемся. А затем нас ждут пять-шесть дней пути по Пан’потсун-одану. Это пустыня такая. Не сомневаюсь, что малазанцы отправят вслед за нами погоню, поэтому нам нужно быть очень осторожными. Сейчас мы немного отдохнем. Выпей воды. Вода в пустыне — самое важное и ценное. Солнце — враг пострашнее малазанцев и любых кочевников. Но мы будем передвигаться от источника к источнику, так что жажда нам не грозит.

— Ты знаешь здешние места, а я — нет, — ответил ему Карса. — Но больше никто не захватит меня в плен.

— Мне по душе твоя гордость, великан.

— Ты меня не понял.

— Думаю, что понял, — засмеялся голубоглазый. — Я не навязываюсь тебе в спутники. Когда доберемся до конца оврага, ты волен идти, куда пожелаешь. Но ты не знаешь не только здешних мест. Ты не знаешь местных особенностей. Поверь мне: опасность быть пойманным малазанцами — далеко не самая страшная. Идем со мной, и ты научишься выживать в семиградских пустынях. Но я, разумеется, только предлагаю. Выбор за тобой… А теперь пошли.

Как и предрекал голубоглазый, рассвет наступил раньше, чем они достигли конца оврага. Карса был бы не прочь выбраться наверх и погреться на утреннем солнце, но его спутник сказал, что это небезопасно. Путь по сумрачному дну оврага продолжался.

Место, которое голубоглазый называл Пан’потсун-оданом, не было песчаной пустыней. Под ногами хрустела растрескавшаяся глина. Среди кактусов и колючих кустарников торчали выветренные обломки скал. Солнце успело нагреть воздух. Вокруг не было никаких признаков человеческого жилья. Впрочем, зверей Карса тоже не видел. Лишь однажды над их головами пронеслись птицы.

Голубоглазый вел Карсу на юго-запад, тщательно огибая холмы. Оба шли молча, чтобы не тратить зря силы. Да и жара не слишком располагала к разговорам.

Солнце уже клонилось к закату, когда голубоглазый вдруг остановился и замер. Выругавшись на своем языке, он бросил Карсе:

— Всадники!

Великан огляделся по сторонам. Вокруг было все так же пусто.

— Я их ногами чую, — пояснил его спутник. — Земля передает цокот копыт… Значит, Мебра переметнулся на другую сторону. Что ж, однажды я расквитаюсь с ним за предательство.

Теперь и мозолистые подошвы босых ног Карсы ощутили приближение всадников. Пока те были еще далеко.

— Если ты подозревал этого Мебру в вероломстве, то почему не убил его? — удивился Карса.

— Если бы я убивал всех, кого подозреваю, вокруг меня почти никого не осталось бы. Мне нужно было удостовериться. Теперь я знаю наверняка.

— Может, он просто случайно кому-то проболтался? — предположил теблор.

— Болтун ничем не лучше предателя. Вся разница лишь в том, что первый делает это по глупости, а второй — по злому умыслу… Надо спешно искать укрытие. Здесь малазанцы сразу нас заметят.

Голубоглазый потянул его в сторону от первоначального пути. Теперь идти стало сложнее, зато на камнях не оставалось следов. И все равно звук копыт неумолимо нарастал.

— Кажется, я понял, в чем причина, — сказал провожатый Карсы, перебираясь в очередное каменное русло. — С ними едет маг.

— Нам бы только продержаться до ночи, а там уже охотником стану я.

— Преследователей никак не меньше двух десятков. Лучше воспользоваться случаем и под покровом темноты уйти от них подальше. Видишь горы? Вон там, на юго-западе? Мы должны туда добраться. Там есть тайные тропы, куда малазанцы ни за что не сунутся.

— Малазанцы на конях, — возразил ему Карса. — Они выспятся и догонят нас. Как только стемнеет, я на них нападу.

— Тогда нападай в одиночку. Не хочу видеть, как тебя убьют.

— Конечно, я сделаю это один. Зачем мне какой-то низинник, который будет путаться под ногами?

Сумерек в пустыне почти не было. Незадолго до наступления темноты голубоглазый привел Карсу на равнину, густо усеянную большими валунами. Там они впервые увидели своих преследователей. Семнадцать всадников и еще три запасные лошади. Все малазанцы, кроме двоих, были в железных одеждах, вооруженные копьями или арбалетами. Эту парочку Карса узнал сразу: Сильгар и Дамиск.

Следом он вспомнил: в ночь побега загородки возле ворот были пусты. Тогда он как-то не задумался об этом, решив, что узников заперли внутри.

Пока что малазанцы не видели беглецов. Валуны надежно скрывали Карсу и его спутника.

— Я намеренно привел их сюда, — прошептал голубоглазый. — Здесь принято останавливаться на ночлег. Малазанцы тоже знают это место и сегодня дальше не поедут… Видишь тех двоих? Они не из солдат.

— Так это и есть Сильгар и его стражник.

— Думаю, этот самый Сильгар уговорил малазанцев снять отатараловый обруч. Чую, он жаждет тебя поймать.

— Я утолю его жажду, и очень скоро, — пообещал теблор. — Эти двое точно не доживут до рассвета. Клянусь перед ликом Уригала.

— Никак ты задумал в одиночку напасть на два взвода солдат?

— Это мое дело, низинник. Пока я с ними расправляюсь, ты успеешь уйти подальше.

Теблор выхватил меч и двинулся к малазанскому лагерю.

Карса не пожелал ждать, когда его враги улягутся спать. Арбалетчики весь день ехали с заряженным оружием. Теперь они рассядутся у костра и будут перетягивать тетиву. Так всегда делали солдаты Ашокского полка, и Карса запомнил этот их обычай. Кто-то займется лошадьми. Прочие будут готовить ужин и разбивать шатры. Естественно, малазанцы не оставят свой лагерь без охраны, но, скорее всего, ограничатся двумя-тремя караульными.

Карса спрятался за валуном. Чувствовалось, что малазанцы устали и торопятся поскорее поужинать и лечь спать. Теблор набрал горсть мелкого песка и стер пот с ладоней. Теперь он был готов к нападению.

В трех костровых ямах уже пылал сухой навоз. Каждая яма имела каменный борт, скрывавший свет костра. Возле лошадей, поставленных в огороженный веревкой загон, суетилось трое солдат. Предположения Карсы оправдались: несколько арбалетчиков расселись возле огня, пристроив разобранное оружие на коленях. Караульных было двое. Они избрали место, откуда просматривалась вся равнина. Первый держал в руках короткий меч и круглый щит, а второй, стоявший поодаль, был вооружен луком.

Присмотревшись, Карса нахмурился. Малазанцы явно не отличались беспечностью: часовые стояли также и по бокам, а положение лучника позволяло ему стрелять в любом направлении.

Сильгар с Дамиском сидели возле центрального костра, рядом с малазанским офицером.

Воитель бесшумно выскользнул из-за валуна. Голова ближайшего к нему караульного была повернута влево. От Карсы его отделяло не более пяти шагов. Лучник, постоянно вертевшийся на месте, сейчас находился спиной к теблору.

Пора!

Часовой не поверил своим глазам. Лицо под шлемом мгновенно побледнело. Подскочивший Карса левой рукой сжал ему горло. Шейные позвонки хрустнули совсем негромко, однако бдительный лучник немедленно повернулся на звук.

Будь этот малазанец пониже ростом, может, он и сумел бы выпустить стрелу. А так он даже не успел натянуть тетиву. Карса взмахнул мечом, и голова вместе со шлемом скатилась с плеч и шумно запрыгала по камням. Падая, обезглавленный труп добавил шума.

Тишину взорвали крики. Трое ближайших к Карсе малазанцев вскочили на ноги, выхватывая из ножен короткие мечи. Один из них бросился на великана, чтобы дать товарищам время найти свои щиты. Храбрый, но бесполезный поступок, ибо короткий клинок не мог парировать удар теблорского меча. Карса отсек ему обе руки.

Однако второй малазанец все же успел подхватить щит и загородился им от удара наискось, нанесенного ему противником. Бронзовые пластины, которыми был окован щит, не спасли малазанца. Меч из кровавого дерева раскрошил щит, попутно захватив и левую руку воина. Теблор перескочил через его скрючившееся тело и расправился с третьим малазанцем.

Правое бедро Карсы вспыхнуло от боли: кто-то метнул в него копье. Юноша мгновенно обернулся и перерубил на лету древко второго копья, предназначавшегося для его груди.

Карса знал: ему могут нанести удар со спины. Но сейчас все внимание воителя было приковано к Сильгару. Рабовладелец, Дамиск и малазанский офицер находились совсем рядом. Лицо Сильгара перекосилось от ужаса. Он взмахнул дрожащими руками, и прямо на Карсу полетело полупрозрачное облако. Но тут с другой стороны к теблору подскочил солдат, и облако накрыло их обоих. Чародейские щупальца опутали малазанца. Он повалился на землю и забился в судорогах. Карса же прорвал магическую завесу и оказался лицом к лицу с чародеем.

Дамиск успел скрыться. Малазанский офицер пригнулся, и кровавый меч просвистел у него над головой. Сильгар выбросил вперед руки.

«Сейчас уйдет через свой поганый магический Путь!» — мелькнуло в мозгу Карсы.

Меч отсек Сильгару обе кисти. Рабовладелец зашатался. Карса ударил вбок, отрубив ему правую ступню чуть выше лодыжки. Маг рухнул, приземлившись на плечи. Четвертым ударом воитель отсек своему врагу левую ступню.

К теблору неслись двое малазанцев. За ними, размахивая арбалетом, мчался третий. Карса уже приготовился достойно встретить их, но в это время чей-то басовитый голос выкрикнул команду. Все трое послушно развернулись и побежали обратно. Теблор прикинул: кроме них, уцелело еще пятеро солдат, офицер и Дамиск. И все улепетывали прочь! Карса взглянул в сторону загона. Лошади исчезли.

Кто-то из малазанцев все же успел метнуть в него копье. Кровавый меч расщепил древко. Карса замер, ожидая новых атак, но вокруг было тихо. Тогда он склонился над Сильгаром. Тот весь сжался. Из всех четырех культей текла кровь. Карса поднял рабовладельца за шелковый пояс и понес к брошенному малазанцами лагерю.

— Лучше тащи его сюда, — послышался из-за валуна голос голубоглазого.

— А я думал, ты дал деру, — усмехнулся Карса.

— Малазанцы от нас не отстанут. Но теперь, когда у них нет мага, мы сумеем ускользнуть.

Карса молча пошел за голубоглазым. Пройдя с полсотни шагов, тот остановился.

— Так нельзя. По кровавым следам они легко нас найдут.

Карса бросил Сильгара на землю. Тот даже не вскрикнул. Рабовладелец был без сознания.

— Он все равно умрет от потери крови. Оставь его здесь, — предложил голубоглазый. — Ты ему уже достаточно отомстил.

Вместо этого Карса вырвал из телабы Сильгара четыре лоскута и плотно перевязал все культи.

— Твои повязки скоро намокнут. Из них будет сочиться кровь.

— Ну и пусть, — огрызнулся Карса. — Я еще не до конца отомстил Сильгару.

— К чему эти бессмысленные пытки? Убей мерзавца — и дело с концом.

— Убить — это слишком просто. Сильгар поработил сунидов. Дух этого теблорского племени сломлен. Рабовладелец — не солдат. Он не заслужил быстрой смерти. Его нужно загнать в яму, как бешеного пса, и убить.

— Ты уже загнал его в яму.

— И теперь непременно убью, но сначала сведу с ума. — Он подхватил бездыханного Сильгара и перекинул его через плечо. — Веди нас, низинник.

Выругавшись сквозь зубы, голубоглазый кивнул.

Спустя восемь дней Карса и его провожатый достигли тайного перевала через Пан’потсунские горы. Малазанцы долго преследовали их, однако позавчера все-таки потеряли след.

Весь день голубоглазый вел Карсу вверх по крутой каменистой тропе. Сильгар был еще жив, но находился в забытьи, лишь изредка ненадолго приходя в себя. Чтобы не слушать крики рабовладельца, которого по-прежнему тащил на плече, Карса плотно завязал ему рот.

Ближе к вечеру они достигли вершины. Тропа продолжалась дальше, сбегая в сумрачную равнину. Прежде чем начать спускаться, путники присели отдохнуть.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Карса. — Я не вижу ничего, кроме песка.

— Что совершенно не удивительно, — без тени улыбки ответил голубоглазый. — Это ведь пустыня. А в самом сердце пустыни ждет та, которой я служу. — Он повернулся к Карсе и усмехнулся. — Думаю, ей будет интересно увидеть живого… теблора.

Воитель нахмурился:

— Почему тебя забавляет имя нашего народа?

— Забавляет? Нет, что ты. Скорее, оно меня… приводит в смятение. Взять тех же феннов. Они давно утратили былую славу, однако сохранили свое древнее название. Увы, о твоем народе я этого сказать не могу. А ведь твои предки ходили по земле в те далекие времена, когда т’лан имассы существовали еще во плоти. От твоих предков, между прочим, произошли баргасты и трелли. Никакие вы не теблоры. Ваш народ называется совершенно иначе — теломен-тоблакаи.

— Такого имени я не знаю, — сердито произнес Карса. — Ты мне и своего-то назвать не удосужился.

Голубоглазый вновь обратил взор к простиравшейся перед ними пустыне.

— Меня зовут Леоман. Я — служитель Избранницы, к которой и поведу тебя. Имя ей — Ша’ик.

— Только не жди, что я тоже стану ее служителем, — сказал Карса. — И что же, эта… Избранница живет прямо в пустыне?

— Да, тоблакай. Она живет в самом сердце священной пустыни Рараку.

Книга вторая

ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО

И складки есть в той Тени,

Скрывающие целые миры…

Фелисин. Призыв к Тени

Глава пятая

О горе, горе павшим

В арэнских закоулках…

Автор неизвестен

Дюжий солдат ударил сапогом по хлипкой двери, исчезнув в сумраке проема. Следом за ним туда же шагнули и остальные бойцы взвода. Вскоре изнутри донеслись крики и треск ломающихся скамеек и стульев.

Гамет вопросительно поглядел на командующего Блистига. Тот лишь пожал плечами.

— Согласен, можно было бы действовать и поделикатнее. Но они ведь вломились не в чей-то дом, а в таверну, хотя эта зловонная яма вряд ли заслуживает такого названия. В нынешние времена отнюдь не помешает лишний раз продемонстрировать нашу силу.

— Вы меня не поняли, — сказал ему Гамет. — Просто не верится, что ваши солдаты все-таки сумели найти его здесь.

Этот простой разговор тяжело давался командующему. На его широком лице выступил пот.

— Других мы находили в местах и похуже, господин кулак. Сокрушенные сердцем норовят поглубже спрятаться от мира.

«Кулак, — мысленно повторил Гамет и невольно поморщился. — Официальный титул высших малазанских командиров и наместников в завоеванных городах. Кому-то он ласкает слух, а мне так, напротив, голодным псом вгрызается в кишки».

— У адъюнктессы нет времени утешать сокрушенных сердцем, господин командующий.

— Было бы странно ожидать, что ее прибытие раздует огонь отмщения. Бесполезно ворошить остывший пепел — он все равно не запылает. Не поймите меня превратно: я искренне желаю, чтобы нашей адъюнктессе сопутствовала Опоннова удача.

— Мы ждем от вас большего, нежели просто добрые пожелания, — сухо ответил на эти цветистые слова Гамет.

На улицах не было ни души. Полуденный зной всегда разгонял горожан по домам. Однако и в другое время суток Арэн был совсем иным, чем прежде. Оборвалась торговля с севером. Пустовала гавань, если не считать малазанских военных кораблей и нескольких рыбачьих суденышек. Чувствовалось, что местные жители напуганы.

Из таверны, которая и впрямь больше смахивала на притон, солдаты выволокли какого-то старика в лохмотьях. Он почти не сопротивлялся. От его тряпок воняло блевотиной. Клочки седых волос висели сальными сосульками, а кожа посерела от грязи. Ругаясь последними словами, бойцы Арэнского гарнизона потащили старика к повозке.

— Чудо, что мы его вообще разыскали, — возобновил разговор Блистиг. — Я думал, он не вынес случившегося и утопился.

Забыв про свой новый титул, Гамет повернулся и плюнул на булыжники мостовой.

— Вы как будто насмехаетесь над нами, Блистиг! Неужели к прибытию адъюнктессы нельзя было создать хотя бы видимость военного порядка? Видимость власти, Худ вас побери!

Командующий гарнизоном одеревенел. Солдаты, забыв про старика, внимали тому, что вовсе не предназначалось для их ушей. Блистиг подошел к Гамету почти вплотную.

— А теперь слушайте меня, и слушайте внимательно, — сердито зашептал он, чувствуя, как начинает дергаться его израненное лицо. — В тот день я стоял на стене и видел все собственными глазами. И каждый из моих солдат тоже был тому свидетелем. Мы видели, как убивали Колтейна и остатки Седьмой армии. А Пормкваль ходил кругами, точно кастрированный кот, и лишь сотрясал воздух пустыми угрозами. Достаточно было послать отряд всадников с арбалетами, и они разнесли бы в клочья все это отребье Ша’ик. Так нет, он «берег» малазанских солдат. Вместе с «Собачьей цепью» в Арэн пришли историк Дукер и двое юных виканских колдунов. Они умоляли Пормкваля спасти Колтейна. Где там! Опять лишь громкие слова и никаких действий. Зато потом Пормкваль вытолкнул за ворота десять тысяч малазанских солдат и велел им преследовать отступающего противника, а когда они попали в ловушку — приказал сложить оружие. Каково? Если бы один из моих капитанов не выведал, что Маллик Рэл служит Ша’ик, и не приказал солдатам гарнизона вернуться обратно в Арэн, мне бы сейчас было некем командовать… Так какая еще видимость военного порядка вам нужна, господин кулак?

Гамет молча выслушал тираду Блистига. Уже не в первый раз командующий гарнизоном выплескивал при нем свой гнев. С момента прибытия в Арэн Гамета сделали связующим звеном между Блистигом и адъюнктессой. За это время перед ним промелькнуло достаточно различных лиц и судеб. «Собачья цепь» — так называли громадный караван малазанских беженцев, которых Колтейн несколько месяцев вел из Хиссара в Арэн и только на подступах к городу поручил заботам имперского историка Дукера. Гамет встречался и беседовал с бывшими беженцами. Говорил он также и с теми, кто все это время находился в Арэне. В осажденном Арэне. Адъюнктесса рассчитывала, что в каждом из них вспыхнет желание отомстить, что они двинутся вместе с ее армией на разгром Ша’ик и своим знанием местных особенностей помогут зеленым новобранцам. Но дни шли, и Гамет все яснее понимал: надеждам Таворы не суждено оправдаться. Вместо жаждущих отмщения он видел сокрушенных сердцем. Даже не сокрушенных, а… Правильнее сказать, что сердца этих людей были разорваны в клочья, растоптаны и даже уничтожены.

Блистиг, разумеется, знал о ежедневных докладах Гамета адъюнктессе. Но похоже, командира гарнизона мало заботило, что все его гневные слова и резкие суждения могут достичь ушей Таворы. Видно, Опонны благоволили командующему, ибо до сих пор Блистиг не передавал адъюнктессе его опрометчивые высказывания и ограничивался лишь краткими сообщениями, воздерживаясь от собственных замечаний.

Когда командующий выплеснул свое негодование и умолк, Гамет подошел к повозке, где лежал пьяный старик. Солдаты тут же попятились от него в разные стороны, словно от прокаженного.

— Значит, это и есть Прищур, — растягивая слова, произнес кулак. — Тот самый лучник, убивший Колтейна.

— Проявивший по отношению к нему милосердие, — сердито поправил Гамета один из солдат.

— Однако сам он явно так не думает.

Старик молчал.

— Отвезите его в казарму, — приказал солдатам Блистиг. — Там дочиста отмойте, найдите ему одежду и заприте под замок.

— Будет исполнено, господин командующий.

Возница хлестнул тощую лошадь, и повозка загремела по мостовой.

— Я прекрасно понимаю, чего вы добиваетесь, — сказал Блистигу Гамет. — Разжалования, ареста и отправки на ближайшем корабле в Унту. Только не выйдет! Ни адъюнктессу, ни меня не заботит, хотите вы воевать или нет. Мы должны нанести ответный удар по Ша’ик и всем бунтовщикам. Мы готовим войну, и вы нам нужны. Вы и все эти солдаты… с сокрушенными сердцами!

— Лучше бы мы тогда погибли, — вырвалось у Блистига.

— Но вы не погибли. У нас три легиона новобранцев. Молодых, неопытных, но готовых проливать кровь мятежников. Мы не хотим гнать их на убой. Весь вопрос в том, чему вы и ваши солдаты сможете их научить?

Блистиг вспыхнул.

— Как же все переменилось! Адъюнктесса производит в кулаки бывшего капитана стражников из своего поместья, а от меня ждет…

— Между прочим, этот, как вы изволили выразиться, бывший стражник поместья начинал службу в Первом полку Четвертой армии. И о Виканских войнах знает не из сочинений Дукера и прочих историков. Я, да будет вам известно, прослужил в армии двадцать три года и Колтейна видел еще в те времена, когда вы держались за мамкин подол. А потом меня ранили в грудь копьем, да так тяжело, что все думали, что мне конец. Но я выжил. И тогда мой командир по доброте душевной отправил меня в Унту. Как говорится, на покой. Да, я командовал стражниками в доме Паранов и считаю, что вполне это заслужил.

Блистиг переварил его слова и криво улыбнулся.

— Тогда вы не хуже моего понимаете, что ждет адъюнктессу и ее армию в семиградских песках.

Гамет поморщился, но ничего не сказал в ответ.

Оба малазанца молча уселись в седла.

— Сегодня с острова Малаза должен прибыть последний транспортный корабль, — нарушил молчание Гамет. — Адъюнктесса приказала всем старшим офицерам ровно в восемь быть у нее.

— Зачем?

«Ох, Блистиг, была бы моя воля, я бы поговорил с тобой совсем по-другому».

— Об этом вы узнаете от нее. Мне только велено передать приказ.

Широкое устье Мениха заканчивалось Арэнской бухтой, куда река несла свои мутные зловонные воды; на расстоянии полулиги от берега мусора еще было предостаточно. Прислонившись к перилам правого борта, Струнка мысленно посочувствовал обшивке корабля, вынужденной соприкасаться с такой дрянью, а затем перевел взгляд на приближающийся город.

Струнка поскреб пальцами колючую щетину на подбородке. Медно-рыжая в молодости, теперь она все заметнее становилась седой. Однако у солдата были свои причины радоваться этому обстоятельству.

Арэн почти не изменился, если не считать опустевшей гавани. То же дымное облако, висящее над городом; тот же бесконечный поток нечистот, исторгаемый в Ловцову Бездну, как малазанцы называли Менингалльский океан.

Форменный головной убор, который Струнке выдали на вербовочном пункте, был узковат и натирал затылок. Бедняга чуть не плакал, когда ему пришлось выбросить старый. Расстался он также и с изодранным кожаным мундиром, и с оружейным поясом, некогда снятым с охранника фалах’да, который больше уже не нуждался ни в каких поясах. О прежней жизни Струнке напоминала только одна вещь, надежно спрятанная на самом дне заплечного мешка.

«И лучше, если ее никто никогда не увидит».

Краешком глаза Струнка заметил, что к нему подошел офицер, который небрежно облокотился о перила и разглядывал очертания Арэна. Однако солдат и не подумал отдать ему честь. Лейтенант Раналь являл собой самый отвратительный тип малазанского командира. Отпрыск благородного семейства; офицерское звание наверняка было куплено на родительские деньги где-нибудь на Квон-Тали. Высокомерный, неуступчивый, всегда считающий себя правым и готовый в припадке гнева схватиться за меч. Таких в армии называли «ходячим смертным приговором для подчиненных». Окажись сейчас на месте Струнки какой-нибудь зазевавшийся новобранец, Раналь получил бы истинное удовольствие, распекая раззяву. Но сегодня Опонны явно не благоволили лейтенанту.

Раналь, происходивший из старинного аристократического рода, очень гордился чистотой своей крови. Высокий блондин, белокожий и широкоскулый, с прямым носом и полными губами. Струнка возненавидел его с первого взгляда.

— Вообще-то, начальство принято приветствовать, — с наигранным равнодушием произнес Раналь.

— Есть дурная примета, господин лейтенант: стоит отсалютовать офицеру, как его вскоре могут убить, — ответил Струнка.

— Прямо здесь, на борту военного корабля?

— Ну почему же здесь? Мы ведь не на прогулку плывем.

— Мне с самого начала было ясно, что ты служил в таких местах, где офицеров не больно-то жаловали, — сказал Раналь, любуясь собственными длинными гибкими пальцами в черных перчатках. — С тобой вообще все как-то странно получилось. Явился на вербовочный пункт чуть ли не в последнюю минуту, офицеру ничего толком о себе не рассказал. Уж не знаю, что он в тебе такого разглядел, коли посоветовал сделать тебя сержантом… Но лично меня это настораживает.

Струнка в ответ лишь пожал плечами:

— Вам виднее, господин лейтенант.

Водянистые голубые глаза Раналя переместились на панораму Арэна.

— Я нахожу все это странным, — продолжал он. — И знаешь почему?

— Никак нет, господин лейтенант. Расскажите, если сочтете нужным.

— Сочту. Мне кажется, что ты — дезертир.

Струнка перегнулся через перила и смачно плюнул в бурую воду. После чего промолвил:

— Я повидал достаточно дезертиров, и каждый по-своему объяснял, почему он свалил из армии. Но было у них всех и кое-что общее.

— Что же?

— Никто из дезертиров не стремился вернуться в армию… Всего доброго, господин лейтенант. Желаю вам сполна насладиться пейзажем!

И, повернувшись, Струнка направился на среднюю палубу, где разлеглись трое молоденьких новобранцев. Хотя их и записали в военные моряки, все трое никак не могли привыкнуть к качке. Чувствовалось, что они ждут не дождутся момента, когда под ногами вновь окажется не палуба, а суша.

— Лейтенант Раналь поди мечтает увидеть вашу голову на блюде, — заметил один из парнишек.

Струнка вздохнул и закрыл глаза, подставив лицо послеполуденному солнцу.

— Знаешь, Корик, лейтенант может мечтать о чем угодно. Весь вопрос в том, получит ли он желаемое.

Корик был наполовину сетийцем; его плоское лицо обрамляли длинные черные волосы.

— Ну да, пока что Раналь получил под свое командование нас, зеленых юнцов, — кивнул он.

— В армии любят перемешивать опытных солдат с новобранцами, — пояснил Корику Струнка. — Уж поверьте мне, ребятки, что бы там ни болтали про Арэн, в городе остались те, кто пришли туда с «Собачьей цепью». Еще я слышал, в гавань прибыл целый корабль с ранеными виканцами и военными моряками, что сопровождали караван. Благодаря умному командиру уцелел Арэнский гарнизон. Добавим сюда также «красных клинков» и корабли береговой охраны. Ну и наконец, флот адмирала Нока. Хотя вряд ли адмирал согласится отдать своих людей.

— Какой еще флот? — удивилась молоденькая новобранка. — Нам говорили, что мы будем воевать в пустыне.

Струнка открыл глаза. Совсем еще девчонка, и очень похожа на другую девчонку, с которой ему довелось шагать по военным тропам. Невольно вздрогнув при виде такого сходства, он сказал:

— Адъюнктесса будет последней дурой, если растащит флот по кускам. Нок готов начать битву за возвращение городов побережья. Если бы не идиотские приказы, он бы давно уже ее начал. Империя нуждается в надежных портах. Без них нам нечего и мечтать о возвращении Семиградья под малазанское правление.

— Знаете, папаша, судя по тому, что я слышала про Тавору, она и есть последняя дура, — отозвалась его собеседница. — Этакая фифа из высокородных. Один Худ знает, зачем такую вообще назначили адъюнктессой.

Струнка хмыкнул. Скверно, если девчонка окажется права в своих дерзких суждениях. Но как бы то ни было, Тавора — родная сестра капитана Парана. Во время событий в Даруджистане капитан оказался не робкого десятка. И дураком его никак не назовешь.

— Извините, папаша, а откуда у вас такое диковинное имя — Струнка? — не унималась новобранка.

— Долгая история, — улыбнулся тот, кого в прежней жизни называли Скрипачом. — И сделай милость, не набивайся ко мне в дочки. Никакой я тебе не папаша.

Кольчужные перчатки упали на стол, подняв облачко пыли. Подкладка ее доспехов намокла от пота; капли скатывались по ложбинке между грудей. Лостара Йил сняла шлем и уселась на шатающийся стул. В это время служанка принесла заказанную посетительницей кружку эля.

Лостару привела сюда записка, которую передал ей какой-то уличный мальчишка. На лоскутке зеленого шелка изящным почерком было выведено по-малазански:

Когда начнет смеркаться, приходи в «Таверну Танцора».

Это послание скорее вызвало у женщины раздражение, нежели заинтриговало ее.

«Таверна Танцора» была невелика. Время, когда стены заведения радовали глаз белизной, давно миновало. Теперь сквозь трещины в посеревшей штукатурке темнели кирпичи. Остальное пространство покрывал замысловатый узор из красных, желтых и бурых пятен. Наверное, здесь было принято выплескивать на стены остатки эля и вина. Убогий вид довершали гнилые потолочные балки и клубы пыли, освещенные предзакатным солнцем, которое проникало сюда через щели ставен. Пока Лостара разглядывала помещение, пена в ее кружке успела осесть, обнажив напиток тускло-янтарного цвета.

Кроме Лостары Йил, в таверне находилось еще трое посетителей. Двое сидели у окна, увлеченные игрой в кости. Третий, бормоча что-то невнятное, замер возле стены, где была прорыта специальная канава, чтобы можно было справлять малую нужду.

Капитан «красных клинков» пришла раньше назначенного времени. Ей хотелось поскорее узнать суть этой загадочной истории (если тут вообще была какая-либо загадка). Лостара почти сразу догадалась, кто прислал ей записку. Отчасти она была даже рада снова увидеть этого красивого и обходительного мужчину. Правда, подобные мысли, как подозревала капитан, объяснялись слабостью женской природы. А вообще-то, у нее имелись серьезные обязательства перед ее командиром Тином Баральтой и перед всеми «красными клинками». Адъюнктесса Тавора почему-то не торопилась включать их в состав своей карательной армии. Более чем странное промедление, если учесть, что в Арэне сейчас не так уж много боеспособных воинов и еще меньше — опытных, хорошо знающих местные условия и особенности.

В отличие от солдат Арэнского гарнизона — уставших, подавленных и не желающих воевать, — «красные клинки» были готовы хоть сегодня выступить в поход. Ведь, охраняя «Собачью цепь», погибли их товарищи. А месть, как известно, не имеет срока давности.

Мысли Лостары вновь вернулись к адъюнктессе. Никто, даже Тин Баральта, трижды встречавшийся с Таворой, не сумел разгадать ее замыслов. А что, если Тавора просто-напросто не доверяет «красным клинкам»?

«Может, мы напрасно тешим себя надеждами? У адъюнктессы было достаточно времени, чтобы определиться. Интересно, станем ли мы частью ее армии? Будет ли нам позволено воевать с фанатиками Дриджны?»

Сплошные вопросы без ответов.

Положение, прямо скажем, аховое. А она сидит сейчас здесь, в этой задрипанной таверне, и лишь понапрасну тратит время.

Дверь широко распахнулась.

Это и впрямь оказался тот человек, на которого она подумала. На нем были серый блестящий плащ и зеленые кожаные доспехи. Загорелое лицо приветливо улыбалось.

— Ну, здравствуй, капитан Лостара Йил! Ты даже не представляешь, до чего я рад вновь тебя видеть!

Он прошел к ее столику, небрежным жестом остановив заспешившую было к нему служанку, уселся напротив Лостары и буквально из воздуха достал два хрустальных бокала. Следом за ними — и тоже неведомо откуда — появилась блестящая черная бутылка с длинным узким горлышком.

— Дорогая, я бы не советовал тебе рисковать здоровьем и пробовать местный эль, да еще в сомнительных заведениях вроде этого. Думаю, красное вино — более достойный напиток, чтобы отметить нашу встречу. Оно с виноградников южного Гриса, где, насколько мне известно, растет лучший в мире виноград. Тебя удивляет, откуда я это знаю? Ничего удивительного, милочка. Просто я очень заинтересован в дальнейшей судьбе этих плантаций.

— Что тебе нужно от меня, Жемчуг? — спросила Лостара.

Жемчуг наполнил бокалы малиново-красным вином.

— Во мне бушуют воспоминания о нашей первой встрече и о том, что нам обоим пришлось тогда пережить. Давай выпьем за прекрасное прошлое. Невзирая на все превратности судьбы, мы оба остались живы, и это самое главное.

— Согласна, — кивнула Лостара. — А потом наши дороги неожиданно разошлись. Твоя, насколько я вижу, привела тебя к успеху. Моя же окончилась темницей.

Коготь вздохнул:

— Увы! Пормквалю следовало бы хорошенько подумать, кого он выбирает себе в советники. Но теперь ты и твои соратники из отряда «красных клинков» снова на свободе. Вам вернули оружие, и вы, надеюсь, заняли достойное место в армии адъюнктессы.

— Лично я в этом сильно сомневаюсь.

Жемчуг вопросительно изогнул брови.

Лостара сделала глоток, едва обратив внимание на вкус вина. И пояснила:

— Пока что Тавора не сказала ничего определенного о дальнейшей судьбе «красных клинков».

— Быть этого не может!

— Довольно уже игр, Жемчуг! — не выдержала Лостара. — Ты наверняка прекрасно осведомлен о замыслах новой адъюнктессы.

— Увы, дорогая, вынужден тебя разочаровать. Об этом мне известно не больше твоего. Признаюсь, я крупно ошибся, решив, что Тавора постарается как можно скорее возместить ущерб, нанесенный вашему славному воинству. Я уж не говорю о том, что у меня просто в голове не укладывается, как можно усомниться в верности «красных клинков».

Жемчуг отпил несколько глотков, после чего откинулся назад.

— Давай рассуждать логически. Если бы вам не доверяли, то не стали бы освобождать и возвращать оружие. Значит, вы вольны идти, куда пожелаете. А вы не пытались добиться аудиенции у Таворы?

— Адъюнктесса никого не пускает дальше зала для совещаний.

— Здесь вы не одиноки, дорогая, — улыбнулся коготь. — Насколько я слышал, Тавора и впрямь общается лишь с людьми из ближайшего своего окружения, которых привезла из Унты. Однако я думаю, положение скоро изменится.

— С чего бы это вдруг?

— Сегодня вечером состоится военный совет, на который приглашены и твой командир Тин Баральта, и командующий Блистиг, и некоторые другие, чье появление, полагаю, удивит очень многих.

Жемчуг умолк. Его зеленые глаза были устремлены на Лостару.

— Если и впрямь так, — произнесла она, — тогда я должна возвращаться к Тину Баральте.

— Замечательное решение, только… не совсем правильное.

— Хватит уже туманных речей, Жемчуг! Говори прямо.

Коготь долил вина в бокал сотрапезницы.

— При всей недоступности адъюнктессы мне все же удалось предложить ей одну идею, и, представь, Тавора одобрила мой замысел.

— Какой еще замысел? — спросила Лостара, устав от витиеватой речи Жемчуга.

— Увы, сентиментальные чувства когда-нибудь меня погубят, — вздохнул коготь. — Знаешь, я просто наслаждаюсь воспоминаниями о том удивительном времени, когда мы с тобой действовали сообща. Эти воспоминания так дороги мне, что я решил их воскресить. И предложил адъюнктессе сделать тебя моей помощницей. Разумеется, твой командир поставлен в известность.

— Да ты никак забыл, что я — капитан «красных клинков»? — вспыхнула Лостара. — Не коготь, не лазутчица и не уб… — Она осеклась.

— Мне больно слышать такие слова, — сделав большие глаза, вздохнул Жемчуг. — Но сегодняшний вечер поистине волшебный, и потому я охотно прощаю тебе твое неведение. Хотя ты и не видишь различия между тонким искусством ликвидации противника и обыкновенным грубым убийством, уверяю тебя, оно существует. Однако поспешу развеять твои страхи: дабы осуществить миссию, которая ожидает нас с тобой, не потребуется прибегать к этому искусству. Поверь, дорогая, я выбрал тебя не только потому, что мне исключительно приятно находиться в твоем обществе. Ты обладаешь двумя качествами, весьма ценными для выполнения предстоящей задачи. Ты — уроженка Семиградья. Это первое твое бесспорное достоинство. Второе и более важное — верность Малазанской империи. Сие, правда, потребуется подтвердить.

«Вот и появилась какая-то определенность в моей дальнейшей судьбе, — подумала Лостара Йил. — Хотя такого поворота я ожидать никак не могла».

— Понятно, — сказала она Жемчугу. — Что ж, я в твоем распоряжении.

Коготь лучезарно улыбнулся.

— Замечательно. Я всегда верил в тебя.

— И что же это за миссия?

— Подробности мы узнаем нынешним вечером, после личной встречи с адъюнктессой.

— Неужели ты совсем ничего не знаешь? — недоверчиво передернула плечами Лостара.

Улыбка Жемчуга стала еще шире и лучезарнее.

— Представь себе, дорогая, ничего. Ну как, это будоражит тебе кровь?

— Значит, тебе не известно, придется ли прибегать, как ты выразился, к «тонкому искусству ликвидации противника».

— Трудно сказать. Но о грубом убийстве абсолютно точно не может быть и речи. А сейчас, дорогая, допей это прекрасное вино, и идем. Нам надо вовремя быть в резиденции верховного кулака. Я слышал, адъюнктесса терпеть не может, когда опаздывают.

Все приглашенные на совещание появились заблаговременно. Гамет стоял рядом с дверью, из-за которой должна была выйти адъюнктесса. Новоиспеченный кулак прислонился к стене и скрестил руки на груди. Зал для собраний был не слишком просторным и не отличался высокими потолками. Его стены видели и слышали немало длинных и скучных заседаний. Однако грядущая встреча обещала быть весьма интересной. Но все равно бывший капитан стражников в доме Паранов испытывал некоторую робость.

Разумеется, за долгие годы службы Гамет накопил опыт и знания, однако, как ни крути, то были опыт и знания простого солдата, которому никогда не доводилось присутствовать на военных советах. Существенный пробел, что говорить, и новый высокий чин восполнить его не в состоянии. И сам Гамет, и высшие офицеры, приглашенные на совещание, прекрасно понимали, кому он обязан своим неожиданным взлетом. Тавора с детства знала: в родительском доме есть человек, которому можно поручить что угодно, и все будет сделано наилучшим образом. Будущая адъюнктесса привыкла командовать Гаметом и не помнила случая, чтобы он когда-нибудь не выполнил ее приказа. И теперь она намеревалась возложить на старого солдата ни много ни мало управление целой Четырнадцатой армией. Да, именно так: Тавора видела его не столько военачальником (что предполагала верховного должность кулака), сколько управляющим, хотя и держала свои соображения в тайне от окружающих.

Все это лишило Гамета привычной уверенности. Он и сам понимал: суровый тон и прочие внешние атрибуты — не более чем способ скрыть свое несоответствие должности, на которую вознесла его воля Таворы. Офицеры, находившиеся сейчас в этом помещении, давно и успешно командовали сотнями, тысячами таких солдат, как он сам. Больше всего новоиспеченному кулаку хотелось забиться в дальний угол и ничем не привлекать к себе внимания. Но положение обязывало его стоять здесь, на виду у всех.

В полудюжине шагов от Гамета адмирал Нок негромко беседовал с Тином Баральтой, командиром «красных клинков». Блистиг избрал себе противоположный конец стола, чтобы быть как можно дальше от глаз адъюнктессы.

Взгляд Гамета снова и снова возвращался к рослому адмиралу. Если не считать Дуджека Однорукого, Нок был последним командиром эпохи императора Келланведа.

«Единственный адмирал, который… не пошел ко дну».

После внезапной гибели двух братьев-напанцев, Урко и Картерона Крастов, Нок стал главнокомандующим военно-морскими силами Малазанской империи. Когда тревожные слухи о готовящемся мятеже приобрели такой размах, что более игнорировать их было уже нельзя, императрица отправила Нока в Семиградье. Флотилия адмирала состояла из ста семи кораблей. Если бы верховный кулак Пормкваль не приказал судам уйти из Хиссара в Арэн, а вместо этого поддержал Колтейна, наверняка до «Собачьей цепи» дело бы не дошло. Скорее всего, и само восстание сумели бы подавить в считаные дни. Теперь же вернуть захваченные бунтовщиками портовые города будет не так просто, наверняка не обойдется без кровопролития. О том, что делалось у Нока в душе, какие мысли и чувства одолевали адмирала, можно было только догадываться. Лицо его оставалось холодно-учтивым и непроницаемым.

Тин Баральта. Неистовый командир эрлитанских «красных клинков», заведомо ложно обвиненных трусливым Пормквалем в предательстве. Каково это было для воинов, чьи товарищи сражались под командованием Колтейна и погибли, защищая «Собачью цепь»? Едва только Пормкваль покинул Арэн, Блистиг распорядился немедленно выпустить арестованных и вернуть им оружие. Естественно, Баральту волновала дальнейшая участь его подчиненных. Какое место отведут «красным клинкам» в Четырнадцатой армии? Вероятно, и спрятавшийся в дальний конец помещения Блистиг думал сейчас о том же: куда адъюнктесса поместит солдат его гарнизона и оставшихся в живых воинов «Собачьей цепи»?

Гамет при всем желании был бессилен им помочь. Тавора никогда не делилась с ним своими замыслами. Даже в прошлом, когда он управлял родительским домом. Всегда только приказы и распоряжения.

Дверь открылась.

Одеяние адъюнктессы, при всей его добротности, выглядело простым и каким-то бесцветным. Под стать ее глазам, ее коротко стриженным рыжеватым волосам, уже тронутым сединой, и жесткому, бесстрастному лицу. Тавора была довольно рослой женщиной, однако ее бедра казались несколько шире, а грудь — тяжелее, чем того требовали пропорции тела. О высоком имперском титуле свидетельствовали лишь ножны с отатараловым мечом. В руках она держала несколько свитков.

— Можете сидеть или стоять, господа, кому как удобнее, — сказала Тавора, усаживаясь в резное, богато украшенное кресло, когда-то принадлежавшее Пормквалю.

Нок и Тин Баральта сели. Гамет, немного помявшись, последовал их примеру.

Спину адъюнктесса держала безупречно прямо, не позволяя себе прислоняться к мягкой спинке кресла.

— Тема нашего совещания — реорганизация Четырнадцатой армии, — начала Тавора. — Вас, адмирал Нок, я тоже прошу остаться.

Пододвинув к себе первый свиток, она развязала скреплявшие его ленточки.

— Итак… Мы располагаем тремя легионами: Восьмым, Девятым и Десятым. Восьмой легион поступает под начало кулака Гамета. Девятым будет командовать кулак Блистиг, а Десятым — кулак Тин Баральта. Каждому из них предоставляется право самостоятельно подобрать себе офицеров, которые будут находиться в их подчинении. Советую выбирать тщательно, всесторонне обдумав каждую кандидатуру. Вам, адмирал, я приказываю освободить старшего офицера Алардис от всех обязанностей, поскольку отныне она будет командовать Арэнским гарнизоном.

Тавора развернула второй свиток.

— Что касается солдат, сопровождавших «Собачью цепь», а также всех остальных разрозненных воинов, волею обстоятельств оказавшихся в Арэне, — все они будут рассредоточены по трем названным легионам. Все прежние подразделения, где служили упомянутые бойцы, вне зависимости от их численности, отныне считаются расформированными.

Адъюнктесса подняла глаза. Гамет не знал, заметила ли она потрясение, отразившееся на лице каждого из командиров. Если и заметила, то умело это скрыла.

— Через три дня я проведу смотр ваших войск. На этом все. Более никого не задерживаю.

Собравшиеся молча встали.

— Кулак Блистиг, возьмите, — произнесла Тавора, подавая ему свиток. — И вы тоже, кулак Баральта. Полагаю, у вас есть потребность уединиться в одной из комнат и обсудить взаимодействие между легионами. Вы, кулак Гамет, сможете присоединиться к ним позже. Пока же прошу вас остаться при мне. С вами, адмирал Нок, я хочу побеседовать несколько позже. Пожалуйста, никуда не уходите из дворца.

— Я буду в малой гостиной, госпожа адъюнктесса.

— Прекрасно. Когда я освобожусь, то пошлю за вами.

Все офицеры, за исключением Гамета, покинули зал собраний. Едва за ними закрылись двери, адъюнктесса встала с кресла и прошла к шпалерам, украшавшим противоположную стену зала.

— Посмотри, Гамет, какой прихотливый узор, — промолвила Тавора, проводя рукой по ткани. — В этом — все Семиградье. Целый континент, буквально помешанный на тайнах и намеках.

Когда они оставались наедине, Тавора по давней привычке обращалась к старому солдату на «ты».

— Как быстро мы управились, — продолжала она. — Теперь можем позволить себе небольшую передышку. Хорошо, что никто из полководцев и не подумал возражать.

— Я думаю, госпожа адъюнктесса, все трое просто-напросто потеряли дар речи. Они ведь привыкли к прежнему имперском стилю командования: обсуждениям, спорам, выдвижению встречных предложений.

В ответ Тавора лишь слегка улыбнулась и вновь принялась разглядывать хитросплетения узоров.

— Как ты думаешь, кого из офицеров выберет себе Тин Баральта?

— Скорее всего, своих соратников по «красным клинкам». Но как новобранцы…

— А Блистиг?

— Ему будет сложнее. У него есть лишь один достойный офицер, но и тот остался в Арэнском гарнизоне. Некто капитан Кенеб.

— Малазанец?

— Да. Он долго служил в Семиградье. По вине перебежчика Корболо Дома Кенеб потерял своих солдат. Кстати, именно этот человек предупредил Блистига о том, что Маллик Рэл ведет двойную игру.

— Так. А еще кто, кроме Кенеба?

— Боюсь, что больше никого нет, — покачал головой Гамет. — Я от души сочувствую Блистигу.

— Ты это серьезно?

— Да, госпожа адъюнктесса. И не только потому, что у него нет толковых офицеров.

— Тебе жаль его?

— Можно и так сказать, — отвел глаза Гамет.

— Знаешь, что не дает покоя Блистигу? — вдруг спросила Тавора.

— На его глазах уничтожали Колтейна и солдат Седьмой армии.

— Он намеренно сказал тебе это, надеясь, что ты поверишь. Не иди у него на поводу, Гамет. Блистиг ослушался приказа Пормкваля.

— Но ведь тот…

— Мы не обсуждаем сейчас, правильно ли вел себя Пормкваль. Важно другое: в тот момент он был верховным кулаком, а Блистиг не выполнил приказ командующего. И теперь он считает, что я ему не доверяю. По его разумению, было бы лучше, если бы я приказала арестовать его и отправить в Унту, на суд императрицы.

Тавора замолчала. Гамет изо всех сил пытался постичь смысл того, что услышал от адъюнктессы. Однако, увы, не преуспел. Куда уж ему! Тавора мыслила гораздо глубже и видела скрытую суть вещей.

— Что прикажете передать Блистигу? — осведомился наконец Гамет.

— Ты думаешь, я что-то хочу ему передать? Полагаю, нет смысла оставлять в Арэне капитана Кенеба. Но и отдавать его под начало Блистига я бы тоже не советовала. Такой офицер тебе и самому пригодится.

Открылась боковая дверь, пропуская в зал троих виканцев. Двое из них были совсем еще дети, да и третий выглядел немногим старше. Гамет сразу понял, кто они. Бездна и Нихил, брат с сестрой, юные виканские колдуны. А парнишка постарше — это Темул, которого Колтейн отправил вместе с Дукером, поручив ему командовать отрядом виканской молодежи.

Из всех троих один лишь Темул радовался вызову к адъюнктессе. Нихил и Бездна не удосужились толком подготовиться к встрече: явились во дворец с сальными, давно не мытыми волосами. Босые ноги ребятишек почернели от грязи. На обоих были жуткие лохмотья, которые они даже не пытались постирать или заштопать. На лицах Нихила и Бездны читалось недетское безразличие ко всему. В отличие от них, Темул был одет по всей виканской форме. Ярко-красная раскраска лица означала глубокую скорбь по погибшим, однако глаза мальчишки так и сверкали. Подойдя к адъюнктессе, Темул встал навытяжку.

Тавора слегка кивнула в ответ на воинское приветствие. Ее внимание было устремлено к юным колдунам.

— В Четырнадцатой армии нет кадровых магов, — сказала она. — Вы пока будете единственными.

— Нет, госпожа, — ответила Бездна.

— Я не спрашиваю, желаете ли вы примкнуть к Четырнадцатой армии. Это приказ, который не обсуждается.

— Но мы хотим вернуться домой. На Виканские равнины, — поддержал сестру Нихил.

В лице адъюнктессы ничего не изменилось. Продолжая глядеть на колдунов, она обратилась к Темулу:

— Насколько мне известно, Колтейн собрал всю молодежь из трех виканских кланов, которые охраняли «Собачью цепь». Тебя он поставил главным. Какова численность твоего отряда?

— Тридцать воинов, — ответил Темул.

— А сколько раненых виканцев приплыли в Арэн на том корабле?

— В живых осталось одиннадцать.

— Итого, сорок один. А маги среди них есть?

— Нет, госпожа адъюнктесса.

— Если не ошибаюсь, когда Колтейн отправлял тебя вместе с историком Дукером, он ведь отдал под твое начало также Нихила и Бездну. Так?

Темул скользнул взглядом по брату с сестрой, а затем едва заметно кивнул:

— Да.

— А теперь скажи, Темул: твой отряд был официально распущен?

— Нет.

— Иными словами, приказ Колтейна по-прежнему остается в силе.

Адъюнктесса вновь повернулась к юным колдунам.

— Как видите, вас никто не освобождал от службы. Четырнадцатой армии очень нужны и вы, и виканские копьеносцы капитана Темула.

— От нас сейчас все равно никакой пользы, — вздохнула Бездна.

— Духи внутри нас молчат. Без их помощи мы бессильны, — добавил Нихил.

Однако Тавору это нисколько не впечатлило.

— Значит, вам придется найти способы их пробудить, — все тем же ровным, непреклонным тоном произнесла адъюнктесса. — Я надеюсь, что к тому моменту, когда мы вступим в битву с Ша’ик и ее так называемым Вихрем Дриджны, ваша магия окрепнет и вы сумеете защитить наши легионы… Капитан Темул, есть ли в отряде кто-нибудь старше тебя по возрасту?

— Да, госпожа адъюнктесса. Четверо воинов из клана Дурного Пса, которые приплыли вместе с ранеными.

— Они могут воспротивиться твоим приказам?

Темул снова встал навытяжку.

— Не посмеют, — ответил он, опустив правую руку на рукоятку кинжала.

Гамет вздрогнул и отвернулся.

— Все трое свободны, — объявила Тавора.

Однако Темул топтался на месте.

— Госпожа адъюнктесса, мой отряд горит желанием сражаться, — заявил он. — Нас причислят к какому-нибудь легиону?

— Сколько тебе лет, Темул? — вдруг спросила женщина.

— Четырнадцать.

— Сейчас, капитан, вся наша кавалерия ограничивается полком сетийских добровольцев. У них пятьсот воинов. Говоря военным языком, их в лучшем случае можно считать легкой кавалерией. А в худшем — дозорными и вестовыми. Никто из них еще не был на войне, да и годами они ненамного тебя старше. У вас сорок бойцов, и почти все моложе тебя. На время похода, капитан Темул, твой отряд прикомандируют к моей свите. Юные виканцы станут нашими телохранителями. Самых умелых сетийских всадников я сделаю дозорными и вестовыми. Пойми, у нас сейчас нет возможности создать кавалерийские части. Четырнадцатая армия будет состоять преимущественно из пехотинцев.

— Но в армии Колтейна…

— Не забывай: у нас больше нет ни Колтейна, ни его армии! — довольно резко перебила парнишку адъюнктесса.

Темул вздрогнул, словно его огрели кнутом. Юный виканец заставил себя кивнуть, после чего молча повернулся и вышел. Следом, даже не взглянув на адъюнктессу, вышли Нихил и Бездна.

— Ну вот, а бедный мальчишка так хотел порадовать своих, — вздохнув, произнес Гамет.

— И заодно погасить недовольство тех четырех парней из клана Дурного Пса, — с заметным раздражением добавила Тавора. — Да уж, меткое название они дали своему клану… Как, по-твоему, до чего успели договориться Блистиг с Тином Баральтой?

— Полагаю, между ними разгорелся жаркий спор. Тин Баральта наверняка рассчитывал, что «красные клинки» войдут в армию цельным отрядом. Вряд ли его вдохновляет перспектива командовать четырьмя тысячами малазанских новобранцев.

— А что ты думаешь про адмирала?

— Даже и не знаю, что тут сказать, госпожа адъюнктесса. Говорят, будто адмирал настолько скрытен, что некоторые мысли утаивает даже от себя самого.

— А ведь у Нока были силы, и значительные. Казалось бы, что мешало ему сместить Пормкваля? Почему адмирал этого не сделал? Почему допустил уничтожение Колтейна и его Седьмой армии, а затем и армии верховного кулака?

Гамет лишь качал головой, показывая, что такие вопросы — не его ума дело.

Тавора молча подошла к столу и, взяв оттуда еще один свиток, сняла с него ленточки.

— У императрицы не было ни одного повода усомниться в верности адмирала Нока.

— Как и в верности Дуджека Однорукого, — шепотом добавил Гамет.

Но Тавора все же расслышала его слова. На лице ее промелькнула улыбка.

— Да… Что ж, нам предстоит еще одна встреча.

Взяв свиток под мышку, адъюнктесса шагнула к маленькой боковой двери.

— Идем, Гамет.

Комната, куда они вошли, была небольшой, с низким потолком. Все ее стены украшали шпалеры. Ковры гасили звуки шагов. Посередине стоял скромного вида круглый стол с роскошной масляной лампой. Иного источника света в помещении не было. Напротив первой двери располагалась вторая, совсем маленькая.

Тавора бросила свиток на щербатую столешницу. Повернувшись к адъюнктессе, Гамет аж застыл от изумления. Такой он Тавору не видел никогда, даже в дни ее юности. Внутри у старого солдата все похолодело: на него смотрела растерянная, почти испуганная женщина.

— Что случилось? — шепотом спросил он.

Адъюнктесса тряхнула головой, словно желая отогнать мрачные мысли или видения.

— Сюда императрице точно не проникнуть, — тихо сказала она.

Гамет в ответ лишь кивнул.

Вскоре открылась дверца, и в комнату вошел высокий мужчина в сером плаще. Во всем его облике сквозила какая-то изнеженность. Незнакомец учтиво улыбался. Следом за ним появилась женщина в доспехах — офицер «красных клинков». Ее смуглую кожу покрывали узоры пардийской татуировки. На скуластом лице с узким орлиным носом горели большие черные глаза. Женщина явно была чем-то недовольна. Войдя, она сразу же бросила на адъюнктессу пристальный взгляд, оценивающий и весьма надменный.

— Прошу вас, капитан, закройте дверь поплотнее, — сказала ей Тавора.

— О, и вы тоже здесь, кулак Гамет, — произнес мужчина в сером плаще, и в его улыбке появился некоторый оттенок иронии. — Должно быть, вы тоскуете по Унте и по тем временам, когда вели дела дома Паранов, торгуясь с лошадниками. А теперь волею судеб вы вновь стали солдатом.

— Если не ошибаюсь, мы с вами не знакомы, — хмурясь, ответил ему Гамет.

— Можете называть меня Жемчугом, — произнес женоподобный мужчина и как-то странно усмехнулся, как будто это имя заключало в себе шутку, понятную только ему одному. — Мою очаровательную спутницу зовут Лостара Йил. В недавнем прошлом — капитан «красных клинков», а ныне — тоже волею судеб — моя верная помощница.

Приблизившись к Таворе, Жемчуг изысканно поклонился:

— Ваш покорный слуга, госпожа адъюнктесса.

Ее лицо сразу посуровело.

— Ну, положим, в этом еще предстоит убедиться.

Жемчуг выпрямился, перестав улыбаться.

— Госпожа адъюнктесса, думаю, у вас были все основания устроить нашу встречу в весьма узком кругу, где нет лишних ушей. Увы, когти тоже впадают в немилость. Мы с вами оба знаем, что мои недавние действия вызвали гнев императрицы Ласин и Шика, моего непосредственного командира. Мне пришлось поскорее скрыться с их глаз, воспользовавшись Имперским Путем. Конечно же, опала эта временная, и тем не менее нынче я оказался не у дел.

— Из чего следует, — подхватила адъюнктесса, тщательно обдумывая каждое свое слово, — что вы сейчас готовы выполнить поручение… более… приватного характера.

Гамет с некоторым испугом взглянул на Тавору.

«Что еще она задумала?»

— Получается, что так, — ответил Жемчуг.

Воцарившуюся тишину нарушил резкий голос Лостары Йил:

— Меня настораживает ход вашей беседы. Будучи верной служительницей Малазанской империи…

— Успокойтесь, капитан, — перебила ее Тавора, не сводя глаз с Жемчуга. — Поручение это ни в коем случае не идет вразрез с вашей преданностью Малазанской империи.

— Вы заинтриговали меня, госпожа адъюнктесса, — с улыбкой признался коготь. — Признаться, я очень люблю загадки. Возможно, вы опасаетесь, что я начну оговаривать условия, дабы вновь снискать расположение Ласин. Насколько я понимаю, задание, которое вы собираетесь поручить нам с Лостарой, не является официальным, не исходит от императрицы и не затрагивает интересы государства. Более того, вы на время перестали быть адъюнктессой, и я беседую сейчас просто с Таворой Паран. Беспрецедентный случай, должен заметить.

— Адъюктесса… — не выдержал Гамет.

Тавора махнула рукой, останавливая его.

— Миссия, которую я собираюсь возложить на вас с капитаном Йил, в конечном счете послужит благополучию Малазанской империи.

— У меня начинает разыгрываться воображение, — протянул Жемчуг. — Без лишней скромности скажу, что обладаю достаточными способностями для выполнения самых деликатных и необычных поручений. Пожалуйста, продолжайте.

— Нет уж, постойте! — воскликнула явно ошеломленная Лостара. — Я должна быть уверена, что, выполняя задание адъюнктессы, служу Малазанской империи. Адъюнктесса — выразительница воли императрицы, а все остальное просто непозволительно.

— Вы совершенно правы, — кивнула Тавора и вновь повернулась к Жемчугу. — Скажите, а как поживает братство «Перст»?

Коготь аж отпрянул. Чувствовалось, такого вопроса он не ожидал.

— Его больше не существует, — прошептал он.

Лоб адъюнктессы прочертила складка.

— Я разочарована вашим ответом, Жемчуг. Мы все сейчас находимся в весьма шатком положении. Если вы ждете честности от меня, я вправе ожидать того же и от вас. Или вы и впрямь считаете, будто все члены этого тайного подразделения исчезли?

— Они не то чтобы исчезли, — морщась, произнес Жемчуг. — Персты — словно личинки овода под шкурой Малазанской империи. Как только мы их нащупываем, они попросту зарываются еще глубже.

— И тем не менее они служат определенной… цели, — сказала адъюнктесса. — К сожалению, не настолько умело, как я надеялась.

— Персты обрели поддержку аристократии? — спросил Жемчуг, на лбу которого выступил пот.

— Вас это удивляет? — равнодушно пожала плечами Тавора.

Гамет почти видел, как бешено несутся мысли когтя. Жемчуг даже не пытался скрыть нарастающее удивление и… раздражение.

— Полагаю, говоря о перстах, вы имеете в виду кого-то конкретного? Назовите его имя, — прошептал он.

— Бодэн.

— Так его же ликвидировали в Квон-Тали…

— Отца, но не сына.

Жемчуг вдруг сорвался с места и заходил по комнате.

— Знать бы, насколько сыночек пошел в папашу. Бодэн-старший убивал когтей везде, где они только ему попадались. За ним охотились четыре ночи подряд.

— У меня есть все основания полагать, что Бодэн-младший оказался достойным сыном своего отца, — сказала Тавора.

— И даже превзошел его?

— Не знаю. Очевидно, его миссия провалилась: что-то пошло совсем не так, как он рассчитывал.

— Фелисин, — сорвалось с губ Гамета.

Он и сам удивился, что осмелился произнести это имя, но оно уже сотрясло воздух и исчезло, словно тяжелый корабельный якорь на дне.

Мимолетная гримаса перекосила лицо Таворы. Она отвернулась к шпалерам.

— Когда связь с ним оборвалась? — торопливо спросил Жемчуг. — И где?

— В ночь мятежа Дриджны, — по-прежнему стоя к ним спиной, ответила адъюнктесса. — Поселение называется Черепок. Но… еще за несколько недель до этого что-то произошло. Я не знаю, что именно.

Тавора указала на лежащий на столе свиток.

— Там указаны все подробности: имена, названия и прочие детали. Когда прочтете, пергамент сожгите, а пепел развейте над бухтой.

Она порывисто обернулась.

— Жемчуг… и вы, Лостара… Найдите Фелисин. Отыщите мою сестру.

Где-то совсем неподалеку вопила и улюлюкала толпа. Это время года в Унте обычно называли Порой Гниения. И сейчас весь этот сброд вдруг дружно возжелал избавиться от «гнили». Началось то, чего со страхом ждали на протяжении последних месяцев: так называемая Великая Чистка — планомерное уничтожение аристократов.

Гамет, отвечавший за охрану усадьбы Паранов, стоял у ворот вместе с тремя встревоженными стражниками. Все факелы, освещавшие двор, были заблаговременно погашены, равно как и все огни в доме. Окна закрывали плотные ставни. В особняке осталась лишь младшая дочь Паранов. Ее отец успел к этому времени умереть, а мать схватили и увели сегодня утром. Старший брат-офицер пропал без вести на далеком континенте, где, скорее всего, и погиб. Вторая же сестра… Ох, просто в голове не укладывается. Безумие вновь обуяло Малазанскую империю, налетев с неистовством тропической бури.

У Гамета в подчинении была всего дюжина стражников, причем троих он нанял в последние дни, когда на улицах вдруг стало подозрительно тихо и пусто. Этакое затишье перед бурей. Глашатаи на площадях и перекрестках не выкрикивали указы императрицы. Внешне никто не подстрекал простолюдинов, разжигая в них низменные побуждения. Только слухи, которые несколько месяцев подряд призраками носились по улицам и переулкам Унты. «Императрица недовольна»… «Высшее командование армии насквозь прогнило, а все потому, что там полно высокородных выскочек»… «Сынки из знатных семей покупают себе офицерские звания, а под их бездарным командованием на Генабакисе и в Семиградье гибнут наши сыновья и братья»…

Из Семиградья в Унту прибыл полк «красных клинков» — безжалостных, неподкупных, фанатично преданных Ласин. Было нетрудно догадаться, чем вызвано их появление.

Первая же волна арестов показала, насколько тщательно все было продумано и подготовлено. Отряды, двигавшиеся под покровом ночи, точно знали, куда идти и кого брать. Никаких стычек с домовой стражей, никаких предупреждений «по секрету», чтобы жертвы успели забаррикадироваться или вовремя скрыться. Да аристократы и не думали бежать. Слухи они всегда презирали и до последнего не верили, что императрица дерзнет пойти против них.

А она все-таки дерзнула. И Гамет догадывался, кто направляет руку Ласин. Тавора Паран, с недавнего времени — адъюнктесса императрицы. Уж кто-кто, а она хорошо знала представителей своего сословия.

Гамет тяжело вздохнул, а затем направился к воротам и отодвинул засов калитки.

— Уходите, пока еще можно уйти, — сказал он троим охранникам. — В бойнице, которая справа, лежит ваше жалованье.

Двое стражников переглянулись, пожали плечами и пошли за деньгами. Третий остался стоять. Этот человек назвался Колленом. Обычное имя для уроженца Квон-Тали. Он и говорил с тамошним акцентом. Гамет нанял парня прежде всего из-за его внушительной внешности, хотя от старого солдата не ускользнуло, что Коллен не впервые надевает доспехи и, должно быть, успел послужить в армии. О его прошлом начальник охраны ничего не знал, да и не до этого сейчас было. Всех троих он поселил в сарае близ ворот, категорически запретив входить в хозяйский дом.

Крики и рев толпы становились все громче и слышнее. Коллен по-прежнему не сдвинулся с места.

— Чего ты ждешь? — не выдержал Гамет. — Торопись, иначе у тех двоих появится искушение прихватить и твою долю жалованья. А если ты задумал какую-то пакость, знай: в двадцати шагах за моей спиной стоят четверо верных солдат с заряженными арбалетами.

— Меня не волнуют деньги, — ответил Коллен. — Пусть забирают. — Он почесал в затылке и обвел глазами не слишком крепкие стены ограды. — И всего-то вас девять человек. Девять против сотни уличной швали, которая вскоре явится сюда. Не густо.

— Достаточно, чтобы разбить им носы и хорошенько шугануть. Пусть отправляются искать добычу в другое место.

— Ошибаешься, командир. Это не просто бунт уличного отребья. Все предрешено. Пожалуйста, можете сопротивляться, но это бесполезно. Просто мародерам понадобится чуть больше времени, только и всего. Да и крови прольется больше.

— Теперь я понимаю: ты оказался здесь не случайно. Руками таких, как ты, императрица упрощает себе дело. Может, ты рассчитывал, что мы услужливо распахнем ворота и перебьем всех, кто способен оказать сопротивление? Наверное, у тебя уже готов нож и про мою спину?

— Я здесь не по воле императрицы.

Гамет оторопел.

— Младшая дочь Паранов не пострадает, но при условии, что ты мне поможешь, — продолжал Коллен. — У нас слишком мало времени.

— Тавора торопится расправиться с родными? Сначала она позволила арестовать свою мать, а теперь очередь дошла и до младшей сестры?

— Возможности Таворы ограниченны. За каждым ее шагом следят.

— И что же уготовано Фелисин? Отвечай, Коллен, или как тебя там? — разъярился Гамет.

— Недолгая каторга на отатараловых рудниках.

— Что-о?

— Она не будет там совсем одна. Вместе с ней отправится тайный страж. Пойми, командир, выбор невелик: либо это, либо толпа, которая очень скоро может ворваться в ее спальню.

В мозгу Гамета возникла жуткая картина. Девять солдат, валяющихся в лужах крови. Убитые слуги с их наивными попытками загородить дверь спальни мебелью и своими телами. А потом… Фелисин останется наедине с беснующейся толпой.

— И кто же этот страж, Коллен?

— Я, командир, — улыбнулся он. — И звать меня, сам понимаешь, совсем иначе.

Гамет подошел к нему почти вплотную.

— Если только ей причинят вред, я найду тебя. Мне плевать, что ты коготь.

— Я не коготь. А что касается вреда… Обещать, что с головы Фелисин не упадет ни волоска, я не стану. Я ведь тоже, разумеется, не все смогу предотвратить. Будем надеяться, что она выдержит. Как-никак, порода Паранов.

Гамет вдруг понял всю тщетность своего недавнего стремления сражаться до последнего вздоха.

— Ты убьешь нас сейчас или позже?

— Кажется, арбалеты держат в руках твои солдаты, а не я, — парировал Коллен. — Я не собираюсь никого убивать. А тебя настоятельно прошу сопроводить нас с Фелисин в безопасное место. Нельзя допустить, чтобы толпа учинила над ней самосуд… Так я могу рассчитывать на твою помощь, командир?

— Хотел бы я знать, какое место ты называешь безопасным.

— Аллею Душ.

«Значит, туда? На площадь под названием Круг Правосудия. В цепи. На арестантский корабль. Да уберегут боги твою душу, Фелисин».

— Пойду разбужу девочку, — сказал он Коллену.

Казалось, Жемчуг напрочь позабыл о существовании Лостары. Склонившись над столом, коготь в который уже раз перечитывал разложенный на нем свиток. Прошло не меньше часа с тех пор, как адъюнктесса вместе с Гаметом покинули эту комнату. И все это время Лостара стояла возле двери, через которую они ушли. Наконец женщина не выдержала.

— С меня хватит! Верни меня под командование Тина Баральты! — в отчаянии потребовала Лостара.

Жемчуг даже не поднял головы.

— Как пожелаешь, дорогая, — ответил он и добавил: — К сожалению, в таком случае мне весьма скоро придется тебя убить. Раньше, чем ты успеешь о чем-либо рассказать своему командиру. Естественно, мне бесконечно жаль, но таковы уж неумолимые правила тайных встреч.

— И давно ты находишься в распоряжении Таворы?

Теперь коготь все-таки оторвал взгляд от свитка.

— С того самого момента, как она недвусмысленно заявила о своей верности императрице.

Он снова погрузился в чтение.

— Должно быть, эту часть вашего разговора я пропустила мимо ушей.

— Ничего удивительного, дорогая. Учись понимать между слов, ибо именно там зачастую и скрывается самое важное. — Жемчуг обворожительно улыбнулся. — Думаю, со временем ты освоишь это искусство.

Лостара вдруг почувствовала себя дикой кошкой, запертой в клетку. Ей захотелось искромсать мечом старинные шпалеры с изображенными на них нескончаемыми сценами былой славы.

— Мне нужны объяснения, — заявила она.

— И после этого тебя перестанут терзать угрызения совести и мысли о предательстве интересов Малазанской империи, да? Будем считать твое молчание утвердительным ответом. Ладно, слушай… В один не слишком прекрасный момент Ласин обнаружила, что достаточное количество важных государственных постов вновь занято родовой знатью. Это случилось настолько быстро, что поневоле заставило призадуматься и императрицу, и ее ближайшее окружение. Складывалось ощущение, будто кто-то помог аристократам утвердиться на высоких должностях. Кто же? Поползли абсурдные слухи, что к этому якобы причастны персты. Любой идиот, арестованный совсем по другому делу, заявлял о своей принадлежности к этому тайному ордену. Однако чаще всего их признания оказывались романтическими бреднями молодых остолопов, подменявших правду сведениями из сомнительных трактатов и собственными домыслами. Они сколько угодно могли именовать себя перстами, однако на самом деле и близко не стояли к настоящей могущественной организации, созданной в свое время Танцором. Уж я-то знаю об этом не понаслышке. Многие когти получили боевое крещение у Танцора.

— По-моему, ты увяз в словесных песках, — недовольно бросила ему Лостара.

— Хорошо, дорогая. Раз история вопроса тебя не занимает, возвращаемся к непосредственной действительности. Тавора сама принадлежит к знатному роду и очень хорошо понимает, насколько опасно будет, если персты начнут играть на чувствах обозленных и униженных аристократов. Она обеспокоена тем, что в армии и среди государственных чиновников могут появиться люди из «Перста». Возможно, Тавора когда-то сама была не чужда таких или схожих взглядов. Но теперь она — адъюнктесса, и все это видится ей совершенно в ином свете. Очень может быть, что сюда также примешивается и что-то личное, но это лишь мои предположения.

Жемчуг ткнул пальцем в свиток.

— Как видишь, капитан, наша задача достаточно ясна. Мы должны найти Бодэна-младшего. А поскольку к нему сходятся все ниточки перстов, мы попутно узнаем много полезного и интересного.

Лостара задумалась над тем, что услышала.

— Получается, наша миссия не противоречит интересам Малазанской империи. — (Жемчуг одарил ее лучезарной улыбкой.) — Но тогда почему адъюнктесса прямо не сказала об этом?

— Через некоторое время ты и сама поймешь почему.

— Но я хочу знать сейчас! — заявила Лостара.

Жемчуг вздохнул, как вздыхают взрослые, обескураженные непонятливостью ребятишек.

— Для Таворы важно не столько подавить деятельность перстов, сколько найти свою младшую сестру Фелисин. Миссия, явно противоречащая интересам Малазанской империи, да и к тому же весьма опасная. Думаешь, императрица благосклонно улыбнется, если узнает о хитрости Таворы? Лично я в этом очень сомневаюсь. Ласин считает адъюнктессу женщиной несгибаемой воли. Еще бы, упечь собственную сестру на отатараловые рудники! Ты согласна, что императрица сделала правильный выбор?

Лостара поморщилась.

— Наверное, — сказала она, хотя и не совсем понимала, что в данном случае имеет в виду ее собеседник.

— У нас с адъюнктессой получается взаимовыгодная сделка. Мы спасаем Фелисин и в награду получаем главного перста. Конечно, императрица удивится: с чего это нас вдруг понесло на Отатараловый остров?

— И тебе придется ей солгать?

Жемчуг с улыбкой кивнул.

— Да, дорогая. Нам обоим придется ее обмануть. И не только нам двоим. Адъюнктесса, а возможно, и Гамет тоже будут вынуждены разделить нашу ложь. С другой стороны, я могу все взять на себя. Допустим, услышал где-то об одном настоящем, а не дутом персте, пустился его разыскивать и… по чистой случайности накрыл все гнездо.

— Я тебя понимаю, — промолвила Лостара. — Тебе сейчас не позавидуешь: лишиться доверия императрицы и своего непосредственного начальства. Разумеется, ты стремишься реабилитировать себя в их глазах. Думаю, незачем приплетать сюда адъюнктессу. Успех должен принадлежать тебе одному.

— Или нам двоим, — поправил ее Жемчуг. — Конечно, если ты сама того пожелаешь.

— Это обсудим потом. А теперь расскажи мне о том, что сумел узнать из свитка адъюнктессы.

Огонь в очаге догорел, и угли успели погаснуть. Адмирал Нок сидел, разглядывая узоры остывшего пепла. Услышав скрип открываемой двери, он неторопливо повернулся. Лицо его сохраняло все такое же бесстрастное выражение.

— Благодарю вас за долготерпение, — сказала вошедшая адъюнктесса.

Нок промолчал, глядя не на нее, а на Гамета.

Колокола только что пробили полночь, и их звон еще слышался сквозь плотно закрытые ставни. События минувшего вечера измотали Гамета; не в силах долго выдерживать стальной взгляд Нока, новоиспеченный кулак отвел глаза. Гамет частенько спрашивал себя: кем он является для Таворы? Псом, покорно следующим за хозяйкой куда угодно? Нет. Пожалуй, его роль была много хуже — нечто вроде близкого друга семьи, несущего на себе бремя фамильных тайн. Сегодня ему пришлось разыгрывать командующего легионом. Впрочем, даже не эта роль выжала из Гамета почти все силы. Гораздо больше его потрясла встреча Таворы с тем скользким когтем, Жемчугом.

Когда адъюнктесса ввела Гамета в свою свиту (а это произошло вскоре после ареста Фелисин), старый солдат поначалу решил, что ему не надо подобных милостей. Он просто исчезнет, как издавна поступали малазанские солдаты, если дело принимало совсем уж дрянной оборот. Но он остался, и причиной того оказалось отнюдь не пробудившееся тщеславие, а обыкновенное человеческое любопытство. Хотя и самого мрачного свойства. Став адъюнктессой, Тавора не сделала ни малейшей попытки спасти от ареста родную мать. Она без колебаний отправила младшую сестру — совсем еще девчонку-подростка — на отатараловые рудники. Получалось, титул ей дороже родных. Может, таким образом она стремилась поправить в глазах императрицы репутацию семьи, серьезно подорванную ее старшим братом Ганосом? До Гамета доходили лишь обрывки сведений: вроде как тот дезертировал, и дальнейший его след затерялся. Конечно, это был сильный удар по фамильной чести… но расплачиваться за непутевого братца жизнями матери и сестры?

Позже Гамет узнал (опять-таки, это были лишь слухи), что Ганос Паран якобы был агентом прежней адъюнктессы Лорн и что именно его дезертирство явилось причиной ее гибели в Даруджистане. Если это действительно так, тогда почему, интересно, императрица вообще не поставила крест на семье Паран? Что заставило Ласин сделать новой адъюнктессой не кого-нибудь, а именно Тавору Паран?

— Кулак Гамет, вы о чем-то задумались? — спросила Тавора.

— Я?.. Никак нет, госпожа адъюнктесса. Просто немного утомился. Может, вы позволите оставить вас?

— Мне еще нужно кое-что вам сказать, но только после беседы с адмиралом. Так что присядьте, пожалуйста, и поскучайте немного.

Гамет послушно кивнул. Заприметив возле стены стул с высокой спинкой, он опустился на него. Стул был жестким, чему Гамет даже обрадовался (в мягком кресле он бы непременно заснул). Когда кулак садился, ножки угрожающе затрещали.

— Неудивительно, что Пормкваль не забрал этот стул вместе со всей прочей мебелью, — проворчал старый солдат.

— Пормквалю больше не нужна никакая мебель, — отозвался Нок. — Насколько я знаю, корабль с верховным кулаком и всем его добром затонул при входе в гавань Малаза.

— Как… затонул? — встрепенулся Гамет. — Что с ним случилось?

— Этого никто не знает, — пожал плечами адмирал. — Спасшихся оттуда не было.

«Да неужели? — скептически подумал Гамет. — Ну не странно ли?»

Поймав его недоверчивый взгляд, Нок пояснил:

— Гавань Малаза кишит акулами. Береговая охрана обнаружила несколько шлюпок, явно спущенных с того корабля. Но все они оказались пусты.

Адъюнктесса не делала попыток прервать их разговор, и Гамета это удивило. Может, Тавора вновь уловила нечто недосягаемое для его ума? А вдруг история о затонувшем корабле, с которого никому не удалось спастись, имела для нее совсем другой смысл? Любопытство заставило Гамета забыть об усталости.

— Я слышал, что тамошние акулы — настоящее проклятие, — сказал он Ноку. — Они пожирают своих жертв целиком, не оставляя даже костей.

— Да, кулак, это вовсе не сказки, — кивнул адмирал. — И кораблей, затонувших при входе в гавань Малаза, тоже хватает. Я знаю по меньшей мере дюжину судов, покоящихся на илистом дне.

— В их числе и «Хитрец», — добавила Тавора. — Говорят, что в ночь покушения на императора его флагманский корабль вдруг сорвался с причальных канатов и, немного отплыв, ушел на дно вместе с обитавшим на нем демоном.

— Возможно, демону не захотелось оставаться одному, — слегка улыбнулся Нок. — Рыбаки, правда, утверждают, что с тех пор это место стало нечистым. Заброшенные там сети бесследно исчезают.

Адъюнктесса разглядывала серые горки пепла в остывшем очаге.

— Получается, адмирал, остались вы и еще трое… а больше никого.

«Да, еще трое, — подумал Гамет. — Высший маг Тайскренн, Дуджек Однорукий и Скворец… Боги милосердные, неужели это все, что уцелело от эпохи Келланведа? Сколько же его бывших соратников пало за время правления императрицы?»

Ни один мускул не дрогнул на лице Нока. Его не волновало, чем было продиктовано замечание Таворы: простым любопытством или искренним интересом к событиям не столь уж и далекого прошлого. В свое время он выдержал несколько приступов гнева императрицы. Впервые Ласин обрушилась на него, когда исчез Картерон Краст. Затем последовала странная гибель Амерона и Урко — родного брата Картерона. На все вопросы Нок ответил еще тогда.

— Адмирал, меня не занимают… подробности. Я сейчас говорю не от имени императрицы, — продолжала Тавора. — Скорее это… мое собственное любопытство. Я все силюсь понять, почему они… покинули ее.

Молчание затягивалось.

«Тебе не дает покоя один вопрос: по каким причинам люди оставляют правителей, которым верно служили? — думал Гамет, глядя на терпеливо ждущую ответа Тавору. — И спрашиваешь ты так, словно настоящая преданность императрице тебе незнакома. По твоим словам адмирал поймет гораздо больше, чем ты хочешь сказать. Тебе, адъюнктесса, предстоит командовать Четырнадцатой армией, а ты нагородила вокруг себя барьеров. Если хочешь вести людей за собой, то нужно как можно скорее разрушить все эти барьеры. Может, и напрасно ты приоткрыла Ноку свою слабую сторону. Ну, да что уж теперь говорить!»

— Ответ на ваш вопрос, госпожа адъюнктесса, нужно искать в… ближайшем окружении Келланведа, — начал Нок. — Я имею в виду тех, вместе с кем он создавал Малазанскую империю. Поначалу у Келланведа был только один сподвижник — Танцор. Потом они взяли к себе на службу нескольких уроженцев Малаза, вознамерившись положить конец засилью разбойников. А надо сказать, что в ту пору их власть распространялась на весь остров Малаз. Главной целью будущего императора был некто Паяц — негласный правитель разбойничьего государства. Пират и хладнокровный убийца.

— И кто же были те, кого Келланвед взял к себе на службу? — поинтересовалась Тавора.

— Я, Амерон, Дуджек и моя жена Хаула. Я в то время был первым помощником на пиратском корабле, промышлявшем близ Напанских островов. В Унте, как вы, наверное, знаете, тогда правил король. Он только что захватил Напанские острова и превратил их в плацдарм для последующего захвата острова Картул. Нас здорово потрепало в бою. Мы с трудом добрались до гавани Малаза, где нас неожиданно арестовали головорезы Паяца. Этот тип тайно обстряпывал какие-то делишки с правителем Унты. Нас ждала незавидная участь — быть проданными в рабство. Из всей команды бежать сумели только мы с Хаулой и Амерон. А ловкий парень Дуджек, у которого тогда еще были обе руки, пронюхал, где мы прячемся, и выдал нас своим новым хозяевам — Келланведу и Танцору.

— Значит, это произошло еще до того, как им было позволено войти в Мертвый дом? — не удержавшись, спросил Гамет.

— Можно сказать, накануне. Мы все оказались в Мертвом доме и ушли оттуда не с пустыми руками. Это место, о котором рассказывают столько небылиц, подарило нам долголетие, невосприимчивость ко многим болезням и наделило… еще кое-какими качествами. Мертвый дом стал нашей надежной крепостью. Танцор вербовал сторонников среди напанцев, бежавших от завоевателей. Среди них оказались Картерон Краст и его брат Урко, а также будущая императрица Ласин. Впрочем, тогда у нее было другое, менее благозвучное имя — Стерва. Вскоре «семья» Келланведа расширилась. К нему примкнули Ток-старший и Дассем Ультор. Оба, как и сам Келланвед, были уроженцами Дал-Хона. Затем появился Тайскренн — перебежчик, некогда высший септарх культа Д’река, Червя Осени. И наконец, Дукер. — Адмирал улыбнулся Таворе и заключил: — Вот это и была «семья» Келланведа, опираясь на помощь которой он быстро и с незначительными потерями завоевал остров Малаз.

«Да уж, с незначительными!» — мысленно усмехнулся Гамет. А вслух спросил:

— Вы имеете в виду гибель вашей жены?

— Да, кулак. — Адмирал передернул плечами, словно прогоняя тягостные воспоминания. — Так вот, госпожа адъюнктесса, мы тогда не знали, что примкнувшие к Келланведу напанцы были отнюдь не простыми беженцами. В жилах Стервы текла кровь напанских правителей. Братья Красты командовали напанским флотом. Если бы не внезапный шторм, уничтоживший все их корабли, захватчикам пришлось бы туго. Власть тогдашнего короля Унты, естественно, бесила напанцев. Свою службу у Келланведа они рассматривали как временный союз, который поможет уничтожить владычество Унты. Можно сказать, это стало самым первым предательством внутри «семьи», первой трещиной. Правда, трещину эту быстро залатали. Келланвед и сам обладал имперскими амбициями, а Унта была наиболее опасным из двух его противников на континенте.

— Адмирал, дальнейшее развитие тех событий мне более или менее понятно, — сказала Тавора. — Убийство Келланведа и Танцора, подстроенное Стервой, окончательно разрушило то, что вы назвали «семьей». Я никак не могу уразуметь другое. В своих действиях Стерва ставила на первое место интересы напанцев. Казалось бы, она должна опираться на своих соплеменников. Но они вдруг… исчезли. Не странно ли? Пропали не вы, не Тайскренн, не Дассем Ультор, Ток-старший или Дукер. Исчезнувшими оказались… именно напанцы.

— За исключением Амерона, — напомнил ей Гамет.

На морщинистом лице адмирала появилась сдержанная улыбка.

— Амерон был напанцем лишь наполовину, — уточнил он.

— Значит… императрицу покинули только те, в чьих жилах текла напанская кровь. — Гамет не меньше Таворы был ошеломлен услышанным. — А сама Стерва принадлежала к правящему напанскому роду?

Нок долго молчал, потом вздохнул и сказал:

— Стыд отравляет похлеще любого яда. Чтобы служить новой императрице, все должны были сделаться соучастниками убийства Келланведа и Танцора. Это значит, что вина за содеянное, а также всеобщее осуждение отныне ложились и на их плечи тоже… Братья Красты и Амерон не участвовали в предательстве, но кто бы им поверил? А между тем, — адмирал неотрывно глядел в глаза Таворы, — никто из нас не знал о задуманном Стервой. К тому времени у нее уже был «Коготь». Большего ей и не требовалось.

— А какую роль играл во всем этом «Перст»? — спросил Гамет и тут же мысленно отругал себя за длинный язык.

Впервые за весь этот долгий вечер бесстрастие изменило Ноку.

— А у вас очень цепкая память, кулак.

Гамет сжал челюсти. Жесткий взгляд адъюнктессы не сулил ему ничего хорошего.

— Ответа на ваш вопрос у меня нет. В ту злосчастную ночь меня в Малазе не было. Расспросами очевидцев я не занимался. После гибели Танцора все члены тайного братства «Перст» просто исчезли. Упорно циркулировали слухи, что одновременно «Коготь» расправился и с ними тоже.

— Благодарю вас, адмирал, за то, что уделили мне столько времени, — с неожиданной поспешностью произнесла Тавора. — Больше не смею вас задерживать. Спокойной ночи.

Нок молча поклонился и вышел.

Затаив дыхание, Гамет ожидал, что сейчас на его голову обрушится гнев Таворы. Однако та лишь вздохнула.

— Тебе предстоит еще немало потрудиться, Гамет. Нужно подобрать себе командиров. Иди отдыхать.

Он поклонился и направился к двери.

— Совсем забыла тебя спросить. Где Ян’тарь? — остановила его адъюнктесса.

— Ждет вас в ваших покоях, — ответил старый солдат, вновь поворачиваясь к ней.

— Прекрасно. Спокойной тебе ночи, Гамет.

— И вам спокойной ночи, госпожа адъюнктесса.

Проход между стойлами был выложен каменными плитами. Какой-то умник догадался вылить на них несколько ведер соленой воды. Густую пыль это, конечно, прибило, но привело в бешенство всех конюшенных мух и чуть ли не вдвое усилило выразительный запах застарелой конской мочи. Уже на пороге Струнка почувствовал сильное жжение в ноздрях. Обшарив глазами пространство, он заметил в дальнем конце помещения четверых солдат, рассевшихся на связках соломы. Поморщившись, бывший сжигатель мостов перебросил мешок на другое плечо и зашагал по мокрому и зловонному проходу.

— Кто это у вас стосковался по запахам родных мест? — сердито спросил он, приближаясь к сидящим.

Полукровка Корик хмыкнул.

— Приказ лейтенанта Раналя. Заявил, что солдатам Малазанской империи недопустимо находиться в такой пыли, и велел… увлажнить пол. Правда, сам после этого быстренько смотался.

Раздобыв кусок кожи, Корик острым тонким ножичком нарезал ее на длинные лоскуты и теперь плел из них хитроумные косицы. Струнка не впервые уже встречал солдат, буквально помешанных на таком вот занятии. В косицы вплетались не только различные талисманы и украшения, но также трофеи и все то, что может понадобиться. Так и есть: в косице, которую делал Корик, уже торчали пучки соломы.

Сетийцы веками воевали с городами-государствами Квоном и Ли-Хеном, защищая малонаселенные земли своей исконной родины. Сражения эти почти всегда заканчивались поражением сетийцев. Армии горожан были лучше вооружены и дисциплинированы, не говоря уже о том, что превосходили численностью их дикие ватаги. Все это заставило степных жителей довести до совершенства искусство прятаться, полностью сливаясь с окружающей природой. Однако битвы прекратились еще шестьдесят лет тому назад, и вот уже третье поколение сетийцев жило в условиях относительного мира, пусть и, прямо скажем, довольно зыбкого. На самом деле противостояние продолжалось, просто теперь их враги действовали более скрытно и коварно. Города манили к себе сетийскую молодежь, подрывали уважение к племенным верованиям и традициям; иными словами — ко всему, без чего самобытные кланы переставали существовать и в конце концов исчезали в огромном плавильном котле, где создавался новый народ, уже не знавший своих исконных корней. Колтейн тогда ясно увидел опасность, грозящую племени виканцев, и поднял мятеж, переросший в Виканские войны.

Струнка давно понял: развитие любого народа идет по одному из двух путей, и бесполезно рассуждать, который из них правильный, а какой — нет. Как говорится, каждому свое. Просто одни народы довольствуются границами своих земель, тогда как другим бывает там тесно. Первые всегда слабее вторых и постоянно вынуждены отступать, что развивает в них удивительную приспособляемость к меняющимся условиям, хитрость и смекалку. Взять тех же сетийцев. Когда-то они даже не знали, с какого бока подойти к лошади, а теперь сражаются исключительно верхом. Ныне эти высокие смуглокожие воины своею свирепостью превосходят даже виканцев.

Струнка почти ничего не знал о прежней жизни Корика, но догадывался, почему тот оказался в армии. Полукровкам везде приходится несладко. Корик решил следовать зову сетийских предков и стать воином. Конечно же, он рассчитывал попасть в кавалерию и получить коня. Струнка усмехнулся, представив, какую душевную бурю пережил бедный парень, когда его записали в моряки.

Выбрав место почище, бывший сжигатель мостов опустил туда заплечный мешок. Устав требовал, чтобы его сообщение новобранцы слушали стоя. Но уставы пишутся в Унте, а тут Семиградье, и впереди их ждет далекий путь по безводным и враждебным дорогам. Струнка не понаслышке знал, что особо ретивые сержанты плохо кончают.

— Итак, ребята, у меня для вас довольно скверная новость, но другой нет, и потому послушайте эту… Отныне я — ваш сержант. Вы теперь именуетесь Четвертым взводом и вместе с Пятым и Шестым имеете удовольствие находиться под командованием лейтенанта Раналя. Оба упомянутых взвода сейчас движутся сюда из временного лагеря, что разбит к западу от Арэна. Девятая рота, куда мы все входим, состоит из трех взводов тяжелой пехоты, трех взводов военных моряков и восемнадцати взводов средней пехоты. Командует ею некий капитан Кенеб, которого сам я еще не видел и потому ничего сказать о нем не могу. Девять рот образуют Восьмой легион, находящийся под началом кулака Гамета. Как я выяснил, он — опытный воин. До того, как нынешняя адъюнктесса получила этот титул, он был капитаном стражников в поместье ее родителей.

Струнка оглядел своих подопечных. Глаза у всех были немного остекленевшими. То ли ребят разморила жара, то ли допекло зловоние конюшни.

— Ладно, новобранцы, это все не важно. Главное, не забывайте, что вы — Четвертый взвод. Вскоре к нам должны присоединиться еще несколько человек, однако даже с ними мы не добираем до нужной численности взвода. И не только мы. Погодите разевать рты и спрашивать меня о причинах. Мне о них не докладывали… Вопросы есть?

Трое парней и одна девчушка молча смотрели на него.

— Если вопросов нет, то давайте знакомиться. Как тебя зовут? — спросил он у довольно невзрачного солдата, что сидел слева от Корика.

Услышав вопрос, тот очумело взглянул на Струнку. И уточнил:

— А какое имя называть? Настоящее или то, которое дал мне сержант-наставник в Малазе?

Бледное флегматичное лицо и характерный акцент подсказывали Струнке, что парнишка родом из Ли-Хена. Если так, то его имя замучаешься выговаривать. Ведь у них там принято давать человеку не одно, а сразу десять или даже пятнадцать имен, причем все они произносятся слитно, без передышки. Непозволительная роскошь в бою!

— Говори новое.

— Смоляк.

— Если бы вы, сержант, видели его на учебном плацу, — встрял Корик, — то согласились бы, что парню такое имя в самый раз. Он как встанет на месте — тараном не сдвинуть: ну чисто застывшая смола.

Струнка снова взглянул в безмятежные водянистые глаза новобранца.

— Отлично. Назначаю тебя капралом, Смоляк.

Девчонка вдруг прыснула со смеху и подавилась соломинкой, которую жевала. Перестав кашлять, она недоверчиво взглянула на Струнку.

— Что? Смоляка — капралом? Да от него слова не услышишь. Делает только то, что ему скажут. И еще…

— Вот и славно, — перебил ее Струнка. — Прекрасный капрал из него получится. Болтливых в армии и так хватает.

Новобранка нахмурилась и напустила на себя равнодушный вид.

— А тебя-то как зовут? — спросил ее сержант.

— По-настоящему меня звать…

— Да не надо мне ваших настоящих имен! Когда мы записываемся в армию, нам дают новые имена. Так повелось… уж и не знаю, с какого времени.

— А вот мне почему-то не дали, — угрюмо, словно бы с сожалением, заметил Корик.

Оставив его слова без внимания, Струнка снова осведомился у подчиненной:

— Так как тебя окрестили, девонька?

Слово «девонька» заставило новобранку недовольно фыркнуть.

— Сержант-наставник назвал ее Улыбочкой, — подсказал Корик.

«Все лучше, чем Жаль», — невольно подумал бывший сжигатель мостов.

— Значит, Улыбочка?

— Угу. Только она почти не улыбается.

Оставался последний солдат — вполне заурядного вида парень в кожаных доспехах. Струнку удивило отсутствие у него какого-либо оружия.

— А тебя как зовут? — спросил он парня.

— Бутылка.

— А кто у вас там был сержантом-наставником? — поинтересовался Струнка.

— Кривозуб, — привалившись спиной к мешку, ответил Корик.

— Кривозуб?! Неужели этот сукин сын еще жив?

— Иногда мы и сами удивлялись, — бросила Улыбочка.

— Видели бы вы, как они схлестнулись со Смоляком, — подал голос Корик. — Кривозуб тогда два часа кряду махал булавой. А Смоляк загородился щитом — и ни с места.

— И где же ты научился так обороняться? — изумился Струнка. — А, капрал?

Тот лишь пожал плечами.

— Сам не знаю. Просто терпеть не могу, когда меня пытаются бить.

— Этого, парень, никто не любит. А ответные удары тебе наносить приходилось?

Смоляк нахмурился.

— Ясное дело, приходилось. Когда противники уставали.

Струнка умолк.

«Надо же, Кривозуб все еще учит зеленых парней и девчонок! А ведь он и тогда уже был весь седой. Это ведь старик Кривозуб дал имена почти всем будущим сжигателям мостов: Скворец, Ходок, Колотун, Молоток, Мутная, Хватка, Пальчик…»

Вот, правда, самому Скрипачу имени от него не досталось; так его назвал уже Скворец, в самом начале их первого похода в пустыню Рараку.

Сержант тряхнул головой, прогоняя неуместные сейчас воспоминания.

— С такими талантами, Смоляк, тебе нужно было бы идти в тяжелые пехотинцы. От военных моряков требуется ловкость, проворство. Они должны избегать поединков, а если без этого никак не обойтись, то не затягивать сражение.

— Я и из арбалета тоже стрелять умею, — равнодушно сообщил юноша.

— Он арбалет заряжал быстрее всех, — добавил Корик. — Вот Кривозуб и решил записать его в военные моряки.

— Сержант, а кто дал тому наставнику такое имя — Кривозуб? — полюбопытствовала Улыбочка.

«Да я же и дал, девонька. Только я тебе об этом не скажу. Прежде его звали иначе. Кривозубом сержант стал после того, как мы повздорили и он впился мне в плечо, оставив там один из своих зубов. Потом все мы, помнится, дружно утверждали, что никакой ссоры не было… Боги милосердные, как же давно это было!»

Струнка пожал плечами.

— Не знаю. Это тебе надо было у него самого спросить… Слушай, рядовой Бутылка, а где твое оружие?

— У меня его нет.

— А чем же ты воевать собираешься?

— Вот, — ответил парень, растопыривая пальцы.

— Что ж, Бутылка, на досуге расскажешь мне, как тебе удалось столько времени проваландаться на учебном плацу без оружия. Самое интересное, как Кривозуб это допустил… Нет, не сейчас. И не завтра. У нас еще будет время. А теперь скажи: куда мне тебя определить?

— В разведку. Не люблю лишнего шума.

— Так. Допустим, подкрался ты к врагам. Что дальше? Похлопаешь их по плечу и поползешь обратно?.. Ладно, я пошутил. Что-нибудь придумаем.

«Сдается мне, что этот парень — маг. Просто не хочет говорить раньше времени. Ладно, Бутылка, таись себе на здоровье. Потом это все равно вылезет наружу».

— Я тоже люблю тихую работу, — объявила Улыбочка. Она провела указательным пальцем по рукоятке одного из двух изящных кинжалов с тонкими лезвиями, висевших у нее на поясе, и добавила: — Но я привыкла заканчивать ее вот этими ножичками.

— Значит, сражаться врукопашную могут только двое из вас, — подытожил Струнка.

— Вы вроде бы говорили, что кто-то еще должен подойти, — напомнил ему Корик.

— Мы все умеем стрелять из арбалетов, — добавила Улыбочка. — Кроме Бутылки.

У входа в конюшню послышались громкие голоса. Вскоре на пороге появилось шестеро солдат, нагруженных амуницией.

— Ну и вонища! Разве вы не знаете, что отхожие места устраивают за казармой, а не внутри? — загремел один из них. — И чему вас только учили эти придурки в Малазе?

— Ребята тут ни при чем. Командир приказал облить полы водой — они выполнили. За это надо сказать спасибо лейтенанту Раналю, — ответил ему Струнка.

— Как же, знаю его, — кивнул вновь прибывший. — Уже приходилось иметь с ним дело.

«Вот и прекрасно. Тогда тебе ничего и объяснять не надо».

— Я — сержант Струнка, командир Четвертого взвода.

— Привет, сержант, — отозвался второй вошедший, улыбаясь в рыжую бороду. — Никогда не знаешь, кого встретишь у моряков.

— А мы из Пятого взвода, — пояснил первый.

Кожа этого человека имела странный золотистый цвет. Поначалу Струнка предположил, что перед ним фаларец, однако теперь у него возникли сомнения. Кожа рыжебородого солдата и третьего, который был заметно моложе их обоих, тоже удивляла своим необычным оттенком.

«Загар, что ли, у них такой?»

— Геслер. Временно назначен сержантом этого никудышного взвода, — представился первый.

Рыжебородый снял заплечный мешок.

— Меня зовут Ураган. А это — наш Истин. Мы, вообще-то, служили в береговой охране. Это Колтейн сделал нас военными моряками.

— Не Колтейн, а капитан Сон, да возрадуется его душа там, куда она попала. Эй, Струнка, а ты чего это так на нас уставился?

— Адъютант Ураган, — пробормотал тот. — Капитан Геслер… Ох, Худовы кости!

— Что было, того не вернешь, — сказал Геслер. — Говорю же: я теперь сержант, а Ураган — капрал. Истина я тебе уже представил. Остальных зовут соответственно Тэвос, Песок и Пелла. Истин с нами еще со времен Хиссара. Пелла был стражником на отатараловом руднике. Когда там поднялся мятеж, мало кто уцелел.

— Говоришь, Струнка тебя зовут? — Глазки Урагана недоверчиво сощурились. Он толкнул локтем сержанта. — Слушай, Геслер, а может, и нам сделать то же самое? Переменить имена? Этот Струнка явно из старой гвардии. Я в этом уверен не меньше, чем в том, что сам был вечной занозой в заднице своего покойного папаши.

— Да оставь ты уже этого красавца в покое. Пусть называется, как ему больше нравится. Хоть Худом, — пробормотал в ответ Геслер. — Эй, Пятый взвод! Располагайтесь. Можете занимать персональные стойла. Только прошу не ржать и не мочиться на солому. Скоро должны подойти ребята из Шестого, а потом и лейтенант покажется. Говорят, через день-другой нам всем устроят смотр. Сама адъюнктесса будет взирать на вас своими немигающими глазами.

Тэвос явно был уроженцем континента Корелри. Высокий, смуглый, с висячими усами.

— Сержант, так нам что, драить амуницию? — спросил он у Геслера.

— Можешь драить все, что тебе угодно. Только найди укромный уголок, — равнодушно ответил ему сержант. — А адъюнктессе не мешает усвоить: парады и всякие там гарцевания остались в Унте. Если она вздумает требовать, чтобы у нас все блестело и сверкало, ее командование быстро кончится. Нас впереди ждет пустыня. Чем скорее мы научимся быть незаметными, тем лучше.

Струнка почувствовал себя увереннее. Здорово, когда рядом те, кому ничего не надо объяснять. Он повернулся к своим солдатам.

— Эй, молодежь! Хватит уже рассиживаться на соломе! Марш во двор, пока насквозь не пропитались запахом конюшни!

Он подошел к Геслеру.

— Пойдем, перекинемся словечком наедине.

Тот кивнул.

Они вышли на просторный мощеный двор усадьбы, в прошлом принадлежавшей богатому местному торговцу. Теперь в ней были расквартированы три взвода лейтенанта Раналя. Дом лейтенант занял сам, а под жилье солдатам отвел пустую конюшню. Струнка никак не мог понять: зачем Раналю одному столько пустых комнат?

Некоторое время оба старых солдата молчали, затем Струнка улыбнулся.

— Представляю, как отвиснет челюсть у Скворца, когда я расскажу ему, что мы с тобой оба служили сержантами в Восьмом легионе.

— Скворец, — вздохнул Геслер. — Он покатился вниз по наклонной раньше меня. Но я все-таки его переплюнул. Я дошел до капрала, а он — нет.

— Все так, Геслер. Но только сейчас ты снова сержант, а Скворец считается отступником. Вот и пойми что-нибудь.

— Постараюсь понять.

— Ты вроде как не жалуешь адъюнктессу, — тихо сказал ему Струнка и оглянулся по сторонам. Вокруг было пусто, но все же…

— Довелось мне однажды ее увидеть. Раздвоенное жало Худа и то теплее, чем эта женщина. Отобрала у меня корабль.

— У тебя было свое судно?

— Трофейное. Я привез на нем в Арэн раненых солдат Колтейна. А меня с корабля — коленкой под зад.

— У тебя еще будет случай влепить Таворе пощечину, рано или поздно. Твои отношения с начальством всегда заканчиваются одинаково.

— Я бы не отказался. Но Гамет вечно при ней, как сторожевой пес. Ха, адъюнктесса! Императрица могла ее сделать кем угодно. Хоть богиней. Но прежде Тавора командовала лишь слугами и стражниками в родительском доме. А потом ей вдруг дают под начало три легиона и отправляют в Семиградье, велев вернуть его под власть Малазанской империи. Каково, а? — Он искоса поглядел на Струнку. — Слушай, а разве среди сжигателей мостов были фаларцы? Лично я помню только одного.

— Так это я и был.

Геслер расплылся в улыбке и протянул руку.

— Струнка… Как же я сразу не догадался. Ну здравствуй, Скрипач!

Они пожали друг другу руки. Ладонь Геслера была твердой, как камень.

— Тут неподалеку есть таверна, — продолжал он. — Нам будет о чем поговорить. Готов поспорить: моя история затмит твою, да еще как.

— Погоди биться об заклад, — улыбнулся Струнка. — Так ведь и проиграть недолго.

Глава шестая

Когда мы подошли к острову достаточно близко, то нашим взорам открылись широкие пространства древних лесов, кедровых и еловых. Под их сумрачным пологом ощущалось какое-то движение, словно бы призрачные ветры баюкали в своих потоках тени давным-давно сгинувших деревьев…

Гедоранас. Дрейфующий Авалий

(Из документов картографической экспедиции

по Квонскому морю; 1127-й год Сна Огни)

Их возвращение в родные края Апсалар оказалось безрадостным. Так возвращаются, чтобы еще раз взглянуть на знакомые места и навсегда их покинуть… Пустые хижины, превращенные бурями в причудливые деревянные скелеты. Рыбачьи сети, изодранные и выбеленные нещадным солнцем. Тропинка, скрывшаяся под буйством трав… Все переменилось в этой рыбачьей деревушке на берегу Итко-Кана, ныне мертвой. Когда-то Худ пожал тут обильный урожай душ, не пропустив никого… Никого, кроме рыбака и его дочери, ставшей орудием одного из богов.

Коралловый песок почти целиком засыпал старую лодку. Ветры располосовали плетеную крышу хижины и накренили ее стены. Но искать другое жилище старый рыбак не захотел. Он слишком устал с дороги, а потому улегся прямо на полу и заснул.

Крокуса разбудили негромкие всхлипывания. Подняв голову, он увидел Апсалар, склонившуюся над неподвижным телом отца. Юноша оглядел пол. Среди многочисленных следов, оставленных ими троими, были также и чужие — крупные и неглубокие. Кто-то приходил сюда ночью и стоял возле Реллока. Дальше следы обрывались. Куда исчез таинственный посетитель — Крокус мог только гадать.

Молодого даруджийца пробрала дрожь. Его не удивила смерть Реллока. Разве мало стариков скончалось во сне? Но чтобы Худ лично явился за чьей-то душой или прислал кого-нибудь из своих прислужников — такое встретишь нечасто.

Рыдания Апсалар были совсем тихими, почти не слышными за плеском волн и шелестом ветра, проникавшего сквозь щели в стенах хижины. Девушка стояла на коленях, спрятав голову в траурной шали черных волос, и обеими руками сжимала правую руку Реллока.

Крокус не стал подходить к ней. Как ни странно, долгие месяцы этого кружного пути на родину не только не сблизили их, а, напротив, отдалили от него Апсалар. Глубины ее души становились все более непостижимыми; то, что они скрывали, принадлежало какому-то совершенно иному, нечеловеческому миру.

Бога, подчинившего себе волю и разум Апсалар, звали Котильоном. Было у него и другое имя — Узел. Котильон покровительствовал убийцам и принадлежал к Высокому дому Тени. В смертной жизни Танцор (так его звали тогда) был старшим советником и правой рукой императора Келланведа, вместе с которым и пал жертвой заговора императрицы Ласин. Однако, как выяснилось впоследствии, на самом деле оба они не погибли, а стали Взошедшими. Крокус немало ломал над этим голову, так и не находя вразумительного объяснения. Восхождение являлось одной из бесчисленных загадок мира, где неопределенность в равной степени верховодила богами и смертными и где те и другие толком не понимали правила игры. По представлениям Крокуса, Взойти — означало отказаться от себя прежнего, принять то, что, по сути, и являлось бессмертием, предполагая совсем иные цели и намерения, чем раньше. Размышления о Взошедших вызывали в молодом даруджийце отнюдь не радость или зависть, а страх и отвращение. Крокус считал, что смертные люди должны относиться к жизни как к своей возлюбленной: трепетно и нежно, ценя каждый миг. Да и могло ли быть иначе? Разве жизнь не была первой и самой сильной любовью каждого человека? Одно дело, когда судьба разлучает тебя с милой (пожалуй, слово «судьба» было не слишком подходящим, но ничего иного на ум не приходило). И совсем другое — когда смертный идет на это сам, как Апсалар.

Неужели она, почти ровесница Крокуса, готова швырнуть непрожитую жизнь в огненный котел Восхождения? Получалось, что так. Апсалар сознательно вступила на эту дорогу и шла по ней молча, с грациозностью убийцы, придающей смерти странное очарование и соблазнительность. Много ли она успела пройти — этого Крокус тоже не знал.

Чем дальше уходила Апсалар, тем сильнее юношу тянуло к этой запретной черте внутри нее. Иногда желание нырнуть в темные глубины становилось всепоглощающим и непреодолимым. У Крокуса замирало сердце. Кровь, несущаяся по жилам, обжигала яростным огнем. Приглашения девушки всегда бывали молчаливыми, и Крокуса ужасало ее кажущееся безразличие, словно его влечение к ней — нечто настолько очевидное, что об этом даже и говорить не стоит.

Желала ли Апсалар, чтобы они оба прошли этот путь к Восхождению (если она действительно туда двигалась)? И нужен ли ей был именно Крокус или же… просто необходим любой попутчик?

Бедный юноша дошел до того, что уже боялся заглянуть возлюбленной в глаза.

Он встал с подстилки и потихоньку выбрался наружу. На мелководье виднелись рыбачьи лодки; их белые паруса казались плавниками громадных акул. Когда-то Псы Тени, промчавшись по здешним краям, оставили после себя лишь горы трупов и лужи крови. Но потом люди вернулись; если не в эту деревушку, то в другие. Возможно, их заставили вернуться насильно. Земля давно впитала в себя кровь: ведь и здесь, и в других местах она всегда испытывала неутолимую жажду крови.

Крокус нагнулся и зачерпнул горсть белого песка. А потом растопырил пальцы и стал смотреть, как коралловые песчинки сыплются вниз.

«Земля тоже умирает, — думал он. — И все же есть вещи, которых мы старательно избегаем, бредя по жизненной дороге. Так, может, кто-то и стремится Взойти именно потому, что очень боится небытия?»

Для самого Крокуса это уже не было главной причиной. После всего, что выпало на его долю, юноша перестал страшиться смерти.

Молодой даруджиец сел, прислонившись к стволу здоровенного кедра (когда-то буря вывернула это могучее дерево с корнями), вынул свои ножи и стал упражняться. Выполняя последовательные перехваты, когда одна рука повторяет движения другой в обратном направлении, юноша постепенно достиг такой скорости, что его мелькающие пальцы слились воедино. Потом он немного передохнул, разглядывая треугольные паруса, гребни волн и морскую пену. Отдохнув, Крокус снова начал тренироваться, оттачивая выпады правой и левой рукой.

Неподалеку, в нескольких десятках шагов, покачивалась на волнах их быстроходная лодка с ярко-красным парусом и светло-синими бортами. Золотистый узор, нанесенный вдоль кромки бортов, давно облупился, и теперь следы его были заметны лишь при ярком солнце. Эту лодку они приобрели у одного ростовщика в Кане. Престол Тени посулил переместить Крокуса, Апсалар и ее отца прямо на дорогу близ деревни, но обещания своего не сдержал, и они очутились в одном из извилистых закоулков Кана. Путь до родной деревни Апсалар и Реллока был неблизким, а все мечты о лошадях или судне разбивались о полное безденежье. А потом ростовщик, к которому они обратились, вдруг сказал, что готов отдать им свою лодку в обмен на некую «необременительную работу». Ему требовалось… убрать троих человек.

Крокус пережил тогда просто ужасную ночь. Одно дело упражняться с ножами и втыкать их в воображаемую жертву, представляя себя непобедимым убийцей, и совсем другое — по-настоящему лишить жизни двух человек. Он знал: те двое сами были бандитами, а их хозяин богател, обирая и запугивая горожан. И все равно…

А вот Апсалар, похоже, угрызения совести совершенно не мучили. Она спокойно перерезала горло третьему и даже не вздрогнула, когда струя крови брызнула ей на перчатки.

Ростовщик, дабы удостовериться, что договор выполнен сполна, послал с ними своего человека. Тот осмотрел три бездыханных трупа, удовлетворенно кивнул головой и случайно встретился глазами с Крокусом. После чего лицо канца заметно побледнело.

К утру Крокус избрал себе новое имя — Резак.

Поначалу оно вызвало у юноши отвращение. Крокус пытался внушить себе, что посланец ростовщика был просто напуган легкостью и быстротой их с Апсалар «работы». Никакой свирепости или холодного расчета в его глазах не было — откуда им взяться? Но потом Крокуса захлестнули угрызения совести. Как ни крути, даже уничтожение убийц все равно оставалось убийством. Даруджийцу казалось, что на нем защелкнулись невидимые кандалы, приковавшие его к бесконечной цепи душегубов разных мастей, и уже никто и никогда не сумеет разбить эти кандалы. Разум отказывался воспринимать новое имя: даже когда Крокус произносил его мысленно, это вызывало дрожь во всем теле.

Однако угрызения совести оказались недолгими. Вскоре происшедшее уже виделось ему в новом свете. Те двое погибли от рук человека по имени Резак. Их лишил жизни вовсе не даруджистанский паренек Крокус.

Подобные мысли принесли ему некоторое утешение. Пусть неискреннее, как ночные объятия Апсалар, но в то же время желанное.

Беспечный уличный воришка исчез, и, скорее всего, навсегда. Ну а Резак… Резак пойдет по дороге вместе с нею.

Ведь и у императора тоже был Спутник по имени Танцор. А Апсалар так нуждалась в спутнике. И теперь у нее есть он — Резак, виртуозно владеющий ножами и умеющий танцевать в цепях так, словно они — невесомые нити. В отличие от бедняги Крокуса, Резак знает свое место и понимает, что его главная задача — оберегать Апсалар и всячески помогать девушке в ее смертоносном ремесле.

Думая обо всем этом, он вдруг осознал: убийцей может стать любой. Кто угодно.

Из хижины вышла Апсалар, бледная, но с сухими глазами. Бывший Крокус мгновенно убрал ножи, встал и посмотрел ей в лицо.

— И куда теперь? — спросила она.

Вдоль извилистой тропы виднелись остатки каменных колонн. Связующий раствор, что удерживал их части, давно рассыпался в пыль. Из полудюжины разбитых столбов только два достигали высоты человеческого роста, да и те были на грани обрушения. Вокруг их оснований росли пучки какой-то бесцветной травы, лоснившейся от здешнего серого, словно бы насыщенного песком воздуха.

Когда Калам подъехал ближе, цокот копыт его лошади стал умножаться бесконечно повторяющимся эхом. Вскоре уже казалось, что движется не одинокий всадник, а целый кавалерийский полк. Калам осадил лошадь и вскоре остановился возле одного из покосившихся столбов.

Эти молчаливые каменные стражи вряд ли радовались тому, что их уединение нарушено. Схожие ощущения испытывал и сам Калам. Подавшись вперед, он разглядывал поверхность столба. Трудно сказать, кто, когда и зачем возводил здесь эти сооружения. Магический Путь Тени изобиловал древними развалинами, которые, подобно ему самому, пребывали в полном забвении и запустении. Калама несколько удивило, что столбы отстояли друг от друга на приличном расстоянии и не являлись частью дома или крепости. Никаких следов стен, никаких ям для фундамента.

Взгляд его упал на ржавое железное кольцо, вделанное в столб почти у самого основания. От кольца тянулась, скрываясь в траве, такая же ржавая цепь. Помешкав еще немного, Калам спешился и, взявшись за цепь, потянул ее на себя. Из травы показалась чья-то высохшая рука, явно не человеческая. На шести ее пальцах (ибо вместо одного кисть имела два больших пальца) красовались кривые ногти длиной с кинжал, сильно смахивавшие на когти.

Тело узника было наполовину погружено в пыльно-желтый песок и опутано корнями все той же белесой травы. Среди ее стебельков виднелись пряди таких же пыльно-желтых волос.

И вдруг рука дернулась.

Поморщившись, Калам тут же бросил цепь. Рука пленника упала вместе с нею. Из-под земли донесся негромкий стон. Сжигатель мостов поспешил вернуться в седло.

Повсюду одно и то же. Столбы, колонны, пни, возвышения, лестницы, ведущие в никуда… И где-нибудь непременно попадется такой вот узник, полуживой-полумертвый. Разум большинства из них умер давным-давно, а тела продолжали влачить жалкое — и жуткое — существование. Уста что-то бормотали на разных языках, моля о пощаде и предлагая богатства в обмен на освобождение. Однако Каламу ни разу не довелось слышать, чтобы хоть кто-то из пленников заявлял о собственной невиновности.

«Неужели они думают, что богов можно подкупить?» — подумал он, пришпоривая лошадь. Просторы магического Пути Тени были ему явно не по вкусу, но судьба не оставила наемному убийце выбора. Все препирательства смертного с богами — лишь бесполезные упражнения в самообмане. Жаль, что здесь нет Быстрого Бена. Вот кому нравились подобные игры. Впрочем, не совсем так. Образно говоря, слишком во многие спины Быстрый Бен навтыкал своих ножей. Ни одна из ран не была смертельной, но, если дотронуться до рукоятки — а маг очень любил этим заниматься, — тело обожжет болью.

Где-то сейчас Быстрый Бен? Что-то у них явно случилось. Наверное, большая беда, если оттуда до сих пор нет никаких известий. Да вдобавок еще и Скрипача Худ дернул за задницу снова полезть в Семиградье. Не навоевался, видите ли!

Но и Скрипач, и остальные хотя бы что-то делают. А он, Калам, застрял в мире Тени. И все из-за тысячи трехсот детей, которых спас, поддавшись порыву. И что получил взамен? Сияющие глаза, внимательно следящие за каждым его движением, как будто он может чему-то научить эту ребятню. Интересно, чему? Неслышно подкрадываться и убивать? Это искусство они усвоят и без его помощи.

Впереди показался холм. Калам пустил лошадь легким галопом.

А вот Минале, по всему чувствуется, пришлось по вкусу быть многодетной мамашей. Где бы еще она получила в свое подчинение столько душ? Очень скоро в этой женщине проснулся прирожденный деспот. Ее стремление подчинять ощущалось постоянно: и когда она возилась с детьми, и когда они с Каламом оставались наедине в убогой хижине. Нельзя сказать, чтобы деспотизм Миналы так уж сильно его угнетал. Калам понимал, что такую ораву непременно нужно держать в узде. И Минала вместе с апторианской демоницей здорово в этом преуспели. Они прививали спасенным малышам множество навыков: учили их выслеживать и подкрадываться, устраивать засады, ставить силки на двуногую и четвероногую добычу, ездить верхом, перелезать через стены, неподвижно застывать на месте, метать ножи и обращаться с иным оружием. Чего-чего, а оружия у безумных правителей мира Тени было предостаточно, в основном такого, которое предназначалось не для человеческих рук. Всему этому ребятишки учились с пугающим усердием. У Калама аж внутри холодело, когда он видел, какой гордостью светятся глаза Миналы.

Так ковалась новая армия для Престола Тени. Всякий раз, думая об этом, Калам неизменно вздрагивал.

Достигнув вершины холма, он резко остановил лошадь. Невдалеке виднелись громадные каменные ворота, арку которых поддерживали две колонны. По обе стороны от ворот тянулась серая стена. Пространство перед входом было наполнено бессчетными тенями. Казалось, их вынесло из магического портала, и они тщетно пытались проникнуть за ворота.

— Поосторожней, — тихо, почти шепотом произнес кто-то за спиною Калама.

Он обернулся. В нескольких шагах стояла фигура в плаще с низко надвинутым капюшоном. Рядом замерли два Пса Тени. Калам узнал Котильона и его собак — Креста и Бельмо. Их лапы были исполосованы шрамами. Звери сидели, устремив глаза к воротам.

«Вот интересно, видит ли их Бельмо?»

— С чем это я должен быть поосторожней? — без всякой почтительности спросил Калам. — Или с кем?

— С тенями у ворот. Они потеряли своих хозяев, но при этом отнюдь не стали менее опасными.

— Никак ворота запечатаны?

Голова, скрытая капюшоном, медленно повернулась.

— Дорогой Калам, неужели ты вознамерился бежать из наших владений? Как же это… неблагородно с твоей стороны.

— По-моему, я ничего такого не говорил.

— Тогда почему твоя тень столь взбудоражена?

Калам огляделся по сторонам и пожал плечами.

— Откуда мне знать? Может, ей захотелось примкнуть к тем теням, и она прикидывает, насколько это возможно.

— А зачем ей к ним примыкать?

— Ну, чтобы маленько поразвлечься.

— Вот оно как? Я улавливаю в твоем голосе раздражение. Никогда бы не подумал, что тебе это свойственно. Стало быть, ты решил просто проветриться?

— Не ври, Котильон, будто ты ничего не знаешь. Минала прогнала меня. Ты в курсе, иначе не явился бы сюда.

— Я — Покровитель Убийц, а не посредник в семейных сварах, — возразил Котильон.

— Ну, это смотря в каких сварах.

— Неужто ваша ссора зашла так далеко, что вы были готовы убить друг друга?

— Нет, конечно. Но я тебе зачем-то понадобился. А, Котильон?

Бог некоторое время молчал. А затем произнес:

— Знаешь, Калам, я часто удивляюсь: как это ты, профессиональный убийца, не желаешь подчиняться своему покровителю?

— С какой стати мне вдруг тебе подчиняться? — удивленно поморщился Калам. — Худ побери нас обоих! Если ты жаждешь обрести фанатичных приверженцев, то среди наемных убийц уж точно таких не найдешь. Как будто сам не знаешь, что слепое подчинение чуждо нашей природе! — Он насмешливо оглядел долговязую фигуру в плаще. — Ах да, ты же до конца оставался рядом с императором. Кажется, Танцору были присущи и верность, и безоговорочное подчинение.

— Безоговорочное подчинение? — переспросил Котильон. Похоже, эти слова вызвали у него подобие улыбки.

— Возможно, сие диктовали условия. Вы оба хлебнули немало лиха… Впрочем, довольно о прошлом. О чем ты собираешься меня попросить?

— Попросить? С чего это вдруг вообще пришло тебе в голову?

— По-моему, ты хочешь, чтобы я… служил тебе. У тебя есть какое-то паршивенькое дельце, которое ты намерен мне поручить. Иными словами, тебе требуется моя помощь, но ты так и не научился просить.

Крест медленно поднялся и лениво потянулся всем телом. Голова зверя повернулась, и на Калама уставились два блестящих глаза.

— Псы Тени взбудоражены, — пробормотал Котильон.

— Вижу, — сухо ответил сжигатель мостов.

— У меня есть несколько важных дел, и в ближайшем будущем они целиком поглотят мое внимание, — сообщил Покровитель Убийц. — Но наряду с этим есть и прочие дела, которые я не вправе забросить. Думаю, ты понимаешь разницу между преданными служителями и теми, кто способен выполнить поручение.

Калам рассмеялся.

— Выходит, преданные служители здесь не годятся, а с умелыми исполнителями тебе не везет.

— Если желаешь продолжить дискуссию, то мы можем хоть весь день провести в бессмысленных спорах, — устало проговорил Котильон.

В голосе собеседника прозвучала неприкрытая ирония, и это позабавило Калама. Следовало признать, что Котильон (дядюшка Котильон, как называл Покровителя Убийц маленький Панек), несмотря ни на что, ему нравился. Он выгодно отличался от Престола Тени тем, что мог трезво оценивать себя и сдерживать собственные порывы. В определенных пределах, разумеется.

— Договорились, — кивнул Калам. — Пусть Минала немного поскучает без меня. Ей, видите ли, надоела моя физиономия. Так что теперь я более или менее свободен.

— И остался без крыши над головой.

— Да, это правда. Крыши над головой у меня нет. К счастью, дождей в твоих владениях не бывает.

— В моих владениях, — нараспев произнес Котильон. — Ну-ну.

На протяжении всего времени, пока они разговаривали, Калам украдкой наблюдал за Крестом. Пес был по-прежнему держался настороже и напряженно следил не столько за тенями у ворот, сколько за человеком, с которым беседовал его хозяин.

— Никак кто-то решился оспорить ваши притязания на власть? — спросил Калам у Котильона.

— Пока трудно сказать. Мы ощущаем… некие толчки. Некое непонятное возбуждение.

— Ну да. Ты же упоминал, что Псы Тени взбудоражены.

— Так оно и есть.

— И вы с Престолом Тени хотите побольше узнать о возможном противнике.

— Да, совершенно верно.

Наемный убийца снова оглянулся на тени, что клубились возле ворот.

— Ладно. И с чего же прикажешь мне начать?

— Думаю, здесь наши желания совпадают, — сказал Котильон.

Калам обдумал эти его слова и кивнул.

В сумерках море успокоилось. Чайки перестали кружить над волнами и потянулись к берегу. Резак набрал хвороста и развел костер: не столько ради того, чтобы согреться (судя по всему, ночь обещала быть довольно теплой), сколько из необходимости хоть чем-нибудь заняться. Вспомнив, что сегодня он ничего не ел, юноша сходил к источнику за водой и решил приготовить себе травяной настой. А тем временем над головой уже заблестели первые звезды.

«И куда теперь?» Вопрос, который еще утром задала ему Апсалар, до сих пор так и оставался без ответа. Назад в Даруджистан Резак пока не собирался. Не обрел он и покоя, о котором часто мечтал во время их странствий. Реллок с Апсалар вернулись домой, не зная, что в их хижине давно уже поселилась смерть. Уставшая душа старика поддалась на ее уговоры и пополнила ряды призраков здешних пустынных мест. Отец был последней ниточкой, удерживающей девушку в родных краях. И теперь эта ниточка оборвалась.

Резак пришел к выводу, что толком ничего знает о Малазанской империи. Жуткая ночь в Малазе, три напряженных дня в Кане, где им пришлось убить не только тех троих, — вот и все его впечатления. У себя в Даруджистане он привык совсем к другому существованию. По сравнению с его родным городом жизнь в Малазанской империи была более спокойной и стабильной, повсюду чувствовались закон и порядок. Однако Резак ощущал себя здесь чужаком, и потому на душе у него было неуютно.

Свои смятения и сомнения он тщательно скрывал от Апсалар. Боялся, что подруга станет упрекать его в слабости. Сама она всегда и везде оставалась предельно спокойной и сосредоточенной. Резак объяснял это влиянием бога, овладевшего ее разумом и волей. Строго говоря, подобное состояние, пожалуй, даже не назовешь спокойствием. Резак вновь вспомнил ночь в Кане, когда Апсалар убила третью их жертву. Она тогда действовала с предельной, пугающей точностью, не совершив ни одного лишнего движения. В памяти девушки жило множество воспоминаний ее бога, относившихся к тому времени, когда он был еще смертным человеком. Включая и ту страшную ночь, когда их с Келланведом убили. И сделала это будущая императрица Ласин.

Апсалар рассказывала об этом спокойно, как будто речь шла о чем-то совершенно заурядном, даже голос ее ни разу не дрогнул. Удары кинжала; кровь, пролившаяся на пыльный пол… Слова падали с монотонностью дождевых капель.

Вода в котелке забурлила. Резак снял его с огня и бросил туда щепотку трав.

Днем Апсалар объявила, что пойдет прогуляться по берегу. Он держал подругу в поле зрения, пока не стемнело. Тогда у него впервые мелькнула мысль: «А вдруг она вообще больше не вернется?»

Тлеющее бревно внезапно ожило, выбросив россыпи искр. Море потемнело. Исчез плеск волн. Потянуло холодным ветром. Резак медленно встал и оглянулся. К костру кто-то приближался.

— Апсалар! — крикнул он.

Ответа не было. Меж тем топот ног становился все слышнее.

«Нет, это явно не человек. Сюда направляется какой-то крупный зверь».

Резак вынул нож и приготовился к встрече.

В десяти шагах от юноши сверкнули два большущих золотистых глаза, показавшихся ему бездонными. Сообразив, что силуэт зверя был чернее окружающей темноты, Резак испуганно замер на месте.

— Так это ты, даруджиец? — послышалось слева. — Умница Бельмо, быстро тебя нашла. А где же твоя спутница?

Резак убрал оружие в ножны.

— Вот уж кого не ждал, — пробормотал он. — Как это, интересно, Гончая Тени смогла отыскать меня, если она слепая?

— Этой собаке дали не слишком удачное имя. На самом деле она видит, но не так, как мы с тобой. — Из темноты выступил долговязый мужчина в плаще. — А я тебе знаком?

— Ты — Котильон, — ответил юноша. — Престол Тени — тот намного ниже ростом.

— На самом деле ненамного, просто его манера держаться отличается от моей.

— Что ты хочешь? — спросил Резак.

— А ты еще не догадался? Разумеется, я хочу поговорить с Апсалар… Я чую смерть, причем недавнюю. Кто-то умер?

— Реллок. Ее отец. Сегодня ночью, во сне.

— Бедняга. — Котильон огляделся, словно ждал еще кого-то, затем вновь повернул голову к собеседнику. — Так, стало быть, я теперь — твой покровитель?

Юноше захотелось крикнуть «нет», сделать вид, что не понял вопроса, или сказать в ответ какую-нибудь колкость, но вместо всего этого он лишь тихо произнес:

— Получается, что да.

— Что ж, Крокус, я… доволен.

— Теперь меня зовут Резак.

— Имя более вызывающее, но вполне подходящее. Правда, в твоем прежнем имени было определенное очарование. Ты уверен, что не передумаешь?

— Но Крокус не имел… бога-покровителя, — пожав плечами, заметил Резак.

— Да, это верно. Представляешь, однажды в Даруджистан приедет некий малазанец. Никому неведомый… ну или, может, местные слышали кое-что о его делах. И рано или поздно до него непременно дойдут рассказы о юном Крокусе — отважном и изобретательном парнишке, который несколько лет назад, во время Празднества Геддероны, спас Даруджистан. Чистый, невинный Крокус… Ну что же, Резак так Резак… Смотрю, у тебя появилась лодка.

— У нас, — поправил Котильона юноша, несколько удивленный таким поворотом разговора.

— Припасов достаточно?

— Более или менее. Правда, не для длительного плавания.

— Разумеется. Зачем плавать далеко? А можно мне взглянуть на твои ножички?

Резак достал оба ножа, перевернул их рукоятками вперед и подал Котильону.

— Славные клинки, — промурлыкал тот. — И как хорошо сбалансированы. Я ощущаю в них твое мастерство и вкус крови. Хочешь, я благословлю это оружие?

— Если только без магии, — ответил даруджиец.

— Сторонишься магических вкраплений?

— Да.

— В этом ты похож на Раллика Нома. Идешь по его стопам?

Резак невольно сощурился, припомнив Даруджистан, таверну «Феникс», знакомство с Апсалар, которую тогда звали Жаль.

«Если бы тогда кто-нибудь сказал мне, что я признаю Котильона своим покровителем, ни за что бы не поверил», — подумал он. А вслух сказал:

— Пожалуй, идти по дороге Раллика для меня окажется трудновато. Его дарования были…

— Потрясающими, — докончил фразу Покровитель Убийц. — Ты прав. Думаю, нам пока не стоит говорить о Раллике и Воркан в прошедшем времени… Нет, я не располагаю никакими новостями… это всего лишь догадка. — Котильон вернул юноше ножи. — Ты недооцениваешь свои собственные способности, Резак. Возможно, это и к лучшему… Кстати, а куда ушла Апсалар?

— Не знаю. Я даже не знаю, вернется ли она.

— Впрочем, сейчас ее присутствие не столь уж и необходимо. У меня есть для тебя поручение. Скажи, Резак, ты согласен оказать услугу своему покровителю?

— А что, я могу отказаться?

Котильон негромко рассмеялся.

— Нет, я не это имел в виду. Вдруг начнешь отговариваться своей неопытностью. Однако чувствую, мои слова тебя уже зацепили. Тогда не будем терять времени. Я предлагаю тебе взаимовыгодную сделку. Идет?

— Апсалар ты тоже хотел предложить такую же сделку? — опрометчиво поинтересовался даруджиец и тут же прикусил язык.

Однако Котильон вовсе не рассердился. А лишь вздохнул.

— Ты уже усвоил немало трудных уроков, парень. Но как видно, недостаточно. Постепенно ты научишься понимать, какие вопросы уместно задавать, а какие — нет.

— Полагаю, в любом случае будет уместно спросить насчет нашей взаимовыгодной сделки. Какую выгоду получу я, оказав тебе эту услугу?

— Даже не знаю, что и ответить. Я хотел благословить твое оружие, но, поскольку ты отказался, теперь пребываю в некоторой растерянности. Может, есть какие-либо пожелания?

— Я бы хотел кое-что выяснить.

— И что же именно?

— Зачем вы с Престолом Тени замышляли уничтожить Ласин и Малазанскую империю? Вы жаждали мести?

Котильон вздрогнул. Резак сразу ощутил, как посуровел взгляд собеседника, хотя и не видел его глаз.

— Подобные вопросы заставляют меня пересмотреть условия нашей сделки.

— И все-таки я хочу это знать, — упорствовал даруджиец. — Тогда я смогу понять, что же… что же такое ты сотворил с Апсалар.

— Да ты никак требуешь, чтобы твой покровитель отчитывался в своих действиях?

— Я ничего не требовал. Всего лишь спросил.

Котильон молчал.

Костер погас, только отдельные угольки еще мерцали и переливались на ветру. Юноша безошибочно чувствовал близкое присутствие еще одного Пса Тени.

— Видишь ли, Резак, — наконец произнес Котильон, — все объясняется необходимостью. Жизнь состоит из множества разных игр. Иногда кажется, что на тебя надвигается неминуемая гибель, а на самом деле — это всего лишь обманный ход в игре. Я даже не знаю, как ответить на твой вопрос. Нам казалось, что будет лучше, если твой родной Даруджистан останется свободным, ибо именно в таком качестве он как нельзя лучше отвечал нашим замыслам. Каждый ход, каждый шаг… многослойны, за каждым из них кроются целые пласты смыслов. Это все, что я могу тебе сказать.

— А ты сожалеешь о том, что сделал с Апсалар?

— Меня восхищает твоя дерзость. Что ж, признаюсь откровенно. Да, я не раз пожалел о содеянном. Но быть может, когда-нибудь ты и сам поймешь: сами по себе сожаления и раскаяния — ничто. Важно то, к чему это все приводит.

Резак напряженно глядел в темную морскую даль.

— Когда мы отплывали из Даруджистана, я выбросил в озеро монету Опоннов, — сообщил он.

— И теперь ты жалеешь, что расстался с нею?

— Не знаю. Тогда мне очень мешало их… назойливое внимание.

— Ничего удивительного, — пробормотал Котильон.

— У меня есть просьба, — продолжал Резак, вновь поворачиваясь лицом к богу. — Она касается твоего задания. Если на меня вдруг нападут, я могу позвать на помощь Бельмо?

— Ты хочешь призвать Гончую Тени? — удивился Котильон.

— Да. Ее присутствие… оно меня… успокаивает.

— А знаешь, смертный, ты еще удивительнее, чем я думал. Хорошо, я согласен. Если тебе придется туго — крикни Бельмо, и она явится.

Резак удовлетворенно кивнул.

— А теперь расскажи мне подробно о своем поручении, — сказал он Покровителю Убийц.

Апсалар вернулась, когда на утреннем небе сияло солнце. Поспав немного после ухода Котильона, Резак вырыл могилу и похоронил Реллока. Потом он отправился готовить лодку к плаванию.

На борт лодки упала тень.

— У тебя были гости, — произнесла Апсалар.

Все тот же спокойный, почти равнодушный голос. Все те же темные, бездонные глаза.

— Да, были.

— И теперь ты можешь ответить на мой вопрос?

— Могу. Мы поплывем к острову, высадимся на него и посмотрим, что там интересного.

— Это далеко?

— Не очень. Но постепенно остров все отдаляется.

— Ага, понимаю, о чем ты.

«Кто бы сомневался».

У них над головами пронзительно кричали чайки, торопясь к морю. Приготовления к отплытию были окончены. Резак оттолкнул лодку от берега, потом влез в нее сам. Следом туда забралась и Апсалар. Девушка села у руля.

«Куда теперь?»

Котильон задал им направление.

В мире, который тисте эдур называли Затопленным, вот уже пять месяцев не было ночи. С серых небес струился рассеянный свет. Обильные дожди и неожиданное наводнение почти уничтожили этот мир. Но жизнь продолжалась и среди обломков.

К стене, обильно вымазанной глиной и тиной, прибило несколько десятков морских чудовищ, похожих на гигантских каракатиц. Они были весьма упитанными: у каждой выпирало серебристо-белое брюхо. Кожа высохла и потрескалась; их черные спины покрылись целой паутиной таких трещин. Но маленькие черные глазки не потеряли своего блеска. Трудно сказать, сохраняли ли они интерес к окружающему миру. Во всяком случае, одинокому т’лан имассу казалось, что чудовища его не замечают.

Хотя тело Онрака (а именно так звали этого т’лан имасса) представляло собой средоточие костей и жил, обтянутых кожей, в его израненной, иссушенной душе еще оставались крупицы любознательности. Онрак склонился над одной из каракатиц, разглядывая невесть откуда взявшиеся ножки. Когда он подходил, их еще не было. Значит, эти твари умели менять облик.

Удовлетворив свое любопытство, т’лан имасс выпрямился. От стены, сдерживавшей натиск молодого моря, веяло магией. Правильнее сказать, стена пыталась противостоять стихии, но не слишком успешно, поскольку кое-где уже успела обрушиться. В иных местах в ней зияли большие проломы, куда устремлялись морские воды. Онраку подумалось, что со временем море затопит весь этот мир и тогда уцелевшие фрагменты ограждения окажутся единственными островами.

Внезапное и яростное наступление моря застало обитателей этого мира врасплох, ввергнув их в ревущую пучину. Но погибли не все. Кто-то ушел по стене, кто-то спасся на обломках. А раз оставались враги, то за ними по-прежнему надо было охотиться.

Затопленный мир был осколком Куральда Эмурланна, называемого также Сокрушенным Путем, однако от этого он не сделался для т’лан имассов менее враждебным. Собственных магических сил Онрака не хватало; без помощи шамана он не мог сообщить соплеменникам, что остался жив. И очень многие не могли, отчего и прекращали сопротивляться обстоятельствам. Бурлящие воды, из которых недавно выбрался Онрак, манили, обещая забвение. Уход в глубины был единственной возможностью разорвать вечные путы Ритуала. Онрак знал, что даже среди Логросовых имассов — стражей Первого престола — находились те, кто выбрали именно этот способ… или даже иные, гораздо худшие.

Однако мысль об окончательном уходе была мимолетной. В отличие от многих соплеменников, Онрак не настолько тяготился бессмертием. Всегда находилось что-то такое, чего он еще не видел.

Ближайшее из чудовищ слегка шевельнулось. Т’лан имасс тут же выхватил свой двуручный обсидиановый меч. Встречи, подобные этой, обычно заканчивались гибелью противника. Иногда Онрак убивал, защищаясь, но чаще из ненависти, которая, впрочем, была взаимной. Просто он, как правило, оказывался удачливее. Уничтожение тех, кто попадался на пути, вошло у Онрака в привычку, и он давно уже перестал думать о том, почему все обстоит именно так, а не иначе.

На плечах т’лан имасса болталась полусгнившая и выцветшая шкура энкар’ала — сравнительно недавнее его приобретение, сделанное менее тысячи лет назад. Еще один пример ненависти, возникшей с первого взгляда. Черное волнистое лезвие меча действовало проворнее зубов энкар’ала.

Онрак раздумал тратить время на каракатицу и опустил меч. Его гораздо больше привлекала стена, уходящая за горизонт. Хорошо бы пройти по ней до самого конца. Хотя вполне возможно, что на пути возникнет какое-либо препятствие.

Впрочем, подняться на стену он всегда успеет, а пока можно и по берегу прогуляться. Онрак шагал вперед, шаркая обутыми в кожаные сапоги ногами. Меч, который он держал в левой руке, чертил глубокую борозду в высыхающей глине. Все одеяние воина было облеплено тиной. Вода проникала сквозь многочисленные раны в теле Онрака и выливалась наружу, не вызывая у него абсолютно никаких ощущений. Когда-то его голову венчал массивный шлем — славный трофей времен молодости. Однако он, увы, раскололся, разлетелся вдребезги. Случилось это на просторах Ягг-одана, в последнем сражении с семейством яггутов. Вместе со шлемом голова т’лан имасса лишилась височной кости и части темени. Яггутские женщины отличались незаурядной силой и такой же яростной решимостью, особенно если отступать уже было некуда.

Постепенно Онрак привык к тускло-серому сиянию небес. Магический Путь тисте эдур давно разломился на куски. Похоже, тот из обломков, на который вынесло его сейчас, был самым крупным. Возможно, размером с целый континент. Постепенно здесь возникла жизнь. Наверное, появились и маги, начавшие познавать силу Куральда Эмурланна. Но обитатели Затопленного мира явно не принадлежали к тисте эдур.

Пока Онрак неспешно брел вдоль берега, ему пришла в голову мысль: а уж не те ли изменники, которых его соплеменники упорно преследовали повсюду, пробили брешь в магическом Пути и затопили здешний мир? А что, такое вполне могло быть — недаром они так ловко заметали следы. Либо они, либо сюда неожиданно вернулись тисте эдур.

Онрак чуял серокожих. Они проходили здесь совсем недавно, вынырнув из другого магического Пути. Нет, он не улавливал их запаха. Пройдя Ритуал, т’лан имассы утратили привычные ощущения, в том числе и обоняние. Однако взамен этого появилось нечто другое. Потоки теплого и холодного воздуха стали зримыми. Слова из уст живых выходили переливчатыми серебристыми облачками. Если же говоривший был неупокоенным, Онрак видел колебания воздуха.

Заметив теплые воздушные струи, т’лан имасс сразу понял: впереди лежит кто-то живой. Стена здесь была сплошь в трещинах, сквозь которые неслись ручейки. Еще немного, и этот ее кусок развалится.

Подойдя ближе, Онрак увидел узника, прикованного к основанию стены. Т’лан имасс прибавил шагу и вскоре уже стоял рядом… Будь он сам живым, ноздри наверняка защипало бы от зловония Куральда Эмурланна. Но сейчас запах виделся ему лужей вязкой жидкости, в которой, скрючившись, лежал пленник. Тело незнакомца вздрагивало, будто на него падали дождевые капли, а лоб уродовал большой рваный шрам. Кто-то безжалостно выдрал несчастному волосы. От ран его исходило слабое мерцание магии тисте эдур, а язык зажимала железная колодка, однако пленник каким-то образом сумел ее сдвинуть. Ослабил он также и кожаные веревки, стягивающие голову.

Серо-стальные немигающие глаза неотрывно следили за т’лан имассом.

Постояв еще немного, Онрак зашагал дальше.

— Подожди! — хрипло окликнул его незнакомец. Неупокоенный воин остановился и повернул голову. — Я… я могу заплатить за свое освобождение.

— Такие пустяки меня не занимают, — ответил Онрак на языке тисте эдур.

— Неужели ты совсем ничего не желаешь?

— Из того, что ты можешь предложить, — ничего.

— Ты презираешь меня? — спросил узник.

Онрак взглянул на стену.

— Скоро она рухнет. Не хочу быть погребенным под обломками.

— А думаешь, мне этого хочется? Представь себя на моем месте.

— И не подумаю! — усмехнулся Онрак. — С какой стати? Я и так знаю, что тебя ждет. Ты утонешь.

— Разбей мои цепи, и мы продолжим этот разговор в более безопасном месте.

— Не вижу смысла его продолжать, — ответил т’лан имасс.

— Возможно, ты узришь смысл.

— Сомневаюсь, — промолвил Онрак, готовый двинуться дальше.

— Постой! Я могу рассказать о твоих врагах.

Нехотя древний воитель снова повернулся к пленнику.

— О моих врагах? Кажется, я ни слова не говорил тебе об этом.

— Я и так догадался, поскольку сам был одним из них. Но теперь я больше не твой враг, и, кстати, именно потому меня и приковали к этой стене.

— Так, значит, ты предал соплеменников? Я не верю предателям.

— Соплеменников-то я как раз и не предавал. Изменником меня объявили те, по чьей вине я оказался здесь. Верить или не верить моим словам — решай сам.

— И этими сведениями ты хочешь купить себе свободу?

— Почему бы и нет? — поморщился узник. — Я ведь не обманщик.

Онраку стало любопытно.

— Да ну? Не обманщик, стало быть? А чем докажешь?

— Всем тем, что сделало меня изгоем в глазах соплеменников, — ответил тисте эдур. — Я просто обязан говорить правду.

— Ох и жуткое это, должно быть, проклятие — говорить правду!

— Да, воин, так оно и есть.

Онрак поднял меч.

— Ну что ж, у каждого свой крест. Мое собственное проклятие, например, зовется любопытством.

— Ну, тогда мы столкуемся, т’лан имасс.

Одним ударом меча Онрак разбил цепи узника. Правой рукой он подхватил тисте эдур и вместе с ним забрался на стену.

— Будь у меня силы, я бы счел такое обращение оскорблением собственного достоинства, — вздохнул тисте эдур. — Но сил-то у меня как раз и нет.

Онрак не ответил. Одной рукой он продолжал волочить теперь уже бывшего пленника, а в другой сжимал меч. Так они миновали шаткий участок стены.

— Теперь поставь меня на ноги, — сказал тисте эдур.

— Идти сможешь?

— Нет, но…

— Тогда я поволоку тебя дальше.

— Куда мы направляемся?

— Туда, куда приведет стена.

Они оба замолчали. Онрак уже не мог идти с прежней быстротой. Громче обычного скрипели его кости, тяжелее шаркали ноги. Слева все так же тянулось захламленное море, а справа — болотистая местность. Вскоре на узкой прибрежной полосе Онрак увидел еще нескольких каракатиц. Эти были чуть меньше прежних, но тоже четвероногими. А стена тянулась все дальше и дальше, вплоть до самого горизонта.

— Еще немного, и ты потащишь труп, — с трудом выдохнул тисте эдур.

Онрак опустил его на осклизлые камни стены. Недавний узник со стоном повернулся на бок.

— Я не спрашиваю про пищу и воду, потому что у тебя их попросту нет, — прошептал он.

Онрак оглянулся на далекие силуэты каракатиц.

— Ну, положим, еду я тебе сейчас добуду.

— Скажи, т’лан имасс, а ты можешь открыть какой-нибудь портал и вытащить нас отсюда?

— Нет, не могу.

Тисте эдур опустил голову во влажную глину и закрыл глаза.

— Тогда я буду тебе лишь обузой. И все равно я очень благодарен за освобождение. Оставь меня здесь и иди дальше. Только скажи свое имя. Хочу знать, как зовут воина, который оказался столь милосердным.

— Я Онрак из Логросовых т’лан имассов. Своего клана у меня нет.

— А меня зовут Трулль Сенгар. Тоже лишенный клана.

Онрак взглянул на него, затем молча повернулся и пошел назад. Двигаясь в одиночестве, он довольно быстро достиг лежбища каракатиц и, не задумываясь, обезглавил ближайшую.

Это привело в ярость ее сородичей, и остальные твари немедленно двинулись к обидчику. Пасти с острыми зубами были хищно оскалены, глаза злобно блестели. Каракатицы громко шипели. Т’лан имасса поразили их ноги: небольшие мускулистые стопы с тремя пальцами, оканчивающимися острыми когтями. Короткие хвосты являлись продолжением спинного плавника.

Они набросились на Онрака, словно стая волков на раненую добычу. Одно чудовище (вряд ли теперь их можно было назвать просто морскими каракатицами) подпрыгнуло вверх. Щелкнули зубы. В следующее мгновение монстр придавил собою т’лан имасса. Хрустнули шейные позвонки. Онрак упал на землю и даже не сопротивлялся. Но пира, на который рассчитывали эти твари, не получилось: они не знали, что неупокоенные т’лан имасские воины умеют превращаться в прах и восставать в другом месте.

Онрак появился там, где его никак не ожидали, направо и налево кося чудовищ обсидиановым мечом. Он убил всех. Потом, взяв одну из туш за заднюю ногу, поволок добычу к Труллю Сенгару.

Тисте эдур слегка приподнялся на локте.

— Наверное, я заснул и видел нелепый сон. Мне пригрезилось, будто ты стоишь в отдалении, а на голове у тебя — громадный извивающийся шлем. И потом этот шлем вдруг тебя проглотил.

Онрак бросил тушу.

— Это был не сон, но теперь все в прошлом. Я принес тебе мясо. Ешь.

— А можно его… поджарить? — попросил Трулль Сенгар.

Онрак спрыгнул на берег, где вполне хватало хвороста для костра. Он выбрал парочку не слишком толстых деревьев и разломал их стволы на поленья, которые закинул на стену. Потом влез туда сам и принялся складывать костер. Тисте эдур молча следил за ним.

— У нас случались стычки с т’лан имассами, — сказал Трулль. — Не слишком часто и в основном далеко от наших земель. И потом, это было уже после Ритуала. Пока вы не стали неупокоенными, ваши воины, едва завидев нас, спасались бегством. Нас не боялись только племена, ходившие в море вместе с теломен-тоблакаями. Вот эти храбро с нами сражались, ничего не скажешь. Мы воевали много веков, но потом все равно прогнали их с морей.

Онрак достал кремень, кресало и трут.

— В моем мире встречались тисте эдур. Они появились вслед за тисте анди. Их было много. Следы тисте эдур мы находили везде: на снегу, в лесах, на прибрежном песке.

— Теперь нас гораздо меньше, — вздохнул Трулль Сенгар. — Мы пришли в этот мир из мира Матери-Тьмы, чьи дети выгнали нас. Мы не думали, что подвергнемся преследованию, но они погнались за нами. И тогда, почти разрушив этот магический Путь, мы оказались в вашем мире, Онрак. Начали обживаться, и все было неплохо до тех пор, пока…

— Пока ваши враги не нашли вас и там.

— Да. Самые первые из них были просто неистовы в своей ненависти. О, какие тогда бушевали войны! Только их никто не видел. Мы бились с тисте анди во тьме, в тени. Тисте эдур удалось расправиться с последним из тех тисте анди, но и наших погибло немало. Мы отступили в глухие места. Затем появились другие тисте анди, которые оказались уже не столь кровожадными. Да и нас уже больше не тянуло завоевывать новые земли.

— А если бы вдруг потянуло, вам бы всерьез пришлось воевать с нами, — заметил Онрак, раздувая первые язычки пламени.

Трулль прикрыл глаза.

— Мы все забыли, — проговорил он, вновь опуская голову на глинистые камни. — Все, о чем я только что тебе рассказал. Вплоть до недавнего времени последние оставшиеся тисте эдур почти ничего не знали о своем прошлом, о долгой и мучительной истории собственного народа. Мы верили в ложь и могли бы так и сгинуть в этой лжи.

— Твой народ перестал заглядывать внутрь самих себя, — сказал ему Онрак.

— Я обещал поведать о твоих врагах, т’лан имасс.

— Обещал.

— Ну так слушай. Среди тисте эдур появились твои соплеменники. Они находятся в сговоре с теми из наших правителей, кто нашел для тисте эдур новое предназначение.

— И в чем же заключается это предназначение?

— Поверь мне, Онрак, оно ужасно.

Т’лан имасс достал обсидиановый нож, чтобы разделать тушу.

— Меня не удивишь ужасными предназначениями, — бросил он Сенгару и полоснул по туше.

— Я расскажу тебе все до конца. Тогда ты поймешь, с чем можешь столкнуться.

— Нет, Трулль Сенгар. Больше не говори мне ничего. Лучше молчи.

— Но почему?

«Да потому, что от твоей правды мне станет тяжко. Она заставит меня вновь искать соплеменников. И буквально прикует к миру, который когда-то был моим. А я к этому не готов».

— Я устал от твоего голоса, — соврал он тисте эдур.

Онрак видел, чем пахнет жарившееся мясо, и обрадовался, что утратил обоняние. Мясо чудовища напоминало тюленье, а то, как известно, отчаянно воняет рыбой.

Пока Трулль Сенгар ел, Онрак прошел к внутреннему краю стены и стал вглядываться в болотистые пространства. В озерцах и лужах пузырилась бурая вода. Горизонт был скрыт в тумане, но т’лан имассу почему-то казалось, что за туманом находятся холмы или пологие горы.

— Небо светлеет, — сказал Трулль. — Видишь? Вон там… и там тоже.

Онрак поднял голову. Попав в этот мир, он отучился смотреть на небо. Да и к чему, если оно всегда было неизменного свинцового цвета? Единственное разнообразие вносили обильные дожди, но в последнее время они шли все реже. Тисте эдур оказался прав: в сером унынии небес появились разрывы. В одном из них виднелся красноватый солнечный диск, окаймленный голубой полоской. На горизонте серая пелена тоже пожелтела.

— Солнце возвращается, — громко прошептал Трулль Сенгар. — Твои враги прозвали этот мир Затопленным. А ведь у него было и другое название — Нарождающийся. Мир, в котором бьются два сердца Куральда Эмурланна. Странно, но только брешь в магическом Пути заставила нас вновь вспомнить о его существовании. Представляю, какую сумятицу внес потоп в жизнь тех, кто тут жил. Вода залила все, что они успели построить.

— А здешние обитатели принадлежали к тисте эдур?

Трулль покачал головой:

— Нет, Онрак. Скорее всего, они были твоими потомками. Правда, трупы, которые мы видели, сильно разложились, и по ним трудно сказать что-то определенное. Но я не удивляюсь, что люди появились и здесь. — Сенгар поморщился. — Они плодятся, как вши.

— Я не считаю обитателей этого мира своими потомками, — объявил Онрак, внимательно выслушав его тираду.

— Стало быть, ты от них открещиваешься? Не гордишься их сомнительными достижениями?

Т’лан имасс пожал плечами.

— Эти люди шагу не могут ступить без того, чтобы не наделать ошибок. Бывало, они так докучали Логросовым имассам, что буквально приходилось убивать их тысячами, дабы восстановить порядок. Но самое удивительное: они сами нам в этом помогали, упорно истребляя друг друга! Знаешь, Трулль Сенгар, этой породе свойственно презирать соплеменников, которые в чем-либо преуспели. Мы тоже не всегда радуемся чужим успехам, но такого ожесточенного презрения…

— Вижу, это дало тебе немало пищи для размышлений.

Онрак скрипнул всеми костями.

— Скажу тебе честно: люди раздражают меня куда сильнее сородичей.

Тисте эдур медленно, с превеликой осторожностью, попытался подняться на ноги.

— Нарождающийся мир требует очищения пространства, — с заметной горечью произнес он. — Рассудив так, кое-кто намеренно устроил этот потоп.

— Я смотрю, по части решительных действий вы переплюнули логросов.

Трулль Сенгар встал. Он криво улыбался. Впрочем, его улыбка вполне могла быть и гримасой боли.

— Порой, дружище, удержать то, что началось, бывает уже просто невозможно.

— Таково проклятие успеха, — усмехнулся Онрак.

Слова т’лан имасса заставили бывшего узника вздрогнуть. Трулль поспешно отвернулся и сменил тему беседы:

— Я очень хочу пить.

— Могу принести тебе воды из моря. Оно пресное.

— Нет, я хочу настоящей воды. Свежей.

— И сколько же времени ты провел в цепях?

— Немало. Ритуал изгнания имеет особую магию, которая продлевает душевные страдания. За ними забываешь обо всех телесных потребностях. Но теперь, когда твой меч разрубил магические узы, моя плоть ожила. И я вновь испытываю жажду.

Онраку вдруг показалось, что на небе сияет сразу несколько солнц, чьи лучи пробиваются сквозь облака. Воздух становился все более жарким и влажным.

— Скажи, Трулль, мне почудилось или в этом мире действительно не одно солнце?

— Нет, тебе не почудилось. Так оно и есть.

— Но тогда здесь не должно быть ночи.

— Летом — да. А вот зимой тут все по-другому. Во всяком случае, так было прежде. После потопа все переменилось, и бесполезно гадать о будущем. Да и желания такого у меня нет.

— Нам нужно слезать со стены, — сказал т’лан имасс.

— Ты прав, Онрак. Она того и гляди рухнет. По-моему, вон там, вдалеке, виднеются холмы.

— Ухватись руками за мою шею, и будем спускаться. Думаю, эти болота вполне проходимые. Может, захватишь про запас мяса? Вряд ли нам по пути встретится какая-нибудь съедобная живность. Если кто-то из зверей и уцелел, они предпочли забраться повыше.

— Этого мяса я больше не хочу. Меня и так едва не вывернуло.

— Ничего удивительного. Эти твари жировали на трупах!

С тисте эдур на спине Онрак медленно спустился вниз. Ноги по щиколотку ушли в воду. Трулля сейчас же облепили злобные голодные насекомые, но он мужественно старался выдерживать шаг и поспевать за Онраком. Болотный воздух оказался еще более жарким и влажным, чем возле моря. Вскоре вся одежда путников взмокла от испарений. Вокруг царило полное безветрие, а далеко в вышине неутомимый ветер гнал и гнал облака к далеким холмам, где небо становилось все темнее.

— Мы идем навстречу буре, — пробормотал Трулль, отмахиваясь от роя оводов.

— И когда она разразится, вся низина окажется под водой, — отозвался Онрак. — Слушай, ты можешь идти побыстрее?

— Нет, не могу.

— Тогда мне придется тебя нести.

— Нести или волочить?

— Смотря что ты предпочтешь.

— Когда тебя несут, это не так унизительно.

Онраку пришлось вернуть меч в ножны и повесить оружейную перевязь через плечо. Хотя среди т’лан имассов он и считался высоким, Трулль ростом превосходил его почти на целый локоть. Онрак заставил своего спутника сесть и подтянуть колени к подбородку. Когда тот оказался в нужной позе, т’лан имасс опустился на корточки и подсунул одну руку под колени тисте эдур, а другую — ему под плечи. После чего, подхватив свою ношу, медленно выпрямился, громко кряхтя и скрипя костями.

— Кто ж это так ранил тебя в голову, что даже снес часть затылка? — спросил Трулль Сенгар. — Раны довольно свежие.

Онрак не ответил. Пройдя с живым грузом несколько шагов, он смекнул, что удобнее будет не идти, а бежать.

И тут с холмов вдруг подул ветер, причем его порывы непрестанно усиливались. Онрак нагнул голову. Сапоги гулко стучали по камешкам, которыми была густо усыпана земля между озерцами и лужами. Трулль вздохнул с облегчением: ветер прогнал всех его крылатых мучителей.

Теперь, когда холмы стали ближе, т’лан имасс с удивлением отметил, что все они располагаются строго на одной линии и отстоят на равном расстоянии друг от друга. Их было семь: все одинаковой высоты и каких-то непонятных очертаний. За холмами, на горизонте, высилась горная цепь, над которой угрожающе клубились черные облака.

Порывы ветра ударяли Онраку в лицо, прибивая к иссохшей коже золотистые пряди волос. Кожаные ремни и тесемки превратились в гудящие струны. Лежащий у него на руках Трулль Сенгар втянул голову в плечи и зажмурился.

Вдали свернули молнии. Онрак ожидал вскоре услышать и раскаты грома, но их почему-то не было.

Еще через какое-то время т’лан имасс сделал новое открытие. Холмы оказались вовсе не холмами, а… статуями, сложенными из гладкого черного камня. Онрак прикинул их высоту и решил, что они примерно раз в двадцать превышают его собственный рост. Скульптуры изображали животных, похожих на гигантских собак. Головы с большими лбами и короткими ушами, крепкие мускулистые тела. Возможно, это ему просто почудилось, но Онрак мог поклясться, что черные псы, чуть наклонив морды, пристально вглядывались в обоих путников. Глаза диковинных зверей сияли неярким янтарным огнем. Конечно, с такой высоты они видели не только двух путников, но и все пространство болот, и стену вдали, превратившуюся теперь в тонкую полоску.

Онрак замедлил свой бег. Достигнув ближайшей статуи, он остановился и осторожно опустил Трулля на землю.

Ветер прекратился. Установилась пронзительная тишина. Тисте эдур некоторое время ошеломленно взирал на фигуру собаки, а потом медленно встал.

— Там, внутри, должны быть… ворота, — произнес он.

— Твой магический Путь, — кивнул Онрак, внимательно глядя на него. — Что ты ощущаешь, когда смотришь на эти статуи?

— Ничего особенного, однако я знаю, кого они изображают… И ты тоже наверняка догадываешься. Должно быть, жители здешнего мира превратили эти существа в своих богов.

Онрак не ответил. Он снова обвел глазами массивную скульптуру, начав с лап и дойдя до головы со сверкающими янтарными глазами.

— Внутри обязательно должны быть ворота. Магический портал, — уверял его Трулль Сенгар. — Наконец-то мы выберемся из этого проклятого мира… Почему ты мешкаешь, т’лан имасс?

— Я вижу то, чего не видишь ты, — пояснил Онрак. — Это вовсе не статуи, во всяком случае, две фигуры из семи. Они… живые. Мы стоим возле громадного живого зверя.

Глава седьмая

Прозябающая без дела армия вскоре начинает воевать сама с собой.

Келланвед

Повсюду вокруг господствовал красновато-коричневый цвет. Цвет засохшей крови или металла, ржавеющего на поле битвы. Священную пустыню Рараку окаймляли высокие неприступные горы, бдительно охранявшие тайные тропы. А еще в воздухе висела пелена Вихря Дриджны, похожая на реку, обратившуюся вспять. Богиня, управлявшая Вихрем, не терпела соперников. В своей ярости она могла поглотить не только каждого, кто дерзнул без позволения вторгнуться в ее пределы, но и своих молчаливых и верных стражей — каменные утесы.

А в самом сердце пустыни Рараку царил покой. Однако покой этот был обманчивым.

Старик со странным именем Призрачные Руки медленно взбирался вверх по склону. Его высохшая темно-бронзовая кожа почти сливалась с окружающим пространством. Морщинистое лицо, покрытое замысловатой татуировкой, напоминало обветренный, потрескавшийся валун. Старик держал путь к уступу, где росли желтые цветы: невысокие, почти стелющиеся по каменистой почве. Местные племена называли это растение хен’бара. Его цветки сушили и заваривали, получая пьянящий напиток, который утолял боль, разгонял тоску и врачевал душу. Призрачные Руки постоянно спотыкался и оступался, но упрямо шел к заветной цели.

«Ничей жизненный путь не бывает бескровным. Двигаясь по нему, человек непременно проливает кровь: когда врагов, а когда — и свою собственную. И буквально каждый наш шаг сопровождается борьбой, этой вечной, яростной борьбой за выживание и самосохранение, зачастую напоминающей неуклюжее карабканье вверх по склону. Такова суровая правда. А те, кто думают иначе, просто тешат себя иллюзиями».

Сам Геборик Легкая Рука (именно такое имя старик носил прежде), бывший жрец Фэнера, давно уже распростился с иллюзиями. Так сказать, собственноручно удавил их. Его призрачные руки оказались весьма подходящим для этого орудием: через них говорили невидимые силы, ими управляла чья-то неумолимая таинственная воля. Старик знал, что не властен над своими руками, а потому не питал иллюзий. Да и стоит ли этому удивляться?

Внизу, за спиною Геборика, шумел человеческий муравейник, нашедший себе пристанище в развалинах древнего города. Туда-сюда сновали десятки тысяч воинов Апокалипсиса и их последователей. Армия, которой не терпелось схлестнуться с врагом. Сила, руководившая ими, не знала сомнений. Увы, не ведала она и того, насколько глубоко сама подвержена иллюзиям. Геборик не просто отличался от всех остальных ясностью понимания; он был их противоположностью, этаким пугающим отражением в кривом зеркале.

Желтые цветки хен’бары дарили старику сон без сновидений. Забвение, столь необходимое его душе.

Тяжело дыша, Геборик влез на уступ. Он сел, дожидаясь, когда сердце перестанет бешено колотиться. Призрачные руки служили ему ничуть не хуже зримых. Жаль только, что он не видел их слабого сияния, которое замечали другие. Бедняга вообще почти ничего не видел: окружающий его мир лишился четких очертаний, превратившись в какие-то размытые пятна и полосы. Геборик называл это неизбежным проклятием старости. Вот и сейчас узоры цветочного ковра сливались в одно сплошное желтое пятно. Зато ноздри старика не утратили остроты обоняния: он не только вдыхал терпкий аромат цветков хен’бары, но и чувствовал при этом их горький вкус.

Геборик терпеть не мог обжигающее солнце пустыни — светило, отличавшееся неистовством тюремного стражника. Старик ненавидел жару, ненавидел Семиградье и Рараку. С пустыни ненависть Геборика перекинулась и на ее обитателей. Однако самым угнетающим было сознание того, что и он тоже заперт вместе с ними в этом проклятом оазисе. Вихрь Дриджны никого не впускал и не выпускал, и открыть проход могло только повеление Ша’ик.

На желтом ковре появилось черное пятно. Оно приблизилось к Геборику и остановилось. Старик улыбнулся.

— А я-то думал, что пребываю здесь в полном одиночестве.

— Мы оба одиноки, Призрачные Руки.

— Об этом, Фелисин, ни мне, ни тебе напоминать не нужно.

«Мысленно я называю тебя Фелисин-младшей, но сказать такое вслух не смею. Ах, милая девочка, у твоей приемной матери есть свои секреты».

— Кажется, ты что-то держишь в руках? — спросил Геборик.

— Да, это мамины свитки. Ее что-то вновь потянуло на сочинение стихов. Жажда творчества обуяла, — со смехом добавила девочка.

Бывший жрец Фэнера тоже усмехнулся.

— Думаю, это не жажда, а любовь.

— Откуда ты можешь знать, если сам не поэт? — удивилась Фелисин. — Нынче поэтам приходится прятаться за туманными, уклончивыми фразами. Между прочим, для этого тоже нужен талант.

— А ты беспощадна в своих суждениях, девочка, — заметил ей Геборик.

— «Призыв к Тени» — так назвала мама свою поэму. Вернее, не совсем свою, ибо она продолжает то, что было начато еще ее покойной матерью.

— Мир Тени — странный мир. Я уверен, Ша’ик выбрала соответствующий мрачный стиль, подобающий теме.

— Это было бы слишком очевидно, Призрачные Руки. Однако в творчестве все сложнее… Кстати, ты знаешь, как прозвали армию Корболо Дома? «Истребители собак». А ведь в этом названии тоже есть своя поэзия. Внешне бесшабашное и горделивое, оно скрывает неуверенность, присущую и самому Корболо. Он ведь увяз в своих страхах, как в болоте.

Геборик нагнулся и сорвал первый цветок. Он поднес к носу желтую головку, с наслаждением вдохнул аромат, потом бросил ее в кожаный мешок, висевший на поясе.

— Говоришь, увяз в страхах, как в болоте? Сравнение, конечно, весьма образное и поэтическое. Однако страха в душе Дома я что-то не ощущаю. Карательная армия, которую адъюнктесса императрицы собирает в Арэне, состоит всего-навсего из трех легионов зеленых новобранцев. А женщина, поставленная командовать этой армией, не имеет боевого опыта. Так что у Корболо Дома нет причин бояться.

Смех девочки был похож на звон льдинок.

— Ты так думаешь? А вот и неправда, Призрачные Руки, у него есть к тому множество причин. Назвать их тебе? Леоман, Тоблакай, Бидитал, Л’орик, Маток. И наконец, самая пугающая причина — Ша’ик, моя мать. Наш лагерь подобен змеиной яме, так и кишащей раздорами. Ты, кстати, пропустил редкое зрелище. Мама отлучила от себя Маллика Рэла и Пуллика Алара. Она прогнала их не на время, а насовсем. Так что Корболо Дом потерял двух союзников, и теперь ему будет труднее участвовать в грызне за власть.

— Да ни о какой борьбе за власть и речи не идет, — проворчал Геборик, принявшись срывать цветки. — Дураки они, если считают, что подобное возможно. Этих двоих Ша’ик прогнала из-за их вероломства, и ей безразлично, как Корболо Дом отнесется к ее решению.

— Сам Дом считает иначе, и собственные убеждения для него важнее правды. А знаешь, как мама откликается на последствия своих решений? — Фелисин стряхнула с пергамента оброненные Гебориком цветки. — Стихами.

— Дар знания, — пробормотал старик. — Это Богиня Вихря нашептывает на ухо своей Избраннице. На магическом Пути Тени есть множество тайн, и некоторые из них напрямую связаны с Вихрем.

— Как это понимать?

Мешок был уже почти полон.

— Я ведь тоже в определенной мере обладаю даром предвидения и пророчества, — сказал Геборик. И мысленно прибавил: «Правда, ничего хорошего это мне не принесло». — Один древний магический Путь распался на части, и обломки его оказались в разных мирах. Богиня Вихря обладает силой, однако изначально эта сила не была ее собственной. Да, сперва она сама тоже не знала ничего, кроме растерянности и боли. Строго говоря, она и богиней-то тогда не была. Так, заурядным божеством одного из пустынных племен. Дух летнего ветра или что-нибудь вроде того; возможно, защитница какого-нибудь колодца или источника. Словом, одна из многих. Естественно, как только она получила этот «осколок» силы, ей не составило труда быстро расправиться со своими давними соперниками и установить всеохватное и безжалостное владычество над священной пустыней Рараку.

— Забавные рассуждения в духе старых философов, — небрежно заметила Фелисин. — Да вот только они никак не объясняют возникновение Семи Священных городов и Священных книг. И откуда, по-твоему, появилось пророчество Апокалипсиса Дриджны?

Геборик хмыкнул.

— Верования, дорогая моя, подпитывают друг друга. Чтобы поддерживать пламя того или иного культа, туда щедро бросают различные мифы. Нынешнее Семиградье, как известно, создали племена кочевников. До них тут существовала другая, древняя жизнь, а та, в свою очередь, возникла на обломках еще более древнего государства — Первой империи т’лан имассов. Можно, конечно, рассуждать о каких-нибудь «особых предначертаниях». Однако на самом деле всему причиной — случай и стечение обстоятельств. Именно от них зависит, какой миф останется жить, а какой исчезнет в глубине времен.

— Если поэтов терзает жажда, то историкам присуще стремление все поглотить, — сухо ответила на это Фелисин-младшая. — Они сами не замечают, как выжимают из языка все соки, делая его мертвым.

— По-моему, девочка, так поступают не историки, а критики.

— Не придирайся к словам. Скажем проще: так делают вообще все ученые люди.

— Мои объяснения развенчивают сонм богов и богинь, лишают их покрова загадочности. Это разочаровывает, да? Знаешь, Фелисин, в мире есть вещи куда более удивительные. Оставь ты уже в покое этих древних духов. Пусть себе выясняют, кто из них важнее и главнее.

Она так снисходительно засмеялась в ответ, что у Геборика внутри все похолодело.

— Ох, до чего же ты забавный, старик! Ну надо же: жрец, отвергнутый собственным богом. Имперский историк, которого за его воззрения отправили на рудники. Вор, которому нечего украсть. Я не перестаю тебе удивляться. — (Геборик услышал, как его собеседница встала.) — Но я пришла сюда не просто так. Меня за тобой послали.

— Ша’ик нуждается в моих советах, которые она вновь пропустит мимо ушей? — язвительно спросил Геборик.

— Не угадал. На этот раз за тобой послал Леоман.

Старик нахмурился. Где Леоман, там наверняка рядом и Тоблакай.

«Этот дикарь с тупым упрямством соблюдает свой обет никогда не говорить со мной. Однако я постоянно ощущаю на себе его взгляд. Взгляд убийцы. Уж если кого и изгонять из лагеря…»

Кряхтя, Геборик встал.

— И где сейчас Леоман?

— В подземном храме.

«Разумеется, где же еще ему быть! А вот что ты, милая, делала в обществе Леомана?»

— Я бы взяла тебя за руку, — сказала девочка, — но прикосновение твоих рук… слишком уж поэтическое.

Фелисин шла рядом со стариком. Их путь лежал мимо двух обширных загонов, которые в данный момент пустовали — всех овец и коз выгнали на пастбище. У подножия начиналась стена, оставшаяся от мертвого города. Ворота находились дальше, а сейчас Геборик и девочка воспользовались проломом в стене. Миновав несколько бывших улиц, они добрались до места, о величии которого напоминали лишь фундаменты и обломки стен. От зданий, некогда стоявших здесь, осталось одно название — Кольцо Храмов.

Нынешние обитатели этих мест строили совсем иначе, о чем наглядно свидетельствовали их кособокие глинобитные хижины, плетеные лачуги и шатры, обтянутые шкурами. Под навесами, шириной своей способными поспорить с улицами, бойко шла торговля. Нос дразнили запахи пряной пищи. Население города было весьма пестрым. Немалую его часть составляли воинственные племена, подчинявшиеся только своему предводителю Матоку, который в свите Ша’ик занимал положение никак не ниже генеральского. С ними соседствовали (и соперничали) «Истребители собак», как с некоторых пор стали именовать разношерстную армию Корболо Дома, состоявшую из беглых солдат, разбойников и головорезов, а также бывших узников малазанских гарнизонных тюрем. Те, кто их сопровождал, составляли свое особое племя, кочевавшее в пределах скопища лачуг и шатров. Немногочисленные солдатские жены и вдовы, ремесленники и торговцы, существа непонятного вида и пола, занимавшиеся рытьем выгребных ям. Наряду с обычной, видимой жизнью, здесь текла и своя, скрытая, лишь иногда выныривавшая на поверхность. То вдруг появлялась какая-нибудь старая шлюха с обвисшими грудями, которая вела с собой ораву чумазых, почти голых ребятишек. Или же вылезал из подземной норы некий подозрительный колченогий тип в лохмотьях и, беспрестанно озираясь, семенил по улице, чтобы скрыться в другой норе. Какие нити связывали армию Корболо Дома с этим племенем, толком не знал никто.

По мнению Геборика, этот город с его явной и тайной жизнью был уменьшенной копией всего Семиградья. Завоевав континент, Малазанская империя установила здесь лишь внешний порядок. Переделать сознание местных жителей и сломить многовековые привычки, разумеется, оказалось невозможно. Эти люди были гораздо свободнее в проявлении своих чувств и пристрастий, что отнюдь не восхищало Геборика. Попав сюда, он довольно скоро осознал, что, несмотря ни на что, продолжает оставаться малазанцем.

«Для империи я — преступник, однако по-прежнему ощущаю себя ее сыном. Для меня не утратил значимости принцип императора Келланведа: „Мир через меч“. Так что, дорогая Тавора, веди свою армию сюда, в самое сердце мятежа, и сруби ему голову. Я не буду рыдать и сокрушаться о потерях».

Интересно, что весь этот пестрый и крикливый люд упорно избегал Кольца Храмов, как будто неведомые боги и сейчас властвовали над пыльными развалинами. Однако место это по-прежнему обладало странной притягательностью и влекло к себе калек и убогих. Здесь они находили хоть какую-то помощь.

Помощь им оказывали в основном пожилые солдатские вдовы, не пожелавшие стать очередной, третьей или четвертой по счету женой воина или торговца. Чем могли, они облегчали участь покалеченных бойцов, потерявших руки и ноги, прокаженных и тех, у кого не хватало средств заплатить целителю, владеющему силой Высшего Дэнула. Прежде здесь обреталось немало брошенных детей, однако Ша’ик изменила их судьбу. Начав с Фелисин, она постепенно усыновила и удочерила всех ребятишек, сделав их юными служителями культа пустынной богини. Всего за неделю она собрала более трех тысяч сирот — от новорожденных малюток и до подростков, бывших ненамного младше ее самой. Каждому из них Ша’ик стала приемной матерью. Правда, подобному вмешательству в судьбы детей обрадовались далеко не все. Сводники лишились «овечек», а с ними и доходов.

В центре Кольца Храмов располагалась большая восьмиугольная яма. Она была весьма глубокой, солнечный свет лишь скользил по песчанику ее стен, никогда не достигая дна. Яма сия служила пристанищем для змей, скорпионов и пауков, пока Леоман, прозванный Неистовым, не вытряхнул их всех оттуда и не устроил там свое жилище. Этот человек был одним из самых доверенных телохранителей прежней Ша’ик. Однако Ша’ик Возрожденная, заглянув в глубины его души и найдя ее пустой и лишенной веры, усомнилась в преданности Леомана. В результате он оказался под началом Матока. Новые обязанности Леомана были немногочисленными. Можно сказать, что его предоставили самому себе. Тоблакай, оставшийся в числе телохранителей Ша’ик, не отвернулся от своего опального товарища. Великан с татуированным лбом частенько бывал в подземном жилище Леомана.

Обоих воинов явно что-то связывало, но вот что именно — об этом Геборик мог только гадать. По слухам, когда-то оба они были узниками малазанцев. Старик искренне желал, чтобы в случае победы карательной армии Таворы малазанцы пощадили Тоблакая.

— Дальше я не пойду, — сказала Геборику Фелисин, когда они добрались до каменного поребрика ямы. — Когда мне вновь захочется поспорить, я обязательно тебя разыщу.

Старик вяло кивнул и начал осторожно спускаться во мрак. Воздух вокруг становился все холоднее. Ноздри Геборика сразу же уловили густой сладковатый запах дурханга. Он знал о пристрастии Леомана к этой траве, это не было новостью. Сейчас его занимало другое: неужели и юной Фелисин передались порочные склонности ее приемной матери?

Лестница привела Геборика в просторное помещение, пол которого устилали ковры. Свое жилище Леоман обставил изящной дорожной мебелью, столь любимой богатыми торговцами. Стены закрывали шпалеры, натянутые на деревянные каркасы. Они изображали сцены из жизни семиградских племен и их божеств. Часть стен была разрисована каким-то весьма искусным художником, сумевшим превратить известняк в целый мир, где по охристым пространствам степей бродили неведомые звери. Живописец, обозначивший контуры животных черной краской, ухитрился сделать их удивительно прозрачными. Геборик не впервые спускался сюда, и его всегда удивляло, почему он достаточно хорошо видит все изображения. Более того, они что-то ему напоминали. Но вот что? Сколько старик ни силился вспомнить — память молчала.

Наверное, здесь просто бродили древние духи, обреченные навечно пребывать среди этих стен. Пещера Леомана вызывала глухую неприязнь в сердце Геборика, и, как он ни старался, перебороть свое отношение не мог.

Тоблакай сидел на тахте и втирал масло в лезвие своего деревянного меча. Великан даже не поднял головы. Леоман полулежал возле противоположной стены, устроившись на горе подушек.

— Приветствую тебя, Призрачные Руки, — сказал он гостю. — Вижу, ты запасся хен’барой. Не хочешь приготовить свой любимый настой? Вода и жаровня — к твоим услугам.

— Цветки я, пожалуй, приберегу на ночь, — ответил старик, подходя к нему. — Ты желал говорить со мной, Леоман?

— Я всегда рад побеседовать с тобой. Разве Избранница не назвала нас своим священным треугольником? И вот мы опять вместе, в этой всеми забытой яме. Возможно, я употребил неправильное слово. Теперь мы — не священный, а забытый треугольник… Проходи, устраивайся. Я угощу тебя бодрящим настоем, который мигом прогонит сонливость.

Геборик опустился на подушку.

— А что, есть причина взбодриться?

Старик сумел-таки разглядеть блуждающую улыбку Леомана и понял: дурханг развязал тому язык. В иное время Неистовый бывал весьма немногословен.

— Причина все та же: преследуемые просто обязаны бодрствовать.

Бывший жрец Фэнера удивленно вскинул брови.

— И кто же, по-твоему, нас преследует?

— Как кто? Разумеется, малазанцы. Больше некому.

— Тогда нам действительно нужно поговорить, — с притворной искренностью произнес Геборик. — Я ничего не знаю о замыслах малазанцев. Может, ты получил новые сведения? Насколько они достоверны?

— Я давно еще предупреждал тебя, что этого старика надо убить, — угрюмо буркнул Тоблакай.

Леоман засмеялся.

— Теперь ты, друг мой, — единственный из нас, кто постоянно находится вблизи Избранницы. Можно сказать, ты — наше ухо. И пожалуйста, оставь эти кровожадные мысли. Ша’ик ясно сказала, что не позволит тебе расправиться с Гебориком. Я целиком ее поддерживаю. Так что похорони свою вражду к старику.

— Тоблакай злится на меня, ибо я вижу то, что терзает его душу. А поскольку клятва мешает ему говорить со мной, наше общение более чем затруднительно.

— Я рукоплещу твоей сострадательной мудрости, Призрачные Руки, — промолвил Леоман.

Геборик нахмурился.

— Коли тебе есть что сказать, говори, Леоман. Если же тебя обуяло желание просто поболтать, то я такого желания не испытываю и лучше выберусь наружу.

— Выбраться из ямы всегда труднее, чем в нее попасть, — усмехнулся Леоман. — Теперь слушай. Бидитал опять принялся за старое.

— Ты имеешь в виду высшего мага Бидитала? И что значит «принялся за старое»?

— А то, что его всегда тянуло развлекаться с малолетними девчонками. Этакая ненасытная страсть. Избранница не всезнающа. Да, ей известны пристрастия Бидитала, еще с тех пор, когда она была Ша’ик-старшей. Известны по собственному горькому опыту. Однако в развалинах древнего города обитает почти сто тысяч человек. Каждую неделю исчезает по нескольку детей. Казалось бы, кто обратит особое внимание на ребенка? Но люди Матока очень наблюдательны.

— Не понимаю, Леоман, при чем тут я? Уж не хочешь ли ты, чтобы я устроил слежку за Бидиталом?

— То есть тебя это совершенно не волнует? Тебе все равно?

— Разумеется, нет. Но ты же сам сказал, что к моему голосу не прислушиваются. А Бидитал — один из трех высших магов.

Леоман поставил подогревать сосуд с бодрящим настоем.

— Мы трое… каждый по-своему… привязаны к одному ребенку, — сказал он, устремив на старика свои синие глаза. — Да, речь идет о Фелисин, приемной дочери Ша’ик. С недавнего времени она привлекла внимание Бидитала. И дело здесь не только в его похоти. Ша’ик считает девочку своей наследницей. Она может об этом не говорить, но мы и сами видим. Так вот, Бидитал полагает, что Фелисин должна повторить путь Избранницы. Я имею в виду Ша’ик-старшую. Когда-то он искалечил душу матери, а теперь намеревается сделать то же самое и с дочерью.

Геборик зябко поежился. Подслеповатые глаза обратились в сторону Тоблакая.

— Ша’ик должна узнать об этом!

— Кто же спорит? Конечно, должна, — согласился Леоман. — Но пока что Бидитал необходим ей. Хотя бы как противовес козням Фебрила и Л’орика. Все трое ненавидят друг друга. Кстати, Ша’ик уже сообщили, и она велела нам… наблюдать за Бидиталом.

— Худ тебя побери, Леоман! — вспылил Геборик. — Какой из меня наблюдатель, если я почти слеп? Тоблакай, хоть ты и не желаешь говорить со мной, прислушайся к моим словам. Передай Ша’ик, чтобы ее стражники схватили эту морщинистую гниду Бидитала и заживо изжарили его. А заодно и Фебрила с Л’ориком! Невелика будет потеря.

Свирепый богатырь оскалил зубы.

— Леоман, я слышал шипение ящерицы из-под камней. Она храбрится, пока прячется в своей норе. Но стоит на нее наступить — и смелости мигом придет конец.

— Геборик, друг мой, здесь не все так просто, — вздохнул Леоман. — Главное зло исходит не от Бидитала. Я не симпатизирую этому прохвосту, но он может оказаться спасителем Ша’ик. Фебрил замышляет предательство. У него есть сообщники. Кто они? Пока неизвестно. Одно могу сказать: Л’орика среди них нет. Он — самый хитрый из всех троих, да и умом не обижен. Но Фебрилу нужны не просто союзники, а могущественные союзники. Состоит ли Корболо Дом с ним в сговоре? Этого мы тоже пока не знаем. Кто еще? Камист Релой? У него в подчинении две колдуньи — Хенара и Файелла. Но даже если Фебрил вовлек в заговор их всех, ему и тогда нужен Бидитал.

— Зачем? — осведомился старик.

— Многое будет зависеть от того, как поведет себя Бидитал. Либо останется в стороне и не будет вмешиваться, либо примкнет к ним.

— Бидитал верен Ша’ик, — прорычал Тоблакай.

— Верен, но по-своему, — поправил его Леоман. — Он знает о том, что Фебрил готовит предательство. Знает и ждет. Чего именно? Приглашения примкнуть к заговорщикам. Вот тогда-то он и доложит Ша’ик.

— А она прикажет казнить всех злоумышленников, — подытожил Тоблакай.

Услышав из уст великана столь наивное заявление, Призрачные Руки лишь скептически покачал головой.

— А если все ближайшее окружение Ша’ик сплошь состоит из заговорщиков?

Леоман принялся разливать напиток по кружкам.

— У Ша’ик есть могущественная сила — Вихрь Дриджны. Кто будет командовать войском? Маток. И я. Думаю, и Л’орик не предаст Избранницу. Я даже уверен в этом. В конце концов, Корболо Дом тоже понимает, чем может обернуться для него победа малазанцев.

Геборик молчал до тех пор, пока Леоман не подал ему глиняную кружку с горячим отваром.

— Вот ваш обман и раскрылся, — пробормотал он. — Тоблакай ничего не говорил Ша’ик. И вы с Матоком ничего ей не сказали. Ты придумал хитрый способ вернуть себе власть. Раздавить заговор и заодно истребить всех соперников. Теперь ты хочешь втравить в свою ложь и меня.

— Не такая уж и большая ложь, — невозмутимо ответил ему Леоман. — Ша’ик сообщили, что Бидитал возобновил охоту на детей.

— Но не на Фелисин.

— Избранница не может допустить, чтобы ее личные симпатии угрожали успеху всего дела. Она должна действовать, причем быстро. Только мятежа нам еще не хватало!

— Леоман, неужели ты думаешь, что меня всерьез заботит мятеж? — усмехнулся Геборик.

Синеглазый воин улыбнулся и вновь откинулся на подушки.

— Тебя вообще ничего не волнует, Призрачные Руки. Даже твоя собственная судьба. Впрочем, это не совсем так. Участь Фелисин тебе небезразлична.

Старик поднялся.

— Устал я от этих разговоров.

— Не смею тебя задерживать, дружище. Знай, что я всегда рад твоим посещениям.

Бывший жрец побрел к лестнице.

— И меня еще пытались убедить, что змеи исчезли из этой ямы, — сказал Геборик, берясь невидимыми руками за ступеньки.

Леоман засмеялся.

— Прохладный воздух делает их… сонными. Прошу тебя, поднимайся осторожнее. Лестница, увы, не слишком надежна.

После ухода старика Тоблакай вложил меч в ножны, встал и проворчал:

— А ведь теперь Призрачные Руки потащится прямо к Ша’ик.

— Ты думаешь? А вот я сомневаюсь. Нет, Тоблакай, к Ша’ик он сейчас не пойдет.

Храмы Семиградья были столь же пестрыми по облику, как и народы этого континента. В их очертаниях не чувствовалось никакой связи с культовыми сооружениями далекого прошлого. Точнее, почти не чувствовалось, ибо вместе с поклонением одному из исконных богов нынешние жители Семиградья унаследовали от своих предшественников и архитектурные особенности его святилищ. И особенности эти легко угадывались даже здесь, среди развалин Кольца Храмов. Геборика не удивляло, что именно там и поселился Бидитал. Сохранись строение в первозданном виде, оно было бы невысоким, со странным вытянутым куполом, от которого отходили многочисленные полуарки. Все это напоминало скелет морского зверя или остов корабля. Нынче купол заменял навес, прикрепленный к остаткам этого остова, но при некотором воображении можно было представить, как выглядело святилище в те давние времена. Задача облегчалась тем, что схожие храмы стояли во многих городах континента.

Во всем этом скрывалась некая тайна. Тайна окружала и личность самого Бидитала. Он ведь не всегда был высшим магом. Когда-то Бидитала звали Рашан’аисом, что на языке дхобри означало высшего жреца магического Пути Рашана. Культ этот существовал в Семиградье задолго до того, как Трон Тени обрел нового хозяина. Извращенным семиградским умам не казалось странным поклоняться пустому престолу. Это было для них столь же привычным, как и молиться Вепрю Лета — богу войны.

Приверженцы Рашана отнюдь не обрадовались Восхождению Амманаса, ставшего Престолом Тени, и его сподвижника Узла. Эти двое обрели полную власть над магическим Путем Тени. Геборик плохо знал подробности, но, даже если судить по обрывочным сведениям, получалось, что культ Рашана распался. Естественно, не обошлось без жертв: стены храмов покрылись брызгами крови. Постепенно остались лишь те, кто признал власть новых богов. Кое-кому из ярых противников новых хозяев трона Тени все же удалось скрыться и зализать раны. Одним из них был Бидитал.

Высший жрец потерпел поражение, но отнюдь не считал себя побежденным.

Изгнанный Рашан’аис нашел пристанище в оазисе посреди священной пустыни Рараку, укрывшись за стеной Вихря Дриджны. По его убеждению, сам Вихрь был лишь осколком разрушенного магического Пути. Пути Тени.

«Если это и впрямь так, — размышлял Геборик, — то какая надобность удерживает Бидитала возле Ша’ик? Действительно ли он верен Дриджне-Апокалипсису — этому священному огню, вспыхнувшему во имя свободы?»

Старик не знал, когда у него появятся ответы и появятся ли они вообще. То, что происходило сейчас в Семиградье, да и в самой Малазанской империи, было лишь внешней, зримой стороной событий. А ведь существовало еще и невидимое, так сказать, глубинное течение. За всем этим стояли нынешний властитель Тени и его коварный спутник.

«Престол Тени — не кто иной, как Келланвед, первый император Малазанской империи и завоеватель Семиградья. А Котильон — это Танцор, основатель „Перста“ и один из опаснейших убийц. Он намного искушеннее Стервы… Вихрь Дриджны может реветь и клубиться, но за его ревом ощущается некое иное дыхание. Тогда чья же это война?»

Погруженный в свои мрачные мысли, Геборик не сразу сообразил, что его окликнули. Старик прищурился, силясь разглядеть, кому это он понадобился, как вдруг ему на плечо легла чья-то ладонь.

— Никак я напугал тебя, Призрачные Руки? Прими мои извинения.

— А, это ты, Л’орик, — сказал Геборик, наконец узнав высокого мужчину в белых одеждах. — По-моему, тебе несвойственно, будто духу, появляться из ниоткуда.

Л’орик натянуто улыбнулся.

— Жаль, что ты сравнил меня с неприкаянным духом. Надеюсь, это слово вырвалось у тебя по недоразумению.

— Правильнее сказать, по невниманию. Я только что от Леомана, где, сам того не желая, нанюхался дурханга. Я имел в виду, что редко встречаю тебя в этой части города.

— Тогда понятно, откуда такое ошеломление на твоем лице.

«Любишь ты говорить загадками, маг. Ошеломление от чего? От встречи с тобой? От дыма дурханга? Или от Леомана?»

Л’орик — один из трех высших магов Ша’ик — был не слишком общительным человеком и ненавидел дешевый пафос. Геборик так и не смог угадать, приверженцем какого именно Пути он был. Возможно, это ведала только Ша’ик.

— Думаю, ты забрел сюда не просто так, — продолжал чародей. — Вокруг тебя бушует настоящая буря противоречивых чувств. Ты как будто заранее знаешь, что грядущий разговор не сулит тебе ничего хорошего.

— Хочешь сказать, что мы с Бидиталом можем сцепиться? — сердито бросил ему Геборик. — Скорее всего, так оно и будет.

— Я только что от Бидитала, — сообщил Л’орик. — Если хочешь, считай мои слова предостережением. Бидитал чем-то сильно взбудоражен. Он едва сдерживается.

— Возможно, это ты разгневал его своими словами? — предположил старик.

— Вполне допускаю. Конечно, теперь уже поздно сожалеть.

— Худ тебя побери, Л’орик, что ты делаешь в этом змеином гнезде?

Маг вновь натянуто улыбнулся и пожал плечами.

— В племенах Матока есть танцоры и танцовщицы, которые обматывают шею и плечи живыми змеями и так танцуют. Причем змеи ядовитые, вроде тех, что водятся здесь в высоких травах. Танец сей не простой и очень опасный, но есть в нем какое-то очарование. И ведь заметь: никто этих людей не заставляет. Им просто нравится рисковать.

— И тебе тоже? Похоже, тебя привлекает риск, в сравнении с которым танец со змеями — невинная забава.

— Я бы, в свою очередь, мог поинтересоваться у тебя, Геборик: зачем ты здесь? Может, захотел вернуться к прежнему ремеслу историка и увековечить повествование о Ша’ик и Вихре Апокалипсиса? Или ты действительно веришь в благородное дело освобождения? Вряд ли на оба вопроса ты ответишь «да».

— Я был весьма заурядным историком, Л’орик, — вздохнул Геборик.

Старику не хотелось признаваться, что в оазисе его удерживает лишь воля Ша’ик. В любом случае Фелисин-старшая не отпустит его от себя.

— Чувствую, мое присутствие тебя раздражает. Не буду больше тебе докучать.

Слегка поклонившись, Л’орик повернулся и зашагал прочь. Геборик некоторое время смотрел, как удаляется размытое белое пятно, а затем двинулся дальше.

Стало быть, Бидитал чем-то взволнован или даже рассержен. Что же вывело его из себя? Спор с Л’ориком или что-то иное?

Стены островерхого шатра, в котором жил высший маг, давно выцвели, превратившись из ярко-красных в розовые, да вдобавок еще и закопченные дымом очага. Сам шатер плохо вязался с камнями древнего фундамента, на котором стоял. Возле полога восседал грязный человеческий обрубок, бормоча что-то на не известном Геборику языке. Лицо калеки скрывала копна бог весть с каких пор не мытых волос. Его руки были отсечены по кисти, а ноги — почти по колено. Шрамы на культях сочились беловато-желтым гноем. Культей правой руки убогий чертил в густой пыли какие-то непонятные фигуры. Странно, но старик ясно увидел эти рисунки. Звенья цепей. Они шли кругами, и каждый последующий круг налезал на предыдущий.

Калека этот был отнюдь не жертвой войны, а рабовладельцем, бывшим хозяином Тоблакая. Великан отплатил ему сполна. Геборик стал припоминать имя рисовальщика цепей. Вроде бы Сульгар? Нет, Сильгар. И почему, интересно, он избрал себе место возле шатра Бидитала?

Полог шатра был откинут. На языке пустынных племен это означало приглашение и говорило о добрых намерениях хозяина. Геборик нагнул голову, чтобы войти. Убогий вдруг оторвался от своего безумного занятия и воскликнул:

— Брат мой! — И пояснил: — Мы оба увечные, а значит — братья. — Сильгар говорил на странной смеси натианского, малазанского и эрлитанского языков. — Мы — калеки телом и душой. И потому мы с тобой — единственные честные люди в этом скопище обмана и предательства.

— Это ты так считаешь, — бросил Призрачные Руки и вошел внутрь.

За спиной у него Сильгар продолжал бормотать что-то о честности и родстве душ.

Бидитал поставил шатер, не сделав даже слабой попытки убрать обломки. Под ногами Геборика хрустели черепки и шелестела пыль. В этом пыльном пространстве размещалась и вся мебель высшего мага, включая его скромную кровать. Рядом с постелью стояло несколько трехногих складных стульев, словно Бидитал имел обыкновение лежа поучать послушников. Небольшой стол освещался дюжиной масляных ламп.

Чародей сидел спиной к Геборику. Помимо ламп, к опорному столбу был также прикреплен зажженный факел, отчего по стене двигалась крупная тень хозяина шатра.

Старика взяла оторопь. Ему вдруг показалось, что высший маг беседует с собственной тенью на языке жестов.

«Изгнанный, но не оставивший обыкновения общаться с Меанасом. Только вот от чьего имени? Вихря Дриджны или своего собственного?»

— Бидитал, ты позволишь мне отнять немного твоего времени? — спросил Геборик.

Сухопарый морщинистый маг медленно повернулся к нему.

— Иди сюда. Я произведу над тобой опыт.

— Не больно-то вдохновляющее приглашение, Бидитал, — заметил Геборик, но все-таки подошел.

— Еще ближе! — велел чародей. — Хочу увидеть, есть ли у твоих призрачных рук тень.

Старик остановился и покачал головой.

— Нет уж, извини, я не желаю участвовать в твоих опытах.

— Иди сюда!

— Я же сказал: нет.

Смуглое лицо скривилось, черные глаза презрительно блеснули.

— Стережешь свои тайны? — иронически осведомился Бидитал.

— А разве ты не охраняешь свои?

— Я служу Вихрю Дриджны. Все остальное — пустяки.

— Кроме твоих похотливых пристрастий.

Высший маг тряхнул головой и слегка шевельнул пальцами правой руки.

— Потребности плоти. Даже когда я был Рашан’аисом, мы не отворачивались от телесных наслаждений. Переплетение теней обладает огромной силой.

— И потому ты изнасиловал Ша’ик, когда та была еще девчонкой. Причем зверски, навсегда закрыв ей путь к телесным наслаждениям. Как же, что позволено тебе, заказано другим.

— Мои цели недосягаемы для твоего понимания, Призрачные Руки, — ухмыльнулся Бидитал. — А твои нападки жалят меня не сильнее комариного укуса.

— Конечно, они ничего не добавят к общей картине. Ты и так изрядно взбудоражен.

— Сколько раз обещал себе не сердиться на этого дурня Л’орика. Он вечно видит лишь то, что желает увидеть… Ладно, не будем о нем. Говори, зачем пришел.

— Постараюсь, чтобы цель моего прихода была вполне досягаема для твоего понимания, Бидитал. — Геборик приблизился к высшему магу. — Если твои похотливые интересы хоть в какой-то мере заденут Фелисин, я сверну тебе шею вот этими самыми руками! И не важно, отбрасывают они тень или нет!

— Фелисин? Любимое дитя Ша’ик? Ты и впрямь веришь, что она — невинный цветочек? До возвращения Избранницы эта девчонка была никому не нужной сиротой. Любой солдат или горшечник мог затащить ее в укромный уголок, и никто бы даже не почесался.

— Мы говорим не о прошлом.

Чародей отвернулся.

— С чего ты взял, что мне нужна Фелисин? В городе полно других цветочков.

— Они все находятся под покровительством Ша’ик. Думаешь, она потерпит твое самоуправство?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? Ступай к Ша’ик и обсуждай это с ней, коли тебе неймется. Уходи, старик! Мое гостеприимство закончилось.

Геборику вдруг захотелось убить Бидитала. Прямо здесь, в его собственном шатре. Мерзавец ведь сам признался, что не собирается останавливаться, будет и впредь потакать своей похоти. Неужели дожидаться новых жертв? Старик мысленно одернул себя. В нем сейчас говорил малазанец, а в сердце Рараку малазанские законы не действуют. Единственный закон здесь — слово Ша’ик.

«Ну хорошо, Фелисин мы общими усилиями защитим. А других детей? И почему только Ша’ик терпит выходки Бидитала? Неужели Леоман прав, и ей необходим высший маг? Зачем? Чтобы разоблачить заговор Фебрила?.. Но мне-то какое дело до замыслов Ша’ик? И не важно, чародей он или нет… эта тварь не заслуживает права жить».

— Подумываешь убить меня? — с усмешкой прошептал Бидитал.

Высший маг повернулся к Геборику спиной, и тень его вновь заплясала на стене шатра.

— Ты не первый и, подозреваю, не последний из тех, кто жаждет расправиться со мной. Только должен предупредить: храм сей заново освящен. Ты успеешь сделать всего один шаг, после чего сразу же почувствуешь силу обряда.

— И ты веришь, что Ша’ик позволит тебе склониться перед Престолом Тени?

— Перед Престолом Тени?! — вскричал Бидитал, поворачивая к Геборику потемневшее от ярости лицо. — Этим… чужеземцем? Меанас возник не сам по себе! Его корни уходят в другой, древний магический Путь, которым правил… — Чародей зловеще улыбнулся, обнажив темные зубы. — Больше я тебе ничего не скажу, бывший жрец. Это не твоего ума дело, Призрачные Руки. Тебя здесь терпят лишь по прихоти Ша’ик. Терпят, но не более того. У Вихря Дриджны свои цели, и лучше не вмешивайся, старик, иначе ты сполна познаешь священный гнев.

Геборик дерзко усмехнулся.

— Разумеется, ты бы вздохнул с облегчением, если бы я исчез, Бидитал. Но не надейся, я не доставлю тебе такого удовольствия. Я останусь, хотя бы для того, чтобы стоять у тебя на пути. Советую подумать об этом, маг.

Выйдя наружу, старик зажмурился от яркого солнечного света. Сильгар исчез, однако успел завершить картинку — окруженную цепями фигуру без кистей рук, но с целыми и невредимыми ногами. Бывший жрец нахмурился и прошел прямо по изображенным на земле цепям.

И все же рисунок калеки неприятно взбудоражил Геборика.

«Да что это я, в самом деле? — мысленно отчитал он себя. — Вот только еще не хватало придавать значение каракулям полубезумного Сильгара!»

Геборика так и подмывало вернуться и хорошенько вглядеться в опутанную цепями фигуру. Но он упрямо продолжал идти вперед, уверяя себя, что все равно стер ногами изображение.

Невзирая на жгучее солнце, старику было зябко… Змеи никуда не делись из ямы. И он оказался в самой их гуще.

Шрамам от кандалов, едва не лишивших Карсу рук и ног, было навсегда суждено оставаться глубокими вмятинами на запястьях и лодыжках. Днем они почти не болели, зато в снах боль возвращалась, принося с собой бессвязные, но будоражащие видения.

Безрукий малазанский старик с татуированным лбом, невзирая на слепоту телесных глаз, сразу разглядел сонм призраков, окружавших Тоблакая. Призраки не были немыми; их стоны сливались в один общий гул, не уступавший реву бури. А голос Уригала меж тем слабел. Призрачные лица громоздились перед мысленным взором могучего воина, заслоняя каменный лик бога. Старик лишь увидел их, но, к счастью, не понял, кто они такие и откуда взялись. Среди лиц было немало детских. Кое-кто из ребятишек едва успел родиться или был убит кровавым мечом Карсы Орлонга еще во чреве матери. Обрубленные ветви на дереве низинников, которые уже никогда не зазеленеют.

Тоблакаи. От самого этого слова веяло величием прошлого. Так называли народ бесстрашных воинов, сражавшихся со смертными имассами, жестокими яггутами и форкрул ассейлами, больше похожими на демонов. Тоблакай — под таким именем здесь знали Карсу Орлонга, словно он один был хранителем и наследником древней славы в нынешнем мире, где бушевали уже совсем иные войны. Несколько лет назад это имя наполнило бы его гордостью, свирепой и кровожадной. Сейчас же оно преследовало юношу, вгрызаясь в его легкие, как пустынная лихорадка, и отнимая силы. Он один понимал, чем в действительности является это имя. Ослепительно сверкающей насмешкой — вот чем.

Теблоры были лишь тусклым отблеском прежних теломен-тоблакаев. Да, они унаследовали облик своих славных предков, но и только. Словно стадо глупцов, они преклоняли колени перед Семью Ликами, грубо высеченными на скале. Они жили в долинах, и до границ их мира можно было доехать за пару дней. Они были жертвами собственного неведения и освященного веками обмана, цепи которого Карса Орлонг жаждал разрубить.

Его народ слишком долго шел по ложному пути. Однако он, Карса, обязательно вернется и выведет соплеменников на путь истины.

Но родные места далеко, а рядом — многоликий враг…

Тоблакай пробирался между деревьев мертвого сада, чьи белые стволы больше напоминали камни. Даже сейчас, будучи один, он жаждал уединения. И не находил его. В ушах стоял несмолкаемый лязг цепей, перемежавшийся с предсмертными криками. Увы, таинственная, но ощутимая сила пустыни Рараку не давала ему успокоения. Тоблакай уповал именно на Рараку, а не на Вихрь Дриджны, ибо знал: тот для древней пустыни — все равно что малое дитя. Рараку видела множество таких вихрей, и все они рано или поздно затихали в ее песках и среди обломков скал. Священная пустыня хранила свою собственную тайну, которая, по сути, и удерживала тут его самого. Карса верил: именно здесь он обретет настоящую истину.

Несколько месяцев назад он преклонил колени перед Ша’ик Возрожденной — совсем молоденькой женщиной, речь которой выдавала в ней чужестранку. Она вышла к развалинам, неся на себе безрукого старика. Карса склонился перед Избранницей не потому, что был готов стать ее рабом, и не под влиянием внезапно вспыхнувшей веры. Появление новой Ша’ик принесло ему облегчение: теперь он сумеет увести Леомана из этого места смерти и позора. Позор ложился и на него тоже: ведь они оба не уберегли Ша’ик-старшую от гибели. Пророчицу убили, но отнюдь не боги, а умело пущенная стрела воина «красных клинков». Карса тяжело переживал поражение. Нет, он не верил в возрождение Ша’ик: просто-напросто жестокая и безумная богиня Вихря нашла себе новую жертву, которая будет служить ее замыслам. Видел Карса и то, как эта новая жертва с готовностью согласилась играть отведенную ей роль. Понимала ли она, чем закончится игра? Скорее всего, понимала. Но у новой Ша’ик были свои причины жаждать власти и могущества.

«Веди нас, воитель».

Эти слова горестным и насмешливым эхом звучали в мозгу Карсы. Место, по которому он сейчас шел, находилось в лиге от городских развалин. Окаменевшие деревья казались солдатами, которые ждали приказа воителя. А ему требовалось войско для защиты собственных убеждений и безудержного упрямства. В этом Избранница была очень похожа на него самого. Нет, не на нынешнего Тоблакая, а на самоуверенного воина Карсу Орлонга, который с армией, состоявшей из… двух всадников, отправился покорять низинников.

Ша’ик-старшая была совсем другой. Откровение Апокалипсиса пронизывало все видения этой удивительной женщины; оно проникло в самое ее сердце и отложилось в костях. Она заглядывала Карсе в душу и предостерегала его об ужасных событиях грядущих дней. Нет, она не давала ему четких предписаний. Предсказания Ша’ик отличались свойственной всем пророкам иносказательной неопределенностью. И все же они сделали Карсу более бдительным и наблюдательным.

Пожалуй, в ту пору наблюдение было главным его занятием. Безумие, наполнявшее душу богини Вихря, просачивалось в кровь каждого из воителей и отравляло ее… Вопреки всем разговорам о свободе, Вихрь Дриджны породил не войну за освобождение Семиградья, а бунт. Самый настоящий мятеж. И врагом Воинства Апокалипсиса была отнюдь не Малазанская империя. Они сражались против… рассудка. Против порядка, достойного поведения. Словом, против всего того, что Леоман называл «правилами здравого смысла». Какое причудливое сочетание: здравый смысл и сознание Леомана, затуманенное сизым дымом дурханга. Иной раз Карсе казалось, что его синеглазый товарищ бежит от страшной действительности, загораживается зельем, придающим его взгляду сонливость, а словам — бессвязность.

«И я охотно бы поверил в это, но вот что странно. При мне Леоман никогда не курил дурханг и не пил настой из листьев этой одурманивающей травы. Я всегда вижу лишь последствия, дружище. Тебя клонит в сон, однако засыпаешь ты только тогда, когда тебе надоедает говорить и спорить».

Карса подозревал, что Леоман, как и он сам, просто выжидает подходящего момента.

Вместе с ними медлила и Рараку. Возможно, она ждала именно их. Священная пустыня обладала даром, о котором знали немногие. Еще меньше оказалось тех, кто способен его принять. Этот дар поначалу оставался невидимым или незамеченным. Он был слишком древним, чтобы облекаться в слова и принимать зримые очертания.

Тоблакай, выросший в лесистых горах, довольно скоро полюбил пустыню. Полюбил огненные краски ее песка и камней, колючие растения и бесчисленных обитателей. Едва лишь темнело, как Рараку наполнялась ими, умеющими бесшумно бегать, ползать и летать в прохладном ночном воздухе. Юноше нравились ненасытная ярость всех этих созданий, нескончаемые танцы охотника и жертвы, разворачивающиеся на песке и скалах. Пустыня изменила и самого Карсу. Его кожа стала смуглой и обветренной, мышцы — тугими и жилистыми, а глаза привыкли смотреть с прищуром.

Леоман много рассказывал ему о Рараку. Такие тайны знал лишь тот, кто вырос в этих местах. Карса услышал о развалинах древних городов, скрытых среди холмов. В песке попадались диковинные раковины. Ветер пробуждал в них низкие печальные звуки. Леоман подарил своему новому товарищу кожаную одежду с прикрепленными к ней ракушками — странный доспех, поющий на нескончаемых жарких ветрах пустыни. Чужаки, попавшие сюда, чаще всего погибали от жажды. Леоман научил Карсу находить потаенные источники воды. От синеглазого воина он узнал о пещерах, где некогда поклонялись Богу Морей. Пески не были чем-то застывшим. Ветры переносили их с места на место. Каждые несколько лет в какой-нибудь далекой ложбине взору небес и свету звезд вдруг открывались старинные корабли: удлиненные, с высокими носами. Окаменевшее дерево их бортов покрывали странные резные картины. А через день-другой ветер вновь прятал древний флот под песчаными наносами. Иногда вместо судов Рараку демонстрировала кладбища со скелетами, лежащими в гробах из долбленых стволов кедра.

Священная пустыня хранила бесчисленные тайны. Неугомонные ветры приоткрывали лишь незначительную их часть. Но даже и такая малость впечатляла. Песчаный холм внезапно оказывался скелетом гигантского зверя. А то вдруг появлялись пни какого-то давным-давно срубленного леса. Они напоминали Карсе о громадных деревьях его родины. Ветер обнажал причалы и входы в оловянные рудники, каменоломни и прямые, как стрела, насыпные дороги. Однако самым удивительным оказались железные деревья, которые целиком росли под землей. Их корни тянулись на целые лиги. Из железного дерева был сделан и новый меч Карсы, ибо прежний давно треснул.

Нынешнее Откровение Дриджны-Апокалипсиса было далеко не первым. Рараку знала их еще тысячи лет тому назад. Радовалась ли священная пустыня новому Вихрю? Карса в этом сомневался. И чем вообще был Вихрь: яростным воплем обезумевшей богини, отражением ее спора со стихиями или чем-то еще?

А может, богиня воевала вовсе не с пустыней?

Многочисленные вопросы не находили ответов. Пока что ясно было только одно: к югу отсюда, в далеком Арэне, малазанская карательная армия готовилась выступить в поход на Рараку.

Посреди рощи, на полянке, стоял невысокий каменный алтарь. Подходя к нему, Тоблакай увидел длинноволосую женщину, сидевшую прямо на алтаре, словно тот был не более чем скамьей в заброшенном саду. На коленях у нее лежала раскрытая книга. Потрескавшаяся кожа переплета показалась юноше знакомой.

— Я видела здесь твои следы, Тоблакай, — не поворачивая головы, произнесла Ша’ик.

— И я видел твои следы, Избранница.

— Я прихожу сюда, чтобы испытать восхищение.

«Я тоже», — подумал он.

— Догадайся, чем я восхищаюсь.

— Не могу.

Шрамы от укусов кровных слепней были заметны, только когда молодая женщина улыбалась.

— Дар богини… — ее улыбка сделалась напряженной, — этот дар несет лишь разрушение.

Тоблакай смотрел на деревья.

— Рараку научила эту рощу сопротивляться, — сказал он. — Деревья превратились в камень. А камень отличается стойкостью.

— Не такой уж он и стойкий, как ты думаешь. — Улыбка Ша’ик совсем погасла. — Я не хочу превращаться в камень. Внутри меня живет нечто, призывающее к созиданию.

— Тогда роди ребенка.

Она почти завизжала от смеха.

— Ох и глупый же ты, великан! Пожалуй, мне стоит почаще беседовать с тобой.

«Кто же тебе мешает?»

Маленькая ладонь легла на книгу.

— Жаль, что талант Дриджны питался не из того источника. На каждой странице — только смерть и кости. Автор этой книги был просто одержим убийством и разрушением порядка. И ни единого слова о том, что строить на месте разрушенного. Все видения простираются не дальше гор холодного пепла. Меня это печалит. А тебя, Тоблакай?

Юноша долго смотрел на нее, а затем сказал:

— Идем со мной, Избранница.

Пожав плечами, женщина положила книгу на алтарь и встала, расправив свою простую, старую и выцветшую телабу, которая скрывала все округлости молодого тела.

Тоблакай повел ее туда, где стояли белые, словно кости, деревья. Ша’ик молча пошла следом. Вскоре они оказались на другой полянке, которую плотно окружали окаменевшие деревья с толстыми стволами. Под одним из них, прикрытый ветвями, стоял ящик с орудиями каменщика. Кивком головы Тоблакай указал на свою незаконченную работу и стал наблюдать за реакцией Ша’ик.

Стволы двух деревьев, повинуясь его резцу и молотку, превратились в фигуры воинов. Их лица с незрячими глазами были обращены прямо к Избраннице. Один из воинов был ниже Тоблакая, зато плотнее и крепче. Второй, худощавый, превосходил его ростом.

Женщина затаила дыхание. Щеки ее слегка покраснели.

— А у тебя талант… Правда, скульптуры несколько грубоваты, но чувствуется вдохновение, — сказала она, переводя взгляд на Тоблакая. — Ты хочешь всю поляну окружить такими же воинами?

— Нет. Остальные будут отличаться от этих.

Раздавшийся шорох заставил ее быстро шагнуть к Карсе.

— Змея!

— Сейчас они начнут выползать отовсюду, — кивнул юноша. — Если мы останемся здесь, вся поляна наполнится змеями.

— Но это же огнешейки!

— Да. И не только. Не бойся: змеи не кусаются и не плюются ядом. Они приползают просто… посмотреть.

Ша’ик слегка вздрогнула.

— Наверное, их привлекает сюда какая-то сила. Но это явно не сила Вихря.

— Согласен. Я не знаю, как правильно назвать ее. Возможно, это сила священной пустыни.

Ша’ик медленно покачала головой:

— Ошибаешься, Тоблакай. Думаю, змей привлекает твоя сила.

— Что будет, когда я полностью закончу работу?

— А сколько еще статуй ты хочешь высечь?

— Кроме Байрота и Делюма, еще семь.

— Это будут Святые Защитники?

«Нет», — мысленно ответил ей Карса, но вслух сказал:

— Возможно. Я пока еще не решил. Эти двое были моими друзьями. Они погибли… У меня было всего двое друзей, — помолчав, добавил Тоблакай.

Его слова вновь заставили Ша’ик вздрогнуть.

— А как же Леоман? Разве он тебе не друг? А Маток? А… я?

— Я не собираюсь делать ваши изображения.

— Я совсем не это имела в виду.

«Знаю». Он указал на теблорских воинов:

— Вот созидание, о котором ты говорила, Избранница.

— В молодости я писала стихи, подражая манере своей матери. Ты знал об этом?

Слово «молодость» заставило Карсу улыбнуться, но ответил он вполне серьезно:

— Нет, не знал.

— А теперь я… я вернулась к этому занятию.

— Пусть оно послужит твоему удовольствию.

Должно быть, Ша’ик уловила в этой простой фразе какой-то скрытый смысл. Лицо ее посуровело.

— Я пишу стихи не затем, чтобы они чему-то служили. И не ради удовольствия… Видишь ли, сочинительство… подобно взбаламученному колодцу, на поверхности которого появляются волны.

— Отчего вода перестает быть прозрачной, и это затрудняет поиски.

— Ну, можно сказать и так… Насколько проще видеть в тебе, Тоблакай, лишь лохматого рослого дикаря. Но желание созидать — откуда оно взялось в тебе? Ты сам-то знаешь?

— Если такое желание действительно есть, ответ нужно искать в самом сердце творения.

— И ты ищешь его? Вместе со… старыми друзьями?

— Пока не знаю.

— Возможно, когда-нибудь они подскажут тебе ответ.

Огнешейки сотнями выползали на полянку. Они скользили мимо ног Карсы и Ша’ик. Змеиные головы покачивались в воздухе, а глаза были устремлены к деревянным статуям.

— Спасибо тебе, Тоблакай. Я успокоилась и обрела новые силы.

— В твоем городе, Избранница, прячется беда.

— Знаю, — кивнула она.

— Там есть свои вихри. А ты — источник спокойствия?

Горькая улыбка тронула губы Ша’ик. Она отвернулась. А потом осведомилась:

— Скажи, змеи выпустят нас отсюда?

— Конечно. Иди медленно, не поднимая ног. Тогда они расступятся и освободят тебе дорогу.

— Меня все-таки пугает такое скопище огнешеек, — произнесла Ша’ик, робко шаркая по земле.

«Нет, Избранница. По-настоящему тебя пугают совсем другие змеи».

— Если хочешь, я буду сообщать тебе, как продвигается работа.

— Да. Мне очень хочется увидеть остальные статуи.

Он глядел вслед медленно удалявшейся Ша’ик. На руках и ногах Карсы давно уже не было кандалов. Но существовали кандалы клятв, сжимавшие его душу, и чем дальше, тем сильнее. Часть из них он скоро сломает. Тоблакай пока не знал, какие именно. Он ждал. Если Леоман и сумел его чему-то научить, так это терпению.

Когда Ша’ик скрылась из виду, юноша вновь достал резец и молоток.

Если приглядеться, стволы покрывал тончайший красноватый налет. Напоминание о Вихре Дриджны, бушующем за пределами оазиса.

Днем легко было поверить, что ночи в Рараку такие же душные. Однако стоило солнцу скрыться за горизонтом, как песок торопился отдать дневное тепло. Обжигающий ветер быстро холодел. С наступлением темноты в пустыне просыпалась жизнь. В воздухе появлялись целые тучи мотыльков-накидочников. Стены шатров облепляли клещеблохи. За теми и другими неутомимо охотились ризаны — крылатые ящерицы. Вдалеке выли пустынные волки, как будто за ними гнались призраки.

Геборик обосновался в скромном шатре, разбитом на месте бывшей житницы. Он намеренно поселился подальше от Ша’ик, затерявшись среди жилищ одного из племен Матока. Пол шатра был устлан старыми коврами. На основании из кирпичей стояла жаровня. Она не столько обогревала шатер, сколько служила для приготовления горячих отваров и настоев. Поблизости находился бочонок с водой. Вода была желтоватой от добавленного вина. Пристанище старика освещалось полудюжиной мерцающих масляных ламп.

Геборик был один. В прохладном воздухе его жилища вкусно пахло настоем хен’бары. В соседних шатрах уже готовились ко сну. Звуки, доносившиеся оттуда, одновременно успокаивали и отгоняли назойливые мысли. Пытка начнется позже, когда все вокруг стихнет. Вот тогда-то перед его мысленным взором и замелькают видения нефритового лика — столь огромного, что разум отказывался верить в существование подобного. Однако Геборик не сомневался: это не просто ночной кошмар. Он даже знал, где находится этот великан. На Отатараловом острове, погребенный в вечной своей темнице. И единственным звеном, связывающим узника с внешним миром, были призрачные человеческие руки, востребованные, а затем отвергнутые богом.

«Но кто кого отверг? — спрашивал себя Геборик. — Фэнер меня или я Фэнера? И кто из нас сейчас более уязвим?»

Лагерь, война, пустыня — все это существенно облегчало позор его бегства. Но вечно так продолжаться не может. Наступит день, когда ему придется вернуться в кошмар своего прошлого. Туда, на остров, где его ждет каменный великан. Вернуться. Ради чего?

Геборик всегда считал, что Фэнер забрал его отсеченные кисти… на хранение, дабы потом свершить суровое правосудие. Старик принял это и, насколько возможно, смирился. Геборик был убежден, что предал своего бога лишь однажды. Увы! Фэнера в буквальном смысле слова выволокли из его владений и заперли в смертном мире. Отрезанные руки Геборика нашли нового хозяина — столь могущественного, что он мог противостоять отатараловой руде. Однако сила великана была иной природы, а сам он вторгся в их мир непонятно откуда и неведомо для какой цели.

Так или иначе, осуществить свой замысел великану не удалось. Кто-то пленил его.

Геборик потягивал настой хен’бары, моля о том, чтобы дурман погрузил его в отупляющий сон без всяких сновидений. К сожалению, это удавалось не всегда.

Каменное лицо по-прежнему манило бывшего имперского историка. Оно пыталось что-то сказать ему.

Полог шатра зашуршал, и на пороге появилась Фелисин.

— Ты еще не спишь, старик? Вот и прекрасно. А то я думала, мне придется долго тебя будить. Мама послала за тобой и велела, чтобы ты пришел.

— Прямо сейчас?

— Да. Во внешнем мире произошли какие-то события. Мама намеревается обсудить их последствия. Она нуждается в твоей мудрости.

Геборик с тоской поглядел на глиняную кружку с дымящимся настоем, которую держали его невидимые руки. Напиток из цветков хен’бары нужно было пить свежеприготовленным, пока он еще горячий. Остывший или подогретый вновь, он превращался в обыкновенную воду, куда для аромата бросили щепотку трав.

— Мне нет дела до событий во внешнем мире, — проворчал старик. — А мои слова принесут твоей матери не мудрость, а разочарование.

— Я говорила ей то же самое, — объявила Фелисин-младшая. — Но Ша’ик настаивает.

Девочка помогла Геборику надеть плащ и вывела его из шатра. Рука Фелисин, касавшаяся спины старика, была почти невесомой, как случайно присевшая туда бабочка.

В холодном ночном воздухе пахло пустынной пылью. Геборик и Фелисин молча шли мимо шатров, обитатели которых давно уснули. Улица привела их к помосту, с которого Ша’ик впервые обратилась к толпе. Чуть поодаль, за разрушенными караульными строениями, высился дворец Избранницы — большой шатер с множеством различных отсеков. Караульных у входа не было, ибо сама богиня охраняла Ша’ик.

В помещении, куда они вошли, сохранялась та же прохлада, что и снаружи. Однако с каждой новой комнатой становилось все теплее. Дворец представлял собой лабиринт, различные части которого почти не отличались друг от друга. Мебель в них практически отсутствовала. Наемный убийца, если бы ему удалось обмануть бдительность богини и проникнуть сюда, очень скоро заблудился бы. Найти покои Ша’ик было делом долгим и мучительным. Скорее всего, злоумышленник стал бы их искать в самом сердце дворца. Но их там не было.

Даже обладай Геборик хорошим зрением, он ни за что не нашел бы дорогу самостоятельно. Это напомнило ему побег с отатараловых рудников и утомительный переход к западному побережью острова. Только Бодэн с его безошибочным чутьем мог провести их через пустыню. Без него Геборик и Фелисин погибли бы в песках.

«Он наверняка был одним из перстов. Ты не ошиблась, Тавора, положившись на Бодэна. Однако твоя сестра не захотела ему верить, и тебе следовало это предвидеть. И не только это, но еще очень много чего».

Наконец они добрались до квадратного помещения с низким потолком — Тронного зала. Это название дала ему Избранница. Фелисин-старшая, дочь дома Паранов. Здесь тоже имелся помост, в прошлом служивший основанием очага. Сейчас на нем стояло высокое кресло из каменного дерева. Совещаясь с приближенными, Ша’ик неизменно восседала на троне, не сходя с него, даже чтобы взглянуть на пожелтевшие карты, которые ее командиры расстилали перед помостом. Может, она стеснялась своего маленького роста? Скорее всего, на троне она чувствовала себя более защищенной. Геборик не раз задавался вопросом: испытывала ли Ша’ик-старшая подобное недоверие к своей свите? Вряд ли.

В Тронном зале было довольно людно. Из окружения Ша’ик отсутствовали лишь Леоман и Тоблакай. Командиры и советники сидели вдоль трех стен, расположившись на подушках. Фелисин подвела Геборика почти к самому помосту, где он и опустился прямо на пол. Девочка села рядом.

Тронный зал освещался с помощью чародейства. Довольно яркий магический свет заодно и обогревал воздух. Геборик заметил, что все находятся на своих обычных местах. Лиц он не видел — только размытые пятна, но даже по пятнам старик безошибочно узнавал каждого. Напротив трона привалился к стене Корболо Дом, напанец-полукровка. Голову он брил наголо, и на синеватой коже виднелась густая сеть шрамов. По правую руку от него устроился высший маг Камист Релой, тощий, будто скелет, скуластый, с коротко стриженными седыми волосами. Густая борода покрывала щеки мага, над которыми блестели впалые глаза. Слева от Корболо сидела Хенара — колдунья из какого-то обитающего в пустыне племени. Никто не знал, почему сородичи изгнали ее. Магия помогала женщине выглядеть совсем молоденькой. Вялость и безразличие в темных глазах колдуньи объяснялись тем, что она постоянно пила разбавленный тральб — яд очень опасной пустынной змеи. Хенара опасалась, что ее могут отравить, и заранее позаботилась о том, чтобы стать невосприимчивой к ядам. Рядом с нею расселась Файелла — грузная, вечно всем недовольная женщина, о которой Геборик почти ничего не знал.

Напротив бывшего жреца расположились Л’орик, Бидитал и Фебрил. Последний утопал в своей просторной телабе, капюшон которой напоминал змеиный. Оттуда блестели черные глазки и два золотых верхних зуба. Говорили, что под золотыми пластинками у мага якобы спрятан эмулор — особый яд, добываемый из кактуса. Эта отрава не убивала, но делала человека слабоумным.

Слева от Фелисин, тоже на полу, сидел Маток — любимец воинов пустыни. Высокий чернокожий командир обладал каким-то врожденным величием, и это злило едва ли не всех, кто его окружал. Исключение составлял лишь Л’орик, совершенно равнодушный к личности полководца. Сам Маток не давал никаких поводов к ненависти: всегда сдержанный, неизменно приветливый и улыбчивый. Пожалуй, даже слишком улыбчивый, словно бы он вообще никого не принимал всерьез. Разумеется, за исключением Избранницы.

— Призрачные Руки, ты сегодня с нами? — спросила Ша’ик, когда старик уселся.

— Вполне, — ответил он.

Это было нечто вроде шутки. Случалось, на таких вот поздних заседаниях Геборик откровенно спал. Однако сейчас в голосе Ша’ик он уловил напряженность.

— Не засыпай, старик. Есть важные новости. Малазанская империя… испытала заметные потрясения.

— И давно? — равнодушно спросил Геборик.

— Почти неделю назад, — недовольная его безразличием, пояснила Избранница. — Я не случайно употребила именно это слово. Все магические Пути получили заметную встряску. В армии Дуджека Однорукого есть наши союзники. Они сообщили нам подробности.

Она кивнула Л’орику.

— Л’орик, сделай милость, расскажи Геборику, Корболо и всем, кто еще не знает, о произошедших событиях.

Чародей учтиво наклонил голову.

— С удовольствием, Избранница… Все, кому не чуждо колдовство, должно быть, и сами заметили, что с магическими Путями творится что-то странное. Кажется, будто боги затеяли новую потасовку. Так оно и есть. Фэнер — Вепрь Лета — отныне уже не бог войны. У Л’орика хватило такта ни разу не посмотреть в сторону Геборика. — Фэнер был изгнан из своих владений, — продолжал он, — и его место занял Трич, Первый Герой и Тигр Лета.

«Изгнан. И я один виноват в падении бога», — подумал Геборик.

Он чувствовал на себе взгляд Ша’ик. Да, у них есть общая тайна, о которой никто из собравшихся даже и не догадывается.

Л’орик хотел было говорить дальше, но Корболо Дом опередил высшего мага.

— А нам-то какое дело до изгнания Фэнера? — иронически протянул кулак-отступник. — Война не нуждается в богах. Ей нужны смертные души. Две противоборствующие армии и достаточная причина, чтобы начать убивать друг друга… Лично у меня такая причина есть, — добавил он, дерзко улыбаясь Л’орику.

— И какая же именно? — уточнила Ша’ик, отводя взгляд от старика.

— Мне нравится убивать людей. Это ремесло я освоил в совершенстве.

— Убивать всех подряд? — ехидно осведомился Геборик. — Или ты имел в виду врагов Апокалипсиса?

— А это уж додумывай сам, Призрачные Руки.

Подобный ответ несколько смутил собравшихся.

Тут Л’орик кашлянул, вновь привлекая к себе внимание, и продолжил:

— Но падение Фэнера — не единственное из потрясений, случившихся в сонме богов. Возможно, для присутствующих здесь магов оно не явилось такой уж неожиданностью. А теперь обратим взоры к далекому Генабакису. Звериный трон, долгое время пустовавший, обрел хозяев. Сейчас на нем восседают Тогг и Фандерея — пара древних волков, которых падение Увечного Бога, казалось, разлучило навсегда. Мы еще не знаем возможных последствий пробуждения Обители Зверей. Но я хочу предостеречь всех собравшихся здесь одиночников и д’иверсов: опасайтесь новых хозяев Звериного трона. Вполне вероятно, они явятся к вам и потребуют, чтобы вы признали их власть. — Маг улыбнулся. — Мне жаль наивных глупцов, последователей Тропы Ладоней. Игру выиграли совсем другие силы, и не здесь, а далеко отсюда.

— Мы стали жертвами обмана, — глухо отозвалась Файелла. — Прислужники Престола Тени обманули нас. Но мы с ними еще поквитаемся.

Бидитал лишь молча улыбнулся ее словам. Л’орик равнодушно пожал плечами.

— Понимаю твои чувства, Файелла, но мой рассказ еще не завершен. Теперь из мира богов перенесемся в наш смертный мир. Там произошли события не менее, а может, даже и более важные. Перед лицом угрозы, исходящей от таинственного Паннионского Домина, на Генабакисе возник весьма тревожный для нас союз. Армия Дуджека Однорукого объединилась с войсками Каладана Бруда и Аномандера Рейка. Поставки продовольствия и всего необходимого взял на себя богатый генабакийский город Даруджистан. Объединенные армии выступили в поход против Домина. Есть все основания полагать, что они покорили эту империю. И что дальше? Вряд ли Дуджека потянет вновь воевать с Каладаном Брудом и Аномандером Рейком. Таким образом, восстание в Семиградье оказывается под серьезной угрозой. Скорее всего, Дуджек со своей десятитысячной армией высадится в Эрлитане и двинется на нас с севера. Не будем забывать, что с юга к нам приближается другая малазанская армия под командованием адъюнктессы Таворы.

— С Таворой мы бы справились без особого труда, — прорычал Корболо Дом. — Но верховный кулак Дуджек и его десять тысяч бойцов… это куда серьезнее. Хотя большинство солдат Дуджека родом из Семиградья, вряд ли они переметнутся на нашу сторону. Они преданы Однорукому душой и телом.

— За исключением нескольких наших людей, — отрешенно произнесла Ша’ик.

— Но пока что никто из них не сообщил нам о переменах в настроении воинства Дуджека, — возразил Л’орик.

— Постойте, — вмешалась Фелисин. — Но ведь Ласин объявила Однорукого и его армию отступниками.

— А это, девочка, просто ловкий ход императрицы, иначе Дуджеку было бы трудно заключить союз с Брудом и Рейком.

— Вот только Дуджека нам здесь не хватало! — не выдержал Корболо Дом. — А вместе с ним и его сжигателей мостов. Думаю, кое-кто здесь хорошо помнит Скворца, Быстрого Бена, Калама и черных морантов с их дьявольскими «гостинцами».

— Позволь мне снять тяжесть с твоего взволнованного сердца, — голосом заботливой мамаши проворковал Л’орик. — Если Дуджек и отправится сюда, то произойдет сие очень не скоро. Паннионская война оказалась для него и его союзников весьма сокрушительной. От десятитысячной армии осталось чуть больше трех тысяч. Остальные погибли. Черных морантов тоже здорово потрепало. Да, объединенные армии разгромили Домин, но победа досталась им слишком дорого. Сжигателей мостов… больше не существует. Скворец… мертв.

Геборика при этом известии аж прошиб ледяной пот.

— А сам Дуджек хоть и остался жив, но морально раздавлен потерями и гибелью своих ближайших соратников, — продолжал Л’орик. — Ну что, Корболо, как тебе эти ободряющие новости? Кстати, не все союзники Дуджека погибли. Т’лан имассы попросту его покинули. Стало быть, эту чуму мы в Семиградье больше не увидим. Императрице придется уповать лишь на армию Таворы. — Усмехаясь, Л’орик оглядел собравшихся. — Да уж, весьма необычный год переживает Малазанская империя. Мы избавили ее от Колтейна, Седьмой армии и Арэнского гарнизона. Паннионский Домин помог ей освободиться от Скворца, сжигателей мостов и значительной части армии Дуджека Однорукого. Теперь же нам стоит как следует постараться и лишить императрицу легионов Таворы.

— Обязательно постараемся! — засмеялся Корболо Дом, сжимая кулаки. — Подумать только: Скворец мертв! Замечательный повод принести Худу благодарственную жертву. А что касается Дуджека… Ну, он не хуже нас знает: солдат, сокрушенный духом, не способен воевать.

— Хватит уже злорадствовать! — не выдержал Геборик.

— Л’орик, а что слышно про Быстрого Бена? — спросил Камист Релой.

— Этот паршивец пока что жив. Калам, по-видимому, тоже, но он куда-то исчез. Уцелевших сжигателей мостов можно пересчитать по пальцам. Дуджек распустил их отряд, написав в рапорте, что все они якобы погибли.

— А кто именно остался в живых? — не унимался Камист Релой.

— Я же сказал, уцелела всего лишь жалкая горстка, — поморщился Л’орик. — Тебе так важно знать их имена?

— Да!

— Ну что ж. — Маг повернулся к Ша’ик. — Избранница, ты позволишь мне еще раз связаться с моим человеком в армии Дуджека? Это не займет много времени.

— Хорошо, действуй. — Ша’ик откинулась на спинку трона. — Итак, подытожим услышанное. Наши враги понесли невосполнимые потери. Императрица Ласин и ее любимая Малазанская империя уже захлебнулись в крови. Мы должны нанести им последний, смертельный удар.

Геборик надеялся, что лишь он уловил неискренность в словах Ша’ик.

«Твоя сестра осталась одна. Что ж, она любит действовать в одиночку. Ты делаешь вид, будто обрадована известиями, но на самом деле они тебя напугали. Ты боишься Таворы, и страх перед старшей сестрой заставляет тебя цепенеть».

Л’орик заговорил, не поднимая головы:

— Мутная. Пальчик. Молоток. Штырь. Сержант Мураш. Лейтенант Хватка… Капитан Паран.

Голова Ша’ик глухо ударилась о спинку трона. Избранница побледнела. Исчезнувший румянец — это все, что сумел разглядеть Геборик. Однако он представлял, какое ошеломление написано сейчас на лице Фелисин-старшей. Ее изумление передалось и ему тоже, хотя Призрачные Руки мог лишь догадываться, что за чувства бурлили сейчас в душе младшей из отпрысков дома Паранов.

Л’орик, не заметивший этих перемен, продолжал:

— Быстрого Бена сделали высшим магом. Судя по всему, уцелевшие сжигатели мостов через магический Путь отправились в Даруджистан, но полной ясности на сей счет у моего человека нет. Тела Скворца и его погибших товарищей были перенесены… куда бы вы думали? На Семя Луны! Но самое удивительное — тисте анди покинули свой летающий дом. Представляете? Аномандер Рейк сошел на землю! — Л’орик был не на шутку взбудоражен подобными известиями. Он аж вздрагивал, судорожно хватая ртом воздух. — И последнее. Скворца убили не враги, а некий командир из окружения Каладана Бруда. То было предательство, имевшее своей целью разрушить союз.

— Не сомневаюсь, что убийце Скворца это удалось, — скрипуче рассмеялся Корболо Дом.

— Но остается еще Быстрый Бен, — напомнил Камист Релой. Его руки безостановочно елозили по коленям. — А если Тайскренн отправит чародея на помощь Таворе? Три тысячи солдат Дуджека — тоже сила, даже если их поведет кто-то другой.

— Они подавлены не меньше своего командира, — возразил ему Л’орик. — Там уже начались разброд и шатание. Один из таких… колеблющихся и стал моим шпионом.

— А куда подевался Калам Мехар? — спросил Камист, разглядывая свою тень на стене. — Его тоже не следует сбрасывать со счетов.

— Калам без Быстрого Бена — пустое место, — возразил ему Корболо Дом. — А учитывая, что его любимый Скворец мертв, — тем более.

— А если Калам и Быстрый Бен сообща где-то затаились? Что тогда? — налетел на него Релой.

Напанец-полукровка лишь равнодушно пожал плечами.

— Учти: Скворца лишили жизни не мы. Сейчас все мысли Быстрого Бена и Калама наверняка заняты тем, как бы отомстить убийце. Этой парочке уж точно не до нас. Не надо потакать напрасным страхам.

— Выйдите все! — вдруг раздался звонкий голос Ша’ик. — Все, кроме Геборика! Немедленно!

Недоуменно переглядываясь, присутствующие начали подниматься с подушек.

— И мне тоже уйти? — уточнила Фелисин-младшая.

— Да, доченька.

— Избранница, но есть весьма неотложные вопросы, касающиеся нового Высокого дома, появившегося в Колоде Драконов, а также последствий, которые сие за собой повлекло.

— Ничего страшного, это вполне подождет до завтра… Расходитесь!

Вскоре в Тронном зале не осталось никого, кроме Геборика и Ша’ик. Некоторое время она молча смотрела на старика, а затем спустилась с трона. Подойдя к Геборику, Избранница рухнула на колени. По блеску ее лица он понял, что оно мокрое от слез.

— Мой брат жив! — всхлипнула Фелисин-старшая.

Она вдруг уткнулась Геборику в плечо и затряслась в рыданиях. Старик застыл, не зная, нужны ли сейчас его слова.

Ша’ик плакала долго, очень долго. Все это время Геборик молча обнимал ее невидимыми руками. Несколько раз перед его мысленным взором вставал лик павшего Фэнера, однако старик безжалостно отбрасывал видение. Всхлипывающая девочка (а кем еще была сейчас Избранница Ша’ик?) оказалась для него гораздо важнее. Она рыдала от радости, внезапно узнав, что не одна в этом мире. Фелисин вновь обрела союзника в борьбе против ненавистной Таворы. И все это временно оттеснило на задний план собственные горести Геборика.

Глава восьмая

Добрая половина всех новобранцев Четырнадцатой армии была родом с континента Квон-Тали, то есть из самого сердца Малазанской империи. Юные, исполненные романтических устремлений, они ступили на густо политую кровью землю Семиградья, вряд ли до конца сознавая, что теперь настал их черед приносить жертвы, продолжая то, что начали некогда отцы и деды. Самое страшное в войне — не число погибших на полях сражений. Война ужасна тем, что неизменно затягивает в свой водоворот каждое новое поколение, заставляя эти невинные души продолжать кошмар, к которому сами они не имеют никакого отношения.

Имригин Таллобант. Мятеж Ша’ик, или Иллюзии победы

Построение Восьмого легиона грозило обернуться срывом. Разъяренные, охрипшие офицеры отчаянно пытались хоть как-то совладать с четырьмя тысячами солдат. В пыльном воздухе подбитыми птицами мелькали сотни копий, на которых играло нещадно палившее солнце. И все это — на глазах у адъюнктессы Таворы, пожелавшей произвести смотр.

«Какой позор!»

Кулак Гамет стоял сзади и в полном отчаянии взирал на адъюнктессу. Горячий ветер нес клубы пыли, швыряя их Таворе в лицо. Иногда пыльная завеса целиком скрывала ее. Но адъюнктесса словно бы не замечала ни ветра, ни жары. Она стояла не шевелясь, как и подобает командиру.

Редкий полководец оказывался в таком положении, ощущая свое полное одиночество и бессилие.

«И что хуже всего — это мой, Восьмой легион, — думал Гамет. — Я же знал, что смотр начнется именно с него. Но, честное слово, никак не думал, что этих охламонов толком не научили даже строиться».

Гамет порывался взять командование легионом в свои руки, однако Тавора велела ему стоять на месте. Возможно, уберегала от унижения, решив принять все на себя. По щекам старого солдата катились слезы. Ему было горько и стыдно.

«А каково сейчас ей?»

Арэнский парадный плац с плотно утоптанной, почти белой землей вмещал шесть тысяч солдат в полном боевом облачении, оставляя командирам достаточно места для управления своими полками и необходимых маневров. Адъюнктесса Тавора намеревалась устроить отдельный смотр каждому легиону Четырнадцатой армии. Восьмой легион Гамета прибыл с опозданием на два часа. Беспорядочная толпа скорее напоминала бунтовщиков из крестьянского ополчения, чем имперских солдат. Из четырех тысяч голов начисто выветрились все уроки сержантов-наставников, и теперь горстка офицеров буквально сбивалась с ног, пытаясь хоть как-то совладать с человеческим стадом. Судя по выражению лиц новобранцев, те искренне не понимали, зачем их сюда привели и чего от них хотят.

Гамет отыскал глазами капитана Кенеба, которого Блистиг любезно передал ему для командования Девятой ротой. Держа меч плашмя, Кенеб пытался выстроить первый ряд по прямой линии. Однако стоило ему отойти, как прямая тут же искривлялась под напором бойцов из задних рядов. Помогавшие Кенебу капралы и сержанты — все опытные старые солдаты — аж покраснели от натуги. Пот струился у них из-под шлемов.

Позади Гамета стояли командиры двух других легионов, а также виканские дозорные под командованием Темула. Здесь же находились и Нихил с Бездной. Адмиралу Ноку повезло: его флот уже отплыл из Арэна.

Невзирая на жару, Гамета трясло. Его обуревали противоречивые чувства. Больше всего ему сейчас хотелось скрыться куда угодно и увести с собой адъюнктессу. Разумеется, это желание было неисполнимым. Тогда хотя бы не маячить позади Таворы. Ослушаться приказа и встать рядом, приняв часть позора на себя.

Кто-то подошел к Гамету сбоку; на землю около него тяжело плюхнулся кожаный мешок. Кулак обернулся и увидел какого-то коренастого солдата в поношенном армейском головном уборе. Поверх ветхой, выцветшей формы была надета едва ли половина амуниции, полагающейся военному моряку. Знаки отличия полностью отсутствовали. Лицо солдата щедро покрывали оспины и шрамы. Глаза равнодушно взирали на выверты новобранцев.

Посмотрев назад, Гамет заметил дюжину таких же потрепанных воинов обоего пола. Их доспехи напоминали лачугу, слепленную из всего, что попалось под руку. Полного набора малазанского оружия не было ни у кого.

— Откуда вы явились? — спросил кулак у коренастого.

— Прощения просим. Запоздали немного, — без всякого почтения ответил тот. — А может, и в самый раз подоспели.

— Как это понимать — «запоздали»? Из какого взвода будете? Какого полка?

— Из такого и сякого, — ухмыльнулся солдат. — А по правде говоря — прямехонько из Арэнской тюрьмы. За что нас туда упекли? Известное дело — ни за что. Ну, да это уже в прошлом, господин командующий. Вижу, вам нужно утихомирить этих зеленых юнцов? Могу подсобить.

— Если ты сумеешь это сделать, солдат, я дам тебе в подчинение взвод.

— Ну, это вряд ли получится, командир. Я тут прибил одну унтскую гниду. Из благородных. Мерзавца звали Ленестро. Вот этими самыми руками свернул ему шею.

Из пыльного облака вынырнул какой-то взмыленный сержант, устремившись прямиком к адъюнктессе. Гамет замер. Ему вдруг показалось, что сержант спятил и, чего доброго, сейчас полоснет Тавору своим коротким мечом. Однако воин убрал оружие в ножны и о чем-то заговорил с адъюнктессой.

Нужно было принимать решение.

— Пошли со мной, — велел Гамет коренастому.

— Слушаюсь, господин командующий, — растягивая слова, ответил тот и нагнулся за своим мешком.

Кулак повел его туда, где стояли Тавора с сержантом. И тут произошло нечто странное. Увидев сержанта, коренастый вдруг радостно хмыкнул. Сержант тряхнул рыжей с проседью бородой и, словно позабыв об адъюнктессе, уставился на вновь прибывшего. Лицо его расплылось в улыбке. Затем последовал не менее странный обмен жестами, как будто оба воина были глухонемыми. Сержант поднял руку, сжав в ней воображаемый камень. Через мгновение рука скользнула вниз, указательный палец описал круг, а большой ткнул в восточном направлении, после чего рыжебородый пожал плечами. В ответ на это недавний узник Арэнской тюрьмы качнул мешком.

Голубые глаза сержанта округлились. Потом он вместе с коренастым встал рядом с адъюнктессой. Тавора ошеломленно взглянула на Гамета.

— Прошу прощения, госпожа адъюнктесса, — начал было кулак, но конопатый перебил его.

— Иди, прочерти нам борозду, — сказал он, обращаясь к сержанту.

— Ага, сейчас сделаю.

Сержант повернулся и зашагал к стаду новобранцев.

Взгляд адъюнктессы переместился на конопатого, но тому было явно не до разговоров. Он развязал мешок и принялся сосредоточенно рыться внутри.

Первый ряд новобранцев стоял, как говорили в армии, «зубчаткой». Не дойдя до них нескольких шагов, сержант вновь извлек меч, всадил его по рукоятку в землю и стал чертить широкую борозду.

«Ага, ясно: опытные солдаты решили для наглядности обозначить границу и выровнять по ней первый ряд. Но тогда при чем тут конопатый и с какой целью он роется в своем мешке?»

Словно почувствовав на себе пристальный взгляд Гамета, конопатый поднял голову.

— А вы оба чего ждете? — довольно грубо спросил он. — Валите к тем виканцам, а потом все вместе — отступите еще шагов на сорок. Передайте виканцам, пусть слезают с лошадок. Все равно сбросит. И поводья чтоб держали крепко. Да, ноги не забудьте пошире расставить. Как дам сигнал, затыкайте уши.

Увидев в руках конопатого глиняные шарики, Гамет невольно вздрогнул.

«И этот мешок он совсем недавно… швырял на землю? Заговоренный он, что ли?»

— Как твое имя, солдат? — хрипло спросила Тавора.

— Спрут. А теперь, красавица, двигай отсюда побыстрее.

Гамет слегка тронул ее за плечо.

— Госпожа адъюнктесса, эти люди…

— Я знаю, кто они, — резко ответила Тавора. — Он один способен уложить полсотни моих солдат.

— Даже больше, если эти дурни будут толкаться рядом.

Спрут достал из мешка складную лопатку.

— И не надо хвататься за свой отатараловый меч, красавица. Пусть висит на твоем округлом бедре. Только учти: если вздумаешь остаться, он тебя не спасет… Ну сколько можно твердить? Уводи уже своих людей и не мешай нам с сержантом.

— Госпожа адъюнктесса, — умоляюще произнес Гамет.

Тавора бросила на него сердитый взгляд.

— Идемте, кулак. С ними спорить бесполезно.

Отойдя на несколько шагов, Гамет обернулся. Возле Спрута вновь стоял сержант. Конопатый уже успел выкопать ямку.

— Гляди-ка: там слой булыжников! — восхищенно произнес сержант. — Замечательно.

— Я так и думал, — ответил Спрут. — «Трещотки» пойдут сверху, а под низ суну «ругань».

— Правильно. Я бы тоже так сделал, кабы догадался захватить с собой «гостинцев».

— И много у тебя припасов?

— Вполне достаточно.

— У меня в мешке последние.

— Это дело поправимое, Спрут. Я с тобой поделюсь.

— Ну спасибо тебе, Скрип…

— Струнка, — торопливо поправил его сержант.

— За это, Струнка, ты заработал поцелуй.

— Жду не дождусь, когда его получу.

Гамет только растерянно качал головой.

«Ох уж эти саперы».

Оба взрыва прогремели почти одновременно. Над парадным плацем повисло густое облако пыли, из которого посыпался дождь каменных осколков. Треть легиона взрывная волна свалила с ног. Новобранцы падали, опрокидывая стоящих рядом.

Самое удивительное, что никто из солдат серьезно не пострадал, как будто основная сила взрыва ушла под землю.

Как только пыль рассеялась, адъюнктесса Тавора и Гамет вернулись на прежнее место.

Перед затихшей толпой стоял Спрут, зажав в поднятой руке «шрапнель».

— А теперь внимательно слушайте, что я скажу! — громовым голосом начал он. — Кто самовольно сделает хоть один шаг — получит эту штучку себе под ноги. Кто думает, что я шучу, может попробовать! Сержанты и капралы, не суетиться! Каждый найдите свой взвод. Сержант Струнка провел нам миленькую такую, ровную бороздку. Правда, потом ее малость засыпало, но ничего страшного, он повторит. А потом первая шеренга начнет неспешно — слышите, неспешно! — подтягиваться к черте. На нее не наступать! Оставлять просвет шириной в указательный палец. Ноги держать прямо и не выворачивать в разные стороны… Я понятно объясняю?.. Когда первая шеренга встанет как надо, к ней начнут подтягиваться вторая и все остальные… Считайте, что война уже началась. Значит, или вы делаете то, что вам велят, или же отправляетесь прямиком к Худу.

Сержант Струнка шел вдоль борозды, поправляя ее где надо. Солдаты робко подтягивались вперед. Больше никто не переговаривался, не ухмылялся и не толкался. В пыльном воздухе были слышны лишь приказы офицеров, однако теперь командирам уже не требовалось надрываться, напрягая голосовые связки. Четырехтысячная толпа медленно превращалась в легион.

Новобранцы молча глазели на дымящуюся воронку, оставленную взрывами, и на невесть откуда явившегося безумца, который застыл перед ними с поднятой «шрапнелью».

Гамет подошел к Спруту.

— Ты что, в самом деле убил аристократа? — тихо спросил он, не сводя глаз с преображающегося легиона.

— Таким, господин кулак, не шутят. Убил.

— Он пришел в Арэн с «Собачьей цепью»?

— Да.

— И ты тоже?

— Я шел с ними, пока мне в плечо не вогнали копье. Тогда вместе с ранеными попал на «Силанду». По правде говоря, Ленестро был у меня в списке вторым. Под первым номером значился его дружок, Пуллик Алар. Но до того я не добрался: сбежал, зараза, вместе с Малликом Рэлом. Ха! Думают, что улизнули от меня. Ничего, это мы еще посмотрим.

— Вижу, ты опытный солдат. Я буду рад дать тебе под начало взвод.

— Нет уж, господин кулак. Спасибочки. Никудышный из меня командир. Да и зачислен я уже во взвод к Струнке. Вот он пущай и командует.

— А откуда вы с ним знакомы? — поинтересовался Гамет.

Спрут прищурился.

— Разве я говорил, что мы знакомы? В первый раз увидел его сегодня… С вашего разрешения, пойду к себе во взвод. Струнка уж, поди, заждался моего поцелуя.

Не прошло и получаса, как Восьмой легион Гамета стоял, построившись безупречно ровными шеренгами. Адъюнктесса Тавора молча глядела на солдат. Спрут и Струнка давно вернулись в свой взвод, лишив ее возможности поблагодарить их за наведенный порядок.

Чувствовалось, что в голове адъюнктессы созрело какое-то решение. Обернувшись назад, она жестом подозвала к себе Тина Баральту и Блистига. Вскоре они уже стояли рядом с Гаметом. Невыразительные глаза Таворы остановились на Блистиге.

— Ваш легион дожидается своей очереди на главной улице?

Краснолицый Блистиг кивнул.

— Так точно. Ныли и сетовали на жару, госпожа адъюнктесса. Но «ругань» их быстро охладила.

— А ваши, кулак Баральта? — спросила Тавора, переводя взгляд на бывшего командира «красных клинков».

— Тоже поуспокоились.

— Когда я закончу смотр Восьмого легиона и он покинет плац, настоятельно рекомендую вводить сюда своих солдат не всех разом, а роту за ротой. Сначала входит и строится первая, затем вторая и так далее. Пусть это займет больше времени, но зато не повторится столпотворение, которое мы совсем недавно наблюдали… Кулак Гамет, вы удовлетворены построением своего легиона?

— Вполне удовлетворен, госпожа адъюнктесса.

— Я тоже. Теперь можете…

Тавора не договорила, заметив, что все три командира глядят не на нее, а куда-то мимо. Солдаты Восьмого легиона по-прежнему стояли не шевелясь. Они тоже видели, что творится за спиной у адъюнктессы и буквально затаив дыхание наблюдали за происходящим. Гамет тщетно силился сохранить невозмутимое выражение лица. Не выдержав, женщина обернулась назад.

Неизвестно откуда на плацу вдруг появился малыш не более двух лет от роду. Он очутился на том самом месте, где недавно стояла Тавора. Ржаво-красная телаба волочилась по земле, словно королевская мантия. Чумазое загорелое личико венчала копна белокурых волос. Невинное дитя с любопытством разглядывало шеренги солдат. И в то же время чувствовалось, что ребенок кого-то ищет.

В гуще солдат раздался сдавленный кашель, а затем из строя вышел офицер. Едва заметив его, малыш сразу же радостно заулыбался и затряс длинными рукавами телабы, скрывавшими его ручонки. Наконец ему удалось выпростать правую ручку, в которой была зажата… большая человеческая кость. Офицер так и застыл на месте.

Казалось, сам воздух над парадным плацем зашипел от сдавленных вздохов солдат.

С трудом сдерживая дрожь, Гамет обратился к офицеру:

— Капитан Кенеб. Пожалуйста, заберите своего ребенка, пока он не разревелся.

Густо покраснев, Кенеб отсалютовал дрожащей рукой и шагнул к мальчугану.

— Неб! — радостно завопил тот, когда капитан взял его на руки.

— Идемте со мной, — велела Гамету Тавора.

Вдвоем они подошли к незадачливому офицеру.

— Значит, вы и есть капитан Кенеб?

— Т-так точно, госпожа адъюнктесса. Прошу прощения, нянька опять не уследила за этим пострелом. А он вечно норовит куда-нибудь сбежать. Тут неподалеку кладбище есть. Разрытое.

— Так это ваш ребенок? — довольно резко осведомилась Тавора.

— Волею судеб, да. Сирота из «Собачьей цепи». Историк Дукер отдал его на мое попечение.

— Как звать?

— Ковырялка.

— Ковырялка? Что за странное имя?

— Ну… это лишь временно, госпожа адъюнктесса, — виновато пожимая плечами, ответил капитан. — Пока что оно здорово подходит малышу.

— И Восьмому легиону. Что ж, капитан, несите ваше сокровище обратно к няньке, а завтра прогоните эту растяпу и наймите другую, повнимательнее… Или даже трех. Надо понимать, мальчик поедет с обозом?

— Так точно, госпожа адъюнктесса. У него ведь никого здесь нет. А в обозе все-таки семьи, другие дети.

— Не смею больше вас задерживать, капитан Кенеб.

— Мне… мне очень жаль, что так вышло…

Но Тавора уже повернулась и пошла прочь. Только Гамет расслышал, как женщина негромко пробормотала:

— Теперь слишком поздно сожалеть.

Она была абсолютно права. Наверное, даже самый тупой новобранец уразумел зловещий смысл знамения. Ребенок, ступающий по следам адъюнктессы. А в поднятой ручонке — человеческая кость, выбеленная солнцем. Солнцем пустыни.

— Худовы яйца, зажаренные на вертеле!

Струнка толком не понял, по какому поводу столь заковыристо выругался Спрут. Впрочем, поводов хватало.

Коренастый сапер запихнул свой мешок под грубо сколоченный дощатый топчан. Конюшня, наспех превращенная в казарму, стала временным пристанищем для восьми взводов. Воздух был насквозь пропитан солдатским потом и… неподдельным ужасом. У задней стены, где прорыли канавку для того, чтобы справлять туда малую нужду, какой-то новобранец выворачивал из себя остатки обеда.

— Слушай, приятель, давай выйдем во двор, — сказал Спруту Струнка. — Я позову еще и Геслера со Скучнем.

— Я бы лучше пошел куда-нибудь и надрался по самые брови, — ответил сапер.

— Это еще успеется. А сначала нужно кое о чем потолковать.

Увидев, что Спрут мешкает, Струнка встал со своей койки и подошел к нему.

— Поверь, дело важное. Из-за пустяка я бы не стал тебя звать.

— Ну ладно. Идем… Струнка.

По дороге к ним присоединился Ураган. Он только посмеивался, глядя на землистые лица новобранцев. Многие из них лежали на койках, закрыв глаза, и шептали молитвы.

Во дворе было пусто. Лейтенант Раналь, показавший на плацу свою полную никчемность, отсиживался в доме. Все, кого Струнка позвал на разговор, хмуро поглядывали на сержанта. Знамение взбудоражило и их тоже, бывалых, много чего повидавших и испытавших солдат. Можно, конечно, попытаться объяснить все случайным совпадением. Только уж слишком много этих случайностей, и все они выстраиваются в одну зловещую цепь.

«Кто такая, по сути, Тавора? — думал Струнка. — В военном деле она — ребенок. Ребенок, ведущий нас к смерти. И не случайно в руке у малыша оказалась бедренная кость. Это символ нашего похода под палящим солнцем пустыни. И каково теперь будет идти новобранцам, когда они ясно увидели, что за участь их ждет?»

Молчание затягивалось. Наконец рыжебородый Ураган не выдержал.

— Только не пытайся убедить нас, Струнка, что даже у врат Худа остается надежда и можно все повернуть в свою пользу. Три легиона перепуганных парней и девок. А мы ведь еще даже не выступили из Арэна!

— Знаю, — оборвал его сержант. — Потому и позвал вас сюда. Есть у меня кое-какие соображения. Просьба такая. Я буду говорить, и чтоб меня не перебивали. Когда закончу, так и скажу. Согласны?

Скучень обернулся назад, смачно сплюнул и поинтересовался:

— Ты никак из сжигателей мостов?

— Бывший. Это что-то меняет?

Сержант Шестого взвода усмехнулся.

— Многое, Струнка. Потому что тебя-то я буду слушать.

— Мы тоже, — вставил Геслер.

Ураган молча кивнул.

— Ну а ты будешь? — спросил Струнка у Спрута.

— Только потому, что это ты, а не Колотун. Вот так-то, Скрипач. Прошу прощения, Струнка.

Услышав эти имена, Скучень изумленно уставился на бывшего сжигателя мостов и снова сплюнул.

— Спасибо за доверие.

— Можешь не благодарить, — слегка улыбнувшись, ответил Спрут.

— Начну я с одной истории. Связана она с адмиралом Ноком. Правда, тогда он еще не был адмиралом, а командовал полудюжиной больших кораблей. Если кто из вас и слыхал эту байку, потерпите. Потом вы поймете, для чего я ее рассказываю… Так вот. Шесть кораблей, плывших навстречу картульскому флоту. А в составе флота были три пиратские галеры, благословенные жрецами Д’река. То бишь Червя Осени. Конечно, вы и без меня знаете второе его имя. Это я так уж его назвал, для пущего впечатления… Подплыв к Напанским островам, флот Нока подошел к устью реки Кулибор, чтобы запастись пресной водой. Так делали все корабли, когда плыли к острову Картул или дальше.

Набрали они, значит, воды, составили бочки в трюмы и благополучно отчалили. Где-то через полдня хода помощник кока на флагманском корабле решил приготовить пищу на свежей водичке. Откупорил бочку, а оттуда выскочила… змея. И не какая-нибудь, а белая паральта! Вползла по его руке и вцепилась парню зубами прямо в левый глаз. Бедняга с воплями бросился на палубу. Змея так и висела на нем, не разжимая зубов. Едва добежав до палубы, помощник кока рухнул замертво, весь белый, словно выжженный солнцем двор. Паральту, разумеется, убили, но толку-то.

Нок тогда был еще молод, посчитал происшествие досадной случайностью и даже думать об этом забыл. Но вскоре до него стали доходить слухи, что матросы и офицеры умирают от жажды. Мыслимое ли дело, когда трюмы кораблей полны пресной воды? Нок самолично принес на палубу бочонок и открыл его.

Струнка замолчал, обводя глазами товарищей. По их лицам было видно, что историю эту они слышали впервые.

— А в бочке той — сплошные паральты! Просто чудо, как они не покусали Нока. Откуда эти гады взялись в таком количестве? Ну, тут все очень просто: начиналось сухое время года, паральты торопились в море, и все речное устье буквально кишело ими… Словом, змеи оказались во всех бочках!

Ни о каком сражении с картулианцами не могло быть и речи. Флот повернул обратно, к Напанским островам. К тому времени, когда они туда добрались, Нок потерял половину своих людей. Все шесть кораблей нагрузили приношениями Д’реку — Червю Осени, — после чего продырявили их и потопили. А Ноку пришлось ждать ровно год, чтобы разбить хлипкий картульский флот. Через два месяца остров Картул был завоеван.

Струнка снова замолчал. Видя, что кто-то из слушателей раскрыл рот, сапер качнул головой.

— Погодите. Я еще не закончил говорить… Вот такая история о том, как можно все испортить. Сражаясь со знамением, его не одолеешь. Чтобы победить знамение, нужно сделать обратное — поглотить его целиком.

Замешательство было недолгим. Первым сообразил Геслер: он широко улыбнулся, продемонстрировав белые ровные зубы.

Струнка медленно кивнул и заключил:

— Если мы не совладаем с этим знамением, не отнимем у него силу, — грош нам цена. Да и всей армии — тоже… Капитан говорил, что поблизости есть разрытое кладбище. Идемте, ребята, и посмотрим, чем там можно разжиться. Прямо сейчас и пойдем… Да, забыл сказать: все, я закончил говорить.

— Мы выступаем через два дня! — объявила адъюнктесса.

«Если только за это время не случится еще чего-нибудь», — добавил про себя Гамет.

На скамье у стены сидели Нихил и Бездна. Юных колдунов и сейчас еще трясло. На бледных лицах застыл ужас.

Мир был полон загадок. Гамет не раз ощущал на себе их ледяное дыхание. Отзвук некоей силы, явно принадлежащей не богам и при этом неумолимой, словно законы природы. Кость в детской ручонке вовсе не была призвана запугать солдат и офицеров, но, скорее, служила предупреждением. По мысли Гамета, императрице следовало бы немедленно распустить Четырнадцатую армию и на ее месте создать новую, основное ядро которой состояло бы не из новобранцев. Да и двенадцати тысяч рекрутов явно недостаточно. Нужно еще столько же, притом лучше обученных. Все свидетельствовало о необходимости отложить поход на год.

Когда Тавора вновь заговорила, ее слова показались Гамету эхом его собственных мыслей. Адъюнктессе не было свойственно расхаживать взад-вперед, однако сейчас она изменила своей привычке.

— Мы не можем позволить, чтобы Четырнадцатая армия еще до выступления из Арэна ощущала себя разбитой. Если такое случится, Семиградье окажется для нас потерянным. Уж лучше погибнуть, сражаясь в песках Рараку. Там мы уничтожим хотя бы часть сил Ша’ик.

«Сейчас она скажет, что поход откладывается».

— Но и задерживаться в Арэне больше нельзя. Неопределенность лишь расхолаживает армию. Особенно новобранцев. Я настоятельно прошу каждого из кулаков собрать всех своих офицеров, начиная с лейтенантов. Объявите им, что я начиная с сегодняшнего вечера лично побываю в каждой роте. Я нарочно не говорю, в каком порядке стану проверять боевые подразделения. Пусть все пребывают в постоянной готовности. Всем бойцам, за исключением караульных, находиться в казармах. Особое внимание обратите на бывалых солдат. Они наверняка захотят отметить начало похода разудалыми попойками. Вас, кулак Баральта, я попрошу связаться с Орто Сэтралом. Велите ему собрать отряд «красных клинков». Пусть наведаются к маркитантам и изымут у них всю выпивку, дурханг — словом, все, что одурманивает разум. Возле лагеря торговцев выставить караул… Вопросы есть, господа? Если нет, тогда все свободны. Гамет, пошлите за Ян’тарь.

— Слушаюсь, госпожа адъюнктесса.

«Где же твоя всегдашняя осторожность, Тавора? Раньше ты никогда не произносила при посторонних имя своей изнеженной возлюбленной. Правда, о Ян’тарь и так все давным-давно знают. И тем не менее…»

В коридоре Блистиг, переглянувшись с Баральтой, вдруг схватил Гамета за плечо.

— Идемте с нами. Надо поговорить.

Заметив это, Нихил с Бездной поспешили скрыться.

— Уберите руку, — негромким голосом попросил Гамет. — Я пока еще могу ходить без посторонней помощи.

Блистиг подчинился.

Они нашли подходящее помещение, где можно было уединиться: судя по крючьям, висевшим вдоль стен, — кладовую. Сейчас крючья были пусты, но в воздухе сохранялся запах пчелиного воска.

— Пора уже назвать вещи своими именами, — начал Блистиг, едва они затворили за собой дверь. — Вы прекрасно знаете, Гамет: через два дня легионы не будут готовы выступить. Мы вообще не можем отправляться в этот поход. В худшем случае мы получим бунт, а в лучшем — повальное дезертирство. С Четырнадцатой армией все кончено.

Гамету показалось, что Блистиг даже рад этому: вон как довольно поблескивают глаза. У Гамета внутри все аж закипело. Однако он усилием воли подавил обуревавшие его чувства.

— Малыш с костью в руке — это ваша с Кенебом затея? — спросил он, глядя прямо в глаза бывшему командиру Арэнского гарнизона.

Тот вздрогнул, как от пощечины. Лицо его помрачнело.

— Да за кого вы меня принимаете?

— Я сейчас уже и сам не знаю, кем мне вас считать, — вздохнул Гамет.

Блистиг схватился за меч. Тин Баральта поспешно встал между ним и Гаметом. Семиградец был на целую голову выше обоих малазанцев и вдобавок шире в плечах. Упершись рукой в грудь каждому из них, Баральта оттолкнул спорщиков в разные стороны.

— Мы пришли сюда побеседовать, а не затем, чтобы убивать друг друга, — сердито прогремел он. — Между прочим, Гамет не одинок в своем подозрении. Я, признаться, подумал то же самое.

— Вы забыли про Кенеба. Даже если бы я и велел ему устроить этот балаган, он бы не выполнил приказ.

«Что ж, достойный ответ».

В голове Гамета роились мысли. Он отошел к стене, еще раз бросил взгляд на Блистига и Баральту, затем укоризненно покачал головой.

— Она попросила всего два дня отсрочки.

— Попросила? — встрепенулся Блистиг. — Я услышал не просьбу, а приказ.

— Значит, вы невнимательно слушали, Блистиг. Адъюнктесса молода и неопытна в военных делах, но уж глупой ее никак не назовешь. Она видит то же, что и все мы. И попросила два дня. За это время станет ясно: следует нам выступать в поход или оставаться в Арэне. Доверьтесь ей. Вероятно, у адъюнктессы были основания поступить именно таким образом.

Помолчав, Баральта кивнул:

— Хорошо, пусть будет так.

— Ну, ладно, — нехотя протянул Блистиг.

«Хвала богам, хоть тут долго спорить не пришлось», — облегченно вздохнул Гамет и уже приготовился уйти. Тин Баральта тронул его за плечо.

— Скажите, кулак, а почему вокруг этой… Ян’тарь накручено столько таинственности? И почему адъюнктесса так… осторожничает? Бывает, женщины избирают себе в возлюбленные других женщин. Ну и что тут особенного? Просто они лишают своих ласк мужчин, и в этом, пожалуй, единственная их вина.

— Никакой таинственности, Баральта. Просто адъюнктесса не любит выставлять свою личную жизнь напоказ, только и всего.

— А что представляет собой Ян’тарь? — не унимался бывший командир «красных клинков». — Почему она имеет такое влияние на нашу главнокомандующую?

— На второй ваш вопрос мне ответить нечего, ибо я и сам толком не знаю. А насчет того, кто такая эта Ян’тарь… Насколько я слышал, прежде она была наложницей в Великом храме Королевы Грез в Унте. Видите ли, мы с нею никогда не разговариваем. Я лишь передаю ей слова адъюнктессы. Чаще всего Ян’тарь отвечает мне кивком головы. Во всяком случае, болтливой ее никак не назовешь.

«Красивая и отрешенная, — мысленно добавил Гамет. — Я бы и сам хотел знать, чем эта женщина так воздействует на Тавору».

Подойдя к двери, он оглянулся на бывшего гарнизонного командира.

— Вы дали хороший ответ. Больше я вас не подозреваю, кулак Блистиг.

Тот лишь молча кивнул.

Сложив свои прежние доспехи в сундук, Лостара Йил опустила крышку и заперла его. На душе было пусто. Лостаре нравилось служить в «красных клинках», нравилось, что ее сородичи-пардийцы боялись и ненавидели этих беспощадных воинов. Сама Лостара платила соплеменникам той же монетой. Вернее, она от души ненавидела их, но теперь уже больше не боялась. Не то что прежде…

Когда Лостара родилась, ее отец, мечтавший о сыне, был сильно разочарован. А потому с нею произошло то же, что происходило с любым нежеланным ребенком: в четыре года девочку выгнали из дома на улицы Эрлитана. Так поступали во многих племенах, пока не пришли малазанцы и не установили в Семиградье свои законы.

Очень редко какая-нибудь сердобольная семья брала к себе приглянувшегося малыша. Гораздо чаще беспризорные дети попадали к послушникам многочисленных эрлитанских храмов. О дальнейшей их судьбе не знал никто. Лишь немногие из уличной ребятни считали это удачей, искренне веря, что в храме их будут кормить, одевать, оберегать и учить, а когда они вырастут, тоже сделаются послушниками. В основном так думали дети помладше, тосковавшие по родительскому дому и мечтавшие найти новое пристанище. Лостара и большинство других оборванцев откровенно побаивались послушников. Они слышали страшные истории о том, как по ночам с задних дворов храмов выезжают повозки, держа путь к востоку от города, где берег изобилует озерцами, которым приливы не дают пересыхать. Озерца эти не слишком глубокие, и, когда светит солнце, на дне их отчетливо видны детские кости.

Такое случалось не раз и не два в год. Даже те, кто еще верил в добрые намерения послушников, быстро прощались с иллюзиями, видя, как их пойманные товарищи бьются в сетях и ловчих петлях. Уцелевшие начинали по-иному ценить горький привкус уличной свободы.

На седьмом году жизни в сеть послушника попалась и Лостара… До сих пор невозможно забыть, как ее волокли по людным улицам. Однако отчаянные вопли малышки лишь понапрасну разрывали воздух. Прохожие равнодушно поворачивали головы и тут же забывали о пойманной бездомной девчонке. Зато сама Лостара навсегда запомнила их глаза.

Послушник, поймавший ее, принадлежал к культу Рашана. Его служители не столь часто охотились за детьми и не отличались особой кровожадностью. Вместе с другими маленькими пленниками Лостару определили убираться в помещениях храма, носить воду, стирать белье и помогать на кухне. Работа утомляла не тяжестью, а монотонностью. Поначалу девочка намеревалась сбежать при первой же возможности. Но случай все никак не подворачивался. Уличная свобода постепенно теряла свою привлекательность. Здесь, в храме, у Лостары по крайней мере была крыша над головой; проснувшись утром, она не ломала голову, куда отправиться в поисках еды.

Такая однообразная жизнь продолжалась почти два года, пока в один прекрасный день Лостаре вдруг не сказали, что отныне она будет учиться, чтобы стать танцовщицей Тени. Ей прежде доводилось, правда всегда лишь мельком, видеть таких людей, мужчин и женщин, которые выражали свои верования причудливыми танцами, изобилующими сложными движениями. Единственными зрителями были храмовые жрецы и жрицы, однако и они могли наблюдать лишь тени танцоров.

В первый же день учитель сказал девочке: «Запомни, дитя: ты — ничто. Ты не танцовщица. Твое тело служит Рашану, а проявление Рашана в нашем мире — это Тень. Узор темноты, обрамленный светом. Когда ты танцуешь, все смотрят не на тебя, а на отбрасываемую тобой тень. Настоящая танцовщица — она. Да, именно она, а вовсе не ты, Лостара Йил».

Учеба длилась несколько лет. Суставы и позвоночник девочки становились все более гибкими, ибо только совершенная гибкость тела позволяла танцовщикам безупречно исполнять сложные ритуальные движения.

А тем временем мир за стенами храма стремительно менялся. События, о которых Лостара ничего не знала, сокрушали привычный уклад жизни в Семиградье. На континент вторглись войска Малазанской империи. Под их натиском один за другим сдавались города. Эрлитанская гавань заполнилась кораблями чужеземцев.

Новые хозяева Семиградья довольно беспощадно отнеслись к местным верованиям, однако культу Рашана повезло: малазанцы признали его. Храм, в котором жила и училась Лостара, уцелел, чего нельзя было сказать о святилищах других богов. Дым в небе над Эрлитаном, отчаянные крики на улицах, будившие девочку по ночам, — все это по-прежнему оставалось во внешнем мире.

Хотя Лостара и приобрела надлежащую телесную гибкость, однако танцовщицей она была весьма посредственной. Казалось, ее тень существовала сама по себе и не больно-то жаждала учиться. В отличие от подруг, пустовавший трон Рашана не пробуждал в девочке вдохновения. Была ли она довольна своей участью? Лостара никогда об этом не задумывалась и вообще не имела привычки задаваться вопросами. Просто жила себе как живется, не зная, движется ли ее жизнь по прямой или по кругу и что будет дальше, когда учение закончится.

И вдруг культ Рашана тоже рухнул. Это произошло неожиданно, и причиной того стали отнюдь не внешние события. Он был разрушен изнутри.

Лостара помнила, как все началось. В тот вечер в храме царило необычайное оживление. В гости пожаловал некий верховный жрец из другого города, чтобы побеседовать с их верховным жрецом Бидиталом о каких-то важных делах. В честь высокого гостя устроили представление. Лостара и другие юные танцовщицы служили неким «теневым фоном», на котором разворачивалось основное действо.

Торжество не пробудило в душе Лостары ни малейшего воодушевления. Она танцевала намного хуже своих сверстниц. Зато она хорошо запомнила высокого гостя.

Как разительно он отличался от старого желчного Бидитала! Рослый, худощавый, постоянно улыбающийся. Лостару особенно поразили его руки с длинными, изящными, почти женскими пальцами. В душе девочки зашевелились новые, доселе незнакомые ей чувства, которые нарушили механический ритм тела. Ее тень двигалась вопреки движениям всех остальных танцоров, как юных, так и взрослых. Тень Лостары танцевала сама по себе.

Конечно же, такая дерзость не осталась незамеченной. Рассерженный Бидитал вскочил с места, но его остановило вмешательство гостя.

— Умоляю, пусть продолжают, — сказал он, ища глазами глаза Лостары. — Я впервые вижу такое оригинальное исполнение «Песни тростника». Согласись, Бидитал, оно совсем не похоже на легкий ветерок! Тут настоящий ураган. Насколько я знаю, в этом танце тени взрослых танцовщиков сопровождают тени девственниц, — продолжал гость, сопровождая свои слова негромким, однако весьма выразительным смехом. — Но в этой тени нет ни малейшего признака девической невинности. Наоборот, в ней целая буря желаний!

Гость не сводил взгляда с Лостары, прекрасно сознавая, что дерзкую девчонку переполняют чувства, которые она не в силах обуздать. Лостара видела, что он все понимает, однако не посылает ей ответного сигнала: польщен, но не более того.

У гостя были важные дела, которым он посвятил и этот вечер, и последующий. Но об этом Лостара узнала гораздо позже. А тогда, пылая от стыда, она просто сбежала с представления.

Конечно же, Делат (так звали высокого гостя) явился в город не ради покорения девических сердец. Келланвед отправил его сюда, дабы уничтожить культ Рашана. Как оказалось, Делат был не только верховным жрецом, но и сжигателем мостов. Он и сам не знал, почему малазанский император вдруг решил расправиться с культом Рашана. Однако приказ есть приказ, и этот человек, образно выражаясь, стал рукой, нанесшей культу смертельный удар.

Впрочем, Делат действовал не в одиночку. В ту ночь по Эрлитану прокатилась волна убийств. Вместо «Песни тростника» над городом зазвучала совсем другая — кровавая и зловещая.

Долгое время Лостара верила, что из всех обитателей храма судьба пощадила тогда лишь ее одну. А потом вдруг вновь услышала имя Бидитала. Но теперь верховный жрец служил уже не Рашану, а Ша’ик и ее мятежной армии.

Та ночь не только сохранила Лостаре жизнь. Она подарила ей объятия ласковых рук Делата…

Итак, через семь лет повзрослевшая Лостара вновь оказалась на эрлитанских улицах, с ужасом обнаружив, что она совсем одна. Это пронзительное одиночество пробудило в ней воспоминания далекого детства. В мозгу ярко всплыла страшная картина: какой-то старик, которого нанял отец, уводит ее на другой конец города, подальше от родного дома. Лостара живо вспомнила, как упиралась, не желая идти, как кричала и звала на помощь мать.

Вскоре после ухода из разрушенного храма Лостара вступила в ряды «красных клинков». В таких отрядах служили уроженцы Семиградья, присягнувшие на верность Малазанской империи. Лостара нисколько не колебалась. Голод, унижение, насмешки, которые вновь пришлось испытать на эрлитанских улицах, просто-напросто не оставляли ей выбора. Ее соплеменники за это время абсолютно не изменились и проявляли к девчушке-подростку ничуть не больше сострадания, чем к ребенку, пойманному послушником. Новобранцам постоянно что-то говорили о новых временах, которые должны настать в Семиградье, о мире, законности и порядке. Лостару это совершенно не занимало. Зато ее будоражили наводнявшие город слухи: «красным клинкам» предстояло стать вершителями малазанского правосудия.

Лостара ничего не забыла: ни равнодушных глаз взрослых, когда послушник волок малышку в храм, ни родителей, выгнавших ее из дома. И то и другое называлось предательством. А на предательство у капитана «красных клинков» Лостары Йил всегда был лишь один ответ.

«Так неужели теперь я и сама стала изменницей?»

Лостара отошла от сундука. Капитана «красных клинков» больше не существовало.

Вскоре вернется Жемчуг, и они отправятся искать Фелисин, след которой давно простыл. Если повезет — они вонзят кинжал в самое сердце «Перста». Но разве сами персты не были орудием воли Танцора, его верными шпионами и убийцами? Что же тогда толкнуло их на измену?

Предательство и по сей день оставалось для Лостары необъяснимой загадкой. Она никак не могла понять, что же заставляет людей становиться отступниками. Зато она хорошо знала, сколь глубокие, незаживающие раны оставляет предательство. Вступая в ряды «красных клинков», Лостара поклялась себе, что никогда и никому больше не позволит нанести ей подобные раны.

Она сняла с крюка над кроватью оружейную перевязь, туго подпоясалась. А потом, обернувшись, так и застыла на месте… Маленькая комнатка наполнилась пляшущими тенями. В их гуще скрывалась чья-то фигура. Бледное волевое лицо, суровое, если бы не улыбка, прячущаяся в уголках глаз. А уж сами глаза — два бездонных колодца, в которые она была готова прыгнуть очертя голову. Утонуть там раз и навсегда.

— Здравствуй, Лостара Йил, — произнес незнакомец, слегка поклонившись. — Возможно, ты сильно удивишься, но я тебя помню.

Девушка попятилась, упершись спиной в стену.

— Но я… я тебя не знаю, — прошептала она.

— Да, правильно. Нас тогда было трое… Помнишь храм Рашана в Эрлитане и свой странный танец? Я оказался невольным зрителем. А Делата помнишь? Впрочем, я и сам не сразу узнал, что его так зовут. У него были планы насчет тебя, Лостара, и не только на одну ночь. Он хотел взять тебя с собой, и тогда бы ты влилась в отряд сжигателей мостов. Этот замысел очень вдохновлял Делата. Во всяком случае, мне так кажется. Увы, этого уже не проверишь, поскольку потом события приняли совсем иной оборот.

— Я помню, — сказала Лостара.

— Делат — которого тогда звали иначе; но дело ведь не в имени, правда? — позволил Бидиталу ускользнуть. Согласись, это походит на измену. Возможно, мой спутник и впрямь совершил предательство. Престол Тени… впрочем, тогда он еще не был им, а был ревностным приверженцем Меанаса — магического Пути, родственного Рашану… Так вот, Престол Тени до сих пор пылает жаждой мести. Однако Делат обладает удивительной способностью постоянно ускользать из-под самого носа. Впрочем, как и Калам — еще один сжигатель мостов, умеющий быть неприметным.

— Кто ты такой? — спросила Лостара.

Незнакомец улыбнулся.

— Извини. Забыл представиться. Вечно забегаю вперед. — Он обвел глазами окружавшие его тени и почему-то улыбнулся еще шире. — А зовут меня Котильоном. Когда-то у меня было другое имя — Танцор. Поскольку ты, Лостара, училась танцам Теней, то наверняка поймешь всю значимость моего прежнего имени. Увы, в Семиградье многое из истинного смысла этого культа оказалось утраченным, и прежде всего — подлинная суть танца Тени. Подобные танцы вовсе не предназначались для зрителей. Нет, Лостара, это в высшей степени боевые танцы. Пляски наемных убийц высочайшего уровня.

— Меня не привлекает поклонение Рашану или Меанасу.

— А я ничего такого тебе и не предлагаю, — ответил Котильон и замолчал.

Лостара тоже молчала, силясь уловить смысл его слов и упорядочить собственные мысли. Если Котильон прежде был Танцором, значит Престол Тени… это император Келланвед!

— Я присягала на верность Малазанской империи, — наконец угрюмо произнесла женщина. — Империи!

— Замечательно, — отозвался Котильон. — Я рад это слышать.

— А теперь ты пытаешься убедить меня в том, что Ласин не должна стоять во главе этого государства.

— Разве я такое говорил? Да пусть себе правит на здоровье. Однако сейчас императрице приходится несладко. Здесь-то ты, по крайней мере, не станешь возражать? Вот и хорошо. Ласин требуется… помощь.

— Но ведь это она подстроила твое убийство! — буквально прошипела Лостара. — Твое и Келланведа! Она предала вас обоих.

Котильон равнодушно пожал плечами.

— Каждый… играет свою роль, Лостара. Игра, что ведется нынче, приобрела столь широкий размах, что не идет ни в какое сравнение с любой империей смертных. Но мы сейчас говорим о Малазанской империи, которой ты служишь. Твои суждения грешат узостью, и причина тому — неведение. Знай ты о событиях, недавно произошедших вдали от Семиградья, ты бы легко согласилась, что трон под Ласин вовсю шатается.

— Но даже ты предал импер… Престола Тени. Ты же сам сейчас рассказал мне об этом.

— Иногда мне удается смотреть дальше моего дорогого спутника. Не стану скрывать: он до сих пор одержим желанием отомстить Ласин. У меня же самого другие замыслы. И пусть Престол Тени считает их частью своих собственных, не стану его разубеждать. Однако я не собираюсь обманывать тебя и прикидываться всезнающим. Увы, отравляя себя ядом подозрительности, я совершил уже достаточно грубых промахов. Быстрый Бен, Калам, Скворец. Кому или чему был по-настоящему верен каждый из них? Постепенно я добрался до ответов, однако не могу решить, радуют ли меня эти ответы или тревожат. Есть одно опасное свойство, и Взошедшим оно особенно присуще — склонность выжидать. Мы слишком долго ждем, прежде чем, образно говоря, выйти из тени и начать действовать. — Котильон снова улыбнулся. — Поверь, Лостара: промедление не раз оказывалось смертельно опасным. Я учел ошибки прошлого, поэтому и явился сюда просить твоей помощи.

— Я не собираюсь скрывать от Жемчуга наш разговор, — продолжая хмуриться, заявила Лостара.

— Разумеется, и я не стану требовать, чтобы ты молчала. Я всего лишь прошу пока ничего не говорить Жемчугу. Я еще не готов к встрече с ним. И пожалуйста, не считай свое молчание предательством по отношению к Жемчугу. Поверь, если ты согласишься мне помочь, это никак не отразится на вашей… миссии. Наоборот, она пройдет куда успешнее, независимо от всех превратностей, которые могут встретиться на пути.

— А где сейчас этот… Делат?

Чувствовалось, что ее вопрос застал Котильона врасплох, однако он быстро совладал с собой и печально вздохнул.

— Увы, нынче я над ним не властен. Спросишь, почему? Этот человек слишком могуществен. Слишком загадочен. Слишком коварен и хитер. Настолько хитер, что даже Престол Тени от него отступился. Я бы не прочь помириться с Делатом, но, боюсь, мне не хватит для этого сил. — Немного помолчав, Котильон продолжил: — Иногда, Лостара, нужно просто положиться на судьбу. Будущее полно неожиданностей. Это единственное, в чем оно нас никогда не обманывает. И потому мы спасаем Малазанскую империю на свой страх и риск… Так ты мне поможешь?

— А если помогу, то стану… перстом?

Ее собеседник расплылся в улыбке.

— О чем ты говоришь, дорогая? Перстов давно уже не существуют.

— Не получится ли так, что я тебе помогу, а ты меня одурачишь?

Улыбка на лице Котильона стала гаснуть.

— Я говорю тебе правду: перстов больше нет. Давно уже нет. Стерва их уничтожила. Или у тебя другие сведения?

Лостара молча отвернулась.

— Нет. Я просто… так подумала.

— Недоверчивость в разумных пределах еще никому не вредила… Так ты согласна?

— Скоро вернется Жемчуг, — сказала Лостара, вновь поворачиваясь к богу.

— Когда нужно, я умею быть предельно кратким.

— Какой помощи ты от меня ждешь? — спросила она.

Через полчаса раздался негромкий стук в дверь. Жемчуг вошел в комнатушку и застыл на пороге.

— Я чую магию.

Сидевшая на койке Лостара небрежно повела плечами, затем встала и взялась за лямки своего заплечного мешка.

— В танцах Тени есть движения, пробуждающие силы Рашана.

— Рашана?

— Да.

Жемчуг сделал несколько шагов, внимательно оглядывая небольшое помещение.

— Танцы Тени? Неужели ты владеешь этим искусством?

— Прежде владела. В детстве меня ему учили. Но я не верю в богов и никогда не верила. Зато танец помогает мне сражаться. Он поддерживает телесную гибкость и… бывает очень кстати, когда я чем-нибудь взбудоражена или опечалена.

Лостара перекинула мешок через плечо и выжидающе поглядела на собеседника.

— Взбудоражена или опечалена? — удивленно переспросил тот.

Женщина кисло улыбнулась в ответ и пошла к двери, в свою очередь поинтересовавшись:

— Ты говорил, что вроде бы напал на след.

— Да, так оно и есть. Но хочу тебя предупредить. Эти движения, пробуждающие Рашан… Оставь их на время нашей миссии. Они способны привлечь к нам ненужное внимание.

— Ладно. Я просто не знала. Спасибо за предупреждение. А теперь пошли.

У ворот, привалившись к стене, стоял одинокий караульный. Рядом высилась большая охапка соломы. Блеклые зеленые глаза солдата следили за приближающимися Жемчугом и Лостарой. Доспехи караульного покрывал густой слой пыли. В ухе болталась самодельная серьга из куска медной проволоки с прикрепленной к ней… костяшкой человеческого пальца. Казалось, солдата вот-вот стошнит.

— Вы от нее? — подозрительно косясь на обоих незнакомцев, спросил он. — Тогда возвращайтесь обратно и передайте, что мы еще не готовы.

Лостара недоуменно посмотрела на Жемчуга. Тот беззаботно улыбался.

— Скажи, приятель, разве мы похожи на посланцев адъюнктессы?

Караульный сощурился.

— А не ты ли плясал на столе в трактире «Нос-Курнос»?

— Как тебя зовут, воин? — лучезарно улыбаясь, осведомился Жемчуг.

— Можетбыть.

— Что может быть? — не понял коготь.

— Зовут меня так — Можетбыть. Или тебе написать, чтобы лучше понял?

— Ты умеешь писать?

— Нет. Я просто не могу понять, дурак ты или прикидываешься. Если вы оба — не посланцы адъюнктессы и не пришли заранее предупредить нас о неожиданной проверке, тогда чего вам здесь надо?

— Постой, — нахмурился Жемчуг. — Какая же это неожиданная проверка, если о ней предупреждают заранее?

— Нет, Худ тебя побери, ты все-таки глупец. Так всегда делается.

— Вот оно, значит, как, — усмехнулся коготь, оглядываясь на Лостару. — Похоже, у меня сегодня день сплошных сюрпризов. А теперь слушай, Можетбыть: адъюнктесса ни за что не станет предупреждать вас о предстоящих проверках. И никто из ваших офицеров — тоже. У Таворы свои правила, и для вас же лучше будет поскорее к ним привыкнуть.

— Ты так и не сказал мне, зачем вы сюда явились.

— Нужно потолковать с одним солдатом из Пятого взвода Девятой роты. Я знаю, что его взвод расквартирован здесь.

— Сам я из Шестого.

— Ну и что с того?

— Ты до сих пор не понял? Раз тебе не о чем со мной говорить, проходи и не трать понапрасну мое время. И давай побыстрее, а то меня уже мутить начинает.

Караульный открыл ворота и впустил посетителей, а потом долго глядел вслед покачивающей бедрами Лостаре, после чего шумно захлопнул створки ворот.

Копна соломы вдруг замерцала и превратилась в грузного парня, который сидел прямо на камнях мостовой.

— Больше не устраивай таких штучек в моем присутствии, Балгрид, — шумно вздохнул повернувшийся к нему Можетбыть. — От твоей магии меня того и гляди вырвет.

— Мне тоже не очень весело превращаться в копну соломы, — ответил Балгрид, отирая рукавом вспотевший лоб. — Но по-другому было нельзя. Кстати, этот хлыщ — из когтей.

— Ну да? Честное слово, я видел его в «Носе-Курносе». Нарядился девкой и отплясывал на столе.

— Ты замолчишь уже или нет? Ну сколько можно талдычить про это дурацкий «Нос-Курнос»? Ох не завидую я тому бедолаге из Пятого взвода, по чью душу они пришли.

Можетбыть вдруг просиял.

— Выходит, ты одурачил настоящего когтя? Отлично сработано!

— Похоже, меня тоже сейчас вывернет, — пробормотал Балгрид.

Лостара и Жемчуг пересекли двор и подошли к конюшне, превращенной в казарму.

— Забавное зрелище, — хмыкнул Жемчуг.

— И что же тебя позабавило?

— Да то, как они потели.

— Кто они? У ворот стоял всего один караульный.

— Ты забыла про копну соломы… Вот мы и пришли.

Лостара взялась за грязную щербатую ручку, однако коготь не дал ей открыть дверь.

— Погоди, — негромко произнес он, дотронувшись до руки своей спутницы. — Нам нужно будет расспросить не только этого солдатика. Думаю, еще пару человек, из бывалых. Этим я займусь сам. Но там есть еще один парень, служивший охранником на руднике. Будь добра, пококетничай с ним, пока я управляюсь с остальными.

— Думаешь, я умею кокетничать? — без особого энтузиазма спросила Лостара.

— Даже не сомневаюсь в этом, — рассмеялся Жемчуг. — Включи на полную катушку свое женское обаяние. Будет замечательно, если ты сумеешь очаровать этого парнишку, поскольку он нам потом очень понадобится.

— Ладно, попробую.

Лостара открыла дверь и отошла в сторону, пропуская Жемчуга вперед… В тяжелом воздухе казармы вонь от мочи и пота перемешалась с запахом оружейного масла и прелой соломы. И повсюду, куда ни глянь, солдаты. Они сидели или лежали на грубых топчанах. Кое-кому достались диванчики и кушетки из бывшего хозяйского дома. Почти все молчали; редкие разговоры стихли сразу же, как только в казарме появились незнакомцы. Все головы повернулись к Лостаре и Жемчугу.

— Благодарю за оказанное нам внимание, — вальяжно протянул Жемчуг. — Мне нужно поговорить с сержантом Геслером и капралом Ураганом.

— Геслер — это я, — отозвался с плюшевой кушетки крепыш с золотисто-бронзовой кожей. — А вон тот, который храпит под шелковым покрывалом, — Ураган. Если вы от Сплюснутого, передайте ему, что мы заплатим долг. Не всю сумму сразу, но обязательно рассчитаемся.

Улыбаясь, Жемчуг махнул Лостаре, а сам приблизился к сержанту.

— Я пришел сюда совсем по другой причине. Мне нужно поговорить с тобой наедине. Речь идет о… твоих недавних приключениях.

— Что было, то было, зашиби меня копытом Фэнера. А ты-то сам кто?

— Потом объясню. Это дело государственной важности, напрямую касается интересов Малазанской империи, — ответил Жемчуг, косясь на храпящего Урагана. — Разбуди его, иначе мне придется сделать это самому. И вот еще что: моей спутнице нужно кое о чем расспросить солдата по имени Пелла.

Геслер холодно усмехнулся.

— Нет уж, будить капрала я не решусь. Действуй сам. А вот Пеллы в казарме сейчас нет.

Жемчуг вздохнул и подошел к диванчику, на котором храпел Ураган. Чуть помешкав, коготь решительно сорвал со спящего дорогое шелковое покрывало.

В следующее мгновение ручища капрала сомкнулась на лодыжке Жемчуга. Лостара едва не вскрикнула: ее напарник мигом оказался в воздухе. Хладнокровие изменило когтю, и он громко завопил. Его вопли слились с ревом вскочившего Урагана. Капрал напоминал разъяренного медведя, чей мирный сон в берлоге осмелились потревожить.

Если бы не высокие потолки конюшни, Жемчуг наверняка ударился бы о какую-нибудь балку и расшиб голову. Однако с него вполне хватило и того, что Ураган из всех сил отшвырнул его прочь. Бедняга несколько раз перекувырнулся в воздухе и упал, больно ударившись плечом. У него аж дыхание перехватило. Суча ногами, беспомощный коготь лежал на заплеванном полу казармы.

Всклокоченный Ураган стоял, возмущенно озираясь по сторонам. Рыжая борода капрала топорщилась. Сон в его глазах таял со скоростью сухой хвои, брошенной в огонь. Такой же огонь, похоже, разгорался и внутри Урагана.

— Я же говорил: не сметь меня будить! — взревел он, потрясая ручищами и явно сожалея, что ему не дотянуться до глотки наглеца.

Потом голубые глаза капрала остановились на Жемчуге, который только-только сумел встать на четвереньки.

— Этот прыщ меня разбудил, да? — громогласно спросил Ураган, делая шаг в сторону дерзкого незнакомца.

Лостара загородила ему путь, что еще сильнее разъярило капрала.

— Остынь, приятель! — крикнул ему Геслер. — Этот, как ты его назвал, прыщ — коготь, между прочим. А если ты присмотришься к его спутнице, то сразу поймешь: она из «красных клинков». Вернее, служила там до недавнего времени, а потому защищаться умеет. Глупо затевать потасовку из-за того, что тебя разбудили.

К этому времени Жемчуг успел подняться на ноги и теперь усиленно тер ушибленное плечо. Он старался глубоко дышать, хотя каждый вдох заставлял его вздрагивать всем телом.

Сжимая рукоятку меча, Лостара пристально глядела на Урагана.

— Не знаю, кто из вас лучше умеет рассказывать, — невозмутимо произнесла она. — Моему спутнику очень хочется услышать о ваших приключениях. Разумеется, не бесплатно. Глядишь, и на то, чтобы со Сплюснутым рассчитаться, хватит.

Ураган исподлобья посматривал на Геслера.

Сержант медленно поднялся со своей кушетки.

— Вообще-то, красавица, наш капрал — не мастер байки травить. Бывало, начнет вещать о чем-нибудь страшном, да так скверно, что даже самый робкий не испугается. Однако коли вы пообещали нам помочь заплатить долг этому прощелыге Сплюснутому, то мы уж постараемся вас уважить, попотчуем достойным рассказом. Вот я, например, не из застенчивых. С чего начинать? Родился я…

— Это можно пропустить, — перебила его Лостара. — Жемчуг сам подскажет вам, откуда начать. Но сначала дайте ему воды или чего покрепче, чтобы он окончательно пришел в себя… Кстати, а где найти Пеллу?

— На заднем дворе, — ответил Геслер.

— Спасибо за подсказку.

Девушка направилась к невзрачной маленькой двери, ведущей на улицу. Внезапно рядом с ней появился другой сержант.

— Я провожу.

«Худ тебя побери! Еще один участник фаларских сражений, — подумала Лостара. — И что это у них за новое поветрие появилось — украшать себя костяшками пальцев?»

— Боишься, что я заблужусь? — не слишком дружелюбно спросила она у сержанта.

Однако тот не отставал и услужливо распахнул дверь. Задний двор был невелик и упирался в стену хозяйского дома. Возле нее громоздились кипы высушенного на солнце конского навоза. На одной из них, той, что пониже, сидел молодой солдат. Рядом с ним, положив головы на лапы, дремали два пса: один большой, весь в шрамах, а другой — совсем крошечный и лохматый, из тех, кого называют комнатными собачонками.

Сержант вдруг тронул Лостару за руку и, когда она обернулась, поинтересовался:

— А ты, наверное, из другого легиона?

— Нет.

— Понятно. — Он оглянулся на казарму. — Стало быть, тебя теперь приставили обслуживать когтей?

— Что значит «обслуживать»? — вспыхнула Лостара.

— Ну… учить… местным особенностям. Твой спутник сделал правильный выбор.

— На что это ты намекаешь, сержант?

— Да так, просто к слову пришлось… Вон он, Пелла. Не буду мешать вашей беседе.

Лостара дождалась, пока ее провожатый вернется в казарму, и только потом подошла к Пелле. Собаки даже не проснулись.

Рядом с солдатом стояли два рогожных мешка, один из которых был набит под завязку, а второй наполнен едва ли на треть. Над ним-то и склонился Пелла. Держа в руках костяшку, он медным шилом сосредоточенно проделывал в ней дырочку. Судя по всему, в мешках были сотни таких костяшек.

— Пелла! — окликнула солдата Лостара.

Парень вскинул голову и недоуменно заморгал:

— Разве мы знакомы?

— Нет. Но возможно, у нас есть общие знакомые.

— Ясно, — пробормотал Пелла, возобновляя работу.

— Ты ведь был охранником на руднике?

— Не совсем так, — не поднимая головы, возразил солдат. — Я служил в гарнизоне Черепка. Так называлось поселение для узников. А потом вспыхнул мятеж. После первой ночи в живых нас осталось всего пятнадцать. Из офицеров — вообще никого. Тогда мы решили пробираться в Досин-Пали. Шли, держась подальше от дороги. На четвертый день добрались, но к этому времени город уже почти полностью сгорел. К счастью, в гавань зашел малазанский торговый корабль. На нем-то мы и приплыли в Арэн.

— Черепок, — повторила Лостара. — Там среди узников была одна девушка. Совсем молоденькая.

— Была. Фелисин, младшая сестра Таворы. Ты о ней спрашиваешь?

У Лостары перехватило дыхание, и она молча кивнула.

— А я все ждал, когда же меня разыщут и начнут расспрашивать. Теперь меня, наверное, арестуют?

— За что? Разве ты в чем-то виноват?

Пелла возобновил работу.

— Может, и виноват. Как-никак, я ведь помог им бежать. Аккурат в ту самую ночь, когда вспыхнул мятеж. Правда, не знаю, удался ли побег. Я оставил им провизию: все, что сумел найти. Они намеревались идти через пустыню… сначала на север, потом на запад. Наверняка не я один помогал беглецам, но о других их сообщниках ничего не знаю.

Лостара опустилась на корточки.

— А кто бежал вместе с Фелисин? — вкрадчиво спросила она.

— Бодэн. Страшный человек, но очень преданный Фелисин, хотя… — Солдат поднял голову, встретившись глазами с Лостарой. — Фелисин была не из тех, кто умеет ценить преданность других. Думаю, ты понимаешь, о чем я говорю… А кроме Бодэна, с ней бежал еще и Геборик.

— Геборик? Кто это такой?

— Старик, который когда-то был жрецом Фэнера. У него все тело покрывала татуировка, изображавшая щетину Вепря Лета. И кистей рук у него не было… Они бежали втроем.

— Но какой смысл двигаться через пустыню? — рассуждая сама с собой, произнесла Лостара. — Ведь на западном побережье острова… ничего нет.

— За ними должен был прийти корабль. Я же говорю, побег был тщательно продуман… Это все, что я знаю. Насчет остального спрашивай моего сержанта. Или Урагана с Истином.

— Истин? А это еще кто?

— Да вот же он, позади тебя. Только что нос из-за двери высовывал. Принес еще костей… Да не бойся, Истин! — окликнул товарища Пелла. — Иди сюда. Смотри, какая красивая женщина. Хочет кое о чем тебя спросить.

«И у этого кожа странного цвета. — Лостара пригляделась к долговязому парню. Истин опасливо приближался к ним, неся набитый мешок, густо облепленный пылью. — Худ меня побери, какой милый парнишка… и до чего беззащитный. Такому еще рано о женщинах думать, ему нянька нужна».

Лостара выпрямилась.

— Я хочу знать про Фелисин, — объявила она Истину, добавив в голос металла.

Пелла сразу же заметил эту перемену и наградил Лостару колючим взглядом. Проснувшиеся собаки по-прежнему не обращали на нее никакого внимания. Их больше занимали Истин и его пыльный мешок.

Истин опустил свою ношу и весь напрягся. Лицо парня стало красным.

«Какое уж там женское обаяние, — внутренне усмехнулась Лостара. — Пожалуй, я напрасно старалась очаровать Пеллу. Вряд ли он будет теперь вздыхать и думать обо мне».

— Расскажи мне о событиях на западном берегу Отатаралового острова, — велела она Истину. — Все произошло так, как и рассчитывали беглецы? Их план сработал?

— Наверное, — немного подумав, ответил Истин. — Но мы тут ни при чем. Просто, когда начался бунт, мы отплыли вместе с Кальпом. Он-то и убедил нас направиться к Отатараловому острову.

— Кальп? Да ведь это кадровый маг Седьмой армии! — воскликнула Лостара.

— Угу. А его послал Дукер.

— Имперский историк? — «Боги, до чего же все запутано!» — А Дукеру-то какое было дело до спасения Фелисин?

— Как нам рассказывал Кальп, Дукер добивался восстановления справедливости. И спасал он вовсе не Фелисин, а Геборика, — внезапно вмешался Пелла. Лостару поразил тон парня. Куда только девалась его прежняя апатия? — Если Дукера вдруг начнут обвинять в предательстве, советую хорошенько подумать. Тебе и твоему когтю. Мы здесь, в Арэне, прекрасно помним, как все было. Мы собственными глазами видели, как Дукер привел к городским воротам беженцев «Собачьей цепи». Говорят, он входил в Арэн самым последним. — От нахлынувших воспоминаний голос Пеллы почти срывался. — Дукер довел беженцев до города, а Пормкваль велел его арестовать!

Лостару прошиб холодный пот.

— Я знаю. Блистиг освободил «красных клинков» из тюрьмы. Но мы опоздали: Пормкваль уже вывел армию из города… Не волнуйся, Пелла. В том, что Дукер захотел освободить своего друга Геборика, нет ничего предосудительного. Но нас интересует судьба Фелисин.

Истин молча кивнул, а затем произнес:

— Это Тавора послала к нам тебя и того когтя? Как же, видел его. Сидит в казарме и внимательно слушает рассказы Геслера и Урагана.

Девушка печально усмехнулась.

— Вообще-то, это… тайная миссия.

— Насчет меня можешь не волноваться. Я болтать не стану, — успокоил ее Пелла. — А ты, Истин, умеешь держать язык за зубами?

Долговязый кивнул. А затем добавил:

— Болтай не болтай, теперь уже все равно. Фелисин мертва. И Кальп с Гебориком тоже. Они втроем погибли. Геслер сейчас как раз рассказывает про это когтю.

— Даже если Фелисин мертва, я очень прошу вас обоих помалкивать. Мы все равно отправимся на поиски, хотя бы ради того, чтобы найти и захоронить останки. Самой Фелисин и ее спутников.

— Достойное дело, — вздохнул Истин.

Лостара собралась уходить.

— Возьми это, — сказал ей Пелла, протягивая костяшку, в которой он только что провертел дырочку. — И надень на шею.

— Зачем?

— Любезность за любезность, — нахмурившись, ответил Пелла.

— Ладно, — несколько опешив, согласилась женщина, принимая довольно жуткий подарок.

В дверном проеме показался Жемчуг.

— Лостара, ты уже закончила расспросы?

— Да.

— Тогда пошли.

Судя по выражению лица когтя, Геслер и Ураган успели рассказать ему про гибель Фелисин. И наверное, куда подробнее, чем скупой на слова Истин.

Лостара и Жемчуг молча проследовали через казарму, вновь пересекли двор и подошли к воротам, заблаговременно открытым солдатом со странным именем Можетбыть. Вспомнив слова напарника, девушка пригляделась к копне соломы. И впрямь, копна вела себя как-то странно, как будто таяла на глазах. Однако когтю было сейчас не до этого. Отойдя на приличное расстояние от ворот, Жемчуг негромко выругался и добавил:

— Мне нужен лекарь.

— Твоя хромота почти не заметна, — успокоила его Лостара.

— Просто меня научили сдерживать боль, не то я бы сейчас ковылял и вопил во все горло. В последний раз меня так тряхануло во время стычки с демоном семаков. Но чтобы простой смертный… Скажу больше: Геслер, Ураган и Истин — весьма странная троица, и выделяются они не только цветом кожи.

— У тебя есть какие-нибудь догадки? — осведомилась Лостара.

— Скорее всего, они попали на магический Путь Огня, но почему-то уцелели, а вот Фелисин, Бодэну и Геборику не повезло. Впрочем, подлинная их судьба нам пока не известна. Геслер не особо ломает над этим голову. Он считает всех троих погибшими. Но кто знает наверняка? Оказаться за бортом — еще не значит погибнуть.

— Истин был скуп на слова. И никаких домыслов не строил.

— Нужно взглянуть на их корабль. Может, что-то прояснится. И прошу тебя, в следующий раз не предлагай уплатить по чужим долгам, пока не узнаешь, насколько они велики.

«А ты в следующий раз оставь свое высокомерие за дверями казармы», — мысленно огрызнулась Лостара, но вслух сказала:

— Понятно.

— И не суйся, куда не просят.

Девушка остановилась.

— Не ты ли посоветовал мне пустить в ход все мое обаяние? Я не виновата, что у меня его оказалось больше, чем у тебя.

— Да неужели? Вообще-то, тому капралу просто повезло, что ты встала между нами.

Лостара едва не расхохоталась, однако вовремя прикусила язык.

— Должно быть, ты просто не видел, какое оружие лежало у Урагана под кушеткой.

— Да какое бы ни лежало — мне плевать!

— Погоди плеваться, Жемчуг. Я видела там у него двуручный кремневый меч. Это оружие т’лан имассов, и веса в нем столько же, сколько во мне.

Всю оставшуюся дорогу до гавани, где была пришвартована «Силанда», оба молчали.

Место стоянки тщательно охранялось, однако коготь заблаговременно выхлопотал разрешение, и потому их с Лостарой беспрепятственно пропустили на борт. Караульные ушли даже с палубы.

С первого взгляда Лостаре стало ясно: корабль побывал в изрядной переделке. Магический огонь оставил свои отметины на такелаже и обшивке «Силанды». Палуба все еще пахла водорослями и глиной. Возле средней мачты высилась какая-то странная пирамида, прикрытая куском парусины. Лостара заметила, что паруса разнятся с обликом корабля. Вероятно, их сняли с других судов, заменив прежние, сгоревшие в огне.

Жемчуг скользнул глазами по пирамиде и как-то странно хмыкнул, а потом спросил Лостару:

— Узнаёшь этот корабль?

— Ты спрашиваешь так, будто я служила под командованием адмирала Нока. Для меня все корабли одинаковы.

— Это судно давнишней постройки. Еще доимперских времен. Такие корабли строили на Квон-Тали. А вот обшивка и такелаж явно сделаны из тех деревьев, что растут на Дрейфующем Авалии. Ты что-нибудь слышала о нем?

— Очень мало. Таинственный остров невдалеке от побережья Квон-Тали. Говорят, он якобы дрейфует туда-сюда, а живут на нем исключительно зловещие демоны и призраки.

— Ничего таинственного там нет. Остров действительно плавает, но по кругу. А что касается демонов и призраков… не такие уж они и страшные.

Коготь подошел поближе и отвернул край парусины.

Пирамида была сложена из отрубленных человеческих голов, глаза которых внимательно следили за каждым жестом Жемчуга и Лостары. На ранах блестела свежая кровь, словно бы головы отсекли совсем недавно.

— По-твоему, и это не страшно? — прохрипела Лостара, в ужасе пятясь.

Жемчуг и сам был ошеломлен: похоже, такое увидеть никак не ожидал. Пересилив себя, он нагнулся и дотронулся пальцем до лужицы крови.

— Еще теплая! — прошептал коготь.

— Н-но это н-невозможно, — стуча зубами, возразила Лостара.

— А то, что головы этих несчастных до сих пор живы и находятся в сознании, тебя не удивляет?.. Этот корабль пропитан магией. Причем она располагается тут слоями, и, если начать их считать, мы собьемся со счета.

— Какие еще слои? — удивилась Лостара. — Я вообще ничего не чувствую.

Жемчуг недоверчиво посмотрел на собеседницу, а затем снова устремил взгляд на пирамиду голов.

— Теперь ты видишь, что это не демоны и не призраки. В основном это головы тисте анди. Есть и несколько человеческих: скорее всего, моряки с Квон-Тали. Идем, навестим капитанскую каюту. Оттуда так и разит магией.

— Постой, Жемчуг. О чем ты говоришь? Какая еще магия?

Коготь уже шагал к капитанской каюте.

— Какая магия? — переспросил он на ходу. — Куральд Галейн, Телланн, Куральд Эмурланн, Рашан. — Жемчуг резко обернулся к Лостаре. — Разве ты не ощущаешь магию Рашана?

Она неопределенно пожала плечами.

— Там, в каюте… тоже головы? Тогда я лучше обожду тебя здесь.

— Идем, — бросил ей напарник.

Черное дерево стен капитанской каюты и сам воздух, казалось, хранили память о разыгравшейся здесь трагедии. Серокожий капитан, лицом своим напоминавший дикаря, по-прежнему сидел на стуле, пригвожденный громадным копьем. На полу валялось еще несколько трупов его соплеменников. Лостару поразило тусклое сияние, едва разгонявшее сумрак каюты. Приглядевшись, она заметила на полу пятна отатараловой пыли. Следом ее ноздри уловили характерный запах, который ни с чем не спутаешь.

— А вот эти — не тисте анди, — пробормотал Жемчуг. — Должно быть, тисте эдур. Да уж, тут целый ворох загадок. Геслер рассказывал мне о гребцах в трюме. Это их головы мы видели на палубе. Интересно, а кто же мог убить капитана и остальных тисте эдур?

— Может, это и интересно, но только при чем тут наши поиски Фелисин?

— Неужели непонятно? Фелисин была на этом корабле и все видела собственными глазами. Гребцы подчинялись свистку капитана. Свисток висел у него на шее. Увы, он исчез.

— А без свистка корабль не двинется с места, да?

Жемчуг кивнул.

— Жаль, правда? О корабле с такой командой можно только мечтать. Гребцов не надо кормить, они не нуждаются в отдыхе. А главное — никакой угрозы бунта.

— Тебе-то все это зачем? — спросила Лостара, которой не терпелось уйти отсюда. — Я всегда ненавидела корабли. Если хочешь, можешь оставаться, а я пошла.

— Мне тоже нет резона задерживаться. Ведь нас ждет путешествие.

— Неужели? И куда именно?

— Некоторое время после того, как Геслер и остальные ступили на борт «Силанды», корабль носило по магическим Путям, а затем он вновь появился в нашем мире. Стало быть, начальная точка — это Отатараловое море, а конечная — Арэнская бухта. Если Фелисин, Бодэн и Геборик спрыгнули где-то посередине, то, скорее всего, их выбросило в одну из здешних пустынь.

— А возможно, и в самую гущу мятежа, — добавила Лостара.

— Думаю, что после магических Путей это показалось им не самым худшим исходом.

— Возможно, они так и думали. До первой встречи с мятежниками, — усмехнулась молодая женщина.

Девятой роте под командованием капитана Кенеба приказали разделиться на три группы, которые должны были последовательно двигаться друг за другом и в таком же порядке построиться на парадном плацу. Подобный приказ явился полной неожиданностью: вестовой, прибывший от адъюнктессы, велел поторопиться.

Вначале на плац отправились Первый, Второй и Третий взводы тяжелой пехоты. В каждом насчитывалось по тридцать солдат, облаченных в массивные доспехи. Вот уж кто был действительно вооружен до зубов: длинные увесистые мечи; щиты, формой своей похожие на воздушных змеев; острые копья, прикрепленные за спиной; а на поясах — целый набор кинжалов и ножей. Головы воинов венчали тяжелые шлемы с забралами и нащечниками.

Вслед за ними выступили военные моряки из Четвертого, Пятого и Шестого взводов. Третья группа Девятой роты была самой многочисленной — восемнадцать взводов средней пехоты. Их доспехи лишь немногим уступали доспехам тяжелых пехотинцев. В числе средних пехотинцев были также копьеносцы и лучники, умевшие виртуозно обращаться с луками и арбалетами. От каждого взвода требовалось умение действовать самостоятельно, полагаясь лишь на свои силы, но в случае необходимости они должны были прийти на помощь соседям.

Стоя перед своим взводом, сержант Струнка разглядывал Девятую роту. Это было их первое отдельное построение. Шеренги выглядели почти идеально ровными; все солдаты одеты по форме и должным образом вооружены.

Вечерело. Легкий ветерок принес желанную прохладу. Однако по гладко выбритым щекам лейтенанта Раналя струился пот. Он беспокойно расхаживал взад-вперед и, наконец остановившись возле Струнки, сердито прошипел:

— Это твоя затея, сержант?

— Вы о чем, господин лейтенант?

— Да об этих проклятущих костяшках! О новых, с позволения сказать, украшениях! Сначала они появились в твоем взводе, но тогда я посчитал это временной блажью. А потом вдруг узнаю от капитана, что костяшками обвесились все легионы. На городских кладбищах разрыли могилы!

Раналь подошел к Струнке почти вплотную и зловеще прошептал:

— Учти, сержант: если адъюнктесса спросит, кто виновник этого последнего плевка ей в лицо, я не стану тебя выгораживать.

— Плевка ей в лицо? Да вы в своем ли уме, лейтенант? Кстати, вон офицеры собираются у главного входа. Вам самое время встать там, где и надлежит командиру.

Потемнев от ярости, Раналь повернулся и отправился на свое место.

Адъюнктесса шла впереди сопровождавшей ее свиты. Капитан Кенеб застыл, ожидая, когда Тавора приблизится к нему. Струнка запомнил этого человека еще по первому построению легиона, когда все едва не закончилось столь позорно. Малазанец. Говорили, что он служил в каком-то гарнизоне и принял бой в самые первые дни мятежа, а потом бежал и сумел добраться до Арэна. Все это попахивало дезертирством. Что ж, Кенеб был не единственным офицером, кто таким образом спасал свою жизнь, не желая гибнуть вместе с солдатами. Дерьма среди офицерства хватало, и годы армейской службы убедили в этом сержанта.

Адъюнктесса о чем-то переговорила с Кенебом, после чего капитан отсалютовал ей и отступил в сторону, приглашая пройти и произвести смотр взводам. Однако вместо этого Тавора вновь подошла к Кенебу и дотронулась до… костяшки, висевшей у него на шее.

«Проклятущие костяшки», — вспомнил Струнка недавние слова Раналя. Глаза сержанта округлились.

Адъюнктесса еще что-то сказала Кенебу, после чего направилась к взводам. Она шла одна, медленно ступая и, как всегда, демонстрируя полнейшую невозмутимость. И все же на этом каменном лице что-то мелькнуло, когда Тавора обвела глазами шеренги солдат. Она явно узнала и Струнку, и Спрута. Только потом, достаточно помучав стоявшего навытяжку Раналя, адъюнктесса повернулась к лейтенанту.

— Как я посмотрю, ваши солдаты обзавелись… дополнительным снаряжением, не предусмотренным уставом. То же самое я видела и в других ротах.

— Так точно, госпожа адъюнктесса. Это произошло вопреки всем моим приказам. К счастью, я знаю зачинщика и…

— Не сомневаюсь, — холодно прервала его Тавора. — Но я не собираюсь никого наказывать. Вместо этого я предлагаю позаботиться о том, чтобы определить место для новых… украшений и устранить разнобой. Возможно, их стоит прицеплять к оружейному поясу, по другую сторону от ножен… Но и это еще не все, лейтенант. Горожане недовольны столь бесцеремонным отношением к их кладбищам. Поэтому я требую зарыть все разрытые могилы, и как можно скорее.

— Будет исполнено, госпожа адъюнктесса, — промямлил сконфуженный Раналь.

— Вы знаете, лейтенант, — сухо продолжала Тавора, — если в армии вводится какой-то предмет амуниции, он обязателен для всех. Вы — не исключение, так что дополните вашу форму. Теперь можете уводить своих солдат с плаца. По пути передайте капитану Кенебу, чтобы строил среднюю пехоту.

— С-слушаюсь, — неуклюже отсалютовал Раналь.

Струнка проводил адъюнктессу взглядом.

«А ты не сплоховала, красавица», — мысленно похвалил он ее.

У Гамета сдавило грудь, когда он увидел возвращавшуюся Тавору. Кулак догадывался, что она сейчас переживает. В чьей бы голове ни родился этот замысел, выдумщик явно заслужил… поцелуй, как выразился бы Спрут.

«Они погасили силу знамения! Обратили ее вспять!»

Однако в глазах Таворы вновь пылал потухший было огонь.

— Кулак Гамет!

— Слушаю, госпожа адъюнктесса.

— Четырнадцатой армии требуется знамя.

— Точно так.

— Возможно, сами солдаты подскажут нам, что должно быть на нем изображено.

— Возможно, — неуверенно отозвался Гамет.

— Вы позаботитесь об этом? Знамя должно быть готово к нашему завтрашнему выступлению из Арэна.

— Обязательно позабочусь.

К воротам на полном скаку подъехал вестовой. Заметив адъюнктессу, он резко осадил лошадь.

В сердце Гамета вновь вспыхнула тревога.

«Боги милосердные, только не надо дурных вестей!»

— Докладывай, — велела всаднику Тавора.

— Три корабля только что вошли в Арэнскую гавань, — на одном дыхании выпалил вестовой.

— Продолжай.

— На кораблях приплыли добровольцы. Воины! С ними — лошади и собаки. В гавани настоящий переполох.

— Сколько их всего? — спросил Гамет.

— Три сотни, господин кулак.

— Да кто же, Худ побери, они такие и откуда явились?

Вестовой повернул голову туда, где стояли Нихил и Бездна.

— Виканцы… — выдохнул он. — Госпожа адъюнктесса, к нам прибыли воины из клана Ворона. Слышите? Это клан Колтейна!

Глава девятая

Ночь приносит реки горя,

Из них призраки выходят,

Чтоб украсть песка побольше

Под ногами у людей.

Г’данийское сказание

Длинные ножи были парными. Они помещались в общих ножнах из выцветшей кожи, прошитой волнистыми стежками на пардийский манер. Ножны эти висели в дальнем углу лавки, над причудливым головным убором кхиранского шамана, искусно сплетенным из перьев. Сбоку тянулся прилавок, заваленный разными обсидиановыми штучками — трофеями из какой-нибудь разграбленной гробницы. Наверняка их уже успели благословить во имя богов, духов или демонов. Тут же на высоком стуле восседал беззубый торговец, за спиной которого виднелся большой кособокий шкаф.

Хозяин был в лавке не один. Заглянувший к нему посетитель, рослый темнокожий мужчина, долго изучал оружие из обсидиана. При этом оба — и продавец, и покупатель — хранили молчание. К чему понапрасну тратить слова? Наконец темнокожий одобрительно кивнул.

— Дыхание демонов! — проскрипел старик, тыча скрюченным пальцем в обсидиановые ножи. — Да эти наверняка сам Маэль поцеловал. Видишь, как вода их отполировала? У меня есть еще клинки. Желаешь взглянуть?

— А в шкафу что? — громко спросил посетитель.

— Да у тебя прозорливые глаза! Ты, случаем, не гадатель? Наверное, учуял дыхание хаоса? Да, мой мудрый друг, там колоды карт! Они пробудились и пришли в движение.

— Колода Драконов всегда пребывает в движении.

— А что скажешь про новый Высокий дом? Никак ты слышишь о нем впервые? Да, представь себе, теперь в Фатиде есть еще один дом, обладающий могучей силой. Говорят, она заставляет мироздание дрожать до самых корней.

Покупатель насмешливо прищурился.

— Очередной Высокий дом? Ха! Не иначе как у вас появился какой-нибудь новый божок.

Хозяин лавки покачал головой и опасливо покосился на неплотно закрытую дверь. Снаружи шумела рыночная толпа, которую он откровенно презирал. Затем старик подался вперед.

— Если ты вздумал хулить Дриджну, то не трать понапрасну время. Я храню ей верность, как и всякий другой. Но ведь Колода Драконов не терпит пристрастий. Тут необходим трезвый взгляд, друг мой. Следует проявить мудрость. Хочешь знать, почему я серьезно отношусь к появлению нового дома? Изволь, расскажу. Во-первых, в колоде невесть откуда взялась новая независимая карта, означающая Управителя, который нынче повелевает Фатидом. Третейского судью, если тебе угодно. А затем подспудно, как пожар на сухом болоте, вдруг возникает новый Высокий дом. Ты спросишь: а признали ли его? Сие мне неведомо. Могу лишь сказать, что он не был с ходу отвергнут. Понимаешь, что за этим стоит? Верный знак, что рано или поздно его признают. Вот так-то! Любой гадатель подтвердит тебе мои слова.

— И как называется этот дом? — заинтересовался посетитель. — Что там за трон? Наконец, кто им повелевает?

— Имя ему — дом Цепей. На прочие твои вопросы я, увы, ответов не знаю. Взошедшие всегда дерутся за власть, на то они и Взошедшие. Одно лишь скажу: трон, на котором предстоит сидеть тамошнему королю, — расколотый.

— Намекаешь на то, что новый дом принадлежит Скованному?

— Вот именно. Увечному Богу.

— Представляю, как яростно нападают на него все остальные, — задумчиво произнес темнокожий.

— А вот здесь ты ошибаешься, дружище. Все обстоит как раз наоборот. Это внешний мир подвергается его нападкам! Хочешь увидеть новые карты?

— В другой раз. Думаю, я к тебе еще зайду, вот тогда заодно и взгляну на них, — ответил покупатель. — А сейчас позволь-ка мне посмотреть вон на те скромные ножички.

— Скромные ножички? Скажешь тоже!

Торговец повернулся, протянул руку и снял с гвоздя кожаные ножны. Губы его тронула улыбка. Старческий язык с синими прожилками облизал воспаленные десны.

— Последним их владельцем был некий пардиец, истребитель призраков.

Хозяин лавки извлек один нож. По черненому лезвию вился серебристый узор.

— Но это вовсе не пардийская работа, — недовольно, словно его обманули, заметил посетитель.

— Разве я говорил, что клинки сделали пардийцы? — усмехнулся старик. — Я упомянул лишь, что последним их владельцем был пардиец. А оружие и впрямь виканское. То были трофеи, доставшиеся ему от «Собачьей цепи».

— Позволь взглянуть на второй нож.

Торговец выполнил просьбу покупателя.

Глаза Калама Мехара (а это был именно он) едва не вылезли из орбит. Он быстро совладал с собой, однако старик успел заметить перемену и молча кивнул:

— Да, дружище. Представь себе…

Лезвие второго ножа, тоже черненое, украшала тончайшая инкрустация из серебра, имеющего странный янтарный оттенок. Калам догадался, что это сплав с отатараловой рудой.

«Оружие клана Ворона, принадлежавшее отнюдь не простому солдату, — подумал он. — Эти ножи висели на поясе виканского командира».

Старик засунул первый нож обратно и слегка постучал пальцем по лезвию второго.

— А ножичек-то заговоренный. С примесью отатараловой руды. Древняя магия.

— Ошибаешься, старик. Виканская магия совсем не древняя.

— Однако у этого погибшего виканского воина был особенный друг. Возьми нож в руки. Обрати внимание на отметину вон там, у основания рукоятки. Ее окружают кольца змеиного хвоста.

Нож оказался на удивление тяжелым. Впадины для пальцев на его рукоятке были сделаны в расчете на руку гораздо крупнее человеческой. Пардиец вышел из положения, обвив рукоятку тонким кожаным ремешком.

«Кто же изначально держал этот нож? Наверняка какой-нибудь фенн или теломен-тоблакай. Старик прав: друг у виканца и впрямь был особенный. Самое скверное — мне знакома эта отметина. Я даже знаю, кто наделил оружие магической силой. Боги милосердные, какими странными кругами движется жизнь!»

Торговаться из-за ножей было бессмысленно. Старик уже многое понял и без слов.

— Назови свою цену, — произнес Калам.

Морщинистое лицо расплылось в улыбке.

— Эти ножички — весьма дорогой товар. Можно сказать, украшение моей лавки.

— Согласен. Но если вдруг случится так, что сюда заглянет виканец, который окажется сыном прежнего владельца ножей… сам знаешь, в жизни всякое бывает… сомневаюсь, что он заплатит тебе золотом за отцовское оружие. Уж лучше я его опережу, так что не сдерживай свою алчность и называй цену.

— Тысяча двести.

Убийца достал мешочек и протянул его хозяину лавки. Торопливо развязав тесемки, старик заглянул внутрь.

— Какие странные камушки. Я еще не встречал бриллиантов с… тенью, — сказал он. — Только слышал про них.

— Тень и делает их особенно ценными. Надеюсь, об этом ты тоже слышал.

— Да. Но ты дал слишком много. Хватит и половины.

— Надо же, честный торговец попался!

— Теперь это редкость, — невесело усмехнулся старик. — Нынче многое стало редкостью.

Калам смотрел, как хозяин лавки считает бриллианты.

— Похоже, мятеж подорвал всю имперскую торговлю.

— Да, друг мой. Дела везде идут неважно, а у нас в Г’данисбане и того хуже.

— Это почему же? — удивился Калам.

— Да потому, что наши отправились осаждать Б’ридис.

— Б’ридис? Это же старинная горная крепость. И кто в ней засел?

— Малазанцы. Часть из местного гарнизона, остальные из Эрлитана и Пан’потсуна. Отступали с боями к холмам. Конечно, это тебе не «Собачья цепь», но несколько сотен человек набралось.

— Стало быть, малазанцы все еще держатся?

— Да. Только, думаю, скоро им все равно конец придет… Ну вот, друг. Я беру ровно половину бриллиантов. А остальные спрячь понадежнее, и пусть боги сопровождают тебя.

Калам взял ножны. Ему было не слишком весело, но он все же заставил себя улыбнуться.

— И тебя пусть они тоже сопровождают, господин, — сказал он торговцу, мысленно добавив: «В этом можешь не сомневаться. Порою боги почти наступают нам на пятки».

Убийца покинул лавку и, пройдя немного, остановился, чтобы пристегнуть ножны. Вскоре виканское оружие скрылось под телабой. Тот нож, что потяжелее, оказался под левой рукой.

Г’данисбанские улицы поражали непривычной пустотой. Калам шел, продолжая раздумывать о своем новом приобретении.

«Два виканских ножа. Принадлежали ли они одному хозяину-виканцу? Неизвестно».

Ножи явно были парными, однако различие в весе озадачило бы каждого, кто вздумал ими сражаться.

«Впрочем, фенн не почувствовал бы особой разницы; ведь оружие делалось под его руку. А вот узор явно виканский. Возможно, ножи предназначались в подарок или же это была плата за услуги. И все-таки, кто мог их носить? Сам Колтейн? Едва ли. У него был один длинный нож, совсем простой. Эх, узнать бы поближе того проклятого теломен-тоблакая…»

Однако, увы, это было невозможно: высший маг Беллурдан по прозвищу Сокрушитель Черепов давно мертв.

«Круги, — мысленно повторил Калам. — Все движется по кругу. И теперь вдруг появился этот дом Цепей. Снова Увечный Бог… Какой же ты глупец, Котильон. Когда пленяли Увечного Бога, ты ведь был там. Так почему же еще тогда не прикончил этого мерзавца? Интересно, а Беллурдан тоже там присутствовал?»

Неожиданно Калам вспомнил, что не спросил у старика, что же случилось с этим пардийцем, «истребителем призраков».

Дорога, которая вела из Г’данисбана на юго-запад, в сторону Б’ридиса, была изъезжена вдоль и поперек, так что обнажалась подложка из булыжников. Судя по всему, осада крепости длилась уже давно, и город заметно тощал, снабжая своих бойцов всем необходимым. Участь осажденных была, скорее всего, еще хуже. Цитадель эту вырубили прямо в скале, подчиняясь давней традиции оданов, окружавших священную пустыню. На вид Б’ридис и впрямь выглядел неприступной твердыней: ни ворот, ни ступеней, ни даже скоб, чтобы вскарабкаться по стенам. Внутри имелась разветвленная сеть подземных ходов, спускавшихся на значительную глубину. Там били источники, снабжавшие Б’ридис водой. Прежде Калам видел крепость лишь издали. Тогда она пустовала, и он решил, что воины покинули цитадель из-за пересохших источников. Но раз малазанцы держали оборону, значит вода у них все-таки была. В таких местах обычно делают обширные кладовые, да вот только вряд ли в Б’ридисе остались хоть какие-нибудь съестные припасы. Вероятнее всего, осажденные голодали.

По дороге Калам не встретил ни одной живой души. Начало смеркаться. Должно быть, повозки из Г’данисбана двигались сюда ночью, дабы уберечь лошадей и волов от жары. Через какое-то время дорога стала подниматься вверх, змеясь между склонами холмов.

Своего коня Калам оставил в мире Тени, у Котильона. Дабы порученная ему миссия увенчалась успехом, требовалось оставаться незаметным. Да и трудно лошадям в таких местах, как Рараку. Животные страдают от жажды сильнее людей. А с водой в пустыне сейчас очень плохо. Готовясь к наступлению армии адъюнктессы, воины Дриджны давным-давно отравили все известные источники. Калам, правда, знал и тайные, которые мятежники не тронули, чтобы самим не остаться без воды, однако таких было мало.

По сути, и сама эта земля находилась в осаде, хотя до подхода вражеской армии было еще далеко. Непредсказуемость замыслов Ша’ик пугала даже Калама. Как она распорядится силой Вихря Дриджны? А может, пустынная властительница нарочно действует вопреки ожиданиям, завлекая армию Таворы в западню? Что ж, Рараку — неплохая ловушка, где почти все преимущества на стороне мятежников.

«Но в армии Таворы есть по крайней мере один солдат, хорошо знающий священную пустыню. И он окажется последним идиотом, если вовремя не раскроет своих знаний».

Стемнело, как всегда, незаметно. Над головой Калама перемигивались ранние звезды. Убийца спешил. Сейчас он был похож на вола, тяжело груженного мешками с едой и бурдюками с водой. Невзирая на вечернюю прохладу, по лицу Калама струился пот. Достигнув вершины холма, он увидел вдалеке отсветы костров осадного лагеря. Выше угрюмо темнела крепость. Там не светилось ни огонька.

Калам отер пот и двинулся дальше.

Путь к лагерю осаждавших оказался длиннее, чем он думал, и добрался Калам туда лишь на исходе ночи. Вокруг черной от копоти скалы, на которой высилась крепость, хаотичным полукружьем громоздились шатры и повозки. Между ними располагались костровые ямы с каменным окаймлением по краям. Картину дополняли горы отбросов и переполненные отхожие места, наполнявшие ночной воздух отчаянной вонью. Не сбавляя шага, Калам всматривался в лагерь, пытаясь понять расклад сил. Осаждавших было около пяти сотен; многие из них, если судить по одежде, — семиградцы, служившие в малазанских гарнизонах. Калам не знал, сколько попыток взять Б’ридис штурмом они уже успели предпринять. Пока что грубо сколоченные деревянные осадные башни стояли в стороне.

Вскоре Калама заметили, однако не удивились его появлению. Скорее всего, приняли за очередного г’данисбанского добровольца, пришедшего сражаться с малазанцами. Наверняка отметили его предусмотрительность: вот молодец, позаботился о собственном пропитании, чтобы не быть другим обузой.

Старик, продавший Каламу ножи, оказался прав: терпение его земляков было на пределе. В лагере полным ходом шли приготовления к последнему штурму, который, судя по всему, должен был начаться если и не сегодня, то завтра уж точно. Доски построенных загодя виселиц успели рассохнуться, а веревки сморщились. Чувствовалось, что ремесленники чинили орудия будущих казней, но без особого рвения. Да и общее настроение, которое сумел уловить Калам, подсказывало: энтузиазм осаждающих поостыл. Конечно, они хотели расправиться с засевшими в крепости малазанцами, но прежнего неистовства уже не было.

В центре полукруга стоял человек в доспехах малазанского лейтенанта и, подбоченившись, что-то приказывал полудюжине солдат. Выслушав приказ, те лениво побрели в сторону осадных башен.

Шлем на голове лейтенанта выдавал его былую принадлежность к Ашокскому полку. Темные глаза вопросительно уставились на Калама.

«Ашокский полк. Несколько лет подряд находился на Генабакисе. Потом их ни с того ни с сего вдруг вернули в Эрлитан… Чтоб этим поганцам гнить у Худа в заднице! Никак не думал, что они переметнутся к мятежникам».

— Пришел помочь нам резать малазанцам глотки? — нагло ухмыляясь, спросил лейтенант. — Что ж, очень вовремя. Гляжу, ты из тех, кто понимает толк в солдатском ремесле. В моей ораве настоящих солдат можно по пальцам перечесть. Как тебя звать?

— Ульфас, — ответил Калам.

— Странно. Имя у тебя баргастское, а сам на баргаста вроде бы не похож.

Пожав плечами, Калам опустил свою поклажу на землю.

— Ты не первый, от кого я это слышу.

— Мы тут, между прочим, не шайка пустынных грабителей, а армия. Так что изволь называть меня «господин капитан» и обращаться на «вы».

— Вы не первый… господин капитан, от кого я слышу, что у меня баргастское имя.

— Капитан Ирриз, — представился перебежчик.

Калам мысленно усмехнулся: «Ага, а форма на тебе лейтенантская. Небось потому и переметнулся к мятежникам, что в Ашокском полку тебя не повышали по службе?»

Но вслух почтительно поинтересовался:

— Когда начнется осада, господин капитан?

— Рвешься в бой? Это мне нравится. Завтра, на рассвете. Их там, в крепости, всего горстка осталась. Нам главное — добраться до балкончика. А там — чик-чик, и делу конец.

Калам поглядел на цитадель. Балкончик, как изволил выразиться Ирриз, представлял собой небольшой выступ без ограждений и вел к узкой двери.

— Для обороны такой крепости хватит и горстки защитников, — пробормотал Калам, добавив с запозданием: — Господин капитан.

Ирризу его замечание не понравилось.

— Не успел прийти, а уже корчишь из себя знатока?

— Прошу прощения, господин капитан. Просто высказал вслух свои наблюдения.

— Может, раньше я с тобой и согласился бы, отчасти. Но теперь у нас есть колдунья. Говорит, что может проделать дыру в двери. Большую дыру… Ну вот она, легка на помине. Сюда идет.

К ним приближалась молодая женщина, бледная и худощавая. Калам сразу понял, что это малазанка. Неожиданно чародейка замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась, устремив на незнакомца светло-карие глаза.

— Вблизи меня держи свое оружие в ножнах, — растягивая слова, потребовала она. — Ирриз, вели этому молодцу отойти от нас подальше.

— Чем же он тебе не понравился, Синна? — усмехнулся самозваный капитан.

— Мне до него вообще нет дела. А вот один из его ножичков — с примесью отатараловой руды.

Алчность, вспыхнувшая в глазах Ирриза, насторожила убийцу.

— Теперь и я вижу. И где же ты раздобыл такой ножичек, Ульфас?

— Это мой трофей. Я взял его, когда убил виканца из «Собачьей цепи».

Воцарилась тишина. Ирриз, колдунья и солдаты разом пристально воззрились на Калама. Чувствовалось, что капитан сомневается в его словах.

— Значит, ты там был?

— Был, и что из этого?

Солдаты вокруг дружно зашептали молитвы, начали делать охранительные жесты. По спине Калама пополз холодок.

«Боги милосердные, да никак они… возносят благословения „Собачьей цепи“? Что же тогда случилось в этих краях?»

— В таком случае почему ты сейчас не в армии Ша’ик? — требовательно вопросил Ирриз. — Почему Корболо позволил тебе уйти?

— Да потому, что Корболо Дом — последний идиот, а Камист Релой еще хуже! — вмешалась Синна. — Просто удивительно, что после случившегося у Арэна этот… с позволения сказать, полководец не растерял половины своей армии. Какой настоящий солдат стерпит то, что там творилось? Ульфас, я верно говорю? Ты служил у Корболо в «Истребителях собак» и сбежал оттуда?

— Я — солдат, а не убийца. Сражение не должно походить на бойню, — пожал плечами Калам.

Хрипло расхохотавшись, колдунья вдруг закружилась по пыльной земле.

— И ты пришел сюда в поисках честной битвы? Не смеши меня, дуралей! Мне прямо хочется кататься от смеха по земле и вопить на весь лагерь. Ну надо же, он нашел место, где сражаются по-честному!

«Да никак чародейка повредилась рассудком? Смотри, Ирриз, как бы она не проделала дырку в твоей голове», — подумал Калам. А вслух проворчал:

— Я тут совсем недавно и, признаться, не понимаю, почему ты вдруг так развеселилась. Точно такие же слова сказал бы любой уважающий себя солдат. Если хочешь знать, меня тоже удивляет, почему тебе так не терпится поскорее убить своих соплеменников. Ну не странно ли?

Синна нахмурилась.

— Свои резоны я держу при себе. Вот так-то, Ульфас… Ирриз, мне нужно переговорить с тобой наедине. Пошли.

Калам сделал вид, что не заметил, как передернуло самозваного капитана от повелительного тона колдуньи. Он ожидал, что Ирриз даст волю гневу, но перебежчик лишь согласно кивнул:

— Иди, Синна, я тебя сейчас догоню… Хочу кое-что тебе объяснить, Ульфас, — сказал капитан, поворачиваясь к новенькому. — Перебить малазанцев — это слишком просто. Такой легкой смерти они не заслужили. Мы намерены захватить как больше этих упрямцев живьем, дабы вволю потешится. Они получат сполна за свое упрямство. Особенно я жажду заполучить в свои руки их командира. Его зовут Добряк. Хорошее имечко, правда?

— Личная месть, господин капитан?

Ирриз осклабился.

— Я служил в Третьей роте Ашокского полка. Добряк командовал Второй, он и сейчас командует ее остатками. Спор у нас с ним вышел. Этот ублюдок думает, что победил. Но я ничего не забыл. Теперь ты понимаешь, почему мне обязательно нужно захватить все это отребье живьем? Пусть ранеными, но живыми. И без оружия.

Синна нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

— У меня тут одна мысль появилась, — вдруг сказала она. — А ведь Ульфас со своим отатараловым ножом может нам пригодиться. Пошлем его первым, тогда их маг окажется беспомощным.

Ирриз довольно усмехнулся:

— Ну что, Ульфас, согласен идти вперед?

«Первые в бою, последние в отступлении», — вспомнился ему знаменитый девиз сжигателей мостов.

— Так точно, господин капитан, подобное мне уже знакомо.

Ирриз молча повернулся, и они с Синной ушли. Калам проводил их глазами.

«Значит, капитан Добряк? Хотя мы лично и не встречались с тобой, приятель, но я знаю: тебя считали самым занудным офицером во всей малазанской армии. Теперь выходит, что ты еще и самый упрямый. Великолепно. Мне такой человек очень пригодился бы».

Калам разыскал пустой шатер, куда сложил все, что принес с собой. Пустым шатер оказался по причине близкого соседства с отхожим местом. Чувствовалось, что земля под единственным ковром на полу уже изрядно пропиталась нечистотами. Впрочем, Калам не собирался надолго здесь задерживаться. Он свалил свои мешки у самого входа и, стараясь не замечать зловония, вытянулся рядом. И вскоре провалился в сон.

Проснувшись, Калам понял, что проспал весь день и вечер. Судя по всему, сейчас была ночь. Ночь перед штурмом крепости. Сбросив телабу, убийца подвязал ремешками полы одежды, после чего снова надел ее. Голову он обмотал черной тряпкой, оставив лишь узкую щель для глаз. Закончив приготовления, бывший сжигатель мостов выбрался наружу.

В нескольких костровых ямах дотлевали угли. В двух ближайших шатрах еще светились масляные лампы. Чуть поодаль возле кособокой будки, повернувшись лицом к крепости, сидели трое караульных.

Калам обогнул выгребную яму, направляясь к осадным башням, чьи силуэты почти сливались с окружающей тьмой. И удовлетворенно хмыкнул: так и есть, башни не охраняются. Ничего удивительного: Ирриз и лейтенантом-то был дрянным, а уж капитан из него и вовсе получился никудышный.

Магическая вспышка у основания одной из башен заставила убийцу замереть на месте. Он затаил дыхание. Вскоре мелькнула вторая вспышка, теперь уже со стороны крестовин, скреплявших опорные балки.

Калам припал к земле, продолжая наблюдать. При помощи магии Синна весьма искусно разрушала основание башни: и подпиливать ничего не надо. Покончив с первой, она перебралась ко второй. Калам неслышно двинулся вперед. Оказавшись вблизи колдуньи, он вынул отатараловый нож.

Чародейка пробормотала проклятие, а затем, догадавшись, в чем дело, резко обернулась. Калам предупреждающе выставил руку, медленно поднял нож и убрал его в ножны.

— Напрасно, милая, ты затеваешь игры в змеином гнезде, — прошептал он по-малазански.

Свет звезд, отражаясь в глазах Синны, делал их похожими на блестящие лужицы.

— Я так и не разобралась в тебе, — шепнула она, обхватив себя худенькими руками. — Кто ты?

— Человек, намеревавшийся сделать с башнями то же самое, просто ты успела раньше меня. Но третью башню трогать не надо. Она — самая крепкая. Похоже, ее строили малазанцы. Нам она еще пригодится.

— Выходит, мы с тобой союзники, — сказала Синна.

«Какая молоденькая. Совсем еще девчонка».

— Должен признаться, меня впечатлило твое лицедейство. А теперь я вижу, что ты еще и опытная колдунья.

— Не преувеличивай. На самом деле опыта у меня мало. Так, кое-чему научилась.

— И кто же тебя учил?

— Файелла. Теперь она в армии Корболо Дома. Та самая Файелла, которая перерезала глотки моим родителям. Она охотилась и за мной тоже, но я сумела ускользнуть, и даже ее магия оказалась бессильна.

— Понимаю. А теперь ты, выходит, отомстила?

Девушка зловеще улыбнулась.

— Нет, Ульфас. Я еще только начала мстить. Я хочу добраться до Файеллы. Но в одиночку тут не справиться. Мне нужны солдаты.

— Если я правильно понял, в спутники себе ты определила капитана Добряка и остатки его роты. Помнится, ты говорила, что у малазанцев есть маг. Уже пробовала с ним связаться?

— На это моих способностей не хватает, — покачала головой Синна.

— Тогда почему ты уверена, что капитан согласится участвовать в твоем замысле?

— Потому что один из его капралов — мой брат. Точнее, сводный брат. Не знаю, жив ли он, хотя…

Калам опустил руку ей на плечо. Юная колдунья вздрогнула.

— Считай меня своим первым союзником, девочка. Отныне мы будем действовать сообща.

— А тебе-то что до Файеллы?

Черная тряпка на лице наемного убийцы скрыла его улыбку.

— Ты права. До колдуньи мне нет никого дела. Но она находится при армии Корболо Дома. А к этому красавцу я питаю те же чувства, что и ты к Файелле. И к Камисту Релою тоже. Я давно ищу встречи с ними обоими. Теперь нам нужно убедить капитана Добряка и его солдат. Согласна?

— Согласна. — Синна произнесла это с таким облегчением, что у него болезненно сжалось сердце.

«Отчаянная девчонка. Одна, среди всякого отребья, и кругом никого, кому можно довериться. Еще одна сирота по вине этого проклятого мятежа».

Каламу вспомнились тринадцать сотен малазанских детей, которых он спас несколько месяцев тому назад. Каким ужасом были полны их лица. Над ними, еще живыми, кружили хищные птицы, готовые выклевывать несчастным ребятишкам глаза…

Калама передернуло.

— Что с тобой? — насторожилась Синна. — Ты словно бы куда-то пропал.

— Нет, девочка. Я гораздо ближе, чем ты думаешь.

— Я сделала почти все, что намеревалась. Утром Ирриз и его вояки на своих шкурах проверят мою работу.

— Вот как? Кстати, а какую участь ты уготовила мне?

— Я этим особо не заморачивалась, — призналась Синна. — Надеялась, что, раз ты пойдешь первым, тебя тут же убьют. И не маг Добряка, а арбалетчики.

— А как насчет дыры, которую ты собиралась пробить в скале? Или просто наврала Ирризу?

— Дыра была бы лишь видимостью. Иллюзией. Я готовилась много дней. Думаю, у меня бы получилось.

«Храбрость и отчаяние. Иногда вместе они творят чудеса».

— Да уж, Синна, мои замыслы куда скромнее твоих. Я намеревался всего лишь устроить небольшую сумятицу в рядах нападающих. Ты сказала, что утром Ирриз и его вояки на своих шкурах проверят твою работу. Как прикажешь понимать эти слова?

— Я отравила им воду.

Калам невольно побледнел.

— Отравила? Чем?

— Тральбом.

На какое-то время убийца потерял дар речи.

— И сколько ты туда насыпала?

— Все, что нашла у лекаря. Четыре пузырька. Он как-то сказал, что тральб останавливает старческие судороги.

— Да, но для этого достаточно одной крупинки.

Синна равнодушно пожала плечами.

— И давно ты это сделала? — спросил Калам.

— Недавно.

— Тогда, наверное, еще никто не успел выпить отравленной воды.

— Может, только кто-нибудь из караульных, — снова пожала плечами отчаянная девчонка.

— Подожди меня здесь, — велел ей Калам.

Он растворился в темноте, направившись к караульному посту. Часовые уже не сидели возле будки, как прежде. Сначала Калам решил, что они ушли, но вскоре заметил три скрюченных силуэта. Он подобрался ближе.

Солдаты корчились в судорогах. Из ртов их безостановочно ползла пена. Каламу показалось, что глаза несчастных сочатся кровью. Рядом, на пятачке влажной земли, который уже успели облепить мотыльки-накидочники, валялся незавязанный бурдюк. Вот и первые жертвы отравления.

Убийца достал карманный нож. Действовать надо было осторожно: любое соприкосновение с кровью или слюной обрекало Калама на схожую участь. Тральб не был мгновенно действующим ядом, и мучения солдат могли продолжаться не один день. Обычно смерть наступала оттого, что не выдерживало сердце, или же от иссушения внутренностей.

Калам склонился над первым солдатом. Тот все понял; слезящиеся глаза умоляли поскорее прекратить мучения. Калам поднял нож. Несчастный облегченно вздохнул. Быстрым движением убийца всадил узкое лезвие в левый глаз воина. По телу пробежала еще одна страшная судорога, после чего оно вытянулось и замерло. Навсегда.

Прекратив страдания двух других караульных, Калам тщательно вычистил нож в песке.

К живому ковру из мотыльков-накидочников, торопившихся насытиться каплями отравленной воды, слетались ризаны. Ночная тишина наполнилась звуками их пиршества.

Калам обвел глазами спящий лагерь. Пока есть время, нужно опорожнить все бочки. Эти люди хоть и враги Малазанской империи, но такой страшной смерти они не заслужили.

Шорох за спиной заставил его обернуться. С «балкончика» спустили веревку! По ней быстро и молчаливо скользили фигуры защитников цитадели. Стало быть, из крепости следят за всем, что творится внизу.

Бывший сжигатель мостов ждал. Спустившихся было трое, и все вооружены лишь небольшими кинжалами. Пройдя несколько шагов, один из них поднял руку. Его спутники замерли, а сам он неслышно приблизился к Каламу и, поблескивая золотыми зубами, шепотом спросил:

— Кто ты такой, Худ тебя побери?

— Малазанский солдат, — прошептал в ответ Калам. — Это не ваш ли маг поглядывает сверху? Мне нужна его помощь.

— Он говорит, что бессилен.

— Понимаю. Ему мешает мой отатараловый нож. Но вашему чародею незачем сюда спускаться. Ему нужно всего-навсего опорожнить все бочки в лагере.

— Что за бессмысленная затея? В полусотне шагов отсюда бьет источник.

— Среди осаждающих у вас есть союзница, — объяснил Калам. — Она подсыпала в воду тральб. Он-то и доконал тех троих.

— Вот оно что! — хмыкнул второй малазанец. — А мы никак не могли понять, с чего это они вдруг начали корчиться. Ну и поделом им. Пусть и остальные попьют отравленной водички.

— А почему бы не доложить о случившемся капитану Добряку? — спросил бывший сжигатель мостов. — Ведь это он у вас принимает решения, да?

Малазанец нахмурился.

— Мы спустились не затем, чтобы воду из бочек выливать, а за тобой. Можем прихватить с собой в крепость и эту… союзницу.

— Ради чего? — удивился Калам. Он уже собирался добавить: «Чтобы голодать и умирать от жажды?», но осекся. Никто из троих не выглядел ни голодным, ни изможденным от недостатка воды. — Вы никак собираетесь торчать в цитадели всю жизнь? — спросил убийца.

— А чем плохо? — огрызнулся малазанец. — Это они считают нас осажденными. На самом деле мы можем покинуть крепость хоть сейчас. Уйти по подземным ходам и выбраться вдалеке от этого места. Да вот только куда идти? Мы на чужой земле, где все жаждут малазанской крови.

— Вы знаете, как нынче обстоят дела в Семиградье? — поинтересовался Калам.

— Откуда нам знать? С тех пор, как ушли из Эрлитана, — никаких новостей. Да и многое ли изменилось за это время? Малазанская империя потеряла Семиградье, это и так ясно. Помощи ждать неоткуда, иначе нам давно бы прислали подкрепление.

— И все равно нам надо поговорить, — сказал Калам. — Не здесь, конечно. Я схожу за девчонкой, и мы полезем с вами наверх. Но при условии, что ваш маг выполнит мою просьбу.

— Этого мало, — возразил второй солдат. — Притащи нам сюда Ирриза. Мы немного потолкуем с этим напыщенным капралом.

— Капралом? — усмехнулся убийца. — Да будет вам известно, что он уже произвел себя в капитаны. Хотите его видеть? Я это устрою. Но пусть ваш маг опорожнит бочки. Я сейчас пришлю сюда девчонку. Смотрите не обижайте ее. И пусть кто-нибудь из вас дожидается меня. Я быстро.

— Годится.

Калам кивнул и отправился к осадной башне, где оставил Синну.

Юная отравительница воды не сбежала. Вместо того чтобы прятаться, она кружилась под башней в странном танце. Раскинутые в стороны руки мелькали, словно крылья громадного мотылька-накидочника.

Убийца негромко окликнул Синну. Та остановилась, затем подбежала к нему.

— Почему так долго? Я уж думала, что ты умер.

«И устроила нечто вроде погребального танца?» — мысленно усмехнулся Калам.

— Как видишь, живой. А на троих караульных твоя отрава уже подействовала. Задержался я потому, что из крепости спустились трое малазанцев. Зовут нас к себе. Похоже, у них там есть и еда, и питье. Я согласился.

— А как же завтрашняя осада крепости?

— Все отменяется. Я узнал, что малазанцы могут в любое время незаметно покинуть крепость. Путь в Рараку открыт — достаточно лишь убедить Добряка примкнуть к нам. А теперь пошли. Нас ждут.

Малазанцев по-прежнему было трое, но сейчас вместо одного из солдат вниз спустился взводный маг. Калам хмуро поглядел на него. В ответ чародей улыбнулся:

— Твоя просьба исполнена. Воды в бочках больше нет.

— Спасибо. Познакомьтесь, это Синна. Она не только ваша союзница, но еще и колдунья. Поднимайтесь наверх, а я за Ирризом. Больше меня дожидаться не надо. Я сумею подняться.

— Пусть тебе сопутствует удача Опоннов, — пожелал Каламу один из солдат.

Не ответив, бывший сжигатель мостов скрылся во тьме. Добравшись до своего шатра, он запустил руку в мешочек с бриллиантами, достал оттуда первый попавшийся и поднес его почти к самым глазам.

От самоцвета исходило тусклое сероватое свечение, позволявшее разглядеть неясные тени, плавающие внутри его граней. «Берегитесь теней, даже если они предлагают вам дары», — вспомнилось Каламу. Он вытащил обломок каменной плиты, подпиравшей стену шатра, и положил бриллиант на ее запыленную поверхность.

Костяной свисток, врученный ему Котильоном, висел на шее. Он поднес свисток к губам, припоминая наставления: «Дунь в свисток посильнее, и ты вызовешь их всех. Подуй осторожно, направляя внимание на того, кто тебе нужен, и ты вызовешь только его». Калам надеялся, что бог знал, о чем говорит.

«Было бы совсем хорошо, кабы эти игрушки не принадлежали Престолу Тени».

Наклонившись к бриллианту, Калам осторожно дунул в свисток, но никакого звука не услышал. Неужели Котильон его обманул? Убийца стал разглядывать свисток, и тут раздался негромкий треск. Бриллиант превратился в сверкающую пыль, откуда выплывала клубящаяся тень.

Так оно и есть! Азаланский демон! Земли этих существ граничили с землями апторианских демонов. Азаланы редко показывались людям на глаза. Кажется, они вообще не умели говорить. И как только Престол Тени ухитрялся управлять ими?

Тень выросла, заполнив собой пространство шатра. У азаланского демона было шесть конечностей, служивших ему одновременно руками и ногами, и горбатая спина с острыми шипами. Из-под темнокожего приплюснутого лба на Калама смотрели синие, совсем человеческие глаза. Из-за широкого рта с оттопыренной нижней губой казалось, что демон постоянно ухмыляется. Нос заменяли две дыхательные щели. По плечам до самого пола спускались иссиня-черные тонкие волосы. Калам не знал, какого пола этот демон и есть ли вообще у них пол. Могучее туловище перепоясывал затейливый ремень, на котором висели довольно странные предметы, даже отдаленно не напоминавшие оружие.

Эти демоны жили в лесу, и их короткопалые конечности были великолепно приспособлены для того, чтобы цепляться за ветви. Вниз они спускались, только когда их призывали… заманивали в ловушку, чтобы поработить и сделать узниками дымчатых бриллиантов.

«Я бы на его месте принялся немедленно крушить все подряд», — подумал Калам.

Демон вдруг улыбнулся. Убийца отвел взгляд, соображая, как бы лучше отдать ему приказ. Словами? Вряд ли поймет. Надо попробовать приказать ему мысленно: «Ступай за капитаном Ирризом. Надо взять его живым, но так, чтобы вел себя тихо. Жди меня возле крепости, там, где опущена веревка».

Сделав такое распоряжение, Калам спохватился: он ведь даже не объяснил демону, где искать Ирриза. Но азалан вдруг повернулся и задвигал носовыми отверстиями. Потом он наклонил свою плоскую голову на длинной мускулистой шее и уперся в заднюю стенку шатра, откуда выразительно воняло мочой из выгребной ямы. Демон цокнул языком и поднял заднюю конечность, обнажив целых два мясистых пениса. Еще через мгновение на ковер полились две упругие струи.

Калама так и вынесло из шатра. Он опустился на четвереньки и стал жадно глотать прохладный ночной воздух. Его подташнивало.

Вскоре появился облегчившийся демон. Он принюхался, а потом исчез в темноте, безошибочно направившись в сторону капитанского шатра.

Калам сделал еще несколько судорожных вздохов и мало-помалу сумел унять дрожь.

— Ладно, зверюшка, — прошептал он, — будем считать, что ты умеешь читать мои мысли и все понял правильно.

Зажав рукой нос, бывший сжигатель мостов вернулся в шатер, подхватил свой мешок и побрел к цитадели. По пути, оглянувшись назад, он заметил струйку не то пара, не то дыма, поднимавшуюся от шатра. Изнутри слышался характерный треск разгорающегося пламени.

Когда Калам подошел к крепостной скале, шатер был уже весь в огне. Как бы крепко в лагере ни спали, а такое заметить должны. Убийца взялся за конец веревки. Словно в подтверждение его мыслей, из лагеря донеслись отдельные крики. Вскоре они перешли в отчаянные вопли, которые странным образом обрывались, исчезали, словно прихлопнутое ладонью пламя свечи.

Так или иначе, наблюдать за происходящим в лагере было некогда. Калам обеими руками ухватился за веревку и стал подниматься. Он успел уже добраться до середины, когда известковая стена вдруг задрожала, окутав его облаком пыли. Вниз посыпались мелкие камешки. Рядом, цепляясь пятью конечностями за скалу, взбирался азаланский демон! В шестой он крепко держал бездыханного Ирриза, которого захватил прямо в нижнем белье. Скобами демону служили сгустки теней. Не прошло и нескольких секунд, как он достиг «балкончика», исчезнув из поля зрения.

Каменный уступ застонал и накренился. К ужасу Калама, «балкончик» проседал все сильнее, готовый отколоться от стены. Убийца маятником раскачивался на веревке, рискуя в любую секунду рухнуть вместе с нею вниз. Уловив его мысли, азалан двумя руками крепко ухватил «балкончик», и Калам, не растерявшись, быстро добрался до уступа.

Демон буквально нависал над уступом, удерживая его двумя конечностями. Тремя другими он держался за тени, сгустившиеся над узкой дверью. Чувствовалось, что все это стоит ему изрядного напряжения. И действительно: едва Калам втиснулся в проем, как азалан отпустил каменный «балкончик», и тот обрушился вниз.

В сумраке Калам увидел перекошенное ужасом лицо взводного мага.

— Не трогай его! — крикнул он. — Это мой друг!

Ответные слова чародея потонули в грохоте упавшего «балкончика». Окрестные холмы отозвались громогласным эхом.

Азаланский демон стоял на самом краю проема и ухмылялся.

В тускло освещенном коридоре Калам увидел малазанцев. Синна повисла на руке одного из них; вероятно, это и был ее сводный брат.

Кто-то из солдат не без опаски протиснулся между демоном и стеной, подобравшись к проему.

— Сержант, внизу все тихо, — вскоре доложил он. — Правда, лагерь разворочен, но людей не видать.

— А ты не привираешь, Звонарь? Так уж и не видать?

— Говорю тебе сущую правду. Похоже, они разбежались.

Калам промолчал, хотя у него были другие соображения на этот счет. Он вдруг понял, откуда у демона взялись тени.

— Однако до чего же страшного дружка ты себе выбрал, — сказал Каламу взводный маг, осматривая Ирриза. — Демон явно не из имперских. Из мира Тени, что ли? Я угадал?

— Ага. Это мой союзник. Временный.

— И как надолго?

Калам пожал плечами и в свою очередь спросил:

— Что вы собираетесь делать с Ирризом?

— Пока еще не решили. Эта красавица сказала, что тебя зовут Ульфас. По-моему, такое имя в ходу у генабакийских баргастов. Кажется, у них даже был предводитель по имени Ульфас. Его убили в Чернопсовом лесу.

— На самом деле никакой я не Ульфас, сержант. Просто не хотел называть Ирризу свое настоящее имя. Я — из сжигателей мостов. Калам Мехар. Успел дослужиться до капрала, — с усмешкой добавил он.

Моментально воцарилась тишина.

— Но вас же объявили вне закона, — наконец выдохнул маг.

— Обыкновенная уловка со стороны императрицы. Дуджеку требовалась свобода действий, вот они и разыграли трюк с «предательством».

— Пусть будет так, — согласился сержант. — Меня не особо волнует, говоришь ты правду или врешь. А про Калама Мехара мы слышали. Забыл представиться: сержант Канат. Мага зовут Эброн. Это вот Звонарь, а тот, кто рядом с ним, — капрал Осколок.

Последний как раз и оказался сводным братом Синны. Бледное лицо Осколка свидетельствовало о том, что он еще не успел очухаться после внезапного появления сестры.

— А где же капитан Добряк? — спросил Калам.

Канат поежился, будто ему задали щекотливый вопрос.

— Остатки роты — внизу. А капитана и лейтенанта мы потеряли еще несколько дней назад.

— Потеряли? Каким образом?

— Они упали в колодец. Эброн считает, что оба утонули. Он туда спускался, дабы выяснить, что к чему. Колодец этот не совсем простой: пробит таким образом, что сообщается с подземной рекой, а там такое течение — будь здоров. Скорее всего, оно-то и унесло этих бедолаг.

— Мне только непонятно, как это их вообще угораздило свалиться в колодец, — не унимался Калам.

— Наверное, любопытство заело: решили внутрь заглянуть, — сверкая золотыми зубами, ответил Канат. — А теперь, капрал, оговорим формальности. По званию я старше тебя. Кроме меня, других сержантов не осталось. Если объявление сжигателей мостов вне закона и впрямь было уловкой со стороны Ласин, значит ты по-прежнему остаешься солдатом Малазанской империи. А будучи таковым…

— Я обязан подчиняться старшим по званию, — процедил сквозь зубы Калам.

— Пока что я зачисляю тебя в свой старый взвод, который передам в твое подчинение. Капрал Осколок тоже будет под твоим началом.

— И много ли солдат в твоем старом взводе?

— Осколок, Звонарь и Хромуша. Звонаря ты уже знаешь. Хромуша сейчас внизу. Поскользнулся на склоне, ногу сломал, но вроде как быстро поправляется. Общая численность Второй роты Ашокского полка на сегодня составляет пятьдесят один человек.

— Похоже, ваши враги действительно бежали, — заметил ему Калам. — От себя добавлю: пока вы скрывались за стенами Б’ридиса, положение во внешнем мире разительно изменилось. Я обязательно расскажу про то, что знаю. Понимаю, вам неплохо в крепости. Но так можно всю жизнь просидеть, пока не помрете от старости или… не утонете. Я готов предложить кое-что поинтереснее.

— Твой рассказ, капрал Калам, я непременно выслушаю, но потом, — кивнул Канат. — Если мне вдруг понадобится совет, как действовать дальше, обещаю, что ты будешь первым, к кому я обращусь. А пока что я сыт по горло чужими мнениями. Нам пора спускаться. Если у тебя нет поводка для этого чертова демона, мы дадим тебе веревку. И скажи ему, чтобы прекратил скалиться.

— Сам и скажи, — невозмутимо предложил Калам.

— Малазанской империи не нужны союзники из мира Тени, — бросил ему Эброн. — Прогони демона, пока не поздно!

Калам усмехнулся.

— Повторяю, маг: мир за стенами Б’ридиса сильно изменился. Пусть сержант Канат попробует надеть ошейник на демона. Хоть у меня и не спрашивают совета, я все же кое-что расскажу вам о своем союзнике. Тыквенные сосуды, сковородки и прочие забавные вещицы у него на поясе — это оружие. Демон в одиночку одолел пять сотен ваших врагов, готовивших окончательный штурм крепости. И знаете, сколько времени ему понадобилось? Несколько минут. Подчиняется ли он моим приказам? Достойный вопрос. Я бы и сам хотел знать ответ на него.

— Ты никак вздумал мне угрожать? — Канат так и уперся глазами в сжигателя мостов.

— Видишь ли, сержант, я давно привык действовать в одиночку, а потому стал несколько обидчивым, не таким толстокожим, как некоторые. Хорошо, я возьму твой взвод. Я даже стану выполнять твои приказы, если только они не покажутся мне дурацкими. Если что-то вдруг будет тебе не по нраву, изложи свои претензии моему сержанту, когда его увидишь. Скворец — так его зовут. Кроме императрицы, он — единственный человек, которому я подчиняюсь безоговорочно. Тебе нужна моя помощь? Отлично. Я готов помогать… до поры до времени.

— Все ясно: Мехар выполняет тайную миссию, — пробормотал Эброн. — Скорее всего, это поручение самой Ласин. Возможно, он вернулся к когтям, откуда и начинал.

Канат задумчиво поглядел на Калама, затем пожал плечами.

— У меня уже голова болит от этих разговоров. Пора спускаться вниз.

Калам смотрел, как сержант протискивается между солдатами.

«Ох, чувствую, не больно-то мне здесь понравится».

Черная полоса облаков над горизонтом напоминала гигантский меч с темным щербатым лезвием, которое распухало прямо у них на глазах. Ветер стих, и потому остров, на который указывало острие «меча», упорно не желал приближаться. Резак прошел к единственной мачте и стал сворачивать обвисший парус, чтобы его не сорвало надвигающейся бурей.

— Дальше придется плыть на веслах. Садись к рулю.

Апсалар молча переместилась на корму.

Шторм пока еще находился где-то позади Дрейфующего Авалия, над которым всегда висела непроницаемая завеса плотных облаков. Издали казалось, что весь остров состоит из узенькой береговой полоски. На самом деле это было не так; судя по рассказам, берег круто поднимался вверх, где начиналась стена хвойных лесов.

Резак всматривался в очертания Дрейфующего Авалия, одновременно прикидывая, сумеют ли они вовремя добраться туда. Потом даруджиец уселся на скамью позади мачты, достал весла и, погружая их в мутную темную воду, сказал Апсалар:

— Может, и успеем проскочить до начала бури.

— Остров погасит ее, — ответила девушка.

Резак удивленно поглядел на свою спутницу. Впервые за много дней она произнесла самую обычную фразу, не пытаясь издеваться или насмехаться над ним.

— Знаешь, я хоть и пересек океан, но по-прежнему ничего не смыслю в мореплавании. Каким образом остров, на котором нет ни единой горы, способен погасить бурю?

— Но это же не простой остров!

— А-а, понимаю, — только и смог ответить Резак.

Он не стал спорить; Апсалар черпала свои знания из памяти Котильона. Но они не радовали ее, а лишь добавляли страданий. Присутствие бога ощущалось постоянно: давящее, тягостное. Девушка раздражалась из-за любого пустяка и едва сдерживала гнев. Все это было вызвано отнюдь не затяжной полосой дурного настроения, а тем, что теперь Котильон подчинил своей воле и Резака тоже.

Апсалар с самого начала не понравилось его новое имя. Ее глубоко ранило, что он сделался прислужником. И кого? Покровителя Убийц! Думая об этом, Резак поражался собственной наивности. А он-то мечтал, что это, напротив, сблизит их.

Молодой человек понимал: они оба несчастны, причем каждый по-своему. Апсалар вовсе не радовало ее доведенное до совершенства умение убивать. Когда-то Резаку представлялось, что безупречное владение подобным навыком уже само по себе должно приносить удовлетворение, оправдывая необходимость применять его на практике. Ремесло наемного убийцы виделось ему чем-то вроде искусства ради искусства. Он вспоминал свои юношеские похождения в Даруджистане. Ведь Крокус, как его тогда звали, воровал в ту пору отнюдь не по необходимости, не в силу тяжелых жизненных обстоятельств. Крокус никогда не был голодным уличным мальчишкой. Он крал исключительно ради собственного удовольствия… ну и еще потому, что у него это здорово получалось. Он мечтал сделаться знаменитым грабителем; такая цель казалась ему достойной, обещавшей признание и уважение.

И вот теперь Апсалар пыталась втолковать другу: искусное владение ремеслом — еще не повод для оправдания своих действий. Они оба — узники обстоятельств, и гордиться тут абсолютно нечем.

Резак вдруг сообразил, что ведет с Апсалар тайную войну, оружием в которой служат молчание и туманные фразы.

Он приналег на весла. Гладь морской воды успела подернуться рябью, быстро превратившейся в зыбь.

— Надеюсь, твое предсказание сбудется, — сказал Резак. — Крыша над головой нам не особо нужна… Впрочем, судя по словам Узла, обитатели Дрейфующего Авалия не больно-то гостеприимны.

— Там живут тисте анди. Соплеменники Аномандера Рейка. Когда-то он сам привез их на остров охранять Трон Тени.

— Ты, случайно, не помнишь: Танцор… или Котильон когда-нибудь говорили с ними?

Темные глаза Апсалар вспыхнули. Она отвела взгляд.

— Был разговор, но совсем короткий. Эти тисте анди слишком долго прожили в отрыве от остального мира. За все время владыка ни разу не навестил их.

— Почему?

— Ну, там все довольно сложно. Непросто даже высадиться на берег. Вскоре сам убедишься.

Резак подтянул весла на борт и сел спиной к Апсалар.

Берег Дрейфующего Авалия выступал над водой. Скалы из тускло-серого песчаника были почти отвесными.

— Теперь я понимаю, о чем ты говорила. Подплыть к острову несложно. Но вот как мы будем причаливать — пока не знаю. Боюсь, как бы встречные волны не разбили нашу лодку. Может, у тебя есть какие-нибудь предложения?

Девушка не ответила. Налетевший ветер вдохнул жизнь даже в свернутый парус, и лодка быстро понеслась к скалистым берегам Дрейфующего Авалия. Шторм неумолимо приближался. Верхушки елей и сосен буквально ходили ходуном, отчего облака над островом превратились в некое подобие щупалец.

— Нет у меня никаких предложений, — наконец сказала Апсалар. — Меня сейчас заботит другое — прибрежные течения.

Вскоре Резак убедился, что это не просто слова. Дрейфующий Авалий действительно плыл, и вокруг него бурлили волны. Нескончаемые водовороты затягивали воду под днище острова, чтобы потом выплеснуть ее с другой стороны.

— Ну и задачка, Худ нас побери, — пробормотал юноша, пробираясь на нос лодки.

Апсалар старалась держать ее правым бортом к берегу.

— Высматривай отмель! — крикнула она Резаку. — Если найдешь, попробуем вытащить туда лодку.

Резак промолчал.

«Ну, подруга, ты явно погорячилась. В такую погоду для этого понадобилось бы объединить усилия четверых, а то и пятерых крепких мужчин. Нам бы самим выбраться на берег живыми».

А волны уже стучали в борт, стараясь закружить лодку. Юноша оглянулся. Апсалар обеими руками вцепилась в руль.

По скалам из песчаника можно было бы изучать переменчивый нрав моря. Отмелей здесь хватало, но попробуй-ка подберись к ним. Резак до сих пор не понимал, как этот остров способен плавать. Возможно, все дело в магии, необычайно сильной, однако далекой от совершенства.

— Давай туда! — крикнул он, найдя отмель, едва выступавшую над бурлящей водой.

— Приготовься! — крикнула в ответ Апсалар, поднимаясь со скамьи.

Резак перебросил в левую руку моток веревки и настроился в любой момент выскочить на отмель: узкую и вдобавок изрядно подмытую волнами. Но искать другую было поздно.

Лодка стремительно летела вперед. Молодой человек прыгнул, приземлившись на четвереньки. Еще через мгновение отмель с громким треском начала проседать. Потеряв равновесие, Резак с воплем упал в воду. Взбесившаяся лодка неслась прямо на него. Только чудо спасло голову даруджийца от столкновения с килем.

А течение все глубже затягивало его в ледяную тьму. Левой ногой Резак ударился о скалу, на которой стоял остров. К счастью, густой покров водорослей смягчил удар.

Ниже, еще ниже. Вот уже и скала исчезла. Резак с ужасом понял, что течение влечет его под днище Дрейфующего Авалия!

В ушах гудело от рева несущейся воды. Воздуха в легких почти не осталось. Что-то больно ударило Резака в бок. Скорее всего, это обломок их лодки, затянутый сюда течением. Если лодка разбилась, что сталось с Апсалар? Либо ее тоже затянуло под остров, либо она все же сумела выпрыгнуть на сушу. Только бы успела! Не тонуть же им обоим! В том, что ему самому осталось жить считаные минуты, Резак не сомневался.

«Прости, Котильон. Вряд ли ты удивишься. Ты ведь и не возлагал на меня особых надежд».

Он снова ударился о скалу. Течение понесло его вверх и… неожиданно выпустило из своих смертоносных объятий.

Руки и ноги Резака молотили по неподвижной воде. Сердце бешено колотилось, и в висках тоже стучало. Мыслей в голове не было, все подмял под себя дикий, животный страх. Юноша не хотел умирать. Из последних сил он выбросил вверх правую руку и… ощутил холодный воздух. Сделав еще одно, неимоверное усилие, Резак вынырнул на поверхность.

Ледяной колючий воздух, хлынувший в легкие, показался ему слаще меда. Вокруг было совсем темно. Даруджиец не слышал никаких иных звуков, кроме своего собственного сбивчивого дыхания. Ему показалось, что это темное пространство тянется бесконечно далеко.

Он стал звать Апсалар, но ответа не было.

Борясь с цепенеющим телом, Резак поплыл наугад и очень скоро уткнулся в осклизлую каменную стену. Он стал шарить, надеясь отыскать выступ или скобу, однако рука находила лишь слизь гниющих водорослей. Тогда юноша поплыл вдоль стены. Силы оставляли его, страх и отчаяние постепенно сменялись полнейшим безразличием к своей судьбе. Воля таяла, как отмель под напором волн.

Он не знал, сколько времени плыл вдоль стены, пока руки наконец не ощутили каменный выступ. Резак ухватился за него и попробовал вылезти из воды. Задубевшие, бесчувственные ноги не желали слушаться. Сил на новую попытку уже не было. Выступ, как и стену, покрывала слизь. Пальцы даруджийца начали скользить. Ему вспомнилось: вода не любит отпускать своих жертв. Неужели это все, конец?

И вдруг… Резак не знал, помог ли ему Котильон или же это было простым совпадением, но внезапно чьи-то сильные руки схватили его за плечи железной хваткой, вытащили из воды и опустили на берег.

Резак лежал, дрожа всем телом. Из глаз текли слезы.

А потом… Казалось, этот слабый треск одновременно раздался со всех сторон. Воздух сразу потеплел. Появился тусклый свет.

Даруджиец повернулся на бок. Он ожидал увидеть Апсалар. Увы, над ним стоял какой-то старик: необычайно рослый, с седыми волосами и всклокоченной бородой. Кожа его была черна, как кусок сланца. Глаза светились янтарными огнями. Резак невольно содрогнулся: эти глаза были единственным источником света.

От старика веяло жаром. Осклизлые водоросли быстро высыхали, превращаясь в сморщенные жгуты.

То, что Резак посчитал берегом, оказалось узкой площадкой, с трех сторон окруженной отвесными каменными стенами.

Жар, исходящий от незнакомца, согрел ему ноги, и в них сразу же вонзились десятки невидимых булавок. Высыхающая одежда покрывалась коркой соли.

Юноша не без труда сел.

— Благодарю тебя, господин, — сказал он на малазанском языке.

— Обломки твоей лодки захламили всю бухту, — ответил его спаситель. — Наверное, там есть и что-то нужное тебе. Можно достать.

Резак вперился глазами в воду, но ничего не увидел.

— Я был не один, а со спутницей.

— Сюда ты приплыл без нее, — возразил рослый старик, подчеркнув первое слово. — Скорее всего, твоя спутница утонула. Только одно-единственное течение выносит своих жертв в эту бухту. Все остальные увлекают их под дно острова, а это верная гибель. На острове существует всего один причал, но ты его не нашел. Его никто не находит, и трупы, выброшенные на берег, являются тому подтверждением. А поскольку к нам нельзя причалить без риска для жизни, с Дрейфующим Авалием перестали торговать.

Чуть ли не каждое слово старик сопровождал паузой, как будто давно не говорил и делать это ему было непросто. В его манере стоять тоже было что-то странное и неуклюжее.

«Неужели Апсалар утонула? Не верю. Она все-таки сумела выбраться на берег. Да, сам я едва не отправился к Худу, но такая жалкая и глупая смерть не для нее. Хотя, с другой стороны… Апсалар пока еще не стала бессмертной, а водной стихии все равно, кого забирать к себе».

Мысль эта пугала, и Резак всеми силами гнал ее прочь.

— Ну что, парень, оклемался?

— А как ты меня нашел? — вопросом на вопрос ответил даруджиец, подняв глаза на старика.

Тот пожал плечами.

— Это моя обязанность. А теперь, если ты в состоянии идти, нам пора уходить отсюда.

Юноша встал. Одежда на нем почти высохла.

— Ты обладаешь удивительными способностями, — сказал он своему спасителю и почти сразу же добавил: — Меня зовут Резак.

— А меня можешь звать Даристом. Не будем тут задерживаться. Живым опасно находиться в этом месте: это может разбудить его.

Резак не понял, о ком говорит старик: о самом месте или о том, кто здесь обитает.

Древний тисте анди встал лицом к каменной стене. По его жесту в стене открылся проход с лестницей, ведущей вверх.

— Все, что уцелело после крушения лодки, ждет тебя наверху. Идем, Резак.

— Я не понял, Дарист: кто может пробудиться? — все-таки решил уточнить даруджиец.

Но старик не удостоил его ответом и стал молча подниматься.

Как и стена, истертые ступени были скользкими. Лестница круто шла вверх. Сражение с водой утомило Резака, и он не поспевал за Даристом. Тисте анди несколько раз останавливался и молча дожидался его. Лицо провожатого по-прежнему было непроницаемым.

Лестница вывела их в коридор. Вдоль стены, будто грубо обтесанные колонны, высились стволы кедров. Во влажном воздухе пахло прелым лесом. Коридор был пуст.

— Дарист, мы еще под землей? — спросил молодой человек.

— Да, и выше подниматься не будем. Остров осажден.

— Осажден? Кем? А что будет с Троном?

Дарист обернулся к нему. Глаза тисте анди стали темно-оранжевыми.

— Неуместный вопрос. Сначала я должен знать, что привело тебя, человек, на Дрейфующий Авалий.

Резак не знал, как лучше вывернуться. Отношения между нынешними властителями Тени и тисте анди были отнюдь не дружескими. Да и Котильон ни словом не обмолвился насчет того, чтобы они с Апсалар заводили знакомства с детьми Тьмы. Он послал их сюда с единственной целью: удостовериться, что истинный Трон Тени остается незанятым.

К счастью, Резак унаследовал от Крокуса умение врать складно и правдоподобно.

— Меня послал один человек, маг и ученый. Он занимается какими-то сложными вычислениями, которые подсказали ему, что Дрейфующему Авалию грозит опасность. Чародею важно разузнать про природу этой опасности.

— И как же зовут ученого, который тебя сюда отправил? — все так же бесстрастно поинтересовался Дарист.

— Барук. Тебе доводилось слышать это имя? Он живет в Даруджистане.

— Меня не занимает мир за пределами острова, — промолвил тисте анди.

«Весьма опасное безразличие, старик. Потому-то вы и попали в заварушку. Прав оказался Котильон».

— Знаешь, Дарист, я и без твоего ответа могу угадать, кто на вас напал. Сюда явились тисте эдур, чтобы заявить о своих правах на Трон Тени. Ну что, угадал? А вас когда-то привез сюда Аномандер Рейк, поручив охранять…

— Он ведь все еще жив? — перебил старик. — Если любимый сын Матери-Тьмы недоволен нами, то пусть явится сюда сам и выскажет свое недовольство. Не ври, парень, что тебя послал какой-то там маг. Ты никак преклонил колени перед владельцем Драгнипура? Он что же, вновь претендует на кровное родство с тисте анди? Стало быть, отрекся от своей драконьей крови?

— Я… не знаю.

— Как он сейчас выглядит? Стал стариком, который значительно дряхлее меня? По твоему лицу вижу, что нет. Так вот, можешь возвращаться к нему и сказать…

— Погоди, Дарист! — взмолился даруджиец. — Я не служу Аномандеру Рейку! Но я видел его, и не так давно. Тогда он выглядел достаточно молодым. Повторяю: я никогда не служил Рейку. Наши с ним пути пересеклись совсем случайно. Я оказался невольным свидетелем его сражения с демоном. Владыка Семени Луны едва успел сказать мне несколько слов, чтобы я убирался подальше от места их битвы. Я никак не могу отправиться к нему и передать твои слова. Понятия не имею, где он сейчас, клянусь!

Дарист испытующе поглядел на собеседника, а затем молча двинулся дальше.

Мысли даруджийца лихорадочно крутились в голове, наскакивая друг на друга. С какой легкостью он взялся исполнить поручение бога. Однако сейчас, шагая по подземному коридору острова, Резак ощущал себя не отважным убийцей, а жалкой песчинкой. Какое ему дело до разногласий между Аномандером Рейком и его стражниками? Их с Апсалар задача была совсем иной: незаметно высадиться на Дрейфующем Авалии и столь же незаметно выяснить, сумели ли тисте эдур обнаружить местонахождение Трона Тени. А уж как Котильон распорядится добытыми сведениями, об этом можно только гадать.

«Но ведь я же не пешка! — мысленно злился на себя Резак. — Во всяком случае, не должен быть пешкой. У Крокуса наверняка появились бы своевременные вопросы. Клянусь Маури, он бы серьезно подумал, прежде чем согласиться на предложение Котильона. Сомневаюсь, что он вообще бы его принял».

Юноша взял себе новое имя, думая таким образом обрести больше свободы. Но если кто и обладал настоящей свободой, то это не Резак, а Крокус.

Конечно, быть свободным еще не означало быть счастливым. Сама по себе свобода не давала ни денег, ни крыши над головой, зато она избавляла от обязательств, от необходимости кому-то служить. Она не отравляла дни ожиданием невесть чего.

«От пережитых невзгод я стал плохо соображать. Да плюс еще тревога за Апсалар. Неужели ее больше нет в живых?.. Хотя нет, Апсалар не должна была погибнуть. Наверное, сейчас она где-то наверху. Там, где идет осада…»

— Дарист, прошу тебя, постой.

Высокий тисте анди остановился.

— Опять вопросы? Не вижу надобности на них отвечать.

— У меня из головы не выходит судьба моей спутницы. Если она жива, то сейчас должна быть где-то на поверхности. Но ты сказал, что остров подвергся осаде. Я боюсь за нее.

— В этом отношении я могу тебя успокоить, Резак: мы чувствуем присутствие чужаков. Сейчас над нами только тисте эдур, и больше никого. Твоя спутница утонула. Смирись и не обольщайся пустыми надеждами.

У юноши вдруг подогнулись ноги. Он сел. Его сердце стучало в несколько раз быстрее обычного, подстегиваемое душевной мукой и отчаянием.

— Не следует считать смерть ударом злой судьбы, — сказал, склонившись над ним, Дарист. — Если она была не просто твоей спутницей, а еще и подругой, тебе будет недоставать ее общества. Вон он, настоящий источник твоего горя: ты печалишься не по ней, а по себе. Возможно, мои слова лишь добавят тебе страданий, но я говорю так, потому что сам проходил через подобные испытания. Я видел смерть многих своих соплеменников и скорблю о тех временах, когда они были рядом со мною. Но такие потери лишь помогают мне смириться с перспективой собственной неминуемой смерти.

Резак вскинул голову.

— Прости меня за неучтивость, Дарист, но я все-таки это скажу. Ты хоть и стар, но непроходимо глуп. Теперь я начинаю понимать, почему Рейк привез сюда тебя и твоих соплеменников, а потом забыл о вас. Довольно с меня так называемых утешений. Слышишь?

Даруджиец резко поднялся. В душе у него было пусто, зато сердце наполнилось решимостью ни за что не покоряться отчаянию, угрожавшему поработить все его существо.

«Тисте анди смирились, это их и погубило».

— Твой гнев не способен меня задеть, — спокойно изрек Дарист. — Повернувшись, тисте анди указал на двустворчатую дверь, которую рассерженный Резак даже не заметил. — Ступай и отдохни. Там же ты найдешь то, что удалось спасти после крушения твоей лодки.

— Ты мне так и не расскажешь о битве наверху?

— Мне нечего тебе рассказать, Резак. Мы потерпели поражение.

— Поражение? И сколько же вас осталось?

— Здесь, в Обители, где находится Трон, остался только я один. А теперь иди отдыхать. Скоро сюда обязательно явятся незваные гости.

Гневный и яростный вой отдавался во всех костях Онрака, хотя он знал, что его спутник не в состоянии этого слышать. То были не просто звуки, а вопли духов — двух духов, запертых в гигантских статуях зверей. Еще непривычнее было видеть эти скульптуры здесь, на равнине.

Мрачное облако над головой вдруг распалось на куски, которые истончились до нитей и полностью растворились. В небесах сияли три луны и два солнца. Их свет постоянно менял окраску.

«Какой странный мир, в котором и взглядом-то зацепиться не за что», — подумал Онрак.

Буря между тем выдохлась. Онрак и его спутник переждали ее здесь, с подветренной стороны невысокого холма. Ветер свистел в пространстве между статуями, гоняя обломки и пыль по захламленным улицам разрушенного города. Но затем ветер тоже исчез, и постепенно воздух опять наполнялся духотой.

— Что ты видишь, т’лан имасс? — спросил Трулль, сидевший спиной к статуям.

Онрак оторвался от разглядывания статуй.

— Здесь полно тайн, — сказал он, поворачиваясь к Труллю. — Наверное, ты знаешь о них больше моего.

— Сомневаюсь, — поморщился тисте эдур. — А вот что тебе известно о Псах Тени?

— Очень мало. Логросы сталкивались с ними лишь однажды. Это было очень давно, еще во времена Первой империи. Всего таких Псов Тени семеро. Они служат неведомому хозяину и готовы крушить все на своем пути.

— Ты о какой Первой империи говоришь? О человеческой или о вашей? — странно улыбнувшись, уточнил Трулль.

— О человеческой империи с таким названием я мало что знаю. Люди втянули нас в свои битвы всего лишь раз, чтобы мы помогли им справиться с одиночниками и д’иверсами. Видел бы ты, как те тогда разгулялись! Но во время той бойни Псы Тени не появлялись.

Онрак вновь посмотрел на огромную гончую, застывшую в камне.

— Наши заклинатели костей говорят: изобразить лик духа или бога — значит сделать их пленниками изображения, — негромко добавил он. — Даже выкладывание камней способствует заточению. Можно посадить смертного в дом с крепкими стенами и надежно запереть дверь. Каким бы сильным ни был этот смертный, однако наружу ему не выбраться. То же самое касается и духов с богами: если поместить их в землю, камень, дерево или куда-нибудь еще, их сила оказывается запертой. А плененная сила становится управляемой. Тисте эдур согласны с такими рассуждениями?

Трулль Сенгар встал.

— Думаешь, эти громадины построили мы? Ваши заклинатели костей верят, что изначально сила подобна бесформенному комку глины, до которого не добралась ни одна рука? Стало быть, если намалевать лик или сложить каменный круг — это упорядочит силу?

Онрак вскинул голову, задумался.

— А если все это не так, тогда… мы сами создали себе духов и богов. Верование не может быть расплывчатым. Мы начинаем лепить его, как глину, и вдыхаем туда жизнь. Но разве не точно таким же способом Мать-Тьма создала тисте эдур? Откуда еще вы могли появиться, как не из-под рук вашей богини?

— Я ведь говорил о статуях, — улыбнулся Трулль. — Вот уж не знаю, чьи руки их делали: тисте эдур или же какие-то другие. А что до Матери-Тьмы… может, она и не создавала нас. Просто разъединила то, что прежде существовало вместе.

— Тогда выходит, вы — тени тисте анди? Ваша мать милосердно отделила вас, чтобы не мешали друг другу?

— Онрак, нас всех отделили. И вы — не исключение.

— Посмотри, Трулль Сенгар: души двух гончих стали пленницами камня. Кстати, их статуи не отбрасывают тени.

— Живые Псы тоже не отбрасывают тени.

— Но если они — всего лишь отражение, тогда где-то должны быть и Псы Тьмы, от которых их отделили, — не унимался Онрак. — Но об этом никто даже не подозревает…

Т’лан имасс умолк. Трулль засмеялся:

— Смотрю, ты больше знаешь о Первой империи людей, чем о вашей собственной. Как звали того тирана-императора? Впрочем, что нам теперь до него? Надо двигаться дальше, к воротам.

— Дессимбалакис, — прошептал Онрак. — Он основал Первую империю людей. Незадолго до Ритуала Зверей он исчез. Считалось, что Дессимбалакис… перевоплотился.

— В д’иверса?

— Да.

— И сколько зверей было в его в его новом облике?

— Семь.

Трулль махнул рукой в сторону статуй.

— Полагаю, их сделали не мы. Утверждать наверняка не могу, но, когда гляжу на скульптуры, в сердце ничего не отзывается. А глаза видят в них жестоких и безжалостных тварей. Вот так-то, т’лан имасс. Псы Тени недостойны поклонения. Они необузданны и смертельно опасны. Дабы по-настоящему повелевать ими, нужно воссесть на Трон Тени. Стать равным властителю того мира. И даже больше. Вначале необходимо соединить разбросанные части, вновь сделав Куральд Эмурланн цельным.

— Именно к этому стремятся твои соплеменники, — прогремел Онрак. — И я боюсь, что их старания увенчаются успехом.

Тисте эдур взглянул на спутника.

— Вначале такая возможность меня совсем не пугала. Наоборот, даже воодушевляла. Если бы намерение оставалось… чистым, быть может, я бы сейчас находился рядом со своими братьями. Однако за всем этим видны щупальца какой-то другой силы. Ее природу я не знаю, но мне очень хочется разорвать завесу.

— Зачем?

Трулля удивил такой вопрос. Он даже вздрогнул.

— Эта сила низвела моих соплеменников до состояния ничтожеств. Вот что она с ними сделала, Онрак.

Т’лан имасс двинулся к проходу между двумя ближайшими статуями. Трулль Сенгар тоже встал и пошел следом.

— Ты не знаешь, каково это, когда твои сородичи теряют хребет, когда дух всего народа разъеден ржавчиной. Я не жалел усилий, чтобы раскрыть им глаза. Если бы мои соплеменники могли видеть правду так же ясно, как ты. Ведь ты обрел этот дар.

— Обрел, — выдохнул Онрак, ступая по чавкающей от влаги земле.

— Не думай, будто мои сородичи страдали легковерием, — продолжал тисте эдур, стремясь поспеть за т’лан имассом. — Мы стали безразличны ко всему, что выходит за границы потребностей тупого выживания. И в результате народ-долгожитель оказался в плену скоротечных замыслов.

— Если тебя это удивляет, — пробормотал т’лан имасс, — значит, тому, кто скрывается за завесой, вы нужны лишь на непродолжительный срок. Может, и нет вовсе никакой силы, которая крутит-вертит тисте эдур.

— Забавное рассуждение. Возможно, ты и прав. Вопрос в другом: когда скоротечные замыслы осуществятся, что станется с моим народом дальше?

— То, в чем больше нет нужды, просто выкидывают, — ответил Онрак.

— Бросают за ненадобностью… Да.

— Иначе нужное вчера завтра может превратиться в угрозу, — продолжал т’лан имасс. — Не для вас самих, нет. Для того, кто вами помыкает. И он нашел простое решение: уничтожить все, что перестало быть ему полезным.

— В твоих словах, Онрак, слишком много горькой правды.

— Я вообще предпочитаю горькую правду убаюкивающей лжи.

— А я учусь этому у тебя. Говоришь, души двух Псов Тьмы заключены внутри статуй? Но которых именно?

— Мы сейчас как раз идем между ними.

— Мне не дает покоя вопрос: зачем их тут поставили? Ну что им делать на развалинах древнего города?

— Их заперли в камень, Трулль Сенгар. Никто не будет спрашивать у духа или у бога, желают ли они стать узниками. Смертным нужно вместилище для силы, вот они его и создают. Смертный устремляет глаза на лик или на каменный круг и в худшем случае верит, что способен управлять плененной силой, а в лучшем — тешит себя мыслью, будто можно выторговать у рока более счастливую долю.

— А тебе такие мысли кажутся чепухой?

— Мне, Трулль Сенгар, почти все мысли кажутся чепухой.

— А как ты думаешь: этих тварей пленили навечно? И можно ли их вообще уничтожить?

Онрак пожал плечами.

— Терпеть не могу такие игры, — заявил он. — Ты что-то знаешь, о чем-то догадываешься, однако рассказывать начистоту не хочешь. Вместо этого ты пытаешься выведать, что же известно мне и как я воспринимаю этих скованных духов. Признаться, меня не заботит участь плененных Псов Тени. Я беспокоюсь об ином: теперь этих тварей осталось всего пять — так что мои возможности самому расправиться с кем-нибудь из их стаи уменьшились. Честно говоря, я не прочь убить такую собачку.

Тисте эдур хрипло рассмеялся.

— Да уж, большое дело — уверенность в своих силах. И все-таки, Онрак из племени Логросовых т’лан имассов, я очень сомневаюсь, что, если и впрямь дойдет до стычки с Псом Тени, ты сумеешь легко отделаться.

Т’лан имасс остановился.

— Это камень, и это — тоже камень, — бросил он Труллю Сенгару.

— Что-то я не понимаю твоих слов.

В ответ Онрак достал из ножен обсидиановый меч и направился к ближайшей статуе. Передняя лапа изваяния была выше т’лан имасса. Взяв меч обеими руками, он поднял оружие и со всей силой ударил по темному камню.

Воздух прорезал оглушительный треск.

Онрак зашатался; его голова склонилась набок, будто это по ней ударили мечом. По статуе зазмеились сотни трещин. Она задрожала и взорвалась, породив гигантское облако пыли.

Трулль Сенгар с воплем отскочил назад, пытаясь убежать от надвигавшегося облака. Но оно остановилось и, шипя, обволокло Онрака. Тот выпрямился и принял боевую стойку. Т’лан имасс приготовился сражаться не с пылью, а темной фигурой, надвигавшейся на него из-за серой дымки.

Снова раздался оглушительный треск — это взорвалась статуя позади. Два облака слились в одно, заслонив собой все небо.

Зверь, оказавшийся перед Онраком, только-только доставал ему до плеча. Бесцветная шерсть и горящие черные глаза. Широкая плоская голова, маленькие уши…

Слабый свет от двух солнц, отраженный лунами, все же пробился сквозь облако. Древний воитель чуть не поперхнулся: гигантский пес отбрасывал два десятка теней! Зверь раскрыл пасть, где из красных десен торчали внушительные клыки.

И, неслышно зарычав, кинулся на противника.

Черным пятном, полуночным вихрем взвился и мелькнул клинок Онрака, чтобы запечатлеть поцелуй на мощной шее страшной твари, однако меч его рассек лишь пыльный воздух. А челюсти гигантской собаки были уже совсем рядом. Она повалила т’лан имасса на землю, хрустнули ломающиеся кости. Чудовищной силы удар выбил у него из рук меч. Гончая поволокла врага в пыльный сумрак, где его поджидала вторая пара челюстей, которые раздробили жертве левую руку, а потом и вовсе оторвали ее от тела. Новый удар подбросил древнего воителя в воздух, после чего он шумно рухнул на землю, содрогнулся всем искалеченным телом и затих.

У Онрака раскалывалась голова. Он хотел было обратиться в прах, однако впервые ощутил, что не может этого сделать.

У него забрали магическую силу. Ее как будто вырвали из тела. Теперь Онрак стал похож на своих павших соплеменников, которых ни по облику, ни по духу уже нельзя было назвать т’лан имассами.

Бедняга не мог шевельнуться. Он лишь слышал тяжелую поступь одного из Псов. Запыленная морда зверя уткнулась ему в грудь, задев сломанное ребро. Шумное дыхание, будто морской прибой, заглушало все прочие звуки. Т’лан имассу было тяжко от одного лишь присутствия этого чудовища…

Онрак не сразу сообразил, что Пса рядом больше нет. Он мог поклясться, что не слышал, как тот уходил. Похоже, оба монстра просто исчезли.

Затем раздались шаркающие шаги. Сильные руки приподняли его и перевернули на спину. Над ним склонился Трулль Сенгар.

— Не знаю, слышишь ли ты меня, — пробормотал тисте эдур. — Может, тебя утешит то, что эти существа не были Псами Тени. Нет, мой друг. Они были настоящими… Гончими Тьмы. Мне даже страшно подумать, что ты выпустил их на свободу.

— Как видишь, они щедро отблагодарили меня за освобождение, — едва слышно прошептал Онрак.

Трулль Сенгар дотащил искалеченного т’лан имасса до развалин стены и усадил его, прислонив спиной к остаткам ограждения.

— Даже не знаю, чем еще тебе помочь, — сказал он и отошел в сторону.

— Будь здесь мои соплеменники, они бы совершили все нужные ритуалы, — ослабевшим голосом ответил Онрак. — Они бы отрубили мне голову и отнесли ее туда, где я мог бы созерцать вечность. Потом они отсекли бы от туловища оставшуюся руку и обе ноги, а само туловище разрубили бы на куски. А мой меч они бы вернули в то место, где я родился.

— Сам понимаешь… — начал Трулль Сенгар.

— Конечно. Ты не вправе совершать подобные ритуалы. А потому — каков я есть, таким и продолжу наше странствие.

С этими словами Онрак стал медленно подниматься. Изломанные кости т’лан имасса хрустели и скрежетали. Он только усмехался, глядя на падающие костяные осколки.

— Почему же ты не встал там? — с упреком бросил ему Трулль Сенгар. — Я напрасно потратил силы, перетаскивая тебя сюда.

— Больше всего мне жаль оторванной руки, — не обращая внимания на сетования тисте эдур, продолжал Онрак. — Ведь меч нужно держать обеими руками. Тогда и удары сильнее.

Покосившись на изуродованное левое плечо, т’лан имасс проковылял туда, где в раскисшей грязи валялся его меч. Пока он наклонялся, чтобы подобрать оружие, из его груди выпало несколько ребер.

— И самое скверное — я больше не ощущаю присутствие ворот.

— Мы их и так найдем, — ответил тисте эдур. — Скорее всего, ворота помещаются где-то в центре города. Ну и парочка мы с тобой! — с усмешкой добавил он.

— Я все думаю: а почему Псы Тьмы не накинулись на тебя?

— Им не терпелось убраться подальше от своей бывшей тюрьмы, — пояснил Трулль.

Он двинулся по захламленной улице, избрав совсем другое направление. Онрак послушно пошел за ним.

— Вряд ли собаки меня заметили, — продолжал тисте эдур. — Пыльное облако могло скрыть целую армию… Скажи, Онрак, а если бы здесь оказались другие т’лан имассы, они и правда бы совершили над тобой этот ужасный ритуал? Но ведь тебя только покалечили. Ты остался жив.

— Теперь я такой же отверженный, как и ты, Трулль Сенгар. Я нарушил Клятву. У меня больше нет соплеменников. Моя жизнь потеряла всякий смысл. Единственное, что мне осталось, — найти кого-нибудь из таких же охотников, каким некогда был я. Я не могу сам оборвать свою жизнь.

Под ногами хлюпал густой покров влажного ила. Невысокие домишки, стоявшие по обеим сторонам улицы, были разрушены почти до основания. Путников поразила удивительная плавность линий: ни одного острого угла. Казалось, город не разрушился, а просто растаял. Здесь не было внушительных строений, и среди ила редко попадалось что-нибудь, кроме обожженных кирпичей. Город был совершенно мертвым. Даже мошкара, так докучавшая на равнине, здесь куда-то исчезла.

Трулль и Онрак медленно брели по этой странной улице. Она постепенно становилась все шире и наконец вывела их на просторную площадь. Там высилось несколько пустых пьедесталов. Они почти скрывались в зарослях кустарников и деревьев с узловатыми корнями. Вся листва имела мертвенно-серый цвет, что выглядело особенно странно в сиянии голубого солнца и пурпурно-красной луны.

Площадь выводила к мосту. Речное русло было плотно забито илом. Мост, как и все в этом городе, скрывался под обломками. В одной такой куче Трулль заметил небольшой ящик.

— Гляди-ка, запечатано на совесть, — сказал тисте эдур, присев над ящиком и ослабляя крепежные ремни. Наконец ему удалось снять крышку. — Ничего не понимаю. Кому понадобилось уложить в ящик… глиняные горшочки?

— Это не просто горшочки. В них — «морантские гостинцы», — объяснил подошедший Онрак.

— Никогда не слыхал о таких. Угощение, что ли?

— Ага, только для врагов. Такой горшочек, когда взорвется, может уложить всех, кто рядом. Обычно «морантские гостинцы» бросают как камни. Это метательное оружие. Ты что-нибудь знаешь о Малазанской империи?

— Нет.

— Это империя людей, которая находится в том мире, где я родился. И «гостинцы» — оружие малазанцев.

— Но как же тогда они очутились здесь?

— Я бы тоже хотел это знать.

Трулль Сенгар закрыл крышку и взял ящик.

— Лучше бы найти здесь меч, но сгодятся и «гостинцы». Не люблю долго оставаться безоружным.

— Смотри! На той стороне моста какая-то арка.

Тисте эдур кивнул:

— Она-то нам и нужна.

И путники побрели через мост.

Арка стояла посреди мощеной площади, на возвышении. В результате наводнения основание ее забилось илом. Высыхая, он образовал некое подобие скал с уступами. На ощупь эта корка оказалась твердой, как камень. Ворот было не видать, но тепло, пробивавшееся из-под арки, безошибочно указывало, что они где-то здесь.

Колонны арки выглядели совсем неприметными. Онрак обвел глазами все строение.

— Что ты ощущаешь? — спросил он у своего спутника.

Трулль Сенгар покачал головой, затем подошел ближе, остановившись у возвышения.

— Не знаю, проходимы ли эти ворота. Чуешь, каким жаром оттуда пышет?

— Возможно, это просто защитная магия.

— Возможно. Но как нам сломать ее заклятие?

Т’лан имасс кивнул в сторону ящика с «гостинцами».

— Что-то я не понимаю, как эта штучка может разрушить силу магического заклинания.

— Очень просто, Трулль Сенгар. Что такое магическое заклинание? Всего-навсего переплетение магических нитей. Разорви их в одном месте, и весь узор распадется.

— Что ж, давай проверим, насколько ты прав.

Они отсчитали двадцать шагов. Трулль открыл ящик и не без опаски достал из него глиняный шар. Примерившись, тисте эдур швырнул «морантский гостинец» в ворота.

Взрыв воспламенил весь портал, над которым заплясали языки белого и золотистого пламени. Вскоре они превратились в колышущуюся золотистую стену.

— Вот тебе и сам Путь, — сказал Онрак. — Магическая защита сломлена. Но я все равно не узнаю этот портал.

— Я тоже, — пробормотал Трулль, закрывая ящик. Вдруг он вскинул голову. — С той стороны сюда кто-то движется.

— Да.

Т’лан имасс прислушался, потом выхватил меч.

— Беги отсюда, Трулль Сенгар. Беги через мост. Что стоишь? Пошевеливайся!

Тисте эдур бросился наутек.

Не спуская глаз с портала, Онрак медленно пятился назад. Кто бы сюда ни приближался, он чуял некую жестокую и совершенно чуждую ему силу. Похоже, что по ту сторону ворот заметили разрушение магической печати и восприняли это с презрительным негодованием.

Онрак быстро оглянулся. Трулль Сенгар успел пересечь мост и исчезнуть из виду. Вскоре и сам т’лан имасс очутился возле моста. Принять бой он решил здесь. Древний воин понимал, что в сражении его, скорее всего, убьют. Ну и ладно, зато он выиграет время для Трулля.

Портал вспыхнул ослепительно-белым светом. Оттуда показались четверо всадников на длинноногих лошадях, снежно-белых, но с густыми гривами цвета ржавого железа. Богато украшенные доспехи воинов отливали эмалью. Все четверо были рослыми и светлокожими. Онраку не удалось разглядеть их лица, скрытые забралами шлемов с нащечниками. Руки в кольчужных перчатках держали кривые сабли, казавшиеся вырезанными из слоновой кости. Из-под шлемов выбивались длинные серебристые волосы.

Всадники двигались прямо на Онрака. Легкий галоп их лошадей сменился быстрым, после чего они на всем скаку понеслись к т’лан имассу.

Искалеченный Онрак встал поудобнее, поднял обсидиановый меч и приготовился к достойной встрече.

Узкий мост позволял проехать лишь двоим. Незнакомцы явно намеревались раздавить дерзкого одиночку копытами своих скакунов и помчаться дальше. Но Онрак, когда-то служивший в малазанской армии, успел повоевать и на Фаларских островах, и в Семиградье. Конные противники были ему не в диковинку. Он прыгнул навстречу первой паре всадников, протиснувшись между лошадями. Слева в него вонзилась сабля. Равнодушный к этому, Онрак взмахнул своим мечом и ударил второго всадника в живот.

Его одновременно полоснули с обеих сторон. Лезвие левой сабли вонзилось т’лан имассу в ключицу и прошло к лопатке, оставляя за собой осколки костей. Правая снесла ему часть лица от виска до челюсти. Однако и меч Онрака глубоко вонзился в доспехи незнакомца, расколов эмаль.

Всадники помчались дальше. Теперь оставалось еще двое.

Т’лан имасс пригнулся и поднял меч, держа его плашмя. Вскоре сабли ударили по обсидиановому лезвию, добавив страданий и без того изуродованной голове Онрака.

Вторая пара понеслась вслед за первой. Достигнув площади с пустыми пьедесталами, все четверо остановились, повернули лошадей и подняли забрала шлемов, дабы взглянуть на одинокого смельчака, устоявшего после их ударов.

Копыта статных коней глухо застучали по осклизлым камням дороги. Опустив сабли, всадники устремились к Онраку. Воин в расколотых доспехах зажимал левой рукой рану на животе. По белоснежным бокам его лошади катились струйки крови.

Онрак стряхнул с себя остатки сломанных костей, оперся на меч и стал ждать.

Рука в кольчужной перчатке откинула забрало шлема. Лицо всадника было удивительно схожим с лицом Трулля Сенгара, если не считать белой, почти светящейся кожи. Серебристо-серые холодные глаза с презрением глядели на т’лан имасса.

— Безжизненный, ты еще не утратил дар речи? Способен ли ты понимать язык Чистоты?

— Он не чище остальных языков, — ответил Онрак.

Воин нахмурился.

— Дерзостей мы не прощаем. Ты служишь Смерти. С такими, как ты, мы вообще предпочитаем не разговаривать, а просто-напросто уничтожаем их на месте. Приготовься!

— Я не служу никому, — объявил Онрак, снова поднимая меч. — Я готов. Подходи ближе.

— Погоди, Эниас, — взмахнул рукой раненый воин. — Здесь не наш мир, а этот ходячий труп — не из числа тех нарушителей, за которыми мы охотимся. Ты и сам должен был почувствовать: их тут нет. Здешний портал вот уже тысячи лет находится в запустении. Нам нужно искать в других местах. Но вначале мне необходимо исцелить рану. Оренас, помоги мне.

Воин осторожно слез с лошади, все так же продолжая зажимать рукой рану на животе.

— Сенешаль, позволь мне вначале расправиться с этим грубияном.

— Нет. Нам придется терпеть его присутствие. Возможно, он подскажет нам, в каком направлении вести дальнейшие поиски. А если нет — мы успеем разделаться с ним и позже.

Воин, которого звали Оренас, спрыгнул с лошади и подошел к сенешалю. Эниас подъехал поближе к Онраку. Видимо, в нем еще не остыло желание сразиться.

— От тебя, Безжизненный, и так мало что осталось, — сказал он, оскалив зубы. — Смотрю, тебя уже потрепал какой-то зверь. Судя по клыкам, достаточно крупный. Не он ли вырвал тебе левую руку? Интересно, какая магия поддерживает твою жалкую жизнь?

— А ведь в жилах у всех вас течет кровь тисте, — произнес Онрак, пропуская вопрос мимо ушей. — Я это сразу понял.

Воин поморщился.

— Что ты имеешь в виду? Истинно чистая кровь только у нас, тисте лиосан. Должно быть, тебе попадались наши, так сказать, двоюродные братья. Но мы и знаться не хотим с этой швалью… Кстати, я жду ответа на свои вопросы.

— Я слышал о тисте анди, хотя и не встречал их. Порожденные Тьмой, они были первыми.

— Первыми? Разумеется, а потому жалкими и несовершенными. Им ведь не досталось очищающей крови Отца-Света. Ох и омерзительные твари эти тисте анди! Мы еще со скрипом терпим тисте эдур, ибо в них есть частичка Отца, но тисте анди… Смерть от наших рук — единственная милость, которую они заслуживают… Меня утомляет твоя грубость, Безжизненный. Я задал тебе несколько вопросов, а ты до сих пор не ответил ни на один.

— Да.

— Как понимать твое «да»?

— А так, что я действительно не ответил на твои вопросы. И не собираюсь этого делать. Мой народ не раз сталкивался с высокомерными выскочками вроде тебя. И ответ у нас всегда один: война до полного уничтожения. У т’лан имассов никогда не будет недостатка во врагах. Надеюсь, мы славно позабавимся, также и убивая тисте лиосан. На какое-то время нам хватит развлечения.

Эниас буквально онемел.

— Ты бы еще пустился в разговоры с пылью под ногами! — засмеялся один из его спутников. — Все это отребье гораздо забивать нам уши своими лживыми словами и уводить с истинного пути.

— Ты прав, Малакар. Теперь я понимаю, о какой отраве ты когда-то меня предупреждал.

— Ах, мой юный брат! На избранной нами тропе ты еще много раз встретишься с отравой во всех ее обличьях.

Малакар подъехал к Онраку.

— Ты называешь себя т’лан имассом?

— Я — Онрак из Логросовых т’лан имассов.

— Скажи, Онрак: в этом раскуроченном мире есть твои соплеменники?

— Если я не стал отвечать на вопросы твоего брата, то с чего ты вдруг решил, что я буду говорить с тобой?

Малакар насупился.

— В такие игры ты можешь играть с юным Эниасом, но не со мной.

— Устал я от вас от всех, — заявил Онрак. Он засунул меч в ножны и повернулся, готовый уйти.

— Слышали? Он устал от нас! Сенешаль Джорруд! Если Оренас сделал все необходимое для твоей раны, я смиренно прошу о внимании. Этот Безжизненный намеревается сбежать.

— Я это тоже понял, Малакар, — раздраженно произнес сенешаль. — Эй, Безжизненный! А ну-ка постой. Мы не разрешали тебе уходить. Ты ответишь на все наши вопросы, иначе мы расправимся с тобой, причем немедленно.

Онрак повернулся к тисте лиосан.

— Если это угроза, то меня забавляет твоя глупость. Но мне надоели и ваши угрозы, и вы сами.

Вверх угрожающе взметнулись четыре белых кривых сабли. В ответ Онрак выхватил меч. И остановился. Тисте лиосан догадались, что он глядит на происходящее у них за спиной.

Там, в пятнадцати шагах, стоял Трулль Сенгар. Рядом лежал ящик с «морантскими гостинцами».

— Это сражение не на равных. Друг Онрак, ты нуждаешься в помощи? Можешь не отвечать, ибо помощь уже подоспела. Мне надо было…

Он не договорил. Вокруг Трулля Сенгара закружилась пыль. Еще через мгновение рядом с ним появилось четверо т’лан имассов. Трое из них держали оружие наготове. Четвертый стоял сзади, справа от тисте эдур: ширококостный, с необыкновенно длинными руками. На нем был меховой плащ, черный, с серебристым капюшоном. Чувствовалось, что этой одежде уже немало лет.

Онрак упер меч острием в осклизлые камни. Поскольку он нарушил Ритуал, мысленное общение с соплеменниками было ему теперь недоступно. Все, что надлежало сказать, он произнес вслух:

— Я, Онрак, приветствую тебя, заклинатель костей, и признаю в тебе логроса, каким и сам был когда-то. Я знаю, кто ты. Тебя зовут Монок Ошем. Ты — один из тех, кого избрали выслеживать предателей и перебежчиков, которые сумели пробраться в здешний мир. Тем же самым занимался и я сам вместе с другими воинами. Увы, только мне одному удалось выжить, когда здесь случилось страшное наводнение.

Произнеся эти слова, Онрак перевел взгляд на троих воинов. Вождь клана был облачен в шкуру из меха дхэнраби. В руках он держал серый кремневый меч с многочисленными зазубринами на лезвии. Его звали Ибра Голан. Имен двух других воинов Онрак не знал, но. скорее всего, они из клана Ибры Голана. Эти были вооружены обоюдоострыми халцедоновыми топорами с костяными рукоятками.

— Я приветствую и тебя тоже, Ибра Голан, и признаю твою власть.

Тяжело ступая, Монок Ошем вышел вперед.

— Онрак, ты нарушил Клятву и заслуживаешь уничтожения, — как всегда прямолинейно, заявил он.

— Я предпочту погибнуть от ваших рук. Но есть те, кто готов оспаривать это право, — сказал Онрак, указав на тисте лиосан. — Эти всадники считают меня своим пленником, с которым они могут поступать, как сочтут нужным.

Ибра Голан дал знак своим воинам, и все трое направились к тисте лиосан.

— Т’лан имассы, мы освобождаем нашего пленника, — поспешил объявить сенешаль. — Он ваш. Предмет спора исчерпан, и мы уезжаем.

Т’лан имассы остановились. Онрак чувствовал их досаду: воины предвкушали бой.

Сенешаль вдруг вспомнил о Трулле и повернулся к нему:

— Послушай, тисте эдур, не желаешь ли отправиться с нами? Нам нужен слуга. Мы оказываем тебе большую честь. Если согласен, достаточного простого поклона.

Трулль покачал головой.

— Мне впервые предлагают сделаться слугой, — ответил он, едва пряча усмешку. — Нет уж, я лучше пойду с т’лан имассами. Полагаю, это вас огорчит, а потому у меня встречное предложение. Почему бы тебе, сенешаль, не стать слугой всем нам? А я буду вашим… учителем смирения. Как вижу, все вы очень нуждаетесь в таких уроках.

Сенешаль наградил его ледяной улыбкой.

— Я запомнил тебя, тисте эдур. Мы еще встретимся, и вряд ли дерзость снова сойдет тебе с рук… По коням, братья. Мы покидаем здешний мир.

— Не удивляйтесь, если это окажется куда труднее, чем вы думаете, — вдруг подал голос Монок Ошем.

— Мы никогда не испытывали трудностей, — огрызнулся сенешаль. — Или, пока мы здесь находились, возникли новые препятствия?

— Этот магический Путь — всего-навсего покореженная часть Куральда Эмурланна, — ответил заклинатель костей. — Должно быть, вы слишком долго жили в своем мире, никуда не высовывая носа. Вы ничего не знаете ни о других мирах, ни о Сокрушенных Вратах. И уж тем более вы ничего не слышали о Взошедших и войнах между ними.

— Мы служим лишь одному Взошедшему, — с прежней заносчивостью промолвил Джорруд. — Наш бог — Озрик, сын Отца-Света.

— И когда в последний раз этот бог являлся вам? — спокойно осведомился Монок Ошем.

Его вопрос заставил всех четверых вздрогнуть. А заклинатель костей все так же невозмутимо продолжал:

— Озрик, сын Отца-Света, отправился воевать в другие миры. Он не вернется к вам, тисте лиосан, ибо не может этого сделать. И есть еще много, чего Озрик, увы, сделать не в состоянии.

— Что случилось с нашим богом и господином? — резко спросил сенешаль.

— То же, что случается со многими солдатами на полях сражений, — равнодушно пожал плечами Монок Ошем. — Он пропал без вести.

— Пропал без вести? — растерянно повторил сенешаль.

— Чтобы всем нам выбраться отсюда, я предлагаю действовать сообща. Так мы создадим проход. Для этого нам понадобятся ваш магический Путь Телланн и кровь этого тисте эдур. Онрак, твоя казнь откладывается до возвращения в наши родные места.

— Для меня тоже приятнее умереть не здесь, — кивнул Онрак.

Трулль округлившимися глазами взирал на т’лан имасского шамана.

— Ты сказал… понадобится моя кровь?

— Успокойся, не вся… если дело пойдет так, как надо.

Глава десятая

Все сломанное

Следует отринуть;

Оно — вдали слабеющее эхо

От громовых раскатов веры.

Рыбак Кельтат. Вступление

к поэме «Аномандарис»

День пробуждения Ликов-на-Скале стал праздником для всех теблоров. Карса Орлонг не раз слышал песню, сложенную в честь этого события. Когда-то она воодушевляла юношу, но сейчас он лишь горестно усмехался, думая о том, насколько его народ падок на ложные сказания. Как же теблорам хотелось выглядеть героями! И мало кто замечал, что в каждое повествование о победе вплетены горестные нити поражения.

Если бы Байрот был сейчас рядом! Увы, это невозможно. А ведь Карса так нуждался в мудрости и прозорливости своего погибшего друга и соратника. Правда, тот ему часто снился, но это были только сны. А наяву… наяву Карса мог лишь глядеть на творение своих рук — каменную статую Байрота. Когда он высекал лицо, резец дрогнул и отклонился, придав ему насмешливое, почти издевательское выражение.

Сейчас он бы прислушивался к каждому слову Байрота. Конечно, Карса бывал в священной роще гораздо чаще покойного товарища и считал, что помнит изображения богов в мельчайших подробностях. И все же Семерым Ликам, которые юноша воссоздал из каменного дерева, чего-то недоставало. Чего-то очень важного. Или, может, это самому Карсе не хватало мастерства? Но статуи Байрота и Делюма получились куда правдивее. От них исходила жизненная сила, будто друзьям скульптора удалось пробудить в окаменевшем дереве память. Иногда Карсе думалось, что его статуи, как и все деревья этого странного леса, ждут наступления весны. И тогда они оживут.

Но в Рараку не было смены времен года. Священная пустыня сама жила вечной мечтой о Возрождении. Каждый ее камень, каждая песчинка терпеливо ждали этого великого момента.

Рараку представлялась Карсе наилучшим обиталищем для Семерых теблорских богов. И все-таки, что было не так с его скульптурами? Может, все дело в не слишком почтительных мыслях, которые передались рукам? Сколько юноша ни воссоздавал в памяти Лики-на-Скале, однако уловить выражение каждого из них или особенности характера не мог. Кожа, обтягивающая широкие красноватые кости… узкие, выпуклые лбы… глубоко посаженные глаза, которых толком и не разглядеть… плоские скулы, тяжелые челюсти, не имеющие подбородков… Звероподобные лики Семерых богов даже отдаленно не напоминали лица теблоров.

Карса встал перед статуей Уригала. В отличие от остальных шести, эту он высек вровень со своими глазами. Было тихо, только змеи скользили по босым, запыленным ногам юноши. Солнце медленно ползло вниз, продолжая нещадно палить.

— Байрот Гилд, взгляни вместе со мной на нашего бога, — обратился Карса к статуе друга. — Скажи мне, где я ошибся, что сделал не так. Не ты ли здорово умел подмечать недостатки? Наверное, ты спросишь: а зачем вообще понадобились здесь, в пустыне, изображения наших богов? Честно говоря, даже и не знаю, что тебе ответить… Я почти слышу твой раскатистый смех. Слышу, как ты передразниваешь меня: «Даже и не знаю, что тебе ответить…» Но я и правда не знаю, честное слово. Мне показалось, что тебе и Делюму будет приятно оказаться рядом с великими теблорскими богами, которые однажды пробудятся.

«Только вот где пробудятся? — мысленно спросил себя Карса. — В головах наших шаманов? В их снах? Вот именно, там, и только там. Но теперь я сам знаю, каковы эти сны. Они совсем не похожи на героические сказания».

Когда-то юноша набрел на эту рощу в поисках уединения. Должно быть, именно одиночество заставило его взяться за резец. Но время шло, и роща перестала служить ему местом затворничества. Карса наполнил ее своей жизнью, наследием своих поступков. Теперь его тянуло сюда желание полюбоваться на дело рук своих. Ему нравилось смотреть сползающихся, дабы молчаливо поприветствовать его, змей и слышать шелест песка, занесенного на поляну неугомонным ветром.

Рараку порождала видимость остановившегося времени, как будто вся вселенная затаила дыхание. Но это лишь иллюзия, самообман. За яростной стеной Вихря, во внешнем мире, песочные часы безостановочно отсчитывали время. Армия Таворы уже двинулась в путь; сапоги малазанских солдат вновь гулко стучали по земле Семиградья, и знойное солнце отражалось от их щитов. А на далеком Генабакисе народ теблоров находился в осаде собственных ложных представлений и верований.

Карса вглядывался в лик Уригала.

«Ты не теблор, однако притязаешь на то, чтобы быть нашим богом. Когда-то давно ты пробудился на скале. Но что было до этого? И где прежде был ты сам? А шестеро твоих устрашающего вида спутников?»

За спиной Карсы раздалось не то покашливание, не то сдавленный смешок.

— Очередная тайна, дружище? Который по счету из множества твоих секретов?

— Давненько, Леоман, ты не выбирался из своей ямы, — ответил Карса, не слишком обрадованный появлением товарища.

Пустынный воин сощурился, разглядывая снующих под ногами змей.

— Соскучился по общению… Это все — дело твоих рук? Впечатляет! Статуи двух тоблакаев совсем как живые. Кажется, вот-вот шагнут нам навстречу. Я устал повторять, что в тебе сокрыто больше, чем ты сам догадываешься… Постой, а эти семеро мертвецов — кто они?

— Мои боги.

Поймав удивленный взгляд Леомана, Карса добавил:

— Они не мертвецы. Мы зовем их Ликами-на-Скале. У меня на родине они смотрят со скалы на священную рощу. Кстати, она очень похожа на эту.

— Послушай, Тоблакай…

— Они по-прежнему взывают ко мне, — продолжал Карса, вновь поворачиваясь к статуе Уригала. — Не наяву. В снах. Как говорит старик Призрачные Руки, они преследуют меня.

— Преследуют? Но за что, дружище? И чего они требуют от тебя?

— Зачем ты меня искал? — вместо ответа спросил Карса.

— Мое терпение на исходе. — Чувствовалось, Леоман хотел сказать совсем не это, но в последний момент передумал. — Пришли вести насчет малазанцев. Они выступили в поход и уже успели потерпеть несколько поражений. Ша’ик и кучка ее приближенных ликуют так, как будто разбили всю армию Таворы. Рано радуются. Все еще только начинается. Ша’ик решила сидеть здесь и ждать подхода малазанских легионов. В одном Корболо Дом прав: нужно не выжидать, а двигаться навстречу врагам. Но только не на манер Корболо. Никаких ожесточенных боев. Можно вполне обойтись без излишнего размаха и ненужной храбрости. Впрочем, главное не это. Маток согласился отпустить меня с отрядом воинов и уговорил Ша’ик, чтобы она позволила нам пересечь границу Вихря.

— Надеешься измотать легионы адъюнктессы? — усмехнулся Карса. — У меня тоже были мысли на этот счет. Ша’ик выпустит тебя и других за границу Вихря, но рыскать дальше окрестных гор не позволит. Думаешь, она разрешит вам двинуться навстречу Таворе? Даже и не мечтай! Но в любом случае все лучше, чем просто сидеть в яме. Рад за тебя, Леоман.

Синеглазый воин приблизился к Карсе.

— Только бы выбраться за границу Вихря, а уж там…

— Ша’ик все равно проведает о твоих намерениях.

— Ну что ж, навлеку на себя ее гнев, — усмехнулся Леоман. — Я не могу постоянно делать только то, что нравится Ша’ик. А как твои дела, друг? Избранница именует тебя своим телохранителем, но когда в последний раз тебе было позволено находиться рядом с нею? Тебя не пускают в шатер. Ша’ик и впрямь родилась заново. Она теперь совсем не такая, какой была прежде.

— Она — малазанка, — сказал Карса.

— Что?

— До того, как стать Ша’ик, она была малазанкой. Ты это знаешь не хуже моего.

— Но она возродилась! Не забывай, Тоблакай, она стала Избранницей, воплощением воли богини Вихря. А кем она была прежде — это уже не в счет.

— Так только говорят, — сердито возразил Карса. — На самом деле она ничего не забыла, потому и сидит в оазисе. Страх — вот что удерживает Ша’ик здесь. А страх порожден какой-то тайной, о которой она не желает говорить. Единственный, кто знает эту тайну, — старик Призрачные Руки.

Леоман смерил Карсу долгим взглядом, потом опустился на корточки. Вокруг них все так же скользили змеи. Одна из огнешеек начала обвиваться вокруг руки пустынного воина.

— В твоих словах, Тоблакай, я слышу шепот поражения.

Пожав плечами, Карса направился к подножию каменного дерева, где лежали его инструменты.

— Я не напрасно провел здесь время. Многому научился: и от тебя, Леоман, и от Ша’ик-старшей. Когда-то я объявил малазанцев своими заклятыми врагами. Но с тех пор я повидал мир и кое-что понял. Жестокостью малазанцы не превосходят никого из низинников. Зато только они одни обладают чувством справедливости. Кто в Семиградье больше всех ненавидит малазанцев и желает, чтобы они поскорее убрались прочь? Те, у кого захватчики отобрали власть. А на что им нужна власть? Чтобы издеваться над своими же соплеменниками. Вы воюете против справедливости. Мне такая война не по нутру.

— Против справедливости? — оскалился Леоман. — Думаешь, Тоблакай, я сейчас начну с тобой спорить? Даже не надейся. Ша’ик Возрожденная говорит, что в сердце моем нет верности никому. Возможно, она права. Я ведь много чего повидал. Однако же никуда не ушел отсюда. Как ты думаешь, почему?

Карса достал резец и молоток.

— Свет слабеет, тени густеют. Теперь я понял: все дело в тенях. Из-за них все отличия.

— Все движется к распаду, Тоблакай. К разрушению и уничтожению. Все и все… каждый человек… или, как ты их называешь, низинник. Мы все погибнем вместе со злом, которое причинили друг другу. Палачи и жертвы, грабители и ограбленные — не уцелеет никто. Ибо только посмотри, что творится вокруг. Один добрый поступок, единственное проявление сострадания тонут в тысячах жестоких деяний. Так с какой стати хранить верность? Уж соплеменники мои этого точно не заслуживают. Словом, чем скорее мы избавим землю от самих себя, тем легче ей будет дышать.

— При свете они выглядят почти как люди, — будто не слушая Леомана, произнес Карса.

Он не заметил ни сощуренных глаз пустынного воина, ни того, каких усилий ему стоило не проронить ни слова.

Когда кто-то общается со своими богами, чужое присутствие только мешает.

Огнешейка, что вползла по руке Леомана, подняла голову, заглядывая ему в глаза и высовывая раздвоенный язык.

— Дом Цепей, стало быть, — пробормотал Геборик, заметно мрачнея.

Бидитал вздрогнул: то ли от страха, то ли от удовольствия.

— А как тебе названия? Грабитель. Супруга… Кстати, знаешь, кто она? А вот Семь карт Беззакония. Ласкает слух, правда? Есть от чего содрогнуться миру…

— Откуда взялись все эти картинки? — спросил Геборик.

Он видел только блестящие пятна вместо деревянных карт, но и этого старику вполне хватило, чтобы его уста наполнились желчью.

«Я чувствую ущербность… в каждом, кто изображен здесь. Вряд ли такое можно посчитать простой случайностью. Нет, рисовавший карты хорошо знал свое дело».

— Можешь не сомневаться в их подлинности, — заверил старика Л’орик. — Исходящая от них сила пахнет настоящей магией. Я бы даже сказал, воняет. И надо же, как внезапно возник этот Высокий дом. Даже в мире Тени ничего не учуяли.

— Нашел по кому равняться! — огрызнулся Бидитал. — Станут эти обманщики показывать тебе свою истинную силу! Но сейчас речь не о них. Появился новый Высокий дом, который предназначен для всех ущербных и обиженных. И на каждом он оставит свою отметину.

— Замолчите все! — потребовала Ша’ик, обхватив себя за плечи. — Дайте мне подумать. И чтоб никто рта не раскрывал, пока я не позволю.

Ша’ик сидела рядом с Гебориком. И все равно, чтобы увидеть ее лицо, старику пришлось щуриться. Карты нового Высокого дома появились в сердце Рараку одновременно с новостями о поражении малазанцев на Генабакисе. С той поры между командирами Ша’ик начались разногласия. Это порядком раздражало Избранницу, и неудивительно, что она в конце концов стала подвержена вспышкам гнева. Слушая препирательства своих военачальников, Ша’ик иногда забывала, что ее брат Ганос Паран жив и что теперь она больше не одинока.

Высокий дом Цепей был вплетен в судьбу каждого из них. Его появление было внезапным, как моровое поветрие, к которому не успели подготовиться. Другой вопрос, как относиться к дому Цепей: считать ли его врагом или возможным источником, откуда они смогут черпать силу? Бидитал, постепенно теряющий расположение Ша’ик, склонялся ко второму варианту. Л’орик разделял опасения Геборика. Фебрил и вовсе молчал, словно это его вообще не касалось.

В шатре было душно. Резко пахло потом. Геборику хотелось поскорее выбраться отсюда, однако он чувствовал на себе цепкую, хотя и невидимую хватку Ша’ик. Похоже, никогда еще эта девчонка не нуждалась в нем так, как сейчас.

— Покажите мне новую независимую карту, — потребовала Ша’ик.

«Опять. Наверное, уже в тысячный раз она на нее смотрит».

Морщась, Бидитал порылся в колоде, достал требуемую карту и положил ее на коврик из козьей шерсти.

— Ох, что-то мне слабо верится в ее подлинность, — не скрывая раздражения, заявил Бидитал. — Управитель Колоды? Нелепость! Как вообще кто-то может управлять неуправляемым?

Воцарилось молчание.

«Неуправляемым? Таким же, как Вихрь?» — вот что, судя по всему, имел в виду маг.

Однако Ша’ик явно не поняла его намека.

— Призрачные Руки, возьми эту карту, хорошенько прочувствуй ее и расскажи нам о своих ощущениях.

— Избранница, ты можешь без конца повторять свою просьбу, — вздохнул Геборик. — Уверяю тебя: между силой моих рук и Колодой Драконов не существует связи. Тут от меня не будет никакой пользы.

— Тогда внимательно слушай. Я буду тебе рассказывать, что нарисовано на карте. Твои руки ни при чем. Я обращаюсь к тебе как к бывшему жрецу и ученому. Слушай… Лицо изображенного затенено, и все же по нему можно догадаться…

— Конечно, лицо скрыто! — презрительно бросил Бидитал. — Эта карта — чья-то выдумка, попытка выдать желаемое за действительное.

— Только посмей еще раз меня перебить, и ты горько об этом пожалеешь, — прошипела Ша’ик. — Я уже по горло сыта твоими домыслами. Я не шучу, Бидитал! Еще одно слово — и я сама вырву тебе язык… Слушай, Призрачные Руки, я продолжаю. На карте изображен человек чуть выше среднего роста. Одна сторона его лица обезображена шрамом. А может, это кровь сочится из раны? Ничего с уверенностью сказать не могу. Но это явно мужчина, а не женщина. Он стоит на мосту. Мост каменный, но весь в трещинах. Горизонт объят пламенем. Вокруг моста толпятся то ли сподвижники этого человека, то ли его слуги.

— Скорее стражи, — вставил Л’орик, поспешно извинившись, что вмешивается.

— Стражи? Вполне возможно, что и так. Внешне они похожи на солдат.

— А что у них под ногами? — спросил Геборик. — На чем они стоят? Просто на земле?

— Нет. Под ногами у них кости. И каждая тщательно прорисована. А почему ты спросил, на чем они стоят?

— Опиши, как выглядят кости, — не ответив, потребовал Геборик.

— Это явно не человеческие кости. Очень крупные. Вижу часть черепа: удлиненный, с острыми зубами. На нем остатки какого-то шлема.

— Шлема? На черепе?

— Да.

Геборик стал молча раскачиваться из стороны в сторону. В голове у него послышался протяжный стон, напоминающий погребальную песнь. Каждый звук ее был полон боли и горя.

— Управитель Колоды стоит в очень странной позе, — дрожащим голосом продолжала Ша’ик. — Его руки простерты вперед и согнуты в локтях.

— Ноги у него сведены вместе?

— Да, ступни сдвинуты.

«Его ноги образуют подобие острия».

— А как он одет? — поинтересовался Геборик, едва слыша собственный голос.

— Судя по блеску одеяний, это шелк. Черный шелк.

— Что еще ты видишь?

— Цепь. Она тянется от левого плеча к правому бедру. Крепкая железная цепь и тоже черная. А на плечах у него деревянные круги… такие, как на эполетах, только больше. Каждый величиной с ладонь.

— Сколько их всего?

— Четыре. Призрачные Руки, ты наверняка что-то знаешь. Говори!

— Похоже, у старика и впрямь имеются определенные соображения, — почти шепотом произнес Л’орик.

— Да врет он! — чуть ли не зарычал Бидитал. — Просто о нем все забыли. Даже его бог. Вот он и ищет способ снова завоевать расположение.

— До чего ж ты глуп, Бидитал, — хрипло рассмеялся Фебрил. — Этот старик касается того, что мы не ощущаем, и видит то, к чему мы слепы. Продолжай, Призрачные Руки. Почему Управитель Колоды стоит в столь диковинной позе?

— Потому что он является мечом, — ответил Геборик.

«И не простым, а таким, который способен рассечь волос. Меч — продолжение характера этого человека. Он сам прорубает себе путь и ни за кем не идет. Я вижу его, вижу его лицо. Ох, Ша’ик, знала бы ты…»

— Управитель Колоды, — со вздохом произнес Л’орик. — Средоточие порядка… полная противоположность дому Цепей. И все же он стоит один. Горстка стражей не в счет. А у дома Цепей нет недостатка в служителях.

— Стоит один? — улыбнулся Геборик. — Он всегда был один.

— Тогда почему его страдания вызывают у тебя улыбку?

«Потому что это мой способ скорбеть по человечеству. По той вечной войне, которую люди ведут внутри себя самих».

— Я затрудняюсь ответить на твой вопрос, Л’орик.

— Оставьте нас, — потребовала у магов Ша’ик. — Призрачные Руки, я должна поговорить с тобой наедине.

— Нет, Избранница, — замотал головой Геборик. — Я уже все сказал, и ничего нового ты от меня не услышишь. Добавлю лишь: верьте Управителю Колоды. Он сумеет должным образом ответить на притязания дома Цепей. И непременно ответит.

Ощущая себя совсем дряхлым старцем, Геборик встал. Сзади послышался шорох, потом рука Фелисин коснулась его руки. Девочка вывела его наружу.

В сумеречном воздухе слышалось блеяние коз, которых пастухи гнали с пастбищ. К югу от развалин города раздавался топот копыт. Камист Релой и Корболо Дом попросили у Ша’ик разрешения не присутствовать на сегодняшней встрече. Оба муштровали своих солдат. Обучение велось на малазанский манер. Это было единственное, в чем предатель Дом преуспел. Впервые Малазанской армии предстояло столкнуться с противником, равным ей во всем, за исключением, пожалуй, лишь «морантских гостинцев». Расположение отрядов и тактические приемы боя будут одинаковыми. Воюя с пустынными племенами, малазанцы могли не опасаться численного преимущества врагов. Но численный перевес обученных врагов — это уже совсем другое. В армии Ша’ик нет «морантских гостинцев», зато у нее достаточно кадровых магов. А у Таворы — если верить сообщениям арэнских шпионов — всего лишь двое малолетних виканских колдунов, да и те до сих пор никак не могут оправиться после гибели Колтейна.

«Лазутчики доносят, что адъюнктесса якобы вооружена отатараловым мечом. Значит, ей самой маги Ша’ик не страшны. Однако меча Таворы не хватит, чтобы защитить от чародейства всех бойцов. Так что, Ша’ик, ты сумеешь разбить армию своей ненавистной сестры».

— Куда теперь, Призрачные Руки? — спросила старика Фелисин.

— Домой, девочка. Куда же еще?

— Я не это имела в виду.

Геборик вскинул голову.

— Не знаю.

— Лжешь, старик. Если бы ты и впрямь не знал, тогда получается, что я увидела твой путь раньше тебя, а такое едва ли возможно. Тебе нужно покинуть оазис. Вернуться назад, иначе то, что не дает тебе покоя, просто убьет тебя.

— Меня это не пугает, Фелисин.

— Ты опять врешь, Призрачные Руки! Ведь в тебе что-то сокрыто. Спрятано в твоем смертном теле. Что станется с этой частью тебя, когда плоть умрет?

— А почему ты с такой уверенностью говоришь об этом? — поинтересовался Геборик, который опешил, услышав подобное заявление из уст девчонки. — Ведь смерть может не позволить мне ускользнуть. Вдруг она снова наглухо закроет портал?

— Дело не в отатараловой руде, а в силе, что скрывается за твоими призрачными руками. Она уменьшается. Неумолимо слабеет, ты замечал это?

— Уменьшается и слабеет? — насторожился Геборик.

— Вот именно. Разве твои сны и видения не теряют прежний смысл? Ты задумывался почему? Мама рассказала мне про ту статую… на Отатараловом острове, посреди пустыни. Геборик, весь остров — это тюрьма для одного-единственного узника, нефритового истукана. Но ты показал пленнику путь к свободе, который проходит через твои призрачные руки. Ты должен вернуться туда!

— Хватит болтать ерунду! — прикрикнул на девочку Геборик, отталкивая ее руку. — Значит, твоя мать рассказала тебе про меня? А про себя она ничего не рассказывала?

— Кем она была в прошлом, теперь уже не имеет значения.

— Ошибаешься, Фелисин! Очень даже имеет.

— Как понимать твои слова?

Геборик едва удержался, чтобы не сказать приемной дочери Ша’ик: «А так и понимать, что твоя мать — малазанка. Более того, родная сестра адъюнктессы Таворы. Она может сколько угодно говорить о Вихре Дриджны, но Вихрем уже овладела более могущественная сила, подчинив его себе. Это сила кровных уз, которые сковывают нас самыми прочными цепями. И сколько бы пустынная богиня ни гневалась, с этой силой ей не совладать».

Вслух он, однако, ничего такого не произнес.

— Ты должен отправиться в путь, — тихо, но настойчиво повторила Фелисин. — Конечно, одному тебе туда не добраться. Я пойду с тобой.

Геборик даже зашатался, будто его толкнули. Какая страшная мысль. И самое ужасное, что она пришла к ним обоим одновременно.

— Но нам все равно нужен сопровождающий, — не унималась Фелисин. — Сильный воин, верный защитник.

— Довольно пороть чушь! Ни слова больше!

«И в то же время — это ведь решение. Девчонка окажется вне досягаемости Бидитала, который вынашивает страшные замыслы. Мы ускользнем от надвигающейся бури».

— Ты еще кому-нибудь говорила об этом?

— Пока никому. Но может, стоит рассказать… Леоману? Он подберет нам сопровождающего из солдат Матока.

— Фелисин, я очень тебя прошу: пока никому ни звука. Хорошо?

Ее рука вновь коснулась локтя Геборика.

— У нас мало времени, старик.

— И все равно пока надо молчать. А теперь отведи меня домой.

— Тоблакай, ты пойдешь со мной?

Карса оторвал взгляд от статуи Уригала. Как и всегда в пустыне, темнота наступила внезапно. Вместо лучей заходящего солнца на небе заблестели яркие звезды. Змеи уползли в лес добывать себе еду.

— Прикажешь мне бежать рядом с вашими лошадками? Да любая из них рухнет, едва я попробую на нее усесться. А теблорских коней здесь нет.

— Теблорских коней? В пустыне их, конечно, нет. А вот за пределами Рараку… К западу отсюда лежат степи Ягг-одана. Там водятся дикие лошади, которые будут тебе в самый раз. Вернее, это бывшие яггутские лошади, которые теперь одичали. Яггуты разводили их, но это было давно. Возможно, и твои теблорские кони той же породы. Ведь на Генабакисе тоже когда-то жили яггуты.

— Что ж ты мне раньше не сказал? — досадливо спросил Карса.

Леоман опустил правую руку и смотрел, как огнешейка лениво сползает вниз.

— Я впервые слышу, что у теблоров есть лошади. Я ведь ничего не знаю о твоем прошлом, Тоблакай. И никто здесь не знает. Ты не из разговорчивых. Да и сюда, как помнишь, мы добирались пешком.

— Ягг-одан, — повторил Карса. — Это за пределами Рараку.

— Тебе нужно пересечь западную границу Вихря и добраться до скал. В давние времена там был берег моря. Я, кажется, рассказывал тебе, что вся пустыня когда-то была морским дном. Иди на запад, пока не доберешься до городка Лато-Ревей. За ним начинаются отроги Таласских гор. Обогни их южную кромку и продолжай двигаться на запад. Твой путь пересечет река Угарат, но к югу от Й’Гхатана есть брод. Когда переправишься на другой берег, дальше иди на юго-запад. Недели через две доберешься до Ягг-одана. Когда-то по этим степям кочевали племена яггов. Потомки яггутов, перемешавшиеся с другими народами. Теперь осталось лишь название. Века преследования превратили яггов в горстку дикарей.

— А сейчас они по-прежнему живут там?

— Нет, теперь уже никого не осталось. Не так давно Логросовы т’лан имассы перебили всех.

— Т’лан имассы, — повторил Карса. — Название из теблорского прошлого.

— Не такое уж это и прошлое, — пробормотал себе под нос Леоман и выпрямился. — Попроси у Ша’ик позволения отправиться в Ягг-одан. Представляю, как здорово ты будешь выглядеть на поле боя, сидя верхом на яггутском жеребце. Забыл спросить: вы воевали на конях или только ездили на них?

Тьма скрыла улыбку Карсы.

— Я запомнил дорогу, Леоман. Но путь туда долог. Не жди меня. Если к моему возвращению вы еще будете по ту сторону Вихря, я тебя обязательно разыщу.

— Договорились.

— А как насчет Фелисин?

— Призрачные Руки наконец-то понял, что девчонке грозит опасность.

— Ну и что? Я попросту убью Бидитала, и опасность исчезнет.

— Бидитал — не единственная забота старика. Вряд ли Призрачные Руки надолго задержится в оазисе. Он уйдет и уведет с собой девчонку.

— Ловко придумано! Куда же он без няньки? — хмыкнул Карса.

— Ну, какое-то время Фелисин придется побыть нянькой. Но вдвоем я их не отпущу. Если ты не нужен Ша’ик… вернее, если она считает, что сможет обойтись без тебя… Словом, ты согласишься пойти с ними?

— Да ты никак спятил, Леоман? Однажды я уже путешествовал с этим стариком и не собираюсь повторять пытку.

— Он знает правду о тебе, Тоблакай. Может статься, что ты сам будешь искать Геборика и даже попросишь его о помощи.

— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Мне неприятны твои слова, Леоман. Я больше не хочу их слушать.

Тьма не помешала Карсе разглядеть на лице пустынного воина насмешливую улыбку.

— А ты неисправим, дружище. И когда ты намерен отправиться в Ягг-одан?

— Завтра же.

— Тогда мне лучше незамедлительно передать твои слова Ша’ик. Кто знает, может, она даже соизволит впустить меня в свой шатер. Думаю, я бы сумел развеять ее страхи насчет дома Цепей.

— Это еще что такое?

— Дом Цепей? — Леоман снисходительно махнул рукой. — Новая сила, появившаяся в Колоде Драконов. Все только об этом и говорят.

— Цепи, — пробормотал Карса, поворачиваясь к статуе Уригала. — Ненавижу цепи.

— Можно мне прийти попрощаться с тобой, Тоблакай?

— Приходи.

Леоман растворился в темноте. Юноша был порядком взбудоражен, разум его так и бурлил. Цепи. Они все время преследовали Карсу, с того самого дня, как он вместе с Байротом и Делюмом покинул родное селение. Нет, наверное, еще раньше. Племена выковывали свои цепи. Родственные узы, друзья, сказания, полные уроков страха и самопожертвования. И конечно же, цепи между теблорами и их богами.

«Между мною и моими богами. И в моих снах — тоже цепи. Мертвецы, которых я убил. Призрачные Руки утверждает, что я тащу за собой их души. Цепи сделали меня таким, какой я есть… И теперь еще появился этот новый дом. Неужели он имеет ко мне отношение?»

На поляне вдруг ощутимо похолодало. Последние змеи торопливо уползали в лес. Карса прищурился. Каменный лик Уригала… оживал.

Бог глядел на него сквозь черные дыры глаз.

Голова юноши заполнилась воем, похожим на завывание ветра. Но то был не ветер. Тысячи душ дружно стонали, громыхая цепями. Карса заскрипел зубами, выдерживая натиск призраков. Он вглядывался в перекошенное гневом лицо Уригала.

— Карса Орлонг. Ты заставил нас ждать слишком долго. Три года подряд ты приходил в это священное место. И на что ты тратил время, бесценное время? На то, чтобы сделать изображения своих друзей, которые дрогнули там, где ты выстоял? Храм — это не двор перед домом, где можно ставить статуи в память о погибших. Здесь они оскорбительны для нас. Уничтожь их, и немедленно.

Теперь все семь ликов неотрывно глядели на Карсу. И не только глядели. Они буквально давили на теблора. Но что хуже всего, юноша чувствовал, что богами кто-то повелевает. Некто алчный и злорадный.

— Не забывай, Уригал, если бы не я, тебя бы здесь не было, — ответил богу Карса. — Это ведь мои руки освободили тебя из темницы на скале. Но я не настолько глуп, как ты думал. Ты указывал мне, как и что делать. Я все исполнил. А ты, едва появившись, начинаешь меня распекать? Знай, Уригал: я могу разрушить любую статую, которую создал.

Карсу захлестывали волны гнева, исходящие от богов. Они пытались сбить его с ног, заставить корчиться в судорогах и просить пощады. Однако юноша словно бы врос в землю. Того теблора, который был готов пасть ниц перед своими богами, больше не существовало.

— Ты привел нас достаточно близко, — наконец согласился Уригал. — Теперь мы безошибочно ощущаем, где находится желаемое. И ты должен туда отправиться, Карса Орлонг. Ты и так непростительно долго откладывал это путешествие. А ведь путь уже давно был нами предначертан. Но ты прятался, предпочитая общество жалкого духа, подобного плевку на песке.

— Путь, предначертание — ради чего? Что вы ищете?

— То же, что и ты, воин. Мы ищем свободу.

«Вы или тот, кто вами повелевает?»

— Я должен отправиться на запад, в степи Ягг-одана.

Он ощутил их замешательство, затем удивление, перемешанное с недоверием.

— На запад? Да, Карса Орлонг. Но как ты узнал об этом?

«Ибо впервые ощутил себя сыном своего отца».

— Я ухожу на рассвете, — сказал Карса, обращаясь к Уригалу. — И найду то, чего все вы так жаждете.

Через несколько мгновений боги пропали. Вокруг Карсы стояли лишь мертвые статуи. Боги пытались внушить ему, что близки к свободе. Однако на самом деле все обстояло несколько иначе. Нет, пожалуй, не так уж они близки. И не настолько могущественны, как ему казалось раньше.

Уригал назвал это место храмом. Если и храм, то Карса освящал его не ради семерых богов, а ради своих погибших друзей. Пусть и дружеские отношения тоже были цепями, но такие цепи любой смертный носит с гордостью.

— Моя верность была обращена не туда, — тихо произнес теблорский воин. — Я служил славе. Поклонялся словам. А слова умеют прятать страшную правду, облекая ее в красивые одежды. Так случилось с прошлым теблоров. Я служил ложной славе, восхищался ложными героями, хотя настоящие были рядом со мною. Ты, Делюм Торд. И ты, Байрот Гилд.

— Веди нас, воитель, — вдруг послышались знакомые слова.

«Кто их произнес? Неужели статуя Байрота? — Карса вздрогнул. — Может, показалось? Нет, мне не могло почудиться».

— Я притянул сюда ваши души, — сказал он, обращаясь к статуям друзей. — Вы шли следом за богами?

— Мы странствовали по пустым землям, — ответил ему Байрот Гилд. — Но мы были там не одни. Чужаки подстерегают нас там. Эту правду боги скрывали от тебя, Карса Орлонг. Теперь ты ее знаешь. Ты позвал нас, и вот мы здесь.

— Никто не сумеет одолеть тебя на этом пути, — раздался с другой стороны голос Делюма Торда. — Ты водишь врагов кругами, опрокидываешь их замыслы и показываешь свою волю. Мы бы рады последовать за тобой, но не можем.

— Кто же сейчас наши враги? — осведомился Байрот, и голос его окреп.

Карса встал между двумя статуями уридских воинов.

— Вы увидите мой ответ, друзья. Обязательно узрите его.

— Мы подвели тебя, Карса Орлонг, — промолвил Делюм. — Неужели после этого ты вновь зовешь нас в поход?

Карса едва не издал боевой клич уридов. Его захлестывали странные чувства, совсем неуместные здесь, в оазисе Рараку. Он всматривался в лицо Делюма Торда. Да, именно таким был Делюм до тех пор, пока случайная стычка с форкрул ассейлской демонессой, носившей странное имя Успокоительница, не повредила ему разум. Как же давно это было.

— Мы подвели тебя, воитель, — вслед за Делюмом повторил Байрот.

— Послушайте меня, Делюм Торд и Байрот Гилд, — хриплым от волнения голосом начал Карса. — На самом деле это не вы подвели меня, а я вас. Но если вы согласитесь, я вновь готов стать вашим воителем.

— Впервые за долгое время у нас появилась цель, — сказал Байрот.

Карса едва не упал на колени. Вот и конец его покаянию! Конец его одиночеству! Он снова двинется в путь.

«Смотри, Уригал! Смотри и запоминай! Ты должен это видеть!»

В очаге дотлевали последние угли. Фелисин-младшая давно ушла. Геборик неподвижно сидел в сумраке своего шатра. Потом он все же заставил себя встать и подбросить в очаг пару сухих навозных лепешек. Ночной холод пробирал старика до костей, даже невидимые кисти рук ощущались двумя кусками льда.

Его ждало последнее путешествие. Недолгое. И отправиться туда он должен один. Да, Геборик был слеп, но здесь его слепота почти ничем не отличалась от слепоты зрячих. Пропасть смерти — блеснет ли она издали или разверзнется со следующим шагом — всегда была неожиданностью. Обещанием разом оборвать цепь бесконечных вопросов. Смерть не предлагала ответы, но по ту сторону завесы они и не требовались. Довольно того, что прекратятся вопросы.

«Наверное, это приносит облегчение каждому, кто умирает. Даже жаждущим ответов. Смерть не только обрывает цепочку вопросов. Она дает нам иллюзию избавления».

Сколько бы дорог ни прошел человек и какими бы длинными они ни были, в конце концов жизнь обязательно выведет его на эту, последнюю дорогу. Подведет к самому краю, и… все. А там он узрит то, что видит каждый: одиночество смерти, скрашенное ее последним подарком — безразличием.

Пусть боги грызутся за его душу на своем презренном пиру, норовя утащить добычу друг у друга из-под носа. А если кто из смертных и будет горевать по нему… Впрочем, не по нему. По самим себе, ибо одним попутчиком на жизненной дороге у них станет меньше.

Кто-то постучал по пологу с внешней стороны и, не услышав ответа хозяина, откинул его и вошел внутрь.

— Ты никак решил устроить из шатра погребальный костер? — спросил Л’орик.

Слова высшего мага вернули Геборика к действительности. По лбу старика струился пот. В шатре было нечем дышать. Должно быть, он и сам не заметил, как побросал в очаг едва ли не все навозные лепешки.

— Над твоим шатром прямо аж зарево стояло, — продолжал Л’орик. — Выйди наружу, отдышись, пока очаг не утихомирится.

— Я предпочитаю жару ночной промозглости, — возразил Геборик. — Лучше скажи, что привело тебя ко мне?

— Мне вполне понятно твое нежелание говорить об Управителе Колоды. К чему раскрывать подробности перед Бидиталом и Фебрилом? Я тоже не стану ничего у тебя выпытывать. Предлагаю… обмен сведениями. Все, что будет здесь сказано, останется между нами. Больше никто ни о чем не узнает.

— С какой стати я должен тебе верить, Л’орик? Ты таишься ото всех, даже от Ша’ик. Я до сих пор понятия не имею, почему ты вообще оказался в свите Избранницы и что заставляет тебя участвовать в ее войне.

— Одно это уже должно подсказать тебе, что я отличаюсь от всех прочих, — парировал Л’орик.

— Меня не впечатляет твоя таинственность, — усмехнулся Геборик. — Какой еще обмен сведениями? Да и что интересного ты можешь мне сообщить? Начнешь рассказывать о замыслах Фебрила? Мне и так известно, что он глуп. Думаешь, я не знаю об извращениях Бидитала? Погоди, вот найдется малолетняя жертва посмелее и всадит ему нож между ребер. Ну, про кого еще ты можешь мне поведать? Про Корболо Дома и Камиста Релоя? Эти двое думают, что империя, которую они предали, находится при смерти, но это далеко не так. Жалкие преступники — вот они кто. А за отступничество их души обречены на вечные муки… Кто еще остался? Вихрь Дриджны? Эта пустынная богиня всегда вызывала во мне раздражение, и со временем оно только растет. Как видишь, Л’орик, меня тебе завлечь нечем.

— Неужели совсем уж нечем, Геборик Легкая Рука? Кажется, так тебя когда-то звали? А вот и неправда. Все-таки есть кое-что, не дающее тебе покоя. Я не собираюсь тебя обманывать, будем говорить начистоту. Да, меня интересует Управитель Колоды. А тебя — громадная длань из зеленого самоцвета, что высится там, в отатараловых песках. Однажды ты дотронулся до нее, и с тех пор эта рука преследует тебя в снах.

— Откуда ты узнал о… — Старик не договорил. Его снова прошиб пот, но теперь уже холодный.

— А откуда ты узнал об Управителе Колоды? Давай не будем изводить друг друга подобными вопросами, иначе наш разговор может растянуться на целую вечность. Ну что, Геборик, согласен? Я могу начинать рассказ?

— Нет. Не сейчас. Л’орик, я очень устал за день. Давай лучше завтра.

— Промедление может оказаться… губительным… Вижу, ты и впрямь утомлен. Сделать тебе твой любимый настой?

Участливый вопрос тронул старика, и он опустил голову.

— Л’орик, обещай мне, что… когда настанет последний день, ты будешь… далеко отсюда.

— Пока я не берусь тебе этого обещать. Надо подумать. Кстати, где у тебя хен’бара?

— Висит в мешке. Прямо над котелком.

— Ну да, точно. Как же я не заметил?

Зашуршали сухие цветочные головки, затем послышался плеск воды, наливаемой в котелок.

— Может, ты слышал, что в некоторых старинных трактатах, посвященных магическим Путям, упоминается о триединстве Рашана, Тира и Меанаса? — спросил чародей, продолжая готовить настой. — Вроде бы когда-то они были тесно связаны между собой.

Геборик кивнул:

— Ничего удивительного. Все они — разновидности Куральда. Ну а люди привнесли в древние Пути тисте анди свою сумятицу. Я не слишком разбираюсь в магических Путях. Похоже, ты знаешь об этом куда больше моего.

— Есть кое-какие намеки на соперничество между Тьмой, Тенью и, предположительно, Светом. Ты прав: путаницы там немало. Достаточно сказать, что Аномандер Рейк заявил о своих притязаниях на Трон Тени.

От запаха готовящегося настоя Геборика, как ни странно, потянуло в сон.

— Неужели? — довольно равнодушно спросил он.

— Представь себе. Он велел соплеменникам охранять его. От кого? Вроде бы от тисте эдур. Людям не понять хитросплетений истории этих народов. Нам даже трудно представить, что значит жить тысячи лет. У нас ведь как? Появляется кто-то, кого не устраивает существующий порядок вещей. Он уничтожает этот порядок и, если ему раньше самому не сломают шею, устанавливает свой. К счастью, таких «ниспровергателей основ» немного; они возникают в разное время и на разных континентах, а потом либо исчезают, либо умирают. А у тисте анди и тисте эдур… они живут век за веком и никак не желают успокоиться. Ты же историк, Геборик. Припомни самого отвратительного тирана во всей человеческой истории и представь, что он вечен. Если за тридцать лет правления мерзавец успел пролить реки крови, только вообрази, что он натворит за триста? А за три тысячелетия?

— Ты упустил один нюанс, Л’орик. Люди намного кровожаднее. Я что-то ни разу не слышал о том, чтобы у тисте анди или у тисте эдур были тираны.

— Возможно, я употребил неудачное слово. Я имел в виду личность, наделенную огромной силой, одновременно созидательной и разрушительной. Взять ту же Малазанскую империю. Замысел ее создания принадлежал одному человеку — Келланведу. А что, если бы Келланвед был вечен?

Рассуждения мага заинтересовали Геборика, выдернув его из тягучей дремы.

— Вечен? — скрипуче рассмеялся бывший жрец Фэнера и бывший историк. — А ведь в каком-то смысле так оно и есть. Существует одна очень важна особенность, которую тебе следует учесть, Л’орик. Когда-то тисте анди и тисте эдур грызлись только между собой. Но теперь в их игры вовлечены также и люди. А люди не обладают ни терпением, присущим представителям данной расы, ни их удивительной отрешенностью. Куральд Галейн и Куральд Эмурланн — уже не те чистые магические Пути, какими были в древности. Они загажены человеческим присутствием. Ты спросишь: а как же Меанас и Рашан? Возможно, оба являются дверями, ведущими в мир Тени и в мир Тьмы. Вполне вероятно, что все куда более запутанно. Ну сам подумай: разве могут Тьма и Свет не быть связаны с Тенью? Они же взаимозависимы. Об этом еще древние ученые говорили. Мать, отец и ребенок… постоянно ссорящаяся семейка. Только сейчас к ней добавились также внуки и прочие родственники.

Геборик ждал, что Л’орик немедленно отзовется. Ему было любопытно: как-то чародей воспримет его рассуждения? Однако тот молчал. Старик напряг зрение, силясь разглядеть собеседника.

Тот сидел будто заколдованный. Одна его рука сжимала глиняную кружку, а другая — ручку котелка. Маг неотрывно смотрел на Геборика.

— Ты почему смолк, Л’орик? Жаль, я не вижу выражения твоего лица.

— Да тут и смотреть не на что, оно сейчас ровным счетом ничего не выражает. Я просто хотел расшевелить тебя. Знал: если я заведу речь о вмешательстве расы тисте в дела людей, ты обязательно скажешь нечто противоположное. Как будто у нас своих забот мало, чтобы еще совать нос в чужой огород.

Геборик промолчал. В голосе Л’орика проскользнула странная нотка, и это почему-то насторожило старика. Мысль, явившаяся следом, была слишком нелепой, и Геборик тут же ее прогнал.

Л’орик наполнил ему кружку.

— Хен’бара на меня уже почти не действует, — вздохнул Призрачные Руки, отхлебнув настоя. — А теперь расскажи мне о нефритовом великане.

— И ты в ответ расскажешь мне об Управителе Колоды?

— Мне не обо всем позволено говорить.

— Это связано с тайнами прошлого Ша’ик?

— Чтоб тебя ударило бивнями Фэнера! Разве о таких вещах можно упоминать в этом крысятнике, где нас могут подслушать?

— Успокойся, старик. Нас никто не подслушивает. Уж об этом я позаботился. И беспечное отношение к тайнам мне несвойственно. Мне, кстати, многое известно из вашего недавнего прошлого.

— Откуда?

— Мы вроде бы договорились не расспрашивать друг друга об источниках сведений. Поверь мне: здесь больше никто не знает, что ты — малазанец и беглый каторжник. Ну, сама Ша’ик, разумеется, не в счет. Тем более что вы с ней бежали вместе. Поверь мне, я умею хранить и свои знания, и свои мысли в тайне и не даю застигнуть себя врасплох. А уж попыток разнюхать, что к чему, предпринимается более чем достаточно. Магических и вообще всяких. Едва ли не каждую ночь.

— Тогда твое отсутствие сразу обнаружат.

— Нет, Геборик. Обнаружится лишь то, что я сейчас спокойно сплю у себя в шатре, а ты — у себя. И никаких разговоров мы с тобой не ведем.

— Очень хочется тебе верить, Л’орик, — вздохнул старик.

Высший маг равнодушно пожал плечами.

Помолчав, бывший жрец вздохнул:

— Если желаешь узнать о прошлом Ша’ик и о том, как оно связано с новым Управителем Колоды, тогда нам нужно побеседовать втроем. Но в этом случае Избранница узнает про тебя больше, чем тебе хотелось бы.

— Тогда скажи мне: новый Управитель появился сразу после поражения малазанцев на Генабакисе? Да или нет? Мост, на котором он стоит, каким-то образом связан со сжигателями мостов — отрядом отборных малазанских воинов? Стражи вокруг Управителя Колоды — это и есть уцелевшие сжигатели, ибо они почти все погибли в Паннионском Домине?

— Я ничего об этом не знаю, но твои догадки кажутся мне верными.

— Стало быть, влияние малазанцев усиливается везде: не только в нашем бренном мире, но и в пределах магических Путей. А теперь они проникли также и в Колоду Драконов.

— Л’орик, ты делаешь ошибку, свойственную многим врагам империи. Ты думаешь, будто все малазанцы объединены общностью целей и замыслов. Нет, маг, на самом деле все гораздо сложнее. Не верится мне, что новый Управитель Колоды служит императрице. Он из тех, кто ни перед кем не преклоняет колен.

— Тогда почему на карте изображены сжигатели мостов?

Геборик чувствовал, что этот вопрос не дает Л’орику покоя, но решил подыграть ему:

— Наверное, Управитель Колоды имел к ним какое-то отношение.

— Юлишь, старик? Скорее всего, он сам служил в этом отряде… Ага, картина начинает проясняться.

— Да неужели?

— Скажи, ты слышал о духовидце по имени Кимлок?

— Что-то припоминаю. Но он не из этих краев. Может, из Каракаранга? Или из Руту-Джелбы?

— Сейчас он живет в Эрлитане. Не станем касаться его истории, она не имеет прямого отношения к нашему разговору. Важно другое. Кимлок — таннойский жрец. Похоже, сравнительно недавно он встречался с кем-то из сжигателей мостов. Только так можно объяснить его поступок. Знаешь, что сделал Кимлок? Он подарил им песню. Таннойскую песнь, которая берет свое начало здесь, в священной пустыне. А Рараку — место рождения сжигателей мостов. Ты понимаешь, насколько это важно?

Геборик, которому вновь стало зябко, отвернулся к очагу и ничего не сказал.

— Разумеется, — продолжал Л’орик, — значение песни несколько уменьшилось, поскольку сжигателей мостов больше нет. А значит, не будет и освящения.

— Надеюсь, что так, — пробормотал старик.

— Чтобы песнь открыла свою силу — а это и есть освящение, — нужно, чтобы сжигатель мостов обязательно вернулся в Рараку. Туда, где некогда родился их отряд. Однако согласись, что это маловероятно.

— Откуда такое странное требование — непременно вернуться в пустыню?

— Видишь ли, таннойская магия подобна кругу. Песня должна стать змеей, кусающей себя за хвост. Сейчас песнь, дарованная Кимлоку сжигателям мостов, представляет собой разорванный круг. Но она прозвучала, а потому живет и требует завершения… Это как магическое заклинание, действующее до тех пор, пока его не снимут.

— Ясно. А теперь расскажи мне о нефритовом великане.

Л’орик кивнул. Налив и себе в кружку настоя хен’бары, он сел напротив Геборика.

— Первого из них нашли под землей, в отатараловых рудниках.

— Первого?!

— Да. Все рудокопы, отважившиеся подойти близко… Нет, они не умерли и не сгорели заживо. Они бесследно исчезли. В других копях нашли части еще двух великанов. Все три жилы наглухо закрыли. Эти гиганты — пришельцы из другого мира, которые вторглись к нам.

— Они явились сюда лишь затем, чтобы сразу же попасть в отатараловые путы, — пробормотал бывший жрец.

— А ты догадлив, Геборик Легкая Рука. Похоже, кто-то заранее знал об их появлении и приготовился к достойной встрече. Кто-то или что-то, отводящее угрозу от нашего мира.

— Думаю, ты ошибаешься, Л’орик, — замотал головой старик. — Дело в том, что сам портал, через который они прибыли, порождал отатарал.

— Ты в этом уверен?

— Нет, конечно. С отатаралом связано столько тайн и загадок, что нельзя быть уверенным ни в чем. Был один книжник — запамятовал его имя, — так он вообще считал, что этот металл якобы образуется посредством уничтожения всех составляющих магии. Что-то вроде окалины. Тот ученый назвал это полным изъятием первичной силы, которая есть во всем: от камня до людей.

— А он не высказал догадок, как подобное может происходить?

— Нет.

— Похоже, здесь тоже присутствует магия, но совсем иного свойства. Противоположная нашей. Она-то и пожирает дотла всю первичную силу.

— Полагаю, не каждый бог сумел бы справиться с нефритовыми великанами, — заметил Геборик.

— Но кто-то все-таки справился. Может, применил некий особый обряд, вроде Ритуала Телланна, — предположил Л’орик.

— Или же они избрали другой способ, — чуть слышно пробормотал его собеседник, потянувшись к кружке. — Например, призвали Увечного Бога.

Услышав подобное заявление, маг застыл с открытым от изумления ртом и некоторое время так и сидел, разглядывая затейливую татуировку на коже бывшего жреца Фэнера. Молчал и Геборик, потягивая остывающий настой хен’бары.

— Хорошо, старик, я поведаю тебе еще кое-что. Чувствую, что должен это рассказать. Просто обязан, хотя попутно ты узнаешь многое и обо мне самом.

Л’орик говорил долго, а Геборик сидел и слушал. Стены грязного шатра куда-то исчезли. Тепло очага уже не доходило до него. Не осталось никаких ощущений, кроме одного-единственного: старику казалось, что его призрачные руки держат на себе тяжесть всего мира.

Розовая полоска зари становилась все шире. Карса в последний раз проверил свою поклажу: запасы пищи, бурдюки с водой и все остальное, без чего путнику не обойтись в знойных и засушливых краях. Никогда еще он не отправлялся в дорогу, так основательно нагрузившись. Даже меч у него был другой — из железного дерева. Конечно, оно во многом уступало кровавому дереву, щедро смазанному кровавым маслом. Да и воздух это оружие рассекало совсем с иным звуком, больше похожим на свист стрелы. Однако прежний меч Карсы давно раскололся, а этот служил верой и правдой.

Заря растворилась в утренней голубизне неба. Но голубым оно было лишь над самой головой, а по мере удаления к горизонту становилось все более блеклым.

Пустынная богиня похитила оттенок солнечного огня, не подарив взамен окрестным пескам никакого другого. Они были совершенно бесцветные.

«Бесцветные? — прозвучал в мозгу Карсы насмешливый голос Байрота. — Нет, воитель. Они серебристые. Это цвет запустения. Или хаоса. Когда с лезвия смывают последние капли крови, оно тоже становится серебристым».

— Довольно слов, — буркнул Карса.

— Я еще и рта не успел раскрыть, — послышался сзади голос Леомана. — Или ты не хочешь, чтобы я тебя проводил?

Юноша разогнул спину и закинул увесистый мешок себе на плечо.

— Бывают слова, которые неприятно слышать, даже когда они звучат внутри тебя самого. На них-то я и отвечал, дружище. Я рад, что ты пришел. Когда я впервые отправлялся в далекий поход, никто не вышел меня проводить.

Леоман стоял в нескольких шагах от пролома в стене, за которым начиналась тропа. Стена эта не была высокой. Ее ветхие кирпичи плотно облепили дремлющие ризаны. Их пятнистые туловища были почти того же оттенка, цвета тусклой охры.

— Я звал с собой Ша’ик, но она отказалась. Что еще удивительнее — Избранница как будто знала о твоих намерениях и ждала, когда я приду и сообщу ей.

Карса повернулся к нему.

— Довольно и одного провожатого. Ну что ж, давай прощаться, дружище. Не засиживайся слишком долго в своей яме. А когда выступишь с отрядом воинов, слушайся приказов Избранницы. Знаешь, как у нас говорят? Даже крошечным ножом можно разбудить огромного медведя, если слишком долго тыкать ему в шкуру.

— Этот медведь и сам пробудился, — усмехнулся Леоман. — Точнее, медведица. Но она молодая и слабая.

— Я научился уважать малазанцев, — возразил ему Карса. — Когда им некуда отступать, они сражаются как демоны. Уж поверь мне на слово, ибо я убедился в этом на собственной шкуре.

— Я запомню твои слова, — пообещал пустынный воин. — Теперь и ты послушай меня. Остерегайся своих богов. Если тебе необходимо склониться перед какой-то силой, вначале хорошенько рассмотри ее незамутненным взором… Что говорили у вас воину, отправляющемуся в поход?

— «Желаем тебе убить тысячу детей».

Леомана передернуло.

— Легкой тебе дороги, Тоблакай.

— Постараюсь, чтобы она была легкой.

Пустынный воин молча повернулся и пошел обратно. Конечно же, он не видел ни Делюма Торда, застывшего слева от Карсы, ни Байрота Гилда, который стоял по правую руку. Их доспехи ярко блестели от кровавого масла. Даже Вихрь Дриджны не сумеет притушить этот блеск.

«Веди нас, воитель. Веди своих мертвецов».

Раскатистый смех Байрота Гилда смешивался с треском черепков под ногами Карсы. На какое-то мгновение теблору стало не по себе. Еще не известно, что предпочтительнее: идти в путь одному или вместе с призрачными друзьями. Следом явилась другая мысль: лучше уж повелевать призраками, чем оказаться их жертвой.

«Ты не пожалеешь, Карса Орлонг, что взял нас с собой», — услышал он слова Делюма.

Вдали колыхалась стена Вихря. Карсе вдруг захотелось поскорее вырваться за ее пределы и увидеть мир, в котором он давно не был.

И юноша решительно зашагал вперед в свете раннего утра.

— Он ушел, — объявил Камист Релой, опускаясь на подушки.

Корболо Дом скользнул по нему глазами, ничем не выдавая своего презрения к этому человеку. От чародеев на войне мало толку. Магия не спасла «Собачью цепь», которую он сам помогал добивать. Впрочем, сейчас Корболо было не до Релоя: и без него забот хватало.

— Тогда остается один Леоман, — промолвил Дом, поправляя подушку.

— Через несколько дней он уберется отсюда вместе со своими крысами.

— Как там Фебрил?

— Пока трудно сказать, — пожав плечами, ответил Релой. — Но сегодня утром я видел, как жадно блестели у него глаза.

Алчность, стало быть? Ну да, Фебрил очень жаден. Еще один высший маг, еще один безумец, обладающий силами, которые лучше крепко держать в узде.

— А Призрачные Руки? — встрепенулся Корболо Дом. — Для нас он, пожалуй, еще опаснее остальных.

Камист Релой пренебрежительно фыркнул.

— Слепой, трясущийся старец. Даже и не подозревает, что настой хен’бары, к которому он так пристрастился, гробит его разум. Еще немного, и он рехнется от своих кошмаров. Нам нужно думать не об этом ходячем призраке, а о самой Ша’ик.

— У нее определенно есть тайны, — проворчал Корболо, потянувшись за чашей с фигами. — И не только те, что даровал ей Вихрь. Фебрил несется вперед очертя голову, даже не сознавая, насколько он глуп. Когда придет время решительного сражения с армией адъюнктессы, исход битвы будут решать мои солдаты. «Истребители собак», как изволит их называть Ша’ик. Отатараловый меч Таворы сокрушит Вихрь — в этом я не сомневаюсь. Единственное, что я прошу у тебя, Фебрила и Бидитала: не мешайте мне командовать и вести сражение так, как я сочту нужным.

— Мы оба понимаем, что эта война простирается далеко за пределы Вихря, — заметил Камист.

— Ты прав, маг. Она простирается за пределы Семиградья. Не теряй из виду конечную цель — императорский трон, который однажды станет нашим.

— Но пока это — наша самая большая тайна, мой старый друг. Нужно лишь не торопиться и действовать с осторожностью. Тогда все, кто стоит у нас на пути, исчезнут, как утренний туман. Все очень просто. Фебрил убивает Ша’ик. Тавора убивает Фебрила, а мы уничтожаем Тавору и ее армию. Дальше события развиваются еще стремительнее. Мы оказываемся спасителями Ласин, ибо полностью подавляем семиградский мятеж. Победное возвращение в Унту, личный прием в покоях императрицы и… кинжал, вонзенный ей в спину. Кто сумеет нам помешать? Персты, что ли? Так у них другие заботы: им не терпится уничтожить когтей. Скворца с его сжигателями мостов больше нет, а Дуджек далеко от имперской столицы… Да, кстати, что слышно от жреца-джистала?

— Маллик беспрепятственно движется на юг. Он — человек умный, опытный и сыграет свою роль, ни у кого не вызывая подозрений.

Корболо Дом промолчал. Он глубоко презирал Маллика Рэла, хотя и не мог отрицать, что тот приносит им пользу. И все же этому человеку доверять нельзя. Покойный Пормкваль убедился в этом на собственном опыте: вот же старый дурак!

— А теперь, Камист Релой, я намерен сменить твое общество на женское. Пошли за Файеллой.

Однако высший маг нерешительно переминался с ноги на ногу. Корболо нахмурился.

— В чем дело?

— Мы забыли еще одного, — прошептал Камист. — Л’орика.

— Ну так исправь оплошность и разберись с ним! — прикрикнул Корболо. — А теперь сгинь!

Кланяясь, Релой попятился из шатра.

Худ бы побрал этих чародеев! Будь у Корболо возможность покончить с колдовством, напанец сделал бы это без малейших колебаний. Силы, способные в мгновение ока убить тысячу солдат, должны быть истреблены. Тогда к смертным вернется право самим распоряжаться своей судьбой. Нужно уничтожить все магические Пути, вытравить из людской памяти все, что касается богов. Обновленный мир, воспрянувший после магической чумы, будет принадлежать таким выдающимся личностям, как Корболо Дом. Никаких неясностей или двусмысленностей. В империи, которую он построит, все будет четким и определенным.

Корболо буквально распирало от честолюбивых замыслов. Он ощущал в себе силы навсегда положить конец любым распрям, с незапамятных времен отравляющим жизнь человечества.

«Я принесу людям порядок. Из порядка родится единство. Мы избавим мир от всех прочих рас и народов, с корнем вырвем любую мысль, которая будет отличаться от нашей. Может быть лишь один образ жизни — тот, что установлю я сам».

Хороший солдат знает: успех достигается не столько стремительной атакой, сколько тщательной подготовкой к ней, когда продумывается каждая мелочь. К великой цели надо двигаться маленькими шажками.

Корболо Дом чувствовал, что судьба подыгрывает ему, убирая с пути его давнишних врагов.

«Ну что, Скворец? Я давно хотел видеть тебя у ног Худа. Сейчас ты и впрямь там. Ты и твои солдаты кормите червей в чужом краю. Можешь сколько угодно скрежетать зубами и задыхаться от бессильной ярости. Теперь меня никто не остановит».

Глава одиннадцатая

Нелегок для нее был этот путь.

Турсабааль. Мятеж Ша’ик

Из лошадиных ноздрей вылетали струйки пара. В этот рассветный час в воздухе не было и намека на жару, которую принесет грядущий день. Он наверняка будет знойным, однако пока что верховный кулак Гамет кутался в плащ из шкуры бхедерина. Старый солдат досадовал, что не позаботился сменить подкладку на своем шлеме; она вобрала в себя пот и сделалась склизкой, словно касание мертвеца. Гамет неподвижно восседал на своем виканском жеребце, не сводя глаз с адъюнктессы.

После гибели Колтейна и его солдат этот безымянный холм к югу от Эровгимона прозвали Могильником. Вершина и склон были густо усеяны буграми — могилами погибших. За несколько месяцев трава и цветы успели прикрыть нашпигованную металлом землю.

Нынче на холме хозяйничали муравьи. Их черные и красные точки сливались в реки и ручейки, видимые даже в неясном утреннем свете.

Гамет, адъюнктесса и Тин Баральта покидали Арэн в предрассветной мгле. Пока ехали, над шатрами Четырнадцатой армии разнеслись звуки труб, играющих побудку. Вот и настал день похода на север, в самое сердце священной пустыни Рараку. В логово Ша’ик, огражденное завесой Вихря. Они обязательно доберутся туда, чтобы отомстить.

Скорее всего, желание Таворы побывать на Могильнике было вызвано многочисленными россказнями, которых она вдоволь наслушалась в Арэне. Но лучше бы ей отправиться сюда вдвоем с Баральтой. Гамету хотелось закрыть глаза. Наверное, и адъюнктесса была потрясена увиденным.

Обломки креста, к которому пригвоздили плененного Колтейна, и сейчас еще торчали из земли. Их окаймляли обломки доспехов, покрытые то ли ржавчиной, то ли — что более вероятно — пятнами засохшей крови. Собачьи черепа глядели на мир пустыми глазницами. Рядом с ними вились лоскуты изорванных виканских знамен и лежали чудом уцелевшие амулеты виканских воинов.

Теперь все это принадлежало муравьям — хозяевам и хранителям Могильника.

Всадники замерли в седлах. Никто не проронил ни звука.

— Скажите, Тин Баральта, а кто присматривает за этим холмом: солдаты Арэнского гарнизона или ваши «красные клинки»? — Когда Тавора задала этот вопрос, голос ее даже не дрогнул.

— Полагаю, в этом нет нужды, госпожа адъюнктесса. Вряд ли кто-то покусится на солдатские могилы. На такое даже у самых бессовестных гробокопателей рука не поднимется.

— Но вы хоть наведываетесь сюда? Не нужно быть особо наблюдательным, чтобы заметить множество… посторонних предметов. Они явно не имели никакого отношения к битве и появились здесь позже.

Гамет прищурился. Как же он раньше не обратил внимания?

Тин Баральта не торопился отвечать. Он молча спешился и пошел к вершине, внимательно глядя себе под ноги. Затем поднял собачий череп.

— У вас зоркие глаза, госпожа адъюнктесса. Руны на этом черепе хундрильские.

— А те… косички возле обломков креста?

— Кхиран-дхобри принесли.

— А что это за куски материи со странными рисунками? — не унималась Тавора.

— Насколько я знаю, это — знамена бхилардов. Если вас интересует, откуда здесь вороньи перья, то я затрудняюсь ответить. Но бусинки между ними явно такие, как у семаков.

— У семаков? — с нескрываемым удивлением переспросил Гамет. — Быть этого не может. Вы не ошиблись, Тин? Ведь семаки, насколько мне известно, обитают за рекой Ватар.

Рослый воин пожал плечами и махнул в сторону холмов, что виднелись на севере.

— Здесь бывают паломники. Но на Могильник они приходят по ночам, а днем прячутся среди тех холмов. Они ничем не оскорбляют память павших, и потому едва ли нужно им мешать.

— Семаки. Бхиларды, — повторила Тавора. — Эти племена сражались против Колтейна. А теперь их паломники приходят сюда поклоняться? Извольте объяснить, как сие возможно.

— Я не в состоянии вам этого объяснить, госпожа адъюнктесса. Скажу только: это еще скромные приношения по сравнению с тем, что вы увидите на Арэнском тракте.

И вновь стало тихо. Гамету вдруг показалось, что он читает мысли Таворы.

«Теперь этот путь должны пройти мы, — подумал он. — Шаг за шагом. Хотя нет, не так. Не мы, а Тавора. В одиночку. Не так давно она заявила Темулу, что нынешняя война — это не война Колтейна. Ох, поспешила адъюнктесса с такими словами. Конечно, ни Темулу, ни мне она в этом не признается, но в глубине души понимает: ей придется идти… в тени Колтейна. Весь путь. До самой пустыни Рараку».

— Вы оба можете ехать, — сказала Тавора своим спутникам. — Я догоню вас на Арэнском тракте.

— Госпожа адъюнктесса, должен сообщить вам не слишком приятную новость. Клан Ворона по-прежнему настаивает на своем праве двигаться в авангарде. И еще: они не желают признавать Темула своим командиром. — Выпалив это, верховный кулак облегченно вздохнул. Уж лучше сказать ей все здесь, чем на Арэнском тракте.

— Хорошо, Гамет. Я подумаю и приму решение. А теперь оставьте меня.

Переглянувшись, Гамет и командир «красных клинков» развернули лошадей и поскакали к Западным городским воротам.

Гамет глядел вниз. По этой каменистой дороге историк Дукер вел беженцев в Арэн. Рассказывали, что он остановился у самых ворот да так и сидел верхом на своей верной уставшей кобыле (теперь на ней ездил Темул), наблюдая, как его подопечные проходят через ворота в город. Сам он въехал туда последним.

Верховный кулак попытался представить, что испытывал тогда Дукер. Вряд ли он радовался окончанию долгого пути. Да и какая может быть радость, когда у тебя на глазах добивают Колтейна и остатки Седьмой армии? Может, он предчувствовал и свой скорый конец?

Сколько раз Гамет прокручивал в мозгу те события. Он пытался осмыслить чудовищное предательство, совершенное Пормквалем, но так и не находил в его поведении хотя бы малейшей логики.

А ведь Дукеру не смогли даже воздать последние почести. Как ни искали — его тела среди казненных не нашли.

— Много, слишком много, — вдруг послышался голос Баральты.

— О чем вы говорите? — не понял верховный кулак.

— Слишком много такого, на что мы должны ответить, Гамет. У меня порою слова застревают в горле, но здешняя тишина еще страшнее: так и слышишь со всех сторон оглушительные стоны.

Гамет промолчал: ему хватало и своих невеселых дум.

— Прошу вас, верховный кулак: почаще напоминайте мне, что Тавора осилит эту нелегкую задачу.

— Она справится.

«Должна справиться, иначе нам всем конец».

— Когда-нибудь, Гамет вы обязательно расскажете мне, чем адъюнктесса сумела завоевать вашу непоколебимую верность.

«Тин, ты же неглупый человек. Неужели сам не догадался, что ничем. Как будто верность обязательно нужно завоевывать? Лучше бы не мучил старика своими вопросами».

— Вот как ни крути, но вера — удел глупцов, — громогласно заявил Геслер.

Струнка отвернулся, чтобы сплюнуть набившуюся в горло пыль. Они не шли, как положено солдатам, а медленно брели. Три взвода тащились за повозкой, груженной их припасами.

— Почему ты так считаешь? — спросил он у Геслера. — Даже зеленые новобранцы знают главное правило: солдат обязательно должен во что-то верить, иначе ему крышка. Во-первых, в то, что товарищи, которые рядом с ним, в случае чего обязательно помогут. А во-вторых, что еще важнее, в собственную неуязвимость. Вера эта необъяснимая и ничем не подкрепленная. Но отними ее — и лучшего бойца убьют в первом же сражении. Нет, Геслер, ты не прав, на вере держится любая армия.

Сержант поморщился, а потом кивком головы указал на дерево, мимо которого они проходили.

— Что ты там видишь? Я спрашиваю не про разные косички и бусинки, а про то, что под ними. Дыры от шипов видишь? А следы крови и всего, что изливалось из казненных? Давай, спроси призрак солдата, казненного на этом дереве. Поинтересуйся у него насчет веры.

Струнка ничуть не смутился.

— Предать веру еще не значит уничтожить само понятие веры. Бывает, что измена, напротив, лишь укрепляет ее.

— Для тебя это, может, и так. Но кое-где слова и высокие идеалы оказываются пустым звуком. Да, Скрип. Кто у нас красуется впереди армии? Знамо дело — адъюнктесса. Кучка старых виканских солдат предъявила ей свои требования, а Таворе и ответить нечем. Не нашла ничего лучше, как ввязаться с ними в спор. Тебе повезло служить под началом Скворца и Дуджека. А знаешь, кто был моим командиром перед тем, как я загремел в береговую охрану? Корболо Дом. Могу поклясться: у него в шатре стоял алтарь в честь Скворца.

— Что ты городишь, сержант? Чтобы Корболо Дом… молился на нашего командора? Или тебе голову напекло?

— Корболо молился не на того Скворца, которого ты привык видеть. А на человека, не осуществившего то, что было ему по силам.

Струнка покосился на Геслера. Позади них топали Ураган со Смоляком. Возможно, они слышали слова сержанта, однако никто из них не проронил ни звука.

— «Не осуществившего то, что было ему по силам»? Что-то я не пойму, о чем ты толкуешь.

— Это не мои слова, а Корболо Дома. Я часто слышал от него: «Если бы только этот сукин сын действовал пожестче, он бы захватил трон». Корболо считал, что Скворец предал и его, и всех нас. И перебежчик Дом не простил ему этого предательства.

— Я ему не завидую, — сказал Струнка. — Думаю, императрица отправит сюда генабакийскую армию, чтобы окончательно разгромить мятежников. Вот тогда Корболо и выскажет Скворцу все свои претензии.

— Забавно было бы послушать, — раскатисто засмеялся Геслер. — Но я другое хотел сказать, Скрип: твои командиры стоили того, чтобы в них верить. Нам же такой удачи не выпало, оттого мы и к вере относимся по-другому.

Деревья, окаймлявшие Арэнский тракт, превратились в храмы под открытым небом. С ветвей свисали всевозможные амулеты и украшения. На шершавой коре каждого ствола были нарисованы человеческие фигуры, изображавшие казненных. На живых солдат, идущих мимо, это производило тягостное впечатление. Сами собой смолкли разговоры. Даже синее небо над головой казалось серым.

Эти деревья хотели было срубить, но Тавора строго-настрого запретила их трогать.

«Интересно, не жалеет ли она теперь о своем решении?» — подумал Струнка.

Взгляд сапера переместился на одно из новых знамен Четырнадцатой армии, которое то выныривало из-за облаков пыли, то опять скрывалось за ними. Адъюнктесса верно поняла затею с костяшками: повернуть знамение вспять. Тому же замыслу подчинялись и армейские штандарты. На них был изображен смуглый долговязый человек, тонкорукий и тонконогий. Высоко над головой он держал кость. Все прочие детали едва проступали сквозь охристую дымку фона. Границей служило переплетение темно-серой и пурпурно-красной полос — цветов Малазанской империи. Человек стоял перед стеной песчаной бури.

«А ведь, как ни странно, подобное знамя вполне подошло бы и самой Ша’ик! А две противостоящие армии — чем не зеркальное отражение друг друга?»

Сколько странных совпадений! Они с самого утра не давали Струнке покоя, будто личинки кровных слепней, попавшие под кожу. Сапера лихорадило. В голове едва слышно звучала мелодия, пробившаяся неведомо откуда. Назойливая, неумолчная, жутковатая, от которой по всему телу шли мурашки. Струнка мог побиться об заклад, что раньше никогда не слыхал этой песни.

«Зеркальные отражения… — продолжал размышлять бывший Скрипач. — Тавора — отражение Ша’ик. Но только ли Ша’ик? А если еще и Колтейна? Мы повторяем кровавый путь „Собачьей цепи“, правда, в обратном направлении. И не эта ли дорога показала, на что способен Колтейн? Произойдет ли такое и с нами тоже? Какой мы увидим Тавору, когда подойдем к границам Вихря? Наконец, почему я возвращаюсь в Рараку? Однажды эта пустыня едва не погубила меня, чтобы потом непонятным образом возродить. А ведь дар пустыни со мной до сих пор. Несмотря на возраст, я не ощущаю себя стариком и не выгляжу таковым. И не только я один. Это касается всех сжигателей мостов. Рараку словно бы забрала нашу смертную природу, заменив ее… сам не знаю чем».

Струнка оглянулся на свой взвод. Отставших нет, это уже хорошо. В Арэне он сомневался: как-то его солдаты выдержат первые, самые трудные дни похода. Конечно, потом они привыкнут шагать лигу за лигой, а полное боевое облачение станет для них второй кожей. Но пока… пока что тяготы дороги усугублялись зноем и сухостью в глотке, оцарапанной дорожной пылью. Помощникам полковых лекарей эти первые дни наверняка запомнятся как один нескончаемый кошмар. Сплошные обмороки от перегрева и обезвоживания!

Каковы его вчерашние новобранцы в бою, покажут первые сражения. Во всяком случае, выносливостью ни один из них не обделен. Но до чего же все ребята разные. Взять того же Корика. Этакий крепкий кулак в кольчужной перчатке. Такой солдат необходим в каждом взводе… Смоляк. Нрав под стать его грубоватым чертам лица, а воля такая, что с места не сдвинешь… Что же касается Улыбочки… Слишком многое в этой девчонке напоминало Струнке Жаль: у обеих — одинаково холодные, безжалостные глаза убийц. Любопытно было бы узнать о прошлом Улыбочки… Бутылка. Хвастлив, как все молодые чародеи. Наверное, гордится тем, что знает полдюжины заклинаний и умеет открыть какой-нибудь захудалый магический Путь… Последний солдат взвода не вызывал у Струнки ни вопросов, ни беспокойства. Таких, как Спрут, он за время службы встречал достаточно. Копия Колотуна, только телом покрепче да и нрава менее жизнерадостного. Тем не менее видеть Спрута в своем взводе было все равно что… вернуться домой.

Надо проверить, чего стоят его бойцы. Ну, за этим дело не станет: грядут испытания. Быть может — весьма жестокие, но тех, кто выживет, они лишь закалят.

Прямой как стрела Арэнский тракт заканчивался. Геслер указал на последнее дерево, которое росло слева.

— Вот тут мы его и нашли, — тихо сказал сержант.

— Кого?

— Дукера. Мы скрыли эту находку. Не хотели расстраивать нашего Истина: парень надеялся на чудо. В первый раз мы торопились и не смогли похоронить Дукера. А когда пришли сюда снова — тело исчезло. Представляешь, на арэнских рынках торговали не только обломками оружия погибших, но еще и сморщенными кусочками человеческой кожи. Разные проходимцы утверждали, что это якобы кожа Колтейна, Балта или Дукера. Одного такого я чуть не прибил.

— Я видел Дукера, — ответил после недолгого молчания Струнка. — Всего один раз, и то издали. Обыкновенный солдат, из которого император решил сделать ученого.

— Солдат, настоящий солдат. Не отсиживался в обозе. Лез на передний край. Старенький, высохший весь, а туда же. В одной руке короткий меч, в другой — щит.

— Но ведь чем-то же он привлек внимание Колтейна, если именно ему, а не кому-то другому тот доверил вести беженцев?

— Вряд ли командующего поразила солдатская выучка Дукера, — ответил Геслер. — Дукер был имперским историком. Колтейну хотелось, чтобы история «Собачьей цепи» была рассказана правдиво.

— А мне думается, Колтейн все рассказал о себе сам. Без помощи историков.

— Думай что хочешь, — пожал плечами Геслер. — Мы там пробыли недолго. Погрузили на корабль раненых и отплыли в Арэн. Я успел немного поговорить с Дукером и с капитаном Сном. А потом… потом Колтейн разбил себе руку, заехав мне по лицу.

— Ого! — воскликнул Струнка. — Наверное, ты заслужил.

— А рука у него мигом вспухла, — подал голос шагавший сзади Ураган. — Но и твой, Геслер, нос тоже выглядел не лучше.

— Мой нос так часто расшибали, что он привык ломаться сам, — усмехнулся сержант. — Да и удар Колтейна был не таким уж сильным.

— А ты забыл, как повалился на землю, будто мешок с репой? Я сразу вспомнил Урко, когда тот…

— Тут и сравнивать нечего, — протянул Геслер. — Однажды я видел, как Урко разнес стену дома. Три удара… может, четыре — и все здание рухнуло в клубах пыли. Этот напанец умел вдарить от души.

— Для тебя это так важно? — вдруг спросил Струнка.

— Еще бы, — совершенно серьезно ответил Геслер. — Только так командир может завоевать мое уважение.

— Адъюнктессе тоже предстоит проверка?

— Всякое может быть. Конечно, я учту, что она из высокородных, и все такое.

Развороченные ворота Арэнского тракта, как и развалины деревушки, остались позади. По обе стороны от марширующей армии виднелись конные дозорные. Виканцы. Сетийцы. Их присутствие успокоило Струнку. Малазанские законы переставали действовать сразу за городской стеной Арэна. Это просто чудо, что Арэнский тракт армия прошла без единой стычки с местными жителями. Судя по слухам, окрестные племена мигом позабыли о своих договорах с Малазанской империей. Равно как и о выгодах, получаемых от нее. Ничего удивительного: вековые привычки оказались сильнее.

Куда ни глянь — везде глаз утыкался в выжженную, растрескавшуюся равнину, единственными обитателями которой были тощие дикие козы. На горизонте вздымались плосковерхие курганы с развалинами древних городов. Когда-то их соединяли между собой насыпные дороги, от которых теперь остались лишь отдельные фрагменты.

Струнка отер потный лоб.

— Неужели Тавора забыла, что за десять лиг пути новобранец не превратится в выносливого солдата? Пора бы и…

И тут, как будто в ответ на его замечание, отовсюду послышались звуки сигнальных рожков. Армия остановилась, зато в движение пришли отряды водоносов, устремившихся к бочкам. Струнка оглянулся на свой взвод. Не дожидаясь его команды, солдаты расселись и разлеглись на жесткой траве. Длинные рукава их нижних рубах потемнели от пота.

В соседних взводах бойцы вели себя схожим образом. Толстоватый Балгрид — взводный маг Скучня — явно не привык таскать на себе тяжести вроде доспехов. Он сидел весь бледный и трясущийся. К нему уже спешил взводный лекарь Лутис, щуплый и молчаливый мужчина.

— Сетийское лето такое же, — с язвительной улыбкой сообщил Струнке Корик. — Стада бредут в тучах пыли. Кажется, что у животных под копытами не земля, а куски железа.

— Худ тебя побери, Корик! — не выдержал Струнка. — Ну ты и сравнил! Дома тебе чего опасаться приходилось? Как бы на пути стада случайно не оказаться. А тут смерть может таиться за каждым холмом.

— Знаю, — невозмутимо ответил сетиец-полукровка. — Здесь только крепкие выживают. А племен всяких полным-полно. Я видел следы. И их самих тоже; правда, чуток.

— Так ты видел их? — обрадовался Струнка. — Молодец. Будешь у нас во взводе дозорным.

Довольный Корик заулыбался еще шире.

— Если вы настаиваете, сержант, я готов.

— Но только днем, — добавил Струнка. — Ночью этим займется Улыбочка. И Бутылка, если его магический Путь годится для таких дел.

Бутылка вначале нахмурился, а затем кивнул:

— Идет, сержант.

— А чем у нас будет заниматься Спрут? — вдруг спросила Улыбочка. — Лежать пластом, как дельфин, выброшенный на берег?

«Дельфин, выброшенный на берег? Ага, значит, ты выросла на морском побережье».

Струнка оглянулся на Спрута. Тот спал.

«Все правильно. Бывалый солдат умеет извлечь пользу из привала. Эх, когда-то и я вот так же мгновенно засыпал, едва вытягивал ноги. Хорошо тогда было: голова болела только о себе самом».

— Спрут будет следить, чтобы вы остались в живых, когда меня нет рядом, — ответил девчонке Струнка.

— Тогда почему вы не сделаете его капралом? — допытывалась Улыбочка. Судя по выражению лица, девчонка была настроена поспорить.

— Да потому, что он — сапер, а из саперов получаются никудышные капралы.

«Да и сержанты не лучше, но об этом я помолчу».

Наконец полковые водоносы добрались и до их взвода.

— Воду пить медленно и маленькими глотками, — объяснил солдатам Струнка.

Поймав на себе взгляд Геслера, стоявшего возле повозки, он пошел туда. Вскоре к ним присоединился Скучень.

— Любопытная штука получается, — начал Геслер. — Знаешь, какой Путь у твоего взводного мага, Скучень? Меанас. У моего Тэвоса — тоже. А у вашего Бутылки? — обратился он к Струнке.

— Толком не знаю.

— Ясное дело, Меанас, — ответил за него Скучень, дернув себя за бороду.

Струнка и сам не понимал, отчего эта привычка сержанта так раздражает его.

— Балгрид подтвердил, — добавил Скучень. — У всех троих одно и то же.

— Любопытное совпадение, — протянул Геслер.

— Надо извлечь из этого пользу, — тут же сообразил Струнка. — Пусть ребята научатся действовать сообща. Нам разные хитроумные штучки вроде иллюзий очень даже пригодятся. Быстрый Бен — вот уж кто мастак на такие вещи. Главное, чтобы подробностей побольше. Надо будет вечером свести вместе этих троих…

— Как хорошо: все мои сержанты в сборе, — послышался с другой стороны повозки голос лейтенанта Раналя.

— Решили закусить пылью вместе с нами? — спросил Геслер. — Очень великодушно с вашей стороны.

— Не думай, Геслер, что я не наслышан о твоих подвигах, — огрызнулся Раналь. — Будь моя воля, таскал бы ты сейчас бурдюки наравне с другими водоносами.

— Тогда бы, лейтенант, вас точно замучила жажда.

Раналь помрачнел.

— Капитан Кенеб желает знать, есть ли в ваших взводах маги. Адъюнктессе нужен полный список всех чародеев.

— Нет у нас магов, — отрезал Геслер.

— Как же нет? Целых трое, — будто наивный правдивый ребенок, поправил его Струнка. — Правда, не ахти каких способностей. Ну так это понятно. Скажите капитану, что наши взводы лучше всего использовать для тайных операций.

— Струнка, держи свои соображения при себе, они меня совершенно не интересуют… Значит, трое магов? Прекрасно.

И Раналь отправился докладывать капитану.

— Кто тебя за язык тянул? — накинулся на сапера Геслер. — Теперь их у нас заберут.

— Не заберут. И вообще, Геслер, постарайся пока не лаяться с лейтенантом. Парень еще не узнал, каково это — быть полевым офицером. Его, видите ли, мои соображения совершенно не интересуют! Надеюсь, Кенеб сумеет вправить этому индюку мозги.

— Думаешь, Кенеб многим лучше Раналя? — скривил губы Скучень, вновь запуская руку в бороду. — Поговаривают, что якобы, когда их роту выкосили под корень, он один уцелел. Догадываешься, каким образом?

— Не торопись с выводами, парень. Сперва нужно к нему приглядеться, — посоветовал Струнка. — Рановато еще ножички точить.

— Ха! Ножички точить! — подхватил Геслер. — Наконец-то ты заговорил на понятном языке. Ладно, Скрип, пусть будет по-твоему. Хорошенько приглядимся и к Кенебу, и к остальным. Сведем наших магов вместе, и, если они не перегрызут друг другу глотки, мы окажемся на пару шагов впереди всех остальных взводов.

Рожки возвестили о том, что привал окончен. Отяжелевшие от выпитой воды солдаты нехотя, ругаясь сквозь зубы, стали подниматься на ноги.

Завершился первый день похода. По меркам бывалых солдат, пройденное расстояние было совсем ничтожным. Но большего Гамет от своих бойцов и не ждал. Четырнадцатая армия еще толком не встала на ноги.

«Да я и сам не лучше», — мысленно вздохнул верховный кулак, наблюдая, как медленно и неуклюже солдаты разбивают лагерь. Море хаоса, в котором сразу замечаешь островки порядка. Разъезды сетийцев и виканцев продолжали нести караул на дальних подступах к лагерю. Всадников было гораздо меньше, чем требовалось Гамету для душевного спокойствия. Его мысли переместились на виканцев.

«По возрасту они в деды и бабки годятся нашим юнцам. Не удивлюсь, если с кем-нибудь из них мне доводилось скрестить мечи. Худ меня побери, не верю я, чтобы эти старики явились сюда на подмогу Малазанской империи. Нет, их привела память о Колтейне. А внуков? Те вкусили отравы рассказов о славном прошлом. Вот и получается, что одни уже забыли ужасы войны, а другие еще не успели испытать их на своей шкуре. Жуткое сочетание, надо сказать…»

Гамет потянулся, разминая затекшую спину. А хорошо бы лечь прямо здесь, на вершине холма. Верно говорят: главный враг солдата — его собственное тело. Кряхтя, Гамет спустился вниз и побрел вдоль высохшего русла туда, где стоял новенький шатер адъюнктессы.

Шатер охраняли виканские караульные Темула. Самого Темула было не видать. Гамет сочувствовал парню: полдюжины стычек за день, и все окончились раньше, чем тот успел выхватить меч. Темул постепенно теряет влияние, и тут уж никакие приказы адъюнктессы не помогут.

Верховный кулак осторожно постучался.

— Входи, Гамет, — ответила изнутри адъюнктесса.

Шатер разделялся на несколько покоев, и Тавора сейчас находилась в переднем из них. Стоя на коленях, она закрывала длинный и узкий каменный ларец, в котором хранила свой отатараловый меч.

— Над жаровней греется воск. Будь добр, Гамет, подай мне горшочек.

Кулак выполнил ее просьбу, и Тавора быстро замазала воском щель между крышкой и ларцом. Потом поднялась, с недовольным ворчанием отряхивая с колен вездесущий песок.

Некоторое время она молча разглядывала своего старого слугу, а затем сказала:

— В кувшине есть разбавленное вино. Налей себе, Гамет.

— Вы считаете, мне нужно подкрепиться?

— Уверена в этом. Ох, я прекрасно знаю: когда ты поступал на службу к моему отцу, то мечтал о спокойной жизни. А я вот опять втянула тебя в войну.

Эти слова заставили верховного кулака приободриться. Он выпрямился.

— Я еще не разучился сражаться.

— Не сомневаюсь. Но вина все-таки выпей. Мы ожидаем вестей.

— Вестей? — переспросил кулак, направляясь за кружкой.

Тавора кивнула. На ее невыразительном лице промелькнула тревога. Гамет отвернулся.

«Не лишай меня уверенности в тебе, девочка», — мысленно взмолился он.

— Подойди ко мне, — велела адъюнктесса.

Старик послушно встал рядом, забыв про вино. У них на глазах пространство шатра подернулось легкой серой дымкой. Из открывшегося портала ударила струя спертого, какого-то безжизненного воздуха. Оттуда вышел высокий человек в зеленом плаще и зеленых доспехах. Остролицый, с мраморно-белой кожей, как будто присыпанной угольной пылью. Глядя на его крупный рот с пухлыми губами, Гамет подумал, что незнакомец любит улыбаться. Однако сейчас лицо гостя было предельно серьезным. Он неторопливо стряхнул серую пыль с плаща и ботфортов.

— Приветствую вас, госпожа адъюнктесса. Примите пожелания успеха от императрицы и от меня тоже.

— Здравствуйте, Шик. Похоже, путь сюда доставил вам некоторые неудобства. Гамет, налейте вина нашему гостю.

«Боги милосердные! Так это и есть знаменитый командир „Когтя“, Худ его побери!»

— Возьмите мою кружку. Я еще не успел к ней притронуться.

Шик принял кружку, кивком поблагодарив Гамета. Чтобы не мешать разговору, верховный кулак отошел к столику с кувшином и налил вина и себе тоже.

— Вы прямо от императрицы? — спросила Тавора.

— Да. А перед этим мне пришлось отправиться на Генабакис, где я провел весьма странный и довольно мрачный вечер в обществе высшего мага Тайскренна. Должно быть, вас удивит, что мы с ним самым настоящим образом напились?

Услышав подобное заявление, Гамет невольно повернул голову. Трудно поверить, чтобы щеголеватый Шик мог напиться, как простой солдат. Похоже, адъюнктессу тоже ошеломило подобное признание, однако она быстро взяла себя в руки. И осведомилась:

— Какие новости вы мне принесли?

Шик отхлебнул из кружки и поморщился.

— Разбавленное… Неутешительные новости, госпожа адъюнктесса. На Генабакисе мы понесли значительные потери.

Взводный маг Бутылка лежал в травянистой ложбинке. В трех десятках шагов от юноши горел костер, возле которого сидели его товарищи. Сержант Струнка (Геслер почему-то называл его Скрип) несколько раз окликал мага, но Бутылка не отвечал: ему было не до этого. Закрыв глаза, он вслушивался совсем в другой разговор, стараясь, чтобы беседовавшие не заподозрили его присутствия. Пока что это ему удавалось, но требовало изрядного напряжения сил.

Бабушка чародея, оставшаяся в Малазе, могла гордиться внуком. Она не раз говорила ему: «Не заглядывайся на магические Пути, внучок. Глубинная магия — она куда древнее и надежнее. Ищи корни и нити, корни и нити. Ищи пути в земле. Их там — целая паутина, и они соединяют между собой все живое. То, что на земле, в земле, в небесах и в воде… все связано незримой паутиной. И ты ею тоже опутан. По нитям этой паутины можно добраться куда угодно. В тебе есть эти способности. Не зря я тебя учила…»

И юный маг двигался по нитям, хотя вовсе не собирался отказываться от магических Путей. Прежде всего — от Меанаса. Бутылке нравилось играть с иллюзиями, придавая им нужный облик и заставляя окружающих воспринимать все иначе, чем было в действительности. Такая игра отнюдь не была пустой забавой.

Но сейчас Бутылке требовалась именно древняя магия, которой учила его бабушка. Только так он мог оставаться незамеченным. А осторожность в подобных делах важнее всего. Бутылка двигался по нитям, тянущимся к мотылькам-накидочникам, ризанам, клещеблохам и кровным слепням. Все эти бессловесные твари вились вокруг шатра, сновали по его стенкам, совершенно не понимая смысла того, о чем беседовали внутри. Зато Бутылка все прекрасно понимал и слушал очень внимательно. Вернее, говорил только незнакомец. Ни адъюнктесса, ни верховный кулак Гамет его не перебивали.

— Неужели никто из вас его не чует? — сердито спросил Струнка.

Балгрид по-мальчишечьи пожал плечами:

— Наверное, спрятался где-то.

— Зачем-то ему это нужно, — добавил Тэвос. — Больше ничего сказать не могу.

Струнка досадливо плюнул и вернулся к Геслеру и Скучню. Их солдаты сидели возле костра, попивая травяной настой. Рядом громко храпел Спрут.

— Исчез, паршивец, — развел руками Струнка.

— Может, сбежал? — предположил Геслер. — Тогда я парню не завидую. Виканцы его поймают и привезут нам. Вернее, его голову на копье. Правда, не похож Бутылка на дезертира.

— Да вот же он! — крикнул Скучень, махнув в сторону костра.

Бутылка как ни в чем не бывало уселся рядом и потянулся за настоем.

— Где тебя носило? — сердито осведомился подскочивший к нему Струнка.

Маг поднял голову, но не ответил сержанту.

— Вы что-нибудь почуяли? — спросил он у Балгрида и Тэвоса. — В шатре адъюнктессы открылся портал.

Оба чародея лишь тупо глядели на него.

— Да вы хотя бы камешки прятать научились? А заставлять монету исчезнуть? — осведомился он таким тоном, будто эти двое были его учениками.

Струнка присел на корточки напротив мага.

— Так что там с порталом?

— Дрянные вести, сержант, — вздохнул Бутылка. — На Генабакисе шли тяжелые бои. Армия Дуджека потеряла три четверти солдат. Сжигатели мостов уничтожены. Скворец убит.

— Да ты что?!

— Худ нас всех побери!

— Скворец убит? Быть такого не может!

Проклятия, становившиеся все более изощренными, перемежались возгласами недоверия. Но Струнка их уже не слышал. Его разум оцепенел, будто внутри вспыхнул пожар и сжег все дотла. На плечо опустилась тяжелая ладонь Геслера. Тот что-то говорил товарищу, но смысл его слов до бывшего сжигателя мостов не доходил. Потом сапер встал и побрел в темноту.

Он не знал, куда направляется и сколько уже успел пройти. Внешний мир был где-то там, по другую сторону завесы. Только внезапная слабость в ногах заставила Струнку остановиться и сесть прямо в пожухлую колючую траву…

Почудилось? Нет. Сапер прислушался. Невдалеке кто-то плакал. Даже не плакал, а горько рыдал, судорожно выплескивая в окружающий мир свое отчаяние.

Струнка мотнул головой, стряхивая остатки оцепенения, и огляделся. Он сидел на жесткой, но теплой траве. На земле и в ночном воздухе шуршали и шелестели мелкие крылатые твари. Равнину заливал неяркий свет звезд. Далекими точками перемигивались костры лагеря, до которого было никак не меньше лиги.

Струнка глубоко вздохнул, потом встал и пошел на плач.

В траве, обхватив руками колени, примостился худощавый… нет, пожалуй, даже костлявый парнишка. Из кожаного обруча на лбу торчало воронье перо. Неподалеку, в нескольких шагах, мирно паслась лошадь с виканским седлом, на луке которого болтался потрепанный пергаментный свиток.

Струнка никак не мог вспомнить имени этого парня; знал только, что Тавора поставила его командиром над остальными виканцами. Сапер не собирался таиться, а потому присел на ближайший валун.

Заслышав шаги, юный виканец вскинул голову. Слезы размыли боевую раскраску на его вытянутом лице, превратив ее в разноцветные пятна. В темных глазах блеснула ярость. Парень что-то прошипел и схватился за длинный виканский кинжал.

— Остынь, — тихо произнес Струнка. — У меня тоже горе. Как и ты, я покинул лагерь, чтобы никого не видеть. Так уж получилось, что мы встретились.

Виканец шумно задвинул кинжал обратно в ножны и приготовился уйти.

— Не торопись, воин. Не надо от меня убегать. — Юнец резко обернулся, сердито скривив губы. — Подойди ко мне. То, что мы здесь встретились, останется между нами. Раз уж судьба послала тебе слушателя, не таись. Расскажи мне, что довело тебя до слез. Я выслушаю тебя, авось, что и присоветую. Может, и мне самому станет легче.

— Я ни от кого не убегаю, — срывающимся голосом произнес парнишка.

— Знаю. Я просто хотел тебя удержать.

— Кто ты?

— Никто. Если хочешь, таковым и останусь. И как тебя зовут, тоже спрашивать не буду.

— Я не скрываю своего имени. Темул.

— Мне нравится твоя храбрость. Тогда и я назову свое: Скрипач.

Виканец наспех вытер рукавом лицо.

— Ты, верно, подумал, что я оплакиваю Колтейна? Или погибших соплеменников? Если бы так! Меня обуяла жалость к самому себе! Я недостоин быть командиром. Можешь пойти и рассказать об этом всем. Хорош командир, который даже с самим собой не в силах управиться!

— Не торопись, Темул. Я — солдат, а не доносчик. Пожалуй, я даже знаю, кто довел тебя до отчаяния. Старые воины из клана Ворона и те виканцы, что приплыли в Арэн на корабле с ранеными. Они отказываются признать тебя командиром. Я угадал? Мозгов у них не больше, чем у шкодливых ребятишек, да и ведут они себя по-детски. Ишь, вздумали тебя изводить. Пререкаются на каждом шагу. Или делают вид, что подчиняются, а потом шепчутся и пересмеиваются у тебя за спиной. Твоих обидчиков много, а ты один. И ясное дело, не можешь сражаться против всех сразу.

— Почему это не могу? Я сумею! Должен! — с вызовом ответил парень.

— Вот уж они вволю позабавятся, глядя на твои тщетные попытки. Кончится тем, что эти мерзавцы подстроят твою гибель, а потом еще долго будут веселиться.

— Думаешь, Скрипач, я и сам этого не знаю?

— Разумеется, знаешь. И вполне справедливо злишься на несправедливость, на тупость тех, над кем поставлен командиром… Знал я одного командира, Темул. Он оказался точно в таком же положении, как ты сейчас. Вместо противника ему приходилось воевать с оравой глупых, проказливых детей.

— И что он с ними сделал?

— Совсем не то, что должен был сделать, отчего и получил нож в спину.

Эти слова рассмешили Темула.

— Только я не любитель рассказывать назидательные истории, — продолжал сапер. — Давай лучше подумаем, как обуздать зарвавшихся ребятишек.

— Сам же говорил: их много, а я один.

— Да, Темул, их много, но зато на твоей стороне адъюнктесса. Она назначила тебя командиром виканцев и не собирается менять свое решение. Тавора наверняка понимает, что тебе трудно, и готова помочь.

— Интересно, как? Выстроит всех наших и потребует, чтобы меня слушались?

— Нет, Темул. Тавора достаточно умна и не станет подставлять тебя под удар. Нужно применить отвлекающий маневр. Скажи, где сейчас лошади твоих врагов?

— Их лошади? — переспросил парнишка, не совсем понимая, куда клонит его неожиданный собеседник.

— Да. Как ты думаешь: сетийские дозорные справятся одни, без клана Ворона? Уверен, что адъюнктесса согласится. Сетийцы — почти сплошь молодые ребята, которым пора взрослеть и превращаться в настоящих воинов. Что скрывать: виканцы и на них тоже смотрят свысока. А сетийцам надо развернуться, дабы почувствовать, что они чего-то стоят. Словом, у виканцев нужно на время… отнять лошадей. Пусть топают пешком, как мы все. У тех, кто по-настоящему тебе верен, лошадей не забирай. Возможно, одного дня для того, чтобы усвоить подобный урок, окажется мало. Не торопись, продли наглецам удовольствие.

— К их лошадям не так-то легко подобраться, — задумчиво произнес Темул. — Для этого нужно передвигаться неслышно, как призраки.

— Что ж, вот пусть сетийцы и покажут свое умение. Тавора тебя поддержит. Раз твои соплеменники ведут себя как дети, придется отобрать у них игрушки, которыми они дорожат больше всего. То есть их лошадей. Когда топаешь пешком и глотаешь пыль от повозок, не очень-то покрасуешься. Советую тебе поторопиться, чтобы не пришлось будить адъюнктессу.

— Так она, может, уже спит.

— Нет, Темул, не спит. Я уверен в этом… Да, вот о чем еще хотел спросить. У тебя к седлу прицеплен свиток. Что там написано?

— Свиток не мой, — ответил парень, вставая с земли. — Прежде эта лошадь принадлежала Дукеру, а он умел читать и писать. Я ехал вместе с ним, Скрипач. — Глаза Темула вдруг вспыхнули. — Весь Арэнский тракт я проехал вместе с ним!

— Дукер ничего не говорил тебе про свиток?

Юнец отрицательно покачал головой.

— А перо, которое ты носишь? Это в память о Колтейне?

— Да. У виканцев так принято. Понимаешь, Колтейн… он действовал так, как и должен действовать полководец. Он не совершил ничего такого, что было бы выше его сил. Я чту Колтейна, но Дукер… тот был совсем другим. — Темул кусал губы, подбирая нужные слова. — Дукер был старый. Старше тебя. Но он сражался. Никто не ожидал от него такого, а он сражался. Я точно знаю, поскольку сам слышал, как Колтейн с Бальтом говорили про историка. Однажды Колтейн собрал командиров. Там были Бальт, Сон, Ченнед, Глазок. И все сошлись на том, что беженцев до Арэна должен вести именно Дукер. Колтейн даже отдал ему камень, который привезли торговцы.

— Камень? Какой еще камень?

— Ну, такой, который носят на шее.

— Амулет, что ли? Оберег?

— Вроде того. Нихил сказал, что это спасительный камень: если человек гибнет, камень забирает и хранит его душу. Дукер не хотел надевать этот оберег: ведь его привезли специально для Колтейна, чтобы тот не исчез бесследно. Но мы-то, виканцы, знаем, что он не исчез. Старейшины рассказывали, что в одном из кланов племени родился ребенок. Вначале он был пустым, а затем наполнился, когда прилетели вороны.

— Ты хочешь сказать, что Колтейн возродился в новом облике?

— Да, — подтвердил юноша.

— А тело Дукера исчезло с дерева, — тихо заметил его собеседник.

— Значит, историк не погиб? Вот и славно! Я теперь езжу на его лошади, но, когда Дукер вернется, отдам ее обратно. Я помню, Скрипач, как мы с ним ехали по Арэнскому тракту!

— Уверен: Дукер очень рассчитывал тогда на твой отряд. На тебя, Темул. Понимаешь? Не только на Нихила с Бездной, но и на тебя тоже.

Лицо виканца посуровело.

— Мне пора отправляться к адъюнктессе.

— Пусть удача Опоннов пребудет с тобой, капитан Темул.

Однако парнишка медлил и мял в руках поводья.

— Сегодня ночью… ты видел…

— Ничего я не видел, — ответил Струнка. — Езжай спокойно!

Темул отрывисто кивнул, вскочил в седло и одной, исполосованной шрамами рукой натянул поводья.

Постепенно стук копыт заглох вдали. Струнка некоторое время неподвижно сидел на валуне, а потом медленно опустил голову, обхватив ее руками.

Шик закончил рассказывать, и теперь все трое сидели молча. Гамет заглянул в свою кружку. Она была пуста. Он потянулся к кувшину, но и там тоже вина не осталось.

Старику безумно хотелось спать. Но он не мог, просто не имел права покинуть адъюнктессу. Особенно сейчас, когда Тавора узнала о героической смерти своего брата… Оказывается, сжигатели мостов погибли все до единого. Тайскренн видел их трупы и был свидетелем погребения в недрах Семени Луны.

«Как видишь, твой брат не опозорил дом Паранов», — мысленно говорил Таворе Гамет. И вдруг он понял: адъюнктессе было бы гораздо легче, окажись Ганос настоящим предателем. А так она словно бы внезапно получила удар кинжалом в спину. Сколько мучительных жертв принесла бедняжка ради спасения семейной чести. И вот на тебе! Ганос — вовсе не мятежник и никогда им не был. И в гибели Лорн капитан Паран тоже не повинен. Из тактических соображений Малазанскую армию на Генабакисе временно объявили отступниками. Но это оказалось лишь частью хитроумных планов императрицы. Честь семьи Паран не была запятнана. Тогда получается, что Тавора… напрасно пожертвовала младшей сестрой.

Но этим горечь, которую заключал в себе рассказ Шика, еще не исчерпывалась. Императрица рассчитывала направить остатки армии Дуджека в Семиградье, дабы они высадились на северном побережье и атаковали Воинство Апокалипсиса. Гамет прекрасно понимал замысел Ласин: передать Однорукому всю полноту командования обеими армиями. В этом случае она может быть совершенно спокойна. А отдавать судьбу Семиградья в руки молодой и неопытной адъюнктессы… Императрица верила в Тавору, но не до такой степени.

«Вот и еще один удар по тебе, девочка. Ты не сомневалась в том, что пользуешься безраздельным доверием Ласин. Как ты станешь действовать теперь, узнав, что и сама являешься пешкой в игре императрицы?.. Боги милосердные, ну и ночка выдалась!»

Однако Дуджеку и трем тысячам его солдат еще нужно доплыть до Семиградья. Шик видел Однорукого и был полностью согласен с Тайскренном: дух полководца сломлен. Гибель Скворца буквально подкосила его.

«Что же произошло в этом кошмарном Паннионском Домине? Никогда еще прежде Малазанская империя не несла таких сокрушительных потерь. А все Ласин со своими хитроумными замыслами. Вот спросить бы ее без обиняков: неужели оно того стоило?»

По мнению Гамета, Шику следовало быть более сдержанным в словах. К тому же командир когтей до сих пор находился под впечатлением паннионской трагедии. По-хорошему, Ласин стоило бы отправить в качестве посланника кого-нибудь более деликатного и уравновешенного. Да и вообще, многое из того, что Тавора узнала сегодня, императрица могла бы рассказать ей еще давным-давно. Это сберегло бы адъюнктессе немало душевных сил. А так все смахивает на насмешку: с одной стороны, Ласин утверждает, что Тавора — чуть ли не единственная надежда Малазанской империи в Семиградье, а с другой — явно сомневается в ее способностях.

«Ох, девочка, немногие выдержат такой удар судьбы», — сокрушался верховный кулак, глядя на Тавору.

Однако лицо адъюнктессы оставалось все таким же непроницаемым и бесстрастным.

— Благодарю вас за доставленные сведения, — сказала она Шику. — Что-нибудь еще?

На мгновение у командира когтей от изумления округлились глаза. Он заморгал, будто прогоняя сонливость, потом встал.

— Нет, госпожа адъюнктесса, на этом все. Желаете передать через меня послание императрице?

— Послание? — наморщила лоб Тавора. — Нет. Передайте ей, что Четырнадцатая армия начала свой поход к священной пустыне Рараку. Полагаю, этого будет вполне достаточно. Вы свободны!

Шик некоторое время нерешительно переминался с ноги на ногу. Тавора не выдержала.

— Да в чем дело? Говорите уже!

— Хорошо, госпожа адъюнктесса, я кое-что добавлю. Но уже не от имени императрицы, а от себя лично. Скорее всего, в вашей армии есть приверженцы Фэнера. Их бог… пал. Можно скрывать от них эту горькую правду, но рано или поздно они все равно узнают. Богом войны теперь стал Тигр Лета. Мы с вами прекрасно понимаем: армия — не подходящее место для плачей и стонов. Но в душу к каждому солдату не влезешь. Наверняка кому-то будет тяжело пережить потерю бога. Лучше заранее приготовиться к возможному дезертирству.

— Дезертирства в Четырнадцатой я не допущу, — отчеканила Тавора. — Простите, Шик, но вынуждена напомнить, что ваш портал слабеет. Даже каменная шкатулка не способна погасить разрушительное воздействие моего меча. Если вы не собираетесь задерживаться у нас, тогда вам стоит поспешить.

— Вы слышали, какие потери мы понесли на Генабакисе. И не только там. Императрица искренне надеется, что ваш поход будет совершаться с соблюдением всех надлежащих мер предосторожности. Разрешите, госпожа адъюнктесса, исходя из своего собственного опыта, напоследок дать вам несколько советов. Ваша цель — Рараку, поэтому ни в коем случае не сворачивайте с дороги, как бы вас к этому ни вынуждали. Не дробите отряды и строго-настрого запретите вашим командирам посылать солдат в погоню. Иначе пустынные племена измотают вас стычками и засадами.

Металл в голосе Таворы стал еще ощутимее.

— Позвольте заметить, что хотя вы и командир, но ваши «солдаты» действуют в совершенно иных условиях. Я с удовольствием выслушаю любой совет от Дуджека. А пока его нет, предпочту доверять своему чутью. Если императрица недовольна моими действиями, то пусть отзовет меня и назначит другого командующего Четырнадцатой армией. Можете так ей и передать. Прощайте, Шик.

Командир когтей молча повернулся и скрылся в портале. Вскоре исчез и сам портал, оставив лишь облачко пыли.

Гамет вздохнул, затем осторожно поднялся с шаткого походного стула.

— Я вместе с вами скорблю о гибели вашего брата.

— Спасибо, Гамет. Вижу, ты очень устал. Иди спать. А по пути…

— Остановиться возле шатра Ян’тарь и прислать ее к вам?

— Да. Я улавливаю в твоем голосе недовольство. Тебе это не нравится?

— Да, не нравится, потому что сон нужен не только мне. Худ нас всех побери, мы сегодня даже не поужинали.

— До завтра, верховный кулак Гамет.

— Доброй ночи… адъюнктесса Тавора.

Возле догорающего костра сидел Спрут.

— Ты почему не спишь? — спросил его вернувшийся Струнка.

— Выспался. А вот ты завтра будешь еле ноги волочить, сержант.

— Едва ли я засну, — вздохнул тот, усаживаясь рядом со Спрутом.

— Далеко это отсюда. Очень далеко, — произнес широкоплечий сапер, подкидывая в огонь последнюю лепешку сухого навоза.

— По мне — так совсем близко.

— Тебе хотя бы не приходится идти по следам своих погибших товарищей, Скрипач. И все равно, это очень далеко.

Спрут всегда отличался косноязычием. Но сегодня Струнку не тянуло допытываться, что означают слова «очень далеко».

— Кстати, спасибо тебе за «морантские гостинцы».

— Сам знаешь: саперы — люди хозяйственные, — усмехнулся Струнка. — Привыкли делать запасы на всякий случай.

— Ага. У командиров ведь как? «Хоть из-под земли достань!»

— Вот мы и достаем. Только не из-под земли.

— Твои «гостинцы» очень мне пригодятся, — понизив голос, шепнул Спрут. — Я с ними подползу к Корболо Дому и швырну их прямо ему под ноги. Ясное дело, мы вместе с ним отправимся к Худу. Но ничего, я не против.

— Сдается мне, Колотун тоже кого-то забрал с собой. Он всегда бросал «гостинцы» слишком близко. А знал бы ты, сколько глиняных черепков в нем засело. Не на один горшок хватило бы.

Огонь быстро пожрал все лепешки. В костре перемигивались угли.

— Лучше бы я был там. С ними, — вздохнул Струнка. — Надо же, неужели все погибли? Скворец, Ходок, Молоток, Хватка, Быстрый Бен…

— Быстрый Бен? Нет, этот придурок как раз жив, — возразил Спрут. — Ты вот ушел, не дослушав. Между прочим, Тайскренн сделал его высшим магом.

— Я подозревал, что наш чародей из любой передряги выкарабкается. Интересно, а Паран так и оставался до последнего их командиром?

— Да. Погиб вместе со всеми.

— Кстати, он ведь старший брат адъюнктессы Таворы. Я вот думаю: неужели даже это ее не прошибло? Как-никак родной брат.

— Не все ли нам равно, Скрип. Подумай лучше о зеленых новобранцах, парнишках и девчонках, которых полно в Четырнадцатой армии. Нам нужно поскорее сделать из них настоящих солдат. Воины Корболо Дома — не толпа пустынников. Эти умеют сражаться. Думаю, врежут нам как следует, так что придется, поджав хвост, возвращаться в Арэн. Только на этот раз нас и к городу не подпустят.

— Веселенькое предсказание, что и говорить! Ну и перспективы ты обрисовал!

— Да плевать я хотел на перспективы. Мне нужно убить этого напанского выродка. И его мага, если получится.

— А если ты до них не доберешься?

— Тогда я постараюсь забрать с собой как можно больше других ублюдков из его армии. Хватит с нас и одной «Собачьей цепи», Скрип. Если что, я снова обратно не пойду.

— Ладно, дружище, я это запомню. А что касается новобранцев, я ведь тоже все время думаю, чем бы помочь этим ребятам. Выносливости они сами научатся. А солдатское ремесло… Пока в настоящий бой не попадут, все равно ничего не поймут.

— Так и я о том же толкую. Нам бы только довести их до этой треклятой пустыни. Там увидим, какое железо у них в руках.

— Какое железо у них в руках, — усмехнулся Струнка. — Давненько я не слышал этой присказки. Раз мы идем мстить, то оно должно быть раскаленным добела. Ты это хотел сказать?

— Не угадал. Погляди на Тавору. От нее вообще не исходит никакого жара. В этом они с Колтейном схожи. Нет, Скрип, железо должно быть холодным. Холодным. Мы хорошенько его охладим и закалим. И тогда про Четырнадцатую можно будет сказать: это настоящая армия.

Струнка дотронулся до костяшки, висевшей на поясе Спрута.

— По-моему, мы уже начали охлаждать железо.

— Считай, что так. И эти побрякушки, и наши знамена. Начало положено. Тавора все прекрасно понимает насчет железа, уж поверь мне. Иначе сломалась бы еще в Арэне.

Струнка кивнул.

— А теперь, Скрипач, сделай милость: сгинь с глаз моих. В такое время я привык сидеть один.

Струнка поднялся на ноги.

— Похоже, у меня все-таки получится вздремнуть.

— Что, усыпил я тебя своими речами? Ладно, проваливай.

Пока Струнка брел к шатру, ему вспомнились слова Спрута.

«Железо. Холодное железо. Да, в Таворе оно, безусловно, есть. Найти бы теперь его в себе самом, и побыстрее».

Книга третья

НЕВЕДОМОЕ ДЫХАНИЕ

Сущность Рашана обнаруживается в связующей силе, удерживающей игру света; однако делается это лишь затем, чтобы раздробить свет, превратив его в тени и тьму. Правда, тьма в данном случае не является всепоглощающей, ибо подобное свойство присуще лишь древнему магическому Пути Куральду Галейну. Тьма Рашана любопытна тем, что проявляется не через отсутствие света, а благодаря ему, поскольку именно свет и делает ее видимой.

Унтурал из Лато-Ревея. Тайны Рашана

(рассуждения безумца)

Глава двенадцатая

Свет, Тень и Тьма…

Война их бесконечна.

Рыбак Кельтат

На крестообразной подставке лежали серебристые доспехи. Они буквально лоснились от обилия масла, которое стекало по длинным обтрепавшимся завязкам, образуя лужицу на каменном полу. Рукава их были узкими и наверняка плотно прилегали к коже. Чувствовалось, что доспехами регулярно пользовались. В тех местах, где звенья чинили, серебристый цвет уступал место черному.

Рядом, на отдельной раме с горизонтальными крюками, покоился двуручный меч. Под ним, на второй паре крюков, лежали ножны. Меч был необычайно тонким, с удлиненным клиновидным острием и бороздками на обоюдоостром серебристом лезвии, содержавшем необычные вкрапления — маслянисто-голубые и ярко-красные. Обтянутую оленьими жилами круглую рукоятку венчал отполированный овальный гематит. Ножны из черного дерева не имели украшений, если не считать серебряной полоски возле раструба. К поясу они крепились на тонкой черной цепи, которую правильнее было бы назвать цепочкой.

За доспехами, на деревянной стенной полке, можно было увидеть кольчужные перчатки. Рядом тускло поблескивал простенький шлем, едва годный на то, чтобы прикрыть макушку головы. От него, подобно руке с узловатыми пальцами, отходили узкие пластины, защищавшие нос, щеки и подбородок. От шейного кольца, на манер рачьего хвоста, тянулся кольчужный шлейф.

Остановившись на пороге небольшого, с низким потолком помещения, где хранилось оружие, Резак смотрел, как облачается Дарист. Он никак не мог поверить, что доспехи, которым явно не одна сотня лет, могли принадлежать седовласому тисте анди, поведением своим более напоминавшему рассеянного ученого, нежели воина. Чего стоили одни его янтарного цвета блуждающие глаза. Да небось у этого старика и кости уже хрупкие. Недаром он ступает медленно и осторожно. Как же Дарист будет сражаться?

«Но я же сам убедился, насколько силен этот старый тисте анди, — мысленно отвечал себе Резак. — Да и в ловкости ему не откажешь. Вон как передвигается: грациозно и сосредоточенно, ни одного лишнего движения. Может, подобное присуще всем представителям этого народа?»

Юноше невольно вспомнился Аномандер Рейк, и сердце его тревожно сжалось.

Дарист застыл возле своих доспехов, озадаченно поглядывая на них. Казалось, он забыл, как их надевать.

— Скажи, а этих тисте эдур… много? — осведомился Резак.

— Ты ведь не это хотел спросить. Тебя волнует, переживем ли мы их нападение. Сомневаюсь. Пять кораблей сумели выдержать натиск бури. Два пристали к острову. Их могло бы быть и больше, но по пути сюда тисте эдур случайно натолкнулись на малазанский флот. Мы с Пуральских скал наблюдали за этой битвой. — Старик повернулся к даруджийцу. — Твои соплеменники храбро сражались. Тисте эдур никак не ожидали от них такой отваги.

— Морское сражение между малазанцами и тисте эдур? Что же ты мне раньше не сказал? Когда оно случилось?

— Где-то неделю назад. Малазанских кораблей было всего три. Они затонули, но каждый сумел потопить по одному вражескому судну. У людей были искусные чародеи. Мы просто восхищались, следя за их магическими ударами.

— И вы просто глазели на битву, даже не попытавшись помочь малазанцам? — удивился Резак. — Вы же знали, что тисте эдур вторгнутся на ваш остров.

Дарист с невероятной легкостью поднял доспехи.

— Мы больше не покидаем остров. Давно, много десятилетий назад, мы решили отгородиться от всего мира.

— Почему?

Тисте анди не ответил. Он облачался в кольчугу, и это сопровождалось странным шелестящим звуком, напоминающим плеск льющейся воды. Потом Дарист потянулся за мечом.

— У тебя такой меч, что того и гляди переломится от первого удара, — усмехнулся Резак.

— Не переломится. У этого меча много имен, — сказал Дарист, снимая оружие с крючков. — Возмездие — так назвал его создавший. На нашем языке — Т’ан Арос. Но я называю его К’орладис.

— А это слово что значит?

— Горе.

Резаку стало зябко.

— Кто выковывал этот меч?

— Мой брат, — ответил Дарист, убирая оружие в ножны и привешивая их к поясу. — Потом он нашел себе другой… более подходящий для его натуры, — добавил тисте анди, берясь за кольчужные перчатки. Он вдруг повернулся, смерил Резака взглядом и снова отвернулся. — У тебя под одеждой пара кинжалов. Ты искусно ими владеешь?

— Довольно искусно, но мне не нравится проливать кровь.

— А для чего еще они созданы? — удивился старик, прилаживая шлем.

Ответа Резак не знал.

— Ты намерен сражаться с тисте эдур? — спросил Дарист.

— Да, потому что они посягают на Трон.

— Но ведь это не твоя битва, человек. С чего ты решил вступить в сражение?

— На моем родном Генабакисе Аномандер Рейк и его соплеменники примкнули к войне против Малазанской империи. Их эта война никак не касалась, но они сражались.

Юношу удивила странная, почти ехидная улыбка Дариста.

— Занятно слышать. Ну что ж, Резак, будем драться бок о бок. Но я тебя уже предупредил: эта битва может оказаться для нас последней.

— Надеюсь, что не окажется.

Они покинули оружейное помещение и, пройдя по широкому коридору, попали в другой — узкий, показавшийся Резаку туннелем, пробитым в гигантском стволе черного дерева и имевшим легкий наклон вверх. Внутри было сумрачно.

Резак шел позади тисте анди. Доспехи старика издавали странный звук, напоминавший шум дождя на морском берегу. Внезапно туннель оборвался, выведя их на дно отвесного колодца. Грубая лестница, сделанная из корней, вела наверх, туда, где бледнел пятачок света.

Дарист поднимался медленно, соизмеряя каждый свой шаг. Юноше не терпелось поскорее выбраться наверх. Он злился на тисте анди, пока вдруг не сообразил: «А куда спешить? Навстречу собственной погибели?» От этой мысли все тело охватила странная апатия. Теперь уже Резаку приходилось напрягать силы, чтобы поспевать за стариком.

Наконец они выбрались на каменные плиты, густо усеянные листьями. Сквозь узкие окошки и трещины в пыльное пространство пробивались солнечные лучи. Похоже, буря не затронула это место. Одна из четырех стен строения почти целиком рухнула. К ней-то и направился Дарист.

Резак поспешил следом.

— Можно было бы и подлатать стену, — мимоходом заметил он. — А то уж больно хлипкая. Ну как такую оборонять?

— Это не мы строили, — ответил Дарист. — Тисте эдур. Мы уже застали эту крепость в развалинах, когда высадились на Дрейфующем Авалии.

— А сейчас тисте эдур далеко от нас?

— Уже идут через лес. Осторожничают. Знают, что они здесь не одни.

— И много их? Скольких ты чуешь?

— В первом отряде десятка два. Мы встретим их на внутреннем дворе. Там достаточно пространства для сражения и есть стена, чтобы не получить удар в спину.

— Худ тебя побери, Дарист! Ты никак надеешься отбить их атаку?

Тисте анди молча обернулся к юноше, потом махнул рукой:

— Идем.

Путь ко внутреннему двору лежал через полдюжины таких же разрушенных помещений. Стены, окаймлявшие двор, были вдвое выше человеческого роста. Островерхие, они сильно заросли плющом, сквозь который проглядывали какие-то изображения. Дарист с Резаком попали сюда через внутренние ворота, а напротив находилась арка внешних. Сразу за воротами начиналась тропа, густо усыпанная сосновой хвоей. Тропу пересекали скрюченные, похожие на застывших змей корни. По обе стороны тянулся моховой покров, из которого торчали валуны. Чуть дальше высились стволы гигантских деревьев.

Резак прикинул размеры двора: шагов двадцать в ширину и примерно двадцать пять в глубину.

— Тут слишком просторно, Дарист. Нас окружат…

— Я встану посередине. Ты останешься сзади, на случай, если кто-то сумеет меня обойти.

Резак вспомнил, как в Даруджистане невольно стал свидетелем поединка Аномандера Рейка с демоном. Тогда Сын Тьмы сражался, держа меч обеими руками. Должно быть, Дарист тоже владел таким стилем боя, но его тонкий меч не шел ни в какое сравнение с Драгнипуром.

— Твое оружие пропитано магией? — спросил юноша.

— В известном смысле, да, — ответил тисте анди. Одна его рука обхватила эфес у самой гарды, другая легла ниже. — Магия — не масло, которое можно втереть в лезвие. Создатель Горя вложил в него кое-что, поставил особое условие. Меч требует неколебимой воли от того, в чьих руках он находится. И тогда воин становится непобедимым.

— И ты способен выполнить это условие?

— Сомневаюсь, — честно признался старик. — Боюсь, я далек от совершенства. — Дарист упер острие меча в землю. — Ладно, там видно будет. А теперь доставай свое оружие. Тисте эдур нашли тропу и приближаются к нам.

Трясущимися руками Резак вынул два кинжала. Этим его арсенал не исчерпывался. Под каждой рукой в кожаных ножнах висело по паре метательных ножей. Даруджиец приготовил и их тоже, а затем вновь взялся за кинжалы. Его ладони были настолько липкими, что рукоятки скользили. Резак принялся спешно вытирать руки.

Что это за странный шелест? Забыв о своих потных ладонях, Резак взглянул на Дариста. Тисте анди принял боевую стойку, хотя острие его меча по-прежнему упиралось в каменные плиты двора.

Шелест исходил не от него, а от кучи листьев и прочего сора, которые невидимый ветер нес к воротам, чтобы свалить по другую сторону стены.

— Прищурь глаза, — велел Резаку Дарист.

«Прищуриться? Это еще зачем?»

Однако хозяином положения здесь был все-таки тисте анди, и упрямый даруджиец подчинился. За оградой мелькнули в сумраке чьи-то тени. Вскоре Резак увидел троих воинов.

Ростом они не уступали Даристу, только кожа их была бледно-серой. Множество амулетов украшало темные волосы, заплетенные в косицы. Жутковатый облик тисте эдур довершали ожерелья из зубов и клыков. Доспехи из грубо выделанной кожи были прошиты бронзовыми полосками. Бронзовые шлемы походили на звериные черепа, медвежьи и волчьи.

Тисте эдур ничем не напоминали грозного и величественного Аномандера Рейка. Под стать их свирепому облику было и оружие: черные кривые сабли и круглые щиты, обтянутые шкурами каких-то морских животных.

Увидев Дариста, все трое ненадолго остановились, а затем тот, что был у них главным, что-то сказал тисте анди. Резак, естественно, ничего не понял. В ответ седовласый Дарист лишь пожал плечами. Тисте эдур вновь бросил несколько слов, явно содержащих требование. Все трое выхватили сабли и качнули щитами. А к воротам уже подходили остальные воины отряда.

Трое чужаков вступили во двор с явным намерением взять Дариста в клещи.

— Они думают свалить тебя одним ударом, — пробормотал Резак.

Тисте эдур, пытавшийся вступить в переговоры, и двое воинов, стоявших по бокам от него, одновременно двинулись вперед. Подпустив их поближе, Дарист вскинул меч, и сейчас же всех троих окутал вихрь листьев и пыли. И тогда тисте анди атаковал.

Дарист держал меч параллельно полу. Лезвие глядело в сторону тисте эдур, находившегося справа, однако удар он нанес по тому врагу, что был слева, причем не лезвием, а эфесом. Тисте эдур вскинул щит, но Дарист навершием расколотил его пополам. Левой рукой старик оттолкнул вражескую саблю. И одновременно присел на корточки, ударив мечом по противнику справа.

Резаку показалось, что меч Дариста даже не коснулся тисте эдур. Но кожа доспехов треснула, и оттуда хлынула кровь. Рана тянулась от левой ключицы до самых чресл.

Тем временем старик проворно отпрыгнул на несколько шагов назад. Меч рассек воздух, готовый отразить нападение двух оставшихся тисте эдур, однако те лишь испуганно попятились.

Раненый упал в лужу собственной крови. В левой части его туловища не осталось ни одного целого ребра.

Подоспевшие тисте эдур с воинственными криками вбежали во двор. Они устремились прямо к Даристу. Ясно было, что задумали враги: кто-то из них был готов принять на себя смертоносный удар Горя, чтобы другие смогли обойти тисте анди и атаковать сзади.

Вот еще один нападавший повалился в вихрь клубящихся листьев. Эфесом меча Дарист стукнул третьего, вдавив ему сломанный бронзовый шлем прямо в череп. Воин неуклюже взмахнул руками и упал.

Резак перекинул второй кинжал в левую руку, а правой потянулся к метательному ножу. Нож полетел по косой линии. Юноша видел только его рукоятку, застрявшую в глазнице тисте эдур. Если она оказалась там, значит лезвие пробило череп. Избрав себе новую цель, даруджиец метнул второй нож.

Меч Дариста поспевал везде. Старик отражал удар за ударом, пока кто-то из нападавших не сумел подползти к тисте анди и схватить его за ноги. Правда, вскоре он уже валялся с проломленным черепом, но тем временем другой противник успел полоснуть старика саблей по правому плечу. А затем и еще один тисте эдур нанес ему удар в бедро. Дойдя до кости, сабля отскочила. Дарист зашатался.

Резак пробился через беснующиеся листья. Молодой убийца давно уже усвоил: его кинжалы не предназначены для поединка. Стало быть, надо действовать внезапно. Он выбрал тисте эдур, внимание которого, казалось, было целиком поглощено Даристом. Однако просчитался: краешком глаза тисте эдур все-таки заметил его и повернулся навстречу.

Левым кинжалом Резак перехватил косой удар вражеской сабли. А правый его клинок пропорол кожу щита и вонзился тисте эдур в предплечье. Тогда рукоятью левого кинжала юноша выбил саблю из онемевшей руки противника.

Первым делом следовало высвободить свой кинжал. Как назло, лезвие застряло в плоти тисте эдур. Резак дернул, приняв на себя всю тяжесть тела раненого. Тисте эдур сопел и бормотал ругательства, не в силах удержаться на ногах; юноша тащил его вперед, и враг припал на одно колено. Он еще пытался обороняться и вскинул щит. Вторым кинжалом даруджиец вновь полоснул по щиту, целясь тисте эдур в горло. Спружинивший обод щита больно ударил его самого по запястью. Он сжал зубы, но кинжал не выронил.

Наконец ему удалось вытащить второй кинжал. Резак не успел выбрать себе нового противника. Удар щитом, нанесенный слева, поднял его в воздух. Юноша попытался было извернуться и всадить лезвие в нападавшего, но промахнулся. Вся левая часть тела превратилась в сплошной комок боли. Даруджиец упал и покатился по двору.

Кто-то пустился за ним в погоню. Звук шагов был каким-то странным, прыгающим. Резак вскочил на ноги. За ним гналась… отсеченная голова тисте эдур, которая ткнулась ему в лодыжку и замерла. Но юношу это даже не удивило: ему было слишком больно. Он вскрикнул и на одной ноге отскочил прочь.

А к нему уже бежал новый противник.

Резак выругался, не разжимая губ, и метнул в тисте эдур нож. Нападавший загородился щитом. Надо было действовать быстро, пока враг не высунул нос. Морщась от боли, даруджиец подскочил к нему и всадил кинжал в щит. Удар снова пришелся по ключице, откуда хлынула струя крови.

Двор наполнился криками. Казалось, поединки идут повсюду. Резак оторвался от противника и не поверил своим глазам: во дворе появились тисте анди и вместе с ними — Апсалар!

Его спутница уже оставила за собой кровавый след. Трое тисте эдур корчились в предсмертных муках. Остальные торопливо отступали. Резак думал, что тисте анди пустятся в погоню, но те остановились у ворот.

Вихрь слабел. Листья, будто куски пепла, медленно оседали на плиты.

Резак обернулся, ища взглядом Дариста. Старик стоял, привалившись к стене. На доспехах блестели пятна крови. Шлем исчез; серебристые волосы висели спутанными прядями, заслоняя лицо. Дарист опирался на свой меч.

Стоны умирающих привлекли внимание одной из женщин тисте анди. Подойдя к тисте эдур, она равнодушно перерезала горло каждому из них, после чего внимательно посмотрела на Апсалар.

Только сейчас Резак сообразил: серебристые волосы у тисте анди — не признак возраста. Соплеменники Дариста выглядели совсем молодыми, ничуть не старше самого Резака. Но еще более его удивили их разношерстные доспехи и то, что тисте анди, судя по всему, не слишком-то привыкли держать в руках оружие. Возможно, этим объяснялись их беспокойные взгляды, которые они попеременно бросали то на ворота, то на Дариста.

— Жаль, что мы опоздали, — сказала Апсалар, подходя к Резаку.

— Я… я думал, ты утонула, — невпопад ответил он.

— Нет. Я довольно легко выбралась на берег, хотя и с пустыми руками. Все наши припасы пошли ко дну вместе с тобой. Кто-то обшаривал остров с помощью магии, но, к счастью, меня не заметил. А потом я нашла их. — Девушка кивнула в сторону молодых тисте анди. — Набрела на их стоянку. Представляешь, они… прятались.

— Прятались? Но Дарист мне говорил…

— А, так это и есть Дарист? Между прочим, его настоящее имя Андарист, — промолвила Апсалар, бросив взгляд на старика. — Это он велел им прятаться. Боялся, что здесь они погибнут.

— Вот именно! А ты обрекла их на гибель, — прогремел Дарист, поднимая глаза на дерзкую девчонку. — Теперь тисте эдур ни за что не успокоятся, пока не убьют их всех. Древняя вражда не угасла.

— Трону нужна защита, — возразила девушка, равнодушная к его упрекам.

У старика вспыхнули глаза. Рот его искривился, обнажив окровавленные зубы.

— Если он так печется о Троне, пусть явится сюда и сам его защищает.

— Кто он? — не поняла Апсалар.

— Аномандер Рейк, его старший брат, — ответил за старика Резак.

Вообще-то, он всего лишь высказал догадку, но по выражению лица Дариста понял, что попал в точку. Трон и впрямь охранял младший брат Аномандера Рейка. Правда, в отличие от Рыцаря Тьмы, в жилах Дариста не было ни капли драконьей крови. Да и его меч в сравнении с грозным Драгнипуром казался почти игрушечным. Вымученное признание Дариста — это все, что рассчитывал услышать Резак. Юноша не сомневался: все, что касалось обоих братьев, было их семейной тайной и уж точно не предназначалось для человеческих ушей.

И тем не менее Резак ошибся. Не то чтобы Дарист разразился потоком слов, но, образно выражаясь, отдельные капли его обиженная душа все же исторгла. Однако даже этого оказалось вполне достаточно, чтобы потрясти воображение даруджийца. Молодые тисте анди были… внуками Аномандера Рейка! Их родители унаследовали от отца неистребимую склонность к странствиям. Их влекли далекие края, где можно построить мир по своему вкусу. И не только это.

— Нескончаемые поиски верности и чести, — язвительно усмехаясь, произнес Дарист, наблюдая, как молодая тисте анди перевязывает ему раны.

Женщину звали Феда. Это она оборвала мучения тисте эдур, докончив начатое Апсалар. Перевязывать старика было не так-то просто. Тисте эдур нанесли ему не менее дюжины ран, и всякий раз их кривые сабли добирались до самых костей. Но Дарист еще ухитрялся держаться на ногах, опровергая свои же собственные слова, что его воля недостаточно совершенна для того, чтобы владеть мечом. Теперь, когда атака была отбита, боевой пламень, бушевавший внутри старого воина, погас. Его правая рука висела, словно плеть, а из-за раны на бедре у бедняги начали подкашиваться ноги. Передвигаться без посторонней помощи он уже не мог.

Резак пересчитал тела убитых противников. Девять. Отступление уцелевших явно было временным. Самое скверное, что эти тисте эдур входили в передовой отряд. Каждый из двух вражеских кораблей вмещал не менее двухсот воинов. Так считала Апсалар, наблюдавшая за тем, как причаливали суда.

— Правда, вид у них был довольно потрепанный, — добавила она. — Небось сцепились с кем-нибудь по пути сюда.

— Я даже знаю с кем, — сказал Резак. — С малазанскими военными кораблями. Столкновение было случайным, но Дарист говорил, что малазанцы сражались очень умело.

Они с Апсалар сидели неподалеку от того места, где тисте анди хлопотали над раненым Даристом. Левый бок юноши продолжал саднить. Подавляя боль, Резак наблюдал за внуками и внучками Аномандера Рейка.

— Вот уж не думал, что тисте анди не учат своих сражаться, — тихо заметил он.

— Это все Дарист виноват. Держал их под колпаком. Вот и достукался.

— Но теперь тисте эдур узнали об их существовании. От этого Даристу еще больнее, чем от ран.

— У каждого своя задача, — равнодушно отозвалась Апсалар.

Поведение девушки задело Резака. Он всегда считал: ремесло наемного убийцы, отнимающего чужие жизни, невольно заставляет задумываться о хрупкости души, о том, что и ее тоже, подобно телу, можно уничтожить. Его даруджистанский друг Раллик Ном, первоклассный убийца, был весьма мудрым человеком. В Апсалар такой мудрости не ощущалось; ее суждения отличались жесткостью и быстротой, как наспех вынесенный приговор. Она ранила словами, как оружием… или, возможно, защищалась ими.

«А ведь Апсалар вполне могла бы и сама добить тех троих. Неужели ей нравится смотреть на чужие мучения? — Эта мысль испугала Резака, но он продолжал рассуждать. — Нет, пожалуй, дело здесь в другом. Она как будто прошла выучку… у палача. Но где и у кого? Котильон-Танцор, Покровитель Убийц, палачом точно не был. Тогда откуда это взялось в Апсалар? Неужели таков изначально был ее характер?»

Юноше стало совсем тошно.

Он осторожно поднял левую руку и поморщился. По всему чувствовалось, что второе сражение долго не продлится. Даже при поддержке Апсалар.

— Если что, на тебя рассчитывать нельзя, — вздохнула девушка.

— На Дариста тоже, — усмехнулся Резак.

— С ним все обстоит по-другому. Старика ведет меч. А ты будешь только мешать. Учти, прикрыть тебя я не сумею.

— И что ты предлагаешь? Может, мне покончить с собой, чтобы не быть помехой в бою?

Она покачала головой, как будто это предложение — вполне разумное и обоснованное — просто не входило в ее замыслы.

— На острове есть и другие, кто хорошо спрятался. Впрочем, я их все равно заметила. Отправляйся к ним. Нам нужна их помощь.

— А кто эти другие?

— Вот заодно и выяснишь. Полагаю, спасшиеся малазанцы с тех трех военных кораблей. Среди них есть некто весьма могущественный. Скорее всего, маг.

Резак оглянулся на Дариста. Тисте анди пристроили старика возле внутренних ворот. Он сидел низко опустив голову. Грудь его слабо вздымалась. Жив. Пока еще жив.

— Хорошо, я пойду, — кивнул Резак. — Где мне их искать?

В лесу было полно развалин. Иногда они казались обыкновенными валунами, поросшими мхом. Но чем дальше шагал Резак по тропке, которую показала Апсалар, тем больше убеждался, что странный лес этот вырос на развалинах города. Большого города, в котором когда-то стояли внушительные здания. Площади украшали громадные скульптуры. Должно быть, их высекали по частям, а потом отдельные фрагменты скрепляли между собой чем-то прозрачным, похожим на расплавленное стекло. Лиц статуй юноша не видел, но почему-то решил, что город принадлежал тисте эдур.

Здесь царил какой-то давящий сумрак. Живые деревья Резак узнавал по содранной коре. Сама кора была черной, но под ней скрывалась гладкая кроваво-красная древесина. У мертвых деревьев она чернела. Раненые стволы невольно напоминали Дариста: его черную кожу и зияющую красноту ран.

Влажный воздух не был зябким, однако даруджийца не раз уже прошибала дрожь. Его искалеченная левая рука не могла даже держать кинжал. И хотя Резак прихватил весь свой арсенал (в том числе и нож с обломанным острием), он сомневался, что в случае чего сумеет отразить нападение.

Тропка вывела его к холму. Присмотревшись, Резак понял, что это не совсем холм: скорее пирамида, сложенная из множества обломков. Пирамида была достаточно высокой; ее вершина освещалась солнцем. По склонам стояли мертвые деревья, густо поросшие плющом. У подножия чернело пятно — вход в пещеру.

Юноша пошел медленнее. Шагов за двадцать до входа он остановился и сделал то, что противоречило здравому смыслу, а его самого ставило под прямой удар.

— Эй, малазанцы! — во все горло крикнул Резак и тут же содрогнулся от звука собственного голоса.

Следом явилась мысль о тисте эдур.

«Они не здесь. И потом, у них на уме поиски Трона. Им не до меня».

— Эй, малазанцы! Я знаю, что вы скрываетесь внутри. Мне нужно с вами поговорить!

Из пещеры выступило четверо военных моряков — по двое с каждой стороны. Их арбалеты были нацелены на дерзкого незнакомца. Затем в охраняемом проходе появились еще трое: две женщины и мужчина.

— Разведи руки в стороны и подойди ближе! — велела Резаку женщина, стоявшая слева.

Молодой человек поднял правую руку.

— Левую мне не поднять. Она у меня покалечена в сражении.

— Подойди ближе.

Резак подчинился.

Женщина была рослой и мускулистой, с длинными рыжеватыми волосами. Ее облачение состояло из кожаных доспехов. На поясе висел длинный меч. Резака поразила золотистая, почти бронзовая кожа малазанки. Незнакомка была старше его лет на десять, если не больше. Встретившись взглядом с ее золотистыми глазами, даруджиец вздрогнул.

Вторая женщина — безоружная и явно старше первой — была сильно искалечена. Вся ее правая сторона, от макушки до ступни, пострадала от чудовищного ожога. Тело и одежда буквально сплавились воедино. Просто чудо, что она вообще уцелела после магической атаки и еще держалась на ногах.

Мужчина стоял на шаг сзади. Резак признал в нем уроженца Дал-Хона: смуглый, с курчавыми, коротко стриженными волосами и пронзительно-синими глазами. Даже испещренное шрамами, его лицо оставалось красивым. Облачение этого воина состояло из старой, видавшей виды кольчуги. На поясе висел простой солдатский меч. Лицо незнакомца было столь же непроницаемым, как и у Апсалар.

Резак перевел взгляд на военных моряков с арбалетами. Те были в полном боевом облачении и в шлемах с опущенными забралами.

— Вас только семеро спаслось? — спросил Резак.

Мускулистая женщина подозрительно посмотрела на даруджийца и нахмурилась.

— Время дорого, — продолжал он. — Нам нужна ваша помощь. Нас осаждают тисте эдур.

— Тисте эдур?

— А почему это вас удивляет? Вы же сражались с ними на море. Тисте эдур не просто так явились сюда. Они ищут нечто, обладающее немыслимой силой. Нельзя допустить, чтобы это попало к ним. Иначе Малазанской империи конец, да и всему человечеству тоже.

Обожженная женщина засмеялась, но ее смех быстро сменился приступом кашля. Рот малазанки наполнился кровавой пеной. Кое-как ей удалось унять кашель.

— Ну ты и загнул, парень! Всему человечеству? Говорил бы уж сразу: всей вселенной!

— На этом острове находится Трон Тени. За ним-то и охотятся тисте эдур, — сказал Резак.

Услышав эти слова, уроженец Дал-Хона слегка вздрогнул.

— Да, так оно и есть, — хрипло подтвердила обожженная женщина, кивая головой. — Я это чувствую… картины несутся на меня сплошным потоком. Тисте эдур отправили на поиски целый флот. Они приплыли издалека, долго искали и теперь нашли. Амманас и Котильон вот-вот лишатся своей власти. Трон Тени, стало быть… Мы сражались с тисте эдур… ради чего? Мы пожертвовали кораблями, людьми… я отдала свою жизнь… и все это — ради Трона Тени? — И женщина зашлась в новом приступе кашля.

— Это не наша война, — сердито объявила другая малазанка. — Мы вообще не собирались ввязываться в сражение, но те высокомерные дурни даже не захотели обменяться посланцами и выяснить, что к чему. Худ мне свидетель — это не наш остров, он не входит в Малазанскую империю. Так что, парень, мы тебе не помощники…

— Нет! — резко оборвал ее мужчина.

— В чем дело, Путник? — удивилась женщина. — Мы искренне благодарны тебе за спасение. Но это еще не дает тебе права повелевать нами.

— Трон не должен достаться тисте эдур, — продолжал человек, которого назвали Путником. — Капитан, я не претендую на командование твоими людьми, однако парень ничуть не преувеличил опасность. Малазанской империи и всему человечеству и впрямь грозит беда. Нравится тебе или нет, но магический Путь Тени нынче стал нашим… И нашей природе он вполне созвучен, — криво усмехнувшись, добавил Путник. Его улыбка тут же погасла, и он заключил: — Одним словом, это наша война. Сейчас или позже, нам все равно придется биться с тисте эдур.

— Ты утверждаешь, что мы должны сражаться во имя Малазанской империи? — уточнила капитан.

— Да. Все намного серьезнее, чем ты думаешь.

Женщина подала знак своим солдатам.

— Гентур, собери остальных. Обманщик пусть останется с ранеными. Пересчитайте стрелы. Мне нужно знать, чем мы располагаем.

Гентур опустил арбалет и исчез во тьме пещеры. Вскоре оттуда появились остальные моряки. Всего их было шестнадцать, считая и четверку охраны.

Изуродованная женщина никак не могла унять кашель. Из ее рта вылетали темные кровавые сгустки.

— Это ваша колдунья? — спросил Резак у капитана.

— Да, — со вздохом ответила мускулистая женщина. — Но она умирает. И теперь больше…

Она замолчала, видимо собираясь что-то добавить. И в это время вдалеке прогремел взрыв. Резак встрепенулся.

— Тисте эдур снова напали! — крикнул он. — Это их магия! Бегите за мной!

Резак устремился в обратный путь. Никто не побежал за ним следом. Только потом он услышал голос мускулистой женщины, отдающей приказы солдатам.

Ничего, малазанцы не заблудятся. Тропа вела прямо к развалинам крепости, а гром взрывов безошибочно указывал направление. Резаку некогда было дожидаться отряда. Там, во дворе, Апсалар, Дарист и горстка молодых неопытных тисте анди. Слабый заслон, чтобы противостоять вражеской магии. И все же Резак верил, что они сумеют сдержать врага.

Раненая левая рука мешала ему бежать. Юноша зажал ее правой, но и тогда каждый удар его ног о землю отзывался острой болью в груди.

Над двором полыхали магические зарницы. Красные, синие и пурпурные лучи пронзали воздух, сбивая с деревьев ветви. Пока Резак бежал, лучи слились в один неистовый цветной вихрь. Взрывы слышались все чаще.

С внешней стороны ворот Резак не увидел никого. Зловещий знак. Юноша помчался быстрее и вскоре обнаружил, что не он один спешит к воротам. Справа, со стороны берега, сюда приближался новый отряд тисте эдур. До них было чуть больше полусотни шагов.

«Сейчас малазанцы на них нарвутся… Королева Грез, помоги этим отважным людям».

Теперь Резаку было видно происходящее во дворе… В центре, спиной к нему, застыли четверо тисте эдур. Справа и слева от них толпилось еще по дюжине захватчиков с поднятыми кривыми саблями. Над головами четверых магов полыхали огненные полосы; они набирали силу и колышущимися разноцветными шарами неслись к Даристу.

Старик стоял совсем один. У его ног лежала Апсалар; то ли мертвая, то ли потеряла сознание. Позади валялись распластанные тела внуков Аномандера Рейка. Каким-то чудом Даристу еще удавалось держать меч, хотя старик был весь исполосован ранами, из которых сочилась кровь. Волны магии тисте эдур буквально вгрызались в него, однако тисте анди не отступал ни на шаг. Лезвие его меча раскалилось добела. В нарастающем звоне древнего металла Резаку слышалась скорбная песнь, настолько безысходная, что у него защемило сердце.

— Бельмо! Ко мне, на помощь! — воззвал он к Гончей Тени.

В пространстве двора заклубились тени, под тяжестью мощных лап заскрипели каменные плиты. Гончая явилась на зов юноши. Один из четверых тисте эдур обернулся и на мгновение остолбенел. Потом он что-то крикнул троим соплеменникам. Перед Гончей выросла невидимая преграда. Собака сжалась.

— Ну прямо как трусливый щенок! — пробормотал изумленный Резак и потянулся за кинжалом.

В воздухе что-то затрещало, и двор стал наполняться тенями. Рядом с четырьмя тисте эдур появилась еще одна фигура, облаченная в серый плащ с глубоким капюшоном. В руках у нее извивалась узловатая веревка, казавшаяся живой. Одного из магов эта змеившаяся веревка ударила в глаз, и сейчас же оттуда хлынула кровь вперемешку с искромсанными мозгами. Тисте эдур зашатался и рухнул на каменные плиты.

Котильон! Резаку было не уследить за его движениями. Казалось, Покровитель Убийц просто расхаживает между вражескими чародеями. Но один из них упал как подкошенный, у второго веревкой снесло голову. Что случилось с третьим, даруджиец так и не успел понять.

Увидев, что все четверо их магов мертвы, воины тисте эдур с криками окружили Котильона. Однако вскоре их воинственные крики сменились предсмертными воплями. В левой руке Котильона блеснул кинжал, любое соприкосновение с которым оказывалось губительным для тисте эдур. Все пространство вокруг Покровителя Убийц заполнилось мельчайшими капельками крови. Битва, едва успев начаться, закончилась. Повсюду валялись только трупы.

Котильон еще раз взмахнул своей узловатой веревкой, очищая двор от крови. Потом он откинул капюшон и подскочил к Гончей Тени, видимо намереваясь ей что-то сказать, однако промолчал. Он сердито взмахнул рукой, и тени окутали дрожащую собаку. Вскоре Бельмо исчезла.

А за оградой шло другое сражение.

— Малазанцы нуждаются в помощи! — крикнул Котильону Резак.

— Обойдутся! — прорычал бог.

Услышав глухой стук, они одновременно обернулись. Упавший Дарист не шевелился. Его меч лежал поблизости. Под раскаленным лезвием дымились загоревшиеся листья.

Покровитель Убийц с глубокой печалью глядел на павшего тисте анди.

— Когда он управится и придет сюда, покажи ему этот меч и назови оба имени клинка, — сказал бог Резаку.

— Кто он? — спросил Резак, но Котильон уже исчез.

Резак поспешил к Апсалар. От ее опаленной одежды поднимались струйки дыма. Пламя задело девушке волосы, но спалило лишь несколько прядей. Лицо не пострадало, зато на шее вздулся красный косой шрам. Только слабое подрагивание рук и ног говорило о том, что она еще жива.

Резак попытался привести Апсалар в чувство, но безуспешно. Он прислушался. Бой за оградой стих. Кто-то неспешно шел в направлении двора. Юноша поднял голову, повернулся к арке и стал ждать.

Вскоре оттуда показался Путник. Его меч стал на четверть короче. Несмотря на залитую кровью кольчугу, сам воин не был ранен. Войдя во двор, он остановился, разглядывая следы недавнего сражения.

Резак сразу понял: Путник — единственный, кто остался в живых. И все же даруджиец выглянул наружу. Увы, все остальные и впрямь погибли. Их окружало кольцо убитых тисте эдур числом не менее полусотни. Остальные враги остались лежать на подступах, сраженные малазанскими стрелами.

«Это я позвал малазанцев на верную смерть. И солдат, и их женщину-капитана с такими красивыми золотистыми глазами…»

Когда Резак вернулся во двор, Путник расхаживал между тисте анди.

— Ты тогда сказал правду? — спросил Резак. Каждое слово давалось юноше с превеликим трудом.

Уроженец Дал-Хона недоуменно взглянул на него.

— Я имею в виду, — пояснил Резак, — что эта битва и впрямь была малазанской?

Путник ответил ему неопределенным пожатием плеч и заметил, указывая на тисте анди:

— Среди них есть живые.

— А в пещере еще остались раненые, — добавил Резак.

Путник кивнул и вопросительно посмотрел на Апсалар.

— Это моя подруга, — пояснил даруджиец. — Мы с ней вместе приплыли сюда.

Путник хмыкнул. Затем он отшвырнул свой поломанный меч и нагнулся над мечом Дариста.

— Осторожно! — предостерег его Резак, однако малазанец уже подхватил оружие тисте анди.

Резак прикрыл глаза, пытаясь осмыслить происходящее, а затем вновь открыл их и сказал:

— У этого меча два имени: Возмездие и Горе. Можешь выбрать любое из них.

— А разве ты не хочешь взять меч себе? — спросил Путник.

Даруджиец покачал головой.

— Подобное оружие требует от владельца непоколебимой воли. Уж куда мне…

Путник потрогал лезвие меча.

— Пусть будет Возмездие, — тихо произнес он и кивнул. После чего присел на корточки, чтобы отцепить ножны с пояса мертвого Дариста. — Кем был этот старик?

— Хранителем. Стражем Трона. Его звали Андарист. Теперь Трон лишился защитника.

— Я пока задержусь на острове, — сказал Путник. — Надо позаботиться о раненых и… похоронить мертвых.

— Я тебе помогу.

— Это ни к чему. Бог, который побывал здесь, навестил также и корабли тисте эдур. Живых там нет. Зато на борту одного из них есть надежная лодка и запасы пищи. Забирай свою подругу, и уплывайте с острова. Если тут еще остались тисте эдур, ваше присутствие будет мне только помехой.

— И сколько времени ты намерен пробыть здесь?

— Столько, сколько понадобится, — уклончиво ответил Путник.

Апсалар застонала. Ее вдруг начало трясти, как в лихорадке.

— Унеси девушку прочь отсюда, — велел Резаку Путник. — Так она скорее оправится после магического удара.

Их глаза встретились. До сих пор Путник казался Резаку кем-то вроде каменного идола. Он не ожидал, что уроженец Дал-Хона может печалиться и скорбеть.

— Давай я все-таки тебе помогу, — снова предложил Резак.

— Мне не впервой хоронить спутников. Говорю тебе: бери свою подругу и уходи отсюда.

Резак поднял Апсалар на руки. Судороги прекратились; она погрузилась в спокойный глубокий сон.

Казалось, что Путник сказал ему все. Но когда Резак уже подходил к арке, его настигли слова:

— И не забудь, смертный, поблагодарить от меня своего бога за этот меч.

Длинный и узкий пролом в каменном полу наискось перегораживали копья. К ним была привязана крепкая веревка, спускавшаяся глубоко вниз, где шумели воды подземной реки. Оттуда тянуло сыростью и прохладой.

Калам присел на корточки, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте.

— По этой веревке они и спустились, — пояснил стоявший рядом сержант Канат.

— Не иначе, как Худ дернул капитана и лейтенанта туда полезть, — отозвался Калам. — Только зачем? Детское любопытство проснулось?

— Если убрать факелы, увидишь на дне свечение. И не только. Там кто-то лежит. Похож на человека, но ростом вдвое выше.

— Что значит «похож на человека»?

— То и значит… Лежит в полном боевом облачении, раскинув руки.

— Так убери факелы. Я хочу взглянуть.

— Да ты никак мне приказываешь, капрал? Между прочим, твой дружок-демон исчез. Как сквозь землю провалился.

— Демонам это свойственно. По-моему, тебе и остальным солдатам нужно лишь радоваться его исчезновению. Слушаю я тебя, сержант, и все больше убеждаюсь: засиделся ты в этой крепости. Не удивлюсь, если у тебя голова разучилась соображать. Не волнуйся, я прекрасно помню, какое место ты отвел мне в своем отряде, и вот что тебе скажу. — Калам повернулся к сержанту. — Я не был и не буду солдатом твоего отряда. Я — сжигатель мостов, а ты — из Ашокского полка. Если этого тебе мало… что ж, назову свое прежнее звание: командир пятерни, как в «Когте» именуют отряды. А потому отдавать мне приказы могут лишь трое: командир когтей Шик, адъюнктесса и сама императрица… А теперь повторяю: убери отсюда эти факелы!

Канат вдруг улыбнулся.

— Хочешь встать во главе нашего отряда? Изволь, я готов передать тебе командование. Но с Ирризом мы намерены расправиться сами.

Он потянулся и снял со стены первый из нескольких чадящих факелов.

Странная покладистость Каната насторожила Калама.

«Они дождутся, пока я усну, а там… Боги милосердные. Мне куда спокойнее действовать в одиночку. И куда только подевался этот проклятый демон?»

— И вот еще что, сержант. После того как ты соберешь факелы, предупреди своих, чтобы готовились в путь. Мы уходим отсюда.

— А как же капитан и лейтенант?

— Либо утонули, либо подземная река их куда-то унесла. Сомневаюсь, что они вернутся.

— Ты не можешь этого знать, ибо…

— Давай рассуждать логически, Канат, — перебил его Калам. — Эти двое пропали не сегодня. Если они вдруг остались целы, значит выбрались на поверхность в другом месте. Хотя сам я в это мало верю. Довольно препирательств, сержант. Действуй.

— Так точно… слушаюсь.

Держа в каждой руке по факелу (остальные он погасил), Канат побрел наверх. Калам остался возле пролома в полном одиночестве. Он слушал затихающие шаги сержанта и ждал, когда глаза привыкнут к темноте.

Далеко внизу, на глубине, светился тот самый неведомый воин в доспехах, о котором рассказывал сержант. Смутная фигура, дрожащая под бурным течением подземной реки.

Убийца вытянул веревку, прикинув ее длину. Двадцать локтей. На самом деле она гораздо длиннее, просто часть веревки обмотана вокруг копий. Тогда Калам нашел увесистый обломок камня, привязав его к холодному как лед нижнему концу веревки. Такой тяжелый булыжник не улетит в сторону, и веревка наверняка дотянется до таинственной светящейся фигуры.

Камень стремительно рухнул вниз, увлекая за собой веревку. Тяжело заскрипели копья. Наконец веревка размоталась на всю длину. Калам пригляделся. Он рассчитывал, что булыжник опустится прямо на грудь великана. Должно быть, так же рассуждали и капитан с лейтенантом. Как бы не так! Камень находился совсем близко, однако висел в воздухе.

«Ох и огромен же ты, мерзавец, — подумал убийца. — Но ничего, я до тебя доберусь».

Не зная, что еще предпринять, Калам взялся за верхний конец веревки и вдруг обнаружил, что та привязана к копью не впритык, в запасе оставалось еще несколько локтей. Он быстро расширил петлю и, держа веревку обеими руками, стал опускать ее глубже. Течение относило камень в сторону, но Калам все же добился своего. Теперь камень лежал на груди великана.

«Худ меня побери. Ничего себе высота, если отсюда мой булыжник видится крошечным камешком!»

Светящаяся фигура была громадной, втрое выше человеческого роста. Капитан с лейтенантом не угадали ее истинных размеров. Возможно, это стоило им жизни.

Калам еще немного полюбовался на странный свет, идущий из глубины, а затем стал поднимать камень наверх.

И вдруг рука великана ухватила веревку, потянув ее на себя. Калам не успел отпрянуть от пролома. Чтобы не упасть, убийца вцепился в связку копий. Великан дернул снова. Копья треснули и обломились, будто прутики. Сжигатель мостов полетел в ледяной поток, продолжая цепляться за веревку.

Вода обожгла его холодом, уши заложило. Руки великана поймали Калама и потащили беднягу вниз. Сквозь широкую сетку забрала на него глядело звероподобное лицо. Вернее, клочья лица. И зубы рта, не имевшего губ.

В мозгу прозвучали слова гиганта: «Те двое ускользнули от меня… но ты никуда не денешься. Я очень голоден».

«Ах, голоден? — мысленно переспросил Калам. — Вот тебе на закуску!»

И всадил оба кинжала в грудь великана.

Великан взревел и вдруг стремительно вытолкнул Калама вверх. Рискуя сломать себе запястья, тот вцепился в рукоятки кинжалов. Поток не успел подхватить Калама, и он вылетел в пролом, сопровождаемый фонтаном брызг. Острый край располосовал ему сапог, но это было еще не самое страшное. Бедняга с размаху ударился о низкий потолок и, утратив способность дышать, упал на камни. Чтобы ненароком опять не угодить в пролом, бывший сжигатель мостов уперся локтями в пол.

Калам замер, пытаясь прийти в себя. Рядом валялся его сапог. Наконец легкие ощутили глоток ледяного воздуха.

По лестнице застучали шаги, и появился Канат. В одной руке он держал меч, а в другой — чадящий факел. При виде мокрого, распростертого на полу Калама сержант немало удивился.

— Ты чего это тут разлегся? — спросил Канат. — Что здесь вообще произошло? Кто шумел? А копья куда подевались?

Калам перевернулся на другой бок и осторожно заглянул вниз. Кровавая пена — это все, что ему удалось увидеть.

— Прекратите, — прошептал он.

— Что прекратить? Я тебя не понимаю? Видишь, что с водой делается?

— Прекратите… черпать воду… из этого колодца.

Дрожь долго не оставляла Калама, а когда утихла, на смену ей сразу пришла боль от многочисленных ушибов. Канат вернулся, приведя с собой нескольких солдат и Синну. Они принесли покрывала и запасные факелы.

Магу не без труда удалось разжать Каламу онемевшие пальцы, слипшиеся с рукоятками кинжалов. На ладонях и подушечках пальцев виднелись… следы ожогов.

— Ожог холодом, — пробормотал Эброн. — Впервые вижу. Объясни, на кого был похож… тот, что внизу?

Калам высунул голову из-под покрывал.

— На мертвеца, который почему-то до сих пор жив. Скажи, маг, что ты знаешь об этой крепости?

— Наверное, меньше, чем ты, — ответил Эброн. — Я ведь не из Эрлитана, а из Каракаранга. Знаю только, что Б’ридис поначалу был монастырем.

— Верно. Здесь жили приверженцы давно исчезнувшего культа.

Взводный маг присел на корточки и стал осторожно втирать мазь в обожженные ладони убийцы. Калам прислонился головой к стене и поинтересовался:

— Ты когда-нибудь слыхал о Безымянных?

— Представь себе, слыхал, — со странной усмешкой отозвался чародей. — Как ты помнишь, я родом из Каракаранга. Тамошние таннойские верования берут начало в древнем культе Безымянных. Духовидцы утверждают: их силы… сила песни и некоторые другие… проистекают от каких-то не то нитей, не то узоров. Это только часть ритуалов, которыми владели Безымянные. Говорят, эти узоры якобы покрывают все Семиградье, причем могущество их со временем ничуть не уменьшилось. Ты хочешь сказать, что монастырь принадлежал Безымянным? Не буду спорить. Но Безымянные не были демонами.

— Я и не называл их демонами, — возразил магу Калам. — Но у них было обыкновение пленять демонов. Один из таких пленников и лежит сейчас на дне подземной реки. Он рассчитывал закусить мною, но не вышло. Однако демон верит, что еще не все потеряно.

Эброн вдруг побледнел.

— Кровь. Если кто-то выпьет воды, смешанной с его кровью…

— Вот-вот, — кивнул Калам. — Демон заберет душу этого несчастного и вырвется на свободу.

— Ему не обязательно нужны люди, — уточнил Эброн. — Птицы, звери, насекомые. Сгодится любое живое существо.

— Нет, ему требуется кто-то побольше букашки или птички, — усмехнулся Калам. — А когда демон получит свободу…

— Он отправится разыскивать тебя, — прошептал чародей. И вскочил на ноги. — Канат! Нужно немедленно валить отсюда. Слышишь? Как можно скорее!

— Маг прав, — поддержал его Калам. — Надо поскорее убираться! И чем дальше, тем лучше. Теперь слушайте меня внимательно. Императрица отправила в Семиградье адъюнктессу, поручив ей командование армией. Сражение произойдет в самом сердце пустыни Рараку. Войско Таворы почти целиком состоит из вчерашних новобранцев. Каждый опытный солдат там на вес золота. Вас примут с распростертыми объятиями.

— Они выступают из Арэна? — спросил Канат.

Калам кивнул.

— Да. Думаю, уже выступили. У вас есть примерно месяц… относительно спокойной жизни. А дальше…

— Мы будем сражаться, — решительно объявил сержант.

Калам повернулся к Синне:

— Береги себя, девочка.

— Постараюсь. Наверное, я буду скучать по тебе, Калам.

— Оставьте мою часть припасов, — сказал бывший сжигатель мостов, вновь обращаясь к сержанту. — Я ненадолго задержусь здесь. Наши пути более не пересекутся. Отсюда я отправлюсь на запад и пока буду держаться в стороне от северного края Вихря. Потом я постараюсь прорваться через него и проникнуть в пустыню.

— Да пребудет с тобой Опоннова удача. — Канат повернулся к своим. — Поднимайтесь наверх, ребята. Я вас догоню.

Солдаты ушли.

— А этот демон… он прикончил наших, лейтенанта и капитана?

— Нет. Мне он сказал, что они сумели ускользнуть.

— Так великан говорил с тобой?

— Мысленно. Правда, разговор был коротким.

Канат улыбнулся:

— Сдается мне, ты вообще не любитель вести долгие беседы. Ну ладно, прощай!

Калам снова был один. Его опять затрясло. Спасибо солдатам, догадались оставить пару факелов. А вот то, что азаланский демон куда-то пропал, — это плохо. Просто скверно.

В сумерках Калам вылез из узкой расщелины напротив утеса, воспользовавшись одним из тайных монастырских ходов. Время играло против него. Возможно, демон уже вырвался на свободу и теперь подстерегал человека в любом обличье. Это был не тот враг, от которого можно заслониться темнотой.

Следы напротив расщелины показывали, что солдаты Каната ушли на юг. Они покинули крепость более четырех часов тому назад. Калам удовлетворенно кивнул, потом забросил на спину мешок и, огибая скалу, двинулся к западу.

За ним, прыгая между утесов, двигались несколько диких бхок’аралов, оглашая наступавшую тьму своим заунывным улюлюканьем. Сквозь тонкую завесу пыли светили звезды. Они приглушали серебристое мерцание песка. Калам шел медленно, избегая подниматься на холмы, откуда путника могли заметить.

Отдаленный крик, донесшийся с севера, заставил его остановиться и замереть. Энкар’ал. Летающая ящерица величиной с лошадь.

«Вечно эти твари появляются в самое неподобающее время, — сердито подумал Калам. Вторая мысль была куда тревожнее первой: — А что, если этот проклятый энкар’ал попил кровавой водички?»

Бхок’аралы исчезли, едва услышав крик своего злейшего врага. Хорошо, что ветер успокоился. Но у летающей ящерицы острое зрение, и сверху ей легко заприметить одинокого человека. Вот и ужин для энкар’ала.

Бормоча проклятия, Калам повернулся на юг. В четырех тысячах шагов от него вздымалась песчаная стена. Вихрь Дриджны. Убийца подтянул лямки мешка, потом осторожно дотронулся до кинжалов. Действие мази слабело. В ладони возвращалась боль. Калам натянул перчатки без пальцев, а поверх них надел кольчужные. Раны от ожогов могли воспалиться, но у него не было иного выхода. Кусая губы, Калам слегка выдвинул из ножен рукоятки кинжалов.

Он двинулся вниз по склону и вскоре пересек незримую границу Рараку. Пока что Вихрь Дриджны давал о себе знать лишь отдаленным рокотом и волнами холодного воздуха. Не сводя глаз с темной стены Вихря, Калам пустился бежать.

Расстояние сократилось на пятьсот шагов. Лямки мешка врезались в телабу, надетую поверх легкой кольчуги. Припасы ощутимо замедляли бег, но отправляться в Рараку без них было равносильно самоубийству. Калам бежал, прислушиваясь к своему дыханию, которое становилось все более шумным.

Тысяча шагов позади. Вздувшиеся пузыри на ладонях лопнули. Кольчужные перчатки сделались липкими. Калам старался дышать глубоко. Бег с таким грузом вызывал противное жжение в икрах и пояснице.

Две тысячи шагов. Теперь грохот Вихря заглушал все остальные звуки. Клубящийся песок хлестал Каламу в лицо. Вот он, гнев пустынной богини.

Когда до цели оставалось всего полторы тысячи шагов, Калама вдруг обступила полная тишина, будто он вошел в пещеру. Его подняло в воздух и закружило. Из вихляющего мешка сыпались припасы. Потом сорвался вниз и сам мешок, оставив на спине лишь лохмотья лямок. Уши наполнились не то треском, не то хрустом ломающихся костей. Калам упал и покатился по земле, выпустив из рук кинжалы. Спину и плечи его залила теплая кровь. Когти энкар’ала рвали кольчугу.

«Никак поиграть решил, порезвиться? Ведь энкар’ал мог бы легко оторвать мне голову».

В ответ на эту мысль в мозгу Калама зазвучал знакомый голос:

«Да. Я бы мог запросто убить тебя прямо здесь. Но я хочу позабавиться. Беги же, смертный, к спасительной песчаной завесе».

— Я освободил тебя, — прорычал Калам, выплевывая окровавленный песок. — И вот пожалуйста, вместо благодарности!

«Ты причинил мне боль. Я такого не люблю. Не люблю испытывать боль. Мне нравится причинять ее другим».

Калам медленно встал на четвереньки.

— Возможно, пришел мой смертный час. Я никогда не искал утешения, и все-таки меня утешает мысль, что с таким отношением к нашему миру ты долго в нем не протянешь. А я, демон, буду поджидать тебя по другую сторону врат Худа.

Громадные когти вновь впились ему в кольчугу: один со стороны поясницы, три других — в живот. Энкар’ал поднял свою жертву с земли и, раскачав, швырнул ее обратно.

Теперь Калам упал с высоты, втрое превосходящей его рост. Этот удар погрузил его в темноту.

Постепенно к нему вернулось сознание. Калам лежал на растрескавшейся земле. Спина была мокрой от крови. Над головой в бешеном танце кружились звезды. Руки и ноги не слушались. Откуда-то снизу в его мозг поднимались слова:

«А, ты просыпаешься. Замечательно. Ну как, продолжим игру?»

— Я не прочь, демон. Только вот игрок из меня теперь неважный. Ты сломал мне хребет.

«Не надо было падать головой вниз, смертный».

— Прошу прощения, не учел.

Оцепенение постепенно проходило. В руки и ноги впивались иголки боли, но все лучше, чем вообще не ощущать конечности.

— Давай, демон, спускайся вниз и закончим нашу игру.

Земля задрожала. Энкар’ал опустился где-то слева от Калама и теперь неторопливо шел к нему.

«Назови мне свое имя, смертный. Я окажу тебе милость и запомню имя первого, кого убил после стольких тысячелетий плена».

— Калам Мехар.

«Что ты за существо? Видом своим ты похож на имассов…»

— Стало быть, тебя пленили задолго до Безымянных.

«Я не знаю ни о каких Безымянных, Калам Мехар».

Энкар’ал был совсем рядом. Даже с закрытыми глазами Калам ощущал его присутствие. Волна жаркого смрадного воздуха подсказала, что демон уже раскрыл свою пасть.

Перевернувшись на другой бок, Калам засунул правый кулак в пасть чудовища. Там он разжал пальцы, оставив горсть окровавленных камешков и песка, а другой рукой всадил в грудь демона кинжал.

Голова монстра запрокинулась. Калам поспешно откатился в другую сторону и встал. Но тут же рухнул снова: ноги не держали его. Падая, он успел заметить один из своих кинжалов: тот был воткнут в землю в каких-нибудь пятнадцати шагах от него.

Энкар’ал сотрясался всем телом. Он задыхался; когти отчаянно царапали выжженную землю.

Калам вновь начал ощущать свои ноги. Он сразу же пополз к кинжалу.

«Скорее всего, это тот, с волнистым лезвием. Очень кстати».

Земля содрогнулась от сильного толчка. Калам повернул голову. Демон прыгнул, распластавшись там, где мгновение назад находился его враг. Из холодных глаз чудовища сочилась кровь. Похоже, демон чувствовал, что дело плохо. Задыхаясь, он разинул пасть. Оттуда тоже лилась кровь и вылетали клочья грязной пены.

Держа кинжал в правой руке, Калам медленно, двигаясь на четвереньках, подполз поближе.

— А у меня есть для тебя сюрприз, — прохрипел он. — Мой давний дружок захотел поздороваться с тобой.

Энкар’ал грузно завалился на бок, раздробив кости собственного крыла. Плетью вздымался его хвост; он сучил лапами, судорожно сжимал и разжимал когти, снова и снова ударяясь головой о каменистую землю.

— Запомни мое имя, демон, — прошептал Калам, подбираясь к голове демона.

Убийца подтянул колени. Кинжал он держал обеими руками. Острие поднималось и опускалось вместе с дергающейся шеей.

— Я — Калам Мехар… тот, кто проткнул тебе глотку.

Он всадил лезвие в толстую, шершавую кожу шеи. Оттуда хлынула кровь, вымывая куски отсеченных жил.

Калам успел откатиться в сторону. Он несколько раз перевернулся, пока вновь не оказался на спине. Тело немело. Убийца глядел на кружащиеся звезды… пока не провалился в темноту.

Бесполезно дознаваться, кто возвел крепость Б’ридис. Даже в те далекие времена, когда в ней помещался монастырь Безымянных, она уже считалась древней. За долгие века часть подземных ходов успела обрушиться, в том числе и тот, что вел на самый нижний ярус. О нем просто забыли. Там не было ничего примечательного — всего лишь одно-единственное помещение с каменным помостом, омываемым стремительными водами подземной реки. На нем, скованный древней магией, лежал в полном облачении чистокровный теломен-тоблакай, храбрый воин, ставший жертвой одержимости. Демон вселился в несчастного, полностью завладев его существом, и благородный великан утратил понимание того, кто он такой и что с ним происходит.

Нынче тело теломен-тоблакая корчилось в магических цепях. Демон исчез, унесенный водой вместе с потоками крови воина. Казалось бы, в полуразложившемся теле ее уже не должно было оставаться ни капли. И тем не менее кровь все-таки там была и теперь, подхваченная стремительным течением, понеслась туда, где река выходила на поверхность. И надо же было такому случиться, что как раз в это время к маленькому озерцу прилетел напиться энкар’ал — крупный самец в самом расцвете сил.

Энкар’ал этот давно уже скитался по пустыне, не встречая подобных себе. Он не ощущал течения времени, однако прошло несколько десятков лет с тех пор, как он в последний раз видел сородичей. Судьба упрямо отказывала ему в знакомстве с самкой и продолжении рода. Рано или поздно он умрет, и тогда энкар’алы полностью исчезнут в землях к востоку от Ягг-одана.

Но сейчас его душа билась в странном студеном теле, не имевшем ни крыльев, ни двух сердец, ни ноздрей, чтобы учуять добычу в ночном воздухе пустыни. Он оказался чьим-то пленником и погрузился в забвение, равносильное безумию.

Над ним высилась темная громада крепости. Воздух вновь застыл, если не считать слабых струй ветра, долетавших сюда из внешних помещений.

Ярость и ужас. Они не находят ответа, кроме обетования вечности… Если бы все оставалось по-прежнему. Если бы Звериный трон пустовал и дальше. Если бы не пробудились боги-волки, испытывающие настоятельную потребность в защитнике.

Их присутствие успокаивало душу узника, наполняя ее картинами серых небес, в которых кружили энкар’алы. Там самцы яростно бились в брачный сезон, а самки летали в отдалении, дожидаясь победителей. Эти картины умиротворили сердце плененного энкар’ала, но следом явилась тоска по своему прежнему телу.

Его призвали к служению. А потом его ждет награда — воссоединение с сородичами под небесами иного мира. Энкар’алам не чуждо понятие надежды, и что такое заслуженное вознаграждение, они тоже знают.

Но вначале нужно разорвать магические путы…

Он не ощущал ни рук, ни ног. Только бьющееся сердце.

Его разбудила нависшая тень. Калам открыл глаза… Над ним склонился какой-то морщинистый старик, жаркое дыхание которого могло соперничать с пустынным ветром. Скорее всего, уроженец Дал-Хона: лысый, с оттопыренными ушами.

— А я тебя искал, — хмурясь, сказал он по-малазански. — Куда ты подевался? И почему валяешься здесь, на такой жаре?

Калам вновь закрыл глаза.

— Искал меня? — недоверчиво переспросил убийца и покачал головой. — Никто меня не ищет, — продолжал он, заставив себя открыть глаза. Слепящее солнце и слепящий песок. Двойная пытка. — Давно уже не ищет, — добавил Калам.

— Ну и дурень! Редкий дурень, которому вдобавок жара еще растопила мозги. Нельзя с ним так. Надо попробовать по-другому, поласковее. Может, так я сумею его обмануть? Да, пожалуй. Сменим тактику… Слушай, это ты прибил энкар’ала? Потрясающе! Я восхищен. Но до чего же он воняет. Нет ничего противнее смердящего энкар’ала. Правда, и ты сам не источаешь запах роз. Тебе повезло: я натолкнулся на твоего дружка, пока он долго и шумно мочился. Он-то и привел меня сюда. И на дохлого энкар’ала зачем-то тоже пустил струю. Ох, ну и вонь! В общем, он тебя понесет. Куда? В мое беспокойное жилище.

— Да кто ты такой, Худ тебя побери? — осведомился Калам, пытаясь встать.

Больше всего он боялся, что после битвы с демоном утратит способность двигаться. К счастью, руки и ноги шевелились. Но все тело покрывал панцирь засохшей крови. Раны, оставленные гигантскими когтями, горели, вернее жглись, как угольки. Кости сделались непривычно хрупкими.

— Кто я такой? Неужели ты меня не знаешь? Ты что, не ощущаешь неподдельной славности, которую я распространяю? Да-да, славности! Если раньше такого слова не было, то теперь оно появилось, поскольку тот, кто исполнен славы, распространяет славность. Иначе и быть не может. Перед тобой — самый преданный служитель Тени, наиверховнейший жрец Искарал Прыщ! Попутно — бог бхок’аралов и гроза пауков. Непревзойденный обманщик всех одиночников и д’иверсов! А теперь еще и твой спаситель. Надеюсь, ты вознаградишь меня за спасение. Может, ты отдашь мне костяной свисток? Или вот этот мешочек? Я даже знаю, кто и где вручил его тебе. Я знаю, чем он наполнен. Дымчатыми бриллиантами. Угадал?

— Угадал, — простонал в ответ Калам. — Значит, боги все же не бросили меня подыхать. Да, старик, у меня есть дымчатые бриллианты.

Калам попытался сесть. Он потянулся к сумке, заткнутой за пояс, и вдруг среди теней, окружавших жреца, заметил азаланского демона. Убийца не успел даже удивиться, поскольку тут же вновь провалился в темноту.

Во второй раз Калам очнулся уже не в пустыне, а в каком-то помещении. Он лежал на каменном возвышении, подозрительно напоминавшем алтарь. Вдоль стен, на карнизах, стояли мигающие масляные лампы. Комната была тесной. В воздухе пахло чем-то едким.

Калам почувствовал, что все его раны перевязали, обработав предварительно целебными снадобьями; не обошлось, несомненно, и без магии. Прежняя боль исчезла. Сил прибавилось, но одеревенелость суставов сохранялась. Должно быть, он лежит здесь уже не первый день. Лежит голый, прикрытый лишь тонким одеялом с въевшейся в ткань сажей. Каламу безумно хотелось пить.

Он медленно сел на своем ложе. Повязки покрывали не все тело, и там, где их не было, проступали пурпурные рубцы — следы когтей энкар’ала.

Шорох внизу едва не заставил Калама спрыгнуть. Бхок’арал! Виновато озираясь, крылатая тварь выскочила в дверной проем.

Рядом с возвышением убийца увидел циновку. На ней стоял запыленный кувшин. Тут же лежала опрокинутая глиняная кружка. Откинув одеяло, Калам спустился вниз и поковылял к циновке. Пока он наливал себе воды, тени в одном углу показались ему какими-то странными. А потом, будто в ответ на его подозрения, стали таять. За ними скрывался Искарал Прыщ.

Жрец все время оглядывался на дверь. Убедившись, что там никого нет, он на цыпочках приблизился к гостю и шепотом спросил:

— Ну как? Лучше стало?

— А почему ты шепчешь? — удивился Калам.

Старик аж вздрогнул.

— Т-сс! Моя жена!

— Она что, спит?

Сморщенное лицо Искарала Прыща было удивительно похожим на морду бхок’аралоа. Каламу даже подумалось, уж не от этих ли тварей хозяин дома ведет свой род.

«Ну и глупости лезут мне в голову!»

— Спит?! — прошипел жрец. — Скажешь тоже! Моя жена вообще никогда не спит! Как ты не понимаешь, дурень? Она охотится!

— Охотится? Зачем?

— Опять ты не понимаешь! Важнее не зачем, а на кого она охотится. Естественно, на меня. — Глаза старика сверкнули. — Думаешь, она нашла меня? Как бы не так! Мы месяцами не видим друг друга. Представляешь? Месяцами, хи-хи. — Он придвинулся еще ближе. — У нас замечательный брак. Никогда еще я не был так счастлив. Тебе стоило бы последовать моему примеру.

Калам во второй раз наполнил кружку.

— У тебя поесть не найдется? — спросил он жреца.

Но Искарал Прыщ уже испарился. Убийца озадаченно огляделся по сторонам. Из коридора послышался стук деревянных башмаков. В комнатку ворвалась лохматая старуха, волосы и плечи которой густо покрывала паутина. Калама не удивило, что и супруга хозяина тоже была уроженкой Дал-Хона.

— Где он? — властным тоном спросила старуха, обводя глазами помещение. — Ведь мой муженек был здесь. Только не пытайся мне врать и выгораживать его. Я носом его чую. Этот прохвост только что здесь побывал!

Калам пожал плечами.

— Я хочу есть, — сказал он.

— А я что, съедобна на вид? — огрызнулась старуха и смерила взглядом Калама. — Зато ты… вкусненький!

Она засновала по комнатке, принюхиваясь к углам. А потом присела на корточки и подозрительно заглянула в кувшин.

— Я тут знаю все укромные уголки. Все места, где негодяй прячется, — бормотала она, тряся головой. — Думаешь, это сложно? Я могу быть везде.

— Так ты — из д’иверсов? Ну конечно, пауки…

— Догадался? Умница!

— Ну так закружись, завертись и снова оборотись.

— Как ты не понимаешь? Если я изменю облик, то сама превращусь в дичь. Нет, старую Могору облапошить нелегко! Я обязательно найду его! Вот увидишь.

И с этими словами жена хозяина выскочила из комнаты.

Калам вздохнул, пообещав себе, что ни одного лишнего дня здесь не задержится.

— Она была совсем рядом! — прошептал ему в самое ухо Искарал Прыщ.

От скулы и глазницы остались лишь жалкие осколки, кое-как державшиеся на скрюченных жилах и мышцах. Будь у Онрака настоящий глаз, а не отвердевший комочек, больше похожий на камень, удар кривой сабли тисте лиосан выбил бы его напрочь.

Однако зрение Онрака не пострадало; оно, как и все прочие ощущения, поддерживалось призрачным огнем Ритуала Телланна. Над его искалеченным телом, невидимые для обычных глаз, светились очертания другого тела. Его прежнего тела, помнившего свою силу и прыть. Куда досаднее было лишиться левой руки. У Онрака вдруг возникло какое-то странное противоречивое чувство: ему казалось, что культя кровоточит одновременно в двух мирах: в том, призрачном, и в реальном, где жили существа из плоти и крови. Рана была дырой, сквозь которую утекала сила. Все это заставляло т’лан имасского воина испытать абсолютно незнакомое ранее ощущение: почувствовать себя… хрупким.

Он стоял и смотрел, как соплеменники готовятся к ритуалу. Теперь Онрак был вне их круга, и его душа не могла соединиться с их душами. От этого восприятие Онрака странным образом изменилось. Призрачные оболочки т’лан имассов отныне были недоступны его зрению. Он видел лишь их телесные очертания, что вызывало весьма невеселые мысли.

«Высохшие трупы. Пугающие, лишенные величия. Жалкая насмешка над прежней славой».

Чувство долга и храбрость — вот что заставляет двигаться эти трупы, и таковыми т’лан имассы остаются на протяжении сотен тысяч лет. Но поскольку у них исчезла возможность выбора, то чувство долга и храбрость теперь превратились в пустые, ничего не значащие слова. Когда-то т’лан имассы знали, что они смертны. Это знание было подобно мечу, занесенному над головами. Оно пугало, но зато придавало их жизни смысл. Теперь же их поступки превратились в заученные действия, лишенные какой-либо подоплеки.

Так вот какими видятся его соплеменники со стороны всем, кто не является т’лан имассом!

«Кто мы на самом деле? — впервые подумал Онрак. — Неупокоенные воины, сам облик которых вызывает ужас. Прошлое, упорно не желающее рассыпаться в прах. Жестокие напоминания о честности и непримиримости. О клятве, вознесенной до высот… безумия. — Его внутренне передернуло. — Таким считали и меня. Возможно, и сейчас еще считают: и Трулль Сенгар, и эти тисте лиосан. Что должен испытывать я сам? Вернее, какие чувства это должно бы рождать во мне? Ха, чувства! Я уже и не припомню, когда они вообще принимались в расчет».

— Не будь ты т’лан имассом, Онрак, я бы решил, что ты сейчас о чем-то размышляешь, — послышался голос Сенгара.

Он сидел на невысокой стене, упираясь ногами в ящик с «морантскими гостинцами».

Тисте лиосан разбили лагерь поблизости, продемонстрировав свое воинское искусство. Провели границы, из обломков соорудили заграждения. Расстояние между одиночными шатрами составляло ровно три шага. Для лошадей они построили загон: по краям жерди, между ними — веревки. Неимоверная точность, доходящая чуть ли не до одержимости.

— С другой стороны, почему бы и нет, — продолжал Трулль. — Вообще-то, твои соплеменники очень рассудительны. Они умеют разгадывать любые тайны и способны дать поистине правильные ответы… Жаль, что я не умею задавать правильные вопросы. Знаешь, что мне кажется, Онрак? Ты сильно разочарован.

— Да, разочарован. И не только я один.

— Я сейчас говорю о тебе. Твои соплеменники не скрывают своих замыслов: они хотя уничтожить тебя, едва вы вернетесь в родные края. На твоем месте я бы бежал от них, и как можно дальше.

— Бежать? — переспросил Онрак. — Так поступали предатели, за которыми мы охотились. Да, теперь я их понимаю.

— Они не просто бежали, — возразил Трулль. — Они находили тех, кому приносили клятвы верности и к кому поступали на службу. Правда, у тебя такой возможности нет… если только ты не захочешь служить тисте лиосан.

— Или тебе.

Трулль ошеломленно взглянул на него, потом улыбнулся.

— Забавно. Об этом я как-то не подумал.

— Забавно? А вот Монок Ошем посчитал бы это таким же преступлением, как и отступничество.

Т’лан имассы почти закончили свои приготовления. Взяв заостренное ребро бхедерина, их шаман провел круг и побросал туда какие-то семена и споры растений, подняв облачка пыли. Ибра Голан и его воины разобрали остатки ближайшей стены, кирпичи которой пошли на сооружение узкого помоста. Монок Ошем уже несколько раз заставлял их передвигать помост.

— Непростое это дело, — сказал Трулль, следя за действиями т’лан имассов. — Думаю, пока что моя кровь еще некоторое время останется при мне.

Онрак повернул изуродованную голову к тисте эдур.

— Но тебе придется ее пролить, Трулль Сенгар.

— Твой шаман объяснил мне, что ему понадобится лишь одна-две капли.

«Мой шаман?.. Теперь уже не мой».

— Да, если все пойдет как надо.

— А что может случиться?

— Разное. Мы же не знаем, чего ожидать от этих тисте лиосан и Куральда Тирлана — их магического Пути. Да и сенешаль Джорруд — не маг, а воин-жрец. Ну не странно ли?

— Ну, вообще-то, точно так же заведено и у нашего народа, — нехотя сообщил Трулль Сенгар.

— Стало быть, сенешаль должен признать первенство шамана, ибо шаман повелевает чародейской силой. На что рассчитывают эти воины-жрецы? На добрых духов, которые даруют им силу? А ведь духи тоже уязвимы и могут оказаться в чужой власти. Ты этого даже не почувствуешь. Сам не заметишь, как превратишься в жертву, в слепое орудие, и будешь служить неведомым тебе целям.

Онрак замолчал. Тисте эдур побледнел. Глаза Трулля погасли. Он стал еще бледнее.

«Вот так, дружище. Вопрос еще лишь вертелся у тебя на языке, а я на него уже ответил. Но это не делает меня всезнающим».

— Не собираюсь тебя пугать, Трулль Сенгар. Но дух, дающий силу сенешалю, вполне может оказаться подвластным кому-то более могущественному. Узнать, так это или нет, очень трудно. Все раскрывается внезапно, да и то не всегда. Злые духи умеют искусно прятать свое истинное обличье. Сенешаль полагается на помощь Оссерка… или Озрика, как называют его у людей. Но бог тисте лиосан… бесследно исчез, пропал без вести. Не спрашивай меня, откуда Монок Ошем это узнал. Важно иное. Скорее всего, источник силы сенешаля — не Оссерк, а кто-то другой, умело прикрывающийся обличьем и именем этого бога. Объяснять что-либо тисте лиосан бесполезно. Пусть на своей шкуре убедятся.

Поскольку Трулль Сенгар молчал, Онрак продолжал, удивляясь собственной разговорчивости:

— Сенешаль рассказывал, что они тоже ведут охоту. Преследуют нарушителей, которые пробрались через их Путь Огня. Но их нарушители — отнюдь не те предатели, которых ловим мы. Куральд Тирлан не является наглухо закрытым магическим Путем. Он пролегает очень близко к нашему Телланну. Телланн черпает оттуда силу. Огонь — это жизнь, а жизнь — это огонь. Огонь ведет войну против холода; он — убийца льда. Наше спасение — в огне. Заклинатели костей научились пользоваться силой Куральда Тирлана. Возможно, они не единственные. Мы и не подозревали, что наши проникновения на этот магический Путь вызовут гнев тисте лиосан. Мы вообще знать не знали ни о каких тисте лиосан.

Трулль Сенгар по-прежнему молчал, хмурясь все сильнее.

— Теперь Моноку Ошему есть над чем крепко призадуматься. Тисте лиосан — не сон, от которого можно отмахнуться. Откуда они появились? Где их родина и далеко ли она от наших земель? Почему они спохватились только сейчас? Наконец, каковы замыслы того, кто прячется под обличьем Оссерка?

— Перестань! — взмолился Трулль. — Прекрати, Онрак! Мне нужно подумать. Я должен… — С этими словами Сенгар вскочил и быстро, чуть ли не бегом, двинулся прочь.

— Уж лучше я, пожалуй, вновь стану молчаливым, — сказал себе Онрак, глядя вслед торопливо ретировавшемуся тисте эдур.

В центре прочерченного шаманом круга поместили обломок кирпича. Монок Ошем покрыл его магическими значками. Судя по всему, он уже нашел для обломка место, соотносившееся с положением двух солнц и множества лун, висевших в небе.

Пыльно-красные тона неба сменились темно-синими, отчего все вокруг приобрело зловещий металлический блеск. Синева уступила место яркому пурпуру. Казалось, земля пылает, однако воздух оставался влажным и застывшим.

А потом окружающий мир наполнился тенями. Огромные собаки, которых Онрак столь легкомысленно освободил из их каменных темниц… они отбрасывали десятки теней. Искалеченный воин вдруг задумался: куда исчезли необычные звери? Он не сомневался, что Псы покинули этот странный мир, который еще недавно можно было смело назвать Затопленным, а теперь — Нарождающимся или Грядущим.

Тень, объединившаяся с духом… Было в этих громадных существах нечто необычное. Они как будто были сотворены из двух разных сил, скованных одной цепью. Онрак разрушил их каменные оковы… да вот только принесло ли это Псам полное освобождение?

«Тень — порождение Тьмы. Тень отбрасывается тем, что ее породило».

Онрак опустил голову и принялся разглядывать свои тени. Существовала ли враждебность между ним и тенями? Нет. Скорее наоборот; тени были частью его. Впрочем, не совсем так: он оставался их хозяином, а они — его рабами. Или это ему только казалось?

«Вы — мои молчаливые соплеменники. Одни из вас бегут впереди, другие плетутся следом, третьи окружают меня с боков. Есть и такие, кто прячется подо мной. Мое тело… правильнее сказать, мои кости и жилы… они создают облик вашего мира. Однако ваши ширина и протяженность принадлежат Свету. Вы — мост между мирами, хотя сами не можете и шагу ступить. Вы неосязаемы. Вас можно лишь увидеть и почувствовать».

— Онрак, ты теперь закрыт от нас.

Т’лан имасс поднял голову. Перед ним стоял Монок Ошем.

— Да, заклинатель костей, я закрыт от вас. Ты во мне сомневаешься?

— Я желаю знать твои мысли.

— Мои мысли… В них нет ничего особенного. Так, пустяки.

— И все-таки я хочу знать, о чем ты думаешь, — настаивал шаман.

Онрак ответил не сразу.

— Заклинатель костей, я ведь по-прежнему остаюсь на вашей тропе.

— Нет, эта связь отсечена.

— Нужно найти соплеменников-предателей. Они — наши… тени. Сейчас я нахожусь между вами и ими. Я могу привести вас к ним. Я знаю, где искать и на какие признаки обращать внимание. Уничтожив меня, вы лишитесь этих преимуществ и будете охотиться наугад.

— Выговариваешь условия, дабы сохранить свою шкуру?

— Да, заклинатель костей.

— Тогда скажи нам, куда скрылись предатели?

— Я скажу… в надлежащее время.

— Говори сейчас.

— Нет.

Монок Ошем некоторое время молча глядел на строптивого воина, затем вернулся в круг.

Развалинами древнего города завладел Телланн. Из глины поднимались северные цветы, которых здесь никогда не видели. Не встречали тут прежде и мхов с лишайниками, а также крупных черных мух, жужжащих у самой земли.

Четверо тисте лиосан бесстрастно следили за разворачивающимся действом. Эмаль их доспехов, как и все вокруг, сделалась ярко-пурпурной. Трулль Сенгар остановился слева от Онрака, плотно скрестив на груди руки. Он был похож на призрак.

— Мы готовы, — сказал Монок Ошем, приблизившись к сенешалю.

Джорруд кивнул.

— Тогда я начинаю произносить молитвы. Скоро и ты, и все убедятся: наш бог Озрик вовсе не исчез бесследно. Будь же свидетелем его силы.

Шаман промолчал.

— А когда вам понадобится моя кровь? — спросил Трулль. — Кому из вас достанется удовольствие ранить меня?

— Сам выбирай, — ответил ему Монок Ошем.

— Что ж, тогда я выбираю Онрака. Он — единственный, кому я доверяю. Простите, если кого обидел. Просто с Онраком я успел хорошо познакомиться.

— Это должен сделать я, — заявил сенешаль Джорруд. — Сила Озрика замешана на крови.

Кажется, только Онрак заметил, как лицо шамана слегка дернулось.

«Вот и ответ на твои слова, тисте лиосан».

— Не забывайте: мне придется пролить и свою кровь, — добавил сенешаль.

Трулль Сенгар упрямо замотал головой.

— Нет. Или Онрак, или… никто.

Он вдруг разомкнул руки. В каждой из них было зажато по «морантскому гостинцу».

Джорруд презрительно фыркнул.

— Сенешаль, позволь мне убить негодяя! — воскликнул порывистый Эниас. — Тогда у нас будет достаточно крови тисте эдур!

— Попробуй, — подзадорил его Трулль. — Сразу убедишься, что крови тисте лиосан будет еще больше. В том числе и твоей собственной. Заклинатель костей, ты узнаёшь эти штучки?

— Малазанцы зовут их «руганью», — вместо шамана отозвался Ибра Голан. — Мы стоим близко. Тут и одной хватит на всех.

— И даже шкура дхэнраби у тебя на плечах не спасет твою собственную! — ухмыльнулся Трулль.

— Ты прав, — согласился Ибра Голан. — Доспехи плохо защищают от «гостинцев». Заклинатель костей, лучше с ним не спорить.

Монок Ошем повернулся к Джорруду.

— Я согласен. Не будем терять времени. Приступай уже, сенешаль.

— Не тебе командовать мною, — огрызнулся Джорруд. — А ты, тисте эдур, еще многого не знаешь. Дай нам только создать портал. Потом ты сполна ответишь за свою дерзость.

— Там видно будет, — невинным тоном ответил ему Сенгар.

Сенешаль расправил свой забрызганный кровью плащ и вступил внутрь круга. Он опустился на колени, уперся подбородком в грудь и закрыл серебристые глаза.

Мухи образовали над ним жужжащий венец.

Ответ бога не заставил себя ждать. По внешней стороне круга вспыхнули язычки пламени. Трое соплеменников Джорруда отправились сворачивать лагерь.

В круг вошел Монок Ошем. Его сопровождали Харан Эпал и Олар Шайн — воины из клана Ибры Голана.

— Если хочешь уцелеть, стереги своего дружка, — велел Онраку предводитель клана. — Это сейчас главная твоя забота. Что бы ты ни увидел — не отвлекайся.

— Постараюсь, — кивнул Онрак.

Он в который уже раз убедился: читать мысли соплеменников можно и без единения душ. Т’лан имасс подошел к Труллю Сенгару.

— Нам пора в круг. Иди за мной.

Тисте эдур кивнул.

— Возьми ящик. Сам видишь, у меня руки заняты.

Трулль заблаговременно прицепил к ящику лямки. Онрак взялся за них и повел своего спутника в круг.

Тисте лиосан свернули лагерь и теперь седлали белых лошадей.

С внешней стороны круга все так же перемигивались огоньки. Язычки пламени не представляли никакой угрозы, но Онрак уже ощущал приближение божества тисте лиосан… либо сущности, прятавшейся под этим обличьем. Осторожной, недоверчивой, но не по отношению к сенешалю. Просто дух был вынужден подойти к самому краю этого мира и потому проявлял бдительность.

Предложив богу свою кровь, Джорруд окончательно выстроил «мост силы» между ним и собой. Вряд ли сенешаль слышал сейчас цокот копыт. Всадники тисте лиосан остановились неподалеку. Один из них держал поводья его лошади.

Из недр своих полусгнивших лохмотьев Онрак извлек серповидный обсидиановый ножик, у которого острой была лишь внутренняя кромка, и подал его Труллю.

— Когда скажу, надрежешь себе руку. Хватит нескольких капель.

— Я думал, ты сам… — нахмурился тисте эдур.

— Мне нельзя будет отвлекаться.

— Отвлекаться? На что?

— Долго объяснять. Сделаешь, как я велел.

Чувствовалось, что происходящее совсем не по нраву Труллю. Он нахмурился еще сильнее, но спорить не стал. Открыв ящик, тисте эдур положил туда обе «ругани», закрыл крышку, повесил груз «гостинцев» на плечо и только тогда потянулся за обсидиановым ножиком.

Стена пламени, окаймлявшего круг, постепенно вырастала. Да, это был огонь Куральда Тирлана, однако Взошедший, который разжег его, не показывался. Онрак вновь задумался об истинном происхождении этого божества. Раз оно избрало своей пищей чистоту намерений тисте лиосан, то его природа, скорее всего, довольно проста и упряма.

Простота, упрямство, кровь. Дух, которого тисте лиосан искренне принимали за Озрика, был весьма древним, возможно первобытным. Когда-то ему поклонялась лишь горстка дикарей. Тогда хватало таких сущностей. На самом деле никакой силой они не обладали; мощью их наделяли те, кто им молился, кто вырезал их лики на скалах, на стенах пещер, на древесной коре или просто рисовал на песке.

Смертные щедро питали их своей силой… но одни племена вымирали, другие рассеивались, третьих поглощали более могущественные соседи. Тайный язык знаков забывался. В пещерах уже не горели жертвенные костры и не били барабаны. Лишенные пищи, духи хирели и исчезали в небытии. Однако не все. Кому-то удавалось перетянуть на себя силу нового племени. В общем-то ничего особенного. Онрака удивляло не это, а собственная воодушевленность. То, с каким пафосом он мысленно произносил слова, от которых сводило изуродованное горло.

«Тисте лиосан чисты и искренни в поклонении своему богу. А их бог… тоскует по давним временам, которые уже никогда не вернутся. Пролитие крови — опасная игра. Скоро мы все в этом убедимся».

Сенешаль издал пронзительный крик, и стена пламени стала стремительно подниматься. Огонь таил в себе необузданную силу. Джорруд раскрыл пальцы левой руки. Внутри круга заметался ветер. Запахло талым снегом и соломой. То был запах весны в северных краях.

— Пора! — бросил Труллю Онрак.

Тисте эдур полоснул себя по левому запястью и недоверчиво взглянул на рану. Надрез был совсем тонким, но удивительно глубоким. Вскоре появилась кровь. Ее струйки быстро потекли вниз по сероватой коже.

В огне возникли очертания портала. Какие странные врата… Они были круглыми, и от них во все стороны уходили причудливо изогнутые туннели, которые вели в вечность. Между туннелями бушевал хаос; пламя там имело какой-то странный серый оттенок. У Трулля Сенгара подкашивались ноги, и Онраку пришлось подхватить спутника. Из левого запястья тисте эдур хлестала кровь, будто некая невидимая сила стремилась выдавить ее из тела всю, до последней капли.

Онрак оглянулся через плечо. Монок Ошем стоял один. Под ветрами Телланна его голова склонилась набок. Ветер трепал серебристую подкладку капюшона. За шаманом мелькнули фигуры Ибры Голана, Олара Шайна и Харана Эпала. Мелькнули и исчезли в одном из огненных туннелей.

Соплеменники Джорруда бежали к распростертому, не подающему признаков жизни телу своего командира.

Обрадованный тем, что остальным сейчас не до них с Труллем, Онрак притянул тисте эдур к себе и, как мог, обнял одной рукой.

— Держись за меня, Трулль Сенгар, — хрипло произнес он. — Держись, но левую руку оставь свободной.

Пальцы Сенгара крепко вцепились в изодранный плащ Онрака, потянув товарища вниз. Т’лан имасс высвободился из объятий тисте эдур и коснулся его запястья. Живая кровь обожгла ему кожу, давно забывшую боль. Онрак едва не отпрянул — до того ему стало мучительно. Усилием воли он заставил себя еще крепче сжать запястье Трулля и приблизился к нему почти вплотную.

— Теперь слушай, — зашептал Онрак. — Я, Онрак, некогда принадлежавший к клану Логроса, но ныне чуждый Ритуалу, обещаю верно служить тебе, Трулль Сенгар из народа тисте эдур. Я клянусь защищать твою жизнь. Клятву эту отменить невозможно… А теперь выведи нас отсюда!

Их руки скрепила кровь тисте эдур. Онрак подтащил Трулля к одному из петляющих туннелей. Они оба прыгнули внутрь.

Краешком глаза Онрак заметил, что Монок Ошем пустился вдогонку. Но расстояние было слишком велико, а сила магического обряда уже начала слабеть и таять. Видя это, шаман скользнул в свое тело одиночника: теперь за дерзкими беглецами несся крупный зверь.

Онрак намеревался высвободить руку, чтобы схватить меч, задержать одиночника и дать Труллю спастись. Однако тисте эдур сразу все понял и не захотел бросать товарища. Он тащил т’лан имасса вперед. Онрак не удержался на ногах и упал.

Монок Ошем превратился в здоровенную обезьяну с пятнистой серо-черной шкурой. Сморщенная морда, налитые кровью глаза, разинутая пасть, обнажившая длинные клыки. Зверь жаждал убивать… Но боги или судьба распорядились по-иному: Монок Ошем исчез, поглощенный вихрем хаоса.

Онрак ударился о жесткую землю. Под ним заскрежетали камешки. Рядом, стоя на коленях, застыл Трулль Сенгар. Падение расцепило их руки. Тисте эдур глядел на свое запястье. От раны остался лишь тонкий белый шрам.

Над головой сияло одно-единственное солнце. Никаких лун, никаких меняющихся красок небосвода. Они вернулись в свой привычный мир.

Т’лан имасс медленно встал.

— Нужно поскорее выбираться из этих мест, — сказал он Труллю. — Мои соплеменники обязательно пустятся за нами в погоню. Возможно, остался только Монок Ошем, но он ни за что не успокоится.

— Остался только Монок? — переспросил Трулль. — А куда же подевались остальные?

— Тисте лиосан слишком поздно догадались. Вмешательство Телланна ослабило внимание сенешаля. К такому тисте лиосан готовы не были. А Ибра Голан, Олар Шайн и Харан Эпал вошли в Куральд Тирлан.

— Зачем же они полезли на чужой магический Путь? — удивился тисте эдур.

Онрак пожал одним плечом.

— Да чтобы убить бога тисте лиосан, вот зачем.

Громадную яму с отвесными стенами окружал густой слой серого пепла. Из него торчали кости, обломки оружия и доспехов. Похоже, здесь полегла целая армия. Теперь уже не узнаешь, то ли эта армия охраняла вход в портал, то ли гналась за кем-то по магическому Пути.

Лостара Йил по самые икры утопала в пепле. Она осталась на тропке. Жемчуг осторожно ходил среди костей, то и дело нагибаясь, чтобы поднять и разглядеть очередной обломок. У Лостары першило в горле. С каждой минутой она все больше ненавидела Имперский Путь.

— На первый взгляд здесь все по-старому, — сказал Жемчуг. — Но стоит присмотреться, и замечаешь множество перемен. Я уже ходил по этой тропе прежде. Тогда тут не было ни развалин, ни костей, ни ямы.

Здесь не дули ветры, перемещающие пепел. Однако кости и прочие свидетельства битвы каким-то образом все-таки поднимались на поверхность. Хотя почему бы и нет: если подобное происходит в пустыне, среди песков, то почему бы и пеплу не вести себя точно так же? В любом случае некоторые развалины впечатляли. Обширные куски площадей, мощенных плитами, и что удивительно — плиты эти совсем чистые, даже без налета пыли. Или взять высокие накренившиеся башни, похожие на обломки гнилых зубов. А мост, под которым нет никакой реки? Его камни уложены столь плотно, что между ними даже самый тонкий нож не просунешь.

Отряхивая пепел с перчаток, Жемчуг вернулся на тропу.

— Ничего не скажешь, любопытное зрелище.

Лостара откашлялась и выплюнула комок серой слюны.

— Лучше найди портал, чтобы поскорее выбраться из этой гнусной серости.

— Похоже, моя дорогая, боги благоволят нам. Я нашел портал, причем действующий.

Лостара нахмурилась. Женщина чувствовала: коготь ждет от нее вопроса, однако ей не хотелось ни о чем его расспрашивать.

— Увы, я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, — лукаво улыбнувшись, продолжал Жемчуг. Кивком головы он указал на яму. — Как мне ни жаль, но других врат поблизости нет. Мы оказались перед малоприятным выбором: либо брести дальше, рискуя, что ты надорвешь легкие себе кашлем, пока мы ищем другой портал, либо… прыгнуть в этот.

— И выбор ты оставляешь за мной?

— А почему бы и нет? Я подожду, пока ты примешь решение.

Лостара обвязала шарфом половину лица, прикрыв нос и рот, после чего подтянула лямки заплечного мешка и… направилась к яме. Жемчуг двинулся следом.

— Часто бывает трудно разделить мужество и глупость, — заметил он.

— Когда речь идет о событиях прошлого, это легче, — ответила Лостара, отбрасывая с дороги остатки грудной клетки с торчащими ребрами. Она тут же пожалела о своей поспешности, ибо вместе с ребрами в воздух поднялось облако пепла. — Кстати, ты не знаешь, кем были эти бедняги-солдаты?

— Даже при всей моей необычайной наблюдательности и непостижимо глубокой сообразительности, я не в состоянии ответить тебе, дорогая. Никаких признаков, позволяющих сделать логическое умозаключение. Ну трупы и трупы. Судя по всему, человеческие. Единственное, что могу сказать: раз они сражались, увязая в пепле, это значит…

— Что огонь, оставивший этот пепел, полыхал здесь до их появления, — сердито перебила его Лостара. — Возможно, они попали в самое пекло, или же их занесло сюда случайно, как и нас.

— Не исключено также, что они появились из той самой ямы, в которую мы с тобой сейчас направляемся.

— И с кем же они бились в этом поганом мире?

— Даже не представляю, — пожал плечами коготь. — Хотя у меня и есть кое-какие догадки.

— Еще бы у тебя их не было! — огрызнулась Лостара. — Таковы все мужчины: лучше удавиться, чем честно признаться, что не знаешь. Гордость не позволяет тебе этого сделать. Разумеется, у тебя всегда есть ответ на любой вопрос. А если совсем уж нечего сказать, ты быстро наплетешь словесных кружев.

— Беспочвенное обвинение, дорогая. То, что ты столь изящно назвала плетением словесных кружев, — не более чем упражнение в построении гипотез. Это совсем другое.

— Я поражаюсь твоей способности болтать не закрывая рта. Постоянно, без умолку. Интересно, есть ли еще где-нибудь такой же любитель слов?

— Не знаю.

Лостара сердито обернулась к Жемчугу, ожидая увидеть его ухмыляющуюся физиономию. Но ее спутник не улыбался.

Вскоре они достигли края ямы и остановились, заглянув вниз.

Спуск не сулил ничего, кроме опасностей: нагромождения костей, обломки изъеденных ржавчиной мечей и неизвестно какая глубина, скрытая пеплом. На дне чернела дыра шириной не менее десяти шагов.

— Я слышала, в пустыне водятся пауки, которые строят такие вот ловушки, — сказала Лостара.

— Ага, только ямки у них поменьше.

Женщина нагнулась, подобрала большую кость и, удивляясь ее тяжести, швырнула вниз.

Раздался глухой удар. Еще через мгновение плотный слой пепла у них под ногами вдруг рассыпался.

Лостара и Жемчуг падали, окруженные облаками пыли, пепла и осколков костей. Поток, увлекающий обоих, вполне можно было окрестить «пеплопадом». Узкая кромка, куда их вынесло, оказалась лишь промежуточной остановкой: не удержавшись, они полетели дальше. Пепел, обломки костей, куски железа. Казалось, этот полет никогда не закончится.

Лостаре было буквально не продохнуть. Они барахтались в густой пыли, погружаясь туда чуть ли не с головой и выныривая снова. Вниз, вниз, в полную темноту. Лостару больно ударило обломком дерева, затем ее ноги соприкоснулись с чем-то, похожим на кусок черепичной крыши. И опять вниз, цепляясь не пойми за что, ударяясь и глотая пепел, от которого не спасал никакой шарф.

Очередной удар прекратил падение. Лостара оказалась на спине, присыпанная пеплом и обломками. Откуда-то снизу тянуло холодным воздухом. Может, они достигли дна? Женщина протянула руку, пытаясь нащупать это самое дно, однако рука повисла в пространстве. Интуиция подсказывала, что спускаться дальше рискованно: неизвестно, куда попадешь, может, прямиком в гости к Худу.

Справа от Лостары, на некотором отдалении, раздался кашель Жемчуга. Выступ качнулся. Передняя его кромка отломилась и понеслась вниз. Лостара замерла. Еще одно такое покашливание, и она рухнет вместе с костями и пеплом!

— Нельзя, — прохрипела бедная женщина.

Новый всплеск его кашля!

— Что нельзя?

— Шевелиться.

— Тогда плохи наши дела.

— Да уж, хорошего мало. Мы чудом задержались на этом выступе. Если мы с него сорвемся… лучше вообще не думать.

— В таком случае нужно разумно воспользоваться моим Путем.

— Надеюсь, тебе хватит на это ума.

— Сейчас сама убедишься.

Над головой вспыхнул тусклый шар света. Обрадованная пыль тут же облепила его, думая задушить. Но шар разрастался, делаясь ярче и освещая все, что находилось выше.

Лостара молчала. У нее внутри все сжалось, словно бы тело боялось втянуть в себя воздух. Сердце громко колотилось.

Над ними нависали деревянные перекладины громадного покосившегося креста размером с четырехэтажный дом. Крест, усыпанный шипами, не пустовал: на нем был распят… дракон. Громадные гвозди удерживали распростертые крылья и задние лапы чудовища. Крупная клиновидная голова была задрана, и цепь, обвивавшаяся вокруг шеи дракона, удерживала ее в таком состоянии, словно бы заставляя узника глядеть вверх, где среди тумана перемигивались звезды, холодные и недосягаемые.

— Он не здесь, — шепнул Жемчуг.

— Как это не здесь? Он же у нас над головой.

— Отчасти да, но… присмотрись повнимательнее. Дракон заключен внутри шара. Это часть другого магического Пути. Мир, замкнутый в себе самом.

— А может, и вход, — предположила Лостара. — Только запечатанный.

— Портал? Королева Грез! Возможно, ты права. Даже если и так, его сила не достигнет нас, и за это мы должны благодарить богов, демонов, духов, Взошедших и…

— За что благодарить? Ты никак спятил, Жемчуг?

— Пойми, дорогая, этот дракон обладает устремленностью.

— Целеустремленностью? Еще бы! Он, поди, только и мечтает вырваться отсюда!

— Ох, Лостара, вечно ты меня перебиваешь. Я не об этом говорю. Обычно драконы устремлены к своим магическим Путям. Если хочешь, наведены на них, как арбалетная стрела на цель. А этот совсем другой. Он нацелен на… Боги! Не понимаю, как такое возможно.

— Да говори уже!

— На отатарал.

— Ты уверен?

— Ага. Причем это даже не дракон, а дракониха. Отатараловая драконесса.

Оба замолчали. Лостара была поглощена тем, что отодвигалась прочь от опасного края: она делала это медленно, как черепаха, и замирала, едва только уступ начинал качаться.

В душе женщина завидовала Жемчугу. Он настолько открыл свой магический Путь, что теперь парил над уступом, не сводя глаз с распятой драконессы.

— Мог и бы помочь, — не выдержала Лостара.

Жемчуг вздрогнул.

— Конечно, дорогая. Прими мои глубочайшие извинения. Виноват, отвлекся. Сейчас я расширю Путь.

Лостара ощутила, что поднимается в воздух.

— Только не пытайся мне помочь и не сопротивляйся, — предупредил ее напарник. — Отдайся силе Пути. Тебя поднимет еще выше, а потом развернет головой вверх.

Лостара попыталась было подчиниться, однако лишь застыла на месте.

— Грациозности недостает, — хихикнул Жемчуг. — Попробуй еще разок.

Вскоре она кое-как воспарила вверх и оказалась рядом с когтем.

— Повторяю: не надо прилагать таких усилий, дорогая. Ты же не за веревку держишься. Сила магического Пути не даст тебе упасть. Только не сопротивляйся ей.

Лостара наградила спутника сердитым взглядом, но тот уже вновь смотрел на драконессу. Лостара нехотя повернула голову туда же.

— Кстати, драконесса по-прежнему жива, — шепнул ей Жемчуг.

— Кто же пленил ее?

— Это мы вряд ли узнаем. Возможно, смельчак был один, а может, и нет. Но в любом случае мы должны благодарить его… или их. Эта драконесса — пожирательница чародейства. Она уничтожает магические Пути.

— Странно. Все древние легенды о драконах называют их олицетворением магии. Я привыкла верить, что драконов без магии вообще не бывает.

— Как видишь, бывают. Природа всегда стремится к равновесию. Мироздание любит симметрию. Сила этой драконессы уравновешивает силу всех остальных, которые были и будут.

Лостара закашлялась и исторгла из себя большой комок пепельно-серой слюны.

— Скажи, Жемчуг, а каким был Имперский Путь прежде, пока… весь не покрылся пеплом?

Вместо ответа коготь пожал плечами, сощурился и стал отряхиваться.

— Что-то мы с тобой подзадержались в этом жутком местечке.

— Ты говорил, что яма является порталом. Ну и где же он? У нас над головой?

— Нет, дорогая. Он как раз внизу, там, куда ты так боялась упасть. Скорее всего, в последний раз им пользовались пленившие драконессу. Удивительно, как это они позабыли его запечатать.

— Странная беспечность.

— Скорее, крайняя самоуверенность. Больше мы не будем катиться кубарем. Согласна? Тебе вообще не надо ничего делать самой. Предоставь это мне.

— Терпеть не могу, когда мне ставят условия, — прошипела Лостара. — Но еще хуже, когда у меня нет иного выбора.

— Дорогая, тебе еще не надоело натыкаться на острые обломки? Можешь не тратить на ответ слова. Мне вполне хватит твоей ласковой улыбки.

Лостара полоснула по нему стальным взглядом.

— Для начала неплохо, милая, — вздохнул Жемчуг. — Постепенно мы исправим положение.

Перед тем как начать спуск, Лостара еще раз задрала голову. Ее занимала не плененная драконесса, а странная картина звездного неба.

— Как тебе это небо? — спросила она когтя. — Ни одного знакомого созвездия. И таких бешено кружащихся звезд я еще не видела.

— Это чужой небосвод, — улыбнулся Жемчуг. — Совсем чужой. Вверху тоже есть портал, но он ведет в иные миры. Их не счесть, и все они полны немыслимых созданий.

— Ты просто говоришь наугад, а сам ведь ничего толком не знаешь.

— Ну, не знаю, — хмуро подтвердил Жемчуг.

— Тогда почему бы прямо так и не сказать?

— Потому что я люблю давать волю воображению. Может ли мужчина заинтересовать женщину, если он станет на каждом шагу признаваться в своем невежестве?

— А-а, так ты хочешь, чтобы я тобой заинтересовалась? Опять-таки, что ж ты прямо об этом не сказал? Прикажешь мне с замиранием сердца ловить каждое твое слово? А глядеть на тебя с обожанием тоже нужно?

— Такие женщины, как ты, отнимают у мужчины всякую надежду.

— Сколько же в тебе самомнения, Жемчуг, если ты думал иначе!

Они плавно падали вниз. Шар магического света опускался вслед за ними, иногда скрываясь в облаках пыли. Лостара взглянула вниз, затем подняла голову вверх, после чего закрыла глаза, борясь с головокружением.

— Сколько нам еще падать? — процедила она сквозь зубы.

— Не знаю.

— Вдохновляющий ответ!

Жемчуг молчал. Лостара приоткрыла глаза. От былой самоуверенности ее спутника не осталась и следа.

— Ну хотя бы приблизительно? — взмолилась она.

— Как долго это еще будет продолжаться? Если у отчаяния есть дно, мы его почти достигли, дорогая.

Падение наконец-то прекратилось. Оба опустились на какую-то поверхность, густо покрытую пылью. Вскоре подлетел шар, осветив место, куда они попали.

Под ногами была не земля, а твердая скала. Ее тоже покрывали кости. И никаких стен по бокам или впереди.

Магическая сила, швырнувшая их сюда, постепенно таяла. Жемчуг шагнул вперед и махнул рукой. Его отбросило в сторону, будто он столкнулся с невидимым потоком, и сейчас же впереди обозначились светящиеся очертания портала.

— Эй, ты чего там застрял? — спросила Лостара.

— Смотрю, какой это магический Путь. Похоже, что Тир. Точнее, его древний предшественник, от которого Тир отпочковался. Какой-нибудь Куральд. Это явно Путь расы тисте. Однако ни тисте анди, ни тисте эдур он не принадлежит. И еще, — шепотом добавил коготь, — последние путешественники оставили здесь следы.

Лостара заглянула через порог портала. Следы были не слишком четкими, но достаточно заметными. Драконы!

— По-моему, там три цепочки шагов, — сказала она.

— Их там может быть полдюжины и даже больше. Вот эти две, — Жемчуг махнул рукой, — принадлежали тем, кто уходил последними. Крупные существа, надо сказать. Вот тебе и ответ на вопрос, кто распял отатараловую драконессу. Разумеется, другие драконы. Но и им тоже пришлось повозиться.

— Говоришь, Тир? А мы сумеем им воспользоваться?

— Думаю, что да.

— Тогда чего мы ждем?

— Пошли! — только и оставалось сказать когтю.

Лостара держалась вплотную к Жемчугу. Они переступили порог портала и… сразу же оказались в мире золотистого огня. Он полыхал повсюду, уходя к горизонту и ослепляя небеса.

Путники остановились на обожженном пятачке из сверкающих кристаллов. Неимоверная жара окрасила остроконечные камни в тысячи разноцветных оттенков. Рядом виднелись другие такие же пятачки.

Впереди высилась колонна, похожая на вытянутую пирамиду. Выщербленная, прокаленная огнем. На поверхности единственной гладкой ее части, обращенной к ним, были вырезаны какие-то письмена. Однако ни Лостара, ни Жемчуг этого языка не знали.

Бедная женщина вся взмокла от пота. Казалось, что жаркий воздух вот-вот сожжет ей легкие. Но пока она еще могла дышать.

Коготь подошел к колонне.

— Нужно убираться отсюда! — крикнула Лостара.

Рокот пламени заглушал ее слова, однако Жемчуг их услышал, но почему-то оставил без внимания. Для Лостары это являлось худшим оскорблением.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила она, вставая рядом.

— Имена! — Жемчуг повернулся к ней. — Понимаешь, тут перечислены имена тех, кто пленил отатараловую драконессу! Они все здесь!

Но Лостара не слушала его, внимание женщины привлек грохот за спиной. Прямо на них надвигалась огненная стена.

— Жемчуг!!!

Тот обернулся, мгновенно побледнел и попятился назад. У него подвернулась нога, и он упал на спину. Коготь подсунул руку под поясницу, а когда вытащил, перчатка была липкой от крови.

— Ты никак ранен…

— Нет! — ответил Жемчуг, порывисто вскакивая на ноги. Там, где он упал, змеилась кровавая тропа. Она пересекала каменный пятачок и уходила по ту сторону огненной стены. — Но похоже, кто-то попал в беду.

— И мы рискуем разделить его участь, если будем и дальше топтаться на месте.

Огненная буря уже заполняла половину неба. Боги, какая жара!

Жемчуг схватил Лостару за руку. Они обогнули колонну и очутились в сверкающей пещере, пол, стены и потолок которой были обильно политы кровью. На полу лежал какой-то изуродованный воин. Т’лан имасс.

На нем было сгнившее одеяние из волчьих шкур, цветом своим напоминавшее песок пустыни. Рядом валялся обоюдоострый боевой топор с переломанной костяной ручкой. Кремневое красновато-бурое лезвие топора почти тонуло в луже крови. Трудно сказать, от кого отбивался здесь древний воитель. Грудь т’лан имасса была сплющена, а обе руки — оторваны по самые плечи. Вдобавок противник еще и обезглавил его.

«А где же отсеченная голова? Ага, вот она!»

— Жемчуг, пошли отсюда! — взмолилась Лостара.

Он кивнул, но с места не двинулся.

— Чего мы ждем?

— Твой любимый вопрос, — пробормотал коготь. Потом он нагнулся, поднял отсеченную голову и повернулся к своей спутнице: — Идем.

Странная пещера поплыла у них перед глазами и исчезла… Теперь они стояли на обожженной солнцем каменной гряде, спускающейся к высохшему речному руслу.

— Вот мы и дома, — улыбнулся Жемчуг.

Держа на вытянутых руках голову т’лан имасса, коготь обратился к нему:

— Я знаю, что ты слышишь меня, воин. Если ты ответишь на мои вопросы, я найду тебе отличное место для последнего упокоения. Ну, скажем, ветвистое дерево.

Ответ воина прозвучал гулким эхом. Голос был низким, прерывистым:

— Что ты хочешь знать?

— Видишь, как быстро мы с тобой поладили! — снова улыбнулся Жемчуг. — Прежде всего, твое имя, т’лан имасс.

— Олар Шайн, из Логросовых т’лан имассов, из клана Ибры Голана. Родился в год Двуглавой Змеи.

— А теперь скажи, Олар Шайн, какая нелегкая занесла тебя на этот магический Путь? Кого ты пытался убить?

— Мы не пытались, мы убили. Нанесли смертельные раны. Мои соплеменники двинулись следом, чтобы видеть его смерть своими глазами.

— Чью смерть? О ком ты говоришь?

— Ложного бога. Больше я ничего не знаю. Мне приказали его убить. А теперь, смертный, найди мне обещанное место упокоения.

— Обязательно. Осталось лишь отыскать дерево.

Лостара вытерла вспотевший лоб и уселась на валун.

— Не надо искать дерево. Хватит с него и каменной гряды.

Коготь повернул голову Олара Шайна так, чтобы она глядела на долину и дорогу, уходящую вдаль.

— Тебе нравится это место, Олар Шайн?

— Да. А теперь назови мне свое имя, и я буду вечно тебе благодарен.

— Вечно? Не слишком ли ты замахнулся? Ну ладно. Меня зовут Жемчуг, а это моя неустрашимая спутница Лостара Йил. Сейчас подберем тебе укромный уголок среди камней.

— Ты на удивление добр, Жемчуг.

— Да, это правда: я всегда был и останусь таким, — ответил он, обводя глазами гряду.

Лостара глядела на своего спутника, удивляясь тому, что ее собственные чувства созвучны тем, которые испытывает т’лан имасс, вернее его голова.

— Жемчуг, а ты хоть знаешь, куда мы попали?

— Дорогая, дай мне сперва закончить начатое. Прошу тебя, повремени немного со своими вопросами… Ну вот. Здесь ты и упокоишься, Олар Шайн.

Лостара закрыла глаза. Из пепла и пыли… в пески. По крайней мере, они вернулись в свой мир. Теперь надо лишь найти след малазанской девчонки, исчезнувшей несколько месяцев назад.

— Это проще простого, — прошептала Лостара.

— Ты что-то сказала?

Она открыла глаза. Жемчуг хлопотал возле отсеченной головы древнего воина, укрепляя ее со всех сторон камнями.

— Ты не знаешь, куда мы попали, да? Я угадала?

— А у тебя, похоже, возникли догадки? Что ж, сейчас самое время дать волю творческому воображению!

Лостаре вдруг захотелось убить его. Эта мысль посетила ее уже не впервые.

Глава тринадцатая

В близком родстве Меанаса и Рашана нет ничего необычного. Но разве не свет играет иллюзиями теней? Задумавшись об этом, невольно приходишь к выводу: дальше проводить различия между тремя магическими Путями просто бессмысленно. Меанас, Рашан и Тир… Только самые фанатичные приверженцы какого-либо из этих Путей решатся опровергнуть подобный вывод. Все три Пути одинаково неопределенны, и на этой неопределенности строятся любые их игры. Каждый из них обманчив, ибо внутри его владений ничто не является таким, каким кажется.

Конораландас. Предварительные рассуждения о магических Путях

Их было полторы тысячи — пустынных воинов, собравшихся у южной окраины разрушенного города. В облаках янтарной пыли их белые лошади казались призрачными. Под золотистыми телабами поблескивали кольчуги. На всякий случай, ибо чего только не бывает в походе, всадники взяли с собой пятьсот запасных лошадей.

Вместе с Ша’ик и Гебориком Призрачные Руки на возвышении стоял и Корболо Дом. Возвышение было фундаментом, оставшимся от какого-то храма. Отсюда хорошо просматривались все шеренги воинов.

Напанец-перебежчик безучастно ждал, пока к помосту приблизится Леоман Неистовый, желавший перед отъездом переговорить с Избранницей. Самого Корболо не занимали ложные благословения; он предпочел бы, чтобы Леоман сгинул в этом походе, а если все же уцелеет — то пусть хотя бы вернется без лавров победителя. Однако Дом давно научился скрывать свои чувства. На его испещренном шрамами лице не отражалось ничего. Впрочем, Леоман был не из тех, кого можно обмануть внешней невозмутимостью. Пустынный воин прекрасно знал, как относится к нему Корболо.

Если они и были союзниками, то лишь до тех пор, пока служили Ша’ик. Но и тут все было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Вряд ли Избранница не знала о вражде и разногласиях, существовавших среди ее полководцев. Не догадывалась Ша’ик лишь о тайных, медленно осуществляющихся замыслах, целью которых было погубить ее. Вот в этом Корболо был полностью уверен. Почему? Да потому, что в противном случае она уже давно предприняла бы надлежащие действия.

Леоман остановился перед возвышением.

— Избранница! Мы выступаем в поход, а когда вернемся — привезем тебе сведения о Малазанской армии. Мы узнаем, из каких полков она состоит, с какой скоростью движется к нашим пределам и…

— Но только не испытывайте ее на прочность, — резко перебила его Ша’ик. — Никаких столкновений. Слышишь, Леоман? Первое кровопускание вражеская армия получит здесь. Я произведу его своей рукой.

Он кивнул, плотно сжав губы, однако не сдержался и сказал:

— Избранница, но местные племена уже совершают набеги на малазанцев. Похоже, кровопускание началось на первой же лиге их марша.

— Мне нет дела до мелких стычек, — ответила Ша’ик. — Каждый день к нам прибывают воины пустынных племен и хвастаются своими набегами. Надеюсь, ты понимаешь разницу между их отрядами и армией Апокалипсиса. Еще раз повторяю: никаких сражений на подступах. И не спорь со мной, Леоман, иначе я не выпущу тебя за пределы Вихря!

— Как скажешь, Избранница, — буквально проскрежетал Неистовый.

Его ярко-синие глаза остановились на Геборике.

— Старик, если тебе что-нибудь понадобится, разыщи Матока.

Корболо удивленно наморщил лоб.

— Странные слова ты говоришь, Леоман, — заметила Ша’ик. — Призрачные Руки находится под моей защитой.

— Я имел в виду мелкие нужды, чтобы не беспокоить тебя по пустякам, — пояснил пустынный воин. — Тебе нельзя отвлекаться от подготовки армии.

— А вот это, Леоман, Избранница поручила мне, — объявил Корболо Дом.

Его соперник в ответ улыбнулся и натянул поводья.

— Да хранит тебя Вихрь Дриджны, Избранница.

— И тебя тоже, Леоман.

Бывший телохранитель поехал к поджидавшим его всадникам.

«Да станут твои кости белыми и легкими, как птичья перья», — мысленно пожелал Леоману Корболо. А вслух сказал:

— Избранница, он наверняка ослушается твоего приказа.

— Я в этом даже не сомневаюсь.

От неожиданности напанец растерянно заморгал.

— В таком случае крайне неразумно выпускать его за пределы Вихря.

— Корболо, ты никак боишься армии адъюнктессы? — язвительно спросила Ша’ик. — Не ты ли без конца уверял меня, что сделал наших воинов непобедимыми? Не ты ли хвастался, что по свирепости и умению подчиняться приказам им нет равных? Тебе придется воевать не с солдатами Однорукого, а с хлипкими новобранцами. Пусть они и закалились немного в стычках с местными племенами, но где им устоять против твоих «Истребителей собак»! А что касается адъюнктессы… оставь ее мне. Как видишь, любое безрассудство Леомана и его пустынных волков — это мелочь по сравнению с грядущей битвой здесь. Или теперь ты думаешь по-другому?

— Конечно же нет. Но такого пустынного волка, как Леоман, нужно держать на привязи.

— На привязи? Думаю, ты подразумевал совсем иное. Ты хотел сказать, такого волка, как Леоман, лучше заблаговременно прикончить. И даже не волка, а бешеного пса. Но расправиться с ним я не позволю, а если он и впрямь бешеный пес, то куда еще его послать, как не навстречу адъюнктессе?

— В таких делах, Избранница, ты мудрее меня.

Призрачные Руки хмыкнул. Ша’ик тоже улыбнулась. Лицо Корболо вдруг налилось кровью.

— Фебрил дожидается тебя в своем шатре, — сказала ему Избранница. — Он очень не любит, когда опаздывают. Так что не стану тебя задерживать.

Теперь напанца бросило в холод. Он не знал, как ответить на эти слова, а небрежный взмах руки Ша’ик показался ему ударом плетью. Наконец Корболо совладал с собой.

— Пойду узнаю, что ему от меня нужно.

— Увы, всем старикам присущ один недостаток: они начинают преувеличивать важность своих мыслей и советов, — вздохнула Ша’ик. — Будь снисходителен к Фебрилу, Корболо. Но охлади его пыл.

— Замечательный совет, Избранница.

Корболо поклонился и сбежал по ступеням.

Слушая затихающие шаги напанца, Геборик вздохнул.

— У него внутри все буквально клокочет. Зачем ты постоянно подстрекаешь их? Учти, девочка: ни Леомана, ни Тоблакая теперь рядом нет. А кому еще здесь ты можешь доверять?

— Доверять?! Неужели ты думаешь, будто я стану полагаться на кого-нибудь, кроме себя самой? Быть может, Ша’ик-старшая и впрямь могла довериться тому же Леоману или Тоблакаю. Но и тот и другой видят во мне самозванку. Не перечь мне, я это прекрасно чувствую.

— А мне ты тоже не доверяешь? — спросил Геборик.

— Вот мы и до тебя добрались. Что ж, скажу прямо. Пожалуйста, не уходи из города. Не бросай меня, Геборик. Только не сейчас. Что бы ни снедало тебя, дождись конца войны. Тогда я распространю силу Вихря до самого Отатаралового острова. Ты будешь путешествовать внутри магического Пути и легко преодолеешь любое расстояние. Но если, вопреки моим просьбам, ты все же уйдешь, боюсь, тебе будет туда не добраться.

Геборик посмотрел на Ша’ик. Пятно внутри другого пятна — ее белой телабы. Это все, что видели его глаза.

— Скажи, девочка, много ли есть такого, чего ты не знаешь?

— Слишком много, старик. Например, я так и не разобралась в Л’орике. Он для меня — тайна за семью печатями. Похоже, Л’орик способен отводить от себя древнюю магию Вихря. Мне так и не удалось заглянуть к нему в душу. Зато тебе он многое поведал.

— Да, это так. Но я не вправе обмануть его доверие. Могу лишь сказать: Л’орик тебе не враг.

— Уже немало. Признаться, я очень рада это слышать. Но если он мне не враг, могу ли я считать его своим союзником?

Геборик промолчал. Ша’ик не пыталась его расспрашивать.

— Ну хорошо. Угрозы для меня Л’орик не представляет, но во всем остальном по-прежнему остается такой же загадкой, как и прежде. А что ты думаешь по поводу Бидитала? Он ведь так и не порвал с Рашаном.

— Мой ответ, Избранница, отчасти зависит от тебя. Вернее, от древнего магического Пути, осколком которого является Вихрь.

— Это осколок Куральда Эмурланна.

— Да, девочка, — кивнул старик. — А что тебе известно о событиях, нарушивших цельность этого Пути?

— Почти ничего. Знаю только: те, кто им управлял, исчезли, отчего Куральд Эмурланн и раскололся. Для меня важно другое: Вихрь — самый крупный осколок того мира. И сила его возрастает. Бидитал хотел бы видеть себя первым и единственным верховным жрецом этого Пути. Ну никак этот упрямец не желает понять: такое просто невозможно. Я — Избранница, единственное смертное проявление богини Вихря. Бидитал мечтает втолкнуть Вихрь в Рашан, дабы силой Вихря очистить мир Тени от его самозваных правителей.

Ша’ик ненадолго умолкла. Геборик уловил, как его собеседница презрительно передернула плечами. И продолжила:

— Когда-то эти лжеправители повелевали Малазанской империей. Мы все ожидаем решительного сражения. Но при этом у каждого свои собственные чаяния, которые иной раз противоречат друг другу. А для победы всем следует объединиться, ни о каком соперничестве не должно идти и речи. Разумеется, я не могу приказать всем думать одинаково и хотеть одного и того же. По сути, мне бросили вызов.

— Да, девочка, — согласился Геборик. — И еще какой вызов.

— Потому я и нуждаюсь в тебе, Призрачные Руки. Мне нужно знать тайну, которой ты владеешь.

— Если ты опять о Л’орике, я ничего тебе не скажу.

— Я говорю вовсе не об этом, старик. Меня интересует тайна, скрытая в твоих руках.

— В моих руках? — недоуменно повторил Геборик.

— Нефритовый великан, к которому ты прикоснулся, — он противостоит силе отатарала. Уничтожает ее. Я должна знать, каким образом. Мне нужно дать достойный ответ отатараловому оружию.

— Но, Ша’ик, Куральд Эмурланн — это древний магический Путь, а меч адъюнктессы…

— …способен уничтожить преимущества, которые есть у моих высших магов. Задумайся, старик! Тавора знает, что ей не по силам остановить своим мечом Вихрь. Она не станет даже пытаться. Вместо этого она нанесет удар по моим высшим магам. Выведет их из строя. Ей любой ценой нужно оставить меня в одиночестве.

— Но, если адъюнктессе не пробиться сквозь завесу Вихря, почему тебя это волнует?

— Потому что Вихрь не может ее сокрушить!

Геборик замолчал. Подобное заявление стало для него сюрпризом. Поразмыслив немного, он понял, что Ша’ик права. Куральд Эмурланн хотя и древний магический Путь, но разбитый, раздробленный на куски. Ослабленный, пронизанный Рашаном. Он уязвим перед отатаралом. Сила меча адъюнктессы и сила богини Вихря застопорят друг друга, и тогда… исход сражения будет зависеть только от армий. Мощь отатарала разобьет все ухищрения высших магов Ша’ик. Значит, все окажется в руках Корболо Дома. Напанец это прекрасно знает, однако в первую очередь будет руководствоваться собственными честолюбивыми замыслами.

«Ты уже чуешь ожидающий тебя хаос, девочка».

— Увы, Избранница, мне нечем тебе помочь. Я не знаю, почему отатарал во мне слабеет. Однако я получил предостережение. Силой нефритового великана нельзя помыкать. Это не позволено ни мне, ни тебе. Если богиня Вихря попытается завладеть этой силой, последствия окажутся самыми плачевными. Скорее всего, она погибнет.

— Тогда мы должны получить знания иным способом, не подвергая богиню риску.

— Как ты мыслишь этого достичь? — почти закричал Геборик.

— Ответ я хотела бы услышать от тебя.

— От меня? Тогда мы пропали. Я не властен над чужой силой. Я вообще не понимаю ее природу!

— Пока не понимаешь, — с леденящей уверенностью в голосе возразила Ша’ик. — Но ты все ближе и ближе к пониманию, Геборик. С каждой кружкой настоя хен’бары.

«Хен’бара! Ты предложила мне пить настой этих цветков, чтобы меня не мучили кошмарные сны. Ты уверяла, что тебе передались знания Ша’ик-старшей. А я-то считал хен’бару даром сострадания. — Внутри Геборика что-то надломилось. — Мне давно уже пора было догадаться, что крепость в пустыне моего сердца сложена из песка».

Старик повернулся и на негнущихся ногах побрел к ступенькам. Он не боялся оступиться и упасть. Он не слышал слов Ша’ик и не чувствовал обжигающего солнца над головой.

Остаться? Геборик вдруг понял, что у него нет сил выбраться из оазиса.

«Цепи. Она построила мне дом из цепей».

Фелисин-младшая подошла к краю ямы и заглянула внутрь. Солнечные лучи туда не попадали. Прежде из ямы всегда исходило красноватое свечение очага. Сейчас на дне было темно. Покинутое Леоманом жилище пустовало.

Хруст камешков заставил девочку обернуться. Вдоль стены полз бывший хозяин Тоблакая. Его прожаренную солнцем кожу покрывала плотная корка грязи и испражнений. С обрубков рук и ног капала мутная желтоватая жидкость. На локтях и коленях появились первые признаки надвигающейся проказы. Воспаленные глаза глядели на Фелисин. Калека заискивающе улыбнулся.

— Здравствуй, дитя. Считай меня своим смиренным слугою. Меня послал один из воинов Матока.

— Что тебе известно? — хмуро спросила Фелисин.

Улыбка бывшего рабовладельца стала еще шире.

— Я принес тебе весть от него. Считай меня своим смиренным слугою. Я теперь смиренный слуга всех и каждого. Ты знаешь, что я потерял свое имя? Когда-то у меня было имя, но оно сбежало от меня. Наверное, вместе с именем меня покинул и разум. Но я еще способен делать, что мне велят. Я принес тебе весть от воина, одного из воинов Матока. Он не может встретиться с тобою здесь. Не хочет, чтобы его видели. Понимаешь? Он ждет тебя на другом конце площади, у Зловонных развалин.

Фелисин это не удивило. Скрытность в таких делах никогда не бывает лишней. Их уход из города должен остаться незамеченным, хотя… Девочка была уверена, что за Гебориком постоянно следят. Правда, старик как забрался в свой шатер, так уже несколько дней не показывается и никого не желает видеть.

Неужели и этот калека был частью их тайного замысла? В душе Фелисин шевельнулось сомнение, но девочка тотчас его отогнала.

— Почему он выбрал такое странное место? — все же спросила она у калеки.

— Это ты узнаешь у него, когда вы встретитесь. Поторопись, дитя. Он ждет тебя. И помни: я — твой смиренный слуга.

Зловонные развалины представляли собой невообразимое скопище лачуг и навесов. Их обитатели давно притерпелись к удушливому запаху мочи, кала, гниющих отбросов и годами не мытых тел. Здесь было настоящее городское дно. Ниже упасть некуда, только умереть. Сюда приходили и приползали те, кому было уже нечего ждать, нечего бояться и не на что надеяться. Фелисин опасливо пробиралась между лачуг, слушая чей-то надсадный кашель, сдавленные проклятия и неистовые взывания к богам.

Стена храмового фундамента была ей по пояс. Калека сказал девочке, что в одном месте есть крутая лестница, ведущая вниз. Подземный этаж был не таким глубоким, как жилище Леомана, но лучи предвечернего солнца уже не попадали туда.

На верхней ступеньке Фелисин остановилась, пытаясь хоть что-то разглядеть внизу. Бесполезно.

— Эй, ты здесь? — позвала она.

Снизу донесся негромкий звук. Там кто-то был.

Фелисин стала осторожно спускаться.

Песчаный пол еще не успел остыть. Девочка ощупью побрела дальше. Постепенно глаза привыкли к сумраку, и она увидела воина. Он сидел, прислонившись к стене. Блеск его шлема и кольчуги подействовал на Фелисин успокаивающе.

— Нужно дождаться ночи, — сказала она, приближаясь к воину. — Тогда мы отправимся к Геборику Призрачные Руки. Хватит уже ему сидеть затворником. Как тебя зовут?

Ответа не последовало.

И вдруг что-то черное плотно зажало ей рот. Пол ушел из-под ног. Чернота окутала ее со всех сторон, крепко держа за руки и сдавив молотящие воздух ноги. Еще через мгновение Фелисин неподвижно повисла над полом.

Чей-то скрюченный палец гладил ее по щеке. Едва лишь шепчущий голос произнес первые слова, как внутри у нее все оборвалось.

— Моя дражайшая Фелисин. Отважный воин из отряда Матока только что отправился в объятия Рашана. Здесь только я, кроткий Бидитал. Хочешь знать, зачем я тут? Чтобы испить сполна все наслаждения, какие способно даровать твое драгоценное тело, пока внутри тебя не останется ничего, кроме горечи и омертвелой плоти. Пойми, это необходимо.

Морщинистые руки мага гладили, щупали, теребили и щипали тело Фелисин.

— Пойми, милая, мне не доставляет никакого удовольствия то, что я вынужден делать. Чад Вихря необходимо выхолостить, чтобы они сделались совершенными отражениями богини. Ты ведь не знала об этом? Богиня не может созидать. Она способна лишь разрушать. В этом и заключен источник ее ярости. Такими же должны быть и ее дети. Я лишь выполняю свой долг. Тяжкий долг. И тебе не остается ничего иного, кроме как покориться мне.

Покориться. Фелисин забыла, когда от нее в последний раз требовали подчиниться, перестать быть самой собой. В ту давнюю пору она позволила тьме поглотить себя. Несколько лет назад она не ощущала всей тяжести потери, ибо жизнь могла предложить ей лишь голод, нищету и унижения.

Но потом все изменилось. Под крылом Ша’ик Фелисин почувствовала себя надежно защищенной.

Чувство защищенности. Это было первое, что намеревался разрушить Бидитал.

Человеческий обрубок, бывший когда-то генабакийским рабовладельцем, вовремя дополз до лестницы. Он слышал слова Бидитала и злорадно улыбался.

Дитя, столь обожаемое Карсой Орлонгом, находилось теперь в руках одержимого старика, который очень скоро совершит непоправимое.

Калеку не волновала судьба этой девчонки. Предложение развратного безумца было весьма щедрым. Бидитал не только пообещал вернуть увечному руки и ноги, но также посулил ему возможность жестоко отомстить теблорам. И тогда он вновь обретет утраченное имя. Калека знал: так оно и будет. Обещание мага изгнало из его души весь ужас собственного никчемного существования. Ничего, скоро оборванцы из Зловонных развалин не посмеют пинать его ногами, будто мешок с дерьмом. То-то они покрутятся, когда он станет их хозяином!

Каждый из его обидчиков заплатит сполна. Все заплатят, как только он вернет себе имя.

Снизу донеслись рыдания. Отчаяние не умеет смеяться. Пусть поплачет. Теперь эта девчонка не будет морщить нос, глядя на него. Теперь они похожи. Она получила хороший урок. Хотя и весьма жестоко преподанный — даже бывший рабовладелец это сознавал и представлял, что ей пришлось пережить там, внизу. Он содрогался от мысленных картин и одновременно злорадно улыбался. Да уж, славный урок.

Заслышав шаги снизу, калека торопливо сполз со стены, вернувшись под лучи заходящего солнца. Скрип песка, хруст черепков — все привычные звуки, сопровождавшие движение, почему-то напоминали ему лязг цепей. Невидимых цепей, тянувшихся вслед за ним.

Вскоре после полудня над шатром Л’орика вспыхнуло какое-то странное сияние. Вряд ли его кто-то заметил, поскольку оно было совсем недолгим и его могли посчитать игрой солнечных лучей.

В сумерки сияние повторилось. И вновь, в силу своей непродолжительности, не привлекло внимания к жилищу чародея.

Пошатываясь, Л’орик выбрался из портала, открывшегося внутри шатра. Высший маг был густо забрызган кровью, но не своей. Он прошел по устланному шкурами полу и опустился на колени. На руках у чародея лежало обезображенное тело — не человеческое и не звериное. Высвободив одну руку, Л’орик провел ею по спутанной гриве волос несчастного.

Тот, кого колдун принес в шатер, находился на последнем издыхании. Его стоны и всхлипывания постепенно затихали, и все равно каждый из них заново разрывал Л’орику сердце.

Высший маг опустил голову. Он проиграл битву за жизнь древнего демона-фамильяра, и сознание этого обрушило стену, которая до сих пор сдерживала натиск горя. Л’орик ненавидел себя, проклинал собственное благодушие. Как он мог надолго бросить своего друга? Неужели забыл, что опасность существует не только в мире людей?

Но что толку теперь стенать и заламывать руки? Его друг был мертв. Смерть отражалась в душе Л’орика и пожирала ее, как недуг пожирает здоровую плоть. Его гнев утих, унеся с собой и силы.

Маг гладил окровавленное лицо демона, не переставая удивляться неиссякаемым источникам любви, скрывавшимся внутри этого звероподобного существа.

— Друг мой, мы были ближе, чем сами осознавали. Нет, ты-то как раз это всегда понимал. Оттого и вечная печаль в твоих глазах. Во время наших встреч я старался не замечать ее. Я цеплялся за обман, уверял себя, что игра продолжается, что мы можем и дальше оставаться незамеченными и поддерживать иллюзию, будто отец по-прежнему с нами. Я был…

Л’орик умолк, обхватив голову руками. К чему теперь слова? В поражении виноват он, и только он. Засиделся здесь, играя в дурацкие игры людей, хотя должен был защитить своего фамильяра, который век за веком оберегал его собственную жизнь.

А ведь все могло быть иначе. Одним т’лан имассом меньше, и…

«Не лги себе, Л’орик. Удар, нанесенный каменным топором, смертельно ранил твоего друга. А он отнюдь не был слабым. — Маг мысленно обратился к своему фамильяру: — Т’лан имасс дорого заплатил за то, что устроил засаду. Знай, мой верный друг: твоего второго врага я швырнул в огненную стену. Только предводителю их клана удалось сбежать, но ненадолго. Обещаю тебе: я непременно его выслежу, и он получит сполна».

Но пока что не время думать о мести. Усилием воли Л’орик привел мысли в порядок, заставив себя рассуждать здраво и связно. Тело мертвого демона, лежавшего у него на коленях, постепенно уменьшалось. Скоро оно бесследно исчезнет… Куральд Тирлан стал уязвимым. Как туда могли попасть т’лан имассы? Эту загадку еще предстояло разгадать. Главное — они туда проникли и со свойственной им жестокостью выполнили приказ своего шамана.

А тисте лиосан? Почувствовали ли они эту смерть? Наверное, пока только сенешали. Решатся ли они сказать о ней соплеменникам? Нет, если у них хватит мудрости задуматься о случившемся. Все они были жертвами обмана. Но что теперь? Озрик исчез; тот, кого они принимали за бога, мертв; а Куральд Тирлан уязвим. И все-таки, пусть сенешали тисте лиосан отбросят свою напыщенность и посмотрят правде в лицо… тогда они поймут: если бы за той силой, что отвечала на их молитвы, действительно стоял Озрик, он разметал бы не только троих, но и три тысячи т’лан имассов.

«Мой отец допускал промахи, однако он никогда не был слабым».

Труп демона еще уменьшился и стал похож на мертвую птицу. Л’орик глядел на фамильяра, обхватив себя за плечи.

«Мне… нужна помощь спутников отца. Но кого из них? Аномандера Рейка? Нет. Он был временным союзником Озрика, но они никогда не дружили. Кто еще? Госпожа Зависть? Боги, только не она! Каладан Бруд?.. Ну, этому сейчас хватает своих тягот. Значит, остается только она…»

Л’орик закрыл глаза и воззвал к Королеве Грез:

— Услышь меня, Т’рисса. Я называю тебя твоим настоящим именем. Ради Озрика, моего отца, услышь мою мольбу…

Перед мысленным взором мага появился безупречно ухоженный сад, обнесенный высокими стенами. Посередине сада темнел круглый пруд. По его берегам, в тени деревьев, стояли мраморные скамьи. Каменный пол вокруг пруда был присыпан мелким белым песком.

Л’орик никогда прежде не бывал здесь. Он подошел к пруду и остановился, глядя на отражающиеся звезды.

— А ведь похож, — произнес мелодичный голос.

Маг обернулся и увидел женщину, сидевшую на краю пруда. На вид ей было не больше двадцати. По плечам струились длинные волосы цвета меди. Лицо с узким подбородком, светло-серые глаза. Женщина не глядела на Л’орика. Ее томный взгляд был обращен к зеркальной поверхности пруда.

— Но ты здорово научился скрывать свои корни, — слегка улыбнувшись, добавила Т’рисса. — Никто и не догадается, что ты тисте лиосан.

— Мы искусны в подобных вещах, Королева Грез.

Она кивнула, по-прежнему избегая встречаться с ним глазами.

— Как и все, кто принадлежит к расе тисте. Помнится, Аномандер однажды целых два века провел в облике королевского телохранителя. Он ничем не отличался от человека… как и ты сейчас.

— Госпожа, мой отец…

— Спит. Все мы еще давно сделали свой выбор, Л’орик. Колеи наших дорог глубоки. Когда идешь по своим прежним следам, в этом есть некий пафос. Однако тем из нас, кто… бодрствует, ничего иного просто не остается. Нескончаемое хождение по собственным следам. Мы верим, что движемся вперед. Отчасти так оно и есть, ибо мы бродим по кругу. Но, даже зная об этом, мы не перестаем идти и не замедляем свои шаги. В этом заключено наше истинное величие.

— Малазанцы зовут таких лупоглазыми дурнями.

— Несколько грубовато, но зато точно, — ответила Т’рисса, опуская в воду ладонь с длинными пальцами.

Поверхность воды слегка всколыхнулась.

— Королева Грез, Куральд Тирлан лишился своего защитника.

— Знаю. Телланн и Тир всегда были близки, а теперь стали еще ближе.

Подобное заявление показалось чародею странным. Но он решил, что обдумает это позже.

— Я не в силах защищать магический Путь один.

— Согласна. Ты опасаешься за свой магический Путь, Л’орик, и потому явился ко мне, надеясь, что я найду подходящего… защитника.

— Да.

— Отчаяние побуждает тебя верить тем… к кому ты никогда не испытывал особого доверия.

— Но ведь вы с моим отцом дружили!

— Ты полагаешь? Ах, Л’орик, мы все тогда были слишком могущественными, чтобы водить с кем-то дружбу. Мы воевали с хаосом, а порою и между собой тоже. Мы жаждали построить иной мир. Кто-то из нас проиграл ту битву. Не пойми меня превратно: я не испытываю глубокой неприязни к твоему отцу. Он был загадочным и непостижимым… как и любой из нас. Пожалуй, именно непостижимость являлась нашей общей чертой.

— Так ты не станешь мне помогать?

— Я этого не сказала.

Л’орик ждал.

Ладонь Королевы Грез по-прежнему оставалась под водой. Т’рисса подняла голову, впервые заглянув в глаза своему неожиданному гостю.

— На это понадобится время, — тихо промолвила она. — А пока Куральд Тирлан… останется уязвимым. У меня есть на примете возможный защитник, но это дело будущего. Не думаю, что мой выбор тебя обрадует. А пока…

— Что ты предлагаешь?

Т’рисса пожала плечами.

— Искренне уповать на то, что желающие вторгнуться в пределы Куральда Тирлана не найдут такой возможности.

С ее лица вдруг исчезла безмятежность. Голос Королевы Грез зазвучал требовательно:

— Возвращайся в свой нынешний мир, Л’орик! Завершился очередной круг… жестоко завершился.

Т’рисса выдернула руку из воды. Маг едва не вскрикнул: ладонь ее была вся в крови.

Сад и пруд исчезли. Л’орик вновь стоял на коленях у себя в шатре. Снаружи было темно. Дневной шум сменили приглушенные вечерние звуки. Наступило время ужина и отхода ко сну. Но спокойствие было лишь кажущимся; где-то случилась страшная беда. Л’орик замер, пытаясь понять, где именно. Его силы были на исходе, ноги подкашивались.

— Боги милосердные, — прошептал маг.

Он вдруг увидел комок зла, из которого исходили мощные волны телесной и душевной боли. Комок распался… хрупкая фигурка в изорванном, забрызганном кровью платьишке ползла в темноте.

Л’орик вскочил на ноги. Голова его превратилась в сосуд, куда изливались чужие боль и отчаяние. Он выбрался из шатра и побежал.

Кровавые следы вели прочь от развалин, в лес окаменелых деревьев. В священную рощу, где стояли статуи богов Тоблакая. Только напрасно бедняжка искала помощи там, в обиталище ложных богов. А сам Тоблакай, отправившийся воевать со своей судьбой, был сейчас далеко.

Но чего ожидать от замутненного болью разума? Несчастную вели инстинкты. Она двигалась сюда, как раненый зверь… Л’орик нашел ее на краю рощи: чумазую, перепачканную песком и грязью. Бедняжка еле ползла.

Маг подбежал к девочке, опустив руку на ее мокрые от пота волосы. Она вскрикнула и впилась в его руку зубами.

— Не бойся, Фелисин! Его здесь нет. Это я, Л’орик. Со мною ты в безопасности. Тебе ничего не угрожает.

Однако его слова не возымели действия. Фелисин упрямо ползла дальше.

— Я позову Ша’ик.

— Нет! — пронзительно закричала девочка, сжимаясь в комок. — Нет! Мать нуждается в нем. Пока он ей еще нужен.

Последние две фразы она произнесла сквозь сомкнутые губы, однако Л’орик понял каждое слово. Он в немом ужасе отпрянул. Фелисин отнюдь не была обезумевшим от боли раненым зверем. Ее разум трезво оценивал происходящее, все взвешивал и делал логические выводы.

— Девочка моя, пусть твоя мать и не в состоянии помочь, она должна хотя бы знать.

— Нет! Нет… если ты действительно хочешь мне помочь. Помоги мне, Л’орик. Ты один. Не говори Геборику. Он попытается убить негодяя, а этого допустить нельзя.

— При чем тут Геборик? Я сам жажду расправиться с Бидиталом!

— Ты не должен этого делать. И не сумеешь. Он обладает силой.

При упоминании имени Бидитала Фелисин затрясло. Л’орик больше не пытался с нею спорить.

— У меня есть целебные снадобья… но тебе нужно на время спрятаться.

— Я останусь здесь, в храме Тоблакая.

— Хорошо, милая. Тогда я принесу тебе воды. И шатер.

— Иди. Я буду ждать.

Гнев, бушевавший внутри мага, покрылся раскаленной коркой. Л’орик силился притушить его. Мало ли что говорит эта истерзанная девчонка. Правильно ли он поступает, слушая ее? Как ни крути, а это… чудовищно. Бидитал должен ответить за содеянное. Обязательно должен.

Л’орика прошиб холодный пот. А ведь все они предвидели, чем может закончиться «охота» Бидитала.

«Мы знали, что он намерен сделать с Фелисин. Знали и бездействовали».

Геборик лежал, не шевелясь. В шатре было темно. Голод и жажда почти не мучили старика, оставаясь где-то снаружи, вне его. Настой хен’бары словно бы отодвигал в сторону все телесные потребности, а заодно и окружающий мир.

Разум бывшего жреца плыл в бурлящем море. Плавание казалось ему нескончаемым. Он продолжал ждать. Ша’ик хочет получить ответ. Хорошо, она его получит. И тогда он исполнит все обязательства перед Ша’ик. А возможно — и перед жизнью.

Ну и пусть. Он и так протянул дольше ожидаемого срока. Последние недели и месяцы были всего лишь жалким существованием. Он обрек своего бога на смерть, и теперь, когда настанет миг покидать бренное тело, Фэнер не явится к нему. Да и Худ тоже.

Возможно, ему уже не вынырнуть из этой дремы. Он никогда не пил столько настоя хен’бары, да еще и обжигающе горячего, когда цветки отдают всю свою силу. И теперь Геборик плыл по темному морю. Невидимая вода приятно согревала кожу. Возможно, вода станет его могилой. Она уже покрыла руки, ноги, грудь и подбиралась к лицу.

Пусть нефритовый великан забирает его душу и остатки дней в смертном теле. Прежний дар сверхъестественного зрения покинул Геборика. Он больше не видел сокрытое от других глаз и не проникал в тайны древности. Дряхлый слепой старик — вот кто он такой.

Вода струилась по его лицу. Он погружался в море звезд, перемигивающихся в черноте. Странно, но он видел их с предельной четкостью. Геборик стал вглядываться. Вокруг пылающих звезд он заметил другие, не столь крупные и яркие. И вдруг его осенило: звезды — они такие же, как наше солнце. Каждая звезда. А точки поменьше — это другие миры, не похожие друг на друга.

Значит, Бездна — вовсе не пустое пространство, как он привык считать. Но тогда… где же обитают боги? Что представляют собой эти миры? Магические Пути? Или магические Пути являются лишь связующими переходами между мирами?

Новая картина прервала размышления Геборика. Перед его взором появилась какая-то странная темно-зеленая фигура, огромная, с неестественно скрюченными руками и ногами. Казалось, неподвижность застигла это существо, когда оно поворачивало туловище. Одежды на нем не было. Неведомая сила без устали вращала его нефритовое тело, и падающий свет звезд напоминал капельки зеленого дождя.

Вскоре Геборик заметил другое такое же существо. У того были оторваны рука и нога, но и он безмятежно вращался в пустоте. Рядом кружился третий.

Первый великан, кувыркаясь, проплыл мимо Геборика. Совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, близость была обманчивой; на самом деле гигант находился гораздо дальше. Старика поразило его лицо, слишком совершенное по человеческим меркам. То, что отражалось на лице, можно было истолковать как угодно, однако Геборику почудилось, будто он уловил покорность судьбе.

Зеленых великанов было не трое, а многие десятки. Они появлялись прямо из темных небес, и все непременно в причудливых позах. Вместе с теми, на ком не было ни царапинки, в пустоте кружились обрубки тел. А пустота исторгала все новых и новых гигантов. Целую армию.

Армия безоружных, совершенно голых и, похоже, бесполых воинов. Нечеловеческая гармония их тел и совершенство пропорций подсказывали бывшему жрецу Фэнера: эти великаны… неживые. Гигантские куклы? Статуи? Вполне возможно, но в таком случае их создал непревзойденный мастер. Лицо каждого имело свое выражение, ни одна поза не повторялась.

Ошеломленный Геборик наблюдал за нефритовой армией. Потом он понял: нужно обернуться и посмотреть, в какой точке пространства исчезают эти великаны, куда течет эта зеленая каменная река.

Его развернуло, как пушинку… От увиденного из глотки Геборика вырвался беззвучный крик.

Черноту небес пересекала гигантская красная рана. Вдоль ее зубчатых краев полыхал гнойный огонь, если только подобное определение применимо к пламени. Из разрыва вырывались хаотические серые вихри, вытягиваясь в острые, как копья, полосы.

Рана проглатывала великанов. Одного за другим. Они вплывали туда и исчезали. Геборика посетило новое озарение.

«Вот так в наш мир занесло и Увечного Бога. Он выпал к нам через чудовищную небесную рану. А великаны… последовали за ним, как солдаты за полководцем. Или как отряд, посланный в погоню».

Неужели все нефритовые гиганты попали в мир людей? Это представлялось Геборику немыслимым — тогда бы их находили повсюду. И потом, рана была настолько громадной, что, подплывая к ней, великаны превращались в песчинки. Они могли попасть в тысячи… нет, в десятки, сотни тысяч иных миров.

Может, это просто бредовое видение, порожденное дурманом хен’бары? Но галлюцинации не отличаются такой пугающей ясностью. Скорее всего, он созерцает реальную картину или… нечто непостижимое, что его разум пытается перевести в понятные образы: зеленые статуи, кровоточащая рана, серые вихри и безбрежное море миров.

Геборик отвернулся от раны. А зеленые великаны все плыли и плыли мимо него. Тогда старик решился приблизиться к одному из них — безрукому и безногому. Оторванные конечности парили следом.

Гигантский обрубок закрыл собой изрядную часть неба. Он двигался с пугающей быстротой. Геборику сделалось страшно. Старик заглянул внутрь нефритового тела и увидел там… мир, похожий на свой. Открытие еще больше ужаснуло бывшего жреца.

Внутри великана были заключены тела. Многие тысячи человеческих тел, оказавшихся узниками статуи. Их лица искажал страх, а глотки надрывались от криков.

Неожиданно все лица повернулись к нему. К счастью, Призрачные Руки не слышал их воплей. Что побуждало несчастных кричать? Страх? Голод? Или желание предостеречь? Этого Геборик не знал и не рассчитывал узнать. Он лишь добавил к их крикам свой, такой же молчаливый, и поспешил убраться с пути статуи. Старик не сомневался: это пленники, жертвы изощренной пытки.

Нефритовая тюрьма поплыла дальше, закружив Геборика на невидимых волнах. Он ухватился за… оторванную зеленую руку. Один из пальцев изогнулся, будто намереваясь раздавить Геборика. Бывший жрец Фэнера испустил очередной безмолвный крик.

Он ничего не почувствовал. Темнота и звезды исчезли. Вокруг плескалось море, изумрудно-зеленое и отчаянно холодное. Геборик был не один. Рядом барахтались завывающие и вопящие узники. Их крики оглушали старика, но уйти было некуда. Вдобавок его руки и ноги оказались плотно зажаты соседями. Оставалось лишь глотать ртом воздух, которого тоже не хватало.

Пленник. Он стал одним из них.

Гул голосов, смешение языков, на которых Геборик не понимал ни слова. Будто морские волны, этот гул то ударял по нему со всей силой, то откатывался назад. Изумрудно-зеленая даль подернулась красным. Геборику было не повернуться, но этого и не требовалось; старик и так знал: зияющая красная рана уже совсем близко. Через считаные минуты она поглотит их всех.

Сквозь непонятные слова прорвался чей-то тихий голос. Кто-то шептал ему в самое ухо:

— Безрукий, ты явился оттуда. Что ждет нас там? Что лежит по другую сторону красной пропасти?

— Кто из богов нынче владеет твоими руками, старик? — спросил другой, более властный голос. — Отвечай! Мы не видим даже их призрачных очертаний. Кто тебя держит? Говори!

— Нет никаких богов! — вмешался третий голос, явно принадлежавший женщине.

— Это у вас нет! — перебил ее еще один, исполненный злобы и презрения. — Их и не может быть в твоем жалком, пустом и бесплодном мире!

— Богов рождает вера, а вера мертва. Мы убили ее своим непомерно раздутым разумом. Глупо думать иначе.

— Богов убивать легко. Это самое простое убийство. Однако интеллект и цивилизация тут ни при чем. Равнодушие — вот то оружие, которым наносят смертельные раны. Оно является отражением собственного невежества.

— Вся причина в забывчивости. По сути, важны не боги, а то, что человек уходит от себя самого. И тогда смертный…

— Эй, слепой болван! Преклони колени перед порядком!

— При чем тут порядок? Я говорил о сострадании.

— Прекрасно, тогда продолжай. Давай, Леандрис! Уйди от себя!

— Ты же знаешь, Кесса: это под силу только новенькому. Но даже ему нужно поторапливаться.

Изогнувшись, Геборик наклонил голову влево и вдруг увидел, что… левой руки у него нет. Не только кисти, а вообще всей руки, до самого предплечья.

«Бог. Бог забрал мои руки. А я и не заметил. Это нефритовый призрак сделал меня слепым».

Волна криков и стонов превратилась в оглушающий вал. Геборика охватило безразличие. Весь мир окрашивался в красный цвет. В кроваво-красный.

Потом кто-то с силой дернул его за руки. Один раз. Второй. Окружающий мир погрузился во тьму.

Геборик открыл глаза и увидел выцветшие стены своего шатра. В его жилище царил ледяной холод. Старик что-то пробурчал и поплотнее закутался в покрывала. Он весь дрожал.

«Бог. Бог нашел меня. Но кто именно из богов?»

За стенами шатра была ночь. До рассвета оставалось еще больше колокола. Оазис спал. Только издали долетали печальные завывания пустынных волков. Сон не шел к Геборику. Полежав еще немного, он шевельнулся и высунул голову. Очаг давно погас, а масляные лампы он не зажигал. Старик откинул покрывала и сел.

Он глядел на руки и не верил своим глазам… Его кисти были по-прежнему призрачными, но отатарал исчез. Сила зеленого великана еще оставалась, о чем говорило тускловатое свечение. Но сквозь него блестели черные островки, черные завитки. Они тянулись выше, меняя наклон и поднимаясь к локтям.

Узор его татуировки изменился! Геборик прекрасно это видел. В кромешной тьме его зрение стало по-звериному острым. Он различал каждую мелочь, как будто стоял под полуденным солнцем.

Раздался шорох, и старик быстро обвернулся. Ящерица. Обыкновенный ризан, забравшийся на крышу его шатра.

«Крылатая ящерица? На крыше?»

Желудок Геборика заурчал от голода.

Он вновь воззрился на изменившийся узор татуировки.

«Я нашел себе нового бога. Не скажу, чтобы я намеренно его искал. И я знаю, кто он».

Его душа наполнилась горечью.

— Трич, тебе понадобился дестриант? — спросил он вслух. — И потому ты взял и назначил верховным жрецом меня, лишив права выбора? Пусть мне оставалось жить совсем немного, но это была моя жизнь. Так-то ты вербуешь себе последователей? Служителей? Худ мне свидетель, Трич: тебе предстоит еще многое узнать о мире смертных.

Гнев Геборика утих. Внезапная перемена имела и свои положительные стороны. Исчезла его слепота. Необычайно обострился слух; теперь он слышал все звуки в окрестных шатрах и лачугах.

У него также изменилось обоняние, теперь он воспринимал все иначе. В неподвижном ночном воздухе Геборик улавливал слабый запах… жестокости. Ее очаг находился где-то далеко от него. Несколько часов назад произошло кровопролитие: возможно, кто-то повздорил из-за пустяка. Придется теперь учиться сосредоточенности эмоций, как когда-то он учился сосредоточенности ума, иначе ему будет не отсечь часть того, на что отзывались его обострившиеся чувства.

— Ладно, Трич, — проворчал старик. — Похоже, нам обоим надо многому научиться. Но вначале… мне ужасно хочется есть. И пить.

Геборик даже не заметил, с какой легкостью он вскочил со своей подстилки. Только потом он сообразил, что у него нигде не болит, ничего не ломит, а шаги не сопровождаются скрипом костей.

Его целиком поглощало желание поскорее набить живот. Голод заставил на время позабыть и о нефритовых великанах с плененными душами внутри, и о зияющей ране, обезобразившей Бездну. Голод заглушил также и все дальнейшие мысли о недавнем кровопролитии в лагере. Сосредоточься Геборик на этом, он бы сразу понял: случившееся было куда страшнее ссоры нескольких оборванцев. Но сейчас старику было не до этого, слишком разительными оказались произошедшие с ним перемены.

Дары богов сродни кинжалу, который еще нужно наточить и привыкнуть держать в руке. Природа всегда стремится к равновесию. Но равновесия не так-то просто достичь, ибо оно затрагивает не только видимый мир. Куда сложнее и мучительнее обрести баланс… между прошлым и будущим.

Фелисин-младшая открыла глаза. Сон не принес ей облегчения: остались и телесная боль, и ужас случившегося. А вот разум ее теперь стал на удивление холодным и отстраненным.

Девочка лежала на песке. Рядом неслышно проскользнула змея. Фелисин догадалась, кто ее разбудил. Змеи, переползавшие через нее. Их тут были десятки.

Девочка узнала место, где находилась. Она вспомнила, как приползла сюда. Потом появился Л’орик и вскоре ушел, чтобы принести ей снадобья, воду и шатер. Однако с тех пор маг не возвращался.

Вокруг было тихо, если не считать легкого шуршания змей. На мертвых деревьях не трепетали листья. Фелисин медленно села, оглядывая корки засохшей крови у себя на коже. Ее резануло острой болью. Рана между ног, где ей отсекли часть плоти, заживет еще не скоро. Там и сейчас полыхал огонь.

«Знай, дитя: когда я стану верховным жрецом Вихря, я сделаю этот ритуал всеобщим. В моем новом мире его совершат над каждой девочкой. Твоя боль утихнет. И все чувства тоже утихнут. Ты не будешь ничего чувствовать, ибо наслаждению не место в мире смертных. Наслаждение — самый темный из путей, поскольку он ведет к утрате власти над собой. А нам никак нельзя такое допустить. Наши женщины не должны быть рабынями удовольствий. И теперь ты присоединишься к тем, кого я уже спас от чумы плотских утех…»

На зов Бидитала явились две «спасенные» девочки, неся орудия для совершения ритуала. Они принялись всячески подбадривать Фелисин. Их голоса звучали неумолчно. Благоговейным шепотом «спасенные» расписывали блага, ожидавшие ее после ритуала. Пристойная жизнь. Верность. Изгнание плотских желаний. Все это, внушали ей, великие добродетели. Страсти — проклятие мира. Разве не плотские вожделения заставили ее родную мать позабыть о собственной дочери? Тяга к наслаждениям заглушила в этой женщине материнский долг…

Фелисин приподнялась на локте и выплюнула горькую слюну. Но привкус тех слов она выплюнуть не могла. Ее не удивляло, что мужчины могли додуматься до таких страшных ритуалов и осуществлять их над своими жертвами. Но чтобы женщины… Это стало для нее самым страшным открытием.

Она не спорила со «спасенными». Зачем? Они бы все равно ее не услышали, поскольку их уста произносили лишь те слова, которые туда вложил Бидитал. Этим несчастным не втолковать, что родная мать действительно покинула ее, но вовсе не ради плотских утех. Худ заключил ее в свои ледяные объятия.

Бидитал вознамерился стать верховным жрецом? Ну и глупец! Ша’ик обязательно найдет для него место в своем храме. Вернее, для его черепа, чтобы плевать или мочиться туда. И ждать осталось совсем недолго.

Недолго… А пока длится ожидание, каждую ночь в руках Бидитала оказывается новая жертва. Себе-то этот отвратительный старик не отказывает в плотских утехах. А потом… очередная несчастная пополняет его «армию» выхолощенных. Эти «спасенные» горят совсем другим желанием — сделать всех остальных подобными себе, лишив их женского естества. Ничего удивительного: они — люди, а человеческой природе свойственно превращать увечье в добродетель. Иначе как они смогут жить дальше и оправдывать собственное существование?

Вспышка света оборвала раздумья Фелисин. Лики, вырезанные на стволах деревьев, вдруг осветились красновато-серым магическим сиянием. Статуи ожили.

«Боги Тоблакая».

— Приветствуем тебя, сокрушенная. — Раздавшийся голос был больше похож на скрежет камней. — Меня зовут Бер’ок. В тебе столь сильна жажда отмщения, что она пробудила нас. Но мы рады, дитя, что ты призвала нас.

— Ошибаетесь, боги Тоблакая, — сказала Фелисин. — Я вовсе не призывала вас и не просила о помощи. Ты, Бер’ок, и все остальные — оставьте меня в покое.

— Мы готовы утолить твою боль. Я возьму тебя… под свое особое покровительство. Жаждешь отомстить? Такой случай тебе обязательно представится. Тот, кто надругался над тобой, желает отобрать у пустынной богини ее силу. Он замыслил подчинить своей власти отрезок магического Пути и превратить древний мир в ад, скроенный по его прихоти. Быть может, дитя, сейчас ты не согласишься со мной, но телесные раны — это пустяки. Настоящая опасность кроется не в похотливой страсти Бидитала, а в его жажде безраздельной власти. Нужно вонзить ему нож в сердце. Согласна ли ты стать этим ножом?

Фелисин молчала. Она не знала, который из древесных ликов принадлежал Бер’оку, и просто переводила взгляд со статуи на статую. Кроме богов, тут же стояли статуи двух тоблакайских воинов. Но от них почему-то не исходило никакого свечения. Фигуры были темными и безжизненными, как стволы мертвых деревьев в предрассветный час.

— Послужи нам, и мы послужим тебе, — продолжал Бер’ок. — Поторопись с ответом, дитя. Сюда кто-то идет.

Фелисин увидела приближающегося Л’орика. В руке мага покачивался фонарь.

— Чем я могу послужить вам? — спросила девочка.

— Мы позаботимся о том, чтобы возмездие Бидиталу было соразмерно его преступлениям и чтобы оно совершилось… своевременно.

— Но как я стану ножом возмездия?

— Дитя, ты уже им стала, — тихо ответил Бер’ок.

Глава четырнадцатая

Теблоры издавна отличались необычайной жестокостью, убивая всех, кто попадался им под руку. Эти демоны во плоти стали настоящим проклятием для натианцев, чего те уж точно не заслужили. Чем раньше эти кровожадные дикари будут истреблены в своих горных логовах, тем скорее память о них перекочует в страшные сказки, которые рассказывают детям. А пока этого не случилось, мы считаем истребление теблоров своей первейшей и наиглавнейшей обязанностью.

Айид Курбурн. Священный поход 1147 года

Волки вприпрыжку неслись сквозь светящийся туман. Когда звери поворачивали свои крупные головы в сторону Карсы, их глаза вспыхивали красными лучиками. Возможно, хищники принимали его за лося, пробирающегося по глубокому снегу. Как бы то ни было, волки не отставали, удивляя юношу неумолимым терпением, присущим их племени.

Сомнительно, чтобы горным волкам прежде уже приходилось охотиться на теблорского воина. Карса никак не рассчитывал увидеть здесь снег, но белые сугробы обступили его сразу же, едва он свернул к северным отрогам этой островерхой горной цепи. Хорошо еще, что путь его лежал не через перевалы. Справа, менее чем в двух лигах отсюда, по-прежнему виднелись охристые пески пустыни. Там нещадно палило солнце. Здесь же его огонь был холодным, как и все остальное вокруг.

Карса продвигался медленной трусцой. Сейчас снег доходил ему до щиколоток. И как только волки ухитрялись бежать, почти не проваливаясь под наст? Туман, окружавший охотников и жертву, состоял из крошечных снежных кристалликов. Солнце делало их ослепительно-белыми.

Карса вспоминал описание пути. Если двигаться на запад, то через какое-то время эти горы должны вывести его к морю. Оно появится справа, а слева и впереди он увидит череду невысоких холмов. Дальше ему нужно будет свернуть на юг и идти между холмов к городу Лато-Ревею. Юноша намеревался обогнуть его стороной. Чем раньше он выберется из обжитых мест, тем лучше. Но ему еще предстояло пересечь две реки, а между ними — расстояние, которое можно покрыть лишь за несколько недель.

Двух своих друзей и соратников Карса не видел; он лишь ощущал их присутствие. Иногда ему казалось, что они даже не духи, а раздробленные части его сознания. Вечно сомневающийся во всем Байрот Гилд и крепкий, основательный Делюм Торд. Может, они и впрямь грани собственной души воителя, и все это помогает ему справляться с сомнениями? Но в таком случае вместо присущей теблорскому воину молчаливости он увяз в мысленных разговорах с самим собой.

Карса все чаще склонялся к подобному объяснению и в конце концов наверняка бы поверил в него, если бы не постоянные ехидные замечания Байрота Гилда. Уж такого ему самому точно не выдумать! Временами Карсе мерещилось, что он опять попал в рабство и его без конца хлещут плетьми. Хотя, может, он сам создал себе эту пытку? Любопытно, но такая мысль ему прежде в голову не приходила.

«А ты задумайся, воитель, — советовал ему голос Байрота Гилда. — Ненадолго остановись и поразмысли. Наведи порядок у себя в голове».

— Не сейчас, Байрот Гилд, — отмахнулся Карса. — Надо бежать дальше, а у меня кончаются силы. Мне не хватает воздуха».

«Это все из-за высоты, дружище, — объяснил Делюм Торд. — Потерпи еще немного. Горы пошли на убыль. Скоро ты покинешь кромку снегов. Когда-то пустыня Рараку была внутренним морем, но оно плескалось у подножия высоких гор. А потому все это путешествие, воитель, представляет собой спуск с гор».

В ответ Карса лишь усмехнулся. Никакого спуска он не ощущал, а линия горизонта играла с ним в странные игры. В горах, как и в пустыне, все обманчиво. Он уже давно понял эту истину.

«Когда закончится снежная кромка, волки нападут», — предупредил его Байрот Гилд.

— Знаю. А теперь помолчите оба. Впереди уже нет снега. Сплошной камень.

Его преследователи тоже почуяли, что снежный плен вот-вот завершится. Волков было не меньше дюжины. Здешние звери были крупнее, нежели волки в его родных краях. Отличались они и окрасом шкур: пыльно-желтых, серых и белых в крапинку. Четверо волков (по два с каждой стороны) рванулись вперед, устремившись к бурым камням.

Рыча от ярости, Карса достал деревянный меч. У теблорского воина слегка закоченели руки. Будь на западном краю священной пустыни вода, он ни за что бы не полез в горы. Но что уж теперь говорить, сделанного не воротишь.

По обе стороны от Карсы слышалось тяжелое дыхание волков. Звери тоже устали.

«Воитель, им, как и тебе, нужна твердая почва под ногами. Берегись тех троих, что сзади. Они нападут первыми, когда ты будешь подбегать к скалам».

Карса скривился.

«Вечно этот Байрот со своими советами! А то я без него не знаю, чего ожидать от волков».

В воздух полетели комья снега. Три зверя пронеслись мимо Карсы. Вскоре их когти застучали по холодному и мокрому камню. Снег быстро таял на волчьих шкурах. Хищники расселись полукругом. Их морды были обращены к теблору.

Воитель замедлил шаги, держа меч наготове. Даже Байрот Гилд замолчал, удивленный столь необычным поведением волков.

В мозгу Карсы зазвучал хриплый голос, прерываемый шумным дыханием:

«Мы восхищаемся тобой, тоблакай. Ты бежал три ночи и почти четыре дня подряд, не сделав ни одного привала. Хотя нет, „восхищаемся“ — неверное слово. Оно недостаточно передает наши чувства. Никогда еще мы не видели ничего подобного. Заметил, как вздымаются наши бока? Ты истощил все наши силы. Ты и сам изможден. Дышишь тяжело, под глазами красные круги. Однако ты готов сражаться. Ты стоишь на ногах твердо, держа в руке свой диковинный меч. Скажи, воин, ты намерен причинить нам вред?»

Все это было произнесено на малазанском языке.

Карса покачал головой. И сказал:

— Будь ты один, я бы счел тебя одиночником. Но тут целая стая. Уж не из д’иверсов ли ты? Как-то раз мне уже довелось убить одиночника. Шкура на моих плечах — лучшее тому подтверждение. Если сомневаешься — попробуй напади на меня. Я перебью вас всех, и тогда у меня будет плащ, которому позавидуют даже боги.

«Мы раздумали убивать тебя, воин. Наоборот, мы хотим предостеречь тебя».

— Предостеречь? Но от чего или от кого?

«Ты оказался на чужом пути».

— Я видел их следы, — устало произнес Карса. — Оба рослые, но один из них выше. Идут рядом.

«Ты прав. Они идут рядом, плечом к плечу. Это тебе о чем-нибудь говорит?»

— Среди них нет ни ведущего, ни ведомого.

«Тоблакай, ты словно бы тащишь на своих плечах опасность. Что-то в тебе таит угрозу, потому мы и не стали на тебя нападать. Какие-то силы сражаются за твою душу. Их слишком много, и все они могущественны и опасны. Но внемли нашему предостережению: если ты вздумаешь сразиться с одним из тех путников… мир крупно пожалеет об этом. Весь мир, воин».

— Успокойся, д’иверс. Мне сейчас не до сражений. Но если кто-то из этих двоих сам на меня нападет, то пусть мир потом спрашивает с него… Я все сказал. А теперь освободите мне дорогу, иначе я перебью всю стаю.

Волки мешкали.

«Передай тем путникам, что Рилландарас пытался отговорить тебя от последнего опрометчивого поступка, чреватого уничтожением целого мира».

Стая поднялась и побежала вниз по склону.

В мозгу Карсы слышались отзвуки громогласного смеха Байрота Гилда.

— Только дураки принимают на себя вину за то, что еще не случилось, — вслед за ним засмеялся Карса. — Это тоже предостережение, и достаточно серьезное.

«Твои суждения становятся все более мудрыми, Карса Орлонг. Что ты намерен сделать?»

Усмехнувшись, юноша вновь повесил меч через плечо.

— Ты еще не догадался, Байрот Гилд? Естественно, я собираюсь встретиться с этими путниками.

Его призрачный товарищ больше не смеялся.

Под сапогами Карсы хлюпала талая вода, струившаяся среди ломких камней. Он попал в лабиринт невысоких гор, вершины которых были покрыты снегом и льдом. На безоблачном небе ярко светило солнце, однако в ущельях между горами властвовал сумрак.

И все-таки Карса шел уже не по снегу. В воздухе повеяло теплом. Похоже, других троп, ведущих вниз, здесь не было, а эту ему приходилось делить с потоками горных ручьев. Естественно, вода смывала все следы. Спускались ли те двое тоже здесь или нашли себе другое место — это узнать невозможно.

Отяжелевшие ноги не позволяли юноше идти быстро. Волки-оборотни не заметили его усталости. И все же тревога не оставляла Карсу. А что, если они вернутся сейчас, когда он готов рухнуть где попало и закрыть глаза? Как в таком состоянии сражаться с демоном?

Удивительно, что ноги еще несли его вперед, как будто следовали предначертаниям судьбы.

«Иной раз бывает, что судьба запаздывает».

— А потом спохватывается и набрасывается на свою жертву. Ты это хотел сказать, Байрот Гилд? Я думал, ты мне что-нибудь посоветуешь. Этот Рилландарас, д’иверсы… звучит внушительно: тут поневоле испугаешься.

«Ты заблуждаешься, воитель. Ни в нашем мире, ни в иных мирах нет силы, которая представляла бы собой всеохватную угрозу. Очень многое питается страхом, а к страху всегда примешиваются чувства того, кто боится. По-видимому, этот самый Рилландарас уже сталкивался с теми путниками, и столкновение было явно не в пользу д’иверса».

— Наверное, ты прав, Байрот Гилд. Что-то Делюм Торд давно молчит. О чем задумался, друг?

«Тревожно мне, воитель. Как-никак, тот д’иверс — могущественный демон. Один в стольких обличьях. Он говорил с тобой мысленно, будто бог».

Карса поморщился.

— Будто бог или… парочка призраков. Нет, Делюм Торд, он не демон. Теблоры вообще как-то слишком легкомысленно, небрежно относятся к этому слову. И форкрул ассейлы, и одиночники, и д’иверсы — не демоны. Никого из них не призывают в наш мир. Никто из них не обитает в других мирах. По правде говоря, они ничем не отличаются от теблоров или тех же низинников. Более того, я не вижу особой разницы между ними и лошадьми, собаками, ящерицами-ризанами и мотыльками-накидочниками. Все они — обитатели нашего мира. Вот так-то, Делюм.

«Как скажешь, воитель. Но теблоры никогда не употребляют слово „демон“ просто так. Демон — это ведь не столько облик, сколько поступки. Так что что поведение любого существа можно назвать демоническим. Рилландарас преследовал нас, и, если бы ты не измотал его силы, он бы обязательно напал, хотя сам ты и будешь утверждать обратное».

Хорошенько обдумав слова своего невидимого соратника, Карса кивнул.

— В каком-то смысле ты прав, Делюм Торд, советуя мне быть осторожным. Ничего удивительного: ты всегда отличался предусмотрительностью. Но сейчас я, пожалуй, прислушаюсь к твоим словам.

«Тебе придется к ним прислушаться, Карса Орлонг».

Миновав последнюю полосу света, юноша вошел в тень. Тропа сузилась. Не только бежать, но даже идти по скользким от воды камням было довольно рискованно. Стало прохладнее. Каждый выдох теблорского воина сопровождался облачками пара.

Слева, чуть выше по склону, тянулась широкая и сухая гряда. Карса свернул к ней и вскоре очутился на возвышении. Он с первого взгляда понял, что гряда эта — рукотворная. Скорее всего, насыпная дорога, идущая над ущельем в сторону ближайшей плоской горы. Гора была всего лишь вдвое выше Карсы, и на ее склоне виднелись рисунки. Когда-то цветные, за долгие века они побелели. Рисунки изображали вереницу фигур, очень похожих на низинников. Вся их одежда состояла из набедренных повязок. Эти странные человечки шли с поднятыми над головой руками, широко растопырив пальцы.

Дорога изобиловала трещинами. Карсе приходилось огибать валуны, свалившиеся с вершины горы. Иногда ему казалось, что вся дорога сделана из цельного куска камня, чего на самом деле, конечно же, быть не могло. То приподнимаясь, то опускаясь, она огибала склон горы и скрывалась вдали, уходя к равнинам. Справа обзор преграждали каменные уступы, однако по рассказам Леомана Карса знал: за ними плещутся воды Лоншанского моря.

Усталость окончательно сморила теблора. Юноша остановился, снял с плеч мешок и сел, прислонившись спиной к горному склону. Он проделал немалый путь, но дорога, что ждала его впереди, была еще длиннее. И идти по ней ему придется одному.

«Мои соратники — не более чем призраки. А возможно — порождения моего ума, ведущего разговоры с самим собой», — подумал воитель. Эта мысль удручала его.

Голова Карсы ощущала тепло прогретого солнцем камня. Глаза сами собой закрылись. Он провалился в сон.

«Воитель, сейчас не время спать, иначе ты рискуешь уснуть навеки! Прислушайся! Слышишь, там, вдали? Это падают камни, которые кто-то бросает. Медленно, через равные промежутки времени. Это не обвал. Нам думается, что камни швыряют те путники, о которых говорил Рилландарас».

Карса медленно встал, потирая затекшие, все еще гудящие от усталости ноги. Вдали кто-то и впрямь кидал камни. Байрот Гилд прав: это не лавина. Воин развязал мешок, достав оттуда еду и бурдюк с талой водой.

Вокруг расстилалась предрассветная мгла. Кому же это не спится в такую рань?

Пока Карса ел, восточный край неба порозовел. Закончив скудную трапезу, теблор осмотрел меч, затем подтянул доспехи. Теперь можно было двигаться дальше.

Звуки равномерно швыряемых камней сопровождали Карсу всю первую половину утра. Гора оказалась длиннее, чем он думал. В остальном его предположение было верным: расставшись с горой, дорога уходила на равнину шириной около трети лиги. Там высилась насыпь. В том месте, где гора заканчивалась, виднелась просторная каменистая площадка. Правда, половина ее пространства была засыпана: постоянные обвалы образовали здесь каменные холмики.

Возле одного из таких холмиков стояли два шатра. Не дойдя до них шагов триста, Карса остановился.

Сомнений быть не могло: он набрел на тех самых путников, от встречи с которыми его предостерегал Рилландарас… Один из них делал нечто странное — разбирал свалившиеся сверху камни, захламляя ими окрестное пространство. Это занятие поглощало его целиком. Поблизости сидел на валуне его товарищ. Если первый незнакомец был довольно рослым (во всяком случае, выше многих низинников), то второго отличала неимоверная ширина плеч. У него были смуглая кожа и густые волосы. Тут же лежал опрокинутый набок большой кожаный мешок. Сидящий обгладывал заднюю ногу горной козы. По-видимому, он сильно проголодался и не стал дожидаться, пока поджарится вся туша, насаженная на толстый вертел. От падавших капель козьего жира пламя в очаге потрескивало и шипело.

Понаблюдав за обоими путниками, Карса направился прямо к ним. Он подошел уже совсем близко, и только тогда широкоплечий оторвался от еды и повернул голову.

— Подходи, угощайся, — приветливо сказал он Карсе, помахивая наполовину обглоданной костью. — Представляешь, эта коза упала со склона прямо мне на голову. Чуть мозги не вышибла. Так что я просто обязан ее слопать. Почему-то все думают, что горные козы обладают особым чутьем и никогда не оступаются. Боги, сколько еще заблуждений на свете! Правда, одним сегодня стало меньше.

Он говорил на наречии пустынных племен, хотя разительно отличался от тамошних низинников. Крупные зубы, плечи, поросшие волосами, которые здорово напоминали кабанью щетину, широкое и плоское лицо с тяжелыми скулами. Глаза незнакомца были цвета окрестных скал — такими же пыльно-желтыми.

Услышав слова товарища, первый путник прекратил свое занятие и с любопытством уставился на Карсу. Теблор, в свою очередь, смотрел на него с неменьшим интересом. Кожа бросавшего камни была сероватой, с зеленым отливом, а нижние резцы настолько длинными, что вполне бы сошли за клыки. Оружие этого путника состояло из тяжелого лука и колчана со стрелами, а также меча в кожаных ножнах. Широкоплечий, судя по всему, не был вооружен, если не считать охотничьего ножа с толстым лезвием.

Взаимное разглядывание длилось недолго, затем клыкастый возобновил свое занятие. Оказывается, оно было вовсе не бессмысленным разбрасыванием камней: путник расчищал вход в пещеру. Убрав последние обломки, клыкастый скрылся внутри.

Широкоплечий вновь помахал козьей ногой, приглашая Карсу присоединиться к трапезе. Теблор подошел поближе, снял свой мешок, достал нож. Отрезав от туши ломоть мяса, Карса вернул ее дожариваться и сел.

— Ты говоришь на языке кочевников. Но что-то я не видал среди них никого, похожего на тебя, — сказал он широкоплечему.

— Да и теломен-тоблакаи вроде тебя здесь нечасто попадаются, — ответил тот. — Будем знакомы: я Маппо из народа треллей, которые живут к западу от Ягг-одана. А моего простодушного спутника зовут Икарием. Он — ягг…

— Икарий? Наверное, в здешних краях это имя встречается часто? Я слышал его в легендах нашего племени.

Трелль прищурился.

— Нет, имя сие никак нельзя назвать широко распространенным, оно достаточно редкое. И тем не менее ты, безусловно, встретишь его в сказаниях и легендах многих народов мира.

Карсе не слишком понравился такой ответ: ишь, строит из себя ученого. Усевшись напротив трелля, он принялся жевать нежное козье мясо.

— Знаешь, о чем я подумал? — спросил Маппо, лукаво улыбаясь. — Видно, не напрасно судьба свела нас в этом месте. Трелль, ягг и теломен-тоблакай… в Семиградье таких, как мы, можно по пальцам пересчитать. Но самое забавное: кажется, я тебя знаю. Наслышан о твоих заслугах. Как же, телохранитель Ша’ик в кольчуге из окаменелых ракушек и с деревянным мечом.

Карса дожевал кусок и только потом произнес:

— Все верно. Я служу Ша’ик. Разве это повод для вражды между нами?

— Нет, если только ты сам не начнешь враждовать, — промолвил Маппо. — Но я бы тебе не советовал.

— Ты не первый, от кого я это слышу, — признался юноша, возвращаясь к еде.

— Стало быть, ты тоже кое-что знаешь о нас.

— Узнал от волчьей стаи, — пояснил Карса. — Меня предостерегали от встречи с вами. Уж не знаю, что в вас такого опасного, и знать не хочу. До тех пор, пока вы мне не мешаете, это меня не интересует. Но если вдруг встанете у меня на дороге, убью обоих. Я понятно объяснил?

Маппо кивнул и в свою очередь спросил:

— Думаешь, у нас есть причина становиться у тебя на дороге?

— Не знаю. Может, вы так решите.

— В таком случае нам лучше ничего не знать друг о друге, — улыбнулся трелль.

— Согласен. Так будет лучше для всех троих.

— Увы, — вдохнул Маппо, — вот насчет троих ты ошибаешься. Икарий уже выяснил о тебе все, что ему нужно. А как он обойдется с этими знаниями, только ему одному и ведомо.

— Если твой Икарий думает, будто все обо мне знает, он заблуждается, — пробурчал Карса.

— Давай немного порассуждаем. На тебе плащ из шкуры одиночника. Мы знаем, кто он. Ты убил редкого зверя, с которым было не так-то легко справиться. К счастью, одиночник сей не относился к числу наших друзей, поэтому мы не испытываем потребности отомстить. Но победа над ним — лучшее доказательство твоего воинского искусства… Согласен? Тогда рассуждаем дальше. За тобой по пятам следует сонм призраков. Я говорю не о двух соплеменниках, что витают сейчас у тебя над головой, а о призраках тех, кого ты жестоко убил за свою недолгую жизнь. О, число жертв ужасающе велико, и всех их снедает неукротимая ненависть к тебе. Но кто способен тащить за собой столько мертвецов? Только тот, кто был проклят. Я уже долго живу на этом свете и по собственному богатому опыту знаю: проклятия — страшная штука. Кстати, Ша’ик когда-нибудь говорила с тобой о слиянии?

— Нет. Что еще за слияние?

— Это когда проклятия сталкиваются. Достоинства с недостатками, высокие устремления с низменными целями. Ветры силы и воли несутся к месту столкновения. Природа всегда стремится поскорее восстановить равновесие. Судьба столкнула тебя и Икария в одном месте, а мне определила быть очевидцем. Беспомощным очевидцем, не способным помешать грядущему безумству. Увы, сие происходит не впервые. Только это и утешает меня.

Пока Маппо говорил, Карса доел мясо. Теперь он отшвырнул обглоданную кость, вытер руки о белый медвежий мех своего плаща и встал.

— И что еще вы с Икарием узнали обо мне?

— Рилландарас трезво оценил твои силы и не захотел, чтобы к медвежьей шкуре у тебя на плечах добавились еще и волчьи. Что ж, в уме Рилландарасу не откажешь. Сколько волков было в стае?

— Десятка два.

— Значит, его сила выросла. Меня это удивляет и пугает, ибо его сердце находится во власти хаоса.

— Это все? — с вызовом спросил Карса.

— Нет, но об остальном я лучше умолчу.

Юноша с усмешкой сбросил плащ, снял меч и повернулся к пещере. Оттуда выплыл здоровенный валун. Даже Байроту Гилду было бы не под силу удержать такой камень. Земля содрогнулась. Валун лениво покатился и замер.

— Твой спутник и дальше намерен тянуть время? — рассердился Карса.

Однако долго ждать ему не пришлось. Икарий вышел из пещеры, отряхивая пыль со своих длинных пальцев.

— Я по ошибке принял тебя за фенна. Теперь вижу: ты — теблор, родившийся в одном из павших племен, что обитают в Лейдеронских горах. Да, воин, далеко же тебе пришлось странствовать, чтобы проститься с жизнью.

— Если тебе не терпится со мною сразиться, нечего попусту болтать, — прорычал в ответ Карса.

Лицо ягга опечалилось.

— Не терпится? Ошибаешься, воин, я достаточно терпелив. Думаю, мне грустно от того, что вот-вот случится. Меня это удивляет.

Икарий взглянул на своего спутника.

— Скажи, Маппо, прежде у нас уже бывали подобные мгновения?

— Да, друг мой, и не однажды.

— Конечно… груз воспоминаний целиком лежит на твоих плечах.

— Так было всегда, Икарий.

— От этого мне еще более грустно, друг.

Маппо кивнул:

— Знаю. А сейчас поторопись взять свой меч. Теблору невмоготу ждать.

Ягг прошел туда, где лежало его оружие.

— Скажи, Маппо, чем закончится поединок?

— Не знаю, дружище, но предчувствия у меня самые ужасные.

— Я постараюсь не затягивать сражение, чтобы не добавлять тебе страданий.

— До чего же вы оба любите болтать! — не выдержал Карса, поднимая меч. — Давай уже начинать, а то мне недосуг: нужно ведь еще раздобыть себе лошадь.

Икарий взглянул на него с изумлением. И вытащил диковинное оружие — старинный меч, лезвие которого было заточено лишь с одной стороны.

Нападение ягга было молниеносным. Такой скорости Карса еще не встречал, однако все же сумел противопоставить вражескому мечу свой собственный. Клинки схлестнулись. Раздался легкий треск, и вот уже пальцы Карсы сжимали лишь рукоятку.

От ярости у теблора потемнело в глазах. Он рванулся вперед и ударил Икария по лицу. Ягг опрокинулся назад; его меч звонко полоснул по каменному выступу, выбросив сноп искр. Икарий рухнул на землю и замер.

— Этот поганец сломал мне меч, — начал Карса, поворачиваясь к Маппо.

И тут его мозг разорвала яркая белая вспышка, сменившаяся темнотой и беспамятством.

Маппо внимательно поглядел на неподвижного теломен-тоблакая, удостоверился, что тот дышит, после чего подобрал свою булаву. Рука Икария поднялась в воздух и сейчас же опустилась снова.

— Вопреки моим предчувствиям, все обошлось малой кровью, — вздохнул трелль.

Он спрятал булаву в кожаный мешок и стал неспешно сворачивать шатры.

У Карсы отчаянно болел затылок. В голове шумело, будто он стоял на дне узкого ущелья, по которому несся неистовый поток. Юноша застонал.

Далеко не сразу ему удалось встать на четвереньки.

Он находился в пещере, за стенами которой разгорался новый день.

— Помолчите, вы оба, — пробормотал Карса, обращаясь к Байроту и Делюму. — Я и сам догадываюсь, кто меня свалил. Этот проклятый трелль. Ударил сзади. Видно, решил, что я мертв. Ничего, когда-нибудь он пожалеет, что не добил меня.

Юноша с опаской огляделся по сторонам. Икарий и Маппо исчезли. Он был один. На полу теблор заметил лезвие и рукоятку своего сломанного меча. Они лежали рядышком, а поверх красовался букетик скромных горных цветов.

Все попытки подняться на ноги сопровождались отчаянным головокружением. Карса отвязал помятый шлем и швырнул его на пол. Волосы и затылок покрывала корка запекшейся крови.

«Ты хотя бы сумел отдохнуть, Карса Орлонг».

— А ведь тебя не слишком удивляет случившееся? Что скажешь, Байрот Гилд? Кстати, уж не тот ли это Икарий, о котором повествуют наши сказания?

«Да, тот самый. Можешь гордиться, что ты — единственный из теблоров, оставшийся в живых после сражения с ним».

— Он сломал мой меч.

Эти его слова остались без ответа. Задерживаться в пещере Карсе не хотелось. Постанывая от боли в затылке, он все же надел плащ из медвежьей шкуры и взвалил на спину мешок. Юноша покинул пещеру, бросив в ней обломки меча и цветы.

Отойдя десятка на полтора шагов, теблор вдруг остановился и обернулся. На склоне, освобожденном Икарием от камней, он увидел… скульптуру. Странную, во многих местах разрушенную. Она была сделана из черного зернистого камня, почти в рост Карсы. Статуя семиглавой собаки.

Оползни засыпали ее целиком. Оставалось только гадать, как ягг обнаружил пса и для чего его раскопал. Даже каменное, это чудовище выглядело пугающе.

— Просто Икарий слишком давно живет на свете, — пробормотал Карса, посчитав эти слова достаточным объяснением.

Прошло шесть дней. Позади остался город Лато-Ревей. Карса устроил себе привал, улегшись в тени широколиственной гульдиндхи. За его спиной тянулась целая роща таких деревьев. Невдалеке по равнине пылило козье стадо, перегоняемое двумя погонщиками. За их спинами виднелась деревушка. Крыши ее невысоких домов были покрыты пальмовыми листьями. Синеву неба туманил дым очагов, которые топили сухим навозом.

Скоро зайдет солнце, и можно будет продолжить путь. Пожалуй, здешние края были самыми населенными из всех уголков Семиградья, какие Карсе довелось повидать. Поэтому теблор осторожничал и передвигался лишь в темноте.

Равнину перерезали многочисленные оросительные канавы. Здесь не было нужды беречь воду — придорожные колодцы встречались почти через каждую лигу, а то и чаще. Еще одной особенностью равнины было множество селений и дорог. Даже у натианских низинников Карса не видел столько дорог, сколько здесь. Чаще всего они шли вровень с канавами: узкие, пыльные, с глубокими колеями. От них разительно отличались имперские дороги, построенные малазанцами. Эти были прямыми, пролегали по насыпям, а их ширина легко позволяла разъехаться двум повозкам. Но, несмотря на то что польза малазанских дорог была очевидна, за последний год им здорово досталось. Мятежники и их сторонники портили насыпи, вырывая оттуда камни, опрокидывали столбы, отмечающие лиги. Придорожные канавы они, к счастью, не тронули. В этих канавах Карса обычно и проводил светлое время суток.

Деревня, что виднелась впереди, стояла на перекрестке двух малазанских дорог. Над крышами домов возвышалась широкая четырехугольная башня. Известняк ее стен почернел от копоти пожаров. И сейчас еще из окон и бойниц поднимались струйки дыма. Когда солнце скрылось за горизонтом, в башне не осветилось ни одно окно.

Скорее всего, в селении сейчас находились мятежники из Воинства Апокалипсиса. Перекресток дорог — слишком удобное место, чтобы им пренебречь. Карса не собирался показываться в деревне. Теблор странствовал сам по себе, и никого не касалось, куда и зачем он идет. Похоже, западная часть Семиградья не так сильно пострадала от мятежа. Разрушенные дома и истоптанные поля попадались здесь редко. На городских и деревенских улицах не валялись разлагающиеся трупы. Может, здесь было не так много малазанских торговцев и землевладельцев? Или же все местные гарнизоны были отозваны в главные города: Каюм, Сарпачию и Угарат. Возможно, малазанцы предпочли уйти вместе с солдатами. Если так, то это вряд ли их спасло.

Карсу угнетало сознание того, что он почти безоружен (малазанский короткий меч, которым он пользовался вместо ножа, не в счет). Он бы давно сделал себе новый меч, однако в здешних местах не было подходящей древесины. Помнится, Леоман рассказывал ему о железных деревьях, растущих в Ягг-одане. Придется ждать, пока он туда доберется.

Стемнело. Карса встал, надел на плечи мешок и двинулся вдоль края рощи. Одна из имперских дорог вела в нужном ему направлении. Скорее всего, она соединяла Лато-Ревей со священным городом Угаратом. Если хоть один из мостов через реку Мерсин уцелел, то явно где-нибудь на этой дороге.

Деревню Карса обогнул с северного края, двинувшись прямо по полю. Колосья доходили ему до колена, земля была влажной после полива. И откуда, интересно, здешние крестьяне берут воду? Наверное, из какой-нибудь близлежащей реки. Теблорский воин стал думать о разных приспособлениях, помогающих удерживать воду в оросительных канавах. Затем его мысли перекинулись на крестьянское ремесло.

«Неужели здешние низинники всю жизнь гнут спину, возделывая поля? — Карса поморщился. — Ради чего? Чтобы хозяева богатели еще больше, а работники довольствовались жалкими крохами и от непосильного труда старились раньше времени? Какое никчемное существование!»

И чего его вдруг потянуло рассуждать об участи землепашцев? Карса усилием воли попытался думать о Ягг-одане, но мысли о богатстве и бедности никак не шли из головы. Предводители мятежников любили говорить о равенстве, о том, что после изгнания малазанцев жизнь простых людей станет иной. Теблор усмехнулся.

«Малазанцев здесь почти не осталось, а что изменилось в жизни местных крестьян? Место богатых чужаков заняли состоятельные соплеменники. И не все ли равно, какого цвета хомут у тебя на шее?»

Карса всегда считал, что находится в свите Ша’ик лишь временно. Война, которую предстояло вести Избраннице, — не его война. Вихрь Дриджны ничего не изменит в Семиградье. Прольются реки крови, но все останется по-прежнему.

Он перепрыгнул через канаву, продрался сквозь густой кустарник и оказался на краю неглубокой ямы длиною в тридцать и шириною в двадцать шагов. Сюда жители близлежащих селений свозили отбросы, но даже эта зловонная груда не могла полностью скрыть торчащие человеческие кости.

Вот и ответ, куда делись здешние малазанцы. Земля, которую они захватили, стала их могилой. А те, кто на них работал, наверняка хвастались друг перед другом числом размозженных голов и перерезанных глоток.

«И опять, Карса Орлонг, нам показывают истинную сущность низинников. — В голосе Байрота Гилда ощущались язвительность и горечь. — Они любят похваляться своими добрыми делами, но не могут и шагу ступить, чтобы не сотворить зло. Их святость лжива. Хорошенько узнай их повадки, воитель, ибо тебе предстоит воевать с низинниками».

— За это время, Байрот Гилд, я не ослеп и не поглупел.

«Тут неподалеку есть место, которое считается нечистым, — раздался голос Делюма Торда. — Это весьма древнее место. Здешние жители всегда обходили его стороной».

«Не всегда, — возразил ему Байрот. — Иногда их гнал сюда страх. Сейчас тут сохранилась лишь часть прежней силы. Но она осталась. Она зовет. Ты согласен пойти туда, воитель?»

Карса обогнул яму. Впереди виднелось нечто, похожее на остатки древних строений: фрагменты земляных валов и каменных стен. Правильнее сказать, зрелище сие проступало сквозь заросли колючих кустарников и щетину желтой травы. Все эти странные курганы кольцом окружали главный — круглый холм с плоской вершиной, слегка покосившейся от времени. На вершине темнели камни. Они тоже стояли косо, но чувствовалось, что так их изначально поставили неведомые строители.

Некогда священное, сегодня это место превратилось в отвратительную свалку. Низинники стаскивали сюда камни и сор со своих полей. Вокруг центрального холма возвышались целые горы сгнивших пальмовых листьев, обломки деревянных плугов, черепки битой посуды, кости и целые скелеты волов, овец и коз.

Петляя между нагромождений мусора, Карса поднялся на вершину главного холма. Ближайший из камней был высотой ему по пояс. Щербатую поверхность покрывали письмена, выведенные древесным углем. Карса узнал тайный язык семиградских низинников, недоступный малазанским захватчикам.

— Вряд ли это место обходят стороной, — заметил он, вспомнив слова Делюма.

Больше половины камней было либо разрушено, либо опрокинуто. На самом деле их длина превосходила рост теблора; просто древние строители погружали камни глубоко в землю холма. Сама вершина была испещрена ямами.

«Осквернение святыни — самый верный признак страха. Нет, Карса Орлонг, местные жители очень боятся этого холма. Иначе ты увидел бы здесь полное запустение».

Карса в ответ только ухмыльнулся. Обходя ямы (некоторые были полны засохших испражнений), он добрался до середины холма. Там стояла пирамидка, сложенная из четырех каменных плит. Вокруг нее не росло ни травинки. Только обломки угля и… кусочки костей.

Юноша присел на корточки, поднял один из таких фрагментов и стал разглядывать. Бледный звездный свет играл на обломке черепа с чернеющей глазницей. Теблор мысленно прикинул размеры черепа: наверное, тот принадлежал низиннику, только рослому.

— Байрот Гилд и Делюм Торд, скажите, чувствует ли кто-то из вас присутствие бога или духа?

«Нет», — коротко ответил Делюм.

«Воитель, здесь был похоронен шаман, — заговорил Байрот. — Прежде чем его похоронить, ему отсекли голову и поместили на вершину пирамиды, на стыке четырех камней, что до сих пор глядят на север, юг, запад и восток».

— А кто сбросил оттуда его череп? Тоже низинники?

«Не знаю, воитель. Возможно, их далекие предки. Могу только сказать, что это произошло давно: сотни, а может, тысячи лет тому назад. Дух шамана утратил способность видеть».

— А мне-то какая польза от этого места? — осведомился Карса.

«Это проход».

— Проход куда? Во владения Худа?

«Нет, воитель. Он ведет на запад, на просторы Ягг-одана. Тропа сия пролегает по миру снов. Вступи на нее, и твое путешествие сократится до нескольких дней. Тропа и сейчас проходима. Совсем недавно по ней переправилась целая армия».

— Верно, армия призраков? Но я пока еще не стал одним из них.

«Самая обычная армия, — ответил Делюм Торд. — Мы проводим тебя в мир снов, воитель. Как и погребенный здесь шаман, мы не живы и не мертвы. Худу не найти наши души, ибо они путешествуют вместе с тобой. Это лишь усиливает ненависть бога смерти к тебе, воитель».

— Ненависть?

«Ну да. Ты же забрал наши души и не желаешь отдавать их ему. Упорно не желаешь. Уж не намерен ли ты сам сделаться хранителем душ? Неудивительно, что Худа это пугает. Когда он в последний раз встречал соперника?»

Карса хмуро сплюнул.

— К чему мне становиться его соперником? Я бы давно разбил все цепи, если бы мог. Освободил бы всех, даже тебя и Байрота Гилда.

«Повремени с нашим освобождением, воитель».

— Вы с Байротом, пожалуй, единственные, кто не торопится на свободу.

«Тебе это не нравится?» — ехидно осведомился Байрот.

Карса не ответил. Он вдруг понял, какой выбор ему предстоит сделать в ближайшем будущем.

«Если разбивать цепи, то все подряд. Освобождать и своих врагов и… своих друзей. Худ ждет не дождется, когда настанет этот день».

«Ты научился прятать от нас свои мысли, Карса Орлонг. Нам это не по нраву».

— Я — воитель. Ублажать вас не моя забота, — довольно резко ответил соратникам Карса. — Может, вы жалеете, что отправились со мной?

«Нет, Карса Орлонг. Пока не жалеем».

— Тогда проводите меня на тропу в мире сновидений.

В воздухе ощутимо похолодало. Повеяло знакомыми ароматами. Так пахло весной на высокогорьях, когда из-под снега освобождались мхи и лишайники. Запах пробудившейся жизни. Окрестные поля и сам холм исчезли. Карса стоял на северной равнине, под низко нависшим свинцовым небом.

Вдаль уходила широкая тропа. Пятнистый мох был плотно примят, а кое-где вырван с корнем. Похоже, здесь и впрямь прошла целая армия. Следы были достаточно свежими. Юноша вглядывался в горизонт, почти надеясь увидеть последние шеренги. Нет, никого. Только голая, без единого деревца, равнина с невысокими холмами.

Карса двинулся по следам исчезнувшей армии.

В мире, куда он попал, не существовало времени. Небо не меняло свой цвет. Где-то далеко, у самого горизонта, иногда пробегали стада, но с такого расстояния не представлялось возможным разглядеть, что это за животные. Несколько раз над головой Карсы проносились какие-то длинношеие птицы. Они всегда летели острым клином, направляясь туда, откуда пришел теблор. Если не считать жужжания редких насекомых, в этом мире было неправдоподобно тихо.

Ничего удивительного; это же мир сновидений, который посещали теблорские старейшины в поисках судьбоносных знаков и знамений. Однажды Карса уже побывал здесь, когда его тело металось в горячке, а душа отправилась на встречу с Уригалом.

Он продолжал путь.

Становилось все холоднее. Окрестные мхи и лишайники покрывала корка инея. Запахло талым льдом. Еще через тысячу шагов на серо-зеленом пространстве забелели первые островки снега. Позже к ним добавились куски льда. Казалось, они упали с неба и застряли среди мхов. Многие льдины были величиной с повозку низинников и даже еще крупнее. Холмы сделались выше и круче. Их склоны покрывали глубокие борозды, проделанные талыми водами. Тускло желтели проплешины песчаника. Ледяной коркой поблескивали валуны.

«Воитель, мы подошли к границе нового магического Пути, — послышался в мозгу голос Байрота Гилда. — Для той армии он оказался враждебным. Вспыхнула война».

— Скажи, Байрот, а как далеко я ушел в своем мире? Сколько еще идти до Угарата и Сарпачии?

Смех призрака был похож на скрежет валунов:

«Ты давно уже оставил их позади, Карса Орлонг. Сейчас ты приближаешься к землям Ягг-одана».

Надо же, а ведь он провел здесь всего полдня.

Следы продвижения армии становились все менее заметными. Мох уступил место мерзлому камню. Карса вступал в долину черных скал.

Под каменными плитами лежали тела. Распластанные, придавленные.

«Карса Орлонг, намерен ли ты освободить этих узников?»

— Нет, Делюм Торд. Я миную это место, ничего здесь не тронув.

«Но здешние узники — не форкрул ассейлы. Многие уже мертвы, ибо у них не было силы своих предков. Однако есть и живые, и они еще долго останутся таковыми. Возможно, сотни и даже тысячи лет. Ты больше не веришь в милосердие, Карса Орлонг?»

— Дело не в том, во что я верю или не верю, Делюм Торд. Я не стану касаться того, чего не понимаю. Довольно слов.

Вскоре страшная долина осталась позади.

Теперь перед ним простиралось ледяное поле, изрезанное трещинами. Кое-где под серыми небесами блестели лужи воды. Куда ни глянь — повсюду на льду виднелись кости. Человеческие. Погибшие исчислялись тысячами. Карсе уже доводилось встречать подобные кости: на некоторых из них еще оставались высушенные куски мяса и жил. Тут же валялись обломки каменного оружия, клочки полусгнившего меха, шлемы из рогатых черепов и полуистлевшая одежда из звериных шкур.

Останки погибших воинов лежали широким полукругом перед невысокой четырехугольной башней. С выщербленных камней ее стен свисали напластования льда. Двери не было; за проемом скрывалась темнота.

Проваливаясь в снег, давя ногами лед, Карса направился к башне.

Вход оказался достаточно высоким, и теблору не понадобилось нагибаться… На каменном полу валялись изрубленные в куски тела. В ходе сражения досталось столу, скамьям и прочей нехитрой мебели. Наверх вела винтовая лестница.

Карса остановился, приглядываясь к обломкам скамеек. Чувствовалось, они были сделаны для великанов вроде него самого. Значит, в башне обитали не низинники. Тогда кто же? Надеясь отыскать ответ на верхнем этаже, теблор стал подниматься по обледенелым ступеням.

Здесь, как и внизу, имелось лишь одно-единственное помещение с высоким потолком. Когда-то вдоль всех стен тянулись деревянные полки. Их обломки вместе с изорванными, измятыми и растоптанными свитками и книгами были разбросаны повсюду. От разбитых пузырьков и глиняных банок пахло чем-то терпким и едким. Громадный стол был разрублен надвое, и одна его половина застыла у стены, выставив тяжелые неуклюжие ножки. А в углу, на каменных плитах пола, наспех расчищенных от следов погрома…

— Здравствуй, теломен-тоблакай. Добро пожаловать в мое скромное обиталище.

— Недавно я сражался с воином, очень похожим на тебя, — не ответив на приветствие, сказал Карса. — Только ростом пониже. Его имя Икарий.

— Должно быть, твой противник — из полукровок. Таких называют яггами. А я — чистокровная яггутка.

Женщина лежала, раскинув руки. Ее окружало кольцо из плоских камней. Еще один камень, крупнее остальных, придавил ей грудь. От камня вился пар. Он поднимался вверх, вступая в сражение с инеем.

— Ты закрылась магией от наступавшей армии? Они искали тебя, но не убили.

— Не смогли убить. Сразу это у них не получилось. Но рано или поздно их Ритуал Телланна разрушит защитный покров Омтоза Феллака, и тогда Ягг-одан погибнет. Уже сейчас на равнины с севера наступают леса, а с юга — пустыня. Каково видеть, как пески засыпают твои родные места?

— Скажи лучше, места, где вы прятались от остального мира.

Женщина попыталась улыбнуться, однако из-за клыков ее улыбка выглядела свирепой.

— Теперь для яггутов это одно и то же.

Карса удивился, не увидев нигде обломков оружия. Доспехов на яггутке тоже не было.

— Значит, когда исчезнет защитный покров Омтоза Феллака, ты умрешь? Однако гибель Ягг-одана волнует тебя сильнее, чем своя собственная участь. Почему?

— Потому что Ягг-одан важнее жизни каждого отдельно взятого яггута. Там сохраняется прошлое: наше и наших близких сородичей-яггов. Кое-кому из них удалось спастись от преследования Логросовых т’лан имассов. Там среди льда бродят древние звери. Во всех прочих местах т’лан имассы давно уже их истребили. Но на Ягг-одане животные сохранились, потому что там нет имассов. Ты прав: это место, где мы прячемся от остального мира.

— А лошади у вас тоже есть?

Яггутка сощурилась. Зрачки ее глаз превратились в щелочки, окруженные жемчужно-серыми полосками.

— Когда-то мы разводили лошадей и ездили на них. Потом лошади одичали. Этих животных осталось немного, поскольку трелли охотятся на них. Каждый год приходят с запада. А способ охоты у них всегда один: подогнать коня к краю обрыва и сбросить вниз.

— Почему же ты не попыталась остановить этих треллей?

— Потому, дорогой воин, что я скрывалась в этой башне.

— Но тебя все равно нашли.

— Да. Дозорные т’лан имассов наткнулись на меня. Я уничтожила почти всех, кроме одного. Он сумел бежать. Я знала: он обязательно приведет сюда армию. Это случилось не сразу, но т’лан имассы никогда не торопятся. Чего-чего, а времени у них всегда в избытке.

— Говоришь, отряд дозорных? И большой?

— Семеро.

— Их останки лежат где-нибудь около башни?

Яггутка снова улыбнулась.

— Сомневаюсь, теломен-тоблакай. Поражение у т’лан имассов считается позором. Они наказывают даже мертвых, причем способы наказания у них достаточно изощренные.

— А другие погибшие — они ведь тоже потерпели поражение?

— По понятиям т’лан имассов, их поражение не было позорным. Они ведь сумели меня пленить.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — буркнул Карса. — Врагов нужно убивать, а не брать в плен.

— Они решили, что убить меня всегда успеют, — пояснила яггутка.

— От Икария исходило зло, а рядом с тобой я ничего такого не ощущаю.

— Зло? Давненько я уже не слышала этого слова. В войне с т’лан имассами ему не было места.

— Я должен пресечь несправедливость, — громогласно объявил Карса.

— Это твое право.

— Иногда необходимость заставляет начисто позабыть об осторожности. Вот бы Делюм Торд сейчас улыбнулся.

— Кто такой Делюм Торд?

Не отвечая женщине, Карса сбросил свой мешок, снял плащ и подошел к месту ее пленения.

— Берегись, воин, — прошептала яггутка. — Это высшее проявление Телланна.

— А я — Карса Орлонг, теблорский воин.

С этими словами он поддел ногой ближайший камень.

Карсу окутала стена обжигающего пламени, но юноша упорно двигался дальше. Нагнувшись, он схватился за камень, лежащий на груди яггутки. Языки огня так и плясали вокруг него, норовя сжечь дотла, однако воитель со звериным упрямством продолжал свое занятие. Подняв камень, теблор отшвырнул его к стене. Камень с грохотом распался на куски.

Пламя угасло. Карса мотнул головой и вновь поглядел на пленную женщину.

Каменное кольцо распалось. Растирая затекшие руки и ноги, яггутка широко раскрытыми глазами смотрела на отважного спасителя.

— Такого я еще не видела, — прошептала она, будто до сих пор не веря в свое освобождение. — Неведение, ставшее оружием. Просто потрясающе, теломен-тоблакай.

Карса склонился над мешком.

— Есть хочешь? А пить?

Женщина медленно села на пол. Т’лан имассы раздели пленницу догола, но ее тело вовсе не страдало от сильного холода, царившего в башне. Внешне она выглядела молодой, однако Карса подозревал, что ее возраст в десятки раз превосходит его собственный. Пока он готовил еду, яггутка внимательно наблюдала за ним.

— Ты говорил, что сразился с Икарием. Обычно тех, кто решался вступить с ним в поединок, ждал один исход — смерть. Как ни странно, но ты остался жив.

— Я не считаю свой поединок с Икарием оконченным. Когда-нибудь мы обязательно встретимся снова.

— А что вообще занесло тебя в эти края?

— Я ищу себе лошадь. Путь был долгим. Мне подсказали, как его сократить.

— Ты говоришь о двух призрачных спутниках, витающих над тобой? Они были правы: путь можно сократить. Но ты серьезно рисковал, вступая в пределы Телланна. — Яггутка осторожно встала. — Ты спас мне жизнь, Карса Орлонг. Чем я могу отплатить тебе?

Юноша поглядел на нее и был приятно удивлено: яггутка оказалась такой же рослой, как и он сам. Ее длинные темные волосы были собраны в хвост за спиной.

— Найди мне лошадь, — попросил теблор.

— И это все, Карса Орлонг? — спросила яггутка, чуть качнув бровями. — Может быть, ты желаешь чего-нибудь еще?

— Нет. То есть да. Я хочу знать твое имя.

— Меня зовут Арамала.

Карса кивнул и продолжил возиться с едой.

— Арамала, расскажи мне, пожалуйста, как можно больше о тех семерых воинах, что нашли твое убежище.

— Хорошо. Но позволь и мне тоже кое о чем спросить. Ты проходил мимо места, где лежат… плененные ягги. Я должна освободить тех, кто еще жив.

— Разумеется.

— Они — полукровки.

— Да, ты мне это уже говорила.

— А ты не задавался вопросом: от кого у них вторая половина крови? Есть какие-нибудь догадки?

Карса покачал головой. Арамала улыбнулась.

— В таком случае мне есть о чем тебе поведать.

Покинув башню, Карса возобновил свой путь по мерзлой земле Омтоза Феллака, шагая вслед ушедшей армии…

В привычном мире его встретил жар послеполуденного солнца. Впереди простиралась гряда выветренных холмов. Карса оглянулся назад. Далеко, на самом краю горизонта, виднелся город и поблескивала узенькая полоска реки. Вероятно, это была Сарпачия.

Холмы чем-то напоминали кривой хребет с торчащими позвонками. Никаких тебе селений, никаких стад, пасущихся на склонах.

Здесь же из Омтоза Феллака выходили и т’лан имасские воины, но искать следы было бесполезно. Их и Карсу разделяло несколько десятков лет.

К подножию первого из холмов, за которыми начинались просторы Ягг-одана, юноша подошел лишь в сумерки. Холм этот явно пострадал не только от непогоды. Камень крошился у теблора под ногами, превращаясь в пыль. Стараясь ступать осторожно, воитель добрался до узкой вершины. На пятачке шириною не более трех шагов его встретили пучки мертвой травы и все тот же рыхлый камень.

Противоположный склон холма оказался круче. Он обрывался в широкую долину, где, словно пеньки, поднимались горы из песчаника. На другом краю долины, до которого было не менее пяти тысяч шагов, виднелись песчано-ржавые скалы.

Какие природные стихии потрудились над этой местностью? Проливные дожди? Ветры, не утихающие недели и месяцы напролет? А может, просела почва; такое ведь тоже бывает. Однако чутье подсказывало Карсе, что причина тут совершенно иная: наверняка все дело во вмешательстве какой-то иной силы, которая и разъедала землю.

Карса начал спускаться и… сразу же увидел, что склон буквально изъеден ямами и пещерами. Рудники? Да, скорее всего. Но добывали здесь не медь и не олово. Кремень. Кремневые прожилки и сейчас изгибались у теблора под ногами.

Карса пригляделся к ближайшей горе. Ее опоясывали борозды, будто кто-то прошелся по склону с плугом. Края борозд загибались почти одинаково. Да и вершина горы, в отличие от множества таких гор, была заостренной. Теперь он понял, что за пятна покрывают долину. Да это же отвалы! Здешнего кремня хватило бы на оружие для целой армии.

Почему же кто-то так неразумно забросил шахты, где и сегодня можно было бы добывать отличный кремень?

«Карса Орлонг, ты бегаешь вокруг истины, словно одинокий волк вокруг лося», — послышался в мозгу голос Байрота Гилда.

В ответ юноша хмыкнул. Он сделал новое открытие: в скалах на другом конце долины тоже были пещеры. Они тянулись сплошной цепью.

«А вот это уже любопытно».

Карса торопливо спустился и зашагал вперед. Под ногами хрустели острые камешки, грозя прорезать подошвы его сапог. Пахло известковой пылью.

Добравшись до скал, воитель увидел, что пещеры вовсе не тянутся сплошной цепью. Иллюзию этого создавали груды темного щебня. К тому же в некоторые пещеры ему было не протиснуться. Преодолев треть высоты склона, он нашел достаточно широкий вход и проник внутрь, ступив на неровный пол.

Вход располагался на северо-востоке, и лучи предзакатного солнца, конечно же, не попадали в пещеру. Теблору пришлось достать из мешка фонарь и зажечь его.

Фонарь тускло освещал стены, покрытые несколькими слоями копоти, и высокий, грубо закругленный потолок пещеры. Еще через десять шагов потолок и стены почти соединились с полом, образовав узкий лаз. Карсе ничего не оставалось, как протиснуться туда.

Вторая пещера оказалась намного просторнее. Ее противоположная стена почти целиком состояла из кремня. В боковых стенах были вырублены глубокие ниши. Сквозь расщелину в потолке лился оранжево-красный свет заходящего солнца. Он падал на песчаный холмик, на котором росла гульдиндха. Деревце было низенькое, по колено Карсе, и все какое-то скрюченное. Но теблора поразила необычайная сочность его зеленых листьев.

Этот наполненный светом колодец сам по себе был настоящим чудом, а уж дерево…

Карса подошел к ближайшей нише и посветил фонарем. Ниша выходила в пещеру, заполненную кремневым оружием: мечи, обоюдоострые боевые топоры на костяных ручках. Их были сотни, сломанных и абсолютно целых, с которыми хоть сейчас в бой. Вторая и третья ниша тоже хранили кремневый арсенал. Юноша насчитал двадцать две ниши. И в каждой — оружие мертвых. Оружие павших, потерпевших поражение. Воитель не сомневался, что и все остальные пещеры склона полны кремневых мечей и топоров.

Но его сейчас занимало не это. Карса поставил фонарь возле каменного столба. Он разогнулся, выпрямившись во весь рост, и сказал:

— Уригал Своенравный, Берок Шептун, Кальб Молчаливый Охотник, Теник Сокрушенный, Сибалла Безродная, Халад Оленерогий и Имрота Жестокая. Лики-на-Скале, боги теблоров, слушайте меня! Я, Карса Орлонг из теблорского племени уридов, привел вас сюда. Вы были сокрушенными, изувеченными, безоружными. Я сделал то, что мне велели, — доставил вас в эту пещеру.

Ему ответил хриплый голос Уригала:

— Ты нашел то, что у нас отобрали. Ты освободил своих богов, Карса Орлонг.

Призрак Уригала обретал зримые очертания: коренастый воин, сильный, массивный. Ростом он уступал низинникам, но заметно превосходил их шириной плеч. Кости Уригала были во многих местах раздроблены и держались лишь за счет жил и кожи. Кожаные ремни перепоясывали его грудь.

— Карса Орлонг, ты нашел наше оружие.

— Оружие здесь исчисляется тысячами. Не знаю, есть ли среди него ваше.

— Есть. Мы это чуем. Оружие не отвергло нас.

— Зато Ритуал отверг.

Уригал вскинул голову. Остальные шестеро тоже постепенно становились видимыми.

— Стало быть, ты все знаешь, Карса Орлонг?

— Да.

— Мы обретаем свой прежний облик, Карса Орлонг. Наши тела долго странствовали, лишенные духа и поддерживаемые только нашей волей.

— И еще — волей того, кому вы теперь служите, — резко ответил теблор.

— Да, волей того, кому мы теперь служим. Воитель, мы ведь взамен направляли твои мысли и поступки. А теперь настало время вознаградить тебя за все.

Под сводами пещеры зазвучал голос Сибаллы Безродной:

— Знай, Карса Орлонг: мы собрали армию. Она состоит из детей, которых приносили в жертву Ликам-на-Скале. Они живы, воитель. Они прошли выучку и ждут, когда ты поведешь их в бой. Твои соплеменники в опасности. Надо жестоко расправиться с низинниками, уничтожив и рассеяв их силы. Нельзя позволять врагам уйти. Ты должен вновь пронестись по их землям, не оставив там ничего, кроме пожарищ и трупов.

— Я сделаю это, — пообещал Карса.

— Скоро к семерым богам теблоров добавится восьмой.

Вперед выступил Халад — самый рослый и свирепый из всех, больше прочих похожий на зверя.

— Ты должен изготовить себе кремневый меч, Карса Орлонг. Жилы чистейшего кремня ждут тебя. Мы подскажем путь и снабдим тебя необходимыми знаниями.

— Я в этом не нуждаюсь, — возразил юноша. — Я впитал знания множества каменных сердец и сам, без всяких подсказок, смогу сделать меч. Ваше оружие годится для вас. Но я — теблор. Теломен-тоблакай. — С этими словами он шагнул к каменному столбу.

— Эта жила уничтожит тебя, — предостерег Карсу Халад. — Чтобы отколоть от нее кусок для будущего меча, тебе нужно ударить сверху. Приглядись к ней, и сам убедишься, что это невозможно. Никому из соплеменников не удавалось отсечь пласт камня, который превосходил бы наш рост. Этот столб трогать нельзя. Думаешь, ты один заглядывался на него? Ударь по нему — и он разлетится вдребезги. Ты не только впустую растратишь свои силы, но и нарушишь магию, присущую этому месту.

Карса молча стоял перед коричнево-черным столбом.

— Уж если ты хочешь с ним что-то сделать, нужно разжечь огонь у его основания, — продолжал Халад. — Огонь должен непрерывно гореть несколько дней и ночей. Дров в долине мало. Тебе придется собирать навоз бхедеринов. Их стада кочуют по Ягг-одану. Да, Карса Орлонг. Сначала огонь, потом студеная вода.

— Нет. Секрет этого способа утрачен. Не вы одни, т’лан имассы, умеете делать каменное оружие. Я сам справлюсь. И довольно слов.

— Откуда ты узнал имя, которым нас назвал? — изумился Уригал.

Карса презрительно усмехнулся.

— Вы долго верили, что теблоры глупы. И нам внушали то же самое. Вам было невыгодно, чтобы мы узнали о своем прошлом. Да, мы — павшие теломен-тоблакаи. Но тот, кто упал, однажды снова поднимется. Вот так-то, Уригал. Когда-то вы были т’лан имассами, но теперь у вас нет ни рода, ни клана. Вы кочуете туда-сюда. Неудивительно, что у вас появился новый хозяин.

Карса взобрался на столб. Устроившись там, он вытащил свой короткий малазанский меч. Оглядев направление жил в столбе, юноша склонился, разглядывая то место, где тянулась цельная прожилка кремня. Вот они — следы былых попыток! Халад солгал: т’лан имассы пробовали отколоть эту прожилку, но не сумели.

Карса стал очищать место для будущего удара.

«Слушайте меня, Байрот Гилд и Делюм Торд, — мысленно обратился он к соратникам. — Сейчас я говорю только для вас. Наступит день, когда я разобью свои цепи. Я освобожу все души. Все, кроме ваших, ибо я не хочу, чтобы они достались Худу. Вы ведь не жаждете попасть в его мир? Я предложу вам иную судьбу».

«Воитель, мы с Делюмом Тордом понимаем, что ты задумал. Мы всегда удивлялись твоей смекалке, Карса Орлонг. Не знаем, что испытают другие души. Но у нас выбор невелик: либо отправляться к Худу, либо участвовать в твоей затее».

«Это не только моя затея, Байрот Гилд и Делюм Торд. Вы добровольно согласились сопровождать меня, поскольку таким образом обрели цель. Или вы уже забыли?»

«Нет, воитель, мы ничего не забыли. Мы принимаем твое предложение».

Никто, кроме Карсы, не видел сейчас призрачные фигуры его друзей. Они таяли, превращаясь в чистую волю, а она втекала в кремень. Втекала туда, чтобы сцепить между собою его зерна.

Не торопиться… Воитель сдул пыль с исцарапанной поверхности, соскреб грязь, после чего обеими руками вцепился в рукоятку кинжала. Он поднял оружие над головой, примерился и ударил.

Столб треснул. Карса спрыгнул вниз, малазанский кинжал закувыркался в воздухе. Подогнув колени, теблор приземлился и успел поддержать руками отколовшийся кремневый пласт.

Громадный осколок, длиной почти в рост самого Карсы, оцарапал ему ладони. Они стали теплыми и липкими от крови. Юноша быстро опустил будущий меч на пол и оглядел руки. Порезы были глубокими, почти до костей.

«А ты умен, Байрот. Кровью скрепил наш договор», — подумал воитель.

— Ты… превзошел нас, — прошептал Халад.

Карса стал рыться в мешке. Воспаления ран он не боялся — кремневый пласт был достаточно чистым. Но ему требовалось поскорее унять кровь, чтобы заняться изготовлением меча.

— Мы благословим твое оружие, чтобы оно не раскололось в сражении, — пообещал Уригал.

Юноша молча кивнул.

— Мы сделаем тебя восьмым богом теблоров.

— Нет, — ответил Карса, принимаясь смазывать левую руку. — Я не из вашей породы, Уригал. У меня есть корни. Ты хотел удержать меня своими цепями? Ведь это ты набросил их на меня. Ты обрек души убитых мною вечно ненавидеть и преследовать меня. Твое проклятие, Уригал, мешает мне жить. Но тебе этого мало. Ты хочешь закабалить меня еще сильнее. Ничего не скажешь, здорово придумал: бог в положении узника!

— Я чувствовал, что ты откажешься, — невозмутимо произнес Уригал. — Но тебя ждут в другом месте. В доме Цепей.

— Да, Рыцарь Цепей, поборник Увечного Бога!

— А ты многое узнал, Карса Орлонг.

— Это верно, т’лан имасс, — ответил Карса, глядя на свои окровавленные ладони. — И скоро вы все в этом убедитесь.

Глава пятнадцатая

Сколько раз еще, милый странник, тебе придется заново проходить этот путь?

Кайсан

Поросшие лесом Ватарские холмы тонули в густых облаках пыли, поднимаемой Четырнадцатой армией. Дневной зной достиг наивысшего предела. Казалось, солнце выжгло ветер, а на скалах можно было жарить мясо. Сержант Струнка замер, растянувшись на земле и накрывшись плащом песочного цвета. Он внимательно разглядывал местность, простиравшуюся к юго-западу. Пот катился у него по лбу, исчезая в рыжей с проседью бороде.

Там, куда смотрел сержант, множились вражеские всадники, появлявшиеся со стороны одана. Закончив наблюдение, Струнка подал знак солдатам своего взвода. Те выползли из укрытий на гребне холма. Сержант подождал, пока все переберутся в условленное место, а затем и сам пополз туда.

За последние недели стычки с отрядами пустынных воинов стали обыденным явлением. Четырнадцатую армию атаковали с момента ее вступления в пределы Дожаль-одана. Потом были довольно жаркие сражения с племенами кхиран-дхобри возле курганов Таттимон и Санимон. Но еще никогда по пятам малазанцев не двигалась целая армия. Струнка перебирал в памяти местные племена. Ничего похожего. Народ, выставивший не менее трех тысяч воинов, был ему незнаком.

Над головами вражеских солдат поднимался целый лес знамен. На длинные копья, помимо разноцветных полос материи, были насажены рогатые черепа зверей и черепа поверженных противников. Большинство доспехов были кожаными, хотя кое-где под черными телабами поблескивали также и бронзовые. Струнку удивили искусно сделанные шлемы, многие из которых украшали вороньи перья.

«А ведь рукопашного боя не избежать, — подумал сержант, пробираясь туда, где ждали его солдаты. — Одно дело стрелять из арбалетов и идти в оцеплении. И совсем другое, когда на тебя вот так попрут… Ладно, когда-то это должно было случиться».

Улыбочка вся сияла, будто предвкушала увлекательную игру.

— Вот что, красавица. Садись на свою клячу и скачи к лейтенанту. Похоже, нас ждет сражение.

По чумазому скуластому лицу Улыбочки текли струйки пота. Девчонка молча кивнула и отправилась выполнять приказ.

— Ты, Бутылка, давай к Геслеру. Пусть передаст Скучню, что нам всем нужно срочно потолковать. И быстро, пока здесь не появились вражеские дозорные.

— Слушаюсь, сержант.

Достав бурдюк с водой, Струнка промочил горло, затем вручил кожаную флягу Смоляку. Кивнув Спруту, сержант вместе с ним вернулся на гребень холма.

Два бывалых солдата глядели, как внизу ширится и разрастается вражеская армия.

— Этим ничего не стоит нас потрепать, — пробормотал сержант. — Но тогда почему они едут так странно, впритык? Никакого простора для маневра не остается.

Спрут кивнул, прикрывая глаза ладонью.

— Либо затевают что-то хитроумное, либо… Ох, неспроста все это, Скрип. Они же знают: мы совсем рядом, но тогда где их боевое построение? Или пыль нам в глаза пускают? Ждут ночи, чтобы вломиться в лагерь? А где их дозорные?

— Да вон же они.

— Не похоже. У пустынных воинов другие повадки.

Шуршание камней за спиной заставило Струнку и Спрута обернуться. К ним с двух сторон приближались вражеские конники. Одному Худу известно, когда они успели обогнуть холм. Еще полтора десятка всадников взяли в кольцо солдат взвода Струнки.

Сержант поднялся на ноги. За ним встал и Спрут, у которого на этот раз не оказалось при себе ни одного «морантского гостинца». Оттягивая время, оба побрели вниз по склону, туда, где стояли Корик со Смоляком. Понимая бессмысленность сопротивления, парни опустили заряженные арбалеты. Геслера и его ребят тоже окружили.

— Кажется, я знаю, кто они такие, — шепнул Струнке Спрут.

Ни на ком из дозорных не было бронзовых доспехов: те, что проглядывали из-под обычных телаб, казались сшитыми из кожи каких-то рептилий. К плечам воинов были прикреплены стреловидные вороньи перья, а лица их отличали непривычная для здешних мест бледность, а также бороды и длинные усы. У каждого на обветренных щеках чернели вытатуированные слезы.

Помимо копий, всадники были вооружены тяжелыми кривыми саблями, висевшими за спиной в деревянных, отороченных мехом ножнах. А еще у всех в ушах болтались странного вида серьги из вороньих лап.

Авангард чужой армии поднялся на гребень холма и замер. На гребне соседнего холма появился отряд, состоявший из виканцев, сетийцев и малазанских офицеров.

«Худ меня побери, и адъюнктесса вместе с ними!»

В свите Таворы Струнка заметил также Гамета, Нихила с Бездной, Темула, капитана Кенеба и лейтенанта Раналя.

Противников разделяла лишь узкая долина между холмами. Прошло несколько минут. Потом Темул наклонился к адъюнктессе и что-то сказал ей. Тавора тронула поводья и вместе с Темулом и Гаметом съехала с холма.

Им навстречу спускался одинокий всадник. Должно быть, предводитель племени. На его широкой груди висели ножны с двумя саблями, причем у одной из них рукоятка была отломана. Изображения черных слез казались оспинами, въевшимися в его щеки. Возле того места, где стояли Струнка со Спрутом, всадник задержался и с сильным акцентом спросил по-малазански:

— Эта женщина на коне и есть ваша главная?

— Да, это адъюнктесса Тавора, — несколько удивленный вопросом, подтвердил Струнка.

— По пути сюда мы повстречали кхиран-дхобри. Больше они вам досаждать не будут, — сказал всадник и почему-то улыбнулся.

Тавора и ее сопровождающие остановились в пяти шагах.

— Приветствую тебя, вождь хундрилов, — начала адъюнктесса. — Я — Тавора Паран, командующая Четырнадцатой армией Малазанской империи.

— А я — Галль, командир хундрильского легиона «Выжженные слезы».

— «Выжженные слезы»? Откуда такое странное название? — поинтересовалась Тавора.

Всадник совершил ритуальный жест скорби.

— В память о Чернокрыле, предводителе виканцев. Мне довелось говорить с ним. Мои воины горели желанием помериться силой и убедиться, кто сильнее, мы или виканцы. Теперь я понимаю: это было глупое соперничество… Чернокрыл убит, его клан уничтожен, а «Истребители собак» Корболо Дома глумились даже над мертвыми. Такое нельзя прощать, и потому мы здесь. Нас три тысячи. Когда-то мы помогали Чернокрылу, сражаясь на его стороне… Сейчас мы уже не те, какими были раньше. Мы изменились. Мы оплакиваем потерю… самих себя, и это будет продолжаться до тех пор, пока мы живы.

— Твои слова, Галль, опечалили меня, — дрогнувшим голосом сказала Тавора.

«Ты еще расплачься тут!» — мысленно проворчал Струнка.

— Мы хотим примкнуть к твоей армии, — продолжал Галль. — Нам больше некуда идти. Стены родных шатров стали для нас чужими. Те, кого мы любили и кто любил нас… они теперь тоже чужие.

— И вы готовы сражаться под моим командованием? — уточнила адъюнктесса.

— Готовы.

— Вы жаждете отомстить Корболо Дому?

Галль покачал головой.

— Не это главное. Мы хотим искупить свою вину.

— О какой вине ты говоришь, Галль? — удивилась Тавора. — Темул рассказывал мне, как стойко и храбро вы сражались. Да без вашей поддержки «Собачью цепь» перебили бы возле Санимона, и беженцы никогда бы не увидели Арэна.

— Но потом мы покинули Чернокрыла и отправились в свои земли зализывать раны… Нам нельзя было бросать «Собачью цепь». Останься мы тогда с Чернокрылом, все могло бы пойти по-другому… Я все сказал.

Адъюнктесса молча сидела в седле.

Струнка стянул шлем, в котором было слишком жарко, и обтер потную голову. Оглянувшись назад, он увидел на гребне холма цепь хундрильских всадников, застывших в молчаливом ожидании.

— Галль, Четырнадцатая армия принимает в свои ряды легион «Выжженные слезы», — наконец промолвила Тавора.

От радостного гула задрожала земля. Струнка обернулся и выразительно поглядел на Спрута.

«Три тысячи опытных солдат, умеющих воевать в пустыне, — да это же настоящий подарок Королевы Грез. Наконец-то положение начало меняться в нашу пользу».

Спрут понял его без слов и медленно кивнул.

Но оказывается, Галль еще не закончил. Трудно сказать, понимал ли он сам все значение того, что сделал потом. Струнке подумалось, что едва ли, и тем не менее…

Вождь хундрилов подъехал поближе к Темулу и спешился. Он прошел несколько шагов (причем все это — на виду у трехсот виканцев и пятисот сетийцев) и остановился возле его лошади. Серые глаза бывалого командира так и впились в худенького виканского парня. Вынув из ножен саблю с обломанной рукояткой, Галль подал ее Темулу.

Побледневший Темул нагнулся за саблей.

Галль отступил на шаг и преклонил колено.

— Мы — не виканцы, — хриплым от волнения голосом произнес вождь хундрилов, — но мы сделаем все, дабы стать таковыми. — И он опустил голову.

Темул молчал, явно потрясенный подобным заявлением. Струнка вдруг догадался: парнишка не знает, что должен сказать и сделать в ответ. Сержант сдвинул шлем набекрень, словно намеревался вытереть пот со лба. Темул заметил лучик света и застыл, встретившись глазами со Скрипачом.

Тот слегка качнул головой: «Не спешивайся, Темул! Оставайся в седле. — А затем коснулся губ: — Отвечай ему словами!»

Парень выпрямился и расправил плечи. Когда он заговорил, его голос почти не дрожал:

— Галль из легиона «Выжженные слезы»! Чернокрыл глядит сейчас на тебя и на твоих воинов глазами каждого виканца. Он все видит и одобряет происходящее. Во имя Чернокрыла я, Темул из клана Ворона, принимаю тебя… и воинов легиона «Выжженные слезы»… в виканский клан Ворона.

Темул взялся за кожаную петлю сабли и повесил оружие себе через плечо.

Теперь раздался уже не гул, а приветственный звон оружия, заглушивший собой все звуки в пределах целой лиги.

Струнку аж дрожь прошибла.

— Худ побери, — пробормотал Спрут. — Этот звон еще пострашнее их боевых кличей.

«И зловещий, как улыбка Худа, — мысленно докончил сержант. Он вновь качнул своим шлемом, взглянул на Темула, поймал в глазах ошеломленного юнца вопрос и с улыбкой кивнул. — Замечательно, дружище. На твоем месте я бы сделал то же самое».

Отныне Темулу были нипочем матерые виканские волки, не желавшие подчиняться его приказам. Галль и три тысячи закаленных хундрильских воинов видели в нем командира.

«Знаешь, Галль, будь я верующим, я бы нынешним вечером сжег в твою честь воронье крыло. Впрочем, я могу сделать это и просто так. Почему бы и нет?»

— Галль из легиона «Выжженные слезы», прошу тебя отправиться с нами в штабной шатер, — торжественно произнесла Тавора. — За обедом мы обсудим все, что связано со столь неожиданным пополнением Четырнадцатой армии. Да вот только трапеза, к сожалению, будет скромной.

— Отчего же скромной? — возразил воспрянувший духом предводитель хундрилов. — Мы привезли с собой запасы пищи. Пусть сегодня будет праздник для всех, чтобы ни один солдат не лег спать, не отведав мяса кабанов и бхедеринов!

Галль оглянулся назад, ища кого-то глазами.

— Имраль! — распорядился он. — Скачи во весь опор к обозу и вели им ехать сюда. Найди мне двести умелых поваров, да смотри, чтобы были трезвыми, иначе вместе с кабанами и бхедеринами я прикажу зажарить их головы!

Жилистый старик в бронзовых доспехах свирепо улыбнулся, развернул свою лошадь и погнал ее галопом вверх по склону.

Галль вскинул обе руки. Вороньи перья задрожали, готовые взлететь.

— Трепещите, «Истребители собак»! Воины «Выжженных слез» начинают охоту на вас!

— Ну что ж, одной заботой меньше, — сказал Спрут, наклоняясь к сержанту. — Теперь Темул обрел твердую почву под ногами. Одну рану залечили, зато другая того и гляди откроется.

— Другая рана? — переспросил Струнка.

«А, ясно. Ты прав, дружище. Призрак Колтейна так и будет теперь сопровождать Четырнадцатую армию. Держись, Тавора!»

— Колтейн прежде и так кусал адъюнктессу за пятки, — продолжал Спрут. — А уж теперь… Но она молодец, виду не показывает.

«У нее нет иного выбора», — мысленно ответил ему Струнка.

Он оглядел свой взвод:

— Вот что, ребята, праздник праздником, а вначале нужно расставить сторожевые посты.

Услышав сетования вчерашних новобранцев, сержант нахмурился:

— Считайте, что вам повезло. Вы прохлопали дозорных наших, как выяснилось, союзников. Окажись они вражескими, я бы вам не позавидовал.

Солдаты лениво поднимали с земли оружие и заплечные мешки. Слева уже подходили Геслер и Скучень со своими взводами.

— Между прочим, Скрип, мы с тобой тоже прохлопали их дозорных, — подмигнув сержанту, напомнил Спрут.

— Верно, а я и запамятовал. Но уж когда гости приволокут мясо, мы их ни за что не упустим!

— Это точно, у меня прямо аж слюнки текут.

На подходе к штабному шатру Гамет остановился. Празднество продолжалось. Хундрилы беспрепятственно шатались по малазанскому лагерю и горланили свои дикие песни. Повсюду валялись пустые кувшины из-под молочной браги. Солдаты стосковались по свежему мясу и хватали его непрожаренным, запивая хундрильской брагой. Судя по звукам, многих уже выворачивало. И неудивительно: лишь редкие желудки сумеют переварить эту гремучую смесь. Остальные все равно исторгнут ее за те несколько часов, что оставались до рассвета.

Учитывая последствия пиршества, адъюнктесса вдвое сократила продолжительность завтрашнего перехода. Но даже пяти часов будет вполне достаточно, чтобы солдаты крупно пожалели о том, что накануне предавались чревоугодию.

«А может, и нет. Старику трудно судить. С какой это стати я подхожу к ним со своими мерками?» — одернул себя Гамет.

Навстречу, пошатываясь, брел солдат из его легиона. На спине воина восседала обнаженная хундрилка. Сам солдат тоже был почти голым. Верховного кулака он, конечно же, не видел, поскольку внимательно глядел под ноги, стараясь не упасть. Вскоре парочка скрылась в темноте.

Гамет вздохнул и поплотнее закутался в плащ. В отличие от солдата и хундрилки, ему было отнюдь не жарко.

Возле шатра адъюнктессы стояли двое виканских караульных. Вид у обоих был довольно несчастный. Узнав Гамета, часовые молча расступились. Он приоткрыл полог и, нагнувшись, вошел внутрь.

Все офицеры давно уже покинули шатер. Внутри оставались лишь адъюнктесса и Галль. Последний сидел, развалившись на громоздком стуле, который специально для него привезли из лагеря хундрилов. Шлем вождь снял, обнажив гриву курчавых черных волос, давно не знавших воды. Гамет подозревал, что их чернота вряд ли была естественной, ибо возраст командира «Выжженных слез» уже перевалил за пятьдесят. Кончики усов покоились на груди. Галль дремал, сжимая в руке кувшин с вином. Адъюнктесса стояла возле жаровни, погруженная в раздумья.

«Будь я художником, я бы запечатлел это мгновение, и пусть зрители остальное домысливают сами», — подумал Гамет.

Он прошел к столу, где стоял еще один кувшин, и налил себе полную кружку.

— Госпожа адъюнктесса, наша армия совершенно пьяна, — сказал Гамет.

— И мы сами тоже, — пророкотал Галль. — Ваша армия не способна сражаться.

Гамет оглянулся на Тавору. У той на лице не дрогнул ни один мускул.

— Боеспособность армии, вождь, испытывается в бою, — возразил на это верховный кулак, подходя к стулу хундрила. — Наше главное сражение впереди. Вот тогда и посмотрим.

— И неизвестно еще, что увидим, — оскалил зубы Галль. И снова приложился к кувшину.

— Да ты никак уже жалеешь о том, что вы к нам примкнули? — забыв о гостеприимстве, в упор спросил Гамет.

— Ни в коем случае. Мои шаманы гадали на песке и многое узнали о вашем будущем. Четырнадцатой армии предстоит жизнь долгая, хотя и весьма беспокойная. Вам придется постоянно что-то искать, на кого-то охотиться. Причем вполне возможно, что при этом вы так никогда и не узнаете истинную подоплеку событий… Пески пустыни вечно находятся в движении. Та же участь ждет и Четырнадцатую армию.

Гамет нахмурился.

— Не хочу никого обидеть, но я мало верю в гадания. Ни один смертный и никакой бог не в состоянии предсказывать судьбу. Будущее всегда остается неизвестным. Невозможно расчертить его, словно карту.

— Шаманам и не нужно ничего чертить. Будущее само показывает им узоры, все равно как ваша Колода Драконов. Или ей ты тоже не веришь, верховный кулак?

— Многие ей доверяют. Однако я не из их числа.

— А узоров истории ты тоже не видишь? Неужели не замечаешь, как мы проходим круг за кругом? До вашей империи существовали другие, стремившиеся завладеть Семиградьем. Сейчас в пустынях живут хундрилы, кхиран-дхобри, трегины, а прежде них здесь обитали саниды и оруты, но и они не были первыми. Имена более ранних племен давно исчезли из памяти. А вот их узоры остались. Развалины древних городов, насыпные дороги. Куда ни шагни — повсюду ступаешь по узорам прошлого. Подними голову к небу — и там ты найдешь то же самое. Звезд, что светят нам ночами, быть может, давно уже нет, а вот их узоры остались. — Галль опять приложился к кувшину. — Так что, верховный кулак, прошлое лежит и под настоящим, и над ним. Мои шаманы это хорошо знают. Прошлое — это кости, на которых держатся мускулы будущего.

— Завтра мы доберемся до Ватарского брода, — сказала адъюнктесса, поворачиваясь лицом к Галлю. — Что мы там найдем?

Глаза вождя сверкнули.

— А это уж тебе решать, Тавора Паран. Там место смерти. Оно будет говорить с тобой, и слова, которые услышишь ты, другие не услышат.

— Вы там уже побывали? — спросила она.

Галль ответил кивком.

Гамет допил вино. Пожалуй, впервые он чувствовал себя здесь лишним, будто деревенский простак, случайно затесавшийся в компанию образованных людей. У него неприятно покалывало все тело. Звуки пиршества постепенно глохли. Еще немного, и в лагере воцарится тишина пьяного забытья. По сути — маленькая, временная смерть. Говорили, что якобы в такие минуты сам Худ ходит среди распростертых тел, выбирая себе будущие жертвы.

Он поставил пустую кружку на стол и спросил:

— Вы не возражаете, если я выйду на воздух? А то здесь что-то… слишком душно.

Ответа не последовало, и тогда Гамет молча покинул шатер. Миновав застывших караульных, он остановился и задрал голову к небу.

«Мертвый свет? Прошлое, оставившее нам свои узоры? Неужели звезды, которые сейчас я вижу, и впрямь давным-давно исчезли, а их сияние продолжается? Даже если и так, что толку нам в этих знаниях?»

Верховный кулак вдруг почувствовал, что ему неуютно не только в шатре адъюнктессы. Ему вообще неуютно на этой войне.

«Я слишком стар для этого похода. Худ свидетель, мне с самого начала не понравилась затея Таворы притащить меня в Семиградье. Месть — удел молодых, когда бурлят страсти и жизнь настолько остра, что только и гляди, как бы не порезаться. И не опалить душу».

Из темноты выскочил здоровенный виканский пес. Пригнув голову, он задержался возле Гамета. Старик заметил, что пятнистая шкура собаки вся исполосована шрамами. Не удостоив его взглядом, пес скрылся в проходе между шатрами.

— Не бойтесь, он вас не тронет, — послышался голос капитана Кенеба.

— Вот уж не ожидал застать вас бодрствующим, капитан.

— Кабанье мясо не сумело подружиться с моим желудком, господин кулак.

— А я так думаю, что во всем виновато не столько мясо, сколько эта проклятая молочная брага. Все время забываю ее название.

— Уртатан. Нет, сегодня я не выпил ни глотка. Мне уже доводилось пробовать любимое пойло хундрилов. Вполне хватило одного раза. Думаю, к утру три четверти солдат и офицеров нашей армии решат последовать моему примеру.

— А что будет с остальными?

— Скончаются в страшных мучениях. — Заметив настороженное лицо Гамета, капитан улыбнулся: — Виноват, это была шутка.

Они пошли рядом.

— А что потянуло вас пойти следом за тем псом, Кенеб?

— Он зря не позовет. Это вообще удивительная собака. Прошла весь путь от Хиссара до побоища близ Арэна. Я собственными глазами видел, как пес рухнул у ног Колтейна. Беднягу несколько раз проткнули копьем. Никто не думал, что отважный зверь выживет.

— Кто же его спас?

— Геслер.

— Сержант, что командует взводом военных моряков?

— Так точно, господин кулак. Геслер тогда нашел двух собак. Представляете, обе были смертельно ранены, и обе выжили.

— Может, нашелся искусный лекарь? Они порой творят чудеса.

— Возможно, но у Блистига таких целителей точно не было. Я специально узнавал. Тут вообще кроется какая-то загадка, и она до сих пор не разгадана. Я говорю не только о собаках, а и о самом Геслере, его капрале Урагане и еще одном солдате. Вы заметили, какой у них необычный оттенок кожи? Все трое — фаларцы, а те, как известно, от рождения отличаются бледностью.

— Пустынное солнце, — предположил Гамет.

— Никак нет, господин кулак. Пустынный загар совсем другой. Кстати, «Силанду» в Арэн привел тоже Геслер.

— Уж не думаете ли вы, капитан, что этот сержант… заключил договор с каким-нибудь богом? Вы же знаете: в имперской армии любые культы запрещены.

— Не стану ничего утверждать. Эти трое кажутся мне подозрительными, но у меня нет оснований обвинить их в колдовстве. На всякий случай я решил держать взвод Геслера и еще пару взводов в самом хвосте колонны.

— Печально, капитан, — вздохнул Гамет. — Стало быть, вы не доверяете своим солдатам. Лично я об этом слышу впервые. А вы не пытались поговорить с Геслером начистоту?

Офицеры дошли до конца лагеря. Дальше в сумраке проступала цепь невысоких холмов. Справа темнел Ватарский лес. Чувствуя, что Гамет ждет ответа, Кенеб вздохнул и сказал:

— Они мне тоже не доверяют. В моей роте распространился слух, что… ну, якобы когда вспыхнул мятеж, я бросил своих солдат на погибель и предпочел спастись бегством.

«А что, всякое могло случиться», — подумал про себя кулак.

Однако капитан уловил его сомнения.

— Я не дезертировал с поля боя, господин кулак, хотя и не стану отрицать, что некоторые из моих тогдашних решений дают основание усомниться в моей верности Малазанской империи.

— Поясните свои слова, — тихо попросил Гамет.

— Со мной были жена и двое сыновей. Я старался любой ценой спасти их. Тогда это являлось основной моей целью. В нашем и еще в других гарнизонах солдаты целыми ротами переходили на сторону мятежников. Я окончательно перестал понимать, где свои, а где чужие. И в довершение всего, мой командир…

— Довольно, капитан. Я не стану и дальше вас расспрашивать. Скажите только: вам удалось спасти семью?

— Так точно, господин кулак, удалось. Хотя и с превеликим трудом. Если бы не помощь одного сжигателя мостов…

— Что?! Надеюсь, вы хотя бы узнали его имя?

— Узнал. Некий капрал Калам.

— Так он сейчас в Семиградье?

— Тогда был здесь. Как я понял, этот Калам держал путь… прямо к императрице. У него было к ней какое-то важное дело.

— Кто еще знает об этом?

— Больше никто. Я слышал, будто бы остатки сжигателей мостов погибли на Генабакисе. Но Калама среди них точно не было. В то время он находился здесь. А уж где он сейчас — это, вероятно, знает только императрица.

Неподалеку в траве что-то зашуршало.

«Виканский пес, — сразу догадался Гамет. — И чего он здесь рыщет?»

— Ладно, капитан. Пусть Геслер пока движется в хвосте колонны. Но перед сражением нужно будет испытать его. Я должен знать, насколько этот человек надежен.

— Слушаюсь, господин кулак.

— Где-то поблизости бегает ваш пес.

— Да. Он всегда исчезает по ночам. Где бы мы ни останавливались на привал, пес постоянно кружит вокруг лагеря. Такое чувство, что он… ищет Колтейна. Когда я думаю об этом, у меня прямо сердце разрывается.

— А если он и впрямь его ищет?

— Но ведь Колтейн…

— Убит невдалеке от Арэна и тем не менее жив. Нужно быть слепым и глухим, чтобы не ощущать этого. Спокойной ночи, капитан.

Гамету хотелось поскорее выплюнуть слюну, но он знал: горечь во рту так быстро не исчезнет.

Костер давно погас. Завернувшись в плащ, Струнка глядел на кирпичики пепла, в которые превратились сгоревшие навозные лепешки. Почти у самых ног сержанта лежала тощая собачонка породы хенский тараканолов, которую все звали просто Таракашкой, и упоенно грызла кабанью кость, значительно превосходившую размерами ее саму. Если бы кабан вдруг ожил, Таракашка мигом исчезла бы в его пасти.

Ох и забавная ему досталась спутница, чтобы скоротать эту унылую ночь. Поблизости храпели солдаты из его взвода. Ребята сумели набить животы, а вот напиться им не удалось: когда вернулись из караула, все уже падали с ног от усталости. Что ж, они окажутся среди тех редких счастливчиков, у кого утром не будет с похмелья болеть голова. Даже Спрут еще спал, хотя тот всегда привык вставать затемно. Впрочем, может, сапер и проснулся, но просто тихо лежал спиной к костру.

Струнке было все равно. Одиночество, снедавшее его, не развеешь болтовней со Спрутом, а тех, с кем он хотел бы перекинуться словечком, здесь нет. Их вообще больше нет на этом свете. Да и мысли, вертевшиеся в голове сержанта, предназначались только для него одного.

С самого выступления из Арэна его взвод и несколько других вынуждены тащиться в хвосте колонны. Если бы им угрожали с тыла, тогда понятно, однако такой опасности не существовало. Кенеб как будто наказывал их. Но вот только за что? За какую такую провинность? Даже лейтенант, который редко появлялся перед своими бойцами, явно не понимал причин подобной немилости. Впрочем, капитану он не перечил. Неужели Раналь думает, что можно заставить солдат глотать дорожную пыль, а они все равно потом пойдут за ним в огонь и в воду?

Струнка вдруг поймал себя на мысли, что он здесь… лишний.

Ночной воздух отчаянно вонял блевотиной.

«Давай, Полиэль, торопись сюда, для тебя же это — как благоуханные цветы».

Неожиданное пополнение из трех тысяч опытных воинов было настоящим подарком судьбы. Это сразу подняло дух вчерашних новобранцев. Только бы судьба потом не потребовала плату за свой подарок. А то ведь и такое иногда бывает.

«Ну что ж, армия получила ощутимое подкрепление и по большому счету в таких, как я, теперь не нуждается… С какой стати мне возвращаться в Рараку? Я еще в прошлый раз возненавидел эту пустыню. Но тогда я был молод и чего-то ждал от этой жизни. А сейчас? Неужели я действительно надеюсь, что пустыня подарит мне какое-то чудо? Какое? Повернет время вспять? Возродит ощущение полноты жизни, и я снова стану глядеть на мир, как Улыбочка, Корик, Бутылка или Смоляк? Я приплыл в Семиградье, чтобы отомстить, но теперь мысль о мести меня уже не греет. По правде сказать, меня вообще больше ничего не греет: ни верность, ни дружба. Это ты во всем виноват, Калам Мехар. Почему ты не отговорил меня еще там, в Малазе? Почему не сказал, что я буду последним идиотом, если опять сунусь на эту проклятую землю?»

Из темноты вынырнул виканский пес, спасенный Геслером. Таракашка зарычала, готовая защищать свою добычу. Большой пес поводил носом и улегся в нескольких шагах. Обрадованная собачонка продолжила поединок с костью.

Вскоре появился Геслер с кувшином в руках.

— Присаживайся, — пригласил его Струнка.

Геслер сел, заглянул в кувшин, затем поморщился и отшвырнул его прочь.

— Не могу теперь напиваться, как раньше, — посетовал он. — И не только я. Ураган с Истином тоже. Мы прокляты.

— Бывают проклятия и пострашнее, — пробормотал Струнка.

— Знаю. Но хуже всего, что никому из нас сегодня не спится. Мы ведь были тогда на Ватарской переправе. Поставили «Силанду» на якорь и ждали раненых из «Собачей цепи». Там же Колтейн расшиб мне нос. Я, помнится, тогда еще здорово удивился… Не тянет меня вновь увидеть эти места.

— Когда мост сожжен, незачем возвращаться, — кивнул Струнка.

Оба замолчали.

— Эй, Скрип, да ты никак задумал дать деру? — вдруг спросил Геслер.

Сапер нахмурился. Его собеседник неторопливо кивнул:

— До чего же погано терять друзей. Начинаешь думать: «Как это так, их больше нет, а я все еще продолжаю коптить небо?» Волочешь по земле этот мешок с костями, жилами и кровью. Ну слиняешь ты, допустим, из Семиградья. А от себя самого разве убежишь?

— Думаешь, я это потому, что сжигателей мостов больше не существует? Ошибаешься, приятель. Мне вообще опостылело солдатское ремесло. Везде одно и то же: и на Генабакисе, и в Семиградье. Я, между прочим, не собирался быть солдатом. Когда попал в армию, мне там не слишком понравилось. Думал: ну ладно, потяну лямку годик-другой и свалю. А потом… как бы лучше выразиться… засосало. А сейчас… сейчас я просто дошел до ручки. Бывает так, что вдруг становится невмоготу, понимаешь?

— Ну, со мной пока еще такого не случалось, но сейчас речь не обо мне. Значит, Скрипач, тебе до чертиков надоело быть солдатом. И чем же ты хочешь заняться? Что умеешь?

— В свое время я начинал учеником каменщика.

— Сколько тебе тогда было, Скрип? Лет десять, как и любому мальчишке, которого отдают в подмастерья. А кто тебя возьмет сейчас? Солдатское ремесло — не из тех, которые можно легко сменить на другое. Поверь, ты нигде не найдешь себе места. Надоела такая жизнь? Тогда чего проще. Впереди нас ждет сражение. У тебя будет предостаточно возможностей свести с жизнью счеты. Кинься на меч, и Худ примет тебя в свои объятия. — Геслер вдруг усмехнулся и погрозил Струнке пальцем. — Но на самом деле причина в другом, верно? Не жизнь тебе надоела, и не солдатскую лямку тянуть ты устал, приятель. Просто у тебя впервые появился взвод, за который ты отвечаешь. А ты привык отвечать только за себя. Тебе вовсе не улыбается быть командиром, вот ты и прикидываешь, как бы слинять.

Струнка встал.

— Иди лучше погладь своих собачек, — буркнул он и шагнул в темноту.

Ноги стали мокрыми от росы. Сержант миновал несколько караульных постов. Его окликали, спрашивали пароль; он торопливо сообщал его и шел дальше, пока не выбрался из лагеря. В светлеющем небе гасли звезды. Клубящиеся тучи накидочников неслись к лесистым Ватарским холмам. Иногда в такое облако с размаху врезалась крылатая ящерица. Мотыльки торопливо упархивали, но потом снова сбивались в дрожащие комья.

В нескольких сотнях шагов, на гребне холма, замерло с полдюжины пустынных волков. Они вдоволь навылись на луну и теперь сидели здесь из любопытства или просто ждали, когда армия снимется и можно будет попировать на отбросах.

Струнка остановился. Из ложбины доносилось совсем тихое пение: скорбное и прерывистое. Сержант уже не впервые слышал эти звуки. Они всегда звучали откуда-то извне. Но его ни разу не потянуло пойти и посмотреть, кто же их издает.

Внезапно Струнку окликнули. Голоса были знакомыми. У него защемило сердце, и он зашагал к лощине.

Она поросла желтоватыми травами, однако посередине вся трава была вырвана. Там лицом друг к другу сидели Нихил и Бездна. Между ними стояла широкая бронзовая чаша, в которую была налита жидкость, привлекавшая мотыльков-накидочников. Они торопились сюда со всех сторон.

Струнка ненадолго замешкался, а потом хотел было повернуться и уйти.

— Иди к нам! — крикнул ему Нихил своим тоненьким голоском. — Торопись, скоро солнце взойдет!

Сержант нехотя повиновался. Едва он достиг края ложбины, как мотыльки окружили его желтой пеленой. Они щекотали ему щеки, лоб, шею. Струнка отчаянно махал руками и отплевывался, но насекомые не исчезали. Из-за них он не видел двух юных колдунов.

— Ближе! — повелительно пискнула Бездна. — Он зовет тебя!

Однако сержант был не в состоянии сделать ни шагу. Живой желтый саван не пускал его. И здесь же, в этом замкнутом пространстве, он ощутил… нечто такое, чему было не подыскать названия.

В мозгу Струнки вдруг прозвучало:

«Воин! Сжигатель мостов! Рараку ждет тебя. Не поворачивайся к ней спиной».

— Кто это говорит? — требовательно спросил бывший сжигатель мостов. — Кто ты?

«Нынче я — один из духов этой земли. Кем был раньше — это не важно. Я пробудился. Мы все пробудились. Иди в Рараку. Там ты воссоединишься со своим соплеменником. Он будет ждать тебя. Вместе вы должны убить богиню. Вы должны освободить Рараку от позора».

— Что еще за соплеменник? Да и как я его найду?

«Песнь поможет тебе, сжигатель мостов. Она тоскует по родному дому. Только обязательно дойди до пустыни».

Голос оборвался. Мотыльки устремились ввысь, навстречу восходящему солнцу.

Худенькие ручки Бездны вцепились в плащ Струнки. Чувствовалось, что юная колдунья сильно испугана. Рядом стоял Нихил. Его глаза были полны слез.

— Почему ты? — закричала Бездна. — Мы так звали его! Но почему он выбрал именно тебя?

— Я… не знаю, — смущенно ответил сержант, расцепляя ее пальцы.

— Что он сказал? — не унималась девочка. — У него ведь была весть для нас! Что он говорил?

— Для вас? Нет, ничего такого. Я даже не знаю, кто это был.

— Сормо И’нат! — воскликнула Бездна.

— Колдун? Так ведь он… — Струнка попятился назад и тоже закричал: — Да прекратите уже наконец это жуткое пение!

Брат и сестра недоуменно глядели на него. Сержант вдруг понял: малолетние виканцы тут ни при чем. Песня исходит не от них. Она звучит… у него в голове.

— Про какое пение ты говоришь? Нам сейчас не до песен! — Бездна уже чуть не плакала.

Струнка повернулся и молча пошел к лагерю. Ему было невмоготу видеть лица растерянных, отчаявшихся детей. Напрасно они призывали дух своего погибшего товарища. Тот ушел, и, возможно, навсегда.

«Тогда кто со мной беседовал? И почему он сказал: „Мы все пробудились“? Наконец, кто ожидает меня в Рараку? Какой еще соплеменник? Понятия не имею, остались ли у меня хоть какие-то сородичи. Может, кто-то из сжигателей мостов… Калам? Быстрый Бен? Или оба?»

Струнке хотелось заорать во весь голос, только бы заглушить эту жуткую песню, грозящую свести его с ума.

Он считал, что давно покончил с Рараку, но пустыня, оказывается, вовсе не собиралась его отпускать.

Восходящее солнце окрашивало вершины Ватарских холмов. Сержант шагал вперед, а за его спиной слышался тоскливый вой пустынных волков.

Вот он, спуск к реке Ватар. Гамет поудобнее уселся в седле, слегка откинувшись назад. Земля еще не успела полностью поглотить следы здешней бойни. На влажном речном песке белели кости. Глаз то и дело натыкался на обрывки тряпок, фрагменты кожаных доспехов и ржавые обломки. На месте брода громоздился прибитый течением наплавной мост с хаотическим скопищем опрокинутых повозок, вырванных с корнем деревьев, побуревших от воды трав и зеленовато-серого ила. Все это создавало иллюзию «моста над мостом». Гамету казалось: еще немного, и течение прорвет страшную плотину и понесет ее куски к устью.

Тем не менее дозорным удалось пробраться сквозь этот речной бурелом на ту сторону Ватара. Теперь они поднимались по крутому склону.

Лес по обоим берегам хранил следы странного празднества. С ветвей деревьев свешивались, качаясь на ветру, разноцветные лоскуты с привязанными к ним человеческими костями. Кости были ярко раскрашены.

Меш’арн то’леданн. «День Чистой крови». Над водой нависали длинные шесты с полусгнившими тушами овец и коз. Кое-где хищные птицы успели обглодать их до костей. Остальные туши были плотно облеплены черными мухами и мотыльками-накидочниками. Иногда от трупов жертвенных животных отрывались и падали в воду какие-то белые капельки, которые тут же хватали прожорливые рыбы. Гамет не сразу догадался, что это личинки червей.

К верховному кулаку подъехал капитан Кенеб.

— Знаете, на чем держится все это безобразие? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Отчасти на песке и иле, но в основном…

— Знаю, капитан. На крови.

Вниз спустилась адъюнктесса. По обе стороны от нее ехали насупленные Нихил и Бездна. Приблизившись к воде, все трое остановились. А за спиной Гамета и Кенеба к спуску уже подходили первые шеренги Десятого легиона.

— Как вы думаете, уж не в нашу ли честь эти дикари устроили жертвоприношения? — спросил Кенеб. — Приглядитесь к тушам. Некоторые еще совсем свежие. Эдак пустынники перебьют все свои стада.

— Вам лучше знать, капитан, — уклончиво ответил Гамет. — Я никогда не бывал в Семиградье и не знаю здешних обычаев.

— Насколько мне известно, пустынники дорожат скотом и не станут резать его просто так. Видимо, им хотелось, чтобы мы прошли через «кровавую реку». Может, хундрилы объяснят нам точный смысл.

— Мне пока что эта затея кажется чистым безумством, — проворчал Гамет.

— Жители Семиградья воспринимают мир не так, как малазанцы. Для них он живой, и не только потому, что полон духов, а вообще. По их понятиям, все в мире взаимосвязано, причем весьма сложным и причудливым образом.

— Но нужно ли нам влезать в дебри их представлений, капитан?

Кенеб растерянно улыбнулся.

— А как еще узнать, что у них на уме? Мятеж ведь вспыхнул не вдруг. Его готовили месяцами напролет. Мы видели множество знаков надвигающейся беды, но высокомерно объявляли их местными предрассудками. Научись мы вовремя читать эти знаки, нам не пришлось бы потом так дорого расплачиваться за свою беспечность.

Его слова привлекли внимание адъюнктессы.

— Иногда одних только знаний бывает недостаточно, — сказала Тавора.

Она перевела взгляд на Гамета.

— Зовите сюда ваших моряков. Нам потребуются саперы с их «гостинцами». Войска должны переходить реку через брод, а не по мосту из удерживаемых кровью обломков.

— Слушаюсь, госпожа адъюнктесса. Кенеб, следуйте со мной.

Развернув лошадей, они поднялись вверх по прибрежному склону.

— Что это вас так развеселило, капитан? — спросил Гамет, заметив, что его спутник широко улыбается.

— Приказ адъюнктессы относительно «гостинцев». Бедные саперы будут рыдать в голос.

— Если они не разнесут заодно и сам брод, я готов лично утешить каждого, — пообещал Гамет.

— Не стоит давать опрометчивых обещаний, — продолжая улыбаться, сказал Кенеб.

— Пожалуй, вы правы, — усмехнулся в ответ кулак, вспомнив историю на Арэнском плацу.

Когда они добрались до авангарда Десятого легиона, Гамет жестом подозвал вестовую. Одновременно к ним подъехал бывший командир «красных клинков» Тин Баральта.

— Саперы понадобились? — сразу догадался он.

Гамет кивнул.

— Передай лейтенантам морпехов: адъюнктессе требуется кое-что разрушить, и немедленно, — сказал вестовой Баральта.

— Слушаюсь! — отсалютовала девушка и понеслась выполнять распоряжение.

— Не поторопилась ли адъюнктесса с приказом, Гамет? — спросил Баральта, провожая глазами удаляющуюся всадницу. — Как бы местные не обиделись! «Кровавый мост» считается у них… благословением.

— Адъюнктесса знает об этом. Но передвигаться по такому мосту небезопасно. По-моему, даже тайные наблюдатели должны это понимать.

Рослый Баральта поежился. Пластины его доспехов глухо звякнули.

— Думаю, надо шепнуть пару слов Галлю. Не мешало бы послать вестового к этим… тайным наблюдателям. Трения с новыми союзниками нам ни к чему.

— Дельное предложение, — заметил Гамет.

— Тогда я поеду и устрою все, как решили, — сказал Тин Баральта, трогаясь с места.

— Простите, если я лезу не в свое дело, господин кулак, но мне почему-то кажется, что адъюнктессе все это очень не понравится, — осторожно проговорил капитан Кенеб.

— Вы думаете, адъюнктессе не по душе, когда ее офицеры проявляют инициативу?

— Ну… э-э-э… я бы не стал…

— Не юлите, Кенеб! Вы же человек военный.

— В таком случае вы поняли, что я имел в виду. Прошу меня извинить.

— Незачем извиняться, если вы правы, капитан. Оставайтесь здесь и ждите, когда подойдут взводы.

Гамет вновь спустился к реке. Адъюнктесса неподвижно сидела в седле. Нихил и Бездна спешились и теперь стояли на коленях в мутной воде, склонив головы.

Старик сразу понял: Тавора сдерживается изо всех сил, чтобы не позволить выплеснуться гневу.

«Они все еще держатся за старые цепи и не желают их отпускать. Что ж, придется мне и здесь сунуть свой нос».

— А я смотрю, наши ребятишки вовсю месят прибрежный ил, — сказал Гамет.

Тавора резко повернулась к нему.

— Надо бы приставить к ним няньку, чтобы чего дурного не случилось, — продолжал подливать масла в огонь верховный кулак. — Вряд ли императрица поручила это вам, госпожа адъюнктесса.

— Нет, конечно, — рассеянно произнесла Тавора. — Я смотрю на них не как на детей, а как на своих магов.

— В таком случае это вы поручили им задабривать речных духов?

— Разумеется, нет, — уже более резко ответила адъюнктесса. — Я и представления не имею, чем они там заняты.

— Значит, вы из тех мамаш, которые потворствуют своим детям. Так и разбаловать недолго.

— Гамет, я охотно передам обоих на ваше попечение.

Нихил и Бездна, конечно же, слышали весь этот разговор, но даже не пошевелились. Шумно вздохнув, старик спешился и подошел к брату с сестрой. Схватив обоих за воротники кожаных рубах, верховный кулак вытащил юных виканцев из воды. Не обращая внимания на их крики и злобное шипение, он хорошенько встряхнул Нихила и Бездну и развернул их лицом к адъюнктессе.

— Будь у них дедушка, он на моем месте сделал бы то же самое, что и я, — пояснил кулак. — В виканских семьях не принято цацкаться с ребятишками.

— Однако они не ваши внуки, Гамет. И потом, не забывайте: это не просто шаловливые дети, а виканские колдуны.

— Что-то я пока не видел никакого колдовства. Если им захочется обрушить на мою голову свои магические проклятия, пусть не стесняются. На войне я и не такое видел.

Но гнев Нихила и Бездны уже угас, сменившись их привычной угрюмостью.

— Послушайте меня, — обратилась к ним адъюнктесса. — Местные племена наверняка послали дозорных, чтобы следить за переправой нашей армии. Нужно будет непременно найти их и объяснить, что мы понимаем и ценим благословение, которое они даровали нам своим ритуалом. Но в то же время мы не можем рисковать жизнями своих солдат и потому должны будем очистить брод.

— Тин Баральта предложил сделать то же самое, но через хундрилов Галля, — сказал Гамет.

— Что ж, пусть тогда хундрилы отправятся на переговоры вместе с Нихилом и Бездной… Разыщите Тина Баральту и передайте ему мои слова.

Брат и сестра переглянулись.

— Хорошо, — коротко ответил адъюнктессе Нихил.

Бездна одарила Гамета испепеляющим взглядом.

— Возблагодари богов, если тебе не придется заплатить за свою дерзость, — промолвила Тавора, когда дети уехали.

Верховный кулак лишь пожал плечами.

— А Тин Баральта в следующий раз пусть изволит сам рассказывать мне о своих предложениях. Так ему и скажи.

— Непременно, госпожа адъюнктесса.

Струнка со Спрутом торопливо выбрались из воды. Перепачканные с ног до головы в кровавом иле, оба сапера тем не менее улыбались. Особое удовольствие доставляло им то, что «морантские гостинцы» для очистки брода выдали из запасов Четырнадцатой армии. Двенадцать «трещоток» должны были заставить взрывную волну распространяться вдоль, а не вверх. Еще три «ругани» саперы воткнули в мусор, дабы расшевелить плотину.

До взрыва оставались считаные секунды.

Армейские шеренги замерли на вершине склона. Куда подевались сетийские дозорные на противоположном берегу, знали только они сами. Весь окружающий мир замер… за исключением двух саперов, которые очумело неслись прочь от воды.

Взрывной волной их подкинуло в воздух. Следом полетели струи воды, песок, комья ила и груды обломков.

Обхватив головы руками, Струнка и Спрут неподвижно лежали на земле, боясь даже пошевелиться. Единственным звуком, который они слышали, был шум воды, устремившейся через освобожденный брод.

Спрут с некоторой тоской смотрел на реку. Струнка понял его без слов: «Вполне хватило бы и двух „руганей“».

Саперы переглянулись и встали.

Вода, которая еще недавно с трудом прорывалась через завал, теперь беспрепятственно неслась к Криводожальскому морю, куда впадала река Ватар.

Струнка отер грязь с лица.

— Как думаешь, мы, часом, в броде дырок не наделали?

— Могу побиться об заклад: никто не утонет… А хорошо, что ты не сбежал, — шепотом добавил Спрут, поскольку к ним приближались всадники.

Струнка покосился на него.

— Ты что, слышал наш разговор с Геслером?

— Я много чего слышу, Скрип, но это еще ничего не значит.

Первым к ним подъехал Можетбыть — сапер из Шестого взвода.

— Быстро вы управились, — сказал он. — Но вот нужно ли было втыкать туда столько «гостинцев»? Так можно и брод разворотить!

— Если этим все твои дельные замечания и ограничиваются, — проворчал в ответ Спрут, — то можешь отправиться поискать ямы.

— Только лошадь шибко не гони, — добавил Струнка. — Она сама найдет дорогу.

— Ой, спасибо за совет, — хмыкнул Можетбыть и поехал дальше.

— Терпеть не могу ехидных придурков, — процедил сквозь зубы Струнка.

— Раз такой упертый, пусть проверяет. Если лошадь отступится и сломает ногу, виканцы его живьем изжарят.

— А я думаю, он нам просто позавидовал.

— Да брось ты, — отмахнулся Спрут.

К ним подъехали Кенеб с Раналем.

— Чисто сработано, — похвалил саперов капитан.

— Брод должен выдержать… если только по нам не начнут стрелять, — промолвил Струнка.

— Не волнуйся, сержант, об этом уже позаботились. Твой взвод заслужил право первым пересечь Ватар.

— Благодарю, господин капитан.

Струнка поймал себя на том, что не испытывает никакого воодушевления. Раньше он бы весь сиял от гордости, а сейчас… сейчас в его мозгу звучала все та же изматывающая песня, напоминающая погребальный плач.

— Думаю, мы с тобой и впрямь чисто сработали, — сказал ему Спрут. — Эй, ты чего такой мрачный?

«Ну сработали и сработали. Что же мне теперь, от радости на одной ножке скакать?»

Северный берег реки представлял собой сплошной крутой склон. В отличие от южного, деревья здесь росли лишь у самой воды. Адъюнктесса и Гамет уже ехали по узкой тропе, ведущей к вершине холма, а Четырнадцатая армия все еще продолжала переходить Ватар.

Речная грязь на доспехах Гамета успела подсохнуть и превратилась в корку. Этот подъем тяжело давался не только лошади, но и ему самому. Старик шумно дышал и больше всего на свете мечтал сбросить с себя насквозь пропотевшее нижнее белье.

Миновав тень нависающих скал, они вновь выехали на залитое солнцем пространство. Над каменистой равниной дул ветер, жаркий и колючий. Неподалеку, в ложбинке, темнел круг закопченных камней. Должно быть, сохранился еще со времен «Собачьей цепи».

Обзор с такой высоты открывался просто превосходный. Вдали, на юго-востоке, виднелся подернутый дымкой город Убарид. За ним блестело зеркало Криводожальского моря. Городская гавань белела точками парусов.

— Адмирал Нок, — сказала адъюнктесса.

— Значит, он отбил Убарид?

— Да. Очень кстати. Нам не помешает пополнить запасы… Ты вон туда взгляни, Гамет. Видишь?

Кулак сощурился, удивляясь, что способен окинуть взором едва ли не все пространство Убарид-одана… От увиденного у него аж дух перехватило. На горизонте ярко пылала красная огненная стена, как будто там заходило второе солнце.

— Вихрь Дриджны, — пояснила Тавора.

Гамету показалось, что ветер сразу стал холоднее.

— За той стеной — наш враг, — продолжала адъюнктесса. — Как, по-твоему, Ша’ик попытается преградить нам путь в Рараку?

— Так поступил бы любой полководец, ожидающий вторжения.

— Ты уверен? А почему бы не заманить чужую армию вглубь Рараку? Там ведь еще легче расправиться с зелеными новобранцами.

— Я не думаю, что Ша’ик настолько глупа. На ее месте я бы сделал все, чтобы измотать вражескую армию. Усталые и раненые солдаты, нехватка стрел, лошадей, продовольствия и многих необходимых вещей. Ко времени главного сражения я бы уже кое-что знал о вас, госпожа адъюнктесса. Об особенностях ваших маневров. Я бы понимал, как мне наступать и как обороняться. А если Ша’ик предпочтет сидеть и ждать нашего появления, то лишится этих преимуществ.

— Я тоже думала об этом, Гамет. Сама не могу понять, в чем дело. Либо Ша’ик испытывает ко мне полное безразличие, либо считает, что уже достаточно знает меня. Но каким образом? Даже если предположить, что в наших рядах у нее есть лазутчики… что они смогли узнать? Только то, что дисциплинированная малазанская армия неотступно движется к пределам Рараку.

«Лазутчики? Боги милосердные, а я ведь никогда не задумывался об этом!»

Они замолчали, погруженные каждый в свои мысли.

На западе солнце скрывалось за кромкой Ватарского леса.

А огненная стена Вихря продолжала ярко светиться.

Глава шестнадцатая

У силы есть голос, и заключен он в песне таннойского духовидца.

Кимлок

Калам проснулся оттого, что ему в бок тыкалось что-то влажное. Он медленно открыл глаза, наклонил голову и увидел детеныша бхо’карала, пристроившегося у него на животе. Слюнявую морду еще можно было бы стерпеть. Но содержимое прорвавшегося кожного нарыва…

Калам сел, подавляя желание схватить паршивца за шею и вдавить его в ближайшую стену. Разумеется, убийца руководствовался вовсе не состраданием, просто он трезво оценил положение вещей. Башня Искарала Прыща с ее подземельями служила пристанищем сотням, если не тысячам бхо’каралов. У них существовала достаточно сложная иерархия, где неукоснительно соблюдался принцип «Все за одного». Прибей Калам сейчас этого шелудивого детеныша, и ему придется иметь дело с целой оравой взрослых самцов. Бхо’каралы хоть и не отличались внушительными размерами, зато их зубы вполне могли соперничать с медвежьими.

Преодолевая отвращение, Калам осторожно сбросил детеныша на пол. Тот заверещал и устремил на обидчика большие влажные глаза, явно намереваясь взобраться снова.

— Даже не пытайся! — угрожающе прошептал Калам, поднимаясь с подстилки.

Тонкая шерстяная рубашка была щедро залита гноем и соплями. Брезгливо морщась, бывший сжигатель мостов стянул ее и отбросил в дальний угол своей комнатушки.

Калам провел в башне около десяти дней. Искарала Прыща он больше не видел. Последствия битвы с энкар’алом отошли в прошлое, если не считать слабого покалывания в пальцах рук и ног. И теперь убийце не терпелось поскорее убраться отсюда.

В дальнем конце коридора послышалось негромкое пение. Калам поморщился. Может, лет через триста Могора и научится петь, но сейчас… Он порылся в заплечном мешке и достал оттуда другую рубашку. В это время дверь шумно распахнулась. На пороге стояла супруга хозяина с деревянным ведром и метлой на длинной ручке.

— Он ведь был здесь! Только что! Говори, куда он делся?

— Сама ищи своего мужа. Я его уже давно не видел.

— Он должен был прибраться в кухне!

— Ты что, целые дни напролет гоняешься за тенью Искарала Прыща? И это все, чем ты занимаешься?

— Думай, что говоришь! — завопила в ответ Могора. Она подскочила к Каламу, держа метлу, словно боевое копье. — Разве я одна бываю в кухне? О, тогда бы она у меня сверкала как стеклышко!

Калам отступил, вытирая с лица капли слюны, но женщина не унималась.

— Ах ты, наглец! Думаешь, твоя еда появляется сама по себе? Или ты решил, что боги Тени готовят ее из воздуха? И вообще, разве я приглашала тебя сюда? Ты кто вообще такой? Мой гость? Или, может, ты считаешь меня девкой-служанкой?

— С чего ты взяла?

— Закрой рот! Здесь говорю я, а ты изволь слушать и молчать!

Она сунула ведро и метлу Каламу в руки и тут вдруг заметила детеныша бхо’карала, успевшего забраться на подстилку. Могора по-кошачьи припала к полу и поползла. Скрюченные пальцы потянулись к несчастному зверенышу.

— А-а, вот ты где, — зловеще произнесла старуха. — Везде успел нагадить. Ничего, это скоро закончится!

Калам преградил ей путь.

— Довольно уже с меня твоих выкрутасов. Иди отсюда.

— Заберу своего любимца и уйду.

— Любимца? По-моему, тебе не терпится свернуть ему шею.

— С чего ты взял? — передразнивая гостя, спросила Могора.

Калам отбросил ведро и метлу.

«Кто бы мог подумать? Я защищаю какого-то шелудивого бхо’карала от старой ведьмы!»

Из коридора донесся топот множества ног.

— Оглянись назад, Могора! Бхо’каралы своих в обиду не дают. Тебе одной с ними не справиться.

— Мерзкие твари! — зашипела старуха. — Искаралово отродье. Вечно подглядывают за мной. Это они помогают ему прятаться от меня!

И с воплем выбежала из комнаты. Бхо’каралы тоже дружно завопили и бросились врассыпную. Одна самка успела-таки прошмыгнуть между ног Могоры, подбежать к койке, схватить своего детеныша и выскочить обратно.

Вопли старухи становились все тише.

— Хи-хи, — раздалось у Калама за спиной.

Убийца обернулся. Из затененного угла вышел Искарал Прыщ. Он был весь в пыли. На костлявом плече висел мешок.

— Послушай, жрец, я достаточно уже нагостился в твоем сумасшедшем доме, — хмуро заявил ему Калам. — Пора мне уходить отсюда.

— Согласен, дорогой. — Старик вскинул голову и пригладил последнюю жиденькую прядь волос, оставшуюся у него на голове. — Я устал, и он может уходить. Я ведь отпущу его? Ну конечно. Я открою дверь и щедро разбросаю горсти золотого песка на его пути: «Ступай поскорее наружу, в мир, который тебя уже заждался». Этот простак ничего не заподозрит. Он будет думать, что уходит отсюда по своей воле. Все так, как и должно быть.

Искарал Прыщ вдруг улыбнулся и стал развязывать мешок.

— Я оставил тебе горсть бриллиантов. Трать их, как заблагорассудится, но помни: ты должен пройти сквозь Вихрь и очутиться в самом сердце Рараку.

— Именно это я и намереваюсь сделать, — сказал Калам, принимая от хозяина башни увязанные в тряпку бриллианты. — Не думаю, что ты станешь чинить мне препятствия, хотя с твоим извращенным умом всякое возможно. Но… как мне проникнуть сквозь Вихрь, не будучи замеченным?

— А ты еще не догадался? Конечно же, с помощью избранника Престола Тени, верховного жреца, которому подчиняются Меанас, Рашан и Тир… Искарала Прыща. Что такое Вихрь? Это богиня, а ее глаза не могут одновременно уследить за всем… Быстро собирай свои пожитки. Нужно торопиться. Моя жена скоро вернется, а я учинил такой разгром у нее на кухне. Да пошевеливайся уже!

Магический Путь вывел их под тень скалы. Вовсю светило солнце. Гудящая стена Вихря была всего в какой-нибудь сотне шагов. Искарал Прыщ направился было туда, но Калам догнал жреца, схватил его за руку и заставил повернуться.

— Послушай, это пение сведет меня с ума! Откуда оно исходит? Там, в башне, я думал, что это вопли Могоры.

— Дурень, Могора вообще не умеет петь! Я ничего не слышу, кроме воя ветра и шелеста песков! Ты никак помешался?.. Он сбрендил? Может, да. А может, и нет. Солнце расплавило ему мозги, и теперь они вытекают по капельке… Нет, конечно, дело не в солнце. Его донимает песня. Таннойская песнь, и не более того. Но все равно он уже частично тронулся умом. Песня и рассудок — не одно и то же. Они никак не связаны между собой, но в равной степени способствуют выполнению замыслов моих повелителей. Точнее, должны способствовать. Здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Проклятая земля! Неугомонная Рараку! Вот уж воистину неугомонная!

Калам отпихнул бормочущего жреца и двинулся к стене Вихря. Прыщ поплелся следом.

— Как ты собираешься осуществить свою уловку, жрец?

— Все проще простого. Любая брешь — как рана, нанесенная кинжалом. Богиня сразу почувствует, куда ее ударили. Такой способ нам не годится. Нужно пустить ее по ложному следу. А лучшего ложного следа, чем Искарал Прыщ, нет и не будет.

До стены Вихря оставалось не более двадцати шагов. Вокруг заклубились облака песка и пыли.

— Держись крепче, Калам Мехар! — усмехнулся жрец, сплевывая песок. — Держись!

Искарал Прыщ исчез. Над Каламом нависла чья-то огромная тень. Несколько рук подняли его в воздух.

Азаланский демон!

Быстрее скакуна демон понесся вдоль стены Вихря. Калам вдруг ощутил себя детенышем бхо’карала и прикрыл глаза. Вихрь ревел у него в ушах. Песок больно царапал кожу.

Они пересекли стену мгновенно. Демон шумно приземлился по другую ее сторону. Теперь он бежал к развалинам города. Под ногами азалана полыхал огонь. Вслед за ним тянулась огненная змея.

Древний город, как и все города пустыни, стоял на возвышении. Взбираясь туда, демон даже не замедлил свой бег. Он просто перемахнул через зубчатый край. Калам увидел расщелину. Она была вполне подходящей для него, но слишком узкой для азалана. Впрочем, тот и не собирался туда протискиваться. Он швырнул Калама в расщелину и пропал.

Убийца оказался в тесном колодце, забитом камешками и черепками. Наверху все так же грохотало. Дрожали развалины. Калам обхватил голову руками и закрыл глаза.

Грохот слабел и постепенно стих. Теперь оставался лишь рокот Вихря.

Калам понял, что демон не собирался задерживаться в пределах Рараку и сразу же поспешил обратно. Убийца сидел, не шевелясь. Интересно, сработала ли уловка Искарала Прыща? Даже если и сработала, то все равно лучше дождаться темноты.

Песня! Она смолкла. Одной пыткой меньше.

Калам огляделся. Оказывается, демон закинул его вовсе не в колодец, а в какое-то подземелье. Ближайшая стена сплошь состояла из глиняных черепков. Поодаль темнели остатки каменной мостовой, а еще дальше — развалины здания. Каламу вдруг вспомнились генабакийские болота: один неверный шаг, и ты проваливаешься в трясину. Нечто похожее его ноги ощущали и сейчас.

Найдя себе место понадежнее, Калам проверил оружие и уселся, вознамерившись дождаться наступления ночи.

Держа на руках бездыханную Апсалар, Резак вышел за ворота. Искалеченное плечо ныло все сильнее. Даруджиец чувствовал, что надолго его не хватит.

В тридцати шагах от ворот, там, где сходились две тропы, валялись десятки трупов. В самой гуще их стоял Котильон.

Резак подошел ближе. Внимание бога было приковано к одному мертвецу, лежащему у его ног. Потом Котильон опустился на корточки и откинул волосы, скрывавшие лицо убитого. Вернее, убитой.

Резак сразу же узнал ту колдунью! Он сперва еще посчитал ее главным источником силы в малазанском отряде. Однако на самом деле таковым оказался Путник. Заметив Резака, Котильон поднял голову. Юноше показалось, что бог… постарел на два десятка лет. Рука Котильона гладила обожженное лицо мертвой женщины.

— Ты знал ее? — спросил Резак.

— Это Хаула, — ответил Котильон. — Я думал, Стерва давно со всеми расправилась. Из командиров перстов никого уже не осталось. Я считал, что и она тоже погибла.

— Так и есть, — сказал даруджиец и тут же мысленно отругал себя за некстати вырвавшиеся слова.

— Я хорошо научил их прятаться, — продолжал Котильон, не сводя глаз с окровавленного тела Хаулы. — Им удавалось скрываться даже от меня.

— А как по-твоему, что она здесь делала? — не удержался Резак, потворствуя собственному любопытству.

Котильон слегка вздрогнул.

— Ты неправильно ставишь вопрос, мальчик. Меня больше занимает, почему Хаула оказалась рядом с Путником? Что еще задумали персты? А Путник? Разве он не знал, кто она такая? Разумеется, знал. Хаула, конечно, постарела, и силы уже не те, что прежде, но все равно…

— Можешь сам спросить у Путника, — предложил Резак, поудобнее беря Апсалар. — Он там, во дворе.

Котильон вновь протянул руку к Хауле и снял с ее шеи… маленький пожелтевший коготь, висевший на шнурке. Некоторое время бог разглядывал этот странный амулет, а затем швырнул его Резаку.

Амулет ударился о грудь даруджийца и скатился на колено Апсалар.

Юноша посмотрел на коготь, потом поднял голову и встретился глазами с Котильоном.

— Не теряй времени, Резак. Иди туда, где стоят корабли тисте эдур. Я отправляю вас обоих… к одному из моих помощников.

— И что мы будем там делать?

— Ждать. Ваше содействие может понадобиться.

— Для чего?

— Чтобы помочь другим низвергнуть командира перстов.

— Ты хоть знаешь, кто он? Или это женщина?

Котильон поднял мертвую Хаулу на руки.

— Подозреваю. И впервые мои догадки укладываются в более или менее целостную картину. — Покровитель Убийц посмотрел на Резака и улыбнулся одними губами. — Надо же, мы оба с… ношей. Знаменательное сходство, а?

Повернувшись, он стал углубляться в лес.

Резак глядел ему вслед.

— Нет между нами никакого сходства! — неожиданно для самого себя вдруг выкрикнул он.

Но Котильон вряд ли слышал эти его слова. Бог уже скрылся в тени леса.

Парень пробормотал заковыристое даруджийское ругательство и двинулся к берегу.

Котильон шел, пока тропа не вывела его на полянку. Там он остановился и бережно опустил свою ношу.

На другом конце полянки заклубились тени, из которых медленно выплыла фигура Престола Тени. Амманас неторопливо подошел поближе и тоже остановился возле тела Хаулы.

— Путник на острове. Там, в развалинах крепости тисте эдур, — не поднимая головы, сообщил ему Котильон.

Амманас что-то пробурчал себе под нос, затем сказал:

— Он не захочет отвечать на наши вопросы. Путник и раньше не баловал нас вниманием. Упрямец, как и всякий уроженец Дал-Хона.

— Тебе лучше знать. Ты ведь тоже там родился, — отозвался Котильон.

— Вот именно.

Неслышно ступая, Амманас обогнул тело Хаулы и встал с другой стороны.

— Неужели это она?

— Она.

— В который уже раз мы обрекаем наших приверженцев на смерть! — воскликнул Амманас и вздохнул. — К сожалению, Хаула давно перестала следовать за нами.

— Не суди ее строго, Амманас. Хаула ведь думала, что мы исчезли. Император и Танцор убиты. Не осталось ничего, кроме памяти.

— В определенном смысле, она была права.

— Да, в определенном смысле. Но не это главное.

— А что же?

Котильон посмотрел на него.

— Она была нам другом.

— Ты прав, это действительно важнее всего прочего… Собираешься распутать весь клубок? — спросил он, немного помолчав.

— У меня не остается иного выбора. Персты что-то замышляют. Необходимо их остановить.

— Этого мало, дружище. Мы должны сделать все, чтобы они потерпели неудачу. Ты отыскал… след?

— Даже больше. Я догадался, кто всем этим заправляет.

— И отправил туда Резака с Апсалар?

— Да.

— Думаешь, у них хватит сил?

Котильон покачал головой.

— У меня есть и другие помощники. Апсалар мне там нужна на случай непредвиденных осложнений.

Амманас кивнул.

— И куда ты их отправил?

— В Рараку.

Даже не глядя на спутника, Котильон догадался, что сейчас лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Что ж, дорогой Узел, теперь самое время поподробнее рассказать тебе о моих скромных приготовлениях.

— Ты имеешь в виду бриллианты, которые я вручил Каламу? Я думал об этом.

— Давай возьмем ее к нам, — предложил Амманас, кивнув в сторону Хаулы. — Дома обо всем и поговорим.

Котильон не возражал.

— Знаешь, мне всегда бывает неуютно, если Путник где-то поблизости, — добавил Престол Тени.

Через мгновение полянка опустела. Тени растаяли, как туман под лучами солнца.

Шатаясь от усталости, Резак достиг берега. Все четыре лодки тисте эдур полностью вытащили на песок. На волнах бухты лениво покачивались два больших военных корабля, изрядно потрепанные в сражении.

Вокруг лодок валялись мешки с припасами, ящики и плотницкие инструменты. Тисте эдур успели свалить два здоровенных дерева. Вероятно, рассчитывали заменить покореженные мачты на своих кораблях. Из открытых бочек пахло соленой рыбой. Чуть поодаль стояли другие бочки, с пресной водой.

Резак опустил Апсалар на песок и пошел осматривать лодки. Он сразу нашел среди них ту, о которой говорил Путник. Лодка была достаточно просторной: пятнадцать шагов от носа до кормы; широкий квадратный парус; рулевое весло и пара гребных весел на крепких железных уключинах. Борта украшали сцены морских сражений.

Кашель очнувшейся Апсалар заставил его обернуться.

Девушка не совсем понимала, как она очутилась на берегу. Ее трясло, и она по привычке обхватила плечи руками.

— Где… Дарист? — спросила она подбежавшего Резака.

— Убит. Но и все тисте эдур тоже погибли. Среди малазанцев был один…

— Да, я его почуяла. Столько… гнева!

Резак сбегал к бочкам с водой, разыскал ковш, наполнил его и принес Апсалар.

— Он назвался Путником.

— Я его знаю, — сказала Апсалар и содрогнулась. — То есть не я, конечно. Это память Танцора. Танцор очень хорошо его знал. Этот человек был третьим в их компании. Для тебя это, наверное, сюрприз? Все привыкли считать, что Танцор и Келланвед всегда действовали вдвоем. Однако на самом деле их было трое. Почти с самого начала. Путник появился значительно раньше Тайскренна и Дуджека. Даже раньше Стервы.

— Нам-то теперь какая разница? — удивился Резак. — Нужно поскорее убираться с этого проклятого острова. Путник хвастался, что будет держать оборону. Вот пусть и держит. У тебя хватит сил помочь мне столкнуть в воду вон ту лодку? Она самая надежная. Пищи и пресной воды у нас более чем достаточно.

— И куда мы поплывем?

Даруджиец переминался с ноги на ногу и не спешил отвечать.

Темные глаза Апсалар погасли.

— Опять Котильон?

— Да. У него для нас новое задание.

— Напрасно ты вступил на этот путь, Крокус!

— А я думал, ты будешь рада, что теперь не одна, — сказал парень, подавая ей ковш.

Стараясь не смотреть на него, Апсалар молча приняла воду.

— Это холмы Пан’потсуна.

— Знаю, — лениво протянула Лостара.

— Ну разумеется, — улыбнулся Жемчуг. — Теперь ты наконец-то поняла, по какой причине я забрал тебя…

— Погоди. Ты же не мог знать, куда нас приведет эта тропа.

— Разумеется. Но я верю, что у слепой природы существует невыразимая тяга к повторяющимся циклам: она постоянно ходит кругами. Как ты думаешь, поблизости есть погребенный город?

— Поблизости? Ты хочешь сказать, еще один, помимо того, в котором мы сейчас находимся? — Лостара довольно ухмыльнулась, видя, как ее спутник разинул рот от удивления. — Эх ты, а еще коготь! Да тут каждый из холмов скрывает в себе развалины какого-нибудь города.

Жемчуг расстегнул плащ.

— Тогда это место нам очень даже подходит.

— Для чего?

— Как для чего, дорогая? Для ритуала. — Он язвительно улыбнулся. — Нам нужно найти магическую тропу, колдовской след, причем старый… Неужели ты думаешь, что мы будем бродить здесь наугад целыми днями, рассчитывая на случайную находку?

— А по-моему, до сих пор мы только этим и занимались.

— Нам нужно было отойти на приличное расстояние от головы того несчастного имасса.

Жемчуг направился к плоской каменной плите и принялся счищать с нее сор.

— Я все время ощущаю на себе взгляд чьих-то нечеловеческих глаз, — признался он.

— Возможно, имасс продолжает следить за нами. — Лостара запрокинула голову, глядя в безоблачное небо. — А еще грифы. Терпеть не могу этих птичек. Ждут. Как будто знают, что у нас почти не осталось воды, а из еды — вообще жалкие крохи. Еще пара таких деньков, и нам станет не до шуток.

— Я охотно отдаю тебе право волноваться по пустякам.

— Ты хочешь сказать: если голод начнет серьезно нам угрожать, ты попросту убьешь меня и съешь? А вдруг я успею первой? Ведь я только и делаю, что волнуюсь по пустякам.

Коготь уселся, скрестив ноги.

— Ты заметила, что стало прохладнее? Думаю, в пустыне попадаются такие островки холода. Если ритуал пойдет так, как надо, вокруг сразу потеплеет.

— Если и потеплеет, то лишь от моего горячего неверия в твои штучки! — огрызнулась Лостара.

Женщина подошла к краю насыпи и стала вглядываться в юго-западную часть горизонта, где косым шрамом тянулась стена Вихря. У нее за спиной раздались приглушенные бормотания на каком-то непонятном языке.

«Ему бы фокусником на ярмарках выступать, — подумала Лостара. — Я встречала достаточно магов и знаю, что слова им не нужны… разве что для заманивания зевак. А Жемчуга частенько тянет лицедействовать. Даже перед одной-единственной зрительницей, которая не больно-то жаждет смотреть этот его балаган… Странный человек. Как же он стремится вписать свое имя в историю. Верит, будто он — ось, вокруг которой сейчас вращается судьба всей Малазанской империи».

Обернувшись, Лостара увидела, что Жемчуг уже поднялся с земли и теперь отряхивал пыль с плаща. Смазливое лицо когтя было весьма озабоченным.

— Что-то ты быстро управился. Небось ритуал не удался?

— Наоборот, — словно не веря самому себе, ответил Жемчуг. — Мне на редкость повезло. Неподалеку отсюда был убит… один из местных духов земли. Духи ведь тоже бывают жертвами стечения обстоятельств.

— Как можно убить духа? — недоверчиво спросила Лостара.

— Духи, да будет тебе известно, состоят из нескольких оболочек. Кто-то уничтожил самую первую, заменяющую им тело. И теперь он — как испуганный заблудившийся ребенок, готовый говорить с первым встречным в надежде, что тот поможет ему найти родителей.

— И о чем же этот дух тебе рассказал? — скептически усмехнулась спутница Жемчуга.

— Об ужасном происшествии, которое его и погубило. Когда я услышал о подробностях, то сразу подумал: здесь должна существовать какая-то…

— Ясно, — перебила Лостара. — Хватит уже болтовни, давай займемся делом.

Жемчуг растерянно посмотрел на нее: он сейчас тоже напоминал мальчишку, которого взрослые не пожелали слушать. Лостаре стало неловко.

«Если уж я задала вопрос, нужно было хотя бы дождаться ответа», — упрекнула она себя.

Коготь принялся молча спускаться с крутого склона. Лостаре не оставалось ничего иного, кроме как подхватить свой мешок и двинуться следом.

Спустившись к подножию, Жемчуг зашагал на юг. Они шли по неровной поверхности, состоявшей из песка и мелких камней. Отраженный солнечный свет слепил глаза. За исключением редких муравьев, других признаков жизни в этих местах не было. Лостару удивили странные длинные кольца, сложенные из гладких камешков. Ей подумалось, что когда-то здесь плескалось большое озеро. Потом оно стало мелеть, распавшись на лужицы, которые тоже высохли, оставив лишь соляную корку.

Они молча шли весь день, пока на юго-западе не обозначилась цепь холмов. Слева появились очертания еще одного кургана, на котором некогда стоял город. Каменистая равнина то сужалась, то расширялась и уже почти в сумерки привела их почти к самому кургану. Справа от него поднимался невысокий выветренный холм. Между обеими возвышенностями, на ровном пятачке, чернел остов крытой повозки, в каких ездят торговцы. Песок вокруг тоже был опален. Над ним, безуспешно стараясь вырваться отсюда, до сих пор кружились маленькие вихри пепла.

Вслед за Жемчугом Лостара подошла к черному кругу. Под ногами захрустели чьи-то маленькие косточки, белые и сероватые. Женщина наклонилась и подняла одну из них.

— Птицы? — спросила она.

Коготь глядел на сожженную повозку; вернее на то, что находилось за нею. Услышав вопрос спутницы, он покачал головой:

— Нет, дорогая. Это крысы.

А ведь и правда: возле ее ног лежал крысиный череп.

— В пустыне тоже водятся грызуны, особенно на каменистых холмах, — с наигранным равнодушием промолвила Лостара.

— Но это не просто крысы, — возразил Жемчуг, — а обличья одного д’иверса. Препротивного, надо сказать. Его зовут Гриллен.

— Так его здесь убили?

— Вряд ли. Скорее всего, сильно ранили.

Коготь присел над крупной кучкой пепла и принялся его разгребать.

Лостара смотрела, как под пальцами ее напарника появляются человеческие кости. Всего лишь кости, каждая из которых была изгрызена до неузнаваемости.

— Не повезло бедняге.

Жемчуг молча поднял бесформенный кусочек металла.

— Расплавился, — тихо сказал он. — Но кое-что сохранилось. Знаешь, что это такое? Личный знак малазанского кадрового мага.

Рядом возвышались еще четыре холмика, под которыми скрывались обглоданные крысами кости. Лостара подошла к ближайшему из них.

— Иди сюда! — позвала она Жемчуга. — Кажется, я нашла неповрежденный труп.

Вдвоем они быстро откопали мертвеца. Одежда на нем почти полностью сгорела, но кожу огонь лишь слегка опалил. Когда Жемчуг смахнул с его лица последнюю горстку пепла, покойник… поднял веки.

Бормоча проклятия, Лостара отпрянула. Ее рука потянулась к ножнам с саблей.

— Не бойся, дорогая. Он не встанет, — успокоил ее коготь.

За морщинистыми веками чернели две ямки. На бескровных губах застыла призрачная усмешка. Жемчугу показалось, что мертвец наблюдает за ними.

— Эй, приятель, ты способен говорить?

Губы незнакомца слегка шевельнулись, произнося едва слышимые слова. Жемчуг нагнулся.

— Что он сказал? — спросила Лостара.

— Ответил, что его зовут Клещ и что умер он ужасной смертью.

— С этим не поспоришь. А что было дальше?

— А потом Гриллен спас его от объятий Худа и сделал своим слугой.

Лостара с шумом задвинула саблю в ножны.

— Он может рассказать, что здесь случилось?

— Сомневаюсь. Ни от Клеща, ни от прочих мы ничего не услышим. Магия Гриллена, поддерживающая в них видимость жизни, почти сошла на нет. А сам Гриллен либо мертв, либо далеко отсюда. Вспомни магический Путь Огня. Здесь он разверзся довольно странным образом, зато оставил нам тропу.

— Уже темно. Надо устраиваться на ночлег.

— Прямо тут? — удивленно спросил Жемчуг.

— Само собой, не среди этого пепла. Честно говоря, я устала. Если ты рассчитываешь найти какие-нибудь знаки, нужно обождать до завтра.

Жемчуг вышел из черного круга и слегка щелкнул пальцами, создав шар магического света.

— Думаю, тропа не будет длинной. Последний на сегодня переход, а потом — привал.

Лостара молча пожала плечами.

Она не очень понимала, какие именно знаки ищет ее напарник. Ясно было только одно: пока что они ему не попадались. Шаги когтя становились все мельче и осторожнее. Вскоре он уже не шел, а буквально полз со скоростью улитки, постоянно озираясь по сторонам. Лоб Жемчуга блестел от пота. Лостара решила отложить все вопросы на потом и на всякий случай вытащила из ножен саблю.

Тропа привела их еще к одному трупу. Коготь шумно выдохнул и опустился на колени перед большим и сильно обгоревшим телом.

— Что случилось? — не выдержав, спросила Лостара.

— Здесь побывал Худ, — шепотом ответил он.

— Это и так ясно.

— Ты не понимаешь. Смотри!

Жемчуг размахнулся и кулаком ударил по мертвецу… То, что казалось Лостаре телом, на самом деле было лишь оболочкой, которая рассыпалась в пыль.

— Я же говорил тебе: здесь побывал Худ. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Бог смерти пришел и забрал не только душу, но и тело этого человека. Забрал все, что прошло через магический Путь Огня… вернее, Света. Дорого бы я сейчас дал за самую завалящую Колоду Драконов. Судя по всему, в Мертвом доме произошли перемены.

— А нам-то что до них? — начала раздражаться Лостара. — Кажется, мы до сих пор занимались поисками Фелисин.

— Я понимаю: ты устала и хочешь спать. Но пошевели немного мозгами. Вспомни рассказы Урагана и Истина. С горящего корабля спрыгнули четверо: Фелисин, Геборик, Кальп и Бодэн. Останки Кальпа мы нашли возле повозки Гриллена. А вот это, — Жемчуг свирепо поморщился, — слепок, оставшийся от унесенного Худом Бодэна. Проклятого перста, хотя их отличительный знак и не болтался у него на шее. Вспомни, какого странного цвета кожа у Геслера, Урагана и Истина. Теперь понимаешь? То же самое случилось и с Бодэном, но здесь.

— Раньше ты вроде бы говорил, что это какое-то воспаление кожи.

— Не цепляйся к словам. Я и сейчас толком не знаю, что это. Но абсолютно ясно: магический Путь всех их изменил. Каким образом и в какую сторону — тоже неизвестно.

— Значит, осталось найти Фелисин и Геборика по прозвищу Легкая Рука?

Жемчуг кивнул.

— В таком случае и я тоже должна тебе кое-что рассказать. Возможно, одно не связано с другим, и все же…

— Связи не всегда бывают явными. Я тебя внимательно слушаю.

Лостара повернулась к холмам, видневшимся на юго-западе.

— Помнишь эти холмы? Мы там выслеживали посланца Ша’ик.

— Калама Мехара?

— Да. Мы устроили засаду невдалеке от разрушенного храма на вершине. Там начиналась тропа, ведущая в Рараку.

— Ты мне это уже говорила.

— Так вот. Все, что произошло здесь, случилось уже после нашей засады, — продолжала Лостара.

— К чему ты клонишь? — нетерпеливо осведомился коготь.

— Да к тому, что Фелисин и Геборик находятся сейчас в Рараку и играют далеко не последние роли в грядущей войне с малазанцами.

— Откуда такая уверенность?

— А где же им еще быть? Сам посуди. Фелисин смертельно ненавидит Малазанскую империю. Геборик тоже вряд ли испытывает большую любовь к власти, которая отправила его на рудники. А тут еще нападение Гриллена. У них на глазах погибли Кальп и Бодэн. Возможно, этот «крысиный бог» покалечил и их тоже.

Жемчуг молча кивал.

— Кстати, Лостара, ты мне так и не рассказала, почему та ваша засада провалилась.

— А с чего ты взял, что она провалилась? Мы убили Ша’ик. Могу тебе в этом поклясться. Стрела угодила ей прямо в лоб. Мы не сумели забрать труп предводительницы мятежников, поскольку ее телохранители превосходили нас по силе. Но честное слово, Жемчуг, мы убили пророчицу.

— В таком случае кто же командует Воинством Апокалипсиса?

— Не знаю.

— Можешь показать мне место вашей засады?

— Не сейчас. Утром я тебя туда приведу.

Коготь ошеломленно глядел на Лостару и даже не заметил, как шар магического света потускнел и погас.

В нем вдруг проснулись воспоминания. Сколько нескончаемо долгих веков дремали они внутри т’лан имасса? Сейчас Онрак не задумывался об этом. Нынешний мир стал меркнуть. Исчезала равнина с ее оросительными канавами, селениями, холмами из песчаника, руслами мертвых речек и многими другими приметами теперешней жизни. Даже далекий город, напоминающий жирную бородавку на шее речного устья, растаял.

Мир вновь стал таким, каким был в те незапамятные времена… Внутреннее море катило свои волны до самых гор, которые позже назовут Таласскими. Его берега, покрытые галечником, тянулись дальше… вплоть до нынешней лужи, именуемой Клатарским морем. Береговая полоса упиралась в зубчатые коралловые рифы, выгибавшие свои акульи спины. Там властвовали чайки и большие длинноклювые птицы, от которых сейчас даже и воспоминаний не осталось.

Вдоль берегов и через горные перевалы пролегали торговые тропы. Из далеких северных земель сюда приходили имассы из клана Ренига Обара. Они приносили бивни морских животных и жир дхэнраби, помогавший от многих болезней. Казалось, что вместе с ними прилетали студеные ветры, рассказывая здешней природе об иных, куда более суровых краях. Нехотя, вскользь, упоминали они о яггутской угрозе и об Омтозе Феллаке — магическом Пути яггутов, который бурлил, как котел. И если он опрокинется, тогда весь мир изменится до неузнаваемости.

Онрак вновь ощущал себя живым т’лан имассом, в жилах которого текла горячая кровь. На душе у него было тревожно. Надвигались тяжелые времена, требовавшие от любого воина повернуться к опасности лицом. А Онрак, наоборот, отступил. Теперь заклинателем костей в их клане был не он, а Абсин Толай. Абсин лучше Онрака разбирался в искусстве гадания и к тому же обладал неуемным честолюбием, отличавшим тех, кто следовал путем Телланна.

Онрака же притягивало совсем другое: первозданная красота окружающего мира. Его не влекли ни воинские подвиги, ни обряды, несущие разрушение. Он всегда с большой неохотой участвовал в ритуальных плясках, что происходили в глубине пещер под оглушительный грохот барабанов. Эти звуки отзывались гулким многократным эхом, будто на него двигалось стадо ранагов, угрожая подмять под себя и растоптать. Онрак любил другие стада, которые он изображал на стенах пещер. Орудиями ему служили древесный уголь, охра и собственная слюна, отчего во рту постоянно ощущалась горечь. Он занимался этим по ночам, когда весь клан спал во внешних пещерах. Из осторожности Онрак не брал с собой огня. Он рисовал на ощупь, наслаждаясь творчеством и уединением. Одиночество не тяготило его; наоборот, он с нетерпением ждал этих мгновений. Так, сам того не желая, Онрак овладел магией рисования.

В клане, где он жил, тяга к уединению считалась чуть ли не преступлением. Отделиться от всех означало ослабеть и погибнуть. Его с детства учили: глаза даны для того, чтобы следить за добычей или за врагами, а вовсе не для пустого созерцания. Мозг дан воину, чтобы запоминать нужные сведения, которые помогут выстоять и выжить. Напрягать память ради каких-то картинок на стенах… это требовало редкостной дерзости.

«Да, Онрак, — сказал он себе сейчас, — ты не оправдал надежд своего клана. Без борьбы отказался от шаманства. Такое допускалось лишь в одном случае — если заклинатель костей ощущал в себе призвание воина. Но ты и не помышлял о воинской доблести. Ты посмел нарисовать смертную имасску. Ты запер во времени эту красивую смуглую женщину, думая, что твое преступление никогда не обнаружится. Неудивительно, что ты навлек на себя гнев всех соплеменников, включая самого Логроса и его первого меча».

Что двигало им, когда он решился показать рисунок ее брату — Оносу Т’лэнну, который и был первым мечом? Онраку никогда не забыть искреннее восхищение Оноса, его удивление и восторг; пожалуй, тот был даже заворожен рисунком… Потом изображение женщины увидели и другие соплеменники. И тоже испытали схожие чувства: Онрак помнил выражение их лиц, но… законы клана были превыше красоты, и нарушителя ожидало строгое наказание.

Онрак так и не узнал, приходила ли Килава взглянуть на свой портрет. Если да, то разгневалась ли она? Или сумела понять, что художник вложил в рисунок всю кровь своего сердца?

«Вот я и добрался до самого последнего воспоминания».

— Я всегда пугаюсь, когда ты надолго замолкаешь, — сказал Трулль Сенгар.

— Я вспомнил ночь накануне Ритуала, — ответил ему Онрак. — Все происходило неподалеку от того места, где мы с тобой сейчас стоим. Меня ожидало изгнание из клана.

— А почему соплеменники не казнили тебя?

— Казнь считалась слишком легким наказанием. Меня же отсекли от корней. Заклинатель костей утверждал, что якобы это я пробудил четырех яггутских тиранов, которые сговорились между собой и готовились сообща двинуться на т’лан имассов. Они потом и впрямь напали, разрушив наш край до неузнаваемости.

Тисте эдур огляделся вокруг. Ему было трудно поверить в рассказ о страшных разрушениях. Похоже, здесь только и занимались созиданием: возделывали поля, рыли оросительные каналы, строили дома. А горы и холмы — они со временем разрушаются и без всяких яггутов.

— Последнюю ночь я провел возле изображения Килавы, — продолжал Онрак. — Ясное дело, в темноте. Я уже ощущал себя изгнанником. Мне не позволили оставаться там, где спали мои соплеменники. Бывшие соплеменники. И тогда я отправился в ту пещеру. А потом вдруг почувствовал чье-то прикосновение. Нет, не призрака. Живого тела. Необычайно нежного. Это не была моя жена; та одной из первых отвернулась от меня, обвинив в предательстве клана. Я понятия не имею, что за женщина явилась ко мне во тьму пещеры…

«Может, Килава? Этого я не знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю. На рассвете, еще до начала обряда, Килава покинула клан. Она отвергла Ритуал, но не просто исчезла, а сперва убила всю свою родню. Всех, кроме Оноса. Тот был искусным воином и сумел отразить ее нападение.

И все-таки, была ли это Килава? Если да, значит она обнимала меня окровавленными руками. Потом, когда я увидел следы, то подумал, что в темноте мы случайно опрокинули горшок с охрой. Значит, это была не охра, а засохшая кровь, и Килава бежала от Оноса ко мне? В пещеру моего позора?

Но мы были там не одни. В самый разгар наших любовных утех вдруг появился кто-то еще. Может, он умел видеть в темноте и разглядел то, чего не видел я?»

— Дальше можешь не рассказывать, — тихо произнес Трулль Сенгар.

«Ты прав. Будь я смертным, ты бы увидел сейчас на моих глазах слезы. Ты боишься их увидеть, потому и попросил остановиться. Ты ощущаешь мое горе, Трулль Сенгар. И в то же время тебе любопытно, почему я принес такую клятву…»

— Тропа предательства не заросла и поныне, — сказал Онрак.

— И потому ты с наслаждением убиваешь, — слегка улыбнулся Трулль Сенгар.

— Мое искусство обрело новое выражение, Трулль. Оно не захотело оставаться втуне. — Т’лан имасс повернулся к своему спутнику. — Но кое-что переменилось. Я уже не могу продолжать охоту на предателей. Мне нужно, чтобы и ты испытывал схожее желание.

Трулль поморщился.

— Меня это тоже не вдохновляет, как прежде. Можешь мне поверить, Онрак. Однако эти отступники предали мой народ, и я должен узнать все, что только возможно. Нам следует их найти.

— И поговорить с ними.

— Да, вначале разузнать как можно больше. А потом ты их убьешь.

— Вряд ли у меня это получится. Я весь покалечен. Не забывай, Монок Ошем и Ибра Голан идут по нашему следу. Этого уже достаточно.

— Их всего лишь двое? — удивился Трулль Сенгар.

— Мне бы сейчас с двоими справиться.

— А далеко они от нас?

— Дело не в расстоянии. Оба жаждут мне отомстить, но воздержатся от мести до тех пор, пока… пока я не выведу их на тех, за кем они охотятся с самого начала.

— Ошем и Голан подозревают, что ты тоже примкнешь к отступникам?

— Судя по всему, да.

— А у тебя-то самого есть такое желание?

— Только если ты меня поддержишь, Трулль Сенгарн.

Они шли по самому краю возделанного поля, чтобы не наткнуться на местных жителей. Дорога, которую им пришлось пересечь, была совершенно пуста. Потом поля закончились, и потянулась холмистая равнина, поросшая желтоватой травой. Деревьев тут почти не было, а те, что изредка попадались, почему-то росли над оврагами.

Впереди виднелась зубчатая цепь невысоких холмов, вплотную примыкавших к скалам. Это было весьма памятное, можно сказать, знаменательное место. Именно отсюда т’лан имассы начали крушить пласты льда, дабы защитить священные города, потаенные пещеры и каменоломни. Теперь в этих пещерах лежало оружие павших.

«И отступники наверняка попытаются завладеть этим оружием».

Кремневые мечи и топоры были пропитаны магией. Только вот какой? Магией Телланна или же иным чародейством? Секреты изготовления такого оружия были давно утрачены, но его сила сохранялась. Если отступники найдут тайные хранилища, они получат желанную свободу, вырвав свои тела из уз Телланна.

— Тебя обвиняли в предательстве своего клана, — сказал Трулль Сенгар. — Но ведь это очень давние воспоминания. Что толку от них сейчас?

— Быть может, мы обречены повторять свои преступления. Ко мне вдруг вернулась память о давних событиях. Почему — сам не знаю.

— Может, и ты тоже отделяешься от Ритуала?

— Возможно.

— В чем же заключалось твое преступление?

— Я запер одну женщину во времени. Во всяком случае, мне и моим соплеменникам так казалось. Я нарисовал ее изображение на стене священной пещеры. Сейчас я уверен, что повинен в чудовищных убийствах, которые она совершила, прежде чем покинуть клан. Она не смогла пройти Ритуал, сделавший нас бессмертными, поскольку моя рука уже сделала ее таковой. Знала ли Килава об этом? Стало ли это причиной ее бунта против Логроса и первого меча? У меня нет ответов. Но разум бедняжки помутился. Она лишила жизни всех ближайших сородичей и намеревалась убить первого меча. Понимаешь? Своего родного брата!

— Она была твоей подругой?

— Нет. Она была заклинательницей костей. Одиночницей.

— Но ты любил ее.

Онрак пожал плечами.

— Мне так казалось. Не знаю, известно ли тебе, какой отравой подчас бывает любовь.

Козья тропа привела их к скале. Дальше начинался крутой, изобилующий уступами подъем.

— Я не согласен с тем, что мы обречены повторять свои ошибки, — возразил Трулль Сенгар. — Разве все уроки жизни проходят впустую? А как же полученный опыт? Неужели он не делает нас мудрее?

— Эх, Трулль Сенгар. Я предал Монока Ошема и Ибру Голана. Я предал т’лан имассов, отказавшись принять уготованную мне участь. Стало быть, я повторил свое давнишнее преступление. Я всегда искал уединения, хотел отделиться от соплеменников. Потому мне и было так хорошо в Затопленном мире. Я испытывал то же спокойствие, что и в священных пещерах, куда мы с тобой направляемся.

— Стало быть, прежде тебе было хорошо. А сейчас?

Онрак ответил не сразу.

— После того как вернулась память, уединение — просто видимость. Любая тишина гремит и звенит от поисков смысла.

— Дружище, с каждым днем твои рассуждения все больше становятся похожими на рассуждения… смертного.

— Уж лучше прямо скажи — ущербными.

Тисте эдур усмехнулся.

— И все же они не лишены смысла.

— Какого?

Трулль Сенгар обернулся к нему и с грустной улыбкой пояснил:

— Ты возвращаешься домой.

Неподалеку от того места, где Онрак и Трулль Сенгар карабкались по склону, разбили свой лагерь тисте лиосан. Изрядно потрепанные магическим Путем, но живые, а это, как считал Малакар, уже немало.

Над головой блестели какие-то странные звезды. Казалось, они не струят свет, а роняют его наподобие слез. Местность, в которой очутились воины, представляла собой бесплодную равнину, где, кроме песка и голых скал, не было ничего.

Огонь, разведенный тисте лиосан с подветренной стороны выпуклого холма, сразу же привлек к себе бабочек, таких громадных, что поначалу воины приняли их за мелких птиц. На свет пламени слетелись и другие твари, включая крылатых ящериц. Днем тисте лиосан атаковал рой черных, отчаянно кусачих мух. Правда, они довольно быстро убрались восвояси. Теперь, по прошествии времени, места укусов вдруг начали… шевелиться, как будто часть мух ухитрилась спрятаться под кожей.

Мир, куда они попали, казался Малакару неуютным и даже враждебным. Он почесал место укуса. Под воспаленной кожей что-то ползало! Ему захотелось располосовать вздувшуюся руку и прижечь ее огнем. Он повернулся было к костру, однако, увидев сенешаля, тут же позабыл о своем намерении.

Джорруд все так же стоял на коленях, опустив голову. Малакара это не на шутку тревожило. Рядом на корточках сидел Эниас, готовый сразу же прийти на помощь, если командиру вновь станет плохо. Правда, приступы случались с Джоррудом все реже. Оренас остался сторожить лошадей. Малакар знал: их собрат стоит на посту, как изваяние, сжимая в руке меч.

Малакар был уверен: они разыщут того т’лан имасса, и он дорого заплатит за свою уловку. Надо же, тисте лиосан даже не подумали о возможном подвохе. Их подвела собственная открытость.

«Никогда не верьте трупу». Малакар сомневался, есть ли подобное предостережение в священных свитках «Видений Озрика». Если нет, он позаботится, чтобы эти слова внесли в дополнительный том, где была собрана мудрость тисте лиосан.

«Я обязательно это сделаю, когда мы вернемся… Если вернемся».

Джорруд встал. Его лицо было сумрачным.

— Хранитель мертв, — сообщил он. — Наш мир подвергся нападению, однако наши братья и сестры предупреждены и уже спешат к вратам. Тисте лиосан продержатся. Мы просто обязаны продержаться до возвращения Озрика.

Джорруд медленно обвел глазами каждого из собратьев, в том числе и Оренаса, который вышел из темноты в круг света.

— Наша задача остается прежней. Где-то здесь, в этом мире, прячутся нарушители наших священных законов. Похитители Огня. Никогда еще они не были так близко от нас. Наш долг — их найти.

Малакар чувствовал: командир еще не закончил говорить.

— Братья мои, — улыбнувшись, продолжал Джорруд. — Мы ничего не знаем о мире, куда попали. Но скоро наше неведение рассеется. Я ощущаю, что где-то неподалеку находится давний друг тисте лиосан. Совсем рядом. Перво-наперво мы должны разыскать его и попросить познакомить нас с особенностями этого мира.

— Кто же этот давний друг? — спросил Эниас.

— Создатель Времени.

Услышав эти слова, Малакар кивнул.

«И вправду, друг тисте лиосан. Икарий, которого называют не только Создателем Времени, но и Истребителем Десяти Тысяч».

— Оренас, готовь наших лошадей, — распорядился повеселевший Джорруд.

Глава семнадцатая

Вижу на скале семь ликов.

Шесть повернуты к теблорам,

А Безродная лелеет

Своих призрачных детишек.

Тех, кого мы породили,

Чтоб отдать в семью Сибаллы.

Молитва теблорских матерей

Карса Орлонг понимал толк в камне и умел с ним обращаться. Он отдавал должное и металлам: меди, олову и плоду их слияния — бронзе. Каждому из них находилось свое место в этом мире. Но дерево и камень были «словами рук»; в обращении с ними, как нигде, требовалось священное волеизъявление.

Пластина, которую теблор отсек от столба, еще не была мечом. Она пока что несла в себе немало лишнего. Первым делом Карса отколол прожилки — красивые и прозрачные, но чуждые. Кремневый меч должен быть однородным, от кончика лезвия до рукоятки. Потом воитель убрал с кромок все лишние чешуйки, придав будущему лезвию необходимую остроту.

Юноша понимал: ему придется существенно изменить все приемы боя, к которым он привык. Дерево обладало гибкостью. Деревянное лезвие соскальзывало с торцов вражеских щитов, легко парировало косые удары снизу, особенно те, что противник наносил левой рукой. В кремень же сколько масла ни втирай, его кромка все равно останется зазубренной. Стало быть, в бою такое оружие поведет себя по-иному, и Карса будет вынужден приспосабливаться ко всем его особенностям, включая размеры и вес.

Сделать рукоятку каменного меча оказалось даже сложнее, чем само лезвие. Кремень не признавал округлых форм. Более того, круглая гладкая рукоятка снижала точность ударов. Единственным решением, которое пришло на ум воителю, была огранка наподобие той, какую придают драгоценным камням. Но у него не имелось орудий, которыми пользуются гранильщики, да и кремень, ясное дело, здорово отличается от самоцветов. В результате грани вышли неровными. В сердце теблора даже закралось подозрение, что такая рукоятка может обломиться. Усилием воли он запретил себе тревожиться. И потом, боги ведь обещали благословить меч, сделав его необычайно прочным. А если еще и оплести рукоятку жилами…

Карса не знал, сколько времени провел за изготовлением оружия. Он не испытывал ни голода, ни жажды и не сразу заметил, что в пещере становится все теплее. Только когда лоб его покрылся испариной, а руки сделались липкими от пота, юноша увидел, что стены густо усеяны капельками испарений. В каменной яме пылал очаг. Похоже, огонь горел сам по себе, не нуждаясь в топливе. Языки мерцающего пламени имели весьма непривычный оттенок.

Меч поглотил все внимание Карсы. Его призрачные соратники тоже не оставались равнодушными сторонними наблюдателями. Воитель ощущал их деятельное участие каждым мускулом своего тела, чувствовал его кончиками пальцев. Байрот Гилд вложил в меч остроту своей иронии, а Делюм Торд — неукротимую верность. Дары друзей были неожиданными, и Карса принял их с благодарностью.

У теблоров существовало немало сказаний, прославляющих оружие и героев, которым оно принадлежало. В легендах нередко говорилось, что меч обладает собственным характером и волей, а потому способен погубить воина, который его предал. Карса подозревал, что это все выдумки. Ведь если хорошенько задуматься над поступками героев, то станет ясно: все они пали жертвами излишней самоуверенности. Считая себя непобедимыми, воины допускали серьезные ошибки, фатальные промахи, которые и приводили их к гибели.

Так или иначе, теблоры не передавали оружие по наследству: воинов хоронили вместе с ним. Да и как можно было явиться в мир духов беззащитным?

Кремневый меч Карсы разительно отличался от всех мечей, которые воитель когда-либо видел и о которых он прежде слышал. Сейчас клинок лежал на полу пещеры, чем-то похожий на новорожденного младенца. У него еще не было ножен, его рукоятка пока не обрела завершенность. Но даже теперь обоюдоострое лезвие меча завораживало четкостью линий. Обрабатывая его, юноша то и дело ранил руки, оставляя на кремне капли и целые лужицы крови.

Жара в пещере становилась нестерпимой. Карса поднял голову, чтобы стереть со лба пот. Все семеро богов стояли полукругом, глядя на него. Пламя очага просвечивало сквозь изуродованные тела. Оружие в их руках тоже было кремневым, но соразмерным приземистым, широкоплечим фигурам. Тот, кого юноша привык звать Уригалом, сказал:

— Отныне мы свободны от оков Ритуала. Как видишь, Карса Орлонг, наши цепи разбиты.

— Путь Телланна благословил и принял твой меч, — промолвил другой бог, стоявший рядом с Уригалом. — Сломанная шея не могла удержать его голову; она свешивалась на плечо, вися на нескольких жилах. — Твой меч никогда не обломится, — добавил искалеченный бог.

— В пещерах, через которые я проходил, полно обломков оружия, — усмехнулся в ответ Карса.

— Это древняя магия, — пояснил Уригал. — Чужие пути. Наш народ участвовал в бесчисленных войнах.

— Я спускался по лестницам, построенным из костей ваших соплеменников, — промолвил теблорский воин. — Вряд ли кто-то знает, сколько т’лан имассов полегло в том ущелье. В каких сражениях они пали?

— Не все ли равно в каких? — безучастно произнес Уригал. — Все это войны далекого прошлого. Наши соплеменники и их противники давным-давно превратились в прах. Войн, которые вели т’лан имассы, больше, чем волос у тебя на голове. Что ж ты не спросишь, чего мы достигли в результате? Яггуты все равно были обречены. Мы лишь ускорили неизбежное. После них появлялись другие враги. С некоторыми мы вообще не собирались воевать; они просто оказались у нас на пути, и мы их истребили. Так повторялось снова и снова, но наши победы ничего не меняли. Жить — значит страдать. Существовать — значит сопротивляться. И мы предпочли жизни существование.

— Это главный урок, который мы вынесли из всех этих нескончаемых войн, — вступила в беседу Сибалла. — Сопротивление. Моря, камни, леса, города… я уж не говорю о живых существах… все ведут нескончаемую борьбу. Бытие сопротивляется небытию. Порядок воюет с хаосом. Смысл существования — в сопротивлении. Это самая первая и важнейшая из всех истин. Чему поклоняются боги, к чему они стремятся? К совершенству. К недостижимой победе над природой и ее неопределенностью. Задумайся об этом, Карса Орлонг. Мир полон противоборствующих противоположностей. Порядок и хаос, свет и тьма, жизнь и смерть. Но какими словами это ни назови, смысл всегда будет один.

Сибалла замолчала. Теперь к юноше обратился т’лан имасс со сломанной шеей. Его слабый, шепчущий голос напоминал заунывную песню:

— Карса Орлонг, представь себе ранага, который оступился и повредил ногу. Теперь он, прихрамывая, идет вслед за стадом. Бедняга отделился от стада, но еще надеется туда вернуться, ибо знает: когда находишься в стаде, ты защищен. Время может излечить его или еще сильнее ослабить. Возможностей только две. Однако хромой ранаг упорно лелеет надежду. Такова уж его природа. Ранага замечают айи и подходят ближе. Их добыча пока еще сильна, но одинока. Айи слабее его, но они умеют превратить свою слабость в силу. Что делают айи? Просто начинают бегать поблизости, стремясь оттеснить хромого ранага как можно дальше от стада. Ранаг еще полон упрямых надежд. Он опускает голову и грозно выставляет рога, готовый поддеть и отшвырнуть своих врагов. Но айи умнее ранага. Они нападают стаей и тут же разбегаются. Так повторяется снова и снова. Их голод ведет борьбу с чаяниями ранага. Война продолжается, пока хромой бык не выбьется из сил. Он уже еле ковыляет. Из ран, оставленных волчьими зубами, сочится кровь. И вот тогда айи наваливаются на него всей стаей и одолевают. Кто-то вгрызается ему в затылок, кто-то в глотку. Другие кусают ранага за ноги, пока не свалят. И упрямая надежда исчезает. Она всегда сдается, уступая неизбежности.

— А я думаю, что ваш новый хозяин не дал бы хромого ранага в обиду, — язвительно бросил ему Карса. — Он же любит увечных.

— Ты торопишься пересечь мост, не дав нам его достроить, — сказал Уригал. — Видно, Байрот Гилд успел научить тебя рассуждать. Ты достоин называться воителем.

— Совершенство — это лишь видимость, — продолжила Сибалла. — Обман. Смертные и бессмертные пытаются достичь недостижимого. А наш новый хозяин стремится изменить господствующее правило. Он являет собой третью силу, которая прекратит вечную войну между порядком и хаосом.

— Ваш хозяин отвергает совершенство, ненавидит безупречность и требует поклоняться увечьям и изъянам, — перебил ее теблор.

— Да, это верно, — кивнула Сибалла, и шея женщины скрипнула.

Карса прошел к своему мешку, достал бурдюк и залпом выпил оттуда почти всю воду. Вода была теплой и не столько утолила, сколько притушила жажду. Вернувшись к мечу, воитель обеими руками поднял свое новое оружие, разглядывая его волнистую поверхность.

— Удивительный меч, — восхищенно произнес Уригал. — Если бы у имасского оружия был бог…

Услышав эти слова, Карта улыбнулся. Неужели этим семерым т’лан имассам он столь ревностно поклонялся в юности, когда его мир был более простым и… совершенным?

— Вы не боги.

— Нет, боги, — возразил ему Уригал. — Чтобы быть богом, нужно иметь приверженцев.

— И вести их за собой, — вставила Сибалла.

— Вы оба не правы, — заявил Карса. — Бог несет на своих плечах ношу тех, кто верит в него. Вы хоть кого-нибудь защитили? Нет. Успокоили, утешили? Тоже нет. Разве вы испытывали сострадание или хотя бы жалость к теблорам? И снова нет, т’лан имассы. Вы относились к нам как к своим рабам, постоянно требовали жестоких жертв, чтобы потешить себя. Вы были нашими невидимыми цепями. А ты, кого называют Сибаллой Безродной, ты отбирала наших детей.

— Увечных детей, Карса Орлонг, которые иначе бы умерли, едва родившись. Я подарила им жизнь, и они не ропщут на это.

— Да, дети не ропщут. Горе осталось с их родителями, вынужденными принести своих сыновей и дочерей в жертву. Какой бы короткой ни была жизнь ребенка, он успевает познать силу родительской любви. А сила эта не подвержена изъянам.

Выпитая вода не помогла. В горле у Карсы по-прежнему было сухо, и каждое слово буквально царапало ему гортань.

— Ты призываешь поклоняться изъянам и увечьям. Этим ты оправдываешь свои притязания на детей, принесенных тебе в жертву. Но так до сих пор и не поняла, в чем смысл главного дара, рождаемого верой и поклонением. Ты не осознаешь, что значит облегчать тяготы тех, кто в тебя верят. Но и это еще не самое худшее из твоих преступлений, Сибалла. Ты перекладывала свое собственное бремя на наши плечи, заставляя теблоров нести его.

Карса повернулся к Уригалу.

— Скажи, Уригал, чем мои соплеменники заслужили такую участь?

— Неужели твой народ забыл даже это?

— Быть может, и забыл. Так напомни.

— Вы потерпели поражение.

Карса утратил способность говорить. Тяжелый клинок дрожал в его руках, и, как воитель ни старался, он чувствовал, что может в любое мгновение его уронить. Тогда юноша опустил меч, уперев его в каменный пол.

— Мы тоже потерпели поражение. Это было давно, еще в незапамятные времена, — сказала Сибалла. — Увы, случившегося не изменишь. Оставалось либо смириться и страдать от вечных терзаний, либо… сбросить с плеч эту ношу. Все очень просто: неудача обнажает недостатки. Не стоит поворачиваться к ним спиной или клясться впустую, что такое больше не повторится. Какой в том смысл? Это уже случилось. Так имей мужество гордиться своими недостатками!.. Вот тебе наш ответ. Нам подсказал его Увечный Бог.

Карса распрямил затекшие плечи.

— Что ж, я тоже дам ответ. Незамедлительно. Вам и вашему Увечному Богу.

Он взмахнул мечом. Если деревянный клинок рассекал воздух почти бесшумно, то кремневое лезвие издало гудение, будто в огонь бросили охапку сосновой хвои. Описав круг над головой, Карса опустил меч наискось… Удар пришелся Сибалле в левое плечо. Лезвие беспрепятственно достигло правого бедра Безродной, круша и ломая ее кости.

Защищаясь, Сибалла взмахнула своим мечом, но тот разлетелся на множество каменных осколков. Карса даже не почувствовал, как разнес ее меч. К нему вернулись силы, и он поднял свое новое оружие высоко над головой.

Перерубленная пополам, Безродная рухнула на пол. Ее соплеменники подняли мечи, однако никто не двинулся навстречу юноше.

— Ну, смелее! Вас же шестеро, а я один! — с вызовом крикнул им теблор.

— Ты собрался нас уничтожить? — спросил Уригал.

— Уничтожить? Нет, это я всегда успею. А теперь слушайте внимательно. Армия Сибаллы пойдет за мной, а не за вами. Вашим замыслам сироты служить не будут. И никто из теблоров больше не станет вам служить. Не смейте появляться в роще! Ваша власть над моим народом кончилась. Я выполнил свое обещание: привел вас сюда и освободил. Если вы когда-нибудь снова попадетесь мне на глаза, вам несдобровать. Если вдруг проникнете в сны наших старейшин, я выслежу каждого, вас постигнет участь Сибаллы. Я не успокоюсь, пока не уничтожу вас всех. Я, Карса Орлонг из уридского племени теблорских теломен-тоблакаев, клянусь вам в этом.

Он шагнул к своим бывшим богам. Те испуганно попятились.

— Вы использовали нас. Даже здесь вы пытались помыкать мною. Что вы предложили мне в награду?

— Мы думали…

— Разумеется, думали… прикидывали, как бы половчее опутать меня новыми цепями. А теперь уходите отсюда. Вы получили все, о чем просили. Вон!

Шестеро т’лан имассов молча побрели к выходу. Через мгновение их уже не было.

Карса опустил меч.

— Думал, что расправился со мной? — послышался насмешливый голос Сибаллы.

— Я слышал, что т’лан имассов не так-то легко убить.

— Нас невозможно убить, Карса Орлонг. Мы… стойкие. Ты оставишь меня тут?

— Где место твоего упокоения?

— Почти здесь. Когда-то, очень давно, эти скалы окружало море. Оно и должно было стать моей могилой. Твоими руками исполнилось наказание, от которого я ускользнула тысячи лет назад. Судьба все-таки настигла меня.

— А как же твой новый хозяин, Увечный Бог? Он ведь освободил вас от тягот судьбы.

— Он отверг меня. Я оказалась для него… недостаточно ущербной. Он сказал, что от меня нет никакой пользы.

— И как только я мог вам поклоняться? — снова вырвалось у Карсы.

Он взялся за лямки своего заплечного мешка.

— И куда ты теперь, Карса Орлонг?

— Искать себе лошадь.

— Тебе нужна яггская лошадь. В одане они еще попадаются, но редко. Твои поиски могут затянуться надолго.

Воитель развязал мешок, затем наклонился и поднял ту часть тела Сибаллы, где оставались голова, правое плечо и правая рука.

— Что ты собираешься сделать?

— Остальные кости тебе нужны? — спросил теблор, не отвечая на ее вопрос.

— Нет. Но что…

Юноша запихнул обрубок в мешок и снова его завязал. Для меча требовались ножны и обмотка для рукояти, но задерживаться и искать все это среди чужого оружия ему не хотелось. Повесив мешок на спину, он подхватил меч на правое плечо.

В очаге все еще бушевал магический огонь, но языки пламени заметно уменьшились, словно невидимое топливо подходило к концу. Карса хотел было засыпать огонь песком, но потом передумал. Сам погаснет.

У выхода из пещеры юноша неожиданно столкнулся с двумя путниками. Он качнул плечом. Тяжелое кремневое лезвие плашмя ударило по обоим, сбив с ног.

— Прочь с дороги! — прорычал им Карса, выходя на солнечный свет.

Даже не обернувшись, он решительно двинулся по тропе, ведущей на юго-запад.

Трулль Сенгар со стоном открыл глаза. Потом поднял голову, и сейчас же его лицо перекосила гримаса — спину кололи острые иголочки. Удар кремневого меча бросил тисте эдур прямо на груду мелких камней. Бедняге Онраку досталось еще сильнее. Боль в груди подсказывала тисте эдур, что ребра у него здорово поцарапаны, а быть может, даже и сломаны.

В десяти шагах от него, охая и кряхтя, вставал т’лан имасс.

— Знай я, что дверь заперта, непременно постучался бы, — выплевывая изо рта каменную пыль, сказал Трулль. — Мы ведь столкнулись с теломен-тоблакаем.

Голова Онрака мгновенно повернулась ко входу в пещеру.

— Что там? — забеспокоился тисте эдур. — Он решил вернуться и добить нас?

— Нет. Там, в пещере… открыт Телланн.

— Ну и что?

Онрак стал молча карабкаться по склону, направляясь ко входу в пещеру. Озираясь по сторонам, Трулль Сенгар последовал за ним.

Едва вступив в пещеру, тисте эдур не удержался от тревожного возгласа. Онрак стоял… внутри пламени. Радужные языки окутали его почти целиком. В правой руке т’лан имасс держал останки кого-то из своих соплеменников.

Трулль шагнул вперед и вдруг почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Опять, как и на склоне, он упал на россыпь острых кремневых осколков. У тисте эдур перехватило дыхание. Он сумел кое-как перевернуться на бок, после чего стал осторожно подниматься. Его обдувало горячим воздухом, словно здесь располагалась кузница.

Неожиданно магическое пламя погасло. Пещеру заполнила темнота. Чьи-то руки тронули тисте эдур за плечи. Это был Онрак.

— Отступники бежали, — сказал он. — Но далеко они не ушли. Идем.

— Хорошо. Давай поскорее выбираться отсюда.

И друзья покинули пещеру.

Боясь оступиться, Трулль Сенгар внимательно глядел себе под ноги. И вдруг чуть не упал снова, пораженный внезапной мыслью: «Руки! Их было две!»

Карса шел по краю долины. Почти через каждые десять шагов тропа исчезала под следами оползней и обвалов. Опять обманчивые нагромождения больших и маленьких камней, хождение по которым вздымало целые облака пыли.

Теблору вспомнились двое путников, попавшихся ему у выхода из пещеры. Один из них явно был т’лан имассом. Ничего удивительного. Вся долина с ее каменоломнями, рудниками и гробницами — это их священное место… если только для неупокоенных вообще существует хоть что-то священное.

«А кем был второй? На человека не очень похож, но облик вроде бы знакомый… Вспомнил! Там, на корабле. Я тогда уложил немало серокожих».

Карса остановился. Может, вернуться? Его меч еще не испил настоящей крови, не считая крови своего создателя.

Однако он уже почти достиг конца долины. Снова идти обратно, лавировать между завалами и дышать пылью? Этот довод оказался решающим. Ничего, он еще успеет напитать меч кровью более достойных врагов. И воитель двинулся вперед.

Шестеро развенчанных т’лан имасских богов отправились в другом направлении. Им повезло. Там, в пещере, Карсу уже начинало тошнить от их нескончаемых слов (в особенности, когда дела говорили сами за себя). Или эти жалкие т’лан имассы были настолько уверены в своей власти над ним? Теблор мотнул головой. Теперь уже и это тоже не имело значения.

Он достиг гребня холма, откуда открывался вид на совсем иную местность. Здесь не было ни заботливо возделанных полей, ни канав. Дорог тоже не было, а та, по которой ему предстояло идти, больше смахивала на звериную тропу. Карса вздохнул свободнее. Ему показалось, что низинники сюда вообще никогда не забредали и не пытались тут селиться. Вплоть до самого горизонта тянулись невысокие холмы, поросшие густой травой. Жаркий ветер пригибал ее стебли и играл пыльными серо-зелеными листьями незнакомых деревьев.

Ягг-одан. Эта земля сразу завладела его сердцем. Здесь все было под стать Карсе. Да еще вдобавок возникло странное ощущение… чего-то очень знакомого, хотя и никогда не виденного прежде. Он понял, что до него тут уже проходили теломен-тоблакаи. Это было отнюдь не догадкой, а знанием, неведомо как укоренившимся в мозгу юноши.

Он остановился и поднял над головой кремневый меч.

— Я нарекаю тебя Байрот Делюм. Узри это место, которое называется Ягг-одан. Оно совсем не похоже на мои родные горы. Но мне хорошо здесь. Пусть ветер подхватит твое имя и понесет его над травами и деревьями. Над холмами. В самое небо. Я даю этой земле твое имя, Байрот Делюм.

Теплый ветер шуршал по волнообразному лезвию кремневого меча, напевая ему свою песню.

Вдалеке мелькнули среди травы чьи-то тени. Волки. Их шерсть была янтарно-желтого цвета, а лапы более высокими, чем у всех волков, какие попадались Карсе прежде.

Улыбаясь, юноша шел по едва заметной тропе. Трава была ему по пояс. Ноги ощущали твердую землю, перерезанную жилами корней. Мелкие звери торопливо разбегались с его пути. В одном месте он спугнул целое стадо низкорослых оленей. Животные, едва доходившие ему до колена, бросились врассыпную. Один олень запутался в траве и напоил своей кровью кремневый меч. В тот вечер Карса наелся досыта. Он немного сожалел, что первой кровью, которую пролил его новый клинок, оказалась кровь животного, убитого по необходимости. Утешившись тем, что враги еще обязательно ему встретятся, воитель улегся спать.

В голове его уже не звучали голоса Байрота Гилда и Делюма Торда. Возможно, духи обоих соратников ушли в кремень. Теперь Карса ловил лишь язвительные мысли Байрота, проникавшие в его мозг, когда он дотрагивался пальцами до каменного лезвия. Мудрые замечания от Делюма приходили гораздо реже.

Весь следующий день Карса шел, ведомый солнцем, которое описало дугу в безоблачном небе. Ближе к вечеру, когда стало смеркаться, далеко на западе пронеслось стадо бхедеринов. С вершины холма теблорского воина с интересом разглядывала стая антилоп. Удовлетворив любопытство, они исчезли из виду. Карса пошел туда. Западная кромка горизонта пылала оранжево-красным. Темнело здесь чуть медленнее, чем в Рараку. Но все равно пора уже подумать о привале, выбрать подходящее место для ночлега.

Это оказалось проще, чем Карса мог ожидать. Кто бы мог подумать, что о привале для него уже позаботились.

Трава на небольшом пятачке была плотно утоптана. Там стояла трехногая жаровня, в которой бездымным оранжевым пламенем горел сухой навоз бхедеринов. Возле жаровни сидел яггут, худой до изможденности. На нем была поношенная одежда из шкур и меха. Морщинистый лоб обрамляли пряди длинных седых волос, а глаза были под цвет окрестных трав — охристые, с зеленоватым оттенком.

Заслышав шаги, незнакомец поднял голову и приветствовал Карсу странной улыбкой, которая более смахивала на гримасу. В сумерках блеснули желтоватые клыки.

— Жаль, что ты немного попортил оленью шкуру, тоблакай, — сказал он. — Но я приму ее в обмен на гостеприимство моего очага.

— Согласен, — ответил Карса, опуская оленью тушу возле костра.

— Арамала известила меня, вот я и вышел тебя встретить. Ты отнесся к ней на редкость великодушно, тоблакай.

Карса снял мешок и уселся на корточки перед жаровней.

— Просто я не числю т’лан имассов в своих друзьях.

В руках яггута сверкнул ножик. Подтянув тушу к себе, он принялся отрезать маленькие оленьи копыта.

— Вот так т’лан имассы отблагодарили ее за то, что она вместе с ними сражалась против тиранов. Мне удалось бежать, отделавшись лишь переломанной спиной. Завтра я познакомлю тебя с той, кому повезло меньше, нежели нам с Арамалой.

— Я ищу себе яггскую лошадь и не хочу тратить время на знакомство с твоими друзьями, — без обиняков заявил юноша.

— Не торопись отказываться, тоблакай, — засмеялся древний яггут. — Ты ведь даже не спросил, для чего это нужно. Я не настаиваю. Можешь искать себе лошадь без посторонней помощи. Однако к той, с кем я намереваюсь тебя свести, лошади приходят сами. Ей достаточно лишь позвать.

— Редкое искусство.

— Да. И только она одна владеет этим искусством, ибо своими руками и волей создала лошадей.

— Так твоя соплеменница их разводит?

— Можно сказать и так, — дружелюбно кивнул яггут. Он стал сдирать оленью шкуру. — Моих сородичей осталось совсем немного. Они очень обрадуются и по достоинству оценят эту шкуру, хотя твой жуткий меч и повредил ее. Арасские олени неуловимы. Они умны и ни за что дважды не пройдут по одной тропе. Да у них по большому счету и троп-то нет. Засады, силки — все бесполезно. А знаешь, что эти звери делают, когда им надо скрыться от преследования? Бегут к ближайшему стаду бхедеринов и прячутся у тех под брюхом. Видишь, какие умницы!

— Я забыл назвать свое имя. Карса Орлонг из племени уридов…

— Знаю, знаю. Родом с далекого Генабакиса. Твой народ мало отличается от яггов — наших павших соплеменников. Как и они, вы совершенно ничего не знаете о своей великой и благородной истории.

— Ну, положим, кое-что я уже выяснил.

— Сейчас я добавлю еще одну крупицу к твоим знаниям. Меня зовут Синнигиг.

— Мне это имя ничего не говорит, — признался Карса.

— Разумеется. Ты только что его услышал. Был ли я обречен на бесславие? Нет, хотя раз или два мне очень хотелось сделаться совсем безвестным. Но потом я передумал. Твоя судьба, Карса Орлонг, иная. О тебе будет идти дурная слава. Впрочем, может быть, ты уже заслужил ее в своих родных краях. По правде говоря, это хуже полного забвения.

— Не знаю, яггут, на чем ты строишь свои домыслы. Соплеменники, скорее всего, считают меня мертвым. Откуда бы им знать о моих делах?

Синнигиг отрезал заднюю часть оленьей туши и положил ее в очаг. Пламя зашипело и затрещало. Повалил едкий дым.

— Ты полагаешь, тебя забыли? Позволю себе не согласиться. Вести путешествуют различными путями и преодолевают любые преграды. Когда вернешься домой, сам в этом убедишься.

— Меня не заботит слава, — сказал Карса. — Это раньше я искал ее.

— А теперь?

— Теперь я думаю по-другому.

Синнигиг опять засмеялся, на этот раз громче.

— Мой юный друг, я принес сюда вина. Оно вон в том сундуке. Сделай милость, достань его оттуда.

Теблор подошел к сундуку. Тот был сколочен из толстых досок и для большей крепости окован железом. Карса прикинул, что даже он с трудом поднял бы такой сундук. А уж нести подобную тяжесть…

— К твоему сундуку впору приделывать колеса и впрягать в него волов, — заметил юноша, наклоняясь над крышкой. — И как только, интересно, тебе удалось притащить его сюда?

— Я его не тащил. Это сундук притащил меня.

«Уж не от т’лан имассов ли ты научился играть словами?» — сердито подумал Карса, приподнимая крышку.

На дне стояли хрустальный кувшин и пара глиняных бокалов со щербатыми краями. Темно-красное вино непонятным для теблора образом окрашивало все остальное пространство сундука в теплый оранжевый цвет. А пространства внутри хватало.

— Пожалуй, ты тоже поместишься в этот сундук, если свернешься калачиком. И для жаровни места хватит, — сказал он яггуту.

— Для жаровни? Вот уж было бы горячее путешествие.

— Я же не сказал, что с углями, — еще более хмурясь, добавил теблор.

— Конечно, как я сразу не догадался? Ладно, друг, не хмурься. Налей нам по бокальчику, а я тем временем переверну мясо.

Карса опустил руку в сундук и сейчас же выдернул ее обратно.

— Почему там так холодно?

— Потому что я предпочитаю пить вино охлажденным. Даже красное. Вообще-то, я люблю все холодное.

Морщась, теблор извлек кувшин и бокалы.

— Что бы ты ни говорил, но кто-то же приволок сюда этот сундук. С тобой или без тебя.

— Ладно, расскажу всю правду. Но не удивляйся и не спеши объявлять мои слова выдумкой лишь потому, что сам ни с чем подобным не сталкивался… Не так давно сюда вторглась целая армия т’лан имассов. Нашли ли они меня? Нет. Почему? Потому, что я прятался в сундуке. Полагаешь, они обнаружили сундук? Тоже нет, ибо тогда он был камнем. Видели ли мои враги камень? Конечно. Но кто обратит внимание на камень, ведь они встречаются на каждом шагу? Я догадываюсь, о чем ты сейчас подумал, и здесь ты прав. Да, все дело в чародействе, но Омтоз Феллак тут ни при чем. С какой стати мне было применять сей магический Путь, если бы имассы сразу учуяли его? Разве где-то сказано, что яггуты могут пользоваться только Омтозом Феллаком? Сколько ни ищи, ты не найдешь такого закона: ни на земле, ни на небесах. Уж поверь мне, я много чего повидал на своем веку. И это хорошо, ибо избавляет нас от необходимости искать посредничества других. Например, какого-нибудь поганого форкрул ассейла. С ними вообще противно иметь дело. Редко кто-то бывает доволен их суждениями, а уж тем паче остается в живых. Самое интересно, что правых, когда они вершат суд, вообще не бывает; только виноватые. С из точки зрения, виновны все, и решения выносят в пользу того, чья вина меньше. Чувствуешь?

— Я чувствую, что от твоей жаровни вовсю пахнет горелым мясом, — сердито бросил ему Карса.

— И в самом деле. Мне так редко удается с кем-нибудь побеседовать.

— Я этого не знал.

— Откуда тебе знать, если мы лишь недавно познакомились?

— С кем можно говорить, когда сидишь в сундуке?

Синнигиг улыбнулся.

— Мне нравится твоя наблюдательность, теломен-тоблакай. Ты совершенно прав: в сундуке и впрямь не поговоришь.

Карса подал яггуту наполненный бокал.

— Наверное, моя рука успела нагреть вино.

— Ничего, я это как-нибудь переживу. Прошу, угощайся олениной. Между прочим, уголь, друг мой, очень полезен для тела. Ты этого не знал? Чистит кишки, изгоняет оттуда разных червей, а твое дерьмо делает совсем черным. Не отличить от дерьма лесного медведя. Советую тебе это запомнить. Мало ли, вдруг кто-то будет тебя преследовать. Ты легко сможешь одурачить преследователей… если только они не захотят копаться в дерьме.

— А что, есть такие любители?

— Представления не имею. Я вообще редко выбираюсь за пределы Ягг-одана. Стоит ли тратить внимание на горделивые империи, которые появляются во внешнем мире и потом исчезают, превратившись в прах? Тех, чья жизнь коротка, постоянно тянет к величию и пышности. Я ничуть не сожалею о своем неведении. С какой стати? Лишние знания лишь обременяют. Понимаешь? Вот Арамала вечно стремилась накапливать бессмысленные знания, и чем это кончилось? Сам видел. Фирлис, с которой ты познакомишься завтра, изо всех сил пытается разглядеть что-то дальше листьев, заслоняющих ее лицо. Как будто все эти просторы расскажут ей о чем-то, кроме еле ползущего времени? Империи, троны, тираны, освободители. Тысячи книг и свитков дают великое множество ответов на любые вопросы, и ни один из них не является исчерпывающим. А если бы он и был таковым, все равно кого-то этот ответ не удовлетворил бы и начались бы новые поиски истины… Прости, Карса Орлонг. Вижу, я утомил тебя своими словами. Если хочешь, поджарь себе мяса сам. Налей еще вина. Кстати, этот кувшин никогда не пустеет. Видишь, как хитро все устроено?.. Так на чем я остановился?

— На том, что ты редко выбираешься за пределы Ягг-одана.

— Вот-вот. Стоит ли тратить внимание на горделивые империи, которые появляются во внешнем мире и потом исчезают, превратившись в прах? Тех, чья жизнь коротка…

Карса торопливо потянулся к кувшину.

Дерево это стояло на вершине холма, примыкающего к другому холму, повыше. Тот защищал дерево от господствующих ветров, и оно разрослось вширь. Однако кора его была совсем тонкой и легко отделялась, будто трескаясь под напором мускулистого древесного тела. От узловатого ствола тянулись мощные ветви, каждая из которых была толщиной с бедро Карсы. Примерно на одну треть они были покрыты густыми пыльно-зелеными листьями.

— Небось прикидываешь, сколько этому дереву лет? — спросил Синнигиг, когда они поднимались на холм. Походка у яггута была более чем странная: он двигался косыми шагами, все время забирая вбок. — Мой юный друг, ты даже не представляешь, насколько оно древнее. Чтобы не смущать тебя, я не стану называть его истинный возраст. Видел ли ты нечто похожее на своем пути сюда? Сомневаюсь. Конечно, ты можешь сказать, что это дерево чем-то напоминает гульдиндху. Однако у них не больше сходства, чем у ранага с козой. И дело не в размерах. Это совсем другая порода деревьев. Древняя, очень древняя. Когда его ствол был еще тоненьким и хрупким, вокруг плескались волны внутреннего моря и дули соленые ветры. Сейчас ты скажешь, что дереву тысячи или десятки тысяч лет. И ошибешься, мой юный друг, потому что возраст его исчисляется сотнями тысяч лет. Да, Карса Орлонг, когда-то эти деревья росли по всему миру. Но их время прошло, ибо все имеет свой срок, а потом исчезает.

— Но это дерево осталось и живет до сих пор, — возразил теблор.

— Мудрое наблюдение, Карса Орлонг. И как ты думаешь — почему?

— А я и гадать не стану. Сам расскажешь.

— Конечно расскажу. Мне свойственно рассеивать неведение других. А причина, мой юный друг, у тебя перед глазами. Достаточно лишь приглядеться.

Они выбрались на вершину холма. Густая листва затеняла землю, и трава там не росла. Дерево и все его ветви будто паутиной обвились вокруг чего-то. Паутина была довольно плотной, но в то же время позволяла разглядеть то, что под нею скрывалось. Сквозь узор листьев проступало… лицо яггутской женщины! Нет, не деревянная статуя. Лицо было живым, и внимательные глаза сейчас с интересом рассматривали Карсу.

— Фирлис, я привел к тебе того теблора, о котором говорила Арамала. Ему нужна надежная лошадь.

Приглядевшись, Карса понял, что дерево разрослось… вокруг яггутки, взяв ее в своеобразный плен. Еще более поразила его ветка, выходившая из правой ключицы женщины и соединявшаяся со стволом.

— Фирлис, ты позволишь рассказать нашему гостю твою историю? Я ощущаю настоятельную потребность сделать это. История сия настолько удивительна, что будет жаль, если теблор ее не услышит.

Ответ Фирлис пришел не из ее уст. Он мягким шелестом прозвучал у Карсы в голове:

«Конечно, Синнигиг, рассказывай. Ты ведь не любишь, когда слова остаются непроизнесенными».

Воитель улыбнулся. Это было сказано с неподдельным восхищением, хотя ему самому Синнигиг представлялся отчаянным болтуном.

— Это, мой юный друг, самая впечатляющая история из всех, которые ты уже слышал и когда-либо еще услышишь. Не пытайся найти ей объяснение, ибо тогда тебе придется согласиться, что не все можно объяснить. — Синнигиг уселся, скрестив ноги, и продолжал: — В ту пору моя дорогая Фирлис была еще совсем маленькой… тебе трудно поверить, что когда-то она была ребенком, но это так. Да, Карса Орлонг, моя сестра была грудным младенцем, когда в наши края вторглись т’лан имассы. Нам с Арамалой удалось спрятаться. Нашу мать убили, а с малышкой Фирлис они поступили так, как всегда поступали с яггутскими ребятишками. Ее пронзили копьем, пригвоздив к земле. А дальше произошло то, чего не ожидали ни мы, ни т’лан имассы. Копье сие, видишь ли, было сделано из местного дерева. Оно впитало в себя жизненные соки Фирлис и ожило. Пустило корни, появились ветки, зазеленели листья. И в благодарность дерево отдало часть своих жизненных соков моей сестре. Так они и росли, питая друг друга, дабы противостоять смерти. И сейчас Фирлис дает жизнь дереву, а дерево дает жизнь ей.

Карса облокотился на свой меч.

— Но при чем тут яггские лошади?

«В этом нет моей особой заслуги, Карса Орлонг. Яггские лошади редко дают потомство, но моя кровь сделала их долгожителями. В противном случае эта порода уже исчезла бы совсем».

— Думаю, не исчезла бы. Мои соплеменники-теблоры разводят точно таких же.

«Рада слышать. Здесь на яггских коней охотятся».

— Кому может прийти в голову охотиться на лошадей?

«Кому? Треллям, дальним сородичам теломен-тоблакаев».

Услышав это, Карса нахмурился. Ему вовсе не хотелось находиться хотя бы в дальнем родстве с треллями.

— Одного я недавно встретил. Его звали Маппо.

«Я знаю Маппо. Он странствует вместе с Икарием. Стрелы Икария сделаны из моих ветвей. Икарий лишен памяти. Он забывает, что приходил сюда, и каждый раз заново просит у меня сердцевину. Он мечтает сделать устройство, измеряющее время».

— А зачем ему нужна твоя сердцевина?

«Затем, что только она способна противостоять разрушительному воздействию времени».

— Неужели ты согласна выполнить его просьбу? — удивился Карса.

«Нет, конечно. Отдав ему сердцевину, я бы погибла. Я откупаюсь от Икария. Его лук и стрелы сделаны из моих ветвей».

— И ты что же, не можешь от него защититься?

«Никто не способен противостоять Икарию, Карса Орлонг».

Юноша усмехнулся.

— Недавно мне пришлось сразиться с Икарием. Пока что наш поединок закончился вничью. — Он провел пальцами по кремневому лезвию. — Когда мы встретимся снова, то Икария не спасет даже его дружок Маппо.

Стало тихо. По лицу Синнигига Карса догадался, что брат и сестра мысленно переговариваются. Яггут поглядывал на теблора, и в его охристых глазах мелькала тревога. Наконец Синнигиг громко вздохнул и объявил:

— Сейчас Фирлис призовет сюда лошадей из ближайшего табуна. Увы, других поблизости нет. Яггских лошадей становится все меньше.

— И большой этот табун?

«Пока не могу сказать, Карса Орлонг. В табуне редко бывает больше дюжины лошадей. Те, которых ты увидишь, — одни из последних. А может, и самые последние лошади Ягг-одана».

Из долины послышался тяжелый стук копыт. Воитель встрепенулся.

— Их явно больше дюжины, — вполголоса произнес он.

Синнигиг поднялся, морщась от боли в суставах.

Теперь уже от конского топота сотрясался весь холм. Дерево дрожало, как под напором ветра. В мозгу Карсы послышался испуганный крик Фирлис.

Их были сотни — серо-стальных лошадей, более рослых, чем теблорские. Они неслись, тряся густыми черными гривами. Запрокидывая головы, скакали жеребцы. Окруженные резвыми жеребятами, бежали крутобедрые кобылы.

Да какое там сотни, их были тысячи! Пыль, поднятая конскими копытами, образовала клубящуюся завесу, сравнимую с Вихрем Дриджны.

И вдруг топот стих. Все животные разом замерли, взяв холм в серо-стальное кольцо. Облако пыли медленно уплывало в просторы Ягг-одана.

— Ну вот, а ты говорила — самые последние лошади, — усмехнулся Карса, поворачиваясь к дереву, скрывавшему Фирлис. — Да я у себя на родине никогда не видел, чтобы в табунах было столько жеребят. И таких громадных табунов тоже не встречал. Их сюда прискакало никак не меньше пятнадцати тысяч.

Потрясенная яггутка молчала. Ветви и листья ее дерева до сих пор дрожали от струй жаркого воздуха.

— Ты прав, — сказал Синнигиг, не сводя глаз с теблора. — Многие табуны проскакали немало лиг, держа путь сюда. Они откликнулись на призыв. Не на призыв Фирлис, а на твой, Карса Орлонг. Вот и еще одна загадка, на которую нет ответа. А теперь советую тебе не терять понапрасну времени и выбрать подходящего коня.

Юноша рассеянно кивнул. Он уже впился глазами в лошадей.

«Ты говорил, что раньше у тебя был деревянный меч. Из какого дерева?» — спросила Фирлис.

— Из железного. Другого здесь не нашлось. А на родине мы делаем мечи из кровавого дерева.

«А кровавое масло вам знакомо?»

— Да. Мы втираем его в лезвия мечей.

«Оно въелось в твои ладони, Карса Орлонг. Лошади почуяли его запах».

— У меня нет с собой ни капли кровавого масла.

«Оно не только въелось в твои ладони. Оно проникло в твои жилы, Карса Орлонг. Вот уже десятки тысяч лет, как на Ягг-одане не осталось ни одного кровавого дерева. Но лошади помнят его… А теперь выбирай себе скакуна».

— Кровавое дерево, кровавое масло, — пробормотал Синнигиг. — Разве это объяснение?

«Увы, брат, другого у меня нет».

Карсе некогда было прислушиваться к их спору. Воткнув меч в землю, он спустился к ожидающим его лошадям. Жеребцы при его приближении замотали головами. Теблор улыбался их догадливости: ни один не оскалил зубы.

«Значит, лошади признают во мне охотника, а себя считают добычей. Но ведь они легко могли бы затоптать меня, забить копытами. Против стольких противников я бы не устоял».

Карса прошел мимо вожака. Сомнений быть не могло: остальные лошади держались поодаль, а этот жеребец смело глядел теблору в глаза, постукивая копытом.

— Хочешь, чтобы я выбрал тебя? Нет, дружище. Ты нужнее здесь. Нельзя оставлять твоих сородичей без предводителя.

Карса заприметил другого скакуна — вчерашнего жеребенка, совсем недавно ставшего взрослым. Теблор стал медленно приближаться к коню, намеренно двигаясь так, чтобы тот его увидел.

Грива и хвост этого жеребца были ослепительно-белыми, а глаза — серыми. Длинноногий, поджарый, но мускулистый.

Карса подошел к своему избраннику почти вплотную, медленно протянул правую руку, опустил ее на подрагивающую шею и слегка надавил. Конь попятился. Карса надавил посильнее, проверяя гибкость шеи. Еще сильнее, пока морда жеребца не склонилась и почти не уперлась в грудь.

Тогда он убрал руку и смотрел, как конь медленно распрямляет шею.

— Я нарекаю тебя Бураном, — прошептал Карса.

И, ласково потрепав скакуна по морде, повел его прочь.

Вожак громко заржал, и все табуны разом пришли в движение. Вместе и поодиночке они понеслись в разные стороны, приминая траву. Лошади бежали в двух направлениях: на юг и на запад.

Буран перестал дрожать. Он послушно следовал за Карсой по склону холма.

— Не каждому яггуту удалось бы так быстро подчинить своей воле яггского скакуна, — одобрительно сказал теблору Синнигиг. — Теперь я вижу, что теблоры и впрямь превосходят остальных теломен-тоблакаев. Конные воины. Знаешь, Карса Орлонг, я даже не представлял, что такое возможно. Я удивляюсь, почему теблоры до сих пор не завоевали весь Генабакис.

— На то были свои причины, Синнигиг. Но однажды мы непременно это сделаем.

— И ты станешь воителем у своих соплеменников?

— Да.

— Что ж, в таком случае мы с Фирлис оказались свидетелями рождения нового бесславия.

Карса провел рукой по блестящей шкуре Бурана.

«Можете быть свидетелями чего угодно, — подумал он. — Мне не нужны ваши пророчества. Я, Карса Орлонг, добьюсь невозможного. Вам этого даже не вообразить. Да и другим тоже».

Синнигиг сидел в тени дерева, скрывавшего Фирлис. Близились сумерки. Теломен-тоблакай давно ускакал на своем новом коне. Ему не понадобились ни седло, ни поводья. Пространство вокруг холма опустело. Ничто не напоминало о табунах яггских лошадей.

Яггут достал из-за пазухи завернутый в тряпку кусок жареной оленины, вынул нож и принялся мелкими кусочками нарезать мясо.

— Это тебе угощение, дорогая сестра.

«Олень, убитый каменным мечом?» — спросила Фирлис.

— Да.

«Подношение, чтобы накормить мой дух?»

Синнигиг кивнул:

— Ты поступила мудро, скрыв руины.

«Основание цело. Стены дома. Краеугольные камни двора. Все это надежно укрыто землею».

— Тот глупый т’лан имасс воткнул копье в землю во дворе дома Азата!

«Разве они что-то знали о домах? Пещеры и шатры из шкур — вот и все жилища т’лан имассов. И потом, когда они вторглись сюда, дом уже умирал. Рана была смертельной. Когда Икарий наносил ее, он ничего не помнил, охваченный безумием. Если бы его спутник-трелль…»

— Да, Фирлис. Если бы Маппо не отшиб ему память, Икарий освободил бы своего отца.

Синнигиг встал и подошел к дереву.

— Ешь, сестра.

«А мясо-то у тебя подгорело».

— Сомневаюсь, что ты была бы лучшей стряпухой.

«Наверное. Ну, смелее: протолкни его внутрь. Я же не кусаюсь».

— Да, милая, ты не умеешь кусаться. Но какая горькая ирония… Если бы только Икарий знал, что его отец вовсе не жаждет освобождения. А так дом Азата умер, ослабив магическое пространство.

«Настолько, что магический Путь распался… Дай-ка мне еще мяса, братец, а то ты все съешь сам».

— Не жадничай, сестрица. На твою долю хватит. Скажи, тебя тоже, как и меня, удивил этот Карса Орлонг?

«Да. И полагаю, мы были не первыми, кого он поставил в тупик».

— И не последними.

«Синнигиг, ты ощущаешь тут присутствие духов шестерых т’лан имассов? Они так и витают над стенами двора».

— Да, Фирлис. Жалкие прислужники Увечного Бога. Им стоило бы кое-что ему рассказать.

«Кому? Увечному Богу?»

— Нет. Карсе Орлонгу. У них есть знания, которые очень пригодились бы теблору. Но духи не осмелились приблизиться. Наверное, испугались близости дома.

«Дом Азата мертв. Все, что уцелело от него, перешло в копье, которым меня проткнули. Нет, брат, духи испугались вовсе не дома, а Карсы Орлонга».

— Вот оно что! — улыбнулся Синнигиг.

Он бросил в деревянный рот сестры еще несколько кусочков мяса, и они провалились внутрь. Синнигиг знал: Фирлис не в состоянии есть никакую пищу. Эти кусочки мяса сгниют, удобрят почву, и тогда соки напитают его сестру.

— Если так, — заключил яггут, — то эти духи не столь уж и глупы.

Книга четвертая

ДОМ ЦЕПЕЙ

Пусть закрыты все двери

И задвинуты ставни окон,

Запечатана щель любая

От вторжения внешнего мира…

Все напрасно:

Убийцы, пугавшие вас,

Здесь уже, в этом доме.

Таланбаль. Дом

Глава восемнадцатая

Гнев Вихря богини

Огнем был, рожденным

В горниле священной Рараку.

А легионы,

Вздымавшие пыль цвета крови

И обожженные солнцем,

Хладным были железом.

Там, на безводных причалах умершего града,

Собирались две армии, к битве готовясь.

И сам Худ там ходил по земле обреченной,

По знакомым местам он бродил…

Рыбак Кельтат. Разделенное сердце

Она прекрасно знала, что мать будет бранить ее за изорванное и испачканное новое платье, но все равно ползла вдоль гладко обтесанных камней. Туда, к самому краю канавы, откуда можно было наблюдать за сестрой.

Тавора выбрала самые задворки их усадьбы, возле разрушенной стены, которую никак не удосуживались починить. Она позаимствовала у брата костяных солдатиков и теперь увлеченно играла.

Только потом Фелисин узнала, что ее девятилетняя сестра воспроизвела настоящую битву между королевской армией Унты и мятежным домом К’азз Д’Аворов. Война эта окончилась полным уничтожением бунтовщиков и переходом всех их владений в собственность короны. Воображая себя герцогом Кенуссеном Д’Авором, старшая сестра Фелисин упрямо перебирала все тактические маневры, способные принести победу. Силы герцога уступали королевским. Более того, его армия оказалась запертой на дне ущелья. Был еще целый ряд обстоятельств, сложившихся не в пользу мятежника. Оценивая это сражение, военные историки проявляли редкое единодушие: у герцога не было никаких шансов на победу.

Трудно сказать, сумела ли Тавора одержать верх там, где непревзойденный стратег Кенуссен Д’Авор потерпел поражение. Однако с тех пор подглядывание за сестрой превратилось у Фелисин в привычку, в навязчивую потребность. Ей казалось, что Тавора никогда не была ребенком, никогда не играла просто так, по-детски самозабвенно. Она жила в тени старшего брата, ничем себя не проявляя, и, только когда Ганос отправился учиться в офицерскую школу, Тавора начала незаметно меняться. Она больше не пребывала в тени брата. Она сама стала тенью, которая уже не следовала за ним по пятам, а преследовала его.

Потом Фелисин, как это часто бывает, забыла о своих детских рассуждениях. И только совсем недавно они вновь всплыли в памяти. И теперь Таворины игры в солдатики виделись ей уже в ином свете. Она словно бы смахнула песок с каменных плит, обнажив то, что было на них изображено.

Давным-давно, когда эти развалины еще были цветущим городом, южной своей оконечностью он выходил к морю. Береговая линия не была пологой, а довольно круто обрывалась вниз. А потом море ушло, обнажив илистые склоны, и за них принялись нещадно палящее солнце и неугомонный ветер. За тысячи лет они создали семь естественных скатов, поднимающихся с бывшего дна к городским развалинам.

Ша’ик стояла на краю самого крупного ската, разглядывая плоскую равнину, бывшую когда-то морским дном. Это место она избрала для грядущего сражения с армией Таворы. В четырех тысячах шагов отсюда, на противоположном краю равнины, поднимались зубчатые остатки коралловых островов, над которыми ревел Вихрь. Буря, питаемая магией, сдула с них весь песок. Более неудачное место для построения легионов и подготовки к сражению было трудно себе представить. Один неверный шаг — и люди, и лошади переломают себе ноги. Но малазанцам выбирать не придется. Они подойдут с той стороны и напорются прямо на коралловые зубцы. Если Тавора решит обойти эту протяженную цепь, то окажется на краю крутого обрыва. Оттуда невозможно спуститься, только упасть. Это с восточной стороны. А на западе равнина переходила в глубокие пески, по которым и одиночным-то путникам передвигаться опасно, не говоря уже об армии.

Ша’ик обвела глазами равнину. Да, именно здесь, возле подъемов, она разместит войска. Более выгодного места не найти. Конные лучники Матока будут оборонять фланги. На выходе с каждого ската Корболо Дом поставит своих «Истребителей собак» — отборные части тяжелой пехоты, обученные на малазанский манер. Все попытки противников взобраться по скатам будут с легкостью отбиты. Малазанцам не останется ничего иного, кроме как повернуть назад. И вот тогда-то по ним ударят конные копьеносцы.

Так ей объяснял ход предстоящего сражения Корболо Дом. Ша’ик не была уверена, что правильно запомнила последовательность событий. Почему-то напанский полководец решил вначале применить оборонительную тактику, хотя его войска численно превосходили малазанские. Корболо уже предвкушал, какое потрясение испытают враги, когда увидят, что им противостоят тяжелые пехотинцы и ударные отряды, обученные по всем правилам малазанского военного искусства. Дом был решительно против любых сражений на пути к оазису. Нет, армию Таворы нужно заманить туда, где у нее не окажется никаких козырей. Все преимущества будут на стороне Воинства Апокалипсиса.

Скоро Тавора вновь примерит на себя судьбу Кенуссена Д’Авора, запертого в Ибиларском ущелье. Но теперь уже не на задворках родительского дома, а здесь, под беспощадным солнцем Рараку.

Ша’ик вдруг стало зябко, и она поплотнее завернулась в плащ из овечьих шкур. Потом взглянула туда, где ее терпеливо ожидали Маток и дюжина телохранителей. Она до сих пор не понимала, почему этот немногословный полководец так боится, что ее могут убить? Теперь, когда Тоблакай отправился в далекий Ягг-одан, а Леоман находился на юге, Маток взял на себя роль ее защитника. Ну что ж, это не помешает, хотя Тавора вряд ли попытается подослать к ней убийц. Богиню Вихря не обойдешь. Даже когтям не проникнуть сюда незамеченными, по каким бы магическим Путям они ни передвигались.

«Сам Вихрь является магическим Путем. Точнее, этаким магическим покрывалом, раскинутым над священной пустыней Рараку. Он давно уже не осколок, ибо обрел целостность. Его сила возрастает и будет увеличиваться до тех пор, пока в один прекрасный день он не потребует себе места в Колоде Драконов. И тогда миру придется признать новый Высокий дом. Дом Вихря.

Дом Вихря, питаемый кровью уничтоженной армии.

И когда Тавора окажется передо мною на коленях, сокрушенная и подавленная, вся в пыли… что дальше? Пыль можно смыть. А вот как смоешь позор за гибель легионов, на трупах которых теперь пируют грифы и накидочники? Будет ли это подходящим моментом, чтобы снять шлем и показать сестре свое лицо?

Теперь эта война стала нашей, Тавора. Мы отняли ее у мятежников и императрицы. И речь идет уже не о судьбах Малазанской империи. Даже богиня Вихря здесь ни при чем. И Дриджна, и Книга Апокалипсиса — все это превратилось в наш личный апокалипсис. Этакое семейное кровопролитие, не более того. И когда ты увидишь мое лицо, Тавора, то земля задрожит у тебя под ногами и весь твой мир зашатается.

И вот тогда-то, дорогая сестрица, ты все поймешь. Поймешь, что произошло. Осознаешь, что я сделала и почему поступила именно так».

А что будет потом? Ша’ик и сама не знала. Казнь — это слишком просто. Только живые могут ощутить на себе весь груз наказания. Нет, она приговорит Тавору к… жизни, отягченной страшным знанием. Худшую пытку вряд ли можно придумать.

За спиной раздались шаги. Ша’ик обернулась. Раньше она поприветствовала бы этого человека улыбкой, но сегодня ее не тянуло улыбаться.

— Я рада, Л’орик, что ты наконец-то откликнулся. А то я уж подумала, что у тебя вошло в привычку оставлять мои просьбы без ответа.

«Как же он прячется от меня, сколь упорно избегает встречаться со мной глазами. Ему хочется что-то мне сообщить, и он изо всех сил удерживается, чтобы не произнести ни слова. Мне так и не проникнуть сквозь завесу, которой он себя окружил, не заставить его выложить все начистоту. Л’орик вовсе не такой, каким кажется. Далеко не простой смертный…»

— Избранница, в последние дни я неважно себя чувствовал. Даже короткий путь сюда меня утомил.

— Ценю твою жертву, Л’орик. Что ж, сразу перейду к делу. Ты знаешь, что Геборик закрылся ото всех. Вот уже несколько недель, как он никого к себе не допускает.

На лице Л’орика отразилось огорчение. И похоже, вполне искреннее.

— Да, Избранница, — кивнул он, — старик заперся ото всех.

— Ты был последним, с кем он говорил. Вы очень долго беседовали у него в шатре.

— Я? И когда это было?

Все поведение Л’орика подсказывало Ша’ик, что его тайны никак не связаны с Гебориком.

— Тебе лучше знать, когда вы встречались. Скажи, во время этого разговора Призрачные Руки был подавлен?

— Избранница, подавленность Геборика я заметил гораздо раньше. Полагаю, что и другие тоже.

— Чем она вызвана?

На мгновение в глазах Л’орика что-то блеснуло, затем они снова стали непроницаемыми.

— Он скорбит… о твоих жертвах, Избранница.

— Это ответ на мои недавние слова? Вот уж не думала, что моя ирония так тебя заденет.

— Я не имел намерений шутить, Избранница. И лицемерить тоже. Геборик и впрямь скорбит…

— О моих жертвах, — перебила мага Ша’ик. — Весьма странно. До… моего Возрождения он почти не думал обо мне. Может, старик назвал тебе какую-то из жертв, опечалившую его сильнее всего?

— Нет, Избранница. Думаю, об этом нужно спрашивать его самого.

— Стало быть, ваша дружба не стала настолько тесной, чтобы делиться самым сокровенным.

Л’орик промолчал.

«Ох и хитер маг. Понимает, что я пытаюсь подловить его».

Ша’ик вновь повернулась к месту будущей битвы.

«Я еще могу представить себе две выстроившиеся армии. Но что будет потом? Как они начнут двигаться? Что возможно, а что невозможно в ходе сражения? Богиня, ты знаешь ответы. Твоя сила заключена в твоей воле. Но иногда одной лишь воли бывает недостаточно».

— Корболо Дом очень доволен, что главное сражение произойдет здесь.

— Меня это не удивляет, — ответил Л’орик.

— Почему?

Маг явно хотел что-то сказать, но сдержался и теперь на ходу подыскивал другие слова.

— Корболо Дом хочет заставить Тавору действовать по его правилам. Разместить свои силы там, где их видит он, и больше нигде. Двигаться в таком порядке, какой определил он. Начинать сражение там, где сам сочтет нужным. Дом ждет, что малазанская армия покорно разрешит себя уничтожить, как будто Тавора и ее командиры вдруг разом поглупеют и начнут отдавать дурацкие приказы. — Л’орик кивнул в сторону равнины. — Корболо хочет заставить адъюнктессу сражаться здесь. Ждет, что так оно и будет. Но с какой стати Тавора должна идти у него на поводу?

Ша’ик обдало новой волной холода.

«В самом деле, с какой стати? Уверенность Корболо… смахивает на бахвальство. Малазанская армия — не игрушечные солдатики, которых он может расставлять, как ему заблагорассудится».

Ша’ик была вынуждена признать, что и другие ее соратники ведут себя не лучшим образом. Тот же Камист Релой со своими ищейками Файеллой и Хенарой. А Бидитал с Фебрилом? Леоман, который со снисходительной усмешкой слушал, как Корболо расписывал ход грядущего сражения. Леоман тогда напустил на себя такой вид, будто он один знает нечто важное. Ох уж эта его вечная ухмылка…

«С другой стороны, можно ли ждать чего-то серьезного от Леомана? В своей яме, нанюхавшись дурханга, он может воображать себя величайшим полководцем. А на деле… пока один лишь Корболо доказал, что он чего-то стоит».

— Опасно доверять командиру, который воюет ради уничтожения противника, — тихо сказал Л’орик.

— А для чего он, по-твоему, должен воевать?

— Ради победы.

— А разве уничтожение противника не приносит победу?

— Вот в этом-то и заключается изъян мышления Корболо. Леоман еще несколько месяцев назад говорил: ошибочна сама последовательность событий. Пойми, Избранница, победа должна предшествовать уничтожению, а не наоборот.

— Тогда почему эти твои соображения я слышу только сейчас? Почему во время обсуждения замыслов Дома ни ты, ни Леоман ничего ему не возразили?

— Разве это было обсуждением? — с улыбкой спросил Л’орик. — Нет, Избранница, Корболо не из тех, кто позволяет обсуждать свои действия.

— Тавора тоже, — резко ответила ему Ша’ик.

— Это уже не столь важно.

— Почему?

— Малазанцы — приверженцы своей собственной военной доктрины. Колтейн это хорошо понимал, а вот верховный кулак Пормкваль об этом забыл. Тактика должна быть взаимосогласованной. Так повелось еще со времен Дассема Ультора, когда он стал первым мечом Малазанской империи. «Стратегия принадлежит командиру. Тактика — это первое сражение любой войны, и происходит оно в штабном шатре», — вот слова Дассема. Но такая доктрина целиком зависит от опыта и умения офицеров. Неумелые командиры… те, что сумели проникнуть в…

— Ты имеешь в виду офицеров из числа знати?

— Откровенно говоря, да. Тех, что приобрели себе должности. Как будто за деньги можно купить и опыт, и мастерство! Дассем ни за что бы не потерпел подобное. Насколько я могу судить, императрица стоит на таких же позициях. Вернее, ей пришлось встать на такие позиции. Именно поэтому в Малазанской империи и началась Великая Чистка.

— Я это знаю. Ты хочешь сказать, что личность Таворы не играет особой роли?

— Не совсем так, Избранница. Тактика — дитя стратегии. Характер Таворы, конечно же, накладывает свой отпечаток на стратегию малазанцев. У опытных солдат есть такие понятия: «горячее железо» и «холодное железо». Колтейн был холодным железом. Дуджек Однорукий тоже такой, хотя и не всегда. Он один из редких полководцев, которые способны меняться под напором необходимости. А вот кто такая Тавора — этого я не знаю.

— Поясни, что значит «холодное железо», — потребовала Ша’ик.

— Избранница, знание слов и умение объяснить их смысл — разные вещи. Я не полководец.

— Хватит меня дурачить, Л’орик! Ну, я слушаю!

— Я могу лишь сказать, как я это понимаю. Но…

— Довольно увиливать!

Маг повернул голову и позвал:

— Маток, подойди к нам.

Ша’ик хотела было рассердиться, посчитав это очередной уловкой со стороны Л’орика, но потом поняла, что чародей прав.

— Маток, иди сюда, — велела она полководцу.

Тот спешился и подошел.

— Предводитель, Избранница попросила меня объяснить, что такое «холодное железо». Моих знаний не хватает, поэтому я прошу тебя помочь.

Пустынный воин усмехнулся, блеснув зубами.

— Холодное железо — это Колтейн. Дассем Ультор, если только легенды не врут. Дуджек Однорукий. Адмирал Нок. К’азз Д’Авор из Багровой гвардии. Иниш Гарн, который был вождем гралов. Холодное железо — оно твердое. Острое.

— Иногда слишком острое, — вставил Л’орик.

— Железо — это душа полководца, — продолжал Маток. — Она либо полыхает огнем жизни, либо дышит холодом смерти. Вот так-то, Избранница. Корболо Дом — это горячее железо. Я — тоже. И ты. Мы все подобны пустынному солнцу, пустынному зною, который сродни дыханию богини Вихря.

— Значит, армия Дриджны — это горячее железо?

— Да, Избранница. И потому мы должны молиться, чтобы в кузнице сердца Таворы не угасало пламя отмщения.

— Ты хочешь сказать, мы должны молиться, чтобы и она тоже оказалась горячим железом? Но почему?

— Потому что тогда мы сумеем победить.

У Ша’ик вдруг затряслись колени. Она пошатнулась. Л’орик испуганно подскочил к ней и удержал за плечи.

— Что с тобой, Избранница?

— Со мной… ничего. Голова слегка закружилась… Уже прошло.

Она взглянула на Матока. В глазах у того что-то промелькнуло и тут же погасло. Его лицо вновь стало бесстрастным.

— Скажи, предводитель, а если Тавора окажется холодным железом?

— Тогда нас ожидает жестокая битва.

— Летописи повествуют, что холодное железо в три, а то и в четыре раза чаще одолевает горячее, — добавил Л’орик.

— А как же Колтейн? — не унималась Ша’ик. — Разве он не пал под натиском Корболо Дома?

Л’орик и Маток переглянулись.

— Не слышу ответа!

— Избранница, пока «Собачья цепь» двигалась к Арэну, Корболо Дом и Колтейн провели девять сражений, — сказал Маток. — Из них Корболо выиграл только одно. Самое последнее, у стен Арэна. Но для этого ему понадобились помощь Камиста Релоя и сила Маэля, которую он получал через одного жреца-джистала.

Ша’ик понимала: Л’орик видит, что ее трясет. А домыслить остальное ему не составит труда.

— Избранница, — прошептал маг, наклоняясь к самому ее уху, — я чувствую, что ты знакома с Таворой. И ты знаешь, что она — холодное железо. Это так?

Ша’ик молча кивнула. Откуда ей это известно? Воспоминания детства тут ни при чем. Суть Таворы она учуяла нутром. Это знание, которое не требует подтверждений. Оно просто есть, и все.

— Маток, а среди наших приверженцев кто-нибудь является холодным железом? — спросил Л’орик.

— Всего лишь двое, высший маг. Один из них может быть и холодным, и горячим. Это Тоблакай.

— А кто второй?

— Леоман Неистовый.

Корабб Бхилан Тену’алас лежал, присыпав себя песком. Поначалу ему было очень жарко. Его телаба промокла насквозь, отчего вокруг тела образовался песчаный панцирь. Теперь стало прохладнее, но очень скоро Корабб, проклинавший жару, дрожал от холода.

Он был пардийцем, шестым сыном в семье. Он был еще ребенком, когда его отца — вождя племени — свергли, и все сразу изменилось. Корабб рано покинул родной дом и немало лет провел в странствиях и скитаниях. Пробовал зарабатывать ремеслом, но оседлая жизнь его не влекла. Существование караванного стражника казалось однообразным. Куда интереснее было самому нападать на караваны, и Корабб сменил род занятий… Когда судьба свела его с Леоманом, он едва дышал. Трое гральских всадников почти целое утро волокли его по пустыне.

Леоман выкупил Корабба у гралов за смехотворную сумму: да и сколько можно было потребовать за пленника, с которого горячие пески заживо содрали едва ли не всю кожу? Леоман отвез его к знахарке из какого-то неведомого племени. Та потащила умирающего к горному источнику и заставила сесть в воду. Корабба трясла лихорадка, но старуха не выпускала его до тех пор, пока не сотворила нужный ритуал и не попросила древних духов исцелить его тело.

Корабб понятия не имел, что заставило Леомана выкупить его у гралов. Поначалу он просто не решался спросить, а узнав пустынного воина поближе, счел за благо вообще помалкивать. Зато Корабб знал другое: если понадобится, он отдаст свою жизнь за Леомана Неистового.

Сегодня они оба почти весь день провели в засаде, лежа молча и неподвижно. Только под вечер вдали показались первые вражеские дозорные, осторожно двигавшиеся по растрескавшейся земле.

— Виканцы, — сказал Корабб, шевельнув затекшими плечами.

— И сетийцы тоже, — отозвался Леоман.

— А с ними еще кто-то в серых доспехах.

Леоман пригляделся и смачно выругался.

— Хундрилы с южного берега Ватара. А я-то надеялся… Тяжко им тащить на себе такие доспехи. Только глянь, какие древние. Значит, разграбили могилы предков. Когда их предки носили эти доспехи, хундрилы еще не ездили верхом.

Корабб прищурился.

— Почти сразу за их дозорными следуют передовые отряды. Видишь, как пылят?

— Вижу. Надо что-то делать.

Оба воина молча покинули гребень холма и побежали к ложбине, где оставили своих лошадей.

— Вечером, — коротко произнес Леоман, забираясь в седло.

Корабб кивнул. Ша’ик, конечно же, узнает, что они ослушались ее приказа. Богиня Вихря зорко следит за всеми своими детьми. Но ведь это их земля, и они не могут позволить захватчикам беспрепятственно передвигаться по ней. Пески выпьют кровь врагов и шепнут ночной темноте, чтобы позвала Худа собирать урожай.

Л’орик стоял вблизи тропы, что вела в рощу Тоблакая. Он огляделся по сторонам, затем едва заметно шевельнул одной рукой, окружив себя защитным магическим ритуалом. Удовлетворенно кивнув, маг двинулся дальше.

Сама Ша’ик может пребывать в рассеянности, но ее богиня не дремлет. Л’орик чувствовал: та уже протягивала магические щупальца, пытаясь его найти. И не только она. Было еще по меньшей мере двое желающих вызнать его намерения, увидеть каждый его шаг.

Фебрил становился все беспокойнее. Камист Релой — тоже. Бидитал, как всегда, озабочен совсем другим. Возможно, его меньше всего сейчас занимает Л’орик. Но тревога буквально витала в воздухе. Ничего удивительного: какие бы планы ни вынашивались заговорщиками, они вот-вот осуществятся. Так что развязка, та или иная, уже близка — в этом Л’орик не сомневался.

Маг никак не ожидал, что Ша’ик окажется настолько… неподготовленной к грядущим событиям. Впрочем, она довольно ясно намекнула ему, что осведомлена обо всем происходящем в лагере. Знает ли Избранница о его путешествиях? Возможно, пока еще нет, но риск очень велик. И все равно есть места, которые должны оставаться для нее недоступными. Говоря сегодня с Ша’ик, Л’орик больше всего боялся, что она спросит про Фелисин.

«А может, как раз потому и не спросила, что ей и так уже все прекрасно известно? — При этой мысли Л’орика передернуло. — Хороша же в таком случае сама Ша’ик! Неужели она знает, что Бидитал сотворил с ее приемной дочерью, и… просто-напросто не обращает на это внимания?»

В лесу каменных деревьев сумерки всегда наступали раньше, чем в остальных местах оазиса. Л’орик вглядывался в следы на пыльной тропе. Только его собственные. Значит, больше никто сюда не ходил.

Конечно, богине не нужны тропы, и следов она не оставляет. Но что-то в роще Тоблакая изменилось, как будто это место претерпело магическое освящение. Если так, тогда на глазу богини Вихря появилось слепое пятно.

И все-таки, почему Ша’ик не спросила о Фелисин? Л’орик остановился и хлопнул себя по лбу. Чтобы ответить на этот вопрос, не требовалось быть магом. Ну конечно же, все мысли Избранницы сейчас сосредоточены на Таворе. Адъюнктесса не дает ей покоя ни днем, ни ночью. С каждым днем вражеская армия все ближе к границам Рараку. И с каждым днем возрастают сомнения и страхи Ша’ик. Она ведь малазанка. И более того, она знает Тавору. Здесь есть какая-то глубоко сокрытая тайна. Тайна, которая могла бы очень многое объяснить.

Складывалось впечатление, что страх перед Таворой направлял все действия Ша’ик с самого ее Возрождения. Только этим можно объяснить приказ отступать, когда Воинство Апокалипсиса уже было готово захватить Арэн. Ша’ик отступила сюда, в сердце Рараку. Правильнее сказать, бежала, гонимая страхом.

Л’орику было страшно думать об этом.

Он вошел в рощу. Знакомое кольцо деревьев равнодушно взирало на старенький шатер и худенькую девчушку, сидевшую возле окаймленного камнями очага.

Когда он подошел поближе, Фелисин, не поднимая головы, промолвила:

— Л’орик, я тут думала… Знаешь, а ведь что Бидитал, что Корболо Дом совершенно одинаковы. Убийство всегда остается убийством, в какие одежды его ни наряди. Я рада, что скрываюсь здесь. Тебе, наверное, тяжело там, в змеином гнезде… Ты говорил с ней сегодня?

Л’орик присел на корточки, развязал мешок и стал вынимать оттуда еду.

— Говорил, — глухо ответил он.

— И что?

— Ша’ик больше всего волнует… предстоящее сражение. Похоже, она думает только о нем.

— Скажи лучше прямо: моя мать не спрашивала обо мне, — по-взрослому улыбнулась Фелисин. — Так?

— Да, — прошептал Л’орик и отвернулся.

— Выходит, она все знает. И рассуждает так же, как и я: скоро Бидитал вынудит заговорщиков к действиям. Им надо знать, примкнет ли он к их заговору или останется в стороне. Здесь ничего не изменилось. Надвигается ночь, ночь предательства. И матери нужно, чтобы Бидитал сыграл свою роль до конца.

— Я в этом не уверен… — начал было Л’орик и замолчал.

Но Фелисин обо всем догадалась. Никогда еще улыбка ее не была столь ужасной.

— Значит, богиня Вихря похитила из души моей матери любовь. Я все понимаю: Ша’ик довелось многое пережить. И потом, она ведь мне не настоящая мать. Она удочерила меня, потому что это доставляло ей удовольствие.

— Неправда, Фелисин. Ша’ик поняла, как тебе тяжело, и решила помочь.

— Я была первой, кто увидел ее вернувшейся после Возрождения. Мы встретились по чистой случайности. Меня в тот день отправили собирать цветы хен’бары. До этого Ша’ик никогда не замечала меня. Да и с какой стати? Кем я была для нее? Одной из тысяч осиротевших детей. А потом Ша’ик ушла и вернулась… Возрожденной.

— Пророчица вернулась к живым.

Фелисин засмеялась.

— Л’орик, не надо рассказывать мне сказки. Я уже тогда поняла то, что ты сам, быть может, понял только сейчас. Ша’ик Возрожденная и Ша’ик-прежняя — это две разные женщины.

— Девочка, это не имеет никакого значения. Главное, что богиня Вихря избрала ее.

— Да, потому что прежняя Ша’ик либо умерла, либо была убита. Ты тогда не увидел правду на лицах Леомана и Тоблакая. А я заметила, что оба чувствовали себя неуверенно, поскольку не знали, сработает ли их уловка. Она сработала. Но богиня Вихря сделала свой выбор… по необходимости. Да, Л’орик.

— Я уже сказал тебе, Фелисин, это не имеет значения.

— Для тебя, быть может, и не имеет. Даже сейчас ты меня не понимаешь. Я видела Ша’ик-старшую вблизи. Всего один раз, но этого хватило. Она равнодушно взглянула на меня и даже не заметила. Она вообще никого не замечала. Я хоть и была тогда совсем мала, но поняла. Поняла всю правду — и о ней, и о ее богине.

Л’орик откупорил кувшин и сделал несколько торопливых глотков, вливая вино в пересохшее горло.

— И что же это была за правда? — шепотом спросил маг, не решаясь взглянуть на собеседницу. Он снова припал к кувшину.

— Я поняла: мы все… все до единого… лишь рабы. Мы — орудия, с помощью которых она удовлетворяет свои желания. А в остальном богине на нас глубоко наплевать. Но когда я впервые увидела Ша’ик Возрожденную, мне показалось, что в ней что-то переменилось. — Боковым зрением Л’орик заметил, как Фелисин иронично пожала плечами. — Но богиня слишком сильна. Ее власть безраздельна. Она отравляет ядом безразличия… я хорошо знаю его вкус. Спроси у любого сироты. Все они, независимо от возраста, подтвердят тебе мои слова. Мы все сосали грудь богини. Да вот только у нее вместо молока — яд.

Маг чувствовал слезы, катящиеся у него по щекам, но не осмеливался шевельнуться, чтобы вытереть их.

— А теперь, Л’орик, — продолжала Фелисин, — правда открылась нам всем. Абсолютно каждому. Мы все сироты. Подумай об этом. Бидитал потерял свой храм и вообще лишился своего культа. То же самое случилось и с Гебориком. Осиротел и отступник Корболо Дом, кулак, который когда-то стоял в одном ряду с такими полководцами, как Колтейн и Скворец. А Фебрил? Ты знаешь, что он убил собственных родителей? Тоблакай лишился соплеменников… Когда-то мы были детьми Малазанской империи. И что мы сделали? Мы отвергли императрицу Ласин, заменив ее безумной богиней, которая жаждет лишь разрушения и рек крови…

— По-твоему, я тоже сирота? — уточнил Л’орик.

Фелисин не понадобилось ему отвечать: вопрос говорил сам за себя, и от этого оба ощутили неподдельную боль.

«Ах, Озрик…»

Девочка взяла из рук мага кувшин и сделала несколько глотков. После чего продолжила:

— Остается лишь Леоман Неистовый. Да, Леоман. Наш ущербный бриллиант. Я часто думаю: сумеет ли он нас спасти? Воспользуется ли такой возможностью? Из всех нас только он один… лишен оков. Богиня хотела бы заковать в свои цепи и его, но ее надежды тщетны. Ты ведь это понимаешь, Л’орик?

Маг кивнул. И вытер рукавом глаза.

— Я сумею убедить в этом Ша’ик.

— Она знает, что Леоман — наша последняя надежда?

— Думаю, что да, — со вздохом ответил Л’орик.

Оба долго молчали. Стало совсем темно. Огонь догорел, и теперь полянку освещали только звезды. Магу вдруг показалось, что у статуй Тоблакая жадно блеснули голодные глаза. Л’орик вскинул голову и невольно содрогнулся.

— Чуешь их присутствие? — тихо засмеялась Фелисин.

— Странные они, эти статуи. Лица у них вроде бы т’лан имасские, и тем не менее…

— Тоблакай почитал их как богов. Леоман проговорился мне однажды, когда сильно нанюхался дурханга. Но предупредил, чтобы я ни единым словом не обмолвилась нашему скульптору. — Девочка вновь засмеялась, теперь уже громче. — Только глупец отважился бы встать между Тоблакаем и его богами.

— Да. Этот простой воин на самом деле вовсе не так уж прост, — пробормотал Л’орик.

— Как и ты сам, высший маг, — сказала Фелисин. — Ты прекрасно знаешь, что вскоре тебе придется действовать. Придется выбирать. Стоит замешкаться — и выбор сделают за тебя, да такой, что ты горько пожалеешь.

— То же самое я могу сказать и тебе, Фелисин.

— Ну что ж, тогда нам есть о чем поговорить. Только давай вначале поедим, пока вино не опьянило нас и не затуманило разум.

Ша’ик попятилась. Ей стало больно и тревожно. Обиталище Геборика было окружено невидимой сетью магических заклинаний. И сейчас они задрожали, словно сигнальные колокольчики.

Ша’ик подавила гнев, начавший захлестывать ее, и совсем тихим голосом сказала:

— Геборик, ты же знаешь, кто к тебе пришел. Впусти меня. Если ты и дальше будешь сопротивляться, я обрушу на тебя весь гнев богини.

Ответом ей была тишина, затем знакомый голос произнес:

— Входи.

Избранница сделала шаг. Преграда возникла снова, но теперь Ша’ик смогла прорвать невидимую завесу, возведенную над разрушенными стенами. А потом… Она не знала, что произошло. Как будто там, где только что лежала густая мгла, вдруг вспыхнул ярчайший свет. Он принес с собою ощущение пустоты и… свободы. Она была свободна!

— Что ты сотворил, Геборик?

— Богине, сокрытой внутри тебя, нечего делать в моем храме.

В храме? Внутри у Ша’ик все бурлило. Обширная часть ее разума, занимаемая богиней Вихря, вдруг опустела, но ненадолго. Туда сразу же хлынуло все то, что составляло суть прежней Фелисин Паран. На сердце стало горько, ее охватила бессильная ярость. Перед глазами замелькали картины не такого уж далекого прошлого. Вспомнился Бенет — ее покровитель на отатараловом руднике.

«Поганая тварь! Я досталась тебе ребенком, но ты не сделал меня женщиной. Нет, ты превратил меня в игрушку. В рабыню для себя самого и своего жестокого, ущербного мира.

Я помню, как ты часами сидел, покачивая ножичком и забавляясь игрой света на его лезвии. Чему я могла научиться от тебя? Только резать, как резал ты, чтобы развлечься и посмотреть, как вытекает чужая кровь. Я превзошла тебя, Бенет, и сумела резать без ножа. Я погубила Бодэна, Кальпа, Геборика…»

Ее коснулись руки. Призрачные, но вполне ощутимые. Знакомые руки, покрытые татуировкой. Геборик.

— Пошли, девочка. Я… опустошил тебя. Все остальное, что ты ощутила, — это непредвиденные последствия выдворения богини из твоей души. Идем.

Вслед за Гебориком она вошла внутрь шатра. Там было сыро и холодно. Единственная масляная лампа пыталась сражаться с сумраком. Потом ее пламя поплыло в воздухе — это Геборик взял лампу и, опрокинув ее над жаровней, поджег горящим маслом сухие навозные лепешки.

— Свету требуется немного времени… совсем немного, чтобы осветить и освятить этот временный храм. Правда, я не знаю, каким должен быть храм Трича.

Ша’ик сидела на подушках, вытянув руки над огнем жаровни. Меховой плащ не согревал, и она ждала, когда пламя начнет отдавать ей свое тепло. Услышав имя Трича, молодая женщина вскинула голову.

Геборик сидел перед нею на корточках. Совсем как в тот раз в Унте, на площади под названием Круг Правосудия. Призрачные служители Худа подошли к нему, чтобы… предсказать падение Фэнера. Призрачные служители? Тогда они казались ей ужасающим скопищем мух. Но ни одна не посмела коснуться узоров его татуировки… Татуировка осталась, однако ее узор стал другим.

— Почему ты упомянул Трича? — спросила гостья.

Геборик сощурил глаза. Совсем как кот… Боги, он теперь видел!

— Потому, дорогая Ша’ик, что тот Взошел и стал богом.

— Не называй меня этим именем! — почти закричала она, обхватив себя руками. — Я — Фелисин из дома Паранов. Ша’ик ждет меня там, за стенами шатра. За стеной твоей магии.

— И ты хочешь туда вернуться?

— А у меня нет иного выбора, Геборик, — прошептала она, глядя на танцующее пламя.

— Боюсь, что так.

Она вдруг вскочила на ноги и воскликнула:

— Фелисин!

— Что такое?

— Фелисин-младшая! Я давно ее не видела. Несколько дней… нет, даже несколько недель. Где она?

Геборик легко выпрямился. Его движения утратили старческую скованность и стали по-кошачьи плавными и точными.

— Богиня должна это знать, — сказал он.

— Если и знает, то мне не говорит!

Она заглянула в глаза Геборика, и ей стало страшно. Определенно, Призрачные Руки что-то знал!

— Геборик, почему ты молчишь?

Он вдруг согнал ее с подушек и за руку потащил к выходу из шатра. Оба шли медленно, и Геборик внушал женщине, тщательно произнося каждое слово:

— Мы с тобой обо всем переговорили. Тебе не о чем волноваться. Адъюнктесса и ее легионы неотступно приближаются, и тебе еще многое нужно сделать. Ты должна следить за тайными замыслами Фебрила. И тут тебе пригодится помощь Бидитала.

— Геборик!

Она пыталась вырваться, но старик цепко держал ее за руку, не останавливаясь ни на мгновение. Вот и полог, загораживающий вход в шатер.

— Геборик! Что ты…

Он вытолкнул ее наружу. Обратно, в мир Ша’ик. В мир богини Вихря.

Ша’ик встала на ноги. Должно быть, она оступилась, когда выходила из шатра.

«Мы с Гебориком обо всем переговорили. Я согласна: нужно думать о более важных делах, и прежде всего — о змеином гнезде предателей. Я сегодня же встречусь с Бидиталом. Обязательно встречусь».

Ша’ик повернулась и пошла к своему дворцу-шатру. Над головой ярко мерцали пустынные звезды. Они всегда так мерцают, когда богиня рядом… Что же могло привлечь ее внимание? Возможно, просто захотела взглянуть на свою Избранницу.

Ни Ша’ик, ни ее богиня не заметили, как из шатра выскользнула призрачная фигура и, слившись с вечерними тенями, понеслась к западной окраине города. А оттуда — к роще каменных деревьев.

Бидитал сидел в окружении теней. Он снова был один. Маг довольно улыбался. У Фебрила свои игры. Так же, как и у него, бывшего верховного жреца Тени. В конце концов, даже предателей можно предать. Это так же легко, как перевернуть зажатый в руке нож.

Песочные часы неумолимо отсчитывали время. Песок все сыпался и сыпался. Слой за слоем. Часы были слепком реального мира, такого же многослойного и переменчивого, в чем скоро убедятся Фебрил и остальные заговорщики.

Они искали магический Путь для себя. Бидитал не сразу докопался до этой истины. Она скрывалась очень глубоко, таилась в паузах между словами. Оказывается, дело вовсе не ограничивалось заурядной грызней за власть, их замысел был гораздо масштабнее. И впрямь, к чему сражаться за власть, когда ее можно узурпировать? А для этого, как водится, необходимо свергнуть прежнего правителя. Бидитал чувствовал, что размотал лишь часть клубка, не добравшись до самой сердцевины. Им понадобился магический Путь… но зачем? Пока что его вопрос повис в воздухе. Но ничего, он найдет ответ, и очень скоро.

Избранница рассчитывает на его поддержку, и здесь он ее не подведет.

«Я сделаю то, чего она от меня ждет. Естественно, мои замыслы простираются гораздо дальше помощи Ша’ик, служения богине и магическому Пути Вихря, которым та повелевает. Я создам целый пантеон… и он станет воплощением моей давней мечты — отомстить чужеземным захватчикам, посягнувшим на Трон Тени».

Даже сейчас, если прислушаться… если вслушаться с предельным вниманием… можно услышать их. Они приближались. Неотступно приближались.

Бидитал содрогнулся от страха, и тени бросились врассыпную, чтобы тут же вернуться назад.

«Рашан и Меанас. Меанас и Тир. Тир и Рашан. Три потомка древних Путей: Галейна, Эмурланна и Тирлана. Так стоит ли удивляться, что они вновь ведут войну? Разве мы не наследуем привычки своих отцов и матерей?»

Но призрак страха не унимался. В конце концов, это ведь не он их призвал. Бидитал не знал главной тайны магического Пути Вихря; не знал, почему этот Путь существует только здесь и больше нигде. Хуже всего, что он не понимал, почему древние битвы не заканчиваются, а лишь замирают на время, и каждая кость в песках хранит память о них.

Бидитал воздел руки, и все тени собрались вместе.

— Дети мои, — прошептал он слова завершающего заклинания.

«Да, отец».

— Вы помните?

«Мы помним».

— Вы помните тьму?

«Да, отец. Мы помним тьму».

— Попросите у нее силу, и завершим нашу встречу, дети мои.

«А ты помнишь тьму?»

Жрец широко улыбнулся. Простой вопрос, который мог бы задать кто угодно. Наверное, они это понимают. Хотя нет, пока еще не понимают. В отличие от него самого.

«Ты помнишь тьму?»

— Я помню.

Тени стали рассеиваться. Бидитал снова застыл, вслушиваясь в едва различимый призыв. Он вздрогнул. Да, они совсем близко. Что сделают они, когда наконец появятся здесь?

Их было одиннадцать. Его избранников.

Корболо Дом развалился на подушках и сквозь полусомкнутые веки глядел на молчаливые фигуры, застывшие перед ним. В правой руке он держал хрустальный бокал с редким и очень дорогим вином из Гризианской долины, что на далеком Квон-Тали. На правом бедре у него покоилась голова спящей женщины, с которой они недавно предавались плотским утехам. Он подмешал ей в вино достаточно дурханга, так что она будет крепко спать не только сейчас, но и весь завтрашний день. Осторожность превыше всего.

Все одиннадцать личных убийц Корболо принадлежали к «Истребителям собак». Этакая гвардия внутри гвардии, умеющая убивать быстро и не оставлять следов. Пятеро из них освоили это искусство еще задолго до вторжения Малазанской империи. Все они владели секретами магии и алхимии, позволявшими им выглядеть молодо.

Из оставшихся шестерых трое были малазанцами. Они начинали личными телохранителями Корболо Дома, когда тот почувствовал, что у него есть все основания опасаться когтей.

«Опасаться? Это слишком мягко сказано. Тогда я еще не знал, какие умопомрачительные открытия меня ожидают и с чем мне придется столкнуться. Многое из того, что я считал давно ушедшим и исчезнувшим, продолжало существовать, ничуть не утратив былой опасности».

Тогда у него было десять телохранителей. Теперь остались только трое, сочетавшие в себе редкое умение с исключительной удачливостью.

Наконец, трое последних были местными уроженцами, принадлежали к различным племенам. «Собачья цепь» позволила каждому показать, на что он способен. В День Чистой крови стрела одного из них поразила юного колдуна Сормо И’ната. Стрелявший находился в семидесяти шагах от мальчишки и целился в горло. Расчет был верен: Сормо захлебывался в собственной крови, не имея сил призвать духов на помощь.

Корболо отхлебнул вина, медленно облизал губы и сказал:

— Камист Релой выбрал одного из вас для наиболее ответственного дела, которое должно стать тем факелом, что воспламенит все остальные события. Я доволен его выбором. Но не думайте, будто я принижаю остальных. В эту ночь каждого из вас ждут важные и ответственные поручения. Вам не придется далеко идти. Все будет происходить здесь, в этом лагере. Впереди — бессонная ночь, и потому я призываю вас сделать все, чтобы оставаться бодрыми. Двое будут неотлучно находиться при мне, ибо наверняка найдутся злоумышленники, которые в эту ночь попытаются меня убить.

«Иными словами, в случае чего вам предстоит погибнуть вместо меня», — мысленно добавил Корболо.

— А теперь оставьте меня, — произнес он, слегка взмахнув левой рукой.

Одиннадцать убийц молча поклонились и бесшумно исчезли.

Корболо отодвинул спящую женщину, бесцеремонно схватив ее за волосы (все равно ничего не чувствует), и встал. Он допил вино, спустился по нескольким ступенькам невысокого помоста и прошел в соседнее помещение, скрытое за шелковыми занавесками.

Там расхаживал взад-вперед Камист Релой. Его голова была запрокинута назад, а руки производили странные движения, как будто он танцевал.

Корболо прислонился к опорному столбу и некоторое время с язвительной усмешкой наблюдал за высшим магом.

— Который из твоих многочисленных страхов владеет тобой сейчас, дорогой Камист? Впрочем, можешь не отвечать. Утешать тебя я все равно не собираюсь.

— А меня удивляет твоя глупая самоуспокоенность, — раздраженно произнес чародей. — Или ты думаешь, что мы с тобой — единственные умные люди?

— Смотря где, Камист. Если ты имел в виду весь мир, то, конечно же, нет. А вот в Рараку — вполне возможно. Ну скажи, кого нам бояться? Ша’ик? Ты и сам видишь, в кого она превращается. В безмозглую куклу. Богиня пожирает ее разум, и Ша’ик все меньше и меньше понимает, что творится у нее под самым носом. Или ты боишься богиню? Уверяю тебя, она едва ли нас замечает. Обыкновенная подозрительность, которую она проявляет по отношению ко всем и каждому. Итак, кто остается? Л’орик? Я достаточно перевидал людей, подобных ему: окружают себя завесой таинственности, а за ней — пустота. Пустоту всегда скрывают тщательнее всего. Одно сплошное притворство, уж поверь мне.

— В отношении Л’орика ты не прав, но вот он-то как раз меня не беспокоит.

— Тогда кто тебя волнует? Призрачные Руки? Тому было бы пойло из хен’бары, а на все остальное наплевать. Леомана сейчас здесь нет, а когда он вернется, я найду ему достойное занятие. Тоблакай? Этого мы, скорее всего, вообще больше не увидим. Остается один Бидитал. Фебрил клянется, что перетянул его на нашу сторону. Поладить с Бидиталом не так уж сложно; нужно лишь разобраться, каково главное вожделение этого сластолюбца. Мы это знаем. Бидитал — раб своих извращений. Посули ему десять тысяч девчонок-сирот, и он начнет пускать слюни от удовольствия.

Камист Релой обхватил себя руками и продолжил расхаживать по устланному шкурами полу.

— Пойми, Корболо: меня тревожат не те, кого мы знаем. Гораздо опаснее те, кто находится среди нас, но кого мы не знаем.

Напанец поморщился.

— А сотен наших шпионов тебе мало? Не забывай: богиня Вихря зорко стережет свои владения и не пропустит чужаков.

— Ты мыслишь слишком прямолинейно, Корболо. Задай свой вопрос еще раз, но в ином ключе. Прими в расчет подозрения богини относительно нас и наших замыслов.

И тут Корболо Дом потерял терпение. Он размахнулся, готовый ударить своего сподвижника, но рука застыла в воздухе. Нет, Камист Релой вовсе не выставил магическую защиту; он даже не заметил поползновений Корболо. Просто до напанца вдруг дошел смысл сказанного. Его глаза округлились. Он замотал головой, как будто слова чародея были назойливой мухой.

— Нет! Это уже слишком. Неужели ты думаешь, что она позволит проникнуть сюда кому-то из когтей?

— Я этого не говорил. Но полностью исключать такой возможности нельзя. Богиня не вездесуща.

— Но зачем это ей нужно?

— Послушай меня, Корболо. Мы — «Истребители собак». Мы убили Колтейна, уничтожили Седьмую армию и легионы, находившиеся в Арэне. У нас есть кадровые маги. Наконец, кто будет командовать армией в день решающей битвы? Разве у «Когтя» мало причин, чтобы ударить именно по нам? Продержится ли Ша’ик, если мы все погибнем? Да и к чему убивать ее? Мы способны вести войну без нее и ее треклятой богини. Не впервой. Мы вот-вот…

— Довольно, Камист Релой. Теперь я понимаю суть твоих опасений. Ты боишься, что богиня пропустит какого-нибудь когтя сюда, чтобы расправиться с нами. С тобой, с Фебрилом и со мною. Забавное предположение, но мне плохо верится, что сие осуществимо. Богиня Вихря слишком неповоротлива, слишком подвержена вспышкам чувств, чтобы рассуждать последовательно и хладнокровно.

— Пойми, Корболо, ей и думать-то особо не надо. Достаточно лишь понять, в чем заключается предложение, и потом решить, соглашаться или нет. От богини не требуется ясности мышления. За нее все обмозгуют когти Ласин. Может, ты сомневаешься в уме Шика?

— Нет, — через силу признался напанец. — Я рассчитываю, что богиня Вихря не пойдет на общение с посланцами императрицы, будь то Шик или кто-то другой. Разве ты забыл, что богине требуется беспрекословное подчинение ее воле? А малазанцы на это не согласятся. Ты сам сотворил себе кошмар наяву, Камист, и теперь зовешь и меня присоединиться. Нет, высший маг, здесь я к тебе не примкну. Мы надежно защищены и слишком далеко продвинулись в своих замыслах, чтобы позволять себе беспокойство.

— Если я до сих пор жив, то лишь потому, что умею предугадывать возможные действия своих врагов. Как говорят солдаты, штабные планы проверяются на поле боя. Но то честная битва, когда обе стороны не скрывают своих намерений. А в тайной игре уловок и ухищрений замыслы рождаются от постоянного соприкосновения с противником. И потому действуй, как считаешь нужным, а я буду действовать по-своему.

— Это твое право. А теперь оставь меня. Уже поздно, и меня клонит в сон.

Высший маг прекратил свои хождения туда-сюда, бросил на Дома прощальный взгляд и молча покинул его шатер.

Корболо некоторое время слушал удаляющиеся шаги. Потом раздалось шуршание задвигаемого полога. Телохранителям, стоящим у входа, было строго-настрого приказано никого к нему не пускать.

В бокале оставалось еще немного вина. Корболо глотнул… и тут же выплюнул его обратно.

«Ну и гадость! Стоит таких денег, а ничем не отличается от пойла, которое подают в захудалых портовых тавернах Малаза!»

Он швырнул бокал на пол и прошел в дальний конец шатра, где высилась груда подушек.

«Ложе в каждом помещении. Что обо мне подумают? Правда, остальные предназначены не для сна. Сплю я только здесь… Ох, как же я устал…»

Ложась отдохнуть, Корболо Дом совсем позабыл о женщине, которую оставил в соседней комнате. Полководец считал, что после такой порции дурханга она продрыхнет до полудня. Но здесь (как, впрочем, и во многом другом) напанец ошибался.

Подобно любому одурманивающему зелью, дурханг со временем перестал действовать с прежней силой. Крепкий сон, вызываемый им поначалу, сменился более поверхностным, а потом перешел в отупляющую дрему. Это позволяло не чувствовать боли, когда тебя тащат за волосы, но сохранять достаточно ясное сознание.

Дурханг помог женщине прекратить войну между разумом и чувствами. Он просто усыпил, а может, и убил в ней все чувства, притупил воспоминания, о чем она не особо сожалела: в ее жизни не было ничего такого, о чем бы стоило помнить. Она научилась изображать страсть, томно вздыхать, стонать от мнимого наслаждения. Как ни странно, Дом принимал все это за чистую монету.

Вот и сегодня любовница привычно вела себя в объятиях Корболо, позволяя ему выплескивать свою похоть и послушно глотая дым дурханга. От этого дыма в горле у нее накапливался комок слизи, но она молча и терпеливо ждала, когда бесцветные и безвкусные капли, добавленные ею в бокал напанца, возымеют свое действие.

Наконец из соседнего помещения донесся негромкий храп Корболо. Женщина перевернулась на бок и только теперь позволила себе зайтись кашлем. Успокоившись, она снова прислушалась. Храп не прерывался. Тогда она встала и направилась к выходу из шатра.

Услышав, что гостья возится с завязками, грубый голос снаружи спросил:

— Что, Сциллара, опять тебе худо? И так уже весь лагерь заблевала!

Второй голос со смехом добавил:

— Удивительно, как наша красавица еще не усохла до костей! Ее же буквально наизнанку выворачивает. Я вот пробовал дурханг, но меня не рвало.

— А ты бы добавил туда красного листа и горьких ягод — тогда бы точно бегал в нужник на пару со Сцилларой.

Часовые развязали полог, и женщина выбралась наружу. Каждый из караульных не отказал в себе в удовольствии пощупать и потискать ее. Раньше ей это даже нравилось, заставляя кровь бурлить. Теперь же тело оставалось безучастным, а разум холодно и насмешливо относился к вспышкам мужской похоти, которые просто нужно перетерпеть.

Перетерпеть, как и все остальное в этом мире, пока она не умрет и не перейдет в иной благословенный мир, где ее ожидает заслуженная награда. Сцилларе вспомнились слова наставника: «Левая рука — это рука жизни, и в ней мы держим все тяготы и страдания прожитых лет. В правой руке зажат сверкающий меч. Это рука смерти. Все твое служение другим после смерти сторицей вернется к тебе. Ты удивишься, сколько благ изольется на тебя».

Сциллара находила в этих словах глубокий смысл, как и во всех других, что слышала от наставника. Сутью всего, учил он, является равновесие. Жизнь — время боли и страданий — лишь одна сторона бытия. Но есть и другая: «Дитя мое, чем тяжелее, мерзостнее и унизительнее протекает твоя жизнь сейчас, тем более щедро ты будешь вознаграждена после смерти».

Эти мысли нашли отклик в душе Сциллары. Она и сама понимала всю тщетность борьбы и сопротивления. Приятие — вот единственно правильный жизненный путь.

Сциллара осторожно пробиралась между рядами шатров. Лагерь «Истребителей собак» был разбит по всем правилам малазанского военного искусства. Такие лагеря она помнила с самого детства, когда вместе с матерью странствовала в обозе Ашокского полка. А потом полк неожиданно отправили в дальние края. Солдаты уплыли за море, оставив тех, кто любил их и рожал от них детей, а также тех, кто прислуживал им и наживался за их счет. Мать Сциллары вскоре заболела и умерла. Отца своего она никогда не видела и ничего о нем не знала. Кем он был? Одним из солдат. Возможно, его убили в каком-то сражении. А может, он был жив и сейчас, но и в этом случае его совершенно не заботила судьба Сциллары. Вряд ли этот человек даже помнил, что у него есть дочь.

Равновесие.

Не так-то легко его сохранять, когда голова одурманена дурхангом.

Отхожие места располагались на склоне. Там были вырыты канавы, вдоль которых тянулись деревянные мостки. Чтобы хоть как-то уменьшить зловоние и отпугнуть полчища мух, в угольных ямах жгли особые травы, дающие едкий дым. Из деревянных ведер торчали пучки травы. К перилам мостков крепились большие кадки с водой.

Очень осторожно, обеими руками держась за перила, Сциллара пробиралась по узким мосткам.

Канавы служили не только для сбора человеческого дерьма. Солдаты и обитатели развалин постоянно сбрасывали туда весь мусор. Но для сирот это было местом поисков и находок. Среди кала и гниющих отбросов иногда попадалось то, что можно отмыть, подлатать и продать.

Вот и сейчас в темноте копошились дети.

Мостки были осклизлыми, и Сциллара ступала не столько по дереву, сколько по жиже, на которую лучше не смотреть. Она добралась до самого края.

— Я помню тьму, — произнесла она нараспев хриплым от дурханга голосом.

Кто-то поднялся ей навстречу. Это была девочка лет семи, густо заляпанная содержимым канавы. Белыми оставались только ее зубы.

— Я тоже, сестра, — сказала девочка.

Из поясной сумки Сциллара вынула мешочек, набитый монетами. Их наставник всегда сердился, видя подобные проявления щедрости, поскольку они шли вразрез с его поучениями. Но Сциллара все равно приходила сюда. Она передала малышке мешочек.

— Возьми на пропитание.

— Сестра, он будет недоволен.

— Не бойся, из нас двоих достанется только мне. Я вытерплю. А теперь я должна кое-что передать наставнику…

Сколько Геборик себя помнил, он всегда ходил враскачку, пригибаясь к земле. Неудивительно, что в детстве сверстники награждали его множеством нелестных прозвищ: Жаба, Раскоряка и так далее. Иногда такие прозвища оказываются удивительно прилипчивыми и переходят во взрослую жизнь. Но еще задолго до своего судьбоносного прихода в храм Фэнера Геборик с недетским усердием постарался сделать все, дабы избавиться от подобных ярлыков. Изменить походку и исправить строение ног было не в его силах. Зато он удивительным образом развил свои руки, виртуозно овладев ремеслом уличного воришки (увы, именно этим и занимался в юности будущий жрец и историк).

Перемена, произошедшая с ним сейчас, коснулась и его походки. Теперь он испытывал непреодолимое желание пригнуться еще ниже, а точнее — встать на четвереньки и побежать… если не на манер тигра, то подобно коту.

Но какое там! Если бы Геборик увидел себя со стороны, он бы горестно заключил, что его подскакивания больше напоминали обезьяньи. Но если это и выглядело не слишком красиво, то помогало передвигаться быстрее, чем обычная ходьба на двух ногах.

Близ рощи Тоблакая он вновь перешел на человеческий способ ходьбы. Его ноздри ощущали слабый запах дыма. В темноте неярким пятном светился костер и слышались приглушенные голоса.

Геборик свернул вбок, прошел мимо каменных деревьев и притаился там, откуда ему были видны двое, сидевшие у костра.

Вслушиваясь в разговор, он вдруг понял, что слишком долго отгораживался от внешнего мира, пытаясь создать свой собственный храм. Он обрел телесные дары, и в то же время его личность претерпела изменения, которые стали до конца ясны только сейчас. Геборик рассердился на самого себя.

Он утратил былую заботливость, и потому свершилось чудовищное преступление.

«Внешне Фелисин вполне оправилась… нет, все-таки не настолько, чтобы скрыть правду о случившемся с нею. Нужно ли мне сейчас показаться перед этими двоими? Нет. Никто из них пока не собирается разоблачать Бидитала, иначе они бы здесь не прятались. Если я сейчас выйду, оба попытаются отговорить и меня тоже… А ведь я предупреждал Бидитала. Предостерегал его. А этот мерзавец расценил мои слова… как забавную шутку. Что ж, пора раз и навсегда прекратить все его забавы».

Геборик медленно отошел подальше от костра.

Относительно участи Бидитала его нынешние чувства вполне совпадали с прежними, оставаясь такими же кровожадными. Нужно отомстить немедленно, этой же ночью. Но осмотрительность прежнего Геборика не позволяла ему опрометью броситься к чародею и учинить над ним расправу. Состояние дестрианта все еще оставалось для него новым и не слишком понятным. Более того, Трич совсем недавно вошел в сонм богов. Пусть Бидитал уже не имел никакой силы в мире Тени, однако его храм ведь был же для кого-то освящен. Для кого? Этого Геборик не знал. Если напасть на высшего мага, еще неизвестно, с каким противником ему придется сражаться и каков будет исход этой битвы.

«Лучше бы я оставался прежним Гебориком. В моих руках была сила, передающаяся мне от нефритового великана… Тогда я бы попросту разорвал Бидитала на куски».

Он вдруг понял, что ничего не сможет сделать. Во всяком случае, сегодня. Придется ждать, искать благоприятную возможность, чтобы захватить Бидитала врасплох. А пока надо оставаться невидимым и неслышимым, иначе высший маг узнает обо всех переменах, произошедших с ним. Нет, Бидитал ни в коем случае не должен знать, что старик Призрачные Руки стал дестриантом Трича, нового бога войны.

Геборика захлестнула волна гнева, и ему стоило немалых усилий ее подавить. Он подождал, пока у него успокоится дыхание, а затем вернулся на тропу. Нет, здесь ни в коем случае нельзя действовать наскоком. Каждый шаг должен быть осмысленным и тщательно выверенным.

«Трич! Ты ведь умел принимать облик тигра. Научи меня этому. Научи меня охотиться… и убивать».

Геборик услышал слабый звук. Плач? Нет, пение. Из развалин слышался детский голосок. Геборик теперь видел в темноте. Он остановился и застыл на месте, поджидая поющего ребенка.

Вскоре он увидел девочку, одетую в лохмотья. В руках она держала палку. На поясе у нее болталось около дюжины ящериц-ризанов, подвешенных за хвосты. Вдруг девочка подпрыгнула и замахнулась палкой. Должно быть, маневр оказался удачным, поскольку маленькая охотница побежала к тому месту, где корчилась сбитая ею ящерица. Малышка деловито скрутила ей шею и за хвост подвесила свой трофей к поясу. Потом она нагнулась за палкой и вновь запела.

Геборик замешкался. Пройти незамеченным мимо девочки было довольно трудно, но возможно.

«Только не переусердствуй с осторожностью», — одернул он себя.

Старик бесшумно двигался в тени, выбирая моменты, когда преследовательница ящериц стояла к нему спиной.

Наконец ему удалось обойти ее.

Приближался рассвет. Еще немного, и жители развалин начнут пробуждаться. Геборик ускорил шаг, добрался до своего шатра и проскользнул внутрь. Кроме поющей девочки, ему больше не встретился никто.

Убедившись, что старик ушел, маленькая охотница повернулась и, оборвав пение, начала вглядываться в сумрак.

— Смешной человек, ты помнишь тьму? — шепотом спросила она.

Незадолго до рассвета Леоман и двести его пустынных воинов атаковали малазанский лагерь. Караул несли пехотинцы. Их вахта уже заканчивалась, и солдаты, устало сбившись в кучки, дожидались восхода солнца. Эта брешь в дисциплине была только на руку лучникам Леомана и позволила им подобраться к врагу на тридцать шагов. Стрелы, выпущенные единым залпом, сразили всех часовых.

Однако не все из них были убиты. Предутреннюю мглу прорезали крики раненых. Стрелки опустили луки и, схватив кеттры (так назывались ножи с широкими лезвиями), бросились их добивать. А Леоман и его всадники уже неслись к малазанскому лагерю.

Корабб Бхилан Тену’алас скакал рядом с командиром, сжимая в правой руке древко своего любимого оружия, которым можно было сражаться и как мечом, и как топором. Атакующие двигались полукругом; Леоман, как и положено командиру, находился посередине. Услышав знакомое гудение, Корабб усмехнулся. В ответ на «морантские гостинцы» они придумали свои собственные. В два глиняных шара заливалось масло. Шары соединялись тонкой цепью. У них, как у масляных ламп, поджигали фитили, а потом раскручивали и бросали на манер пращи.

Самой подходящей целью для «пустынных гостинцев» (так их окрестил Леоман) были тяжелые повозки обоза. Вскоре первые снаряды ударились в их рогожные стенки. На месте повозок вспыхнула сплошная стена огня.

Какой-то малазанец торопился убраться прочь с дороги Корабба. Пустынный воин взмахнул своим мечом-топором. Лезвие вонзилось в шлем убегавшего солдата и застряло там, едва не вывихнув нападавшему плечо. Из треснувшей кожи хлынула кровь. Но почему его оружие вдруг стало тяжелее? Корабб понял, в чем причина, и досадливо выругался. Вражеский шлем никак не желал соскальзывать с лезвия. Он будто спаялся с ним, и каждый взмах лишь выбрасывал наружу кусочки костей и сгустки мозгов убитого малазанца.

Продолжая бормотать ругательства, Корабб осадил лошадь и попытался стряхнуть проклятый шлем. Кругом шел бой; огнем уже было объято с десяток повозок и несколько походных шатров. Из соседних выбегали заспанные солдаты. Слышались отрывистые команды на ненавистном Кораббу малазанском языке. Вскоре зашуршали стрелы вражеских арбалетов, нацеленных в воинов Леомана.

Запел сигнальный рог пустынников. Проклятия Корабба стали еще яростнее. Бросить оружие в бою считалось страшным позором, а замешкаться среди неприятельского лагеря означало верную смерть. Он развернул лошадь. Леоман был уже далеко. Почти все нападавшие покинули лагерь. Нужно убираться отсюда.

Вражеский шлем по-прежнему оттягивал ему больную руку. Корабб направил лошадь в узкий проход между двумя горевшими шатрами. Глаза заволокло едким дымом, который к тому же мгновенно проник в легкие. Еще немного, и арбалетная стрела угодила бы ему прямо в глаз. Однако Кораббу повезло: он сумел увернуться, и стрела лишь слегка царапнула по щеке. Пустынный воин пригнулся, пытаясь понять, откуда она прилетела.

В него целился взвод малазанских арбалетчиков. Сержант распекал молоденького солдатика, выстрелившего, не дождавшись команды. Все это Корабб увидел и оценил за считаные секунды. От арбалетчиков его отделяло менее десяти шагов.

Он отшвырнул бесполезный теперь меч-топор и помчался наискось, прямо на большой шатер… С треском лопнули туго натянутые веревки. Опорные столбы разнесло в щепки. За всем этим гамом Корабб услышал звук арбалетного залпа. Его лошадь метнулась в сторону. Пустынный воин вылетел из седла, моля всех богов, чтобы только не оказаться внутри падающего шатра. Ему повезло. Провощенная парусина успела спружинить. Корабб несколько раз перекувырнулся и… уперся в свою собственную испуганную лошадь. Он вскочил в седло и опрометью поскакал прочь, веря и не веря, что сумел улизнуть из-под самого носа у Худа.

Опустив арбалеты, семеро малазанцев таращили глаза на удалявшегося пустынного воина, чей силуэт вскоре растаял в дыму пожаров.

— Видели? — наконец подал голос один из семи.

Остальные продолжали стоять как завороженные. Потом солдат по имени Лутис вдруг сердито швырнул под ноги свой арбалет.

— Это еще что за капризы? — зарычал на него сержант Скучень. — А ну, подними!

— Если бы Можетбыть не надумал выстрелить раньше… И кто только тебя под руку толкал, недоумок?

— Мне показалось, что пора, — вяло оправдывался Можетбыть.

— Заряжайте оружие, дурни! Вдруг кто-то из этих шакалов еще здесь?

— Сержант, этот поганец вломился прямо в кухонный шатер. Вдруг его лошадь зашибла повара?

Скучень плюнул себе под ноги.

— Знаешь, Хубб, достаточно того, что над нами сейчас потешаются все боги. Прибереги свои шуточки для другого раза.

— Но я серьезно.

— И я серьезно, Хубб. Хватит болтать глупости. Сейчас надо думать совсем о другом. Пошли, ребята.

Солнце только начало всходить, когда Леоман резко осадил свою лошадь. Отряд остановился. Корабб подъехал едва ли не самым последним, заслужив одобрительный кивок командира. Наверное, тот решил, что он намеренно двигался в самом хвосте, прикрывая соратников. Леоман даже не заметил, что его верный помощник явился без оружия.

Над малазанским лагерем поднимались столбы дыма. В утреннем воздухе слышались крики малазанцев, сменившиеся топотом копыт.

Леоман довольно улыбнулся.

— А вот и главная цель нашей атаки. Слышите, сюда несутся кони? За нами в погоню пустились сетийцы, виканцы и хундрилы, причем именно в такой последовательности, как я перечислил. Наибольшую опасность для нас представляют хундрилы, но тем мешают слишком тяжелые доспехи. Виканцы всегда держались осмотрительно, зато сетийцы очертя голову кинутся следом за нами. — Леоман поднял копье с прилипшим к нему пучком окровавленных волос. — И куда мы их приведем?

— К смерти! — загремели голоса пустынных воинов.

Восходящее солнце окрасило стену Вихря в нежно-золотистые тона — любимый цвет Фебрила, столь приятный для его слезящихся старческих глаз. Он сидел, скрестив ноги, лицом к востоку. Когда-то в этом месте стояла привратная башня. Теперь от нее осталась лишь груда развалин, сглаженная ветром и присыпанная песком.

За его спиной просыпался город. Просыпался медленнее обычного. Но лишь немногие, в том числе и сам Фебрил, знали причины запоздалого пробуждения. Богиня Вихря поглотила часть своих заблудших смертных служителей. Она отчаянно нуждалась в постоянном притоке жизненных сил.

Вначале последствия были почти незаметны. Так продолжалось день за днем. Многие ни о чем даже и не догадывались. Иные спохватывались и пытались защититься от ненасытной богини.

Когда-то, еще только-только появившись, Ша’ик Возрожденная пожелала узнать все, что скрывала душа Фебрила, все его явные и тайные помыслы. И вполне в этом преуспела. Фебрил слышал ее голос, как будто она постоянно присутствовала в его мозгу. Помнится, тогда он не на шутку встревожился. Но потом вторжения Ша’ик стали все более редкими. Старик приписывал это своей умелой защите. Он неутомимо окружал себя магическими преградами, пока Избранница не натолкнулась на непроницаемую стену.

Фебрилу нравилось так думать, однако вполне возможно, что правда была куда менее лестной для него. Не исключено, что дело было не в его преградах, а во влиянии богини на Ша’ик, благодаря которому Избранница становилась все более безразличной к окружающей жизни.

«А может, я уже мертв, только пока не знаю об этом? — вдруг подумалось Фебрилу. — Все, что я замышлял, известно Ша’ик и богине Вихря. Разве только у меня одного имеются шпионы? Нет. Корболо намекал, что у него есть свои доверенные люди. И мне не осуществить свои замыслы без помощи его искусных убийц».

Фебрил горестно улыбнулся. Такова природа едва ли не всех игр, которые ведут люди. Им постоянно приходится таиться не только от врагов, но и от союзников, поскольку очень часто жизнь без предупреждения меняет тех и других местами.

Тем не менее Фебрил продолжал доверять Камисту Релою. У высшего мага были все основания придерживаться общего замысла действий. Замысла, построенного на изощренном предательстве, ибо только оно позволяло Камисту уцелеть в водовороте грядущих событий. Наряду с этим имелись также и некие скрытые тонкости, касавшиеся самого Фебрила. Дело может повернуться так, что грядущие события окажутся губительными для всех, кроме него. Что ж, Фебрила вполне устраивал и такой исход.

«Они все считают себя слишком умными, и в этом их главный просчет. А я сам? — обратился к себе старик. — Скажи честно, дорогой Фебрил, разве ты не полагаешь, что превосходишь остальных умом?»

Он улыбнулся, глядя на стену Вихря. Не так важен ум, как способность ничего не усложнять. Излишняя сложность неизбежно открывает путь ошибкам. Оказываешься в положении солдата, которому поутру никак не отвязаться от прилипчивой шлюхи.

«Ничего, я сумею избежать этой ловушки. Я не отягчен пороками, как Бидитал, существенно усложнивший себе жизнь. Правда, все его пороки ставят жреца в зависимость от меня; так что грех жаловаться».

— Свет солнца вновь изгнал тьму.

Фебрил вздрогнул и обернулся назад.

— Избранница?

— Прости, что напугала своим внезапным появлением. Глотни воздуха, а то у тебя сердце готово выпрыгнуть из груди. Успокойся. Я подожду. У меня хватит терпения.

Ша’ик стояла сбоку от него. Солнце светило так, что ее тени Фебрил увидеть не мог. Но как ей удалось неслышно приблизиться? Давно ли она здесь?

— Избранница, тебе захотелось вместе со мной приветствовать новый день?

— А я как раз думала, зачем ты приходишь сюда каждое утро.

— Эта привычка — одна из немногих, свойственных мне. Остальные столь же скромны.

— Позволь заметить, Фебрил, что следование простым привычкам плоти еще вовсе не является доказательством того, что твой разум стремится к такому же совершенству.

Фебрил промолчал. Он даже не пытался унять бешено стучащее сердце.

— Какое слово я только что произнесла? Совершенство? Оно удивило тебя. Думаю, мне нужно пояснить свою мысль.

— Я слушаю тебя, Избранница, — хрипло выдохнул старик.

— Стена Вихря пропускает лишь рассеянный солнечный свет. Поэтому я вынуждена поправить тебя, Фебрил. Ты думаешь, что глядишь на восток. Увы, там, куда ты смотришь, — северо-восток. И в действительности солнце находится вон там… Не надо так волноваться, высший маг. Мы все допускаем ошибки. Эта — еще не самая страшная. Я хотела бы поговорить о другом. Почти все считают, что моей богиней управляет гнев, и потому она изливает свой собственный гнев на других. Наверняка ты знаешь о нелепых россказнях, будто голод богини неутолим. Однако на самом деле она вовсе не питается человеческими жизнями. Те, кто утверждает подобное, не понимают скрытой за всем этим аналогии.

— Так объясни, Избранница.

— Богиня не питается жизненной силой своих приверженцев. Она делает их маленькими магнитами, притягивающими жизненную силу. Как видишь, это несколько отличается от особенностей стены Вихря. Та рассеивает свет солнца, вбирая его в себя. Ты когда-нибудь пытался пройти через эту стену? Особенно ближе к сумеркам, когда она впитала в себя жар всего дневного солнца? Если бы ты дерзнул, стена мгновенно сожгла бы тебя дотла. Теперь понимаешь, что видимое не всегда является таким, каким оно нам кажется? Обугленный труп. Согласись, жуткое зрелище. Чтобы противостоять стене Вихря, нужно быть либо уроженцем пустыни, либо могущественным магом. Или же… глубоко закутаться в тени.

Открытие, которое сейчас сделал Фебрил под громкий стук собственного сердца, увы, было запоздалым. Простая жизнь в корне отличается от простоты восприятия жизни. Если первое вызывает благосклонное одобрение, то второе является недостатком, причем весьма существенным. Как он любил поучать других, заявляя, что самоуверенность толкает людей на смертельные ошибки. А тут… надо же было проявить подобную беспечность!

Теперь уже поздно. Слишком поздно оправдываться перед Ша’ик.

И менять свои замыслы тоже слишком поздно.

Раннее утро разом утратило для Фебрила все свои жизнерадостные краски.

Глава девятнадцатая

Рассказывают, что приемный сын капитана, носивший в то время неблагозвучное имя Ковырялка, отказывался ехать в повозке. Малыш весь путь шел пешком, начиная с самых первых дней, когда даже бывалые солдаты не выдерживали палящего солнца и падали в обморок.

Скорее всего, это не что иное, как выдумка, ибо ребенку тогда было меньше пяти лет. Сам капитан, из чьих дневников можно почерпнуть достаточно сведений о походе в Рараку, весьма скупо писал о Ковырялке, сосредотачиваясь преимущественно на сугубо армейских вопросах. Одним словом, за исключением явно вымышленных историй, нам почти ничего не известно о ранних годах человека, ставшего впоследствии первым мечом Малазанской империи.

Морагалл. Жизнь Троих

Ущелье звенело и гудело от скопища мух и оводов. На жаре трупное зловоние стало совсем невыносимым. Верховный кулак Гамет ослабил ремень и снял с головы помятый шлем. Войлочная подкладка была мокрой от пота и вызывала нестерпимый зуд. Однако вскоре Гамету пришлось снова надеть шлем, ибо зуд от пота был все же меньшим злом, чем ожоги от укусов.

С уступа, где он сейчас сидел в седле, ему была хорошо видна адъюнктесса. Тавора медленно ехала по полю битвы.

«По полю бойни», — тут же мысленно поправил себя старик.

Пустынные воины заманили азартных сетийцев в это ущелье, уничтожив триста всадников и более сотни лошадей. Их убивали преимущественно стрелами. Уцелевших коней нападавшие увели с собой. Все началось неожиданно и закончилось довольно быстро. Азарт погони. Ставка была почти беспроигрышной. Не прикажи Темул прекратить преследование и вернуться, Четырнадцатая армия сегодня недосчиталась бы многих хундрилов и виканцев.

Именно виканцы предотвратили еще одно нападение на обоз, не потеряв ни одного из своих бойцов. Командир нападавших быстро сообразил, что может оказаться в кольце, и приказал отступить.

Трагическая случайность? Непредвиденный маневр врага? Нет. Грубое нарушение приказа — вот основная причина гибели сетийцев. Разве их посылали в погоню за пустынными воинами? Их задачей было прикрывать авангард армии с флангов. Воины Ша’ик сыграли на естественном желании отомстить, когда чувства главенствуют над разумом. И это лишь начало. Вне всякого сомнения, малазанцев теперь будут постоянно провоцировать, заставляя допускать новые грубые просчеты.

Гамет глядел на одиноко едущую адъюнктессу, и волосы у него вставали дыбом. Тавора держалась прямо и как будто не замечала, что лошадь под нею постоянно взбрыкивает.

«Назойливые мухи тоже не слишком приятны, но вот оводы — это сущее проклятие для лошадей, — с ужасом думал Гамет. — Один укус — и породистый скакун превращается в демона. А там уже… дальше может быть что угодно. Тавора рискует быть сброшенной, растоптанной копытами. Либо ее конь понесется по ущелью, безуспешно пытаясь подняться по отвесным скалам, как и лошади сетийцев».

К счастью, старик не угадал. Лошадь адъюнктессы продолжала петлять между распростертых тел и туш, а тучи оводов лишь налетали и… убирались прочь, возвращаясь к своему пиршеству.

Один из бывалых солдат, находившихся рядом с Гаметом, закашлялся и выплюнул на землю ком слизи. Заметив взгляд верховного кулака, он смущенно пробормотал извинение.

— Не надо извиняться, дружище. От такого зрелища запросто и наизнанку вывернуть может, — сказал ему Гамет.

— Дело не только в этом… — Солдат мотнул головой. — Не обращайте внимания, господин кулак. Прошлое вспомнилось.

— Понимаю. У меня тоже есть такие воспоминания, что почище любого кошмарного сна… Тин Баральта спрашивал, надо ли посылать сюда лекарей. Передай ему… впрочем, сам знаешь, что сказать.

Солдат молча подошел к своей лошади. Гамет продолжал наблюдать за адъюнктессой.

Тавора достигла дальнего конца ущелья, где сетийцев полегло больше всего. Окрестные скалы были густо политы кровью. Остановившись, адъюнктесса медленно поворачивала голову из стороны в сторону. Закончив осмотр, она развернула лошадь, поехала обратно и молча остановилась рядом с кулаком.

Никогда еще ее лицо не было столь суровым. «Женщина только внешне», — так говорили о Таворе, и почти всегда — с оттенком сожаления.

— Там осталось много раненых. Странное милосердие со стороны врагов. Они же знали, что мы здесь появимся. Конечно, раненые солдаты — это все же лучше, чем мертвые.

— А мне думается, никакое это не милосердие, а холодный расчет, — возразил Гамет. — Раненые бойцы замедлят наше продвижение.

— Что ж, в этом случае противник преуспел, — бесстрастным тоном признала Тавора. — Даже учитывая линии снабжения хундрилов, наши запасы существенно сократились. Ты знаешь, сколько повозок с провиантом сгорело вчера. Полагаю, солдаты это уже ощутили.

— Я одного только не пойму: почему Ша’ик не отправила этот отряд раньше? Почему они не дали нам бой сразу после Ватарской переправы? Сейчас до стены Вихря остается неделя пути, а то и меньше. Ша’ик могла бы выиграть целый месяц. Тогда наша армия была слабее.

— Ты прав, Гамет. Мне нечего тебе возразить. Темул считает, что напавших на нас было около двух тысяч. Утром в лагерь ворвался сравнительно небольшой отряд мятежников. Полуденное сражение показало всю их силу. Кстати, дозорные заметили, что у нас увели лошадей. И из обоза, и сетийских.

Верховный кулак обдумал услышанное и пожал плечами.

— Такое ощущение, что в рядах противника… нет единства. Не удивлюсь, если этот командир действовал не по приказу Ша’ик, а по собственной воле.

— Я тоже подумала об этом. Но как бы то ни было, придется проучить их предводителя, иначе он обескровит нас.

Гамет развернул лошадь.

— Надо серьезно переговорить с Галлем, — морщась, сказал старик. — Мы должны убедить его воинов расстаться с доспехами прадедов. А то пока они взберутся на холм, их лошади уже будут все в мыле.

— Вот что, Гамет. Я считаю, что нынешним вечером военные моряки должны нанести ответный удар.

— Моряки?! Но они же пешие! Самое большее — они сумеют перебить вражеских дозорных.

— В тысяча сто сорок седьмом году Дассем Ультор оказался в схожем положении. Его армия тогда значительно уступала нашей. Ему противостояли отряды трех племен, и каждую ночь они совершали нападения на солдат Ультора.

Гамет кивнул.

— Хороший пример, госпожа адъюнктесса. Я знаю, как развивались дальнейшие события и как ответил Ультор. Моряки выполнят ваш приказ.

— Это не просто приказ. Они должны понимать, чего от них ждут. Удостоверься в этом, Гамет.

— Среди них есть опытные воины. И потом, я намерен лично командовать наступлением.

— Это излишне.

— Нет, госпожа адъюнктесса, совсем даже не излишне…

— Ладно, поступай как знаешь.

Тавора еще могла сомневаться в Гамете-полководце, но она давно и хорошо знала Гамета-человека.

На просторах одана водилось три породы скорпионов, и все они смертельно ненавидели друг друга. Еще в начале второй недели похода Струнка поведал Скучню и Геслеру свой замысел. Оба тут же согласились.

Оставалось бросить жребий, дабы каждому взводу выбрать себе скорпиона. Скучень запустил руку в мешочек и достал красноватый камешек, означавший, что ему достался «краснозадый придурок» — самый свирепый и опасный из всех. Камешек, извлеченный Геслером, был янтарно-желтого цвета, под масть породы со странным названием «шиворот-навыворот». Эти твари имели прозрачный панцирь, и, если приглядеться повнимательнее, можно было увидеть, как в скорпионьих внутренностях копится яд.

Оба сержанта с нескрываемым сожалением глядели на Струнку, мужественно вытряхнувшего из мешочка кусочек вара. Опонны не имели привычки объяснять свои решения. Как бы то ни было, но автору этой затеи остался скорпиончик породы «птичье дерьмо» — черный, плюгавенький, и впрямь напоминавший кусочек засохшего птичьего помета. Едва ли многим захочется ставить на такую невзрачную тварь.

Струнка между тем выразил лишь легкую досаду. Ни Геслер, ни Скучень не обратили внимания на его мимолетную улыбку, когда сапер, как будто невзначай, глянул туда, где в тени валуна расселся Спрут. Не заметили они и ответного кивка капрала.

Ловлю кусачих тварей, участников будущих состязаний, возложили на солдат трех взводов. Это оказалось не так-то просто: во время дневных привалов скорпионы прятались от жары. Поймать их удалось лишь вечером, когда они вылезали своих укромных местечек, дабы поохотиться самим.

Весть о необычном развлечении быстро разнеслась по взводам. Солдаты охотно делали ставки. Все они стекались к солдату по имени Можетбыть — бойцу из взвода Скучня, отличавшемуся исключительной памятью. Позже решили в каждом взводе выбрать своего запоминальщика, а также дрессировщика скорпионов.

На другой день после нападения на лагерь и гибели сетийцев Струнка нарочно замедлил шаг, поравнявшись с Бутылкой и Смоляком. Хотя лицо сержанта сохраняло всегдашнюю невозмутимость, однако на душе у него было на редкость паршиво. Оказалось, что в здешнем одане обитает еще одна порода скорпионов, и Четырнадцатая армия на себе испытала укусы их ядовитых жал. Вид у многих солдат был понурый, от недавней уверенности не осталось и следа. Первая кровь, которую им пришлось попробовать, была их собственной. Но это еще куда ни шло, гораздо хуже уныние. Впасть в него легко, а выбираться — как из того проклятого ущелья.

«Надо любой ценой расшевелить ребят».

— Кстати, Бутылка, а как там наш скорпиончик поживает? — спросил он у взводного мага.

— Веселая Парочка? Как всегда: шкодливый и голодный.

— А как продвигается натаскивание? — обратился сержант к Смоляку.

Тот хмуро поглядел на него из-под шлема.

— Пока особо похвастаться нечем. Я еще не до конца понял его повадки. Вот разберусь, и тогда дело пойдет быстрее.

— А я так думаю, пора уже устраивать состязание. Сегодня вечером, как только разобьем лагерь. Известите остальных.

Головы обоих солдат повернулись к Струнке.

— Сегодня? — переспросил Бутылка. — После всего, что…

— Ты не ослышался. Именно нынче вечером. Геслер со Скучнем уже готовят своих любимцев.

— Но тогда соберется целая толпа, — недоверчиво мотнул головой Смоляк. — Лейтенант сразу заметит.

— Не только лейтенант, — ответил Струнка. — Но мы постараемся не поднимать лишнего шума и не собирать толпу. Применим старую солдатскую манеру оповещения. Если ты о ней не слышал, потом расскажу.

— Веселую Парочку точно убьют, — пробормотал Бутылка, сразу перестав улыбаться. — А я ведь его каждый вечер кормил. Ловил ему больших жирных накидочников. Он набрасывался на них и начинал пировать. От мотылька не оставалось ничего, кроме крылышек. А потом Веселая Парочка полночи чистил свои клешни и облизывал губы.

— Губы? — послышался удивленный голос Улыбочки. — Ну ты и загнул! У скорпионов не бывает губ.

— А ты откуда знаешь? — осадил девчонку Бутылка. — Ты же и близко к нему не подходила.

— Если я подойду близко к скорпиону, то убью его. Да и любой здравомыслящий человек сделает то же самое.

— Здравомыслящий? Видел я такое… здравомыслие. Хватают бедного скорпиона и начинают обрывать ему лапки, потом клешни, потом хвост. Живодеры!

— А как же еще узнать, есть у скорпионов губы или нет?

— И как только в Веселую Парочку влезает целый накидочник? — поразился Смоляк.

— Сам удивляюсь, — кивнул Бутылка. — Такая кроха. А кстати, сержант, я все хотел спросить, а почему вы со Спрутом дали ему такое странное имя — Веселая Парочка?

— А вот это наша тайна, — тихо проговорил Струнка.

— Да какая тут может быть тайна?

— Погоди, со временем узнаете, почему я выбрал именно скорпиона породы «птичье дерьмо».

— Как это выбрали? Вы же тянули жребий.

Сбитые с толку солдаты замолчали. Струнка улыбнулся и небрежно пожал плечами.

— Охота — дело простое. Чтобы убить покалеченную бабочку, особой хитрости не нужно. Скорпионы сражаются лишь тогда, когда требуется защитить свои владения или потомство. Вот тут стоит взглянуть на «птичье дерьмо». Ты, Бутылка, думаешь, что Веселую Парочку сегодня убьют? Уже приготовился горевать по своему любимцу? Успокойся, парень. Струнка знает о твоем нежном сердце и не хочет, чтобы оно было разбито…

— Сержант, вы бы перестали именовать себя Стрункой, — вдруг сказал ему Бутылка. — Мы же все в курсе, кто вы такой и как вас зовут по-настоящему.

— Вот незадача, — почесал бороду сапер. — А если вдруг командование прознает?

— Не бойтесь, Скрипач, не прознает.

— Я же не говорю, что вы намеренно меня выдадите. Но мало ли, где-нибудь крикнете в пылу сражения.

— Сержант, да разве в пылу сражения кто-то будет прислушиваться к нашим крикам?

Скрипач смерил парня взглядом и усмехнулся.

— Верно подмечено. И все равно следи за тем, что говоришь и когда говоришь.

— Понятно, сержант. А теперь расскажите нам про свою уловку со скорпионами.

— Имей терпение. Сам все увидишь.

Струнка замолчал, увидев нескольких всадников, двигавшихся вдоль колонны.

— Подтянись, ребята. Офицеры едут.

Сержанту сразу бросилось в глаза изможденное, постаревшее лицо Гамета. Нет ничего паршивее, чем затащить отставника обратно в действующую армию. Пока солдат служит, армия, невзирая на все тяготы, является его хребтом. Выйдя в отставку, он лишается этой опоры. Обрести ее снова бывает крайне трудно, а порою и невозможно. Если до сих пор Гамет просто держался в стороне, то сейчас по всему чувствовалось, что в нем произошел надлом. Похоже, старик утратил веру в себя.

Вместе с Гаметом к ним приближались капитан Кенеб и лейтенант Раналь. Нарочито-мрачное выражение лица лейтенанта всегда вызывало у Струнки усмешку.

«Ох и глупый парень. Нацепил на себя эту дурацкую маску и думает, что так он выглядит старше и опытнее. А на самом деле такая морда бывает у тех, кого мучают запоры. Хоть бы Кенеб ему, что ли, подсказал».

Офицеры поравнялись с сержантом и его солдатами. Струнка сразу заметил, что внимание Кенеба обращено не на него, а на Спрута.

— Сержант Струнка! — послышался голос Раналя.

— Слушаю, господин лейтенант.

— Ты и Спрут, подойдите к нам. Есть разговор.

Раналь повернул голову, выискивая кого-то.

— Сержант Геслер и капрал Ураган — быстро сюда! И еще…

— Четырех будет вполне достаточно, — остановил его Гамет.

— Как прикажете, — тявкнул Раналь, намеревавшийся позвать также и Скучня.

Когда все собрались, Гамет откашлялся и начал:

— Все вы — опытные и бывалые солдаты. От капитана Кенеба я узнал, что вам уже приходилось бывать здесь прежде. Нет, подробности меня не интересуют. Мне важны знание этих мест и ваш опыт. Адъюнктесса хочет, чтобы нынешним вечером военные моряки ответили на вчерашний набег мятежников.

Верховный кулак умолк. Остальные тоже молчали, с каждой минутой проникаясь сознанием того, насколько серьезно все обстоит.

— Да, солдаты, нужно ответить им так, как в свое время это сделал Дассем Ультор, — сказал Кенеб. — Я знаю, что вы затеяли устроить нынешним вечером. Прекрасно. Времени хватит на все… Сержант, а каковы шансы вашего бойца из породы «птичье дерьмо»?

— Можетбыть считает, что где-то один к сорока, — ответил Скрипач, пряча улыбку.

— Даже выше, чем я думал, — заметил Кенеб. — Не сомневаюсь, что верховный кулак тоже будет болеть за вашего скорпиона.

— Ставлю десять джакатов, — объявил Гамет. — Полагаюсь на опыт капитана. И на твой, сержант… Струнка.

— Постараемся оправдать ваше доверие, господин командующий!

— Ты что-нибудь понимаешь, капрал? — спросил Геслер у Урагана.

Рослый фаларец с кремневым мечом за спиной наморщил лоб.

— Вообще-то, я в скорпионах не разбираюсь, у нас на побережье они не водятся. Но я все равно чувствую: затевается нечто странное.

— Пора бы уже привыкнуть к странностям, — хмыкнул Спрут.

Раналь очумело поглядел на солдат, но предпочел не открывать рта.

— Удачи, — сказал напоследок Кенеб. — И помните: самые сильные взводы те, где солдаты умеют улыбаться.

— Так точно, господин капитан, — протянул Скрипач, чувствуя, что ему придется изменить свое мнение относительно этого человека.

— И вот еще что, — добавил Кенеб. — Предстоящей операцией будет командовать лично верховный кулак Гамет. Ясно?

«Волосатые яйца Худа, только этого еще не хватало!»

— Так точно, ясно.

Едва только вечером на привале расставили шатры и повара принялись готовить ужин, солдаты Четырнадцатой армии расселись весьма странным образом. Если глядеть сверху, это напоминало длинную узловатую веревку. После ужина всякое движение по лагерю полностью прекратилось, если не считать караульных, отправлявшихся на посты.

Однако в том месте, где расположились бойцы Девятой роты Восьмого легиона, наблюдалось нечто иное. Здесь солдаты расселись довольно тесным кольцом вокруг другого кольца, составленного из воткнутых в землю кинжалов, расстояние между которыми было шириною в два пальца. Из внутреннего кольца удалили весь сор и камешки, а песок тщательно разровняли.

Самым последним к зрителям присоединился Можетбыть. Губы парня беззвучно шевелились; он повторял имена и суммы ставок. Заметив, что все выжидающе смотрят на него, Можетбыть кивнул.

— Тащи нашего скорпиона, парень, — велел Скрипач, обращаясь к Бутылке.

Такие же распоряжения отдали своим солдатам Скучень и Геслер. Питомца из взвода Скучня звали Праща. Геслер и его ребята окрестили своего скорпиона Командиром Когтей.

— Сейчас мы должны с предельным вниманием осмотреть наших любимцев и поклясться в том, что с ними не произошло никаких перемен, будь то посредством магии, алхимии и прочих способов. То есть следует убедиться, что скорпионы остались точно такими же, как и в день их поимки. Совершенно не изменились. Каждый из нас осмотрит всех трех животных, приблизившись к ним, насколько это возможно. Кто боится, что скорпион может на него наброситься и укусить, попросите ваших магов помочь. После этого каждый из нас поклянется именем своего бога или иным образом, удостоверяя то, что видел собственными глазами. А теперь начнем.

Все три клетки поставили с внешней стороны кольца из кинжалов. Первой открыли ту, где сидел Праща. Скрипач молча склонился над клеткой, после чего кивнул и сказал:

— Я, сержант Струнка из Четвертого взвода Девятой роты Восьмого легиона, клянусь призраками Мертвого дома и прочими кошмарными созданиями, преследующими меня, что осмотренный мною скорпион породы «краснозадый придурок» действительно остается таким, каким он был при поимке.

Затем сержант столь же внимательно осмотрел питомца Геслерова взвода и повторил те же самые слова, на этот раз применительно к кусачей твари породы «шиворот-навыворот».

Затем все повторилось в третий раз, после освидетельствования их взводного скорпиона.

Теперь настал черед Геслера. Осматривая Веселую Парочку, он посоветовался с Тэвосом и Песком. Улыбаясь в бороду, Скрипач терпеливо ждал.

— Я, сержант Геслер из Пятого взвода Девятой роты Восьмого легиона, клянусь двумя Владыками Лета — Фэнером и Тричем, что тварь, осмотренная мною, действительно является скорпионом породы «птичье дерьмо», ничуть не изменившимся со дня его поимки. Я приношу эту клятву, невзирая на предчувствие, что могу запросто проиграть поставленные на кон деньги.

Теперь уже Скрипач улыбался во весь рот.

Скучень засунул в клетку с Веселой Парочкой едва ли не всю голову.

— Вроде бы я должен разбираться в скорпионах, ибо перевидал их за свою жизнь достаточно. Но любая встреча с ними заканчивалась одинаково: я давил этих тварей сапогами, как и любой разумный человек. Правда, я знал одну шлюху, у которой скорпион висел на шее, в особом мешочке, и цветом своим ничем не отличался от золотистой кожи ее грудей. Она, видите ли, не любила, когда ее лапали за грудь.

— Говори по существу, — перебил Скучня Геслер.

— Не гони лошадей. Терпеть не могу, когда меня торопят.

— Хватит уже тянуть резину. Мы хотим услышать твою клятву, а про золотогрудую шлюху расскажешь в другой раз.

— Я, Скучень из Шестого взвода Девятой роты Восьмого легиона, клянусь мягким толстым животом Королевы Грез, что существо, находящееся перед мной, — настоящий, никем не попорченный скорпион породы «птичье дерьмо», и пусть мой папаша не ворочается в могиле, поскольку если я потеряю деньги, то свои собственные. Вообще-то, если кто умер, ему уже должно быть на все наплевать, верно? Но мой батя и с того света достанет. Хорошо, что я эти деньги сам заработал, а то бы мне грозило отцовское проклятие до скончания дней.

— Хуже ничего не придумаешь, — пробормотал Лутис.

— Еще одно слово, парень, и мы с тобой серьезно поговорим на сон грядущий.

— Нет, — возразил Балгрид, — отцовское проклятие — это еще не самое страшное. Намного хуже, когда мамаша с того света является. Ощущаешь себя вечным семилетним мальчишкой, которому заказано вырасти.

— А ну, заткнитесь оба! — рявкнул на них Скучень, сдавливая ручищами невидимые глотки.

— Все готовы? — тихо спросил Скрипач.

— Ну признайся, ваш скорпион ведь будет прятаться? — допытывался у него Геслер. — Он хитрый. Дождется, пока наши отколошматят друг друга, а потом вопьется в выжившего. Что, угадал? По глазам твоим вижу: угадал. Эта черная тварь сообразительнее наших.

— Я знаю не больше твоего, — равнодушно отмахнулся Скрипач. — Ты все сказал, Геслер?

Тот с угрюмым видом отошел от клетки. Чувствовалось, что он едва сдерживается.

— Спрут, а как у нас с линиями оповещения?

— Все четко: передают каждое слово, которое здесь звучит, — ответил сапер.

— Вот так и появляются легенды, — усмехнулся Корик.

— Бойцов — на поле сражения! — скомандовал Скрипач.

Клетки осторожно подняли и перенесли внутрь кольца.

— Расстояние одинаковое? Тогда выпускайте их, ребята.

Первым из опрокинутой клетки шлепнулся на песок Праща. Он выгнул хвост, угрожающе шевельнул клешнями и побежал к границам круга. У самых кинжалов он вдруг замер. Можно было подумать, что скорпион раскраснелся от ярости. Командир Когтей, казалось, уже был готов к битве. Под янтарным покровом его шкуры бурлили ядовитые капли.

Веселая Парочка двигался медленно. Он почти полз на брюхе. Его клешни были опущены, хвост тоже. По сравнению с двумя другими скорпионами он выглядел совсем карликом и больше походил на плоский камешек, чем на ядовитую тварь. Сделав несколько шажков, Веселая Парочка замер.

— Если твой красавец выдернет пару кинжалов из круга, я тебя убью, Скрип, — угрожающе прошипел Геслер.

— Хватит уже бурчать, — ответил сапер.

Его внимание разделялось между событиями внутри песчаного круга и солдатом Иббом, передававшим рассказ по линии оповещения. Голос парня дрожал от напряжения. Ибб сообщал множество ненужных подробностей, хотя пока на поле битвы не происходило ничего достойного внимания.

И вдруг все три скорпиона словно бы вспомнили, зачем они здесь находятся. Веселая Парочка поспешил на середину круга. Праща угрожающе поднял клешни и забил хвостом. Его панцирь сделался огненно-красным. Командир Когтей неожиданно бросился к кинжальному ограждению, готовый атаковать лезвия.

— Никак по мамочке соскучился, — поддел Хубба Корик.

Парень, сделавший ставку на Командира Когтей, тоскливо хлюпнул носом.

Веселая Парочка наконец-то поднял свой хвост, и… все, кроме Скрипача, ахнули от удивления. Он вдруг… разделился пополам, превратившись в двух совершенно одинаковых, но более тонких и плоских скорпионов. Один из них бросился к Праще, а другой — к Командиру Когтей. Учитывая размеры тварей, это выглядело довольно странно: казалось, будто деревенская шавка кинулась на здоровенного быка.

Праща и Командир Когтей отчаянно сражались, но не могли соперничать с Веселой Парочкой ни по ловкости, ни по ярости. Клешни раздвоившегося «птичьего дерьма» беспрерывно кусали их за лапы и за хвосты. Когда оба скорпиона выдохлись, черные «камешки» равнодушно нанесли каждому последний, смертельный укус.

С янтарным панцирем Командира Когтей случилась разительная перемена. Ибб захлебывающимся от волнения голосом рассказывал товарищам, как янтарная жидкость быстро вытекала через крошечное отверстие, а сам панцирь становился зеленым. Мало того, зелень стремительно темнела, пока не сделалась почти черной.

— Прощай, Командир, — простонал Хубб.

Та же участь постигла и Пращу.

Когда с врагами было покончено, оба черных скорпиона устремились обратно друг к другу и в мгновение ока вновь стали одним целым.

— Это обман! — загремел Ураган, вскакивая на ноги и хватаясь за кремневый меч.

Геслер с Истином подскочили к нему, дабы унять своего разъяренного товарища.

— Ураган, но мы же его внимательно осмотрели, — урезонивал друга Геслер. — Не увидели никакого подвоха и только тогда принесли клятву. Я поклялся Фэнером и Тричем! Ну откуда мы могли знать, что Веселая Парочка — не просто дурацкое имя?

Подняв голову, Скрипач встретился глазами со Спрутом.

«Мы богаты, старый придурок!» — молча говорил каждый из них.

Геслер и Истин уводили не на шутку разбушевавшегося Урагана. Скрипач опустился на корточки рядом с Иббом.

— Спасибо, парень. Ты свое дело сделал. Все остальное касается лишь военных моряков, и в особенности сержантов. Теперь мы повторим это сражение. Мы сами станем Веселой Парочкой и хорошенько покусаем зловредного Пращу. Я расскажу, какие приказания нам дала адъюнктесса, а ты передай их по своей линии оповещения. Слово в слово.

Время близилось к полуночи. Пыль от стены Вихря туманила звезды, отчего темнота вокруг костров казалась непроницаемой. Взводы пехотинцев готовились сменить караульных. В лагере хундрилов воины сняли свои тяжелые доспехи, собираясь лечь спать. Дальние подступы охраняли усиленные разъезды виканцев и сетийцев.

Скрипач навестил повозку, где хранилось имущество Четвертого взвода, и вернулся обратно к костру с мешком. Опустив его на землю, сапер принялся развязывать тесемки.

Спрут, будто любопытный кот, следил за каждым движением сержанта. Скрипач вынимал из мешка кожаные свертки разной величины. Вскоре их набралась целая дюжина. Тогда он осторожно развернул кожу. В пламени костра блеснули гладкая поверхность дерева и черное матовое железо.

Остальные солдаты взвода в последний раз проверяли оружие и амуницию, делая это молча. Всеми овладело знакомое напряжение, предшествующее подобным вылазкам.

— Давненько я не видел таких игрушек, — нарушил молчание Спрут. — В основном подделки попадались. Хотя выглядели почти как настоящие.

— У нас тоже есть несколько штук. В обозе остались. Толку от них. Уж больно сильная отдача. Все вокруг сотрясается. А когда у тебя к стреле привязан «гостинец», можно раньше времени попасть к Худу… Мы с Колотуном все продумали до мелочей. Нацарапали чертежи. Нашли в Малазе хорошую ювелиршу. Ну, ей и заказали.

— Ты, часом, не оговорился? Ювелиршу? А почему не оружейника?

— Слушай дальше, тогда поймешь. А еще мы разыскали резчика по дереву и заказали ему пробки и затворы. После двух десятков выстрелов их приходится менять.

— Это точно. Размягчаются.

— Или трескаются. Эти арбалеты приспособлены под тяжелые стрелы. С обычными проще: выстрелил, она вылетела, отдача слабая. А тут — стрела тяжеленная, да еще с грузом вместо наконечника. Такая вылетает будто нехотя. Если не погасить отдачу, и тебе по ребрам заедет, и «гостинец» рвануть может.

— Ловко ты придумал, Скрип.

— Не я один. Это мы вместе с Колотуном. До сих пор все удавалось.

— А если осечка выйдет?

— Тогда я не успею даже выругаться, — усмехнулся сапер.

Закончив собирать тяжелый арбалет, он отложил грозное оружие в сторону и принялся развязывать мешок со стрелами.

— А где же «шрапнель»? — спросил Спрут.

— Ну, «шрапнель» я и руками бросать могу. Обычно мы стреляли «руганью».

— И что, далеко эти штуки летят? Просто не верится.

— Не скажу, чтобы особо далеко. Тут главное — хорошенько прицелиться, выстрелить и скорее кидаться на землю. Бывало, столько ее наешься, что и обеда не надо.

— Только ты предупреди нас, когда будешь стрелять.

— Обязательно. Громко и внятно.

— А что именно ты скажешь, чтобы знать точно?

Скрипач заметил, что солдаты оставили приготовления и замерли, ожидая его ответа.

— Крикну: «Ложись!» Или последую примеру Колотуна.

— А что он делал в таких случаях?

— Вопил как резаный.

Скрипач встал.

— Пора, ребята.

После того как последние песчинки упали на дно, Тавора перевернула песочные часы.

— Когда ты намерен выехать к своим бойцам? — спросила она у Гамета.

— Уже совсем скоро. Появлюсь там, когда начнется сражение.

Чувствовалось, что адъюнктессе не слишком понравился его ответ, но она промолчала, повернувшись к двум юным виканцам, которые переминались с ноги на ногу у входа в шатер.

— Вы уже закончили свои ритуалы?

— Мы поговорили с духами, как ты и велела, — ответил Нихил.

— Поговорили? И только?

— Раньше мы сумели бы их заставить. Я ведь еще в Арэне говорил: у нас нет той силы, какая была прежде.

— Духи земли взбудоражены, — добавила Бездна. — С ними трудно общаться. Тут вдобавок еще творится что-то непонятное… Госпожа адъюнктесса, мы сделали все, что смогли. Если среди пустынных воинов есть шаман, тогда нам о них совсем ничего не узнать.

— Говоришь, происходит что-то непонятное? В каком смысле?

— Прошу прощения, госпожа адъюнктесса. Мне пора, — вмешался в их разговор Гамет.

— Конечно, Гамет.

Верховный кулак вышел из шатра Таворы, оставив ее препираться с юными колдунами. В голове был сплошной туман. Старый солдат вдруг утратил способность связно думать. Хуже того, им овладела растерянность. Он слышал, что перед битвой схожие чувства испытывают многие командиры. Вот теперь и он тоже вошел в их число. Проклятое отупение!

Гамет направился к своей лошади, оставленной на попечение одного из солдат. Кажется, солдат что-то говорил ему, но он ничего не слышал.

Таворе с самого начала не понравилось его решение лично возглавить ночную операцию. А как еще прикажете командовать? Из шатра, гоняя вестовых взад-вперед? Тронув поводья, Гамет медленным галопом поехал через лагерь. В темноте светились точки догорающих костров, и все вокруг почему-то казалось ему каким-то призрачным, ненастоящим. Возле перемигивающихся углей, завернувшись в плащи, спали солдаты. Верховный кулак искренне позавидовал им. Насколько легче быть рядовым и ни за что не отвечать. В который раз уже Гамет подумал, что взялся не за свое дело.

«Говорят, старость приносит мудрость. Кому приносит, а кому и нет. Просто с годами начинаешь лучше понимать некоторые вещи. И честолюбие уже не застилает глаза. Тавора рассуждает с позиций своего возраста. Она искренне думала, будто звание верховного кулака и командование легионом вольют в меня новые силы. Завидев меня, солдаты встают навытяжку… хорошо, что не во время сражения. Ах, девочка, все твои щедрые подарки не прибавят мне опыта и таланта полководца. Правду говорят: полководцами рождаются.

Эта ночь станет для меня первой серьезной проверкой… Нет, надо было остаться в Унте и не поддаваться на ее уговоры. Хотя какие там уговоры: она привыкла, что я беспрекословно выполняю любое ее распоряжение».

Гамет знал за собой эту слабость характера. Другие назвали бы ее покладистостью, сказали бы, что качество сие достойно похвалы. Но себя не обманешь.

Верховный кулак все ехал и ехал, однако туман в его голове не рассеивался, а, напротив, лишь становился еще плотнее.

Восемьсот воинов, затаившихся среди валунов равнины, словно бы стали ее частью. Их доспехи не блестели, а телабы были цвета песка. Корабб Бхилан Тену’алас испытывал гордость за бойцов. Однако другая часть его разума никак не могла понять, почему командир мешкает.

Невзирая на то что ночь выдалась прохладной, доспехи Корабба внутри были потными. Рука сжимала рукоятку непривычной для него кривой сабли. Корабб предпочитал боевые топоры с длинными лезвиями и длинными древками. Если требовалось, он всегда мог схватить древко и второй рукой. Сейчас пустынный воин от души сожалел, что поленился затупить нижнюю треть клинка.

«Мне без конца твердят, что кривые сабли — настоящее оружие пустыни. Но я все равно не верю. С ними можно красиво маршировать на параде. А в бою, того и гляди, полоснешь по собственному брюху».

Ожидание становилось невыносимым. Корабб медленно пополз к Леоману Неистовому. За противоположным склоном холма лежала другая долина, поросшая густым колючим кустарником. Там тоже были холмы, но совсем невысокие. Ширина долины не превышала семидесяти шагов. Правым своим краем она примыкала к лагерю малазанцев.

— Командир, почему ты решил остановиться здесь? — шепотом спросил Корабб. — Это совсем неподходящее место. Неужели ты думаешь, что адъюнктесса преподнесет нам какой-нибудь сюрприз?

— Здесь хорошее прикрытие. Мы сможем подойти незаметно, — ответил Леоман.

— Тогда почему мы медлим?

— Потому что я думаю, Корабб.

— О чем?

— Об императрице. Когда-то она была командиром когтей. Ласин взрастила их, дала им силу. Мы не зря привыкли бояться этих магов-убийц. У малазанцев были и есть великие полководцы. Дуджек Однорукий. Адмирал Нок. Колтейн. Сивогрив.

— Но этой ночью мы не увидим никого из них.

— Да, Корабб. Нам будут противостоять солдаты адъюнктессы Таворы, которую императрица почему-то решила сделать своим «кулаком возмездия».

— Куда же подевалась хваленая прозорливость Ласин? — презрительно усмехнулся Корабб. — Столько просчетов за последние годы. Верховный кулак Пормкваль — тоже ее выбор. И Корболо Дом. А кто позорно разжаловал Скворца — величайшего малазанского полководца? Если легенды не врут, она же подстроила и убийство Дассема Ультора.

— Ты слишком строго судишь, Корабб. Императрица тоже не защищена от ошибок… порою — очень серьезных. Вот мы и заставим ее расплачиваться за эти ошибки.

Леоман повернулся и подал сигнал. Пора!

Корабб довольно улыбнулся. Возможно, духи смилостивятся над ним сегодня, и он сумеет найти себе подходящий топор или булаву, когда долина заполнится трупами малазанцев.

Взвод Скучня расположился на невысоком холме. Бормоча ругательства, солдаты добрались до вершины, где принялись рыть ямы и передвигать камни.

Холм этот вряд ли был естественного происхождения. Скорее всего, древний курган. Да и вообще, все эти холмы располагались на подозрительно одинаковом расстоянии друг от друга. В двадцати шагах такая же шумная возня происходила на соседнем холме, который облюбовал себе взвод Скрипача. Третий копошился чуть дальше.

Скучню все это не слишком нравилось. Курган не холм; тут немного копнешь — земля закончится, и пойдут камни, из которых он сложен. Так и есть. Лопаты чиркнули по камням, поддев несколько булыжников, и те с грохотом покатились вниз.

Ну что за шумное и дурацкое ковыряние под самым носом у врага? Никогда еще Скучень не видел ничего подобного.

Корабб уже собирался переместиться на новую позицию, как вдруг ему на плечо легла рука Леомана. Пустынный воин застыл. Малазанцы! Совсем рядом, в долине.

Леоман подполз к нему.

— Дальние посты, — прошептал он. — Слышишь их возню на курганах? Кажется, адъюнктесса послала нам подарочек, — с улыбкой добавил командир. — Враги думают, что здесь никого нет.

Корабб без труда определил места, где находились враги. Все они расположились на курганах и теперь пытались там укрепиться. Грубый просчет. Курганы отстоят друг от друга; ни о какой поддержке не может быть и речи. Малазанцы даже и не догадываются, что скоро их окружат и перебьют всех до единого. А когда товарищи в их лагере спохватятся, помогать будет уже некому.

Корабб пополз к ближайшему кургану. Должно быть, малазанцы опасались предрассветного набега, потому адъюнктесса и распорядилась выставить дальние посты. Но Леоман еще давно разъяснил ему, что в малазанской армии вся стратегия строится на поддержке и взаимовыручке. Это — железное правило, которому должны подчиняться даже караульные посты. Неужели никто из опытных офицеров не растолковал его адъюнктессе? Сначала ей не удалось сдержать порывистых сетийцев, теперь эта нелепая затея с курганами. Или у императрицы не нашлось опытных командиров, чтобы послать их в Семиградье вместо Таворы?

До кургана оставалось не более пятнадцати шагов. Корабб покрепче сжал в руке кривую саблю. В свете звезд поблескивали шлемы двоих малазанцев, беспечно высунувшихся из своей наспех вырытой ямы. Корабб замер и стал дожидаться сигнала.

Гамет остановился посреди опустевшего лагеря военных моряков. В эту ночь спали далеко не все. Лекарей разбудили заранее, велев им быть наготове. Возможно, это и лишнее, но после недавнего налета лучше подготовиться к любого рода случайностям. Командир пустынных воинов прекрасно знал местность и мог избрать для атаки такое направление, о котором малазанцы даже и не подозревали.

Гамета вдруг стали одолевать сомнения. Удастся ли эта затея? Если нет, то встретится ли им днем другое подходящее место?

Он устал. Телом и разумом. Разумом, пожалуй, даже больше. А может, это на него так действовали ночь и тусклое мерцание звезд сквозь пыльную завесу.

Мимо, едва не задев крыльями его лицо, пронесся накидочник. Предзнаменование? Верховный кулак тряхнул головой и выпрямился. До рассвета оставалось чуть больше трех часов.

Ночную тишину прорезал тоскливый волчий вой. Корабб давно ждал условного сигнала, чтобы бежать к кургану вместе с другими солдатами, но, услышав его, почему-то вскочил не сразу. Какое-то мгновение медлил, словно бы вдруг примерз к месту. Зашелестели стрелы, выпущенные по беспечным малазанцам. Одна из них сбила бронзовый шлем; тот закувыркался в воздухе, слетев не с солдатской головы, а с камня.

Кораббу стало не по себе.

Послышались боевые кличи. На вершинах курганов вдруг выросли фигуры в тяжелых доспехах и с арбалетами в руках. Малазанцы стреляли, почти не целясь, и к их стрелам было что-то прикреплено. Одна из таких стрел упала в пяти шагах справа от Корабба.

Взрыв оглушил его, опрокинул на спину и швырнул в кустарник. Но это было еще только начало: взрывы продолжались.

Волчий вой заставил Скрипача еще плотнее прижаться к земле. Его плащ был присыпан песком и забросан ветками. Кто-то из нападавших пробежал у него по спине. Сапер стиснул зубы.

Курганы отлично выполнили роль приманки. Пустынные воины клюнули на нее, прельстившись их разобщенностью. Тех, кто появился раньше и затаился между курганами, они до этого момента не видели и не слышали.

Западня захлопнулась.

Скрипач поднял голову. Нападавшие бежали к кургану Скучня. Стрелы скосили троих и замедлили бег остальных.

— А ну поднимайтесь! — прошипел своим сержант.

Солдаты проворно встали, отряхивая с плащей песок и ветки. Скрипач взвел пружину тяжелого арбалета, вставил стрелу с «руганью». На помощь ребятам Скучня подоспели моряки Геслера. Он разгадал маневр пустынных воинов. Те старались обогнуть засаду, но впереди их ждал узкий проход, где сосредоточились малазанские пехотинцы. Однако если нападавшие опрокинут их, то припасы и имущество Четырнадцатой армии вновь окажутся под угрозой.

Услышав знакомый треск рвущейся «шрапнели», Скрипач довольно заулыбался. Долину залил красноватый свет «огневушек». Нападение пустынных воинов захлебнулось. Сержант и пятеро солдат, шедших за ним, старались пригибаться как можно ниже. «Огневушки» делали их хорошо заметными.

До уступа оставалась ровно половина пути, когда Скрипач поднял над головой кулак.

— Тут даже наклоняться не надо, — сказал ему Спрут.

Сержант вскинул арбалет, прицелился чуть выше гребня, прижал железный приклад к плечу, набрал в грудь побольше воздуха и медленно нажал курок.

Приклад слегка скрипнул. «Ругань», описав изящную дугу, миновала гребень и скрылась из виду.

Вверх полетели тела, воздух вокруг наполнился криками.

— Держать арбалеты наготове! — крикнул Спрут. — Вдруг они попрут через…

На гребне, будто из ничего, возникла цепь вражеских воинов.

— Отходим! — заорал Скрипач, перезаряжая арбалет.

Корабб с проклятиями выполз из объятий колючего куста и встал. Повсюду валялись трупы его соратников, сраженные «морантскими гостинцами». Только теперь пустынный воин сообразил, что шум и возня на курганах были отвлекающим маневром. Малазанцы прятались и в долине. Издали доносилось фырканье вражеских лошадей. Хундрилы! Надо же, они расстались со своими чудовищными доспехами. Хундрилы сидели на конях, ожидая сигнала.

Корабб вертел головой, пытаясь найти Леомана, однако командира не было нигде: ни среди мертвых, ни среди немногочисленных живых. Кровавый свет малазанских «огневушек» заливал долину. Пора отступать.

Корабб подобрал выпавшую из руки кривую саблю, повернулся и побежал в противоположную сторону. Как оказалось — прямо на малазанских военных моряков.

Рослый солдат-сетиец с размаху ударил его по лицу кожаным щитом. Корабб зашатался и попятился. Из ноздрей и рта хлынула кровь. Превозмогая боль, он повернулся и изо всех сил полоснул саблей. Лезвие со звоном врезалось во что-то плотное и обломилось почти у самой рукоятки.

Потеряв равновесие, Корабб шумно рухнул на землю. Другой вражеский солдат навис над ним и что-то положил ему на колено.

Возле вершины склона снова раздался грохот, теперь уже более громкий, чем в прошлый раз.

Оглушенный, Корабб кое-как сел и увидел глиняный шарик, скатившийся с колена и застрявший у него между ног. Из недр шарика валил едкий дым и раздавалось зловещее шипение.

Пустынный воин попытался встать, но не смог. Ноги словно бы приклеились к земле. Он наклонил голову вбок и заметил рядом брошенный шлем. Схватив шлем, Корабб накрыл им «морантский гостинец» и зажмурил глаза.

Саперы свое дело сделали. Доказательством этому служил склон холма, густо усеянный телами пустынных воинов. Живых вылавливали хундрилы.

— Эй, Скрип, — дернул друга за плечо Спрут. — Глянь-ка, этот придурок очухался. Корик ему «гостинец» оставил. — Сержант остановился. — Вон там сидит. Ждет, когда «шрапнель» его зацепит.

Оба сапера застыли в ожидании.

— Четыре, — привычно произнес Скрипач.

Вражеский воин обнаружил страшное соседство и повернулся на бок.

— Три…

Бедняга мучительно соображал… а может, ему уже отшибло всякую способность соображать.

— Два…

Нет, все-таки не отшибло, раз накрыл «шрапнель» шлемом.

— Один!

Огненный столб взметнул обреченного в воздух. Каким-то неведомым образом ему удалось не выпустить из рук шлем. Пустынный воин бешено молотил ногами воздух, будто старался удержаться в нем. Потом он шумно рухнул вниз, в облако пыли и дыма.

— Вот и… — начал было Спрут и осекся.

Они со Скрипачом изумленно разинули рты. Жертва «шрапнели» вдруг вскочила на ноги, вертя головой по сторонам. Потом вражеский воин схватил валявшееся копье и опрометью кинулся вверх по склону.

Гамет пришпорил лошадь. Он въехал в долину с западной стороны. С восточной туда влились хундрилы.

Трем отрядам пустынных воинов все же удалось прорваться сквозь арбалетный огонь и «морантские гостинцы» и напасть на караульный пост. Сейчас враги теснили военных моряков к курганам. Гамет видел, как малазанцы оттаскивали раненых товарищей к окопам. Из трех взводов на ногах оставалось не более десятка морпехов, отчаянно сдерживавших натиск громко орущих пустынников.

Гамет выхватил меч и направил лошадь в самую гущу сражения. Пока он мчался, еще двое моряков пали от рук противника. Пустынники перехлестнули через вершину.

Все звуки странным образом смешались в ушах верховного кулака. Он перестал понимать происходящее вокруг. Пальцы отчаянно впились в поводья.

«Господин кулак!» — зазвучало у него в мозгу.

Он поднял меч. Лошадь словно бы сама поняла, что нужно скакать к кургану.

«Гамет, вы слышите? Немедленно уезжайте отсюда!»

Голоса множились. Тут и там раздавались предсмертные крики. Темноту разрывали красные вспышки, но она всякий раз возвращалась.

«Мои солдаты гибнут, — с холодным отчаянием думал Гамет. — Повсюду. Наша затея провалилась. Окончательно».

Ему навстречу неслась дюжина вражеских всадников. Справа Гамет увидел взвод моряков. Кажется, те спешили на выручку своим. Но тогда почему они бегут не на врага, а к нему?

«Неужели они не понимают? Нужно бежать не сюда, а в противоположную сторону! Туда бегите! К моим солдатам!»

Из рук какого-то моряка вылетел круглый предмет и врезался в гущу пустынников.

«Господин верховный кулак!»

Два вражеских копья потянулись к нему, готовые зацепить и сбросить с лошади.

И вдруг ночь взорвалась.

Лошадь встала на дыбы. Гамет почувствовал, что вываливается из седла. Лошадь запрокинула голову назад и как-то странно, по-кошачьи, выгнула спину, готовая рухнуть и придавить собой всадника. Но Гамету все же повезло: в самое последнее мгновение он сумел выдернуть ноги из стремян и отлететь в сторону.

Он упал на что-то влажное и липкое…

Моргая, кулак открыл глаза. Он лежал на окровавленной земле, среди трупов и кусков мертвых тел. Рядом чернела яма. Шлема на голове не было. Меча в руке — тоже.

«Я… я ведь был на лошади…»

Над ним кто-то склонился. Гамет попытался встать, но не смог.

— Господин командующий! Я — сержант Геслер из роты капитана Кенеба. Вы меня слышите?

— Д-да… Я думал, вы…

— Это был маневр. Мы их выбили, и теперь мой взвод и взвод Скучня вызволяют моряков Третьей роты. Мы сейчас найдем вам лекаря.

— Не надо. Кажется, обошлось. — Гамет попытался сесть, но никак не мог согнуть ноги. Они вдруг перестали его слушаться. — Сержант, не возись со мной. На вершине кургана есть раненые. Лучше помогите им.

— Обязательно поможем. Пелла! Беги сюда. Пособи мне.

Подбежал другой моряк, намного моложе первого.

«Да он же совсем еще мальчик. Обязательно попрошу адъюнктессу отослать его домой. Пусть возвращается к родителям. Ему нельзя умирать».

— Тебе нельзя умирать.

— Вы о чем? — не понял парнишка.

— Представляешь, если бы не лошадь, его бы убило «руганью», — пояснил Пелле Геслер. — Контузия. Это в лучшем случае… Берись за руки.

«Никакой контузии нет. Наконец-то ко мне вернулась ясность мышления. И этот мальчик, и сотни других… они слишком молоды, чтобы умирать. Это война Ласин. Вот пусть сама и воюет. Тавора когда-то была ребенком. Самой обыкновенной девочкой. Но потом императрица убила этого ребенка. Убила. Я должен раскрыть адъюнктессе глаза…»

Скрипач устало сел возле погасшего костра. Отложив арбалет, он вытер с лица пот и грязь. Спрут опустился рядом.

— Голова у Корика до сих пор болит, — сказал сапер. — Но не похоже, чтобы ему мозги вывернуло. Ума, кстати, тоже не прибавило.

— Только шлема лишился, — ответил Скрипач.

— Единственное ранение за всю ночь. В остальном взвод выбрался из заварушки без потерь, если не считать стрел. Я все думаю: зачем мы позволили этой гниде сбежать?

— Ох и жестоким ты стал, Спрут. Кровожадным.

— Должно быть, старею, — вздохнул Спрут.

— Я тоже так подумал. Но надо сказать ребятам, чтобы больше понапрасну не тратили «гостинцы». Для таких дел есть кинжалы.

— Один Худ знает, как этот ублюдок вообще уцелел.

Преследование хундрилами отступающих пустынников увело их далеко от долины. Ответный удар Четырнадцатой армии превратился в настоящую войну племен. До рассвета еще оставалось два колокола. В долину устремились малазанские пехотинцы, чтобы взять раненых, собрать годные стрелы и… снять с трупов и унести все, что имело хоть какую-то ценность. Мрачный ритуал, сопровождающий любое сражение. И лучше, когда его совершают под покровом темноты.

К саперам подошел Геслер и тоже сел. Он стянул кольчужные перчатки, швырнув их в пыль.

— Я слышал, эти поганцы напали на караульный пост, — сказал Спрут.

— Да. Азарт — дрянная штука. Никто не приказывал нашим дурням оборонять курганы. Могли бы свалить оттуда заблаговременно… Четверо, между прочим, так и сделали.

Скрипач вскинул голову.

— Четверо… из трех взводов?

Геслер кивнул и плюнул в пепел.

Все молчали. Наконец Спрут шумно вздохнул.

— Хоть что-нибудь, но обязательно пойдет вкривь и вкось, — проворчал он.

Геслер подобрал перчатки, встал и, не глядя на саперов, заметил:

— Могло быть и хуже.

Скрипач и Спрут смотрели, как он растворился во тьме.

— Как по-твоему, что там случилось?

— Скоро узнаем, — пожал плечами Скрипач. — А сейчас найди капрала Смоляка, и пусть он соберет остальных. Я должен рассказать ребятам, где мы сегодня допустили ошибки.

— Начнешь с того, как потащил нас вверх по склону?

— Вот именно, — поморщился сержант.

— А если бы ты нас туда не потащил, еще больше этих придурков поперли бы через курган. Твоя «ругань» их отвлекла. Хундрилам как раз хватило времени подойти и приняться за дело.

— Ты прав лишь отчасти, — возразил Скрипач. — Нам не надо было размыкаться с Геслером. Шли бы рядом, глядишь, больше бы наших уцелело.

— Или, наоборот, еще больше бы полегло. Мы с тобой не штабные задницы, чтобы на словах переигрывать то, чего уже не изменишь.

— Пожалуй, ты прав… Иди за Смоляком.

Завидев адъюнктессу, вошедшую в лекарский шатер, Гамет приподнялся на локте. Тавора была бледна.

«Опять всю ночь не спала», — подумал он.

Адъюнктесса сняла шлем, обнажив коротко стриженные волосы мышиного цвета.

— С моей стороны возражений не будет, — сказал ей старик, когда лекарь ушел.

— Против чего? — уточнила Тавора, обводя глазами соседние койки, на которых лежали раненые.

— Против приказа сложить с себя полномочия командующего легионом.

— Безрассудно было подвергать себя такому риску, Гамет. Но твое лихачество — еще не основание для разжалования.

— Мое появление отвлекло моряков, когда они спешили на помощь своим товарищам. Госпожа адъюнктесса, я косвенно повинен в гибели наших солдат.

Тавора на миг остановилась, затем подошла ближе к его койке.

— Тебе ли не знать, Гамет, что каждое сражение непременно уносит чьи-то жизни? У командиров — свои тяготы. Неужели ты думал, что мы победим, не пролив ни капли малазанской крови?

Он отвернулся, морщась от волн накатывающей на него тупой боли. Хирург извлек из обеих ног с десяток глиняных осколков, повредивших мышцы. И все равно Опонны улыбнулись Гамету в эту ночь. Увы, к его лошади они не проявили такой же благосклонности.

— Послушайте меня, госпожа адъюнктесса. Прежде я был солдатом. А сегодня вдруг понял, что перестал им быть. В вашем доме я находился на своем месте. Командовать десятком стражников — это мне еще по плечу. А целым легионом? Нет уж, увольте, не гожусь я для такого…

— Об этом поговорим, когда ты оправишься от ран. В одном ты прав: легион не может оставаться без командира. Кого посоветуешь назначить временным командующим? — спросила Тавора, сделав упор на предпоследнем слове.

— Капитана Кенеба.

— Согласна. А теперь мне надо идти. Хундрилы возвращаются.

— Надеюсь, с трофеями?

Она кивнула. Превозмогая боль, Гамет улыбнулся.

Солнце уже подбиралась к зениту, когда Корабб Бхилан Тену’алас остановил свою взмыленную лошадь возле Леомана. Воины постепенно собирались, но пройдет еще несколько дней, прежде чем под крыло командира вернутся все оставшиеся в живых. Хундрилы показали себя на редкость стойкими и умелыми бойцами. Леоману приходилось только отступать, не думая ни о каких маневрах.

Минувшая ночь продемонстрировала со всей безжалостностью: Леоман и его соратники недооценили адъюнктессу.

— Твои изначальные подозрения оправдались, — сказал Корабб, отпуская поводья. — Императрица сделала мудрый выбор.

Леомана ранило арбалетной стрелой в правую щеку. Корка запекшейся крови проступала сквозь густой слой пыли. Услышав слова Корабба, командир отвернулся и плюнул.

— Худ бы побрал этих проклятых моряков, — продолжал Корабб. — Если бы не их поганые «гостинцы» и тяжелые арбалеты, они бы все остались лежать в той долине. Мы ведь тоже можем изготовить такие арбалеты. Я по дороге кое-что придумал. Там вся хитрость…

— Успокойся, Корабб, — осадил его Леоман. — Сделаешь вот что. Мне нужен посланник. Выбери из наших бойцов самого сильного и умелого. Дашь ему троих запасных лошадей, и пусть скачет к Ша’ик днем и ночью. Он должен передать ей следующее: я намерен продолжать свои нападения на малазанцев, чтобы изучить ответные маневры адъюнктессы. Я вернусь к Избраннице за три дня до подхода малазанских сил. А еще пусть скажет ей, что я больше не доверяю замыслам Корболо Дома. Его стратегия и тактика не имеют ничего общего с действительностью. Малазанцы не будут сражаться по навязанным им правилам… Возможно, Ша’ик не захочет это слушать. В таком случае пусть гонец сообщит ей мои слова не наедине, а при свидетелях. Ты меня понял?

— Да, Леоман Неистовый. Я сейчас же отправлюсь искать подходящего посланника.

Глава двадцатая

Тень всегда подвергается осаде, такова уж ее природа. Зато Тьма поглощает, а Свет скрывает, и потому Тени приходится постоянно отступать в потаенные уголки, но лишь затем, чтобы следить оттуда за войной между Светом и Тьмою.

Инсаллан Энура. Наблюдения над природой магических Путей

Навестив корабли тисте эдур, Котильон никого не оставил в живых. Трупы на палубе уже начали разлагаться. Многие были облеплены галдящими воронами и чайками. Резак стоял на носу корабля и молча смотрел, как Апсалар ходит между телами, то и дело наклоняясь и что-то разглядывая. От ее неестественного спокойствия у него по спине ползли мурашки.

Утренний ветер покачивал привязанную лодку, и она с глухим стуком ударялась о корабельный борт. Невзирая на бодрящую погоду, Резаком и Апсалар овладела странная апатия. Им было велено отплыть. Но куда? Об этом Покровитель Убийц не сказал ни слова. Где-то их будет ждать служитель Тени. Но вот где?

Юноша несколько раз взмахнул левой рукой, проверяя, как она действует. Плечо по-прежнему болело, однако уже не так сильно, как вчера. Кинжалы хороши, пока не начнешь сражаться против меча. Вот тогда-то сразу обнаруживаются их недостатки.

Вывод напрашивался сам собой: нужно учиться стрелять из лука, а потом, когда освоишь премудрости стрельбы, — еще расширить свой арсенал. Почему бы не попробовать длинные ножи? Это семиградское оружие сочетало в себе возможности ножа, кинжала и среднего меча. Длинный меч Резака не привлекал, поскольку здесь требовался щит: это больше подходит солдатам. А профессиональному убийце, который умел наносить удары левой рукой не хуже, чем правой, ни к чему жертвовать своим преимуществом.

Приглядевшись, даруджиец заметил на палубе лук. Мертвый стрелок лежал рядом, с прицепленным к поясу колчаном. Резак подошел к убитому, присел на корточки и поднял оружие. Лук с перерезанной тетивой и вставками из рога в тех местах, где она крепилась к дереву, оказался тяжелее, чем можно было подумать. По своей длине этот лук занимал промежуточное положение между длинным и коротким — излюбленным оружием всадников. Учитывая рост тисте эдур, такой лук считался у них коротким, хотя в разогнутом состоянии был высотой почти с Резака.

Юноша собрал валявшиеся стрелы. Потом, отогнав нахальных чаек, снял с мертвеца колчан. Там Резак обнаружил небольшой кожаный мешочек, а в нем — полдюжины провощенных жил для тетивы, запасное оперение, кусочки смолы, ножик с тонким лезвием и три железных наконечника, усеянных шипами.

Взяв жилу, которая показалась ему прочнее остальных, Резак неторопливо прикрепил ее к луку. С первого раза у него ничего не получилось; конец жилы никак не желал входить в прорезь. Успев вспотеть от натуги, молодой человек все-таки добился желаемого. Но изменилась только форма лука. Легче он от этого не стал. А ведь это оружие нужно уметь крепко держать, иначе стрела упадет рядом или, хуже того, сорвется и поранит незадачливого стрелка.

Почувствовал на себе взгляд Апсалар, Резак прекратил упражнения с луком.

Девушка стояла возле главной мачты.

— Что ты там делала? — спросил Резак.

Она пожала плечами:

— Осматривалась.

Если бы Апсалар сказала: «Говорила с убитыми», он бы нисколько не удивился.

— Надо отплывать, — напомнил ей Резак.

— Ты уже решил, в какую сторону?

— Думаю, довольно скоро мы сами поймем, куда плыть.

Даруджиец нагнулся за стрелами и оружейным поясом.

— Ну до чего странная здесь магия… — протянула Апсалар.

Он резко вскинул голову:

— В каком смысле странная?

— Если бы я знала! Я же не колдунья. Все, что мне известно о магических Путях, — это чужие знания.

«Да уж», — мысленно вздохнул Резак.

— Если это магия Куральда Эмурланна, то она… запачканная какая-то, что ли. От нее мертвечиной тянет, и не потому, что на палубе полно трупов. Какие-то заклинания… на жизнь, на смерть. Они просто въелись в древесину корабля, как будто колдуны и колдуньи намеренно осквернили этот корабль.

— Осквернили? Оскверняют храмы, святыни. А корабль — его можно испачкать, залить кровью.

— А это и был храм. И до сих пор им остается. Кровопролитие ничуть не осквернило его, я так думаю. Возможно, даже магические Пути приходят в запустение.

— Ты хочешь сказать, что чародеи способны влиять на природу магических Путей? Мой покойный дядя очень удивился бы, столкнувшись с подобной точкой зрения. Знаешь, эти Пути не оскверненные, а скорее… поруганные. Оклеветанные.

— Рашан, Меанас, Тир, — произнесла Апсалар.

Резак понял ее мысль.

— Ты думаешь, что все Пути, ныне доступные людям, — это искаженные подобия древних магических Путей?

— Кто знает. Кровь тоже загнивает.

Смысл последних слов даруджиец не понял, но допытываться, о чем речь, не стал. А вместо этого сказал:

— Надо отплывать, пока дует попутный ветер. Если, конечно, ты уже все здесь осмотрела.

Апсалар ничего не ответила и стала перелезать через борт. Спрыгнув в лодку, она так же молча села на руль. Резак бросил прощальный взгляд на берег острова и… остолбенел.

На берегу, опираясь на двуручный меч, стоял Путник.

Юноша пригляделся. Путник был не один; вокруг него на камнях и на корточках сидели другие фигуры. Малазанские солдаты. Поодаль, среди деревьев, он увидел тисте анди. Серебристые волосы делали их похожими на призраков. Эта картина буквально вплавилась ему в память. И при этом обожгла его своим неземным холодом.

Резак поежился, продолжая смотреть на берег как зачарованный. А затем усилием воли отвел глаза и тоже спустился в лодку. Отвязав канат, он приладил весла и стал отгребать от корабля.

— Мне думается, тисте анди были бы не прочь завладеть этим кораблем и убраться с острова, — сказала Апсалар.

— А кто будет защищать Трон?

— На острове сейчас хватает демонов Тени. Твой бог ясно высказал свое повеление: крепче оберегать эту тайну.

«Твой бог. Спасибо, Апсалар. А тогда кто завладел твоей душой? Кто держал ее в своих руках, руках убийцы?»

— А почему бы просто не вернуть Трон в мир Тени?

— Если бы Котильон мог, он бы так и сделал, — ответила девушка. — Но когда Аномандер Рейк привез сюда своих соплеменников для охраны Трона, он постарался окружить его крепкой магической защитой. Перемещение Трона Котильону не по зубам.

Резак убрал весла и начал разворачивать парус.

— Престолу Тени достаточно самому явиться на Дрейфующий Авалий и воссесть на Трон своим костлявым задом.

Ему не понравилась ответная улыбка Апсалар. Так взрослые улыбаются ребенку, слушая его глупую болтовню.

— Сделать это самому? Угу. И убедиться, что отныне никто не посмеет оспаривать его власть или положение Короля Высокого дома Тени. Если, конечно, кто-нибудь не убьет Амманаса. Учти: вполне может найтись и другой бог, необычайно сильный и смелый, которому тоже захочется усесться своим костлявым задом на этот Трон и прекратить любые споры раз и навсегда. Когда Престол Тени еще звался императором Келланведом, он, между прочим, именно так и поступил.

— Что ты имеешь в виду?

— Да то, что Келланвед захватил Первый Трон, принадлежавший т’лан имассам. К счастью, когда Келланвед стал Престолом Тени, ему не взбрело в голову сделаться их императором.

— А зачем? Получается, он никому не позволяет найти и занять этот трон, однако и сам туда не усаживается. Стало быть, никто не знает, что Амманас уже владеет троном. В первую очередь, боги… Ого, да я начинаю рассуждать, как Крупп. Во всяком случае, поведение Престола Тени кажется мне не трусливым, а весьма разумным.

— Я как-то об этом не задумывалась, — призналась девушка. — Стоит показать свою власть, как сразу находятся желающие ее отобрать. Похоже, Престол Тени многому научился, пока скрывался в Мертвом доме. Он там провел время с большей пользой, нежели Котильон.

— Тактика домов Азата? — спросил Резак. — Что-то такое я слышал и от дяди, и от Барука. Отрицать что-либо — лучший способ разоружить противника. Будь у Амманаса возможность, он бы захватил все мыслимые троны. Сосредоточил бы в своих руках безраздельную власть. Только вот зачем? Что бы он стал с ней делать?

Апсалар глядела на него во все глаза, и взгляд у нее был вовсе не насмешливый. Она была напугана! Резак вдумался в свои слова и содрогнулся: он ведь сказал это просто так, не всерьез.

«Безраздельная власть? Да ну, нет! Что за глупости? Престол Тени не может обладать таким непомерно раздутым честолюбием. Он бы ни за что… А что, если и впрямь обладает?»

— В любом случае все эти хитроумные игры богов… — с нарочитой небрежностью бросил Резак.

Он хотел сказать: «Где уж нам в них разобраться». Однако Апсалар поняла его слова совсем по-другому.

— Да, возможно, всем этим играм скоро придет конец. Слушай, Крокус, да ты никак наткнулся на правду? У меня такое ощущение, что ты… произнес вслух суть тайных замыслов Престола Тени. Представляешь, если он и впрямь задумал достичь безраздельной власти?

— Тогда он свихнулся, окончательно и бесповоротно, — ответил даруджиец, сердито тряхнув головой. — Мечтать можно о чем угодно. Но в действительности такое невозможно. Он бы не смог достичь своей безумной цели. Даже близко бы к ней не подобрался.

Ветер надул парус, и лодка легко заскользила по волнам, удаляясь от мрачного острова. Апсалар закрепила руль.

— Сейчас уже мало кто помнит, что император и Танцор вдруг на целых два года исчезли. Оставили Стерву управлять Малазанской империей… Опять-таки, это не мои собственные воспоминания, да вдобавок еще и очень расплывчатые. Но я знаю: вернулись они изменившимися до неузнаваемости. Чем оба занимались эти два года? Это я бы тоже хотела знать. Думаю, что уже тогда они начали обустраивать мир Тени… Там ведь много чего происходило. Я ловлю лишь обрывки сведений. Но одно мне известно наверняка: бóльшую часть этого времени Келланвед и Танцор провели не в мире Тени.

— Час от часу не легче! — вздохнул Резак. — И где же тогда?

— Понятия не имею. Мне кажется, они нашли некую тропу, которая провела их через все магические Пути и через такие миры, куда известные нам Пути просто-напросто не дотягиваются.

— Что еще за тропа? И чья она?

— У меня есть только догадки… Тропа могла быть каким-то образом связана с домами Азата.

«Дядя всегда говорил мне, что дома Азата — это сплошное нагромождение тайн».

— А самое интересное вот что. Они оба знали, что Стерва их дожидается. Они были в курсе, что она задумала. И тем не менее вернулись. Понимаешь, Крокус?

«Она что, нарочно продолжает звать меня прежним именем?»

— Бессмыслица какая-то.

— Это как посмотреть. Возможно, Стерва, сама того не зная, была вплетена в сеть их замыслов и действовала именно так, как требовалось Келланведу и Танцору. Ведь нам же известно, что подстроенное ею убийство провалилось. Весь вопрос в другом: зачем им понадобилось создавать такую неразбериху?

— Барук подобные вопросы называл риторическими. То есть такими, на которые не требуется ответ.

— Неправда, еще как требуется.

Резак почесал подбородок.

— Ну хорошо. Попробуем найти ответ… Стерва осталась править, сделавшись императрицей Ласин. Она свергла Келланведа. Тут возникает еще один вопрос: а что, если бы Келланвед с Танцором вернулись и успешно возвратили себе прежнюю власть? Но при этом они обладали бы еще властью и над миром Тени. Возникла бы гигантская империя, существующая сразу в двух мирах одновременно. Понятно, что никто из богов и Взошедших не смирился бы с этим. Малазанская империя была бы разрушена, а от двух ее правителей не осталось бы и щепотки праха.

— Да, скорее всего. Келланвед и Танцор это понимали. К тому же они еще не до конца упрочили свою власть над миром Тени.

— Правильно! — воскликнул Резак. — И тогда они устроили весь этот балаган с собственной гибелью, а сами перешли в мир Тени и постарались, чтобы как никто можно дольше не узнал, кто такие на самом деле Амманас и Котильон. Осуществление тайных замыслов продолжалось. Очень удобно, ничего не скажешь. Правда, малость жутковато. Остается лишь понять, что эти двое затевают сейчас.

— А чего тут непонятного? Котильон послал тебя на Дрейфующий Авалий узнать, как там поживает Трон Тени. Исход оказался для него и для Престола Тени более чем благоприятным. Дарист мертв, меч этого тисте анди теперь находится в руках некоего Путника, о котором мы толком ничего не знаем. Вторжение тисте эдур не состоялось. Они разгромлены. Тайна осталась тайной и таковой сохранится еще на какое-то время. Правда, Котильону все-таки пришлось вмешаться самому, чего ему явно не хотелось.

— Да он бы вообще не почесался, если бы его Пес не оплошал.

— Так там еще и Гончие Тени появлялись? Я что-то не помню.

— Где уж тебе помнить? Ты ведь валялась без сознания. Я понял, что дело дрянь, и позвал Бельмо. Но один из магов тисте эдур лишь слово ей сказал, и она тут же поджала хвост.

— Ага. Значит, Котильон получил еще один урок: в схватках с тисте эдур на помощь Псов Тени рассчитывать нечего. Видать, эти звери хорошо помнят своих прежних хозяев.

— Скорее всего, так. Неудивительно, что он рассердился на Бельмо.

Апсалар редко бывала такой словоохотливой, и Резак обрадовался возможности пообщаться с нею, как когда-то раньше. Да и предмет разговора был захватывающим. Их беседа могла бы продолжаться и дальше, но… Пространство вокруг вдруг потемнело. Отовсюду стали наползать тени.

Последнее, что они помнили, — это оглушительный скрежет.

Единственным живым существом на плоской равнине была громадная черепаха. Она неторопливо и бездумно ползла вперед. Вряд ли черепаха заметила две тени, появившиеся по бокам от нее.

— Жаль, что черепах не две. Мы бы взгромоздились на их панцири и поехали верхом, — сказал Трулль Сенгар.

— Думаю, эта тварь тоже скучает в одиночестве, — ответил Онрак, замедляя шаг.

— Так, может, она и ползет на поиски сородичей? Благородное занятие. Я ей вполне сочувствую.

— Трулль Сенгар, да ты никак затосковал по соплеменникам?

— Ну, не скажу, чтобы по всем.

— Ясно. Наверное, задумался о потомстве?

— Не угадал, т’лан имасс. Никогда не мечтал плодить детенышей, да простят мне боги такую дерзость. — Он нагнулся и слегка постучал по черепашьему панцирю. — Я же не говорил, что он ползет ради спаривания. Мне почему-то думается, это самец. Можно ведь искать сородичей и по другим причинам, более важным, чем взгромоздиться на самку и придавить ее своим панцирем.

— У черепах это вообще происходит крайне неуклюже.

— Откуда ты знаешь?

— Доводилось однажды наблюдать. Помню, когда я это увидел, мне потом какое-то время даже на женщин смотреть не хотелось. А вообще-то…

— Довольно об этом, Онрак. Думаешь, мне хочется слушать о твоих любовных подвигах? Должен тебе сказать, я вообще ни разу еще не ложился с женщиной. Только в снах. Не распаляй мое воображение сладострастными рассказами.

Т’лан имасс с любопытством поглядел на своего спутника.

— Разве у тисте эдур любовные утехи допускаются лишь с законной женой?

— Да. А что, у имассов по-другому?

— На словах — да. А на деле заветы предков нарушаются сплошь и рядом. Кажется, я уже говорил тебе, что у меня была супруга.

— И ты бросил ее, поскольку влюбился в другую женщину.

— Я не бросил жену. Потерял. Если помнишь, я рассказывал тебе, что она при всех отреклась от меня… Это была не единственная моя потеря. А если судить по твоим словам, Трулль Сенгар, ты еще довольно молод.

Тисте эдур пожал плечами.

— Наверное. Особенно если сравнивать с тобой. Давай-ка мы не будем больше смущать эту черепаху и прибавим скорости.

— Согласен.

Отойдя на несколько шагов, Онрак оглянулся. Черепаха медленно разворачивалась, царапая лапами землю.

— Наконец-то она нас заметила и теперь улепетывает, — усмехнулся т’лан имасс.

— Будет ползти назад до ночи, пока не сообразит, что мы ей ничем не опасны, — подхватил тисте эдур.

На безоблачном небе застыло знойное солнце. Жесткие травы, по которым шли путники, почти не сохраняли следов, но кое-что зоркие глаза Онрака все же заметили. Один изменник прихрамывал, а другой тяжело ступал правой ногой, стараясь беречь левую. Чувствовалось, что все они сильно покалечены. С изъятием Клятвы сила Ритуала еще давала себя знать. Но к ее остаткам теперь примешивалась сила иных, незнакомых Онраку магических Путей. А может — знакомых, но покореженных до неузнаваемости. По ощущениям Онрака, кто-то из шестерых был заклинателем костей.

«Олар Этил, Килава Онасс, Монок Ошем, Хентос Ильм, Тем Бенасто, Ульпан Нодост, Тенаг Ильбай, Ай Эстос, Абсин Толай… шаманы Логросовых имассов. Кого из них нынче нет? Разумеется, Килавы, но эта потеря уже давняя. Хентос Ильм и Монок Ошем отправились преследовать отступников. Олар Этил собирает армии т’лан имассов в ответ на призыв к Слиянию. Я тоже слышал этот призыв. Бенасто и Ульпан пребывают вместе с Логросом. Ай Эстос пропал здесь, на просторах Ягг-одана, во время последней войны. О судьбе Абсина Толая мне ничего не известно. Тенага Ильбая во время Лейдеронских войн Логрос послал на подмогу Кроновым имассам. И он тоже пропал… Значит, остаются Абсин Толай, Тенаг Ильбай или Ай Эстос».

А может, он ошибается, и эти отступники — вовсе не из Логросовых т’лан имассов? Тайные пещеры и хранилища древнего оружия есть на всех континентах. Но ведь эта шестерка явилась сюда, в Семиградье — на место зарождения Первой империи. Они прибыли за своим оружием. Ведь кто-то же послал их с этой миссией. Кто?

— Трулль Сенгар, что ты знаешь о культе Безымянных? — спросил он у тисте эдур.

— Немного. Наверное, это очень ловкие ребята.

— С чего это ты вдруг так решил?

— С того, что они здорово умеют прятаться. Я, например, ничего о них толком и не слышал.

— Ну, положим, ты много о чем не слышал, дружище. Вряд ли ты знаешь, что Логрос повелел перенести Первый престол из Семиградья в другое место. Безымянные учуяли, что трон где-то здесь, и вознамерились его найти. Они знали: стоит захватить Первый престол, и тогда т’лан имассы начнут поклоняться и служить любому смертному, который на нем воссядет.

— А Логрос не захотел, чтобы таким смертным стал кто-то из Безымянных. Почему? Какую страшную для него цель они преследовали? И пока ты еще не успел раскрыть рот для ответа, я добавлю: неведомая цель Безымянных обернулась страшными действиями, которые ударили и по вам, и по нам.

— Разумное замечание, Трулль Сенгар. Безымянные служат домам Азата. Логрос был уверен: если какой-то жрец культа Безымянных воссядет на троне, т’лан имассам будет грозить вечное порабощение. Они исчезнут из этого мира.

— И тогда Первый престол переместили.

— Да, на континент, что лежит к югу от Семиградья. Там его обнаружил маг по имени Келланвед — будущий правитель Малазанской империи.

— Он до сих пор правит империей? Тогда неудивительно, что его держава стала такой могущественной. Малазанцы могли бы завоевать весь мир. Не понимаю, что им мешало позвать в союзники т’лан имассов.

— Тут не все так просто, Трулль Сенгар. Император обращался к нам за помощью, но использовал весьма скромно. Мы даже удивлялись. А потом правление Келланведа оборвалось. Его убили. Новая императрица не имеет над нами власти.

— А почему она сама не займет Первый престол?

— Заняла бы, если бы смогла его найти.

— Значит, вы снова свободны.

— Так только кажется, — вздохнул Онрак. — Я же сказал тебе: тут все не так просто. Келланвед уже некоторое время находился в одном из домов Азата.

Соляная корка под ногами сменилась склоном холма, каменистым и поросшим жесткой травой.

— Я об этом почти ничего не знаю, — продолжал Трулль Сенгар. — Но из твоих слов могу заключить: либо малазанский император сам был одним из Безымянных, либо он вошел с ними в сговор. И все равно не понимаю, что удержало его от того, чтобы полностью подчинить вас?

— Этого мы не знаем.

— Да, забыл спросить: а как ему удалось найти Первый престол?

— И этого мы тоже не знаем, — вздохнул Онрак.

— Тогда скажи, как все это связано с твоей охотой на отступников?

— Всего лишь догадки, Трулль Сенгар. Я прикинул, куда они направляются, и в душе у меня зашевелились подозрения.

— Насколько я понимаю, они пошли куда-то на юг.

— Среди них могут оказаться сородичи Логроса. Если так, тогда они знают, где искать.

— А такое подозрение… появилось только у тебя? Может, и другие т’лан имассы что-то почуяли?

— Не уверен. Видишь ли, я кое в чем похож на отступников. Как и они, я свободен от клановых уз. Свободен от Ритуала. Все это дает… свободу мышления. Монок Ошем и Ибра Голан действуют как охотники, выслеживающие добычу. Их мысли поглощены только преследованием.

Путники поднялись на вершину холма. Там Онрак остановился, снял меч и вонзил каменное лезвие в землю. Меч остался торчать рукояткой вверх, а т’лан имасс отошел на несколько шагов.

— Что ты задумал?

— Наверное, ты скажешь, что я спятил, но я вызвал сюда Монока Ошема и Ибру Голана. Они и Логрос должны знать о моих подозрениях.

— И ты надеешься, что Монок станет тебя слушать? Насколько помню, они были готовы тебя угробить. Таких гостей надо ждать с мечом в руках.

Тисте эдур уселся на камень. Решение Онрака настолько ошеломило его, что некоторое время Трулль Сенгар молчал.

— Я все хотел спросить: что ты делал в пещере? Откуда взялась новая левая рука? Ты… подлатал себя, и Телланн тебе в этом помог. Но он не вырастил тебе новую руку и не заткнул кусками обновленной плоти твои сквозные раны. Мне почему-то кажется, что ты… совершил нечто недопустимое.

— Ты прав, дружище. Будь я по-прежнему связан Клятвой, это считалось бы преступлением.

— Тогда Монок Ошем еще больше рассердится на тебя, когда это увидит.

— Не думаю.

— Онрак, ты ведь поклялся мне служить.

— Поклялся.

— Так как же ты мог вызвать своих преследователей, даже ничего мне не сказав? Думаешь, мне приятно, что ты ставишь под удар нас обоих?

— Уместный вопрос, Трулль Сенгар. Я и впрямь как-то не подумал об этом. Но вот что я тебе хочу сказать. Отступники служат тому же повелителю, что и твои соплеменники. И если бы они возвели одного из ваших смертных на Первый престол и получили власть над всеми т’лан имассами, думаешь, они бы стали осторожничать, как император Келланвед?

Трулль Сенгар задумался.

— Ладно. Что случилось, то случилось, — вдохнул он. — Одного только я не пойму. Если Первый престол такой уязвимый, почему вы не посадите туда кого-нибудь из своих?

— Повелевать Первым престолом может только смертный. Какому смертному мы доверим столь ответственное дело? И Келланведа мы тоже не выбирали. Он просто ухватил за хвост удачу, воспользовался благоприятной возможностью. Скажу тебе больше: вскоре это может оказаться несущественным. Объявлен сбор всех т’лан имассов. У нас это называется Слиянием. Там мы узнаем, свяжут ли нас новой Клятвой или же освободят. В далеком краю у т’лан имассов появился новый заклинатель костей. Из числа смертных.

— И вам хочется, чтобы этот заклинатель костей воссел на Первый престол?

— Нет. Мы хотим, чтобы всех нас освободили.

— От Клятвы?

— От существования, Трулль Сенгар, — тяжело вздохнул Онрак. — А может, мои соплеменники попросят себе новые оковы. Не знаю… Но лично у меня нет никакого желания надевать на шею новый хомут.

— Наверное, и у всех тех, кто избежал Клятвы, тоже. Сдается мне, этот новый смертный шаман находится в серьезной опасности.

— У него есть защита… или у нее. Я даже не знаю, кто это.

— А ты можешь воспротивиться призыву и не явиться на Слияние?

— Могу. Я волен выбирать.

— Тогда, Онрак, ты уже свободен. В определенном смысле. И не зависишь от этого вашего нового заклинателя костей.

— Таких, как я, мало. Большинство т’лан имассов связано Клятвой.

— Будем надеяться, что в этот раз Монок Ошем будет поприветливее.

Онрак медленно повернулся к мечу.

— Сейчас увидим.

Над холмом закружился столб пыли. Он разделился надвое, и из клубящихся вихрей появились т’лан имасский шаман Монок Ошем и вождь клана Ибра Голан. Последний, с мечом наготове, сразу же шагнул к Онраку. Трулль Сенгар встал у него на пути.

— Не торопись, Ибра Голан. Онрак позвал вас, чтобы сообщить важные сведения. Монок Ошем, для тебя они еще важнее, чем для вождя. Умерь его прыть. Вначале выслушайте Онрака, а потом уже решайте, достоин он наказания или помилования.

Ибра Голан, сердито сопя, отступил на шаг и опустил меч.

Онрак молча глядел на Монока Ошема. Прежние цепи, связывавшие их, были разбиты, но и без них он чувствовал враждебность шамана. Онрак совершил достаточно преступлений и прегрешений, последнее из которых — кража частей чужого тела. Такое деяние расценивалось как прямой вызов Телланну и попытка использовать его магическую силу в своих корыстных целях.

— Выслушай меня, Монок Ошем. Отступники мыслят возвести своего нового хозяина на Первый престол. Они движутся по магическим Путям Хаоса. Я уверен: они намерены посадить туда смертного тисте эдур. И тогда этот новый правитель станет повелевать новым заклинателем костей, воззвавшим к Слиянию.

Ибра Голан повернулся к шаману. Лица обоих стали совсем каменными.

— Сообщи Логросу, что я, Онрак, и тисте эдур Трулль Сенгар, которому я недавно принес клятву на верность, разделяем ваше возмущение. Мы намерены вам помочь.

— Логрос слушает и принимает твои слова, — хрипло ответил Монок Ошем.

Такая быстрота и необычная благожелательность поразили Онрака, но он постарался не подать виду.

— Сколько защитников нынче у Первого престола? — спросил он у Монока Ошема.

— Ни одного.

Трулль Сенгар так и подскочил на месте.

«Ни одного!»

— На Квон-Тали еще остались т’лан имассы? — задал новый вопрос Онрак.

— Никого, Онрак Сокрушенный, — ответил Монок Ошем. — Никто и не думал о таком развитии событий. Армия Логроса собрана здесь, в Семиградье.

Ответ этот поразил Онрака. Можно даже сказать, потряс его, вызвав непривычное волнение.

— Позволь узнать, Монок Ошем, а почему Логрос сам не двинулся на Слияние?

— Он отправил туда своих посланцев. А армию Логрос держит здесь на случай непредвиденных обстоятельств.

— И он не выделит вам подмогу?

— Нет, Онрак Сокрушенный. На помощь нечего и рассчитывать. Только мы и… вы.

— Отступников шестеро. Один из них — заклинатель костей. Мы можем перехватить их, но наши силы неравны.

— Сначала помогите мне найти подходящее оружие, — вмешался Трулль Сенгар. — Не удивлюсь, если мне придется биться с соплеменниками.

— Какое оружие тебе подойдет? — уточнил Ибра Голан.

— Копье. Лук тоже неплох, но для поединка мне нужно копье.

— Я добуду тебе копье, — пообещал ему Ибра Голан. — А заодно и лук. А почему ты не выбрал себе оружие в той пещере, где вы недавно были? Там хватало копий.

— Я не вор, — тихо и просто ответил Трулль Сенгар.

— Ты нашел себе достойного спутника, Онрак Сокрушенный, — вынужден был признать вождь клана.

«Без тебя знаю», — мысленно огрызнулся Онрак.

— Скажи, Монок Ошем, Логрос догадывается, кто из отступников может быть заклинателем костей?

— Тенаг Ильбай, — мгновенно отозвался Монок Ошем. — хотя, наверное, у него теперь другое имя.

— Логрос в этом уверен?

— Он знает, где все остальные. За исключением Килавы Онасс.

«Она по-прежнему в смертном теле и никак не может находиться среди отступников», — сразу подумал Онрак.

— Тенаг Ильбай, — повторил он. — Рожден в клане Бана Раиля в лето Великого Падежа Оленей. Одиночник, принимающий облик тенага. Перед тем как его избрали заклинателем костей, его звали Харан Алле. Он был хорошим шаманом и добросовестно выполнял свои обязанности…

— Пока в Лейдеронских войнах не потерпел поражение от форкрул ассейлов, — перебил Онрака Монок Ошем.

— Мы все тогда потерпели поражение, — возразил ему Онрак.

— Как понимать твои слова? Почему это все?

— Мы приравняли проигрыш к предательству. Но своим жестоким осуждением соплеменников мы тоже их предали. Тенаг Ильбай стремился к победе. Он не нарочно избрал себе поражение. Скажи, мы вообще хоть когда-нибудь побеждали в схватках с форкрул ассейлами? Нет. Значит, Тенаг Ильбай был обречен с самого начала. Вступая в битву, он сознавал, что будет разгромлен врагами и отвергнут соплеменниками. Я понял эту горькую истину, Монок Ошем. Я хочу через тебя передать Логросу и всем т’лан имассам: этих шестерых отступников породили мы сами.

— Тогда мы и обязаны расправиться с ними, — сердито прорычал Ибра Голан.

— А если они окажутся сильнее нас? — спросил Онрак.

Оба т’лан имасса не знали, что ему ответить.

Трулль Сенгар встал с валуна.

— Если мы намерены сразиться с ними, пора двигаться.

— Мы пойдем через Телланн, — объявил Монок Ошем. — Логрос позволил вам обоим сопровождать нас.

— Очень любезно с его стороны, — пробормотал себе под нос тисте эдур.

Прежде чем открыть магический Путь, Монок Ошем оглядел Онрака с ног до головы.

— Смотрю, ты сумел… починить себя, Онрак Сокрушенный. А где же… остальные части чужого тела?

— Не знаю. Их в пещере не было.

— Кто же расправился с седьмым отступником?

— Этого я тоже не знаю. Мне другое не дает покоя. Того отступника кто-то одним ударом рассек пополам.

Тропа петляла по каменистому склону. Знакомая, слишком знакомая тропа. Лицо Лостары Йил помрачнело. Жемчуг шел сзади, бормоча проклятия, когда из-под сапог женщины вырывался и летел вниз очередной камешек. Один из них угодил когтю в подбородок. Спутница Жемчуга перестала хмуриться и злорадно улыбнулась.

Коготь очень заботился о своей внешности. Но пустыня — это тебе не Арэн. От солнца, ветра и песка хитроумный грим, накладываемый Жемчугом на свои шрамы, начал облезать. Лостара воспринимала это с презрительной насмешкой и в то же время — с непонятной для себя симпатией. Она давно уже вышла из того возраста, когда мечтают о совершенстве. Наоборот, изъяны лица и тела обрели для нее какую-то странную притягательность. А изъянов у Жемчуга хватало.

Он привык идти впереди, вести за собой, но сейчас был вынужден уступить первенство Лостаре, положившись на ее память. Вдали уже виднелись развалины древнего храма, возле стен которого была убита Ша’ик. Метко выпущенная стрела сразила тогда ее наповал. Если бы не телохранители Ша’ик (в особенности тот отвратительный тоблакай), «красные клинки» вернулись бы в Г’данисбан, везя на высоко поднятом копье голову пророчицы. Мятеж был бы раздавлен в зародыше.

Лостару захлестнули воспоминания о том дне… Сколько жизней было бы спасено по всему Семиградью. Ох, недаром говорят о судьбоносных мгновениях.

«Проклятый тоблакай с его проклятым деревянным мечом! Если бы не он, где бы мы сейчас находились? Уж явно не в этом месте. Фелисин Паран не пришлось бы брести через пустыни Семиградья, рискуя погибнуть от рук обезумевших бунтовщиков. И Колтейн был бы жив. Имперский сапог затоптал бы все очаги мятежа, не дав им разгореться. А верховный кулак Пормкваль наверняка предстал бы перед императрицей, ответив сполна за свое бездарное, погрязшее в подкупах правление… Многое было бы сейчас совершенно иным. И надо же, все пошло кувырком из-за одного поганого тоблакая…»

Лостара прошла мимо валунов, за которыми тогда прятались «красные клинки». В десяти шагах от развалин храма до сих пор валялись ссохшиеся останки ее соратников.

Женщина остановилась, поджидая Жемчуга. Коготь вертел головой, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Она сидела вон там, — сказала Лостара.

— Эти дикари-телохранители даже не потрудились похоронить твоих соратников, — поморщился Жемчуг.

— Ты слишком многого от них хочешь.

— Не так много, как ты думаешь, дорогая. Мне требуются всего-навсего их головы… Гляди-ка, они даже не предали земле свою драгоценную Ша’ик!

Он шагнул в тень чудом уцелевших сводчатых ворот. Лостара последовала за ним, ощущая, что сердце в груди колотится все сильнее.

Кукла. Щуплое тело Ша’ик было похоже на куклу, завернутую в кусок материи от шатра. Темные волосы продолжали расти и после смерти. Когда Жемчуг развернул покров, Лостара невольно содрогнулась. Полусгнившее женское лицо и эти волосы. Ямка, проделанная стрелой во лбу, заполнилась песком. Песчинки были везде: в глазах, ноздрях и во рту, широко открытом.

— Рараку берет свое, — тихо произнес Жемчуг. — Кстати, а ты уверена, что это действительно Ша’ик?

Лостара кивнула.

— Я же тебе говорила: Книгу Дриджны передали прямо ей в руки. И она возвестила, что возродится, после чего заклубится Вихрь Апокалипсиса… а проще говоря — вспыхнет мятеж.

— Расскажи мне еще раз об этих телохранителях.

— Один — из племени тоблакаев. Второго зовут Леоман Неистовый. Оба были беззаветно преданы пророчице.

— Сдается мне, что мятежу не требовались ни Ша’ик, ни Вихрь Дриджны. Когда Фелисин добралась до этих мест, бунт уже был в самом разгаре. Я хочу понять, что случилось после убийства Ша’ик? Ты думаешь, ее телохранители просто… ждали? Вот здесь? Но чего?

Лостара пожала плечами.

— Скорее всего, Возрождения. Вся прелесть пророчеств в том, что их можно истолковать как угодно, чуть ли не вывернуть наизнанку. А эти дурни тупо сидели тут и ждали.

Жемчуг обвел глазами развалины.

— Однако Возрождение и впрямь произошло. Вихрь Дриджны поднялся, придав мятежу нужную ярость. Все случилось именно так, как было предсказано. Любопытно…

Прикрыв веки, Лостара следила за ним. Нет, в его движениях определенно сквозило какое-то изящество. Даже женственность, как ни странно. Жемчуг напоминал змею-огнешейку: спокойную, сдержанную… пока ее не разъярили.

— Ты сам присмотрись, — сказала она когтю. — В этой мертвой кукле — ни малейших следов Возрождения. Мы напрасно тратим время. Возможно, странствия и вывели Фелисин сюда. Ну и что с того?

— Дорогая, ты сейчас нарочно прикидываешься бестолковой? — спросил он.

— Ты о чем? — в свою очередь осведомилась Лостара, раздосадованная тем, что Жемчуг не попался на ее уловку.

Он обворожительно улыбался, и сейчас эта улыбка начинала бесить женщину.

— Дорогая моя, ты совершенно права: из этого трупа уже ничто не возродится. Напрашивается простой вывод: та Ша’ик, что сейчас благоденствует в самом сердце Рараку, — это… замена. Да-да, телохранители нашли замену. Самозванку, великолепно подходившую на роль пророчицы. Ты сама только что говорила: пророчество можно истолковать как угодно. Возрожденная — значит помолодевшая. Вполне естественно, ибо в новой войне армией не может командовать престарелая женщина. И еще: глядя на старуху, трудно поверить, что она возродилась. Стало быть…

— Жемчуг!

— Что, дорогая?

— Я понимаю, куда ты клонишь. Но я отвергаю эту догадку. Такое просто-напросто невозможно.

— Почему? Все указывает именно на подобное развитие событий.

— Мне наплевать, что там и на что указывает! — вспылила Лостара. — Неужели удел смертных — быть жертвами мучительной иронии и наслаждаться безумным убийством богов?

— Убивать ворон, убивать богов — мне это нравится, красавица моя. Я бы не стал называть иронию мучительной. Скорее уж редкой, исключительной. Неужели ты думаешь, будто Фелисин прыгала от радости на одной ножке, вдохновившись возможностью послужить орудием мести против собственной сестры? Стать инструментом возмездия Малазанской империи, сославшей ее в рудники? Говоря о стечении обстоятельств, следует иметь в виду, что судьба отличается от возможности. Судьба наносит роковой удар, а возможностью надо воспользоваться. Нужно принять ее либо с готовностью, либо по необходимости. Лично я не верю в чудеса. Скорее всего, в данном случае произошло редкое совпадение желания и необходимости.

— Пора возвращаться к адъюнктессе, — решительно заявила Лостара.

— Нас и Тавору разделяет Вихрь Дриджны. В здешних местах действуют иные силы, и я не могу открыть магический Путь, чтобы мы вынырнули где-нибудь вблизи марширующей армии. Если двинуться в обход, то потеряем много времени. Не бойся, мы постараемся, чтобы Тавора своевременно узнала о нашем ошеломляющем открытии. Но для этого нам потребуется пройти через стену Вихря, пересечь Рараку. И при этом — перемещаться с предельной осторожностью. Если нас вдруг обнаружат… остальное предлагаю тебе домыслить самой.

— По-моему, ты даже рад предстоящему путешествию. Вон как глаза заблестели.

Лостара не добавила, что ей… очень нравятся его блестящие глаза. Глаза мальчишки, ожидающего захватывающих приключений. Она и себе-то признавалась в этом с крайней неохотой.

— Ах, дорогая моя! Неужели ты думаешь, что я люблю попадать в передряги? Я радуюсь, что загадка разгадана и теперь мы сможем сообщить Таворе, что ее младшая сестра жива и… неплохо устроилась. Не знаю только, как отреагирует адъюнктесса, но это уже не наша забота.

— А как же твоя охота за командиром когтей?

— Думаю, ясность скоро появится и здесь. Все кусочки головоломки с удивительной точностью встают на свои места.

— Я так и знала, что ты обрадуешься!

— А ты бы предпочла видеть меня предающимся самобичеванию? — вопросил коготь, воздевая руки к небу. Он подмигнул Лостаре и продолжал: — Дорогая, мы почти завершили свою миссию. Вскоре мы с тобой сядем в прохладном шатре, с бокалами прекрасного вина в руках, и займемся неторопливым обобщением бесчисленных открытий, которые нам посчастливилось сделать за время этого путешествия.

— Жду не дождусь, — сухо ответила Лостара, обхватив себя за плечи.

Вдалеке бушевала стена Вихря. Ее песчинки долетали даже сюда.

— Конечно, нам придется еще многое сделать, — уже без всякого энтузиазма проговорил Жемчуг. — Прежде всего, незаметно проникнуть через защитные преграды богини. Ты у нас пардийских кровей, и посему на тебя богиня не обратит внимания. А вот я… я ведь на четверть тисте анди.

— Серьезно?! — воскликнула Лостара.

— А ты не знала? — удивился Жемчуг. — Моя мать была родом с Дрейфующего Авалия. Белокурая красавица-полукровка. Так мне говорили. Сам-то я маму не помню. Едва меня отняли от груди, она исчезла, бросив меня на отца.

Лостара вдруг представила Жемчуга младенцем, сосущим материнскую грудь, и почему-то поежилась.

— Слабо верится, что ты тоже был ребенком, — заметила она и улыбнулась, увидев, что ее спутник обиженно замолчал.

Миновав развалины храма, тропа спустилась на песчаную равнину, где, не умолкая ни на мгновение, ревел, гудел и неистовствовал Вихрь. Пока они были далеко, он больше напоминал стену. Но чем ближе, тем все больше превращался в купол, угрожавший накрыть странников и навсегда погрести их под собой.

День догорал. Запасы пищи были на исходе, зато Жемчуг с Лостарой набрали достаточно воды из источника возле храмовых развалин. Подметки кожаных сапог женщины угрожали оторваться, да и у когтя дела с обувью обстояли не лучше. Нитки, которыми скреплялась одежда обоих путников, от жгучего солнца стали ломкими. Кожаные доспехи покрылись трещинами. Только ржавые пятна на лезвиях клинков не были подарками пустыни, ибо появились после жуткого путешествия через Тирлан.

Лостара уже еле-еле плелась. Хорошо, что она не взяла в этот поход зеркало. Сейчас бы на нее оттуда смотрела женщина, постаревшая лет на десять. Зато у Жемчуга лицо непонятным образом вдруг сделалось гладким. В глазах не чувствовалось и намека на усталость. Коготь шел легким, пружинистым шагом. От собственного бессилия Лостаре хотелось подбежать к нему и плашмя ударить саблей по затылку.

— И как же ты намерен сделаться незаметным для Вихря? — спросила она.

— Есть у меня один замысел. Он может сработать или не сработать.

— Как и большинство твоих замыслов. Ты только заранее расскажи, какая роль отводится мне.

— Для начала придется кое-что объяснить… Рашан, Тир и Меанас вечно воюют между собой. Отрезок магического Пути, что лежит перед нами, непонятен даже для самой богини. Ничего удивительного, поскольку она выросла из пустынного духа, которому поклонялось какое-нибудь захудалое племя. Но я довольно хорошо представляю, в чем особенность этого отрезка… Во всяком случае, понимаю лучше, нежели она.

— Ты когда-нибудь научишься выражать свои мысли кратко? — взвилась Лостара. — Если я спрашиваю, не болят ли у тебя ноги, ты разеваешь рот и заводишь бодягу: «Все боли ниже колена проистекают от магических путей Мокры, Рашана и Омтоза Феллака…»

— Ладно. Отвечаю кратко: я намерен спрятаться в твоей тени.

— Ничего нового. Я к этому уже привыкла. Должна заметить, что стена Вихря полностью заслоняет заходящее солнце. Так что тени от меня не жди.

— Верно, и тем не менее тень существует. Я буду вынужден ступать очень осторожно. Тут есть еще одно крайне важное условие: ты не должна делать резких и неожиданных движений.

— В твоем обществе это небезопасно. Такая мысль уже приходила мне в голову.

— Замечательно. И вот еще что. Тебе зачем-то нужно, чтобы между нами не утихала вражда. Ну или хотя бы сохранялась напряженность. Сначала я принимал это за соперничество. Но, слушая твои нескончаемые нападки на меня, наблюдая эти вечные подкусывания и подкалывания, я понял, что сие особая разновидность… кокетства.

— Кокетства? Ох, ну и дурень ты, Жемчуг. Мне было бы куда приятнее видеть, как богиня Вихря раздавит тебя и ты уткнешься своей лощеной физиономией в песок.

— Твои слова лишь подтверждают сказанное мною.

— Вот как? Значит, если я стану поливать тебя кипящим маслом, ты тоже сочтешь это проявлением кокетства, а в промежутках между воплями попросишь меня поменьше лить на твои… — Она вдруг шумно закрыла рот.

К счастью, ее спутник ничего на это не ответил.

«Ударить плашмя? Нет! Надо полоснуть его со всей силой!»

— Мне хочется убить тебя, Жемчуг.

— Знаю.

— Ладно, это я еще успею. А пока, так и быть, согласна, чтобы ты прятался в моей тени.

— Спасибо, дорогая. Теперь иди вперед спокойным ровным шагом. Двигайся прямо на стену песка. И не забудь сощурить глаза. Мне очень не хочется, чтобы такие прекрасные, полные огня очи вдруг пострадали…

Лостара ожидала, что каждый шаг через стену Вихря будет даваться ей с боем. Ничего подобного: это оказалось не труднее обычной ходьбы по пустыне. Полдюжины шагов внутри охристых сумерек, и… перед нею открылась пустыня Рараку, на которую спускались настоящие сумерки. Лостара прошла еще чуть-чуть вперед, затем повернулась.

Улыбающийся Жемчуг стоял всего в шаге от нее, подняв руки ладонями вверх.

Лостара подошла к нему вплотную. Одна ее рука потянулась к затылку когтя, другая — значительно ниже. А их губы уже слились в поцелуе.

Еще через мгновение оба срывали друг с друга одежду.

«Вот так, и никакого сопротивления».

Лигах в четырех к юго-западу от этого места Калам Мехар проснулся весь в поту. Вокруг было темно. Кошмарные видения сна еще не выветрились из его сознания, а явь уже приготовила бедолаге новую пытку.

«Опять эта песня… Поднимается, нарастает, будто собирается весь мир схватить за горло».

Калам сел. У него отчаянно ломило кости. Сон в узком колодце был отнюдь не освежающим.

«Голоса… Они там, внутри песни… странные и почему-то знакомые. Похожие на голоса друзей, которые за всю жизнь не спели и куплета… Это боевая песнь, не предназначенная для услады слуха».

Калам развязал бурдюк и долго пил воду жадными глотками, стремясь смыть ощущение пыли во рту. Потом проверил оружие. К этому времени его сердце стало биться медленнее. Дрожь в руках прекратилась.

Пока он движется сквозь пространство теней, богиня Вихря вряд ли обнаружит его присутствие. А что такое ночь, как не одна сплошная тень? День убийца провел в надежном укрытии, ничем себя не выдав. Теперь оставалось незамеченным пробраться к развалинам древнего города, который Ша’ик сделала своей столицей.

Взяв мешок, Калам вылез наружу. Песчаная пелена делала звезды непривычно тусклыми. Рараку лишь внешне казалась непроходимой пустыней. На самом деле она состояла из множества пересекавшихся между собой троп и тропинок. Какие-то из них вели к пересохшим или отравленным источникам. Были и такие, что уводили к зыбучим пескам, где путника ждала верная смерть. А под тропками и тропинками залегали отрезки древних береговых дорог, когда-то соединявших острова большого, но мелкого залива.

Калам бежал ровной трусцой, и путь его пролегал по отлогим впадинам, где серыми скелетами высились окаменевшие остовы древних кораблей. Вихрь сорвал с Рараку песчаное покрывало, обнажив ее древнюю историю, уходящую на тысячи лет далеко в прошлое. Каламу вновь стало не по себе, как будто он вернулся в кошмар недавних снов.

«Проклятая песня!»

Однако убийца упрямо продолжал свой бег. Под ногами хрустели кости древних морских тварей. Ветер исчез. Воздух застыл. Через две сотни шагов опять начался подъем — нечто вроде пандуса, который вел на древнюю насыпную дорогу. Приглядевшись, Калам так и застыл на месте. Он почти припал к земле, крепко сжав рукоятки своих ножей.

По насыпной дороге двигалась колонна солдат. Они шли, склонив головы в тяжелых шлемах. Многие несли на себе раненых товарищей. В сумраке ночи тускло поблескивали их копья.

Калам прикинул численность колонны. Сотен шесть, не меньше. В самом центре на длинном древке плыло странное знамя с изображением грудной клетки человеческого скелета. Ребра были скреплены между собой кожаными ремешками. К ним были привязаны два человеческих черепа. От древка, словно ветви от ствола, во все стороны отходили оленьи рога.

Солдаты шли молча.

«Худ меня побери, да это же призраки!»

Убийца выпрямился, побежал вперед, взобрался на насыпь и встал на обочине, как мальчишка, глазеющий на проходящие мимо войска. Не будь они призраками, он мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

— Он вышел из моря.

Калам вздрогнул. Язык был незнакомым, однако он понимал каждое слово. Оглянувшись назад, бывший сжигатель мостов изумился еще более. На месте каменистой равнины плескались волны. В отдалении он заметил пять кораблей. Три были охвачены пламенем, и от них отваливались пылающие куски. Четвертый корабль быстро тонул. Пятое судно выглядело безжизненным. На его палубе валялись мертвые тела.

— Солдат.

— Убийца.

— На этой дороге слишком много призраков. Как будто мало они нас донимали!

— Да уж. Дессимбалакис бросает против нас легион за легионом. Мы их убиваем, а у Первого императора находятся новые.

— Ты не совсем прав, Кульсан. Из Семи Защитников пятерых уже нет. Разве этого мало? Шестой тоже вряд ли оправится. Особенно теперь, когда мы прогнали черного зверя.

— Слушай, неужели мы все-таки выгнали его из нашего мира?

— Если Безымянные не врут, то да.

— И ты еще сомневаешься, Кульсан? Не из города ли мы сейчас возвращаемся? И не мы ли одержали там победу?

Солдаты удалялись, однако Калам сумел расслышать ответ скептически настроенного Кульсана:

— Тогда скажи, Эреталь, почему вдоль этой дороги полно призраков?

Калам дождался, пока пройдут все шеренги, а затем пересек дорогу. На другой ее стороне стоял высокий худощавый мужчина в выцветшем оранжевом одеянии. Вместо глаз у него чернели две дыры. Высохшая, совершенно бесплотная рука сжимала витой посох. Казалось, только благодаря этому посоху он и держится на ногах.

— Прислушайся к ним, призрак из будущего, — хриплым голосом произнес незнакомец.

И Калам услышал. Призрачные солдаты вдруг запели.

Черная кожа убийцы мгновенно покрылась капельками пота.

«А я ведь уже слышал эту песню… вернее, не совсем эту, но очень похожую».

— Худ тебя побери, таннойский духовидец! Объясни мне, что все это значит!

— Таннойский духовидец? Значит, таким именем нарекут меня потомки? Я только не понимаю, что в нем заключено: признание или проклятие?

— А я не понимаю твоих слов, жрец.

— До чего же хрупкой бывает память о прошлом. Вижу, время исказит мое имя. На самом деле я не таннойский духовидец и не жрец. Я — Танно, одиннадцатый и последний сенешаль Ярагатана, изгнанный Первым императором за вероломный союз с Безымянными. Ты знаешь, что он задумал? Мы и представить себе такого не могли. Да, разумеется, Семеро Защитников… но ведь это еще не все… о, больше, гораздо больше. — Танно двинулся вслед за солдатами. — Я подарил им песнь. Она ознаменует их последнюю битву, — прохрипел он, удаляясь. — У них есть хотя бы моя песнь…

Вскоре и призрак, и солдаты исчезли в темноте. Калам взглянул туда, где совсем недавно плескалось море. Море тоже исчезло; тусклые звезды освещали песок и древние кости. Убийца зябко поежился, но совсем не от холода.

«Почему я все это видел? Я ведь живой… пока еще живой. Или, может, это предсмертные видения?»

Он слышал, как перед смертью люди вдруг видели призраков, но не особо верил таким рассказам. Худ редко предупреждает человека о намерении забрать его в свои пределы. Судьба — она как ловчая яма; когда поймешь, бывает уже слишком поздно.

Калам спустился с дороги. Здесь, как и во многих других уголках Рараку, Вихрь сдул дюны, обнажив очередную тайну пустыни — развалины города, некогда занимавшего обширный холм. Темнели русла давно пересохших каналов и остатки переброшенных через них мостов. Фундаменты многих строений были Каламу по щиколотку. Ох, время, беспощадное время. А ведь наверняка прежде какие-то из этих сооружений по высоте и великолепию не уступали помпезным зданиям Малаза и Унты. В глубокие ямы, вырытые на равном расстоянии друг от друга, должно быть, поступала морская вода. Там ее опресняли, пропуская через несколько слоев песка. Остатки террас намекали на обилие садов.

Калам шел по широкой улице, вероятно главной улице древнего города. Она тянулась с севера на юг. Черепки, соль, песок — обычное «мощение» в подобных развалинах.

«Я и сам похож на призрак. Последний пешеход в городе, где уже более не осталось ни стен, ни тайн».

А потом он услышал цокот конских копыт.

Калам метнулся к ближайшему укрытию — остаткам лестницы, спускавшейся в подвал. Всадники приближались со стороны одной из боковых улиц. Бывший подвал был густо завален обломками, и убийце пришлось распластаться на животе.

Пардийцы.

Как и Каламу, им было неуютно в мертвом городе. Они тревожно озирались, сжимая в руках оружие. К четверым пардийцам вскоре подъехал пятый, судя по всклокоченным волосам, обилию талисманов и потрепанной шапке из козьего меха — шаман. Его глаза пылали неистовым, каким-то безумным огнем. Вытащив из-за пазухи длинную кость, шаман начал размахивать ею над головой. Потом он задрал голову и стал шумно принюхиваться.

Руки Калама потянулись к ножам.

Шаман произнес несколько гортанных пардийских слов, после чего выпрыгнул из седла. Прыжок оказался неудачным; он ударился коленкой и тут же принялся ее растирать, сопровождая каждое движение пардийскими проклятиями. Воины спешивались намного проворнее. Они переглядывались, пряча усмешки.

Успокоив свою коленку, шаман начал громко топать ногами и бормотать. Левой рукой он беспрестанно дергал себя за волосы. Со стороны все это могло показаться приступом безумия, но Калам не удивился: многие ритуалы пардийских колдунов напоминали пляску помешанных.

Чутье подсказывало ему: эти пардийцы не из армии Ша’ик. Они вели себя как лазутчики на чужой земле. Калам убрал ножи и стал смотреть, что будет дальше.

Бормотания шамана не прерывались ни на мгновение. Он запустил руку в кожаный мешок у себя на поясе и достал оттуда горсть камешков. Двигаясь по кругу, колдун разбрасывал их во все стороны. Камешки падали с шипением и треском, как раскаленные угли. Запахло чем-то едким. У Калама начали слезиться глаза.

Конец этого ритуала оказался одинаково неожиданным и для Калама, и для шамана. Из темноты вдруг выпрыгнули два огромных зверя и набросились на пардийцев. Тишину мертвого города взорвали крики людей, прощающихся с жизнью. Хищники почти сливались с темнотой, двигаясь на удивление быстро и бесшумно. Калам хорошо знал этот звук — хруст ломающихся костей. Один из монстров разинул пасть, и… голова шамана исчезла внутри. Гигантские челюсти сомкнулись.

Обезглавленный шаман зашатался и упал. Гончая (а кем же еще мог быть этот страшный зверь?) опрокинула его на спину и уселась пировать. Вторая Гончая уже разрывала труп пардийского всадника.

Эти звери были чуть ли не вдвое крупнее Псов Тени и больше напоминали медведей, чем собак. Набив себе животы свежей человечиной, они медленно встали и со зловещим изяществом начали прохаживаться туда-сюда. Гончие никого не боялись и никуда не торопились. Каламу даже показалось, что они здесь не впервые.

Убийца затаил дыхание, а потом усилием воли заставил сердце биться медленнее. Единственное, что ему оставалось, — это ждать. Ждать, пока зловещие Псы не уберутся отсюда.

Но звери не спешили покидать место пиршества. Доев мясо несчастных пардийцев, они принялись за кости.

«Голодные, Худ бы их побрал. Знать бы, откуда они пожаловали… и куда этих тварей понесет потом».

Ответ на второй вопрос Калам получил буквально сразу. Гончая, что находилась ближе к нему, подняла голову и замерла. Потом с глухим рычанием встала. Вторая продолжала обгладывать кость.

Горящие глаза первой собаки уперлись в развалины дома, где прятался Калам. Чуть помешкав, она кинулась туда.

Убийца вскочил и бросился бежать в противоположную сторону. На бегу он запустил руку в мешочек с дымчатыми бриллиантами. В свой собственный, а не в тот, который получил от Искарала Прыща.

А гигантская тварь уже настигала его. Калам кинулся наземь, перекувырнулся и метнулся вбок. Гончая почти сразу же развернулась и вновь побежала за ним. Бывший сжигатель мостов еще несколько раз повторил свой излюбленный трюк с кувырканием. Все внимание Калама сосредоточилось на собаке. Костяной свисток, висевший у него на шее, раскачивался и никак не давался в руки.

Преследуя его, Гончая попала лапой в расщелину. Ее когти остервенело царапали камень. Этих секунд Каламу хватило, чтобы поймать проклятый свисток и поднести его к губам.

Из земли восстали пятеро азаланских демонов. Им не требовались никакие подсказки. Трое сразу же занялись его преследовательницей, а двое других поспешили ко второй твари, спокойно пировавшей на костях.

Любопытство подбивало Калама остаться и посмотреть на битву великанов. Однако здравый смысл и чутье требовали опрометью бежать отсюда. И он кинулся прочь, перепрыгивая через развалины стен, огибая ямы и стараясь ни за что не зацепиться. Он мчался на юг, держа путь к холму, до которого было примерно полторы тысячи шагов.

А побоище продолжалось. Тяжело ухали камни, выли и рычали Гончие. Азаланы сражались молча.

«Прими мои извинения, Престол Тени. Надеюсь, хотя бы один из этих демонов уцелеет и сообщит тебе о новой угрозе, появившейся в нашем мире. Сколько всего этих неведомых тварей, мы пока не знаем. Но сомневаюсь, чтобы их было только две».

Калам бежал до тех пор, пока за спиной его не стихли все звуки.

Эти вечер и ночь были полны неожиданностей. Правда, поначалу ничто даже не намекало на них. Почтенный владелец ювелирной лавки в Г’данисбане ужинал с дорогими гостями: купцом из Калеффы и одной из его красавиц-жен. В Эрлитане на тайную сходку сошлись торговцы живым товаром и безжалостные наемные убийцы. Решалась судьба малазанского приспешника, тайно позвавшего в город флот адмирала Нока. Малазанские суда были еще далеко от Эрлитана — в Отатараловом море — и направлялись на встречу с одиннадцатью кораблями, на которых из Генабакиса плыло подкрепление. Решение сходки было однозначным: смерть за предательство… Забегая вперед, скажем, что приспешник малазанцев не только встретил утро живым и здоровым, но и загадочным образом избавился от всех угрожавших ему наемных убийц… А в двадцати лигах к западу от Эрлитана, на пустынной прибрежной дороге, ночную тьму вдруг разорвали ужасающие крики. Их эхо еще долго звенело в воздухе, разбудив сильного и свирепого старика, что жил один в башне, глядящей на Отатараловое море. Проснувшись, он мотнул головой, перевернулся на другой бок и опять погрузился в свой беспокойный сон без сновидений.

Никакое, даже самое чуткое ухо не уловило бы звук, произведенный костяным свистком за много десятков лиг от Г’данисбана и Эрлитана. Свист этот услышали только дымчатые бриллианты и повели себя соответствующим образом — рассыпались в пыль. И не важно, что одни из них хранились в надежно запертом сундуке, другие таинственно мерцали в кольцах и ожерельях, а третьи лежали в тайнике. Из пыли поднялись азаланские демоны. Они не ожидали, что пробудятся раньше времени, однако не выразили неудовольствия.

У каждого из демонов было свое поручение, требовавшее сосредоточенности и отсутствия свидетелей. А надо сказать, что демоны умели и любили избавляться от свидетелей.

Но это в Г’данисбане и Эрлитане. А на развалинах древнего города, куда их вызвали для сражения с двумя чудовищами, дело обстояло несколько сложнее. Память демонов не сохранила воспоминаний об этих существах. Азаланы не знали, чего от них ожидать. Псы почему-то совершенно их не испугались. Хотя демоны и имели численное превосходство, бежать пришлось им, а не Гончим. После яростной битвы демоны едва унесли все свои конечности и отступили под покров густых теней — прятаться от наступающего дня и зализывать раны.

А в мире Тени бог сидел неподвижно на своем призрачном троне. Едва лишь он оправился от потрясения, как его тут же захлестнул водоворот мыслей. Они неслись безостановочным потоком, рискуя затопить этот призрачный мир.

От столкновения мачта обломилась и упала, увлекая за собой остальные снасти. Звук удара был очень странным, как будто мачта свалилась не в воду, а на каменный пол. Жалобно заскрежетал и расплющился руль. Воды под днищем лодки больше не было, и капли, падающие с ее бортов, ударялись обо что-то твердое.

Резак с кряхтением поднялся на ноги.

— Эй, Апсалар, ты где?

— Да здесь я.

Их голоса отдавались гулким эхом. Стены помещения, куда их вынесло, были рядом, а потолок почти нависал над головой.

— Ничего себе, тайная миссия, — пробормотал даруджиец, пытаясь нашарить в темноте свой заплечный мешок. — Подожди, я сейчас зажгу фонарь.

— Не бойся, я никуда не убегу.

Наверное, Апсалар хотела пошутить, но Резаку почему-то стало не по себе. Порывшись в мешке, он извлек оттуда небольшой походный фонарь и трутницу.

Трутница была одним из немногих воспоминаний о Даруджистане. Внутри коробочки лежали кремень, кресало, лучинки, воспламеняющийся порошок, волокнистый трут и баночка с особым веществом, которое городские алхимики добывали в подземных пещерах. Черная, вязкая, похожая на мазь, эта субстанция отличалась способностью гореть долго. Резак трижды ударил по кресалу. Наконец щепотка зажигательного порошка поймала искру и вспыхнула. В темноте затлел красноватый огонек. Даруджиец проворно обмазал лучинку даром алхимиков и поднес ее к труту. Лучинка мгновенно загорелась. Вскоре засветился и фитиль походного фонаря.

В неярком свете юноша увидел сломанную лодку, застывшую на каменном полу, стены из неотесанного камня и низкий сводчатый потолок. Апсалар продолжала сидеть возле бесполезного теперь руля. Сейчас она была больше похожа на призрак, чем на живого человека.

— Смотри-ка: в той стене дверь, — сказала девушка.

Резак посветил фонарем.

— Хвала богам, мы хотя бы не в склепе. Похоже на кладовую, в которую никто давно не наведывался.

— Здесь пахнет пылью. И еще… песком.

Резак кивнул.

— В любом случае лодка свое отплавала. Давай уже, выбирайся на сушу.

Даруджиец повесил мешок за плечи и поднял уцелевший лук. Он только сейчас сообразил, что дверь здесь отсутствовала, был лишь дверной проем, где… светились чьи-то глаза. Причем не одна пара, глаз было много; похоже, что некоторые существа, которым они принадлежали, висели вверх тормашками, цепляясь за каменные выступы.

— Что, не узнал? — усмехнулась Апсалар. — Да это же бхок’аралы. С возвращением в Семиградье, Крокус.

— Узнал, — мрачно ответил Резак, которому захотелось с досады плюнуть на пол. — Мы потратили столько времени и сил, чтобы убраться с этого проклятого континента, и на тебе!

— Тем не менее мы опять здесь. Ну что, Крокус, нравится тебе быть игрушкой в руках бога?

Затевать перебранку с Апсалар, да еще в подземелье, не хотелось. Обходя лужи, оставленные разбитой лодкой, Резак пошел к выходу. Бхок’аралы с писком и визгом бросились врассыпную, исчезнув во тьме прохода.

— Идем, — только и сказал юноша своей спутнице.

Через двадцать шагов коридор вывел их к пандусу, заменявшему ступени. На следующем этаже не было никаких боковых комнат или других коридоров. Еще двадцать шагов — и снова пандус. Так продолжалось, пока они не поднялись в круглое помещение с множеством закрытых и запечатанных дверей, распложенных вдоль стены. Между двумя из них обнаружилась ниша, в глубине которой виднелись ступени лестницы.

На ступенях, улыбаясь во весь рот, стоял Искарал Прыщ.

— Ты? — очумело мотая головой, спросил Резак.

— Я. Вижу, ты скучал по мне, мой дорогой мальчик. — Старик сделал пару шагов навстречу. — Ах, мне стоило бы утешить его… их обоих. Обнять, сказать приветливые слова. Что-то вроде: «Дорогие друзья, я рад, что мы снова собрались вместе, ибо нас ожидает дело исключительной важности. Я уж не говорю об исключительном напряжении телесных и душевных сил, которого потребуют от нас грядущие дни и ночи…» Нет, это прозвучало бы так, словно Искаралу Прыщу нужна помощь. Но Искарал Прыщ не нуждается ни в чьей помощи… А эта красавица могла бы оказаться очень полезной. Увы, бедная девочка отягощена грузом чужих знаний, доставляющих ей столько страданий.

Жрец попытался выпрямиться. Его улыбка стала еще шире.

— Добро пожаловать, мои дорогие друзья. Как же я рад…

— Ну, у нас для радости нет никаких причин, — хмуро перебил его Резак. — И я сильно сомневаюсь, что ты считаешь нас своими друзьями. До сих пор не могу забыть твою нескончаемую болтовню. Так знай, жрец: сейчас у нас нет времени слушать тебя.

— Нет времени? Что ты, милый мальчик! У нас бездна времени. Его хватит абсолютно на все. Пусть кто угодно бежит сломя голову, но только не мы. Мы можем позволить себе роскошь тянуть кота за хвост. Или переливать из пустого в порожнее. Как вам больше нравится?

— Что Котильону от нас надо? — осведомился Резак, подавляя желание отколошматить Искарала Прыща.

— И ты спрашиваешь об этом меня? Откуда же мне знать? Разве Котильон мне доверяет? — обиженно воскликнул старик и вновь скрючился.

— А разве нет?

— Да чего ты хочешь от меня, парень? Ты никак потерял рассудок? Здесь ты Котильона не найдешь. Правда, моя жена без конца подметает во всех местах… может, он ей где-то и попадался. Но она, да будет вам известно, очень странно прибирается. Совершенно не дотрагивается до приношений, которые мои возлюбленные бхок’аральчики оставляют повсюду, куда бы я ни пошел. Я уже привык к запаху их даров, а вот Могора никак не может… О чем бишь я? Вспомнил. Дражайшая моя Апсалар, не согласишься ли ты немного… пококетничать со мной? Пусть моя ведьма шипит от злости и плюется! Хи-хи!

— Уж лучше я пококетничаю с бхок’аралом, — отрезала девушка.

— Пожалуйста. Думаю, тебе будет приятно узнать, что я вовсе не ревнив. Бхок’аралов здесь предостаточно. Выбирай себе любого. Или даже нескольких… Вы, наверное, проголодались? А пить хотите? Надеюсь, вы позаботились взять с собой достаточно припасов… Поднимайтесь наверх, и, если Могора будет спрашивать про меня, скажете, что не видели.

С этими словами Искарал Прыщ попятился и исчез.

— Может… его жена окажется более здравомыслящей особой, — предположила Апсалар.

«Что-то я сильно в этом сомневаюсь», — подумал Резак.

Глава двадцать первая

Там, где Свет, — смерти нет.

Анарман, верховный жрец Оссерка

Проклятые мезланы. Это они во всем виноваты, — бормотал Фебрил, шаркая ногами по пыльной дороге.

С каждым шагом дыхание его становилось более надсадным. Все вокруг раздражало. Казалось бы, ничего удивительного: так чувствует себя любой старик, проживший долгую жизнь, полную разочарований. Однако источником горестей Фебрила были отнюдь не годы, а мезланы, как в Семиградье презрительно именовали малазанцев. Фебрил проклинал их. Проклинал свое дряхлое тело и слепое безумие магических сил, нашедших себе пристанище в богине Вихря. Окружающий мир несся в пучину хаоса. Все самое лучшее осталось там, в прошлом.

Но прошлое не исчезло безвозвратно. Оно просто спит и однажды непременно проснется. Магия былых времен не утратила своих узоров. Они способны принести возрождение. Истинное воскрешение, а не жалкий балаган с так называемой Возрожденной Ша’ик. На самом деле ее приспешники лишь заменили старый прохудившийся сосуд на новый, тоже не отличающийся особой прочностью. Нет, не о таком возрождении мечтал Фебрил.

Когда-то он служил у святого фалах’да Энкура. Священный город Угарат и множество вассальных городов переживали в ту пору небывалый расцвет. В одном только Угарате было одиннадцать школ, где учили сокровенным тайным знаниям, которые считались давно утерянными, но недавно чудесным образом вновь явили себя мудрецам. Цветок великой цивилизации обернулся к солнцу и начал распускаться.

Но в Семиградье вторглись проклятые мезланы. Их легионы разрушили все. Угарат захватили войска Дассема Ультора. Когда его солдаты ворвались в школу мудрости, их встретили голые стены. Все бесценные книги и свитки исчезли, равно как и те, кто учился и преподавал там. Энкур хорошо понимал: мезланский император жаден до тайных знаний и готов заполучить их во что бы то ни стало. И тогда Святой Защитник решил: чужеземцам не достанется ничего.

За неделю до подхода мезланов Энкур дал Фебрилу самых надежных и проверенных своих воинов и велел собрать по школам все свитки, все многочисленные фолианты, и в особенности — древние раритеты Первой империи. Все это сложили в круглом здании, где в лучшие времена устраивались празднества, а затем подожгли его с нескольких сторон. Таков был приказ Святого Защитника. Обезумев от горя, философы, мудрецы и многие их ученики добровольно кидались в этот гигантский костер и сгорали на нем сами. Тех же, кто ценил свою жизнь дороже древних свитков, схватили и казнили, а их тела бросили в ямы, вырытые за городской стеной.

Поначалу Фебрила поразила чудовищность замысла Энкура. Видя его растерянность, Святой Защитник сказал: «Пепел и мертвецы — самые надежные хранители тайн». И Фебрил исполнил повеление наставника, в последний раз продемонстрировав фалах’ду свои верность и мужество… Удар, нанесенный Энкуром по мезланам, был ощутимее любых их потерь в сражениях. Узнав о содеянном, Дассем Ультор пришел в неописуемую ярость и приказал предать Святого Защитника самой мучительной казни.

Но Фебрил недолго чувствовал себя героем. Его родители — люди знатные, образованные и привыкшие мыслить независимо — сначала не могли поверить, что их сын превратился в разрушителя и убийцу. Напрасно Фебрил уверял их, что всего лишь выполнял приказ и сам никого не убил. В присутствии всех слуг отец и мать объявили: они отрекаются от сына и более не желают видеть его в своем доме… События той страшной ночи бедняга не помнил. Разум вернулся к нему лишь утром, когда Фебрил обнаружил, что убил своих родителей, а также всех слуг и стражников в доме. Нет, не руками, но при помощи чародейства. Но он не совладал с силой, пробужденной древним магическим ритуалом. Эта сила ударила и по самому Фебрилу, превратив его в дряхлого, согбенного старика с морщинистым лицом и хрупкими костями.

Солдаты Энкура искали его по всему Угарату, но никому и в голову не пришло останавливать старца, что вышел из городских ворот и поплелся неведомо куда.

Такое не прощается.

Нет, не прощается. Слова, твердые как камень. Даже еще тверже. Однако Фебрил так и не смог решить, в скольких преступлениях он повинен — в двух или трех. Он знал, что на его совести убийство родителей и слуг. Знал, что бросил Энкура на произвол судьбы. Но насколько сам Фебрил причастен к уничтожению знаний и истреблению ученых? Перед тем, что сотворил Святой Защитник, меркла даже резня, учиненная т’лан имассами в Арэне. Имя бывшего фалах’да в одинаковой степени стало проклятием и для семиградцев, и для их поработителей. Так два или же все-таки три злодеяния совершил Фебрил?

А ведь эта сучка все знает. Она выведала все его секреты. Пусть он сменил имя и вместо верховного мага Ильтара стал Фебрилом, пусть она увидела его уже стариком, а не молодым и цветущим красавцем, полным одинакового вожделения к женщинам и мужчинам. Она легко смела все его защитные стены, проникла во все тайны и заглянула в самые глубокие колодцы его души.

Такое не прощается.

Любому, кто проведал его тайны, непозволительно жить дальше. Фебрил не желал быть уязвимым ни для кого, в том числе и для Ша’ик. В особенности для Ша’ик.

Ее нужно убрать, даже если ради этого и потребуется войти в сговор с ненавистными мезланами. Фебрил давно уже раскусил Корболо Дома. Что бы ни говорил этот напанец сейчас, его замыслы простирались намного дальше мятежа. Размах у него поистине имперский… А Маллик Рэл? Этот жрец-джистал, служитель древнего Маэля, нынче держал путь в Арэн, чтобы добровольно сдаться. Расчет прост: его сочтут важной птицей и отправят прямиком в Унту, пред светлые очи императрицы.

А потом начнется лицедейство. Этот изворотливый змей ловко все перевернет, поставит с ног на голову. Скажет, что Корболо Дом пошел лишь на мнимое предательство, дабы изобличить врагов Малазанской империи. Или состряпает еще какую-нибудь несусветную чушь. Фебрил был уверен: Корболо Дом мечтает о победном возвращении под имперское крыло и получении титула верховного кулака Семиградья. Маллик Рэл постарается наплести небылиц, и получится, что Дом — вовсе не истребитель Колтейна и Седьмой армии, не вешатель арэнских солдат, а благородный защитник Малазанской империи. Всю вину за бойню спихнут на покойного Пормкваля. Если императрица откажется верить в подобные россказни… жрец-джистал придумает что-нибудь еще или попросту исчезнет. У Корболо наверняка есть свои люди во дворце Ласин, и все происходящее сейчас в Рараку — лишь часть разветвленной сети.

«Рано или поздно я разрушу твои замыслы, Корболо Дом. Мое спокойствие и отрешенность — мнимые. В наших с тобой отношениях все насквозь фальшивое. Мы только и делаем, что обманываем друг друга».

Фебрил миновал окраину города и теперь брел по тропе, по которой давно уже никто не ходил. Под ногами похрустывали сухие пальмовые листья. Теперь на них обозначатся его следы. Не беда: головорезы Корболо приложат немного усилий и вновь придадут тропе прежний вид.

Поворот вывел его на круглую полянку. Когда-то там был колодец, от которого теперь осталось лишь каменное ограждение. Возле камней стоял Камист Релой. Лицо его скрывал глубокий капюшон. Коварного мага окружали четверо наемных убийц Корболо.

— Поздновато ты пожаловал, — вместо приветствия прошипел Камист Релой.

— Я что, похож на резвого жеребенка? — огрызнулся Фебрил. — Ты уже начал приготовления?

— По-моему, тебе виднее, когда их начинать. Эти знания принадлежат тебе, а не мне.

Фебрил что-то пробурчал себе под нос и махнул скрюченной рукой:

— Ладно. Время еще есть. Ты в очередной раз напомнил мне о необходимости терпеть глупцов.

— Ну, в этом ты не одинок, — растягивая слова, ответил Камист Релой.

Фебрил подошел поближе.

— Дорога, по которой отправятся твои… слуги, будет длинной. Смертные не ходили по ней со времен Первой империи. Возможно, там полно опасностей.

— Довольно предостережений, Фебрил, — бросил ему Камист Релой, за раздражением которого угадывался страх. — Тебе нужно лишь открыть магический Путь. Это все, что от тебя требуется.

— Ошибаешься, Камист Релой, тут понадобится кое-что еще, — усмехнулся Фебрил. — Или твои глупцы собираются двигаться вслепую? Когда-то богиня Вихря была просто духом…

— Ну, это ни для кого не секрет.

— Да, пожалуй. Но каким именно? Скорее всего, ты скажешь — духом пустынных ветров. И ошибешься. Может, ты думаешь, что она была духом песков или камня? Ничего подобного. — Дрожащая рука Фебрила описала в воздухе дугу. — Оглянись вокруг. Рараку хранит в себе свидетельства жизни разных эпох, вплоть до Первой империи Дессимбалакиса. Многие следы безвозвратно исчезли, однако некоторые сохраняются и поныне. Тот, кто умеет видеть, заметит их и правильно истолкует.

Переставляя усталые ноги, Фебрил доплелся до одного из камней.

— Если бы ты потрудился выкопать этот камень, то немало изумился бы, ибо его высота превышает твой рост. А еще ты увидел бы вырезанные там странные рисунки и письмена.

Камист обошел все камни, вглядываясь в каждый.

— Их что, ставили т’лан имассы?

Фебрил кивнул.

— Первая империя Дессимбалакиса на самом деле была отнюдь не первой. Эта честь принадлежит т’лан имассам. Хотя, по нашим представлениям, их государство и империей-то назвать было нельзя. Они не строили городов, не возделывали полей. Их армии состояли из неупокоенных воинов. Трон у них, конечно, имелся. И он предназначался для смертного — из расы потомков т’лан имассов. То есть для человека. А у людей, увы, были свои собственные представления об империи, не включавшие в себя т’лан имассов. Что дальше? Предательство, потом война. Силы оказались неравными, но т’лан имассы решили пощадить своих смертных детей. И они ушли сами.

— Ушли, чтобы затем вернуться и заставить сотрясаться все магические Пути, — пробормотал Камист Релой. — Вместе с ритуалами одиночников и д’иверсов в этот мир ворвался хаос.

Он резко повернулся к Фебрилу.

— Так, значит, богиня — это… т’лан имасский дух?

— Пока Угарат не пал, там хранились глиняные таблички времен Первой империи. Их летописи. Так вот, некоторых т’лан имассов, убитых людьми во время мятежа, хоронили в священных местах наподобие этого.

Камист Релой покачал головой.

— Богиня — порождение гнева и ярости. Т’лан имассы тогда еще не были столь яростными.

— Откуда нам знать? Возможно, у нее сохранилась память о своем смертном прошлом и о предательстве. Слишком глубокая рана, которую не зарубцуешь Ритуалом Телланна. Но сейчас важно другое, — пожал плечами Фебрил. — Дух богини — т’лан имасского происхождения.

— Что же ты раньше не говорил нам об этом? — рассердился Камист Релой. — Как, по-твоему, она все еще ослеплена ритуалом Телланна?

— Нет. Она давно разорвала цепи Ритуала и востребовала свою душу назад. Тайные дары Рараку — дары жизни и смерти, незыблемые, как само существование мира. Пустыня вернула богине все, что та потеряла. Возможно, даже ее гнев. Рараку была и остается величайшей тайной. Знаешь почему? У нее есть свои воспоминания… о море, о жизни под плеск волн. А воспоминания — это сила.

Камист Релой еще глубже надвинул капюшон.

— Открывай магический Путь.

«Когда я сделаю это для тебя и твоих мезланских друзей, ты, высший маг, попадешь в зависимость от меня и моих желаний. Семиградье станет свободным. Малазанская империя откажется от всех притязаний, и наш континент снова расцветет…»

Фебрил вышел на середину каменного круга и воздел костлявые руки.

Он чувствовал приближение чего-то дикого, обладающего неукротимой силой. И с каждым днем… нет, с каждым часом это нечто было все ближе. Страх Л’орика нарастал.

«Древние войны… мои ощущения вызваны одной из них. Вражда, что затаилась на тысячелетия, дабы теперь вспыхнуть вновь. И хотя я чувствую, что ненависть эта направлена не против нынешних смертных обитателей оазиса, мы запросто можем оказаться на пути неведомой разрушительной силы».

Он должен узнать больше. Но каким образом? Семиградье стонало под тяжестью невидимых оков. Если уподобить континент живому существу, его кожа состояла из множества слоев: попробуй-ка доберись до сути. Семиградье очень неохотно раскрывало чужакам свои тайны. Особенно здесь, в Рараку.

Л’орик сидел на полу своего шатра, скрестив ноги и свесив голову. Маг лихорадочно размышлял. Никогда еще гнев Вихря не был таким яростным. Значит, малазанская армия где-то совсем близко, и до сражения остаются считаные дни.

И за всем этим гулом и ревом — едва слышимая песнь…

Нужно бежать отсюда. Такая мысль появлялась у Л’орика уже не впервые. Бежать. Забрать с собой Фелисин, а возможно, и Геборика — и прочь из этой змеиной ямы. Однако любопытство всякий раз удерживало его здесь. Когда «кожа» начнет расслаиваться, могут открыться удивительные тайны.

«Я пришел в Рараку, ибо верил, что мой отец где-то здесь. Или же он был тут совсем недавно. Я стремился найти его след».

Королева Грез утверждала, что Озрик пропал. Что это значит? Бесследно исчез? Но как? И почему? Л’орик жаждал получить ответы на эти вопросы.

Куральд Тирлан родился, всколыхнув собой Тьму. С тех пор этот древний магический Путь протянулся во многих направлениях. Он стал доступным смертным, которые называли его Тиром. А еще раньше они проникли в пределы другой его ветви — Телланна.

Когда-то Телланн был очень силен в Семиградье. Он и сейчас сохранил немалую часть своего могущества, только ушел вглубь, затаился. Куральду Тирлану повезло гораздо меньше. От него остались лишь разрозненные куски, напоминающие узкие щели, куда не протиснуться.

«Не стоит тратить силы на проникновение в Тирлан. Воспользуюсь лучше Телланном», — решил для себя Л’орик и встал.

Решение это было сопряжено с изрядным риском. Чародей снял телабу и остановился перед сундуком. Замка в сундуке не было; магические заклинания оберегали его содержимое куда надежнее, отбивая у любопытных всякую охоту поднять крышку. Л’орик щелкнул пальцами, временно устраняя защиту, и открыл сундук.

Внутри блестели белой эмалью доспехи тисте лиосан. Л’орик уже не помнил времени, когда на них не было ни единой царапины и вмятины. Тут же его ждали белый шлем с забралом и кожаной подкладкой и черная железная кольчуга. В деревянных ножнах дремал легкий меч с узким лезвием.

Л’орик надел доспехи, потом шлем, накинув поверх телабу с глубоким капюшоном. Облачившись, он прицепил к поясу оружейную перевязь. И остановился, словно бы оценивающе глядя на себя со стороны.

Маг ненавидел сражения. В отличие от своих соплеменников тисте лиосан, он не был скор на суждения и не придерживался их жестокого и упрощенного взгляда на мир, исключавшего любую неопределенность. Л’орик не верил в порядок, который держится на острие клинка. Да, меч, бесспорно, вносил ясность, да вот только очень часто она имела привкус поражения.

Облачиться в доспехи Л’орика заставила необходимость. Как и поражение, она имела горький привкус, но иного выбора сейчас просто не было.

И вновь ему предстояло пройти по развалинам города, не привлекая к себе внимания смертных, находящихся под неусыпным взглядом пустынной богини. Ее гнев был надежнейшим союзником Л’орика.

Он покинул шатер. До заката оставалось не больше колокола.

Когда Л’орик добрался до рощи Тоблакая, малиново-красное солнце успело уже скрыться за завесой Вихря. Фелисин спала в шатре, который они поставили напротив вырезанных Тоблакаем статуй. Маг не стал ее будить. Взглянув на двух неподвижно застывших теблорских воинов, он остановился перед каменными ликами богов.

Их духи давно покинули это место (а может, и вообще никогда здесь не появлялись). Загадочные т’лан имассы, которых Тоблакай упрямо называл своими богами. Тем не менее они освятили поляну (только вот для чего?). Телланн, их магический Путь, еще сохранял здесь свое присутствие, но от него осталась лишь узенькая щелочка. Этого Л’орику было вполне достаточно.

Усилием воли чародей расширил щель и ступил внутрь…

Л’орик оказался на илистом берегу большого озера. Сапоги по щиколотку утопали в чавкающей жиже. Его сразу же облепили тучи насекомых. Над головой серело затянутое облаками небо. Воздух пах поздней весной.

«Я попал не в то место… или не в то время, — подумал маг. — Когда-то в древности Рараку была такой».

Он обвел глазами местность. Берег озера окаймляла стена камышей, покачивающихся на слабом ветру. Дальше начиналась равнина, которая тянулась до гряды невысоких холмов. Среди травы стояли редкие, но удивительно красивые деревья. Их облюбовали крикливые белокрылые птицы.

В камышах мелькнула чья-то тень. Л’орик потянулся к мечу. Тень мелькнула снова. Гиена. Такие водились к западу от Арэна, а еще — близ Карашимеша. Эта была крупнее своих далеких собратьев. Гиена подняла голову, сощурила глаза и стала принюхиваться.

Ло’рик предупреждающе взмахнул мечом. Услышав свист рассекаемого воздуха, гиена стремительно развернулась и исчезла в камышах. Судя по их качающимся верхушкам, она держала путь к холмам.

Л’орик убрал оружие и решил воспользоваться проходом в камышах, оставшимся от гиены. Подойдя ближе, он наткнулся на сильно обглоданный труп, который хищные звери и птицы истерзали почти до неузнаваемости. Труп был человеческим. Во всяком случае, по росту погибший ничем не отличался от людей; правда, кусочек сохранившейся кожи густо покрывали темные волосы. Судя по всему, неизвестный не был жертвой нападения врагов или зверей, а просто упал и захлебнулся. Посмотрев вокруг, маг нашел голову мертвеца.

Покатый лоб, мощная челюсть без подбородка, широкая надбровная дуга, глубокие глазницы. На черепе оставались клочки волос, длиннее тех, что покрывали тело. Волосы были курчавые, темно-каштанового цвета.

«Больше похоже на обезьяну, чем на т’лан имасса, — мысленно рассуждал Л’орик. — Затылок явно маловат, зато пропорции тела вполне схожи с человеческими. Что же это за народ?»

Ответ напрашивался сам собой: дикари, если ходят совершенно голые, как этот утонувший самец.

Л’орик двинулся через камыши, повторяя путь гиены.

Солнце разогнало облака. Воздух стал жарче и тяжелее. Наконец Л’орик ощутил под ногами не хлябь, а довольно плотный дерн. Он всматривался в даль, ища глазами силуэт гиены, но та исчезла. Может, залегла в траве? Повадок гиен чародей не знал, а потому выбросил эти мысли из головы. Ему сейчас хватало других, куда более серьезных забот.

Л’орик не представлял, в какую сторону следует идти. У него не было никакой уверенности, что он вообще попал туда, куда и намеревался изначально. Во всяком случае, окружающий его мир не принадлежал Телланну. Скорее всего, он оказался на каком-то магическом Пути, залегавшем глубже Телланна. Возможно, т’лан имассы, выбирая свои священные места, чувствовали остатки более древней силы. Вот и Тоблакай был не первым, кто освятил рощу каменных деревьев. Она принадлежала Рараку и той природной силе, что владела этим клочком земли. Стало быть, Л’орик случайно угодил в совсем уж древний мир. Интересно, он проскользнул сам или же его втянула туда какая-то неведомая сила?

Справа от него, на достаточном расстоянии, мчалось стадо каких-то крупных и сильных животных. Все быстрее и быстрее, явно спасаясь от невидимого противника.

Л’орик замер. Звери бежали не к нему, но он знал: им ничего не стоит в любой момент сменить направление. К счастью, стадо понеслось в противоположную сторону. Животные чем-то напоминали бхедеринов, но, как и все в этом мире, были гораздо больше. Их головы венчали тяжелые рога, шкуры были в белых и бурых пятнах, а длинные гривы — черными.

Теперь понятно, почему гиена исчезла. Кто же все-таки напугал это стадо? Л’орик повернул голову туда, откуда выбежали животные и… в ужасе распластался на земле. Его сердце бешено заколотилось.

Он увидел семерых черных псов, размерами своими не уступавших испуганным копытным. Они не собирались гнаться за стадом, а двигались лениво, но уверенно, как хозяева здешних мест. По бокам от них, подобно шакалам, сопровождающим стаю львов, бежали голые дикари, похожие на утопленника, чей труп Л’орик обнаружил в камышах. Прислужники гончих? Поведение этих полулюдей чем-то напомнило ему птиц, питающихся падалью. Почему гигантские псы терпели их возле себя, оставалось для мага загадкой.

Хотя Л’орик и посчитал огромных собак хозяевами этих мест, но что-то подсказывало ему: они здесь такие же чужаки, как и он сам.

«Псы привыкли вторгаться в иные миры, зная, что никто и нигде не сможет им противостоять. Значит, я не так уж и не прав. Они действительно хозяева и прекрасно это знают».

Но гигантскими гончими сюрпризы древнего мира не исчерпывались. Вскоре Л’орик увидел, что, кроме него, за собаками наблюдают также и к’чейн че’малли. Их было трое. Вполне человеческие руки этих существ оканчивались не пальцами, а… лезвиями мечей.

«Да это же охотники К’елль — особая порода воинов!»

Их и собак разделяло несколько сотен шагов. К’чейн че’малли внимательно следили за гончими, тогда как те не проявляли к полуящерам никакого внимания.

«Если отец был прав, охотники К’елль тоже не принадлежат к этому миру. Он ведь месяцами гостил у Аномандера Рейка в его летающей базальтовой крепости, проникая в тайны разных миров. От тисте анди отец узнал, что города к’чейн че’маллей находятся на далеких континентах. Возможно, эти трое появились здесь совсем недавно, разыскивая новые территории для поселений соплеменников. Но за это место им придется побороться».

Если гигантские собаки и заметили Л’орика, то не подали виду. Дикари, впрочем, тоже. И те и другие продолжали путь, пока не скрылись в ложбине.

К’чейн че’малли остановились, развернулись и осторожно двинулись следом. Это стало для них роковой ошибкой… Л’орик и ахнуть не успел, как трупы двоих были выброшены из ложбины со вспоротыми брюхами и перекушенными глотками. Третьему удалось выскочить самому. Он бросился бежать.

Гончие его даже не преследовали. Они лениво обнюхали растерзанных к’чейн че’маллей и отошли. Дикари с рычанием и улюлюканьем принялись плясать на трупах, неистово размахивая руками.

Л’орик понял, почему к’чейн че’малли так и не создали в Семиградье своих поселений.

Убедившись, что на него никто не обращает внимания, маг начал осторожно двигаться назад к озеру. Он достиг кромки камышей. Оглянувшись, Л’орик увидел, что все семь гончих, подняв головы, смотрят на него. И вот уже две из них ленивой трусцой устремились к нему. А потом за ними последовали и остальные пять.

Л’ориком вдруг овладело удивительное спокойствие. Чародей понял, что жить ему остается считаные секунды. Ему просто не хватит времени, чтобы открыть портал и вернуться в свой мир. Но даже если бы и хватило…

«Привести монстров в оазис? Нет, я не запятнаю душу столь чудовищным преступлением. Лучше погибнуть здесь и сейчас. Я сам себя наказал за излишнее любопытство».

Гончие не торопились. Они словно чуяли, что с этим двуногим расправиться будет несравненно проще, чем с к’чейн че’маллями.

За спиной послышался плеск воды. Л’орик невольно обернулся… Над самой поверхностью озера летел дракон. Мчался так быстро, что от ветра, вызванного его полетом, вздымались сильные волны.

Дракон раскрыл когтистые лапы. Маг зажмурился и обхватил голову руками. Чешуйчатые пальцы дракона сомкнулись над ним и подняли вверх.

Л’орик успел заметить огромных собак, торопившихся убраться с пути дракона, услышал вопли дикарей. Потом земля исчезла из поля его зрения. Единственное, что удавалось разглядеть сквозь сомкнутые когти, было белое брюхо дракона.

А тот нес Л’орика через море, на остров, где стояла квадратная башня с плоской крышей, достаточно прочной, чтобы его спаситель смог туда опуститься. Когти разжались, чародей выпал на щербатые камни крыши и, докатившись до низкого ограждения, сел.

Взглянув на огромного золотисто-белого дракона, в сверкающих глазах которого читался упрек, высший маг Л’орик виновато улыбнулся.

— Я повсюду тебя искал, отец, — сказал он.

Озрик терпеть не мог роскоши. Его жилище под крышей башни отличалось предельной скромностью убранства. Пол утопал в мусоре, сыпавшемся из ласточкиных гнезд под потолком. В воздухе отчетливо пахло птичьим пометом.

Л’орик стоял у стены и смотрел, как отец расхаживает по комнате взад-вперед. Обликом своим Озрик ничем не отличался от тисте лиосан: высокий, с белой как снег кожей и волосами, в которых серебристые пряди перемежались с золотистыми. В ярко-серых глазах его бушевал огонь, отчего они поблескивали искорками золота. Одежда Озрика состояла из скромных кожаных доспехов. У пояса висел серебряный меч с узким лезвием.

— Отец, Королева Грез уверена, что ты исчез, — нарушил молчание Л’орик.

— Да. Правильнее сказать, я исчезал на какое-то время и был бы не прочь сделать это снова.

— Ты не доверяешь Королеве Грез?

— Почему же, доверяю. — Озрик бросил на сына быстрый взгляд. — Но чем меньше она обо мне знает, тем крепче мое доверие. Что ты делаешь здесь?

«Иногда тосковать по кому-то лучше, чем наконец-то с ним встретиться».

— Я даже не знаю, где находится это «здесь», — ответил Л’орик. — Я искал… разгадки тайн.

Озрик возобновил свое хождение туда-сюда.

— Ты говорил, что искал меня. Как ты сумел найти мою тропу?

— В этот раз случайно. Меня занесло сюда совсем по иной причине. Можно сказать, я охотился за сведениями.

— И сам едва не стал жертвой других охотников.

Л’орик молча кивнул.

— Ты здесь живешь? — спросил он отца.

— Здесь у меня… сторожевой пост, — поморщившись, пояснил Озрик. — Летающие крепости к’чейн че’маллей обычно появляются с севера.

— Летающие крепости? Такие же, как Семя Луны?

— Да.

— Я помню: это место ты впервые обнаружил, путешествуя в базальтовой крепости Аномандера Рейка. Тебе посчастливилось найти что-нибудь такое, о чем не знает Повелитель Тьмы?

— Только то, что лежало у него под самым носом, — усмехнулся Озрик. — Семя Луны несло на себе следы многочисленных нападений. Затем произошла жуткая бойня. Кое-кому удалось выжить, и они полетели домой, на север. Путь лежал через ледяную пустыню. Естественно, базальтовой крепости не удалось преодолеть ее, и она скрылась подо льдом. Представляешь, Семя Луны двигалось вместе с ледником и проделало тысячу лиг пути! Тысячу лиг, прежде чем мы с Рейком случайно обнаружили его на Лейдеронских высотах.

— Ты хочешь сказать, что изначально Семя Луны было летающей крепостью к’чейн че’маллей? Такой же, как те, за которыми ты следишь?

— Да, сын. За то время, что я здесь, к’чейн че’малли отправили уже целых три крепости. Но никто не устоял против дераготов.

— Против кого?

Озрик снова остановился.

— Против дераготов — Псов Тьмы. Семерых громадных зверей, с которыми Дессимбалакис вступил в сговор. Представляешь, как потряс Безымянных этот нечестивый союз? Семь Гончих Тьмы, чьи имена дали названия Семи Священным городам. Правда, память об этом не сохранилась, и нынешние Священные города совсем не похожи на те, что были изначально. Остались лишь названия.

Л’орик привалился спиной к сырой каменной стене.

— Дераготы, стало быть. Что же с ними случилось? Почему они здесь, а не там?

— Не знаю. Возможно, это как-то связано с жестоким разрушением Первой империи.

— А как называется этот магический Путь?

— Это вовсе не Путь, Л’орик. Всего лишь воспоминание. Оно тает и скоро исчезнет. Если лететь на север, то к концу дня ты уткнешься в стену пустоты. В ничто.

— Воспоминание. Но чье? — поинтересовался Л’орик.

— Память Рараку.

— Ты говоришь так, будто пустыня — живое существо.

— А разве нет?

— Постой, отец. Это не шутка? Ты и впрямь утверждаешь, что Рараку — живая?

— Я ничего не утверждаю. Тебе лучше знать, ты же явился прямо оттуда.

Л’орик во все глаза глядел на Озрика.

«А ты подавлен, отец. Разочарован. Неудивительно, что у Аномандера Рейка лопнуло терпение».

— А кто эти полулюди, бегающие вместе с Гончими Тени?

— Ты удивишься, но они — единственный вид, который Псы Тени сумели… одомашнить. Большинство нынешних ученых самодовольно провозглашают: когда-то люди приручили собак. А как было на самом деле? Ну что, кто за кем бегает?

— Мне трудно назвать этих дикарей людьми. Их даже к т’лан имассам отнести нельзя.

— Со временем они превратятся в людей. Я видел и других, бегающих вместе с волчьими стаями. Поскольку они передвигаются на двух ногах, то видят дальше. Весомое дополнение к чуткому волчьему слуху и обонянию. Однако пока что в стаях все-таки доминируют волки. Постепенно главенствование перейдет к полулюдям. Но для тех, кого ты видел с дераготами, ничего не изменится.

— Почему?

— Что-то вот-вот должно произойти. Здесь, внутри этой запертой памяти. Я лишь надеюсь, что сумею увидеть сие, прежде чем мир окончательно померкнет.

— Ты назвал дераготов Гончими Тьмы. Они что же, дети Матери-Тьмы?

— Попробуй-ка разбери, чьи они дети! — довольно сердито ответил Озрик и тряхнул головой. — От этих тварей разит Тьмой, но ничего определенного я сказать не могу. Дераготы — самое подходящее для них имя. Это слово из языка тисте анди.

— В таком случае их нужно называть дера’тин’джераготами, — осторожно поправил отца Л’орик.

— Ты весь в мать, — вздохнул Озрик. — Стоит ли удивляться, что мы с ней не выносим общества друг друга? Три дня — это предел. За этот краткий период мы каждый раз проживаем целую жизнь. В первый день мы оба пребываем в восторге и не можем нарадоваться друг на друга, на второй нам просто уютно вместе, а на третий появляется взаимная неприязнь. И это всего за три дня.

— А сколько времени ты способен выдерживать общество своего сына? — осведомился Л’орик, отводя взгляд.

— От силы — часа три.

Чародей отряхнул руки от каменной пыли.

— В таком случае я не стану докучать тебе, отец. Только помоги мне открыть магический Путь, чтобы я смог вернуться в Рараку. Пока я еще здесь, тебе, думаю, будет интересно узнать последние новости о тисте лиосан и Куральде Тирлане. Твой народ и твой мир потеряли своего защитника. Отец, они молятся о твоем возвращении.

— А как поживает твой фамильяр?

— К сожалению, его убили т’лан имассы.

— Так заведи себе другого, — предложил Озрик.

Эти слова покоробили Л’орика.

— Я не могу так быстро найти другого фамильяра… Скажи, отец, неужели ты не чувствуешь никакой ответственности перед тисте лиосан? Они же поклоняются тебе!

— Ошибаешься, сын. Тисте лиосан поклоняются самим себе. Я просто оказался для них удобным божеством. Возможно, ты считаешь, что Куральд Тирлан теперь в опасности, однако на самом деле ему ничего не грозит.

— А если дераготы и впрямь служители Тьмы? Ты и в этом случае будешь по-прежнему утверждать то, что говорил недавно?

Озрик молча подошел к проему. Двери в его жилище не было.

— Это все она виновата, — пробормотал он, проходя мимо сына.

Л’орик двинулся следом. И спросил:

— Эта башня построена яггутами?

— Да.

— А где же они сами?

— На западе. На востоке. На юге. Только не здесь. Тут я их ни разу не видел.

— Ты просто не знаешь, где они, да?

— Яггуты не в этом воспоминании, сынок. А теперь — отойди к стене.

Л’орик смотрел, как отец превращается в дракона. Воздух перед глазами мага задрожал. Запахло чем-то пряным. Как и Аномандер Рейк, Озрик привычнее чувствовал себя в обличье дракона, нежели в человеческом теле. Их связывало не только кровное родство, но и сходство характеров.

«Жаль, что я так и не научился понимать своего отца. И вдвойне жаль, что я не могу его просто любить».

Дракон поднял переднюю лапу и раскрыл когти.

— Давай я лучше полечу у тебя на плече, — поспешно сказал Л’орик.

Но когтистая лапа уже сомкнулась вокруг него.

Озрик летел на запад, держась береговой линии. Вскоре внизу появился лес. Дракон свернул на север. Воздух в «клетке» из чешуйчатых пальцев, где сидел Л’орик, стал холодным, а потом и ледяным. Равнина сменилась предгорьями, а лиственные деревья уступили место хвойным. Еще через какое-то время на темно-зеленом фоне забелели снежные пятна и полосы.

Таких гор в том времени, где жил Л’орик, не было.

«Наверное, все дело в особенностях воспоминаний. Память — это ведь не слепок с действительности».

Озрик начал спускаться. Перед глазами Л’орика возникла обширная белая равнина, словно бы соседняя гора вдруг раскололась надвое. Они приближались к одной из ее половинок.

Найдя относительно ровную заснеженную площадку, дракон опустился на нее. С южной стороны уступ круто обрывался вниз. А с северной… Л’орик догадался: именно там, за мутноватой дымкой, скрывается небытие.

Драконьи крылья вздымали целые вихри снежинок. Озрик разжал когти, выпустив сына, и отлетел в сторону, чтобы сесть на землю и вернуться в свой облик тисте лиосан. Л’орик провалился в снег. Ежась от холода, он поспешил выбраться на твердую поверхность.

Эти заснеженные горы не были безжизненными. Маг увидел каких-то странных существ, запертых в воспоминании. Некоторые из них слабо шевелились. Озрик поспешил к ним, бросив сыну:

— Не повезло беднягам. Попав сюда, большинство умирает. Но некоторые еще живы.

— Кто они такие, отец?

— Демоны.

Озрик повернул чуть в сторону и остановился возле демона, от которого валил пар. Все четыре его конечности шевелились, царапая когтями снежное крошево.

Л’орик подошел и встал рядом с отцом.

Демон был похож на большую ящерицу. Его руки и ноги были длинными, как у обезьяны. На толстой шее сидела приплюснутая голова с широкой пастью, двумя носовыми отверстиями и четырьмя выпученными глазами, напоминавшими граненые бриллианты. Зрачки были не круглыми, а вытянутыми вертикально. Яркое сияние снега ничуть не слепило демона.

— По-моему, этот вполне сгодится для защиты Куральда Тирлана, — сказал Озрик.

— А из какой он разновидности демонов? — поинтересовался его сын, с любопытством разглядывая диковинное существо.

— Понятия не имею, — признался отец. — Надо еще проверить, насколько дружелюбно он к тебе отнесется.

— Если только у него вообще есть мозги, — заметил Л’орик, опускаясь на корточки. — Ты меня слышишь? — спросил он у демона. — Понимаешь мои слова?

Четыре глаза понимающе моргнули. Из пасти не вырвалось ни слова. Демон отвечал мысленно:

«Маг. Обещание. Признание. Нам говорили, что ты придешь. Но так скоро? Удивительно!»

— Я не из этого мира, — пояснил Л’орик. — Кажется, ты умираешь.

«В самом деле? Вот, оказывается, как наступает смерть. Забавно».

— Я могу спасти тебе жизнь. У тебя есть имя?

«Имя? Тебе оно нужно. Наблюдение. Разумеется. Понимание. Взаимодействие, связь духов. Сила от меня, сила от тебя. В обмен на мою жизнь. Неравная сделка. В ней нет ничего значимого».

— И все же я спасу тебя. Мы вернемся в мой мир… там гораздо теплее.

«Тепло? Размышление. Ага, тот воздух не будет похищать мою силу. Серьезное размышление. Спаси меня, маг, и потом поговорим о нашем союзе».

— Хорошо, — кивнул Л’орик.

— Он согласился? — спросил отец.

— Не до конца, но он пойдет с нами.

— Не связав его дух со своим, ты не получишь власти над этим демоном. Он может восстать против тебя, Л’орик. Давай лучше поищем кого-нибудь посговорчивее.

— Нет, отец. Я рискну взять вот этого.

— Как желаешь, — пожал плечами Озрик. — А теперь пора лететь на то озеро, где ты впервые попал в этот мир.

Он отошел в сторону и начал вновь превращаться в дракона.

«Элейнт! — изумленно завопил демон в мозгу Л’орика. — Твой спутник — элейнт!»

— Это мой отец.

«Отец? Я восторженно восхищен! Меня зовут Лягушан Серый, но ты можешь звать меня просто Лягушаном. Я родился в Болотном выводке, в Двадцатый сезон Тьмы. Это гордо. Я сам породил тридцать один выводок».

— А как же, Лягушан, ты очутился здесь?

«Нелепая случайность. Слишком далеко запрыгнул».

Демон выбрался на теплый песок. Л’орик обернулся, но портал уже закрылся. Итак, он нашел отца, но их прощание оказалось таким же сухим, как и встреча. Высший маг ощущал со стороны отца не просто безразличие, но полную отрешенность. Озрика интересовал только Озрик, его волновали лишь свои собственные цели.

Мозг Л’орика наводняли сотни вопросов, на которые требовалось найти ответы.

«Сожалеешь?»

Чародей повернулся к демону. Он был вовсе не намерен обсуждать с ним душевное состояние и лишь в свою очередь спросил:

— Ну как, привыкаешь помаленьку? Меня зовут Л’орик. А теперь давай поговорим о нашем союзе.

«Я чую сырое мясо. Я голоден. Есть. Говорить потом».

— Хорошо. А вот что касается сырого мяса… Я найду тебе еду. Но в этом мире существуют определенные правила. Ты должен крепко-накрепко усвоить, кого можно убивать и есть, а кого нельзя.

«Так объясни мне свои правила. Я буду осторожен. Не хочу тебя обидеть, но я очень голоден».

— Ладно. Слушай…

Жажда отмщения слишком долго была ее кровью, ее животворной силой. Она не раз мысленно представляла, как окажется лицом к лицу с сестрой и доведет эту жестокую игру до конца. И вот теперь, когда счет шел уже на дни… Умом Ша’ик понимала: все преимущества на ее стороне. Легионы Таворы почти целиком состоят из зеленых новобранцев, попавших на чужой и чуждый им континент. Для армии Дриджны это были родные края. Место сражения Ша’ик выбрала сама. Богиня Вихря черпала силу из древних магических Путей. Возможно, эти ответвления были не совсем чистыми, но на них не действовало отатараловое оружие. В свите Таворы находится всего двое чародеев — малолетних виканцев, надломленных гибелью Колтейна. Ша’ик же помогают несколько высших магов, кадровые маги и несколько десятков шаманов, колдунов и ведьм, в том числе Файелла и Хенара. При таких-то силах потерпеть поражение просто невозможно.

И тем не менее Ша’ик что-то пугало.

Избранница сидела в центральном помещении своего огромного шатра-дворца. В жаровнях возле трона дотлевали угли. По углам густели тени. Ша’ик хотелось убежать. Из оазиса. Из Рараку. Затеянная ею игра становилась слишком тяжелой и опасной; желанная цель виделась теперь не пылающим огнем, а куском льда.

«Месть — пустое чувство, и все же я позволила ему поглотить меня. Я сочла его своим даром богине».

Периоды просветления становились все короче. Разум увядал, словно брошенный на снег цветок. Богиня Вихря крепко держала ее душу в плену.

«Старшая сестра пожертвовала мною, получив взамен доверие императрицы. Таворой двигало лишь одно-единственное стремление: убедить Ласин в своей верности и преданности Малазанской империи. И честолюбие сестры было вознаграждено сполна: императрица сделала ее адъюнктессой. Такова правда. Голая, холодная правда. А я, в свою очередь, продала свободу, чтобы обрести силу богини Вихря и отомстить обидчице… Так чем я тогда отличаюсь от Таворы?»

Минуты ясности ума заводили Ша’ик в никуда. Она могла задавать вопросы, но была не в состоянии найти ответы. Она могла говорить, и свита с почтением внимала словам Избранницы (или только притворялась, что внемлет). Но слова были пустыми, лишенными смысла. Ша’ик подозревала, что ей не дают думать, рассуждать, делать выводы.

Почему? Еще один вопрос, который тоже останется без ответа.

«Возможно, богине Вихря мешают мои рассуждения. А что, если они и впрямь мешают, но только не богине?»

Ша’ик почувствовала: к шатру кто-то подошел, и мысленно приказала стражникам — доверенным воинам Матока — пропустить этого человека.

Бидитал. Но почему вдруг в такое время?

— Ты всегда говорил, Бидитал, что в твоем возрасте по ночам нужно спать. Либо, если не получается заснуть, — готовиться к битве.

— Их много, этих битв. Некоторые уже начались, — улыбаясь одними губами, ответил маг. Он опирался на посох, разглядывая тени в углах. — Угли в твоих жаровнях почти погасли.

— Мне казалось, ты предпочитаешь свои любимые тени свету.

— Они вовсе не мои, Избранница, — поджав губы, сказал Бидитал.

— Да неужели?

— Я никогда не был жрецом Меанаса, — сухо объявил чародей.

— Здешние тени скорее принадлежат Рашану, призрачному чаду Куральда Галейна… но он ведь тоже имеет природу Тени. Мы с тобой оба знаем: чем глубже погружаешься в тайны трех древних магических Путей, тем меньше находишь между ними различий. Тень — порождение битвы между Светом и Тьмою. Меанас — порождение Тирлана и Галейна, Тира и Рашана. В этих знаниях все переплетено в тугой клубок.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Избранница. Смертным доступны многие магические знания. Думаю, тебя это не удивляет.

— Меня удивляет, что ты посылаешь своих служителей-теней следить за мной. Зачем тебе это надо, Бидитал? Что ты надеешься узнать? Я ведь ничего не скрываю, вся на виду.

Бидитал прислонил посох к плечу и простер руки.

— Я посылаю их, чтобы защищать тебя, Избранница.

— Неужели возникла острая нужда в моей защите? Или ты знаешь, кого опасаться, потому и явился ко мне в столь поздний час?

— Скоро я пойму истинную суть этой угрозы, Избранница. Тогда мои подозрения обретут плоть доказательств. Пока могу лишь сказать, что меня весьма настораживает высший маг Л’орик… да и старик Призрачные Руки тоже.

— Надеюсь, ты не считаешь их участниками заговора?

— Нет, однако я все больше убеждаюсь: в игру втянуты также и некие другие силы. Малазанцы — только одна из них. Мы находимся в самом сердце великого противостояния.

— Пожалуй, — кивнула женщина, чувствуя нарастающую тревогу.

— Призрачные Руки разительно изменился. Он вновь стал жрецом.

— О чем ты говоришь, Бидитал? — удивилась Ша’ик. — Ведь Фэнер исчез.

— Да, Фэнер исчез, но не торопись принимать мои слова за старческий бред. Прежний бог войны был свергнут. Необходимость заставила возвести на этот трон другого — Тигра Лета. В прошлом — Трича, Первого Героя, одиночника времен Первой империи… Да, Избранница, теперь он — бог, отчаянно нуждающийся в смертных защитниках и служителях, которые помогали бы ему закрепиться на троне. И в первую очередь ему понадобились смертный меч, несокрушимый щит и дестриант. Древние титулы, в которые Трич вдохнет новую силу.

— Призрачные Руки ни за что не примет никакого иного бога, кроме Фэнера, — убежденно произнесла Ша’ик. — С другой стороны, не думаю, чтобы какой-нибудь бог вообще позарился на этого человека. Ты мало знаешь о его прошлом, Бидитал. Геборик вовсе не был благочестивым служителем. За ним тянется цепь преступлений.

— Однако, представь себе, Тигр Лета выбрал именно его.

— В качестве кого?

— Разумеется, в качестве дестрианта. Верховного жреца.

— А у тебя есть доказательства, Бидитал? Все это слишком серьезно, чтобы просто взять и поверить тебе на слово.

— Призрачные Руки умело прячется… и тем не менее.

Ша’ик замолчала, обдумывая заявление Бидитала.

— Допустим, старик и впрямь стал дестриантом бога войны. Но тогда почему он не пришел сюда и не поведал мне обо всем сам? Разве он забыл, что мы накануне войны? Я подумаю над твоими словами, Бидитал. Но повторяю: вначале я должна убедиться, что все сказанное тобою — правда.

— Правда более чем очевидна, дорогая Ша’ик. Призрачные Руки — уже не тот жалкий и никчемный старик, каким все привыкли его видеть. А зная о его… двойственном отношении к нашему делу, я смею утверждать: он для нас опасен.

— Я в это не верю. Но я серьезно подумаю над твоими словами, Бидитал, — повторила Ша’ик. — А теперь скажи, какие подозрения у тебя вызывает Л’орик и почему?

— Высший маг стал куда более скрытным, чем прежде. Он делает все, чтобы держать в секрете свои отлучки и возвращения и ради этого идет порою на крайности.

— А может, он просто устал от твоей нескончаемой слежки?

— Вряд ли Л’орик даже догадывается, что я давно и постоянно слежу за ним. Кстати, здесь я не одинок: у Фебрила и у напанца тоже есть свои осведомители. Эти двое боятся Л’орика, ибо он ловко парирует каждый их наскок.

— А вот об этом мне приятно слышать, Бидитал. Вели своим теням перестать шпионить за Л’ориком. Это не просьба, а приказ. Ты гораздо лучше послужишь Апокалипсису, если сосредоточишься на Фебриле, Корболо Доме и Камисте Релое.

— Как скажешь, Избранница, — с легким поклоном ответил Бидитал.

— И будь осторожен, — добавила Ша’ик.

Высший маг слегка побледнел.

— Я всегда осторожен, Избранница.

Она махнула рукой, дав понять, что аудиенция окончена. Бидитал еще раз поклонился, взял посох и шаркающей походкой направился к выходу. Он шел мимо бдительных телохранителей, приставленных Матоком к Ша’ик, — молчаливых пустынных воинов. Наконец за Бидиталом захлопнулся полог, и он вышел в ночную прохладу.

«Велеть моим теням, чтобы перестали шпионить за тобой и остальными? Ну уж нет, Избранница. Я не настолько глуп, чтобы выполнять все твои приказы».

Окруженный тенями, Бидитал брел по узким проходам между шатрами и лачугами.

«Ты помнишь тьму?»

Он шел, улыбаясь своим мыслям. Совсем скоро этот осколок поврежденного магического Пути станет полноправным миром. Богине Вихря обязательно понадобятся жрецы, дабы укреплять и поддерживать свою власть в смертном мире. И в новом государстве не будет места для Ша’ик… за исключением разве что скромного святилища, посвященного ее памяти.

Но это произойдет еще не завтра. Сначала нужно расправиться с армией Таворы и малазанским присутствием в Семиградье. Ша’ик — вместилище силы богини Вихря — пока нужна ему. Бидитал догадывался: союз Фебрила с Корболо Домом и Камистом Релоем — явление временное. Фебрил терпеть не может малазанцев. Возможно, этот тип вынашивает свои собственные коварные планы… вплоть до предательства вообще всех. Что ж, если обе стороны истощат и уничтожат друг друга, сам Бидитал от этого только выиграет.

«Но в тайные замыслы Фебрила, как я ни старался, проникнуть не удалось. Просчет с мой стороны. Я должен всегда быть на шаг впереди. Так что пока нужно поддерживать сторону Ша’ик, и пусть она своей рукой сокрушит заговорщиков».

Шелест призрачных голосов вывел Бидитала из размышлений. Высший маг остановился. Перед ним стоял Фебрил.

— Ты виделся с Избранницей, Бидитал? Надеюсь, ваша встреча была плодотворной?

— Разумеется, как всегда, — ответил Бидитал, удивляясь, что его тайные стражники подпустили этого трясущегося старика так близко. — Что тебе понадобилось? Ну же, говори! Час уже поздний, и я мечтаю поскорее улечься спать.

— Настала пора сделать выбор, — хриплым шепотом произнес Фебрил. — Ты должен решить: либо ты с нами, либо отходишь в сторону.

— А разве нет еще одной возможности?

— Если эта возможность — противостояние нам, то, увы, ее у тебя действительно нет. Не будем тратить время понапрасну. Думаю, тебе любопытно узнать, какая награда ожидает тебя, если ты примкнешь к нам или просто не будешь мешать.

— Награда? Я слушаю тебя, Фебрил.

— Ша’ик все равно рано или поздно сгинет. Малазанская империя уйдет с континента. Семиградье вновь будет свободным. Но магический Путь Вихря останется и вернется к Дриджне — культу Апокалипсиса, который всегда был и остается сердцем мятежа. Культу необходим свой верховный жрец, пребывающий в большом и богатом храме, почитаемый всеми. Скажи, а какой облик ты бы придал этому культу? — Фебрил хитро улыбнулся. — Кажется, ты уже начал это делать. Не отнекивайся, Бидитал. Мы все знаем о твоих… особых детях. А теперь представь: не какой-то жалкий оазис, а все Семиградье в твоем распоряжении. Все считают за честь отдать тебе своих нежеланных дочерей.

Бидитал облизал пересохшие губы.

— Я должен над этим подумать.

— Времени на размышления больше нет. Присоединяйся к нам или отходи в сторону.

— Когда вы начинаете?

— Мы уже начали. Мы отправили своих доверенных людей во все нужные места. Они готовы выполнить то, что им приказано. До подхода адъюнктессы и ее легионов остались считаные дни. Повторяю: времени раздумывать у тебя нет. Решай, и немедленно.

— Хорошо, Фебрил, я все понял и принимаю твое предложение. Но создавать культ Вихря я буду сам. Так, как сочту нужным. И чтобы никто не вмешивался.

— Никто не станет вмешиваться. Обещаю тебе.

— От чьего имени?

— От своего собственного.

— А как же Корболо Дом? И Камист Релой?

Фебрил редко улыбался, но сейчас он ухмыльнулся во весь рот.

— Чего стоят их обещания, Бидитал? Когда-то Корболо Дом присягал на верность императрице. Потом клялся Ша’ик.

«Ты тоже клялся ей, Фебрил».

— В таком случае мы с тобой понимаем друг друга.

— Прекрасно понимаем, Бидитал.

Фебрил удалился. Бидитал глядел ему вслед.

«Он прекрасно знал, что я окружен стражами-тенями, но не побоялся их. А ведь еще одной, третьей, возможности у меня действительно нет. Вырази я свое несогласие, и валялся бы сейчас мертвым. В этом можно даже не сомневаться. Весь переулок полон ледяного дыхания Худа. Моей силе противостоит другая. Какая именно? Откуда у Фебрила столько самоуверенности? Кто же его поддерживает?»

Бидитал почувствовал: нельзя делать ни единого шага, пока он не получит ответы на эти вопросы. И что он предпримет дальше? Предложение Фебрила выглядело весьма… заманчивым.

Этот тип пообещал не вмешиваться. Бидитал вспомнил, каким тоном это было сказано. Высокомерно-пренебрежительным, будто сила и власть, которыми обладает сам Бидитал, Фебрила совершенно не волновали. А с каким безразличием говорил этот согбенный старикашка о его тайном пристрастии.

«Только не пытайся меня убедить, будто тебе все равно. Тебе не все равно, и мне тоже. Тут главный вопрос в другом: много ли вы знаете обо мне — ты и твои неведомые покровители?»

Бидитал еле переставлял ноги, двигаясь к своему храму. У него тряслись руки и подгибались колени. Он впервые почувствовал себя уязвимым.

Что-то слегка кольнуло ее. Легкие онемели. Сциллара запрокинула голову, боясь выдохнуть. Потом все внутри вдруг взорвалось надсадным кашлем.

— Да угомонись ты уже! — прикрикнул на нее Корболо Дом, толкнув к женщине по одеялу закупоренную бутылку. — На вот, промочи горло. А потом подними занавески. У меня аж глаза слезятся от этого дыма.

Он ушел, громко стуча сапогами. Ей стало полегче, кашель прекратился. В горле стоял ком густой слизи. В голове был туман, она словно бы куда-то плыла. Сциллара силилась припомнить случившееся… Приходил Фебрил. Взволнованный, как ей показалось. Он что-то говорил о ее наставнике Бидитале и о долгожданной победе. Потом они с Корболо удалились во внутренние покои.

Когда-то давно ее сознание было незамутненным, и она могла думать связно. Только вряд ли те мысли были приятными. Какими именно — Сциллара не помнила. Она не тосковала по былым временам. Только по ясности мышления: хорошо, когда думаешь и вспоминаешь без усилий. Сциллара очень хотела быть полезной своему наставнику и усердно служила ему. Она верила: усердие будет вознаграждено, и Бидитал даст ей очередное важное поручение; однажды настанет время, когда не придется больше отдавать свое тело мужчинам. Когда-нибудь Бидитал будет уже не в состоянии сам управляться со всеми новыми девочками, попадающими к нему. И тогда Сциллара сделается его верной помощницей, чтобы наравне с наставником вырезать у них «плоть наслаждения».

Поначалу они не оценят своего освобождения. Вот тогда-то Сциллара и поможет им. Добрыми словами и дурхангом. Она даст им много наркотика, чтобы притупить телесную боль, стыд и ярость.

А сама она ощущала ярость? Откуда вообще это слово вдруг проникло в ее мысли?

Сциллара проползла по одеялу до окна и подняла тяжелые войлочные занавески. Внутрь хлынул ледяной ночной воздух. Обнаженное тело даже не почувствовало холода. Только какая-то странная тяжесть в набрякшей груди. Сциллара уже дважды беременела, но Бидитал всякий раз помогал ей, давая особый горький настой. Тогда, помнится, у нее тоже набухали соски. Может, семя напанца опять пустило в ней корни?

Целиком подняв занавеску, Сциллара выглянула наружу. Слева, в нескольких шагах от нее, у входа в шатер стояли караульные. Они, конечно же, увидели ее и теперь молча глазели на голую женщину.

Ночной воздух был каким-то тусклым, словно бы дым, которого Сциллара вдоволь нанюхалась и наглоталась в шатре, приклеился к ее глазам и туманил все, на что бы она ни смотрела. Еще немного постояв у окна, она затем сползла с постели, накинула на голое тело телабу и, пошатываясь, двинулась к выходу.

Часовые еще не успели закрыть полог после Фебрила, и она ловко протиснулась в оставленную щель.

— Ну что, Сциллара, вдоволь он с тобой нынче натешился? — грубо осведомился первый воин.

— Хочу прогуляться. Дышать тяжело, — ответила она. — Мне кажется, я тону.

— Тонешь в пустыне? — спросил другой и расхохотался.

Сциллара прошла мимо них. Ей было все равно, куда идти.

«Тяжело. Внутри все забито, заполнено под завязку. Тону в пустыне».

— Нет, красавица, сегодня прогуляться не получится.

Сциллара неуклюже обернулась назад и взмахнула руками, чтобы не упасть. Перед ней стоял караульный.

— Нельзя? А почему?

— Фебрилу надоели твои вечные подглядывания и вынюхивания. Ему нужно, чтобы Бидитал остался в лагере без глаз и ушей. Поверь, Сциллара, мне и самому очень жалко. Я говорю правду, честное слово.

Она недоуменно наблюдала, как возле ее запястья обвилась рука солдата.

— Так оно будет лучше, — продолжал тот. — Я постараюсь, чтобы тебе не было больно. Когда-то ты мне очень нравилась. Красивая и всегда улыбалась. Наверное, от дурханга.

Часовой вел ее по каким-то задворкам, мимо развалин и спящих лачуг.

— Но вначале я овладею тобой. Напоследок. Пусть уж твоим последним воспоминанием будет бравый сын пустыни, а не кривоногий напанец. Согласна?

— Ты собираешься меня… убить? — вдруг догадалась Сциллара.

Мысли давались ей с трудом, в голове был туман.

— Я вынужден, девочка. Сама понимаешь, в таком деле хозяйского приказа не ослушаешься. Радуйся, что это буду я, а не кто-то чужой. Я же сказал: постараюсь, чтобы тебе не было больно… Вот сюда, Сциллара. Думаю, пол уже успели подмести. Обычно после таких дел мы сразу за собой прибираем. А трупы сбрасываем в старый колодец, который в саду.

— Ты и меня… тоже бросишь в колодец?

— Не тебя. Только твое тело. А душа твоя отправится прямиком к вратам Худа. Я об этом позабочусь… Умница, что накинула телабу. На нее и ляжем, чтобы мою не пачкать… Ну, чего стоишь? Ложись. Невмоготу каждый день смотреть на красивую женщину и не сметь даже поцеловать ее.

Сциллара послушно сняла телабу и легла, глядя на тусклые звезды. Караульный отцепил от пояса меч и теперь снимал доспехи. Потом он достал нож с блестящим черным лезвием и положил на пол.

Его руки уперлись ей в ляжки. Молчаливый приказ раздвинуть ноги.

«Никакого наслаждения. Оно давно ушло. А ведь этот солдат — привлекательный статный мужчина. Женщины охотно покоряются таким. Он выполнит порученное дело, но вначале не откажет себе в удовольствии. Наверное, я и сама когда-то была такой же. Но теперь удовольствия позади».

Осталось только порученное дело.

Телаба сбилась под нею. Караульный сладострастно стонал, закрыв глаза. Сциллара слегка повернулась. Ага, беспечный глупец положил нож слишком близко. Она подняла нож, взяла его обеими руками и занесла над равномерно вздымающей и опадающей спиной незадачливого любовника.

Удар пришелся ему в поясницу. Всадив нож по самую рукоятку, Сциллара несколько раз повернула лезвие, ощущая, как на него наматываются кишки, а может, жилы.

Умирая, пустынный воин успел-таки излить в нее свое семя. Любовный экстаз сменился недолгими предсмертными судорогами. Изо рта послышалось шипение. Потом голова караульного склонилась и ударилась лбом о камни пола.

Сциллара не стала вынимать нож. Собрав последние силы, она столкнула с себя липкое от крови тело.

«Пустынная женщина. Вот твое последнее воспоминание».

Сциллара села, подобрав под себя ноги. Ее опять мучил кашель, но она упорно глотала вязкую слюну, пока позывы не утихли.

«Я — наполненный сосуд, в котором всегда остается место. Для дурханга. Для мужчин и их семени. Наставник нашел у меня место наслаждения и удалил его. Теперь наполнение может длиться до бесконечности. Учитель сделал меня бездонным сосудом. Меня и каждую, к кому прикасались его руки».

Сциллара встала. Песок вокруг караульного покрылся темными пятнами.

За спиной послышался стук шагов. Она обернулась.

— Сука! Ты убила его!

К ней приближался второй часовой. В руке у него блестел кинжал.

— Ну и поделом этому дурню. Предупреждал ведь его, что нельзя ослушаться приказа Фебрила.

Сциллара не сводила глаз с кинжала и даже не заметила, как воин другой рукой ударил ее в челюсть.

Преданная служительница Бидитала упала. Солдат схватил ее за левую руку и куда-то поволок. Боль заставляла Сциллару то закрывать, то снова открывать глаза, чтобы увидеть проплывающие мимо мусор и куски щебня. Потом она догадалась: караульный тащит ее к выгребной яме, где убьет и сбросит вниз. Ее рот был соленым от крови. Разбитая губа мгновенно вспухла. Но сильнее всего болело левое плечо. Просто чудо, что часовой не вывихнул или не вырвал ей руку.

— Говорил же Фебрил дураку: «Похоть убивает не хуже меча», — бормотал он на ходу. — И из-за чего погиб? Из-за девки. Будто шлюх ему в лагере мало. — Тут, наверное, караульный вспомнил слова Сциллары, потому что обернулся и злорадно процедил: — Скоро утонешь по-настоящему… Эй, тебе чего?

Но этот вопрос относился уже не к женщине. Кто-то преградил воину путь. С трудом повернув голову, Сциллара увидела чей-то коренастый силуэт. Солдат отпустил ее руку и схватился за кинжал.

Раздался хруст. Голова часового шумно ударилась о его же собственное плечо, и Сциллару забрызгало кровью. Она была готова поклясться, что шею ее мучителю сломала здоровенная когтистая лапа, от которой исходило какое-то странное изумрудное сияние.

Неожиданный спаситель переступил через мертвого караульного и склонился над Сцилларой.

— Я везде тебя искал, — низким грубым голосом сказал он. — Удивительно, как этот поток захватывает и губит всех нас. Мы барахтаемся в нем, привыкаем и не замечаем, что опускаемся все ниже и ниже. Всегда только вниз, на самое дно. А мы сдуру верим, будто еще можно выплыть.

Незнакомца окружали какие-то диковинные тени. Сцилларе вдруг показалось, что он стоит под пальмами, среди высокой травы. Нет, это только ей почудилось. За его спиной были не пальмы, а звездное небо. Руки и лицо этого человека покрывала странная татуировка.

«Может, он — одиночник, способный превращаться в тигра?»

— Что ни ночь, то убийства, — бормотал незнакомец, глядя на Сциллару янтарного цвета глазами. — Одни болтающиеся концы обрубают, тогда как другие связывают в тугие узлы.

С этими словами странный мужчина провел своей мерцающей когтистой рукой по ее телу. Она сразу согрелась. Кончики его когтей слегка задевали кожу. Сциллара задрожала. По жилам заструилось тепло, которое быстро переросло в жар, заполнивший ей горло и легкие и распространившийся дальше, к промежности.

— Я сперва решил, что у тебя чахотка: при этом недуге бывает такое характерное, с присвистом дыхание. Но нет, тебя долгое время регулярно травили дурхангом. А что до всего остального… Бидитал хотел, чтобы ты никогда не знала удовольствий. Он наверняка внушал тебе, что наслаждения ведут лишь к боли. Но враг наслаждения вовсе не боль. Боль — это лишь путь, ведущий к безразличию. А безразличие калечит душу. Конечно, Бидиталу нравятся искалеченные души. У него ведь и у самого такая же.

Этот удивительный человек еще что-то говорил, но Сциллара не слушала его. Она была переполнена давно забытыми ощущениями. Дымка дурханга лишь слегка притупляла их. Незнакомец что-то делал с ее лоном, однако Сциллара знала: все это скоро пройдет.

— Ярость.

Незнакомец нагнулся, чтобы поднять ее.

— Ты что-то сказала?

«Да, сказала. Я не думала, что меня захлестнет ярость».

— Куда ты меня понесешь?

Воздух, хлынувший в ее разгоряченное горло, опять вызвал приступ кашля. Следом за этим Сциллара выплюнула большой ком горькой слизи.

— Я отнесу тебя в свой храм, — ответил странный человек. — Не бойся, там ты будешь в безопасности. Ни Фебрил, ни Бидитал туда даже не сунутся. Я почувствовал, что тебе сейчас было больно. Это магическое исцеление. После него обязательно нужно хорошенько выспаться.

— Что тебе нужно от меня?

— Пока еще не решил. Думаю, мне понадобится твоя помощь, причем скоро. Но выбор за тобой. Тебе не придется мне покоряться или делать то, что не нравится. Если не захочешь оставаться в оазисе, я дам тебе денег, припасов в дорогу и, быть может, сумею раздобыть лошадь. Об этом поговорим завтра. А как тебя зовут? — Он вновь наклонился и с легкостью поднял ее на руки.

— Сциллара.

— А я — Геборик, дестриант Трича, Тигра Лета и бога войны.

Он зашагал по тропе, по которой пришел сюда.

— Дестриант… это что-то вроде жреца? Ты даже не представляешь, до чего же мне надоели жрецы.

— Еще как представляю, — улыбнулся он в ответ. — Мне и самому они порядком надоели.

Фелисин проснулась вскоре после того, как вернулся Л’орик, неся на плечах убитого барана, который предназначался на прокорм фамильяру. Демон так хрустел бараньими костями, что мог разбудить кого угодно. Аппетит у Лягушана был просто зверский. Наверное, добудь Л’орик трех животных, демон проглотил бы их всех.

Закутавшись в покрывало, Фелисин вылезла из шатра и молча села рядом с Л’ориком. Похоже, за эти дни она ни разу не причесывалась и вообще перестала обращать внимание на то, как выглядит. Все так же молча девочка смотрела, как в пасти Лягушана исчезают остатки барана.

— Познакомься, Фелисин. Это Лягушан, мой новый фамильяр… и помощник.

— Да ну? А ты уверен, что не ошибся с выбором, Л’орик? — спросила она точь-в-точь таким же тоном, как Озрик. — Этому помощнику ничего не стоит проглотить нас с тобой.

«Наблюдательна. Она права. Но я постараюсь быть твоим помощником, Л’орик. Просто я чуть отвык от общения. Один, все время один».

— Я подробно растолковал Лягушану, кого можно и кого нельзя глотать в нашем мире. И очень надеюсь, что он правильно меня понял.

— Гляжу, у тебя сапоги все в глине. К ним прилипли травинки и стебли камышей. Где ты был?

— Далеко, Фелисин. Очень далеко.

— Искал себе фамильяра?

— Нет. На него я как раз таки наткнулся случайно. Я искал ответы.

— Ну и как, нашел?

— Только часть, — признался Л’орик. — Меньше, чем надеялся. Но пока я странствовал, то отчетливо понял вот что: тебе нужно покинуть это место, и как можно скорее.

— А как же ты? — спросила девочка, пристально глядя на мага.

— Я отправлюсь следом, как только смогу.

— Значит, я уйду одна?

— Нет. С тобой отправятся Лягушан и еще один спутник… надеюсь. Ну, что скажешь?

— Я готова, — спокойно ответила Фелисин. — Я вдоволь нажилась в этом городе. Я уже не мечтаю отомстить Бидиталу, а просто хочу навсегда убраться отсюда. Может, это проявление трусости?

— С Бидиталом непременно поквитаются, — заверил ее Л’орик. — И за тебя, и за всех остальных. Причем возмездие будет соразмерным его преступлениям.

— Если ты намереваешься убить Бидитала, то лучше оставь Лягушана при себе. Этот мерзавец очень силен. Возможно, сильнее, чем ты думаешь. А я могу пойти и одна. Вряд ли кто-то на меня позарится.

— Я бы очень хотел расправиться с Бидиталом сам, но, к сожалению, не моя рука принесет ему возмездие.

— В твоих словах я ощущаю зловещие отзвуки каких-то грядущих событий. Но еще сильнее я это чувствую по твоему молчанию, Л’орик.

— Тут произойдет битва не только между армией Ша’ик и малазанцами. Оазис станет местом сражения куда более могущественных сил. Могут появиться… неожиданные гости. Не думаю, что кто-то здесь долго выдержит их общество. Оазис ждут страшные времена и реки крови.

— Тогда зачем тебе здесь оставаться?

— Я ведь уже сказал: я продолжаю искать ответы.

— И эти ответы настолько важны, что ради них стоит рисковать жизнью?

— Очень важны, девочка. А пока я оставляю тебя на попечение Лягушана. Рядом с ним ты будешь в безопасности. Я вернусь с припасами и приведу лошадей.

Фелисин покосилась на четырехглазое существо.

— Полагаешь, я буду в безопасности? Ну да, наверное, пока он не проголодается.

«Умный детеныш. Я буду ее защищать. Но не уходи надолго, ха-ха-ха».

Рассветало. Геборик вышел из шатра, чтобы встретить гостя, которого ждал. Дестриант старался держаться в тени. Он не собирался скрываться от Л’орика (тот уже показался на тропе и быстро приближался), а вот лишние свидетели были сейчас не нужны. Впрочем, кто бы обратил особое внимание на фигуру в тяжелом плаще с низко надвинутым капюшоном? Руки Геборик спрятал в складках одеяния.

Подойдя ближе, Л’орик замедлил шаги. От него правды не утаишь. Геборик только улыбнулся, увидев округлившиеся от удивления глаза мага.

— Так уж получилось, сам я не больно-то и хотел, — словно бы оправдываясь, пробормотал он. — Но что уж теперь говорить? Я принял это как данность и успокоился.

Л’орик довольно долго молчал, а потом наконец спросил:

— А что, интересно, привлекает Трича в здешних местах?

— Прежде всего, грядущее сражение. А в остальном… не знаю. Думаю, скоро увидим.

— А я-то надеялся уговорить тебя уйти отсюда. И Фелисин забрать с собой.

— Уйти? Когда?

— Этим вечером.

— Вот что, разбей для Фелисин лагерь примерно в лиге от северо-восточной окраины оазиса. Нам понадобятся три оседланные лошади и еще три вьючные. Запасы пищи и воды на троих, чтобы хватило до Г’данисбана.

— На троих?

— В числе «три» есть определенный поэтический смысл, — улыбнулся Геборик.

— Ладно, не стану спорить. И как долго Фелисин вас дожидаться?

— Ей придется запастись терпением. Как и ты, Л’орик, я намерен задержаться здесь еще на несколько дней.

Глаза мага словно бы подернулись пеленой.

— Слияние, — тихо произнес он.

Геборик кивнул.

— Ох и дураки мы оба, — вздохнул Л’орик.

— Возможно.

— Я так надеялся, Призрачные Руки, на союз с тобой.

— А он и впрямь есть. Может, не совсем такой, каким виделся тебе, но существует. В достаточной мере, чтобы обеспечить безопасность Фелисин. Не повторить ошибок недавнего прошлого, когда мы оба с тобой дали маху, — прорычал Геборик.

— Меня удивляет, что теперь, когда тебе все стало известно, ты не собираешься мстить Бидиталу.

— Мстить? А какой в этом смысл? Нет, Л’орик. Я придумал Бидиталу более подходящее наказание — предоставить этого злодея его собственной участи. Возмездие неминуемо, но вершить его будет не моя рука…

— Как странно, — улыбнулся маг. — Совсем недавно те же самые слова я сказал Фелисин. Ну ладно, мне пора.

Геборик еще немного постоял, глядя вслед удаляющемуся чародею, а затем вернулся в свой храм.

— В них есть что-то… неумолимое.

Издали малазанские легионы казались рекой расплавленного металла. Река эта текла вперед, и вместе с нею перемещался громадный столб пыли, несомый пустынными ветрами.

Услышав слова Леомана, Корабб Бхилан Тену’алас вздрогнул. Ветер задувал песчаную пыль в складки его рваной телабы. Здесь, вблизи стены Вихря, весь воздух был пропитан пылью, набивавшейся в рот и в ноздри.

Леоман изогнулся в седле, пристально глядя на своих воинов.

Уперев расщепленное древко копья в стремя, Корабб откинулся в седле. Он очень устал. Едва ли не каждую ночь они пытались напасть на малазанский лагерь, и, даже когда его отряд не участвовал в сражении, им приходилось прикрывать отступление товарищей, отражать атаки и в конце концов самим втягиваться в бой. Сражаться, всегда сражаться. Если бы Ша’ик вняла доводам Леомана и дала ему пятитысячную армию, картина разительно изменилась бы. Они бы погнали легионы адъюнктессы назад, до самого Арэна.

Но у Леомана не было пяти тысяч воинов. А с теми, кто у него был, он и так совершил почти невозможное: кровью… обильной кровью купил для Ша’ик несколько драгоценных дней. Более того, они изучили тактику адъюнктессы и проверили, на что годны ее солдаты. Им не раз удавалось оттеснить малазанских пехотинцев. Будь у Леомана побольше людей, он разгромил бы врага. Казалось, еще чуть-чуть, и… Но всегда, словно из-под земли, появлялись хундрилы из легиона Галля, или виканцы, или эти проклятые военные моряки, — и бойцы Леомана были вынуждены отступать.

Из полутора тысяч солдат, выступивших из оазиса, у Леомана осталось менее семи сотен. В отличие от малазанцев, он не мог позволить себе роскошь возиться с ранеными. Раненых бросали, обрекая их на истребление хундрилами, которые обвешивались трофейными пальцами, ушами и носами.

— Мы сделали все, что могли, — вздохнул Леоман.

Корабб кивнул. Сегодня, где-то под вечер, малазанцы вплотную подойдут к стене Вихря.

— Возможно, отатарал не поможет Таворе, — сказал он командиру. — Или богиня этим же вечером уничтожит их.

Леоман сощурил свои синие глаза и снова стал всматриваться в приближающиеся легионы.

— Я так не думаю. Магия Вихря не настолько сильна, Корабб. Сражения не миновать. Оно произойдет на самом краю оазиса. Корболо Дом будет командовать Воинством Апокалипсиса, а ты, я и, возможно, Маток найдем себе удобные места и будем… наблюдать.

Корабб наклонился и плюнул.

— Наша война окончена, — объявил Леоман, натягивая поводья.

— Мы можем понадобиться Корболо Дому, — предположил Корабб.

— Если мы вдруг ему понадобимся, тогда нам точно конец.

Они пришпорили своих усталых лошадей и поехали через стену Вихря.

Полдня новый конь Карсы проскакал легким галопом, после чего теблор решил дать Бурану немного отдохнуть и поехал шагом. Затем галоп возобновился и продолжался до самых сумерек. Такого коня Карса еще никогда не встречал. Даже прежний Буран уступал своему яггскому тезке. Подъехав достаточно близко к северной окраине Угарата, Карса заметил на городской стене дозорных. Те тоже увидели одинокого всадника и бросили ему наперерез двадцать солдат, дабы не позволить пересечь каменный мост. Угаратские всадники находились ближе к мосту и могли добраться туда намного раньше.

Однако умница Буран мигом понял, что от него требуется. Он сменил легкий галоп на быстрый и на пятьдесят шагов раньше преследователей успел оказаться на мосту. Все, кто двигался по нему, стали торопливо сворачивать вбок. К счастью, ширина моста позволила тоблакаю пронестись по самой его середине, никого не сбив и не задев. Преследователи, разумеется, поворотили назад, а Карса верхом на Буране уже летел по Угарат-одану.

Юноша вспомнил, сколько лиг в день он покрывал пешком, и усмехнулся. Теперь расстояния приобрели для него совсем иной смысл. Буран был неутомим. Карса уверенно держался у него на спине без всякого седла. Единственной вожжи, обвязанной вокруг лошадиной шеи, вполне хватало, чтобы управлять верным скакуном. На ночь воитель не стал стреноживать коня, а пустил его пастись на склонах холмов — пусть сам выбирает траву посочнее.

Северная часть Угарат-одана простиралась между изгибами двух главных рек — Угарата и Мерсина (ее иногда также называли Таласом). С севера на юг тянулась цепь холмов, служившая водоразделом. Вершины холмов были вытоптаны стадами бхедеринов, которые тысячи лет подряд кочевали с севера на юг и обратно, подчиняясь смене времен года. Сейчас животные ушли, и на склонах белели лишь кости их менее удачливых сородичей, ставших добычей хищников или охотников. Селения в этих местах попадались редко, как и пастухи со стадами.

За неделю пути Карса встречал только диких зверей и птиц, а также следы давнишних пастушьих стоянок. Иногда вдалеке пробегали антилопы. Здесь водились также и большие олени, но те паслись преимущественно ночью, а днем прятались в ложбинах. Подкрасться к ним было достаточно сложно, но один раз теблору повезло, и он устроил себе настоящий пир.

Река Мерсин в это время года сильно обмелела. Переехав ее, Карса свернул на северо-восток, двигаясь по тропам, огибавшим южные подступы к Таласским горам. Далее он свернул на восток, к городу Лато-Ревею, находящемуся почти на границе с пустыней Рараку.

Сам город Карса объехал с юга, намеренно выбрав ночь. К утру он уже был на тропе, ведущей в Рараку.

Казалось, что-то настоятельно требовало его скорейшего возвращения в оазис. Юноша так и не смог понять, что именно тревожит его, и решил не забивать себе голову бесплодными рассуждениями. Он чувствовал, что сражение с малазанцами еще не началось, но час битвы уже совсем близок.

Карсе очень хотелось поспеть вовремя: нет, не для того, чтобы убивать малазанцев, а дабы поддержать Леомана. Вернее, это желание было лишь частью правды. Наряду с этим существовала и другая, темная ее часть. В день битвы оазисом овладеет хаос, чем тоблакай и намеревался воспользоваться. Его не волновала судьба Ша’ик, но в ее стане были те, кто заслуживал только смерти. Их щадить Карса не собирался.

«Я слишком долго терпел злодеев и обманщиков. Ничего, теперь мой меч призовет всех к ответу».

Он даже мысленно не называл имен и не занимался мелочными подсчетами насмешек и оскорблений. Когда наступит время, меч сам поведет его.

Наконец юноша съехал с последней гряды холмов. На горизонте тянулась знакомая красная полоса. Стена Вихря продолжала яростно бушевать, и до встречи с нею оставались считаные дни.

Карса улыбнулся этому свидетельству гнева пустынной богини, ибо очень хорошо понимал ее душу. Слишком долго она жила в оковах и теперь не могла дождаться, когда сполна изольет свой гнев. Он чувствовал ее голод, как чувствовал жажду своего меча. Оленья кровь была слишком жидкой, чтобы утолить ее.

Тоблакай нашел место чьей-то стоянки и разбил там свой лагерь. Здесь заканчивались травы и начинались пески. Воитель не пожалел времени, нарвав Бурану столько травы, чтобы хватило до самой стены Вихря. Кроме того, в нескольких шагах от стоянки бил источник, и теблор предусмотрительно наполнил все бурдюки, какие у него только были.

Потом он развел костер, бросив туда последние лепешки сухого навоза, собранного в Ягг-одане. Зажарив себе мясо и поужинав, Карса развязал мешок с останками Сибаллы Безродной и впервые за все это время вытащил их наружу.

— Тебе не терпится избавиться от меня? — хрипло спросила Сибалла.

Он усмехнулся и посмотрел в ее глазницы.

— Мы с тобой слишком много странствовали, Безродная. Я давненько тебя не видел.

— А что тебя вдруг потянуло развязать мешок?

— Не знаю. Я уже и сам жалею, что сделал это.

— Все это время я видела солнце лишь сквозь рогожу. Но даже таким я все равно предпочитаю его тьме.

— А почему меня должны волновать твои предпочтения? — удивился Карса.

— Да потому, Карса Орлонг, что мы с тобой принадлежим к одному дому — дому Цепей. Наш хозяин…

— Надо мною нет хозяина, — взревел теблор.

— Не горячись, Карса Орлонг, — спокойно продолжала Сибалла. — Увечный Бог не ждет, что ты станешь перед ним на колени. Он не собирается отдавать приказы своему смертному мечу и Рыцарю Высокого дома Цепей, ибо отныне ты носишь оба этих звания. Тебя с самого начала готовили для этой миссии.

— Не знаю я никакого дома Цепей. И не собираюсь служить никаким ложным богам. Достаточно с меня и того, что я поклонялся вам.

— Он — настоящий бог, Карса Орлонг.

— Наверняка такой же фальшивый, как и вы, т’лан имассы, — возразил воитель. — Пусть только попробует встать у меня на пути. Мой меч быстро отобьет у него охоту вмешиваться в чужую жизнь. Говоришь, меня изначально готовили для служения Увечному Богу? В таком случае он еще за многое ответит.

— Его пленили другие боги.

— При чем тут другие боги?

— Они приковали его к мертвой земле. Он сокрушен и обречен на вечные муки. Его обманом призвали в наш мир, где сделали узником, и с тех пор бедняга знает только страдания.

— Тогда я разобью его цепи.

— Рада это слышать.

— Не торопись радоваться. А потом я убью Увечного Бога.

И с этими словами Карса схватил т’лан имасску за единственную руку и запихнул ее в мешок. После чего встал.

Впереди его ждали большие дела.

«Этот дом — всего лишь очередная тюрьма. С меня довольно тюрем. Окружите меня стенами, и я разнесу их. А ты, Увечный Бог, только попробуй усомниться в моих словах — и сильно об этом пожалеешь…»

Глава двадцать вторая

Я все-таки склоняюсь к гипотезе о магическом происхождении отатарала. Как известно, любое колдовство питают скрытые силы и флюиды, имеющие свои пределы. Злоупотребление магией способно либо превратить их в необузданных лошадей, которые неизбежно сметут и самого чародея, и все вокруг, либо же, напротив, полностью иссушить, словно колодец.

Известно также, что древние магические Пути способны противиться воздействию отатарала. Это позволяет сделать вывод о невероятном многообразии источников энергии, слагающей, пронизывающей и поддерживающей наш мир. Так, например, есть силы, питающие тело человека или животного, а также силы, питающие камни. Некто, рассуждающий поверхностно, скажет, что человеческое тело живое, а камень мертвый… Нет ничего опаснее подобного верхоглядства, желания свести вышеупомянутое многообразие к привычной и понятной картине мироздания; действовать по шаблону недопустимо. И если оценивать свойства отатарала непредвзято, окажется, что он не столько отвращает магию, сколько видоизменяет ее.

Трирсан из Мотта.

Рассуждения о физических свойствах мира

К военным морякам Девятой роты были приданы Девятый, Одиннадцатый и Двенадцатый взводы средней пехоты. Ходили слухи, что скоро сюда же добавятся мускулистые молодцы с покатыми лбами из Первого, Второго и Третьего взводов тяжелой пехоты. Все вместе они составят особое ударное ядро.

Струнка знал в лицо и по именам очень многих солдат из Девятой роты, так что среди «пополнения» незнакомых ему не было.

Минувшие бессонные ночи измотали и самого сержанта, и бойцов его взвода. А тут еще развалились сапоги. Ему выдали другие, но любой опытный воин знает, какое это проклятие — разнашивать новую обувь в походе. Все это отнюдь не поднимало настроения.

Струнка сидел возле взводного костра. В тысяче шагов от малазанского лагеря ревела и завывала стена Вихря.

«Надо же, до чего я устал, даже ярость пустынной богини убаюкивает».

Больше всего Струнке хотелось сейчас закрыть глаза и попытаться заснуть. Но к нему направлялся сержант Припарка из Девятого взвода пехотинцев, высокий и широкоплечий, как и все уроженцы Дал-Хона. Струнку удивляло, с каким холодным безразличием сам Припарка и его солдаты отражали вражеские наскоки. Их взвод успел вдоволь навоеваться еще на марше, и подвиги капрала Запашка, рядовых Горлореза, Ветроплюя, Гэльта и Лобика уже превратились в легенды Четырнадцатой армии. Как, впрочем, и героизм бойцов из двух других взводов: Моака, Жгучего, Гребла, Щечки, Тюльпана, Пандуса и Умельца.

Тяжелым пехотинцам пока еще не довелось угостить свои мечи вражеской кровью, но Струнку уже восхищали их железная дисциплина и беспрекословное подчинение приказам. Таким скомандуй «смирно!» — мигом врастут в землю, так что потом и не сдвинешь. Кое-кто из них разместился по соседству: Смекалка, Чаша, Шлепонос и Юргель. Суровые ребята. Когда говоришь с ними, надо тщательно взвешивать каждое слово.

Припарка сел рядом с сержантом.

— Кажись, ты у нас Струнка будешь? Слыхал, это ненастоящее твое имя, — сказал он, не поздоровавшись.

— А Припарка, что ли, настоящее? — удивился бывший сжигатель мостов.

Темнокожий парень сдвинул брови.

— Само собой.

Возле костра толкался еще один солдат из Девятого взвода. Вид у него был такой свирепый, словно он искал, кого бы прикончить.

— А как насчет этого? — поинтересовался Струнка. — Его ведь Горлорезом кличут. Тоже, скажешь, подлинное имя? Хотел бы я посмотреть на мамашу, которая назвала так сыночка.

— Откуда нам знать? — равнодушно пожал плечами Припарка. — Дай несмышленышу нож, и он такого натворит.

Разговор явно не клеился.

— Ты что-то хотел у меня спросить?

— Ну, вроде того. Что ты думаешь насчет этой перетасовки? По мне, так поздновато менять состав взводов.

— Тактика Сивогрива. Говорят, однажды здорово ему помогла. Наш новый командующий не стал спорить. Видно, считает, что все правильно.

— Ты про Кенеба толкуешь? Ох, не вызывает он у меня доверия.

— А как тебе наш новоиспеченный капитан? — поинтересовался Струнка. — Я слышал, это его затея.

— Раналь, что ли? Из высокородных. Этим уже все сказано.

— Что именно? — не унимался сержант.

— Да то, что, если нас перебьют, он даже не почешется. Подумаешь, солдаты! Новых дадут.

— Ты бы еще громче говорил. А то не все услышали.

— Нет нужды, Струнка. Все думают точно так же.

— Что-то я в этом сомневаюсь.

К костру подошли Геслер и Скучень вместе с сержантами Одиннадцатого и Двенадцатого взводов. Моак, командир Одиннадцатого, рыжебородый фаларец, внешне чем-то напоминал самого Струнку. В одну из ночей вражеское копье прошлось по нему от плеча до копчика. Лекари долго потом с ним возились, но и после их усилий сержант ходил, кривясь на один бок. Щечка, командир Двенадцатого, был коренаст и сильно смахивал на жабу. Пухлые щеки сержанта покрывали оспины, а руки были усеяны бородавками. Когда Щечка стянул шлем, оказалось, что он вдобавок еще и лысый.

Моак долго приглядывался к Струнке, затем достал из поясной сумки острую рыбью кость и принялся ковырять в зубах.

— Ребята, кто-нибудь слышал о громиле из тяжелой пехоты? Не знаю, из какой он роты, а уж тем более — из какого легиона. Звать Нефарий Бредень. Говорят, как-то ночью, когда пустынники опять поперли в наступление, он в одиночку уложил восемнадцать человек.

Струнка вопросительно посмотрел на Геслера. Тот и бровью не повел.

— Восемнадцать в первый раз и тринадцать — во второй. Вроде бы так, — сказал Щечка. — Надо будет спросить у «тяжелых», когда покажутся.

— О, я одну уже вижу… Эй, Смекалка! Будь добра, подойди к нам на минутку, — попросил Струнка.

От шагов этой напанки сотрясалась земля. Глядя на нее, сапер невольно задался вопросом: а знает ли она о своей принадлежности к женскому полу? Мускулы на руках Смекалки были толще ее ляжек. Волосы она стригла по-мужски коротко; никаких украшений, кроме бронзового кольца в носу. И наряду с этим — удивительно красивые изумрудные глаза на круглом лице!

— Ты, часом, не слыхала про такого Нефария Бредня? Знаем только, что он из тяжелых пехотинцев.

Изумрудные глаза вспыхнули.

— Говорят, полсотни налетчиков уложил.

— Из какого он легиона? — спросил Моак.

— Не знаю, — пожала плечами Смекалка.

— Но не из нашего?

— Понятия не имею.

— Ты вообще хоть что-нибудь знаешь? — не выдержал Моак.

— Я же сказала: слышала, будто он уложит полсотни налетчиков. Это все? Тогда я пошла. А то так приперло, как бы не обмочиться по дороге.

— Неразговорчивая особа, — усмехнулся Струнка.

— Зато отличается подкупающей откровенностью, — добавил Моак.

— Вон как раз их сержанты подходят, — заметил Припарка. — У них и спросим.

Мосол, Одинокая и Тагг вполне сошли бы за братьев и сестру. Все они были родом из Малаза. В их семьях, что вообще характерно для жителей острова, смешалось множество кровей. Было в этой троице что-то настораживающее и даже угрожающее, но причина крылась отнюдь не в мускулистых телах и квадратных челюстях. Суровее всех выглядела Одинокая — немолодая женщина, в длинных волосах которой уже мелькала седина. Для такого лица подошли бы немигающие серо-стальные глаза, однако у нее они, как ни странно, были безмятежно-голубого цвета. Судя по складкам на веках, долговязый Мосол унаследовал кое-что от предков с Итко-Кана. Волосы он, на манер джакатанских пиратов, заплетал в короткую косичку. Самым рослых из троих был Тагг, вооруженный тяжелым боевым топором. За спиной у него висел большущий деревянный щит с бронзовым окаймлением и латунными пластинами.

— Кто из вас Струнка? — поинтересовался Мосол.

— Ну, я. А что?

— Да так. Просто слышал о тебе, — пожал плечами сержант тяжелых пехотинцев. — А ты, видно, Геслер будешь? Тот, который из береговой охраны?

— Ну, допустим. Дальше что?

— Да ничего. О тебе я тоже слыхал.

Воцарилось неловкое молчание. Потом заговорил Тагг. По его неестественно тонкому голосу Струнка понял, что у сержанта повреждена гортань.

— Болтают, адъюнктесса собралась завтра… пронзить стену Вихря своим мечом. Зачем? Это же песчаная буря, что там пронзать? Мы ведь уже в Рараку. Так это и есть священная пустыня? Как по мне, так никакой разницы. Мы уж которую неделю по таким пескам идем. И зачем нам вообще топать в ихний оазис? Вот как высунут нос из-за своей стены, так мы по ним и вдарим. А не высунут — пущай гниют. Нам-то куда торопиться? Ша’ик нужна империя из песка. Вот и пусть себе играет в песочек.

Слушать голос Тагга было тяжело, а у него, как назло, рот не закрывался. Струнка едва сумел вклиниться.

— Ты сказал: «Пущай гниют». То-то и оно, что гниль этой «песчаной империи», как гангрена, расползется по всему Семиградью. Слишком много крови мы уже пролили здесь, чтобы допустить такое. Ты прав: внешне священная пустыня Рараку похожа на другие. Но ее сила в том, что она делает с тобой. Точнее, что она дает тебе. А это проявляется не сразу. Сам потом поймешь.

— Вихрь — не просто стена песка, — подхватил Геслер. — Это чародейство. У адъюнктессы меч из отатаралового железа. Пронзить стену — вовсе не значит проткнуть ее мечом. Это битва двух магических сил. Если меч адъюнктессы потерпит поражение, нам придется возвращаться в Арэн.

— А я слышал другое, — вмешался Моак, выплевывая изо рта набившийся песок. — Коли Тавора не сумеет пробить стену, мы повернем на восток, затем на север и двинемся на Г’данисбан. А может, и прямо в Эрлитан, куда сейчас плывут Дуджек Однорукий и высший маг Тайскренн. Я вам больше скажу, ребята: болтают, что даже Сивогрива могут отозвать с Корелрийской кампании и послать сюда на подмогу.

— И где же ты таких сказок наслушался, Моак?

— Где бы ни наслушался, а доля правды в них есть.

Струнка встал.

— Хватит уже гадать на кофейной гуще, скоро мы увидим, как все обернется.

И с этими словами он пошел к расставленным его солдатами шатрам, намереваясь лечь и хорошенько выспаться: завтрашний день обещал быть тяжелым.

Взвод Струнки, включая и Спрута, собрался вокруг Бутылки. Тот сидел, скрестив ноги, и забавлялся какой-то странной игрой с палочками и прутиками. Сержант замер на месте. По спине поползли мурашки.

«Как будто ребята из взвода Скворца собрались вокруг Быстрого Бена!»

Сапер помотал головой. Картина была настолько отчетливой, что он даже зажмурился. Нет, ему, конечно же, привиделось. А как же песня? Даже за рокотом Вихря слышался этот странный звук, похожий на свист острого меча, рассекающего воздух.

— Чем развлекаешься, Бутылка?

Молодой маг вскинул голову и виновато посмотрел на сержанта.

— Да так, пустяки.

— Не ври, — одернул его Спрут. — Наш малец пробовал гадать, а духи ему шиш показывают.

Струнка опустился на корточки напротив Бутылки.

— Интересные у тебя игрушки, парень. Прутики, палочки. И воткнуты не как попало. Где ты этому научился?

— У бабушки, — пробормотал маг.

— Она у тебя ведьма?

— Можно сказать, что и так. И мать тоже была ведьмой.

— Ясно. А кем был отец?

— Не знаю. Ходили слухи… — Бутылка вобрал голову в плечи. Чувствовалось, ему не хочется дальше говорить о родителях.

— Не тушуйся, это я просто так спросил, — ободрил его Струнка. — То, что ты тут выстроил, принадлежит магии земли. На свои прутики ты ее силу не подцепишь. Тут нужно еще кое-что.

Все как один уставились на сержанта. Бутылка понимающе кивнул и вытащил небольшую куклу, сплетенную из местных трав с пурпурными, почти фиолетовыми, стебельками. К кукле было прицеплено несколько черных лоскутков.

— Это кто же у тебя? — заинтересовался Струнка.

— Что-то вроде… «руки смерти». Вы ведь знаете, к чему все идет. Но она упрямится.

— А силу ты брал откуда? Из магического Пути Худа?

— Ну да, чуть-чуть…

«М-да, парень-то совсем не такой простачок, как кажется. Помню, когда его впервые увидел, то принял за шарлатана, которые выступают на ярмарках».

— Магический Путь Худа здесь не годится. Возможно, сам он и летает вокруг кругами, но приближаться сюда не спешит. Худ выжидает. Ему же все равно, чья возьмет. Добыча так и так будет. А увяжи-ка лучше свою куколку с… Покровителем Убийц.

Бутылка даже вздрогнул.

— С Узлом? Ну, он тоже крутится неподалеку.

— Что-то я тебя, Бутылка, не пойму, — встряла Улыбочка. — Ты же говорил, что твой Магический Путь — Меанас. А теперь оказывается — ты и с Путем Худа знаком. И колдовать умеешь. Это правда? Или покрасоваться перед нами решил?

— Потом сама увидишь. А сейчас перестань шлепать губами. Мне нужно сосредоточиться.

Солдаты уселись в кружок. Струнка неотрывно глядел на палочки и прутики, воткнутые в песок перед магом. Подержав куклу в руках, Бутылка поместил ее в середину. Удостоверившись, что кукла стоит на своих травяных ножках, он осторожно убрал руку.

Часть прутиков была поставлена в виде забора. «Стена Вихря», — догадался Струнка, когда эти прутики задрожали, будто камыши на ветру.

Бутылка что-то бубнил себе под нос. Слов никто не разбирал, но тон мага был требовательным. Потом бормотание почти стихло. Чародей с шипением выдохнул из себя воздух и открыл глаза.

— Бесполезно.

Прутики перестали дрожать.

— Можно мне войти в твой круг? — спросил Струнка.

— Входите.

Сержант выдернул куклу, после чего перенес ее… по другую сторону «стены Вихря».

— Попробуй теперь.

Бутылка наклонился вперед и вновь закрыл глаза.

«Стена Вихря» опять задрожала. Несколько прутиков опрокинулись и упали. Солдаты дружно охнули. Молодой чародей наморщил лоб.

— Кукла… она не движется. Я чую присутствие Узла… близко, совсем близко. Ощущаю магическую силу. Только не пойму, из куклы она идет или наоборот.

— Ты прав, — сказал Струнка и вдруг заулыбался. — Кукла неподвижна. Зато ее тень движется.

— Королева Грез, храни меня в эту ночь, — проворчал Спрут. — Довольно с меня ваших фокусов. — Сапер встал. Чувствовалось, что он был взбудоражен и даже напуган. — Худ бы побрал эту магию. Пойду-ка я лучше спать.

Ритуал внезапно оборвался. Бутылка открыл глаза. С лица парня обильно капал пот.

— Ну почему она сама не двигалась? Почему только тень? — растерянно спросил чародей.

— Правильнее сказать, он, — усмехнулся сержант. — Не двигался, потому что еще не готов.

— Так, значит, это… сам Узел? — предположила Улыбочка.

— Не знаю, — все так же растерянно ответил маг.

Струнка молча отошел в сторону.

«Нет, парень, это не Узел. Это некто получше его. В смысле, лучше для нас с тобой и для каждого малазанского солдата. Он здесь, по другую сторону стены Вихря. И я точно знаю, на кого он точит свои кинжалы… Проклятое пение! Хоть бы на часок умолкло!»

Его мозг осаждали голоса. Они атаковали сразу со всех сторон. Им было мало, что Гамет и так признал свою вину за гибель солдат. Голоса никак не желали его оставлять. Это вопили души погибших; их руки тянулись к нему из-за Врат Худа, разрывая костлявыми пальцами его мозг.

Гамет хотел умереть. Если недавно он сознавал свою бесполезность, то теперь был вынужден признаться себе в полной никчемности. Он примкнул к позорному списку бездарных командиров, по чьей вине были напрасно пролиты реки солдатской крови. Их имена знали не только военные историки. Это была живая история, и не один новобранец просыпался в холодном поту, наслушавшись рассказов у походного костра.

Голоса сводили Гамета с ума. Они и неуверенность, от которой цепенело все тело. Ему было зябко. Дневной зной — иллюзия. Ему только казалось, что он страдает от жары и даже обливается потом. Внутри он всегда дрожал от холода, и его не спасали ни теплые шкуры, ни пламя костров. О эти всепоглощающий холод и слабость, с недавних пор хозяйничающая в его теле. Она повелевала руками и ногами. Она разжижала кровь. Иногда Гамету думалось, что его сердце гонит по жилам мутную воду.

«Я сломлен. Первое же сражение показало адъюнктессе абсолютную мою непригодность».

Хорошо, что теперь его место занял Кенеб. Вот кто будет настоящим командиром легиона. Он еще сравнительно молод, и у него есть семья. Есть за кого сражаться и куда возвращаться. Для солдата это очень важно. Сознание, что где-то тебя помнят и ждут, — волшебная «палочка-погонялочка», придающая силу и смысл жизни. У самого же Гамета не было ни того ни другого.

«Довольно тешить себя иллюзиями, будто Тавора нуждалась во мне. Их семья распалась, и я оказался бессилен что-либо сделать. Кем я был? Всего лишь командиром домашних стражников, безропотно исполняющим приказы хозяйки. Даже в тот день, когда мое слово могло изменить судьбу Фелисин, я покорно встал навытяжку, отсалютовал и привычно произнес: „слушаюсь“».

Гамет всегда знал, что слаб духом. Жизнь в изобилии предоставляла ему возможности продемонстрировать это постыдное качество. Неужто Тавора не замечала его изъян? Неужели принимала малодушие за верность, за умение беспрекословно выполнять любые приказы, какими бы чудовищными они ни были?

— Громко.

Ну вот, еще один голос. Гамет оглянулся, но увидел не призрака, а Ковырялку — приемного сына Кенеба. Полуголого, прожаренного солнцем, испачканного в песке, с всклокоченными волосами. Глаза мальчугана сверкали двумя темными звездочками.

— Громко.

— Ты прав, малыш. Они очень громкие.

Неужели Кенеб не в состоянии нанять для ребенка няньку? Помнится, адъюнктесса еще в Арэне посоветовала ему взять сразу трех. А то ведь растет совершенным дикарем. Спрашивается, что малыш делает здесь в предрассветный час и вдали от караульных постов? Неплохая приманка для пустынного воина.

— Не они. Оно.

— Какое еще «оно»? — не понял Гамет.

И вдруг спохватился.

«Ребенок не может слышать голосов. Они ведь звучат у меня в мозгу. Нет, это исключено».

— Оно, — повторил Ковырялка. — То, что живет в песке. Оно кричит очень… очень, очень ГРОМКО!

«Так вот ты о чем толкуешь! Стена Вихря!»

Гамет протер глаза и огляделся. Он стоял всего в полусотне шагов от стены Вихря. Песок с шипением несся между скалами и вздымался вверх. Вблизи стена не была однородной; она состояла из множества отдельных вихрей. Они соперничали между собой, схлестывались песчаными струями, ударяли друг друга камешками и обломками скал. И все это напоминало… голоса. Громко и сердито кричащие.

— Значит, я не сошел с ума, — произнес вслух Гамет. — Это радует.

— Я тоже рад, — объявил Ковырялка. — У папы есть новое блестящее колечко, только не на палец, а на руку. На нем что-то написано. Я думал, папочка будет теперь больше приказывать, а он приказывает меньше. Ты любишь то, что блестит? Я люблю. У меня от этого бывает больно глазкам, но я все равно люблю. Может, потому и люблю, что глазки болят от блеска. А ты как думаешь?

— Я теперь, малыш, стараюсь вообще ни о чем не думать.

— Неправда. Ты очень много думаешь.

— Ты так считаешь?

— Да. И папа тоже так считает. Как он говорил? Сейчас вспомню… Ты думаешь о том, о чем бесполезно думать, потому что все равно ничего не изменить. Но я знаю, почему ты это делаешь.

— Да неужели?

Малец важно кивнул.

— Тебе нравится думать, как и мне — смотреть на то, что блестит… Папа тебя повсюду ищет, — вдруг спохватился Ковырялка. — Пойду скажу ему, что я тебя нашел.

И мальчик убежал в темноту.

Гамет стал глядеть на стену Вихря. Клубящийся песок забивал ему глаза, попадал в нос и в рот. Вихрь голоден. Голод Дриджны неутолим.

Старик прислушался. Кажется, в реве Вихря что-то изменилось. В нем появилась… тревога.

«Зачем я здесь?» — мысленно спросил себя Гамет.

Он вспомнил. Он отправился сюда искать смерти. Смерть виделась старику в облике пустынного всадника, который полоснет ему кривой саблей по горлу, и все кончится.

«И тогда конец всем мыслям, от которых у меня… болят глаза».

За спиной послышался топот копыт. Всадников было двое, и они вели за собой третью лошадь.

— Мы полночи вас ищем, — устало произнес Кенеб, останавливаясь возле Гамета. — Темул бросил на поиски треть своих виканцев. Кто бы мог подумать, что вы окажетесь здесь? Как вас сюда занесло, господин кулак?

«Зачем он называет меня так? Я теперь пустое место».

— Ваш сын легко нашел меня.

— Ковырялка? — удивился Кенеб. — Он был здесь?

— Да. Сказал, побежит к вам и сообщит, что я нашелся.

Кенеб недоверчиво хмыкнул.

— Невероятно. Он со мной вообще не разговаривает. Ни в Арэне, ни в походе не общался. С другими, правда, говорит, но редко, когда бывает в настроении. А со мной — ни слова. Я даже не знаю, по какой причине… Ладно, главное, что мы вас нашли. Мы привели вам лошадь. Поехали, господин кулак. Адъюнктесса уже готова.

— Готова к чему?

— Обнажить свой меч. Пробить стену Вихря.

— Таворе незачем дожидаться меня.

— И все-таки она желает вас видеть.

«Да вот только я не хочу ее видеть», — подумал Гамет.

Однако малодушие и сейчас не позволило ему сказать правду.

— Адъюнктесса ждет, господин кулак. Она приказала, чтобы мы привезли вас.

Гамет вздохнул и поплелся к лошади. Он настолько ослаб, что не сразу сумел забраться в седло. Кенеб и Темул ждали, проявляя просто умопомрачительное терпение. От усилий и стыда у старика раскраснелось лицо. Наконец он сумел вскарабкаться на лошадь и продеть ноги в стремена. Темул подал ему поводья.

— Вперед, — буркнул Кенебу кулак.

Они двинулись на восток. Ехали вдоль песчаной стены, держась от нее на почтительном расстоянии. В неясном утреннем свете показались силуэты пятерых всадников, замерших в седлах. Помимо Таворы, Гамет увидел Тина Баральту, Блистига и Нихила с Бездной.

Стариком вдруг овладел страх.

— Госпожа адъюнктесса! По другую сторону стены могут скрываться сотни вражеских воинов. Нужно подтянуть сюда наши силы. Укрепить фланги тяжелой пехотой, расставить лучников, моряков, караульных.

— Это лишнее, Гамет. Нашего маленького отряда вполне достаточно. Пора ехать. Солнце уже осветило стену. А ты сам разве не слышишь? Куда подевался яростный рык Вихря? Теперь его крики полны страха. Этот звук очень приятен для наших ушей.

Гамет взглянул на песчаную стену.

«Когда я это услышал, все еще только начиналось. Тогда в голосе Вихря была тревога. Сейчас — страх».

— Вихрь чувствует, что стена падет.

— Богиня это чувствует, — подсказала старику Бездна.

Гамет взглянул на брата и сестру.

— А что будет потом, после падения Вихря?

Девочка лишь покачала головой. Гамету ответил Нихил:

— Внутри стены Вихря скрыт магический Путь. Разрушение стены ударит и по нему тоже. Богиня окажется беззащитной. Будь у нас отряд когтей и полдюжины высших магов, мы смогли бы выследить ее и убить. Но сейчас нам такое не по силам. — Нихил как-то странно взмахнул руками. — Армия Дриджны все так же будет получать ее силу. Их солдаты не дрогнут. Они станут сражаться в более выгодных условиях. Скорее всего, победа достанется им, а не нам.

— Нечего сказать, помог ты мне своими предсказаниями, — усмехнулась Тавора. — Пока всем следовать за мной.

Теперь они ехали совсем близко от стены, пригибая головы, дабы защититься от ветра и песка. Когда до преграды оставалось не более пятнадцати шагов, адъюнктесса подняла руку. Затем она спешилась, положив пальцы на рукоятку отатаралового меча. Тавора шагнула вперед.

Коричнево-красное лезвие клинка наполовину покинуло ножны, и… вдруг стало тихо. Яростная стена Вихря, еще два дня назад казавшаяся непреодолимой, задрожала и начала рассыпаться на отдельные облака из песка и пыли. Грохот сменился шепотом. Вокруг заметно посветлело.

Адъюнктесса обернулась к свите. Она и сама была потрясена.

— Богиня отступила! — закричал Нихил, устремляясь вперед. — Наш путь свободен!

Но Тавора остановила юного колдуна.

— Отступила благодаря силе меча? Или ее отступление — тактический маневр?

— Наверное, и то и другое. Ты ранила богиню. Она вряд ли смирится с ранами. Я думаю, теперь она будет уповать на помощь своей армии смертных.

Пыль струилась дождем. Лучи раннего утреннего солнца золотили ее. Воздух становился все прозрачнее… За бывшей стеной не оказалось никакой вражеской армии. Гамет облегченно вздохнул. Только пустыня. Холмистая равнина с грядой невысоких острозубых гор. Последняя преграда на пути к оазису Ша’ик.

Адъюнктесса вернулась в седло.

— Темул, вышли дозорных. Думаю, атаки пустынников прекратились. Теперь они будут дожидаться нас в месте сражения, которое сами избрали. Мы должны найти его заранее.

«Ты найдешь это место, Тавора. И тогда начнется битва. Погибнут сотни, а возможно — тысячи солдат. Ты — карающая длань императрицы. Ша’ик — избранная служительница богини. Это война вас двоих, противостояние ваших характеров. А сотни тысяч жизней — просто песок… Я больше не хочу быть причастным к этому».

К Гамету подъехал Тин Баральта. Видя, как приободрившаяся Тавора принялась отдавать приказы прибывшим из лагеря офицерам, он наклонился к старику:

— Сейчас вы нам еще нужнее, чем прежде, Гамет.

— Я вам совершенно не нужен, — возразил тот.

— Вы ошибаетесь. Адъюнктесса должна слышать ваш предостерегающий голос.

— Голос труса, если уж говорить правду. Какой в этом прок?

— Но у вас есть опыт, Гамет.

— Да какой там опыт, Баральта? Когда-то я был простым солдатом. Думаю, что неплохим. Но я выполнял приказы, отвечал лишь за самого себя и никем не командовал. Если мне под начало иногда и давали людей, то горстку, а не тысячи бойцов. У меня опыт рядового, но не командира.

— Вот и станьте вновь рядовым. Считайте, что вас послали в свиту адъюнктессы. Через вас она взглянет на происходящее глазами простых воинов. А слабость и растерянность ощущаете сейчас не вы один. В трех легионах сотни, если не тысячи солдат испытывают схожие чувства.

С противоположной стороны к кулаку подъехал Блистиг.

— Поймите, Гамет, — добавил он, — адъюнктесса по-прежнему слишком далека от нас. Мы не можем ничего ей посоветовать, поскольку она не ищет встреч с нами. Что еще хуже, мы не знаем, в чем заключается ее стратегия.

— Если только у нее вообще есть стратегия, — вырвалось у Тина Баральты.

— Мы понятия не имеем, какие тактические маневры она предпримет в грядущей битве, — продолжал Блистиг. — Откровенно говоря, действия адъюнктессы идут вразрез с малазанской военной доктриной. Создается впечатление, будто это ее личная война.

Тавора тем временем закончила отдавать распоряжения и вместе с Нихилом и Бездной внимательно разглядывала зубчатые холмы, за которыми малазанцев ожидали Ша’ик и ее Армия Дриджны, Воинство Апокалипсиса.

«Личная война? Ничего удивительного. Что бы Тавора ни делала, она никогда не посвящала других в свои дела».

— Таков уж ее характер, — уклончиво ответил Гамет. — Не думаю, чтобы императрица впопыхах выбирала себе новую адъюнктессу.

— Сейчас она опьянена успехом: еще бы, стена Вихря разрушена. А нас, между прочим, заманивают в тщательно подготовленную западню, — сердито произнес Тин Баральта. — Корболо Дом позаботится о достойной встрече. Он укрепит все подступы, все ключевые точки и, быть может, даже намалюет на песке большое красное пятно — место нашего истребления.

— Адъюнктесса не настолько беспечна, чтобы потерять бдительность, — отделался общей фразой Гамет.

«Оставьте меня в покое! Вы, оба! — мысленно закричал он. — Перестаньте уже считать меня верховным кулаком. Говорите с Кенебом, а не со мной. Возлагайте на него свои ожидания. Его плечи выдержат. А мои гнутся».

От этого беззвучного всплеска чувств ему стало немного легче.

— Мы вынуждены двигаться навстречу противнику, — уже спокойнее сказал Гамет. — Или у вас есть иные предложения?

— Не отмахивайтесь от наших слов, господин кулак, — попросил Блистиг. — Нужно искать другие подступы к оазису. Попробовать подойти с юга.

— И провести еще несколько недель в изнурительном походе? Думаете, Корболо Дом не предугадал такой возможности? Сочетание малазанской стратегии и коварства пустынников дает страшные плоды. Думаю, он давным-давно велел отравить все тамошние колодцы и источники. Для Корболо подобный маневр с нашей стороны даже предпочтительнее. Мы будем скитаться по Рараку, пока пустыня не уничтожит нас всех. И тогда сражаться с нами уже не понадобится.

Блистиг и Баральта торопливо переглянулись.

— Такими разговорами, господа, не исправишь то, что сломано. Вряд ли мне стоит вам объяснять, что любые раздоры сейчас крайне опасны. Потерпите немного. Я уверен: адъюнктесса обязательно созовет военный совет.

— Желательно бы поскорее, — процедил сквозь зубы Тин Баральта, разворачивая лошадь.

— Гамет, я надеюсь, что вы тоже будете присутствовать на этом совете, — сказал Блистиг.

— А если меня там не будет?

— Разумеется, я не могу вам приказывать. Но я очень вас прошу. Поймите, среди офицеров хватает высокородного дерьма. Мы устали от их нескончаемых жалоб и сетований. Таких, кто начинал рядовым солдатом и дослужился до офицера, раз-два и обчелся. Признаюсь честно: поначалу я был о вас не ахти какого мнения, считал выскочкой и любимчиком адъюнктессы. Но в походе вы прекрасно справлялись с командованием своим легионом.

— До той ночи, когда нас атаковали пустынники.

— Ну да, когда «ругань» убила под вами лошадь, а вам самому едва не снесла голову. А ведь вы имели полное право сидеть в своем шатре и принимать донесения от вестовых.

— Блистиг, только не надо делать из меня героя.

— Вы просто повели себя так, как и надлежит рядовому солдату. Но кулак не должен бросаться в гущу сражения. Это не проявление трусости, а следование малазанской военной доктрине. Малазанский офицер такого ранга — не вождь племени, которому, согласно их варварским представлениям, надлежит оказаться в центре битвы. Поверьте, если вы начнете драться наравне с прочими, то сделаете только хуже, ибо утратите целостную картину сражения. Вас будет волновать только то, что происходит вокруг. Солдатам не будет от вас никакой пользы. Более того, им еще придется отвлекаться и защищать вас. Любой вестовой, который поскачет к вам с донесением, скорее всего, будет убит по пути. Поймите, Гамет: пока сердцевина легиона крепка, он держится. Стоит только ядру дрогнуть или исчезнуть — у самых храбрых воинов опустятся руки.

Гамет призадумался.

— Должно быть, вы правы, Блистиг. Но ко мне это уже не имеет никакого отношения. Я больше не командую Восьмым легионом. А Кенеб — опытный офицер и дело свое знает.

— Адъюнктесса ясно дала понять: назначение Кенеба — временное, пока вы не оправитесь. Теперь он должен вновь передать бразды правления вам.

— Повторяю: я больше не хочу быть кулаком!

— А придется, упрямец вы этакий! Кенеб — прекрасный капитан. Сейчас на его месте оказался высокородный идиот Раналь. Пока он находился под началом Кенеба, его еще можно было терпеть. Вам нужно вернуть все на прежние места. И сегодня же.

— А откуда вы узнали про этого нового капитана? Он ведь не из вашего легиона.

— Мне Кенеб рассказал. Он говорил, что охотнее произвел бы в лейтенанты одного из своих сержантов. У него есть несколько бывалых солдат, которые везде успели повоевать. В Четырнадцатой армии такие опытные бойцы на вес золота. Но они не жаждут командовать и вообще стараются быть как можно незаметнее. А наш офицерский корпус полон высокородного дерьма. Мерзавцы чувствуют себя так, будто армия — это их частная лавочка. Вечные взятки, покупка назначений. Да вы и сами знаете. Великая Чистка их почти не коснулась. Попрятались, как тараканы, а затем снова вылезли.

— Если офицеры, как вы говорили, — сердцевина легиона, то сержанты — его хребет. Ни один хребет не выдержит, если из него начинают выламывать кости.

— Согласен. А потому, Гамет, хватит уже хныкать. Негоже быть размазней, становитесь в строй.

Гамет вдруг размахнулся и рукой в кольчужной перчатке что есть силы ударил по лицу Блистига, так что у того из носа хлынула кровь. Потеряв равновесие, бывший командир Арэнского гарнизона опрокинулся и упал с лошади.

И надо же было такому случиться, что как раз в этот момент в облаке пыли вернулась адъюнктесса. Тавора недоуменно глядела на Гамета и на Блистига, который уже встал и выплевывал изо рта кровь.

Поморщившись, Гамет тронул поводья и подъехал к Таворе.

— Я готов вернуться к своим обязанностям, госпожа адъюнктесса.

— Вот и прекрасно, Гамет. Только должна вам посоветовать: впредь не давайте волю рукам, а выражайте свое несогласие с другими командирами словесно. Мы как-никак не в племени дикарей, где все решает сила.

Старый солдат обернулся. Блистиг усердно счищал со своего плаща пыль, однако на его окровавленном лице играла улыбка.

«Не показывает виду, поганец. Теперь я у него в долгу».

— Сообщите Кенебу, чтобы сложил с себя полномочия кулака, — велела Тавора.

Гамет кивнул:

— Есть! — И добавил: — С вашего позволения, госпожа адъюнктесса, я хочу еще немного поговорить с кулаком Блистигом.

— Надеюсь, вы внемлете моему предостережению… кулак Гамет.

— Там будет видно.

— Как прикажете это понимать?

— Все зависит от его терпения.

— И тем не менее…

— Я постараюсь, госпожа адъюнктесса.

Струнка вместе с еще несколькими сержантами взобрался на вершину холма. Солдаты торопливо сворачивали лагерь и готовились к дневному переходу. Воздух пока что был мутноватым от песчаной пыли, но прохладный ветер быстро уносил ее прочь.

— Вот уж не думал, что она так легко сдастся, — пробасил Геслер.

— Богиня не сдалась. Мне думается, она отступила, — сказал Струнка. — Могу побиться об заклад, что адъюнктессе даже не пришлось обнажить меч.

— Тогда зачем было вообще возводить эту стену? — удивился Скучень.

— Кто же знает? — пожал плечами Струнка. — Мир ведь не застыл на время нашего похода сюда. И не мы единственные двигались к священной пустыне.

— Скажи уж лучше, что опять не обошлось без когтей, — заключил Геслер. — Ша’ик и ее богиня хотели, чтобы сражение было честным. Солдат против солдата, командир против командира, маг против мага.

— Не все желания сбываются, — пробормотал Струнка.

— Ты что-то пронюхал, Скрип. Выкладывай, не таись.

— Просто иногда я кое-что чувствую. Редко, но бывает. Когти и сюда уже просочились. Я это понял по гаданиям Бутылки. В ночь перед сражением в оазисе будет очень жарко. Жаль, я этого не увижу. Нашлось бы на кого посмотреть и кому помочь.

— Нам и здесь дел хватит, — возразил Геслер.

Тагг (он подошел последним, но слышал эти их реплики) шумно вздохнул своим изуродованным горлом и сказал:

— А вот Моак уверен, что мы тут будем скучать. Если только новый капитан не выкинет какое-нибудь коленце. Похоже, адъюнктесса показала еще не все чудеса. Возможно, нам и сражаться-то не придется.

— И откуда только Моак черпает такие сведения? — спросил Струнка, в очередной раз выкашливая накопившуюся в легких пыль.

— Понятное дело, откуда. Из отхожего места, — проворчал Скучень.

Рослый сержант пехотинцев пожал плечами.

— Моак просто знает, вот и все.

— А сколько раз твой Моак ошибался? — уточнил Геслер.

— Ну, случались, конечно, и промахи. Моак много чего говорит. Всего и не упомнить. Но и прав тоже частенько оказывается. На этот раз, я думаю, так оно и будет. Даже уверен. Почти на сто процентов.

Тагг прищурился, разглядывая Струнку.

— Моак утверждает, что раньше ты служил у Дуджека Однорукого. Потом всю вашу армию объявили отступниками, а твою голову императрица приказала привезти ей на острие копья.

Выдав это откровение, Тагг обратился к Геслеру:

— А про тебя Моак говорит, что ты и твой капрал Ураган — из старой гвардии. Вас разжаловали в береговую охрану. А когда-то вы служили у Дассема Ультора или даже у Картерона Краста и его брата Урко. Это вы привели в Арэнскую гавань старинный корабль с ранеными из «Собачьей цепи».

На холме стало тихо.

— Он и про тебя, Скучень, упоминал. Будто бы ты возле Карашимеша сбросил со скалы одного высокородного офицера. Тебя подозревали в убийстве, но доказать не могли.

— Слышал звон, да не знает, где он, — тихо промолвил Геслер.

— А твой Моак эти сказки только тебе рассказывает или всем подряд? — поинтересовался Струнка.

— Нет, не всем. Только мне и Одинокой. Он, кстати, велел нам держать язык за зубами, — признался Тагг и подмигнул сержантам. — Но вам-то я могу сказать, раз вы и так в курсе. Просто захотелось по-дружески поболтать… Удивительно. Стена Вихря развалилась, будто и не было ее.

Вдали заиграли сигнальные рожки.

— Пора двигаться, Худ нас всех побери, — проворчал Геслер.

Кенеб ехал рядом с Гаметом. Их легион двигался в арьергарде, вынужденный глотать пыль, которой был полон жаркий воздух.

— Сомневаюсь я что-то, чтобы стена Вихря вдруг взяла и разрушилась, исчезла без малейшего сопротивления, — сказал Кенеб.

— Адъюнктесса сшибла лишь верхушку. Мы еще не знаем, что там, в глубине, — отозвался Гамет. Он помолчал и добавил: — Вы уж простите, капитан, что пришлось освободить вас от должности верховного кулака. Не держите на меня зла.

— Наоборот, я очень рад, что все так получилось. Командовать легионом — такая ноша не для моих плеч. Но главное — Раналя вышибли из капитанов. Я не мог отказать себе в удовольствии передать ему, что повышение в чине было… временным. Кстати, вы знаете, что он затеял на ходу менять состав взводов? Начитался трактатов о стратегии Сивогрива. Но ведь тот воевал совсем в других условиях. Существовала опасность, что он не сможет управлять всей армией, вот прославленный полководец и разбил свои войска на несколько самостоятельных частей, готовых действовать в любых условиях. Самое скверное, что Раналь орудовал самовольно, даже не поставив в известность ни меня, ни других офицеров.

— Вы уже вернули все на прежние места?

— Пока нет. Ждал вашего приказа.

Гамет задумался.

— Я сообщу адъюнктессе о внутренних перестановках в легионе.

— Но, господин кулак…

— Это может оказаться полезным. Учтите: в главном сражении нашему легиону придется защищать тыл, да еще в горах. Так что, Раналь, сам того не подозревая, попал в точку.

Кенеб ограничился лишь вздохом, который показался Гамету весьма красноречивым.

«Адъюнктесса настояла, чтобы я вернулся к командованию легионом. Но Кенеб прекрасно понимает, почему наш легион плетется в хвосте. И сам я тоже это понимаю. Тавора утратила былую уверенность во мне».

Дальше оба офицера ехали молча, и каждому из них было не по себе.

Глава двадцать третья

Кто из пантеона вызывал у Павшего самый сильный страх и наибольшую неприязнь? Если вспомнить участников его пленения, на память приходят имена Худа, Фэнера, Королевы Грез, Оссерка и Опоннов. Сюда также следует добавить Аномандера Рейка, Каладана Бруда и других Взошедших. Но Увечный Бог даже и не предполагал, что самый опасный его враг явится совсем из иного мира.

Истан Хела. Пленение

Вы думаете: если я женщина… женщина по всем статьям… то я только и должна, что без конца стряпать?

Резак и Апсалар недоуменно переглянулись.

— Нет, что ты, — неуверенно произнес даруджиец. — Мы и так очень тебе благодарны…

Но запал Могоры лишь разгорался. Она принялась энергично расхаживать взад-вперед, потрясая деревянным черпаком, с которого во все стороны летели зеленые брызги.

— Ни кладовых, ни припасов. Вообще ничего! А гости так и прут. Изволь одной крутиться. А муженек где? Нет, чтобы добыть провизии. Как же, разве от него дождешься! Может, он вообще помер.

— Он не помер, — возразила Апсалар, в руке которой застыла ложка. — Мы видели его совсем недавно.

— А с чего я должна тебе верить? — напустилась на девушку Могора. — Сидишь тут: волосики блестящие, губки пухленькие, сиськи остренькие. Ишь, торчат в разные стороны. Думаешь, они всегда у тебя такими останутся? Вот погоди, родишь парочку деток — они у тебя вмиг растянутся до колен и будут уродливо болтаться. А если еще парочку родишь, то уже не до кудрей станет. Повыдергают их тебе ребятишки. Или залезут туда, как вошки… О чем я говорила? А-а, вспомнила! Лазаешь тут каждый день по веревочной лестнице. Вверх-вниз, вверх-вниз. Ищешь, где бы еды раздобыть. Хоть травы какой, чтобы пожевать было можно. Только ведь одной травой сыт не будешь. Да и с кореньев жира не нагуляешь. Вот и ловишь все, что поймать можно. Ящериц-ризанов, таракашек, кровных слепней…

Резак и Апсалар молча положили ложки.

— Лазаешь-лазаешь, — не унималась Могора. — Того и гляди, вверх тормашками загремишь.

Она шумно взмахнула черпаком, покрыв стену зелеными крапинками.

— Ну, я женщина неприхотливая, была бы рада и этому. Так тут еще эти поганые бхок’аралы вечно путаются под ногами. Только отвернись — мигом все сожрут. Ни одного тараканчика, ни одного кровного слепня не оставят. Заметили поди, как у нас пусто? Ни мышонка завалящего, ни жучков-червячков. И чем только здешние пауки кормятся?

Голод все-таки взял свое. Гости Могоры снова погрузили ложки в миски, но теперь с предельной осторожностью разглядывали мутное варево, которое черпали.

— Забыла спросить: вы надолго сюда приперлись? Тут, между прочим, не постоялый двор. И когда только мы с мужем вернемся к размеренной семейной жизни? То боги здесь толкаются, то демоны, то наемные убийцы. Теперь вот еще и вас принесло. Ну скоро ли все это кончится?

Потрясая черпаком, Могора шумно удалилась.

— Наемные убийцы?! — повторил Резак, вопросительно глядя на Апсалар.

— Калам Мехар, — пояснила она. — Оставил знак по старой привычке сжигателей мостов.

— Он вернулся в Семиградье? Но зачем?

Девушка передернула плечами.

— Видно, Престол Тени и Котильон нашли занятия нам всем. Калама отправили резать глотки свите Ша’ик.

— А знаешь, эта растрепанная ведьма навела меня на любопытные размышления. И правда, зачем Котильон выкинул нас сюда?

— Его и спрашивай, Крокус. Похоже, ты ему нужнее, чем я. Ничего удивительного.

— А меня это удивляет. Почему ты считаешь, что Котильон потерял к тебе интерес?

— Потому что я не хочу ему служить. Да к тому же он мне не доверяет. Мне известно слишком многое из его жизни. В том числе и из той, прежней, где он был смертным человеком по имени Танцор.

— Не слишком-то ободряющие слова.

— Ободрение? — послышалось из угла. — Кто тут нуждается в ободрении? Простом, безыскусном, не обремененном сомнениями? И почему-то никто не обратится ко мне. А ведь от кого еще, как не от меня, можно получить настоящее ободрение?

Искарал Прыщ вышел на середину кухни и стал принюхиваться.

— Могора никак… стряпала?

Потом он заметил на столе миски.

— И вы отваживаетесь есть это? Вы никак с ума сошли? Думаете, почему я месяцами прячусь от супруги? Почему насылаю на нее моих дорогих бхок’аральчиков, которые исправно добавляют дерьма в ее стряпню? Да потому что такое есть нельзя! Какие же вы глупцы! Сплошная трава. Вы же не парочка антилоп, чтобы радоваться сену!

— Послушай, Искарал, ты явился докучать нам своей болтовней? — хмуро спросил Резак. — Или у тебя к нам дело? В одном я с Могорой согласен: чем меньше тебя вижу, тем лучше.

— Ох и глупый ты парень! Она-то как раз и жаждет меня видеть! Думаешь, почему жена всегда вынюхивает, где я?

— Может, ей просто нравится охотиться. Но не ври себе, старик: Могоре куда спокойнее, когда ты не толчешься рядом. Она не хочет тебя видеть. Да и к чему? По правде говоря, ты, Прыщ, совершенно бесполезен.

Глаза верховного жреца Тени вспыхнули. Он прорычал что-то невразумительное и скрылся в углу.

Довольный Резак откинулся на спинку стула.

— Эк я его! Даже и не думал, что сработает.

— Опасное это занятие, Крокус, — ссорить мужа с женой, — заметила Апсалар.

— Они и без меня не воркуют, как голубки. Ты лучше скажи, куда мы отсюда двинемся?

— Я пока еще не решила, — ответила девушка.

Но по тому, как его спутница отвела глаза, Резак понял, что она лукавит.

Копье было из тяжелой, но удивительно гибкой древесины. Трулль Сенгар поднял руку. Желобчатый халцедоновый наконечник копья упирался ему в ладонь.

— Я привык сражаться копьями подлиннее, но приспособлюсь и к этому. Спасибо тебе, Ибра Голан.

Т’лан имасс молча повернулся и пошел к ожидавшему его Моноку Ошему.

Тисте эдур поплевал на ладони, потом вытер их о свои поношенные штаны из оленьей кожи. Он еще раз согнул древко копья, после чего закинул новое оружие себе на плечо.

— Я готов. Хорошо бы еще и одежду раздобыть потеплее. На этом магическом Пути такой холод, что пробирает до самых костей. Ветер пахнет льдом. К ночи повалит снег.

— Одежду здесь взять неоткуда. Но ты не огорчайся: мы пойдем на юг. Скоро начнется лес. Там снег сменится дождем.

— Еще того хуже, — вздохнул Трулль Сенгар.

— Потерпи. Мы за несколько дней переместимся с северных равнин в густые южные леса. Там будет не просто тепло, а жарко.

— Ты уверен, что мы доберемся до Первого престола раньше отступников? — спросил тисте эдур.

— Надеюсь. Мы ведь задействуем Телланн. Он не чинит нам препятствий. А вот нашим врагам хаос мешает передвигаться. У них нету прямых путей.

— Вот именно. Это больше всего меня и тревожит.

«Думаешь, только тебя одного?»

— Вполне тебя понимаю, Трулль Сенгар. Но сейчас есть тревоги и посерьезнее. Когда мы доберемся до Первого престола, нам придется его защищать.

Ибра Голан пошел впереди остальных. Монок Ошем был замыкающим.

— Нам явно не доверяют, — шепнул Онраку Трелль Сенгар.

— Ты прав. Но мы им нужны.

— Союз не из приятных.

— Но зато очень прочный, пока они нуждаются в нашей силе. Так что держи ухо востро, Трулль Сенгар.

Тисте эдур молча кивнул. Идти было холодно. Согревала лишь мысль о том, что они направляются в теплые края.

Телланн хранил в себе следы других магических Путей, в том числе и Омтоза Феллака. Онрак не только видел, но и ощущал их. Застывшие ледяные реки говорили о наступлении эпохи великих холодов и ее последующем отступлении. Уходя, ледники оставляли за собой россыпи валунов и щебня, а иногда сдирали слой почвы до коренных пород. Постепенно вокруг начали появляться островки влажного мха и болотца, среди которых торчали почерневшие стволы древних деревьев. Вокруг таких островков пузырилась темная вода.

В воздухе носились тучи насекомых. Правда, т’лан имасс и его смертный товарищ оказались им не по вкусу, но жужжащие облака еще долго сопровождали идущих. Вскоре болота сменились каменистыми холмами с крутыми склонами. Между ними росли кустарники и лежал густой покров мертвой хвои. Постепенно холмы срослись в единую цепь, вдоль которой сейчас и шли путники.

Начал моросить дождь, сделавший базальтовые скалы черными и скользкими. По всему чувствовалось, что Трулль Сенгар устал. Тисте эдур тяжело дышал и все чаще опирался на копье как на посох.

Горная цепь сменилась лесом: вначале хвойным, потом лиственным. Лес постепенно редел, и вскоре, миновав полосу бурелома, они вышли на равнину. Дождь остался позади.

— Здесь мы остановимся, — объявил Онрак.

— Это еще зачем? — спросил обернувшийся к нему Ибра Голан.

— Возможно, ты забыл, что смертные нуждаются в еде и отдыхе.

— Я ничего не забыл, Онрак Сокрушенный.

Трулль Сенгар устало плюхнулся на траву.

— Это, друг мой, называется безразличием, — криво усмехнувшись, сказал он. — Ну конечно, из нас четверых от меня меньше всего проку.

— Отступники идут без привалов. Нам тоже нельзя задерживаться, — хмуро произнес Ибра Голан.

— Тогда вы оба идите вперед, — предложил Онрак. — А мы вас догоним.

— Нет, — сразу же возразил Монок Ошем. — Мы пойдем все вместе. Краткий привал задержит нас ненадолого, — добавил он, обращаясь к Ибре Голану. — А пока тисте эдур отдыхает, он нам кое-что расскажет.

— Что ты желаешь услышать, заклинатель костей? — осведомился Трулль Сенгар.

— Я хочу знать, почему твои соплеменники преклонили колени перед Увечным Богом.

— На твой вопрос, Монок Ошем, не так-то легко ответить.

— Пойду поохочусь, — объявил Ибра Голан и растаял в столбе пыли.

Тисте эдур задержался взглядом на своем новом копье, затем перевернул оружие острием вниз.

— Это долгая история, — начал Трулль Сенгар. — Едва ли мой рассказ тебе чем-то поможет. Тебе лучше спросить кого-нибудь другого.

— Почему?

— Потому что я — «отсеченный». Отверженный. Изгой. Для моих собратьев меня не существует и никогда не было.

— Но мы — не твои соплеменники, — возразил Онрак. — Для нас ты — живой, а твои воспоминания — не выдумка.

— И у т’лан имассов тоже есть изгнанные, — добавил Монок Ошем. — Но мы не вычеркнули их из памяти, а продолжаем говорить о них, дабы предостеречь других. Чужие ошибки — это всегда опыт.

— Мудрые слова, заклинатель костей. Но мои соплеменники не столь мудры. Опыт и правда у нас не почитаются. Наши легенды возвеличивают повседневность. Тисте эдур не любят признавать ошибки. Вместо этого говорят о неминуемости случившегося, о роковой предопределенности. Вы рассказываете о былых поражениях ради назидания молодых. У нас же любые поражения называют шагами к победе. Тисте эдур непозволительно ошибаться; ведь каждый их шаг судьбоносен. У нас это называется «танцем судьбы».

— Но ты-то больше не танцуешь, — заметил ему Онрак.

— Сказать по правде, никогда и не танцевал.

— В таком случае изгнание вынуждает тебя лгать даже самому себе, — сказал Онрак.

— Образно говоря, да. Я вынужден менять повествование, а это нелегко. Но долгое время я этого не осознавал. Понимание пришло лишь потом.

— После твоего «отсечения»?

Трулль Сенгар сощурил свои миндалевидные глаза и кивнул.

«Мне ли не знать этого, тисте эдур. Я и сам начал очень многое понимать только после Ритуала Телланна».

— Вот что, Трулль Сенгар, приготовься к рассказу, — велел тисте эдур Онрак. — Не надо заботиться о том, чтобы твое повествование оказалось поучительным. Пусть слушатели сами определят, насколько оно полезно.

— Ошибаешься, Онрак, — с усмешкой возразил Монок Ошем. — Каждая история сама по себе поучительна. Правда, рассказчики часто об этом забывают. Я призываю тебя, тисте эдур, быть скромным и беспристрастным. И не уходи в сторону. Помни, ради чего ты говоришь.

— Не бойся, заклинатель костей. Я не стану утомлять тебя и других ненужными подробностями или удаляться от главной тропы своего повествования. Я буду рассказывать в той манере, какая принята у тисте эдур, что живут к северу от Летера. Единственное, в чем я отступлю от их обычая, — не стану ничего преувеличивать и приукрашивать. Никаких «славных» или «роковых» событий, никаких «велений судьбы». Иными словами, на время повествования я перестану ощущать себя тисте эдур и забуду обо всех своих представлениях и привычках, дабы сохранить ясность изложения.

— Плоть не солжет, — сказал Монок Ошем. — Так что нас не обманешь.

— Плоть не солжет, а вот дух — может. Я призываю тебя, заклинатель костей, слушать меня отрешенно. Я же, со своей стороны, постараюсь говорить столь же беспристрастно.

— И когда ты начнешь свой рассказ? Мы не можем надолго задерживаться в этом месте.

— Я начну его возле Первого престола, пока мы будем дожидаться подхода отступников и… их союзников тисте эдур.

Появился Ибра Голан, неся зайца со свернутой шеей. Он быстро освежевал тушку и бросил ее на землю перед Труллем Сенгаром:

— Ешь.

Тисте эдур занялся разведением огня. Онрак отошел, чтобы не мешать ему. Слова Сенгара задели его. «Отсечение» было не только позорным изгнанием; оно уничтожало принадлежность Трулля к тисте эдур. Лысый затылок, изуродованный лоб. Однако телесные увечья были пустяком в сравнении с душевными ранами. Онрак вдруг понял, что привык быть рядом с Труллем Сенгаром. Неторопливость и основательность его спутника действовали успокаивающе. Онраку нравилось, с какой легкостью тот переносил все трудности и лишения. И вот теперь оказывается, что спокойствие тисте эдур было обманчивым: его породили те самые увечья, сделавшие невосприимчивым тело и во многом перемоловшие душу. Трулль Сенгар жил так, словно бы у него вырвали кусок сердца.

«Он совсем как т’лан имасс, но только смертный. Мы хотим, чтобы он воскресил свои воспоминания, а потом удивляемся, каких усилий это стоит бедняге. И вина здесь наша, а вовсе не его.

Да, мы говорим о тех, кого изгнали, но не ради предостережения других, как утверждает Монок Ошем. Наши цели отнюдь не такие благородные. Мы снова и снова хотим доказать себе, что поступили правильно. Собственная непримиримость заставляет нас вести самую тяжелую из всех войн — войну со временем, с переменами в окружающей жизни».

Заяц уже почти поджарился. Трулль Сенгар в очередной раз повернул тушку, насаженную на вертел.

— Я бы хотел еще кое-что добавить перед тем, как начну свое повествование, — сказал он шаману. — Это можно сделать прямо здесь.

— Так добавляй, — пожал плечами Монок Ошем.

— Мое замечание касается природы равновесия и… того, сколь необходимо его сохранять.

Будь у Онрака душа смертного, она бы сейчас ушла в пятки. А так он просто повернулся, чтобы послушать тисте эдур.

— Мир полон противоборствующих сил. К счастью, они уравновешивают друг друга, иначе… я даже не берусь гадать, что бы случилось. Эти силы неподвластны богам, поскольку лежат в основе бытия. Они неподвластны даже самому бытию, поскольку и у него есть своя противоположность — небытие. Вся Бездна наполнена противоборством сил, каждый ее островок. Жизни противостоит смерть, свету — тьма, ошеломляющему успеху — сокрушительное поражение, вдохновенному благословению — вероломное проклятие. Всем расам и народам свойственно забывать эту простую истину, особенно когда их победы следуют одна за другой. Но, множась, победы вдруг неизбежно оборачиваются поражением. Так и должно быть, иначе мир рухнет.

— Ты наговорил кучу слов, ничего толком не сказав, — поморщился Монок Ошем. — Как это, интересно, победы могут разрушить мир?

Трулль Сенгар ничуть не смутился.

— Видишь этот костер? — спросил он у собеседника. — Моя маленькая победа. Огонь жизни торжествует над мертвым деревом. Сейчас этот костер никому не мешает. Но если я захочу расширить свою победу и начну бросать в огонь все, что под руку попадется, то очень скоро запылает вся эта поляна, вся равнина. Огонь перекинется на лес. Так можно поджечь целый мир. Мудрость равновесия состоит в том, чтобы затоптать пламя, когда мясо будет готово. Ведь если пожар охватит равнину, он погубит почти все живое, а те, кто уцелеет, умрут от голода. Теперь тебе понятен смысл моего замечания?

— Нет, Трулль Сенгар. По-моему, лучше бы ты жарил своего зайца молча.

— Ты не прав, Монок Ошем, — возразил ему Онрак. — Слова Трулля Сенгара объясняют… все. На этом держится целый мир.

Тисте эдур ответил ему улыбкой, полной такой невыразимой печали и крайнего отчаяния, что даже неупокоенному воину стало не по себе.

Песчаная завеса рассеивалась, обнажая холмы и скалы.

— Вскоре выступы древнего берега снова скроются под дюнами, — сказал Жемчуг.

— Мы опять теряем время, — проворчала Лостара, направляясь к первой цепочке скал.

Оседавшая песчаная пыль все равно оставалась пылью. От нее жгло в глазах и першило в горле. Внезапное исчезновение стены Вихря подсказывало: адъюнктесса и Четырнадцатая армия достигли пределов Рараку и, скорее всего, двигались к оазису Ша’ик.

Жемчуг утверждал, что теперь вполне можно идти и днем, не опасаясь дозорных пустынных воинов. Богиня ушла в себя, собирая силы для последней битвы. Для схватки с адъюнктессой. Вся ярость богини была направлена только на это. По словам Жемчуга, очень удобная оплошность, которой можно воспользоваться.

Услышав об оплошностях, Лостара тайком улыбнулась. Не далее как вчера они оба и сами допустили промашку. Или не стоит судить себя строго? Они ведь живые люди, в которых зов плоти еще не угас. И теперь, после бурного всплеска страсти, можно было сосредоточиться на том, ради чего их сюда послали. Во всяком случае, Лостара полностью успокоилась, чего нельзя было сказать о Жемчуге. Утром он попытался взять ее за руку, однако Лостара тут же пресекла его поползновения. Того и гляди, безжалостный убийца превратится в повизгивающего влюбленного щенка. Почувствовав, что ее начинает захлестывать презрение, Лостара направила мысли в другое русло.

На исходе были не только пища и вода. У них заканчивалось время. Рараку была враждебным местом, не допускавшим в свои пределы чужаков. Особенно тех, кто замахивался на ее тайны. Эту пустыню впору назвать не священной, а прóклятой. Место, где разрушаются мечты и честолюбивые устремления.

Обходя острые камешки, представлявшие главную угрозу для их жалкой обуви, Лостара и Жемчуг поднялись на уступ.

— Мы уже совсем близко, — щурясь от солнца, сказал коготь. — Со следующей вершины увидим оазис.

— И что тогда? — спросила Лостара, отряхивая песчаную пыль.

— С моей стороны было бы непростительно пренебречь открывающейся возможностью.

— Какой именно?

— Проникнуть во вражеский лагерь и немного спутать им все замыслы. Одна из троп, по которой я так долго двигался, ведет прямо в сердце армии Ша’ик.

«Персты. Он наверняка говорит о командире этого возродившегося братства».

— Ты в этом уверен? — уточнила Лостара.

Жемчуг кивнул, но тут же пожал плечами.

— До некоторой степени. Я много раздумывал об этом. И знаешь, к какому выводу пришел? Они проникли в ряды Воинства Апокалипсиса давно. Возможно, когда мятеж еще только начал разгораться. И борьба за свободу Семиградья — отнюдь не главная цель повстанцев. Существовали какие-то скрытые цели, и вот до них-то непременно нужно докопаться.

— И разумеется, ты не можешь допустить, чтобы до правды докопались без тебя, — усмехнулась женщина.

— Дорогая моя, не забывай, что я — тайный посланник Малазанской империи, у которого есть определенные обязательства.

Среди камешков Лостара вдруг заметила один блестящий, показавшийся ей подозрительно знакомым. Она тут же перевела взгляд на пыльное небо.

— А тебе не приходило в голову, что в лагере Ша’ик уже могут действовать посланники Малазанской империи и твое появление лишь поставит их миссию под удар? Императрица ведь не знает, что ты здесь. Даже адъюнктесса думает, что мы сейчас далеко от этого места. И вдруг явишься ты…

— Ну и что? Мне не обязательно быть во всем этом главным. Я готов просто помогать другим. — (Лостара хмыкнула.) — В этом нет ничего постыдного. Мы все делаем общее дело, и тут уже не до мелочного самолюбия. Я выше этого.

«Ага, как бы не так. У тебя все на физиономии написано».

Лостара припала на одно колено, поправляя разлохматившиеся тесемки истрепанных кожаных доспехов.

— Нужно выбираться с этого гребня, пока солнце не село, — сказала она.

— Ты права, дорогая.

Они начали осторожный спуск по каменистому склону. Повсюду белели косточки мелких летающих тварей, ставших жертвами Вихря. Он подхватывал их, вздымал вверх и долго кружил уже мертвые тела, пока тем не удавалось каким-то образом вырваться из песчаного плена. Теперь, вместе с тучами оседающего песка, сверху безостановочным дождем сыпались эти косточки, ударяя Лостару по шлему и плечам. Ризаны, мотыльки-накидочники и прочая живность. Точнее, мертвечина. Женщина обрадовалась, когда «дождь костей» наконец-то прекратился.

— Вихрь не был порождением Рараку, — произнес Жемчуг, откидывая ногой труп детеныша бхок’арала. — Пустыня всего лишь терпела его.

— А мне кажется, пустыне все равно, — возразила Лостара. — Разве нам есть дело до жизни какой-нибудь мошки? У пустыни другие представления о времени. Вихрь был для нее коротким промежутком. И потом, Рараку сама почти мертва.

— Видимость обманчива. В недрах священной пустыни обитают духи. Они ушли глубоко в камень.

— А жизнь на поверхности камня для этих духов — все равно что песок, — сказала Лостара. — Они к ней совершенно равнодушны. Ты просто глупец, Жемчуг, если считаешь иначе.

— Если задуматься, я во многих отношениях глупец, — вздохнул коготь.

— Мне остается лишь согласиться с этим тонким наблюдением.

— Я и не сомневался, что ты согласишься, Лостара Йил. И все же я советую тебе если не с трепетом, то хотя бы с разумным уважением относиться к тайнам Рараку. Многие обманывались насчет этой пустыни, торопясь объявить ее безжизненной.

— Ну, не знаю. Как по мне, так, видя эти мертвые пески и мертвые кости, только идиот будет утверждать, будто Рараку бурлит жизнью.

Жемчуг нахмурился, затем печально вздохнул.

— Жаль, что ты видишь все это… в таком свете. Тебе доставляет удовольствие постоянно спорить со мной. А когда спорить не о чем, ты намеренно изобретаешь предмет спора.

— Мне тоже жаль, что ты… слишком много думаешь. Это твой главный минус. У тебя целая куча недостатков, но этот — наиболее отвратительный. Хочешь дельный совет? Перестань думать. Совсем.

— И каким же образом мне этого достичь? Покорно следовать за тобой, не раскрывая рта?

— Хотя бы. Я уравновешенна, потому-то ты и тянешься ко мне. Летишь, как бабочка на огонь.

— Стало быть, я могу опалить крылышки?

— Нет. Ты можешь сгореть дотла.

— И потому ты отталкиваешь меня, для моего же блага. Жест милосердия.

— Это люди придумали, что огонь привлекает бабочек. На самом деле огонь никого не притягивает и не отталкивает. Он просто горит, безразличный к букашкам, которые гибнут по собственной глупости. Вот и еще один твой недостаток: наделять чувствами то, что их не имеет.

— А я мог бы поклясться, что совсем недавно видел проявление чувств там, где, по твоим словам, их нет и быть не может.

— Когда в огонь подбрасывают дрова, он разгорается. Но это вовсе не значит, что он испытывает к дровам какие-либо чувства.

— И к утру гаснет сам. Остается лишь холодный пепел.

— Кажется, ты начинаешь понимать. Молодец! Впрочем, тебя опасно хвалить. Ты тут же начнешь усердствовать, чтобы расширить свое понимание. Не стоит. Ты опять лишь понапрасну потратишь время. Довольствуйся сиянием огня, любуйся игрой пламени. Это куда безопаснее.

— Сейчас это пламя… совсем тусклое. Но я возьму на вооружение твои полезные советы.

— В самом деле? Вот уж не думала, что ты такой легковерный.

Лостара думала, что сейчас он уж точно сорвется: накричит на нее или хуже того — ударит. Однако самообладание Жемчуга впечатлило ее. Образно выражаясь, он придавил крышку котла, что бурлил у него внутри, и не отпускал ее, пока бурление не прекратилось.

Впереди начинался склон последнего хребта. Лостару это обрадовало, а вот у Жемчуга вид был почему-то недовольный. Когда они, обдирая ноги, достигли вершины, коготь нарушил молчание.

— А что ты подобрала на том уступе? — спросил он.

«Надо же, заметил!»

— Всего лишь камешек. Красиво блестел. Взяла, полюбовалась и давно уже выбросила.

— Да? Значит, в твоей поясной сумке его нет?

Скрежеща зубами, Лостара отцепила сумку и швырнула ее Жемчугу под ноги:

— На, проверяй!

Следом она скинула тяжелые кольчужные перчатки.

Недоверчиво поглядев на свою спутницу, Жемчуг нагнулся за сумкой. Лостара шагнула к нему и, когда он выпрямился, ударила перчаткой в висок.

Коготь со стоном повалился на камни и потерял сознание.

— Идиот, — пробормотала Лостара, вновь прицепляя сумку к поясу.

Она надела перчатки, затем подняла бездыханного Жемчуга и взвалила его себе на плечо.

До оазиса было менее двух тысяч шагов. Над ним стояло густое облако песчаной пыли и дыма из многочисленных очагов. Под деревьями дремали козы. Развалины древнего города окружала такая же древняя, наполовину осыпавшаяся стена.

Лостара двинулась вниз по склону.

Она уже почти дошла до подножия, когда справа вдруг послышался цокот копыт. Сбросив свою ношу, женщина припала к земле. С северо-запада к оазису двигалось не менее дюжины пустынных воинов. Их отощавшие лошади бежали, низко опустив головы. Пустынники везли с собою двоих пленных.

Пыль и сгущавшиеся сумерки все же не помешали Лостаре заметить на пленниках остатки военной формы.

«Малазанцы. Ашокский полк. Я думала, их давно уже перебили».

Всадники легким галопом проследовали к оазису и скрылись в густой листве деревьев.

Лостара огляделась по сторонам и решила, что лучшего места для ночлега ей не найти. Неглубокая ложбина, да еще с подветренной стороны. Ее и Жемчуга можно заметить лишь с вершины холма. Но на вершине сейчас никого нет, а надвигавшаяся темнота обещает естественное прикрытие. Лостара осмотрела Жемчуга. На виске у когтя вздулась багровая шишка, однако дышал он ровно. Лостара уложила Жемчуга на его плащ, связав по рукам и ногам и засунув бедняге в рот кляп. Закончив все это, она уселась поудобнее и принялась ждать.

Вскоре из теней появилась фигура и остановилась над неподвижно лежащим когтем.

— Ты чуть не раскроила ему череп.

— Череп у него крепче, чем ты думаешь.

— Неужели нельзя было по-другому?

— Сам нарвался.

— И все-таки…

— Знаешь что? Если ты мне не доверяешь, то зачем тогда вообще мне все это поручил? — не выдержала Лостара.

— Жемчуг — совсем не плохой человек, — укоризненно произнес Котильон. — Верно служит Малазанской империи. А ты словно бы нарочно выводила его из равновесия.

— Все получилось случайно. Он уже был готов встрять. Этого я никак не ожидала. Я подумала, что тебе не нужны лишние помехи. Без Жемчуга вполне можно обойтись.

— Поначалу — да. Но он мне пригодится, когда все закрутится. Завтра к вечеру обязательно приведи Жемчуга в чувство, если только он сам не очнется.

— Ну, раз ты настаиваешь. А вообще-то, мне так хорошо без его болтовни. Просто наслаждаюсь тишиной.

Котильон поглядел на женщину и усмехнулся.

— Тогда я покидаю тебя. У меня еще полно дел.

Лостара вынула из сумки блестящий камешек и бросила его собеседнику.

— Это ведь твой? — спросила она.

Котильон повертел камешек на ладони.

— Нет. Но я знаю, чей он. И я доволен. Ты отдаешь его мне?

— Бери на здоровье. — Она пожала плечами. — Мне эта блестяшка все равно ни о чем не говорит.

— Так и должно быть.

Услышав в этих словах скрытое торжество, Лостара вдруг поняла, что зря отдала Котильону свою находку: камешек пригодился бы ей самой. Когда и зачем? Этого она не знала. Впрочем, не просить же теперь назад.

— Не буду тебя задерживать, — сказала она Котильону.

Покровитель Убийц почему-то недовольно скривился и быстро исчез в тенях.

Лостара улеглась на каменистую землю.

«Надо же, какая тишина», — подумала она, закрывая глаза.

Ночной ветер был на удивление теплым. Апсалар стояла перед узким окошком, выходящим на овраг. Ни Могора, ни Искарал Прыщ почти никогда не забирались на верхний этаж башни, разве что только изредка, в поисках пищи. Однако Апсалар была здесь не одна, а в окружении полудюжины взрослых бхок’аралов. Шумно сопя, они сновали по грязному полу. Валявшиеся тут и там кости подсказывали девушке, что любимцы Искарала Прыща приходят сюда умирать.

Не обращая внимания на возню бхок’аралов, Апсалар глядела на овраг за окном, на известковые скалы и песок пустынной равнины. Звездный свет посеребрил все пространство. В окошко влетали ящерицы-ризаны, дожевывая на лету накидочников. Завершив трапезу, они заползали в стенные щели, заблаговременно прячась от дневного зноя и яркого света.

Крокус спал внизу. Искарал с Могорой гонялись друг за другом по темным коридорам. Апсалар еще никогда не чувствовала себя такой одинокой, но одиночество не угнетало ее. Напротив, оно дарило какой-то странный покой. Девушка чувствовала, что с ней происходят изменения. Твердая многослойная корка, покрывавшая ее душу, начала размягчаться в ответ на нечто непонятное, что-то такое, что скрывалось глубоко внутри.

Апсалар удивляло, что она вдруг начала ненавидеть свое ремесло, собственную сноровку, точность и неотвратимость движений. Все это было чуждым, против воли привитым ее мышцам, насильственно втиснутым в ее кости. Ее словно бы заковали в тяжелые доспехи, оставив лишь узкие щелочки для носа и глаз. И даже сейчас, когда рядом не было ее бога, Апсалар ощущала, что внутри нее таятся две разные женщины.

Так какую же из них любил Крокус?

Ей не надо было долго думать над ответом. Крокус избрал обличье наемного убийцы. Бывший даруджистанский воришка, непосредственный паренек с широко распахнутыми глазами, он отверг девчонку из рыбачьей деревушки, предпочтя ей другую Апсалар — хладнокровную убийцу. Сам он по натуре вовсе не был кровожадным и не убивал с наслаждением, как его собратья по ремеслу. На этот отчаянный шаг Крокус пошел ради нее, веря, что общее дело крепко свяжет их. Быть может, так оно и случилось бы, если бы Апсалар и впрямь наслаждалась своим занятием. Но виртуозные убийства, которые девушка совершала, не вызывали в ней ничего, кроме омерзения. Она бы с радостью бросила все и сбежала куда глаза глядят… если бы не цепи, сковывавшие ее душу.

Жертва наивного даруджийца, принесенная ради нее, не радовала Апсалар. Он любил не ту женщину, а девчонка из рыбачьей деревушки любила в нем Крокуса, а не Резака. И потому они были рядом, но порознь, близкими, но чуждыми друг другу, и положение это казалось ей неисправимым.

Хладнокровная убийца внутри Апсалар предпочитала одиночество, приучив к нему и девчонку из рыбачьей деревушки. Для первой любовь была недосягаема, а вторая знала, что ее не любят.

Дочка рыбака, конечно же, почти во всем уступала ловкой наемной убийце. Та знала и умела гораздо больше, да еще вдобавок обладала несгибаемой волей. Вероятно, и Крокус схожим образом покорился Резаку.

Почувствовав присутствие Котильона, Апсалар решительно сказала:

— Я хочу, чтобы все свое ты забрал с собой.

— Хочешь, чтобы я оставил тебя пустой?

— Нет, Котильон. Не пустой, а невинной.

— Девочка моя, невинность тем и прекрасна, что она не бывает длительной. Чтобы ощутить сверкающую чистоту этого состояния, нужно с ним расстаться, взглянуть на него со стороны. Насильственно сохранять невинность — значит противиться непостижимым и неумолимым жизненным силам. Ты лишь зря потратишь время и силы, а в конце концов поймешь: невинность стала для тебя проклятием. Кандалами. Она забила в тебе все проявления жизни.

— Говоришь, кандалами? — улыбнулась Апсалар. — Их не ощущаешь, пока не узнаешь, что они на тебе. Недаром я часто слышала: знания — не благо, а проклятие.

— Знание позволяет человеку увидеть себя без прикрас. Ты обладаешь удивительными способностями. Они наделяют тебя силой. Бесполезно отрицать очевидное. Ты не сможешь превратиться в прежнюю наивную девчонку из рыбачьей деревушки.

— Но я могу свернуть с пути, которым ты вынудил меня идти.

— Можешь, — согласился Котильон. — Можешь выбрать себе другой путь. Но даже твой выбор будет определяться теми качествами, которые ты приобрела, идя по этому пути. Выбирать будет та, кем ты была.

— Вернее, тот, кем был ты, Котильон, — возразила она.

— Это в любом случае невозможно изменить. Я врос в твою плоть и кровь, Апсалар. Вместе с тобой я превращался из той девчонки в нынешнюю женщину. Мы шли в тени друг друга.

— И тебе это нравилось?

— Вовсе нет. Мне было трудно помнить о своей цели… Кстати, ты не можешь пожаловаться, что я толкал тебя в дурное общество. Ты встретилась с достойными людьми, какие никогда не попались бы на жизненном пути девчонке из рыбачьей деревушки. Скворец, Молоток, Скрипач, Калам… Сложись обстоятельства по-иному, они бы с радостью приняли тебя в свой взвод. Но тут мне пришлось вмешаться. Согласен, не слишком честно по отношению к ним и к тебе. — Котильон протяжно вздохнул. — Я мог бы еще долго изливать свои сожаления, но… рассвет совсем близко. Я должен знать твое решение.

— Какое решение?

— По поводу Резака.

Апсалар кусала губы, борясь с подступающими слезами.

— До чего же мне хочется забрать его у тебя, Котильон. Я хочу спасти Крокуса от повторения моей собственной участи.

— Он так дорог тебе?

— Да. Но не убийце внутри меня, а дочке рыбака… которую Крокус не любит.

— Почему не любит?

— Потому что он любит другую Апсалар и всячески старается походить на нее.

— Теперь я понимаю, какая битва происходит у тебя внутри.

— Тогда ты должен понять и то, почему я не хочу отдавать его тебе.

— Но ты ошибаешься, Апсалар. Резак не любит убийцу внутри тебя. Несомненно, она притягивает его, потому что сила всегда притягательна. Вдобавок сила налагает ответственность: приходится двадцать раз подумать, прежде чем пустить в ход свои способности. Для Резака такая ты — олицетворение свободы; он верит, что тебе все это далось дорогой ценой, и стремится подражать. Но при чем тут любовь? Вспомни, девочка, как в Даруджистане мы впервые столкнулись с мелким воришкой Крокусом. Он знал, что мы совершили убийство и что одно неосторожное слово может стоить ему жизни. Разве он любил тебя тогда? Нет, любовь пришла к нему позже, среди холмов к востоку от Даруджистана, когда я оставил тебя и ты снова стала прежней Апсалар.

— Любовь со временем меняется.

— Да, но не наподобие накидочника, порхающего на поле битвы от трупа к трупу… Прости, не слишком удачное сравнение. Любовь действительно меняется. Она взрослеет, и ты начинаешь любить другого человека не таким, каким хотел бы его видеть, а таким, какой он есть. Со всеми его достоинствами и недостатками, изъянами и ограничениями. Настоящая любовь с детским восхищением принимает их все.

Апсалар крепко обхватила руками плечи.

— Во мне две женщины.

— Две? Нет, милая. Их в тебе множество, и Резак любит всех.

— Я не хочу, чтобы он погубил себя!

— Это твое окончательное решение?

Апсалар кивнула, боясь, что на сей раз не удержит слезы.

Восточный край неба посветлел, обнажая пустынную безжизненную равнину. Где-то высоко защебетали первые утренние птицы.

— Стало быть, ты знаешь, что тебе нужно делать? — резко спросил Котильон.

И вновь Апсалар лишь кивнула.

— Что ж, я… доволен.

Она резко повернулась к нему и только сейчас сообразила, что впервые видит лицо Покровителя Убийц целиком, без капюшона. Морщинки вокруг мягких спокойных глаз, странные шрамы под правым глазом. Черты лица Котильона были на удивление правильными.

— Доволен? — шепотом повторила Апсалар. — Но почему?

— Потому что мне тоже нравится этот парень, — слегка улыбнувшись, ответил он.

— Как, по-твоему, мне хватит смелости?

— Всегда хватало, и на этот раз хватит.

— Значит, опять?

— Опять.

— А знаешь, Котильон, ты совсем не похож на бога.

— А я ведь и не совсем бог. Я — покровитель, а у покровителя есть свои особенности. Вот только мне редко удается их проявить.

— И ты хочешь сказать, что пока еще они тебя не слишком тяготят?

Апсалар понравилась его улыбка: теплая, вполне человеческая.

— Взамен своей былой наивности ты приобрела очень многое. Скоро мы снова увидимся.

И Котильон шагнул в тень.

— Постой! — окликнула его Апсалар.

— Что-то забыла?

— Спасибо тебе. И пожалуйста, позаботься о Резаке.

— Обязательно позабочусь. Как о родном сыне.

Девушка молча кивнула. Котильон исчез. А через некоторое время и она тоже ушла.

В лесу, где росли каменные деревья, было полно змей. Встреча с огнешейками не сулила ничего хорошего, но, к счастью для Калама, здешние змеи не отличались свирепостью своих пустынных сородичей. Убийца лежал, прячась за поваленным стволом. Огнешейки сновали вокруг и равнодушно переползали через него. Из пустыни дул жаркий ветер.

Караульных в этом месте не было. Судя по всему, сюда вообще редко кто забредал. И тем не менее Калам ощущал чье-то незримое присутствие. Присутствие некоей силы, демонической по своей природе и не принадлежащей к этому миру.

Откуда исходит эта сила? Может, он чует невидимых караульных Ша’ик, мимо которых ему придется пройти?

Калам осторожно снял пристроившуюся на нем огнешейку и потянулся к своим кинжалам. Он еще раз проверил рукоятки, убедившись, что кожаная оплетка держится прочно. Затем извлек один из кинжалов и осмотрел кромку лезвия. Отатарал был не самым подходящим металлом для воинов; железо, куда его добавляли, затуплялось значительно быстрее, и оружие приходилось регулярно затачивать, даже если оно просто лежало в ножнах. К тому же кромка лезвия со временем делалась хрупкой. До завоевания Семиградья здешняя знать добавляла отатарал в металл для своих доспехов. Его и тогда нелегко было раздобыть, однако имперская власть сделала сей металл и вовсе недоступным, предназначенным лишь для избранных.

Считалось, что отатарал отвращает магию, и только. О других свойствах этой руды знали немногие. А ведь попадание отатараловой пыли на кожу и в легкие приводило к непредсказуемым последствиям. Выяснилось также, что отатарал не всегда способен противостоять древним магическим Путям. Еще об одной особенности удивительного металла Калам узнал по чистой случайности, и произошло это во время битвы близ Й’Гхатана. Тогда уцелела лишь горстка солдат, в том числе и Калам с Быстрым Беном. Их потом дотошно расспрашивали, как им удалось выжить, но оба отвечали расплывчато и больше пожимали плечами и качали головами.

Оказалось, что отатарал плохо уживался с «морантскими гостинцами», особенно с «горелками» и «огневиками». Иными словами, не переносил жара. Калам видел, как делают отатараловое оружие: на последней стадии ковки, когда железо перестает светиться, его охлаждают, погружая в отатараловый порошок. Должно быть, оружейникам этот секрет достался нелегко. Но существовал еще один нюанс. Настоящие чудеса начинались, когда магическая сила касалась горячего отатарала.

Калам вернул первый кинжал в ножны и достал второй. У этого поверхность была гладкой и слегка волнистой, что вообще характерно для лезвий, составленных из нескольких слоев. По ней тонкой нитью вилась серебряная инкрустация. Из двух своих верных кинжалов Калам предпочитал этот: он весил меньше и вообще был удобнее.

Сверху что-то упало и, ударившись о поваленный ствол, отскочило к правому колену убийцы. Желудь. Калам задрал голову и улыбнулся дубу, ветви которого нависали над ним:

— Я оценил твою шутку.

Он поднял желудь, повертел его в пальцах и вновь прислонился к поваленному стволу.

— Как в старые добрые времена… Хорошо, что нам больше не приходится заниматься тем же, чем и тогда…

Они долго шли по равнине. Постепенно отдельные деревья стали сменяться рощами. Рощи густели, пока не слились в труднопроходимый лес. С раннего утра хлынул ливень, который утихомирился лишь к полудню. Появилось солнце. Его лучи с трудом пробивались сквозь пелену испарений. Стало жарко. Трое т’лан имассов и один тисте эдур шли через сочно-зеленый подлесок.

Тут и там шуршали и копошились его невидимые обитатели. Заслышав шаги, они торопились убраться с дороги незваных гостей. Впрочем, дороги как таковой не было, пока путники не наткнулись на звериную тропу. Наконец-то можно было прибавить шагу.

— Неужели т’лан имассы живут в таких жарких краях? — удивился Трулль Сенгар. — Что-то слабо верится. Тут одежда из шкур вам бы не понадобилась.

— Нет. Мы предпочитаем холод. Но здешние места остались у нас в памяти. До имассов тут обитал другой народ. Древний и отличавшийся более дикими нравами. Эти люди не знали холодов, были высокого роста, смуглые, с волосатыми телами. Их называли эресами. Внутри этого магического Пути еще остались их поселения.

— Как вообще можно жить в таких густых лесах? Здесь и дышать-то нечем.

— Чаще всего эресы селятся у кромки леса или на равнинах. Они понимают камень, но не так искусны, как мы.

— А заклинатели костей среди них есть?

— Все эресы были шаманами, — ответил Труллю Монок Ошем. — Они были первыми, в ком мелькнула искра сознания, и первыми, кто получил дары духа.

— А в обычном мире они давно исчезли?

— Да.

Онрак промолчал. Если у Монока Ошема были причины скрыть от тисте эдур правду, не стоит ему противоречить. И внутри Телланна давно уже никто не встречал эресов.

— Еще далеко? — после некоторого молчания спросил Трулль Сенгар.

— Близко, — коротко ответил Онрак.

— А потом мы вернемся в наш мир?

— Должны вернуться. Первый престол находится возле расселины, под городом…

— Попридержи язык, Онрак Сокрушенный, — прервал его Монок Ошем. — Тисте эдур незачем сообщать название города. Он и так уже узнал о нашем народе слишком много.

— То, что мне известно, вряд ли можно считать секретами т’лан имассов, — возразил Трулль Сенгар. — Вы предпочитаете убивать, а не договариваться. Без колебаний убиваете собственных богов, если подворачивается удобный случай. Есть у вас и похвальное качество: вы стараетесь не оставлять после себя следов. Но здесь вы слишком сильно «насорили», хотя гордость и не позволяет вам признаться в этом. Что же касается Первого престола, мне совсем не важно, где он находится. Думаю, я вряд ли уцелею в сражении с вашими отступниками.

— Это правда, — согласился Монок Ошем.

— И вы позаботитесь об этом, — добавил тисте эдур.

Шаман промолчал. В словах не было надобности.

«Но я буду его защищать, — подумал Онрак. — Монок и Ибра об этом догадываются, а потому вначале захотят расправиться со мной. На их месте я бы так и сделал».

Тропа вывела их на поляну, густо усеянную костями. Онраку подумалось, что это место трапезы леопардов и гиен. Первые тащили сюда добычу и по-настоящему пировали, тогда как вторые кормились объедками. Все кости были изглоданы или раздроблены мощными звериными челюстями. В воздухе висело трупное зловоние. Неудивительно, что над поляной гудело и жужжало громадное облако черных мух.

— Сами эресы не устраивали святилищ, но понимали: есть такие места, где собирается смерть, — пояснил Монок Ошем. — Жизнь там — не более чем слабое воспоминание, которое вспыхивает и гаснет, как светлячок в траве. Нередко они приносили туда тела своих умерших. Так слой за слоем накапливалась сила священного места, хотя оно и не почиталось эресами.

— И вы превратили такие места в порталы, — догадался Трулль Сенгар.

— Да, — подтвердил шаман.

— Тебе слишком хочется возвеличить т’лан имассов, — усмехнулся Онрак и добавил, обращаясь к тисте эдур: — Можно сказать, что священные места эресов насквозь прожгли все преграды Телланна. Они слишком древние, чтобы Телланн им противился.

— Монок Ошем говорил, что святость таких мест порождена смертью. Стало быть, они принадлежат Худу?

— Нет. Когда они слагались, не было еще никакого Худа. И смерть здесь — не единственное начало. Сила накапливается слоями. Но ей нужно придать какое-то обличье. Мы придаем обличье камню, делая из него мечи или орудия труда. Своими глóтками мы придаем обличье воздуху. Наш разум улавливает слабые отблески небытия, означающего конец жизни, конец любви. Глаза видят лихорадочную борьбу за существование и изумленно замирают, наблюдая, как жизнь неизменно терпит поражение. Однако знать и понимать, что мы все умрем, еще не означает поклоняться смерти. Это знание и понимание само по себе является магией, заставляющей нас быть стойкими.

— Тогда получается, что своей Клятвой т’лан имассы нарушили все древнейшие законы, — ошеломленно произнес Трулль Сенгар.

— Ни Монок Ошем, ни Ибра Голан никогда не сознаются тебе в этом, — ответил Онрак. — Но ты прав. Мы — первые попиратели законов, и существование, которое мы влачим вот уже десятки тысяч лет, — достойное наказание за святотатство. Остается лишь надеяться, что воззвавший к Слиянию освободит нас от этого существования.

— Опасная штука — правда, — вздохнул Трулль Сенгар. — Куда мы теперь? Пройдем через портал?

Монок Ошем взмахнул рукой. Вокруг сгустились сумерки, а потом и вовсе стемнело.

Но прежде, чем тьма стала кромешной, Онрак услышал слабый крик Трулля Сенгара. Т’лан имасс обернулся… Он увидел высокую женщину со светло-коричневой кожей, широкобедрую, но гибкую. Длинные всклокоченные волосы опускались ей на плечи. Словно два колокола, раскачивались огромные налитые груди. На скуластом лице выделялись пухлые алые губы. Все это, словно яркая вспышка, пронеслось перед Онраком. Карие, глубоко посаженные глаза незнакомки по очереди осмотрели троих т’лан имассов и остановились на Трулле Сенгаре.

Грациозно, словно лань, женщина шагнула к тисте эдур.

Вот тогда-то и опустилась полная тьма.

Трулль Сенгар снова закричал. Онрак пошел было на звук и вдруг остановился: его захлестнула целая лавина мысленных картин. Время исчезло, свернувшись в самом себе, а затем начало разворачиваться.

По земле метались искры, вспыхивали язычки пламени.

Они находились внутри расщелины, стоя на захламленном полу. Онрак оглянулся по сторонам, ища глазами Трулля Сенгара. Тот распростерся на мокром камне. Т’лан имасс пошел к нему.

Трулль Сенгар был без сознания. Онрак увидел его забрызганные кровью колени. Одежда тисте эдур была разорвана, обнажая окровавленную промежность. Присмотревшись, Онрак понял, что это не кровь Трулля. Эресская женщина… забрала его семя!

«Его первое семя, — подумал Онрак. — Тогда откуда кровь? Женщина вовсе не была девственницей. Ее груди наверняка уже наполнялись молоком, а соски знали губы потомства. Бессмыслица какая-то».

Онрак склонился над тисте эдур и только сейчас заметил у него свежие шрамы чуть ниже пупка. Три косых шрама и следы от еще трех, направленных в противоположную сторону. Точно такие же шрамы женщина нанесла и на свой живот.

— Эресская ведьма похитила его семя, — сказал подошедший Монок Ошем.

— Зачем? — спросил Онрак.

— Откуда мне это знать, Онрак Сокрушенный? Разумом эресы недалеко ушли от зверей.

— Я что-то не видел, чтобы звери совершали ритуалы, — возразил Онрак. — Это явно было сделано с какой-то целью.

— Похоже на то, — согласился Монок Ошем. — Но почему этот тисте эдур не приходит в себя?

— Его разум путешествует в другом мире.

— Уж скажи лучше, что он просто валяется без сознания, — усмехнулся шаман.

— Нет, разум Трулля Сенгара действительно путешествует в другом мире. Я соприкоснулся с магией эресской ведьмы. Не знаю, как назвать увиденное мною. Это было похоже на… магический Путь, который только-только появился на краю небытия. Этот Путь… он как сама та женщина. Как свет в ее глазах.

Ибра Голан вдруг схватился за меч.

Онрак напрягся. К ним кто-то приближался. Костер, разведенный Моноком Ошемом, освещал лишь небольшой пятачок. Дальше начиналась полоса сумрака, а потом — и вовсе кромешная тьма. На границе сумрака и тьмы Онрак заметил человеческие силуэты. Смертные! Их было больше дюжины. Но сюда же шел кто-то еще, глухо ударяя ногами по камню.

Вскоре пламя костра высветило… апторианского демона, похожего на скалу, обернутую в черный шелк. На его единственном плече восседал странный всадник: вроде бы мальчик, но у Онрака язык не поворачивался назвать его ребенком. Тело всадника было вполне человеческим, но лицом он походил на демона. Во лбу сверкал единственный глаз, похожий на черный драгоценный камень со множеством граней. Из полуоткрытого рта торчали острые иглы зубов. На незнакомце были черные кожаные доспехи, явно с чужого плеча. Он вез с собой внушительный арсенал: от длинных ножей и дротиков до арбалетов, из которых можно стрелять одной рукой. Онрак заметил, что ложа арбалетов сделаны из лосиных рогов.

— Это все, кого смог отправить сюда Логрос? — негромким хриплым голосом спросил таинственный всадник.

— Вас сюда не звали, — вместо ответа заявил ему Монок Ошем.

— Нас это не волнует, шаман, поскольку мы уже здесь. Нам приказано защищать Первый престол.

— Кто ты такой и кто послал тебя и твоих воинов сюда? — спросил Онрак.

— Я — Панек, сын Апт. На остальные твои вопросы, т’лан имасс, отвечать не мне. Я всего лишь охраняю внешние подступы. В покоях, где находится Первый престол, есть внутренняя хранительница, которая и повелевает нами. Спрашивай у нее. Быть может, она с охотой ответит на твои вопросы.

Онрак поднял бездыханного Трулля Сенгара.

— Тогда мы пойдем к ней.

Панек улыбнулся, показав свои многочисленные зубы.

— Отправляйтесь в Тронный зал. Путь туда тебе хорошо знаком, — добавил он, улыбнувшись еще шире.

Глава двадцать четвертая

В самых древних и потому крайне отрывочных летописях можно найти туманные упоминания об эрес’алях — исконных духах, краеугольных камнях нашего смертного мира. Разумеется, не существует никаких способов узнать, как и откуда появилось это слово и какой смысл в него вкладывали те, кто нарек их таким именем. Высказывались мнения, что эрес’алей якобы породила сама природа, которой мы, в своем высокомерии, отказываем в разумности. Сторонники везде и во всем видеть действия некоей таинственной «первосилы», естественно, считают эрес’алей ее порождением.

В любом случае нельзя отрицать ни того, что глубинные слои нашего существования пронизаны какой-то редко дающей о себе знать, но исключительно могущественной силой, ни того, что сила эта хотя и проявляется внешне незаметно, однако в то же время способна вмешиваться в судьбы богов и даже низвергать их.

Келларстелис из Ли-Хена.

Предисловие к «Собранию карт»

За тысячи лет кочующий песок и ветер превратили большинство прибрежных скал в почти плоские коралловые островки. А те немногие, которым удалось сохранить изначальную высоту, торчали, словно кривые зубы. Узкое пространство между ними было забито острыми обломками, опасными для солдатских сапог и конских копыт. Разбить тут лагерь, по мнению Гамета, означало выставить себя на посмешище богам.

С другой стороны, особо выбирать не приходилось. Только отсюда открывался кратчайший путь к месту сражения. И здесь же, если малазанцев начнут теснить, Четырнадцатая армия могла занять оборону, чтобы затем снова перейти в наступление.

Ликование, вызванное бескровным разрушением стены Вихря, быстро прошло. Гамет чувствовал: Тавора очертя голову несется к навязанному противником месту сражения. Он подозревал, что и солдаты всех трех легионов разделяют его опасения по поводу действий адъюнктессы. Им приказали разбить лагерь и строить укрепления. Казалось бы, обычные приготовления к крупному сражению. И все же на лицах бойцов читались растерянность и даже некоторая подавленность.

Капитан Кенеб беспокойно ерзал в седле. Вместе с Гаметом они наблюдали, как первые взводы их легиона обосновывались на обширном белом, словно кость, острове в западной оконечности долины.

— Пустынники Ша’ик не станут даже и пытаться выбить нас из этих мест, — сказал капитан. — К чему понапрасну тратить силы, если скоро адъюнктесса сама приведет к ним наших солдат?

Верховный кулак молчал. Он и хотел бы сейчас подбодрить этого человека, но не представлял как. Ведь не скажешь же Кенебу: «Напрасно вы не верите в тактические способности Таворы. Если она не объясняет вам все детали своей стратегии, это еще вовсе не значит, что такой стратегии у нее нет». А если действительно нет? Не надо быть выдающимся военачальником, чтобы привести легионы из Арэна в Рараку. Все эти недели они двигались на север почти по прямой. И чем вообще обусловлены действия адъюнктессы? Что это: целеустремленность, достойная подражания, или же недостаток воображения? Хотя, как говорится, одно другому не мешает.

«Тавора торопится. Сегодня солдаты весь день будут возводить укрепления, а завтра с рассветом — в бой. Она забывает, что живые люди не обладают неутомимостью демонов. Сколько бойцов гибнет лишь оттого, что перед сражением им не дали выспаться.

А враги, ничего не скажешь, умны. Зачем им что-то строить, когда достаточно просто расставить свои войска у выходов со склонов и терпеливо ждать?»

— Мы все поляжем на этих насыпях, — будто прочитав мысли Гамета, произнес Кенеб. — Корболо Дом подготовился к сражению по всем правилам малазанского военного искусства. Мы полезем вверх… правильнее сказать, попытаемся вылезти наверх, а нас будут поливать из луков, катапульт, не говоря уже о магии. Взгляните, как мятежники выровняли поверхность склонов. А уж когда она еще станет липкой от нашей крови… Там ведь не за что зацепиться.

— Я не слепой, — проворчал Гамет. — Полагаю, что и адъюнктесса тоже.

— Солдаты начинают терять уверенность. И ни мне, ни вам нечем их подбодрить.

— Вечером адъюнктесса созовет военный совет. Второй состоится незадолго до рассвета. Там мы обсудим положение.

— Обсудим? Очень сомневаюсь. Скорее, адъюнктесса просто объявит свою волю. Полагаю, она без нас все решила. Так?

— Да, капитан, она уже приняла решение.

Верховный кулак знал, что Восьмому легиону предстояло встать на пути отступления войск, но не малазанских, а вражеских. Неужели Тавора уже представляла, как силы Ша’ик, теснимые Четырнадцатой армией, будут лихорадочно отступать? И вот тогда-то дорогу им преградит Восьмой легион… Подумав об этом, Гамет содрогнулся. Уверенность Таворы в победоносном исходе завтрашнего сражения граничила с безумием. Армия противника занимала более выгодные позиции и числом превосходила малазанцев, но тем не менее треть своих бойцов адъюнктесса не собиралась задействовать в сражении.

Однако Гамет не имел права ни поддерживать сомнения Кенеба, ни делиться с ним своими собственными. А потому сказал лишь:

— Капитан, мы с вами — люди военные, так что…

— Обязаны выполнять любые приказы, которые нам отдают, — криво усмехнувшись, договорил за него Кенеб.

Саперы вместе с военными инженерами возводили укрепления и скаты для спуска в долину. Стояла нещадная жара, когда даже ветер нес не прохладу, а новые волны зноя. Хундрилы, сетийцы и виканцы оставались к югу от этого места, дожидаясь, пока им построят дорогу. Но даже если дорога и появится к назначенному часу, бывшее дно моря в любом случае оставляло мало возможностей для кавалерийского маневра. Гамет предполагал, что бóльшую часть всадников Тавора попридержит на случай отступления. Конница Ша’ик тоже вряд ли будет участвовать в сражении. Пустынные всадники пригодятся потом, когда малазанцы начнут отступать.

«А хундрилы, надо понимать, будут прикрывать наше отступление… или бегство».

Гамет представил себе унизительную картину: кочевники вывозят на своих лошадях отступающих малазанских солдат. И даже поморщился от отвращения. Но упрямо произнес:

— Адъюнктесса знает, что делает.

Кенеб выслушал это его заявление с каменным лицом.

К ним подбежал пеший вестовой.

— Господин кулак, адъюнктесса просит вас немедленно прибыть к ней! — выкрикнул он.

— Поезжайте. Я присмотрю за легионом, — промолвил Кенеб.

Похоже, он был даже рад остаться в одиночестве.

Гамет развернул лошадь и опять почувствовал головокружение. После той ночи у него часто болела голова. Старик глубоко вздохнул и кивнул вестовому.

Они двинулись к невысокому холму, который находился ближе всего к месту завтрашнего сражения. Ехать приходилось медленно, буквально продираясь через солдат, занятых возведением укреплений. Офицеры уже охрипли, выкрикивая приказы. Подъезжая к холму, Гамет заметил Тавору, которая сидела верхом на лошади. Рядом стояли Нихил и Бездна.

— Спасибо, что проводил, — сказал он вестовому. — Дальше я сам.

Выбравшись из человеческого месива, старик пустил лошадь легким галопом и вскоре уже был на холме, рядом с адъюнктессой.

С вершины холма хорошо просматривались вражеские позиции. Оттуда за малазанцами тоже наблюдали. На центральном гребне маячило несколько фигур в белых телабах.

— Гамет, ты хорошо видишь вдаль? — спросила адъюнктесса.

— Уже не так, как прежде.

— Тогда я перечислю тебе тех, кто там стоит. Корболо Дом. Камист Релой. Шестеро офицеров. Камист так и стреляет глазами в нашу сторону. Ищет чародеев, и прежде всего — высших магов. Поскольку Нихил и Бездна рядом со мной, он не в состоянии их обнаружить. Как, по-твоему, Корболо Дом абсолютно уверен в том, что завтра одержит победу?

Гамет поглядел на Тавору. Она по-прежнему была в доспехах, но подняла забрало шлема и теперь щурилась от слепящего солнца.

— Мне думается, госпожа адъюнктесса, что его уверенность… вянет.

— Вянет? Какое странное слово ты выбрал. А почему она вянет?

— Потому что Корболо Дому все представляется слишком уж простым. Как же: на их стороне одни преимущества, а на нашей — сплошные преграды. Невольно возникнут подозрения.

Ничего не сказав в ответ, Тавора продолжала разглядывать своих противников.

«Неужели она позвала меня сюда, чтобы задать один-единственный вопрос?»

Гамету не хотелось смотреть в ту сторону, и он перевел глаза на юных виканцев. За время похода Нихил заметно вырос. Еще несколько лет, и он станет высоким и крепким парнем. На нем сейчас была лишь набедренная повязка. Всклокоченные волосы и черно-зеленая боевая раскраска тела придавали мальчишке довольно устрашающий вид.

Бездна из угловатой девочки постепенно превращалась в стройную девушку. Ее впалые щеки заметно округлились. Пожалуй, лицо Бездны можно было бы даже назвать красивым, если бы не вечно суровое его выражение. Черные волосы оставались коротко подстриженными. У виканцев это называлось обетом скорби.

— Камист закончил свои вынюхивания, — неожиданно объявила адъюнктесса. — Теперь отправится отдыхать.

Она повернулась в седле. Вероятно, Тавора подала условный сигнал, ибо на холме тут же появились двое виканских всадников. Адъюнктесса отстегнула свой оружейный пояс и отдала им его вместе с отатараловым мечом. Воины быстро уехали.

Нихил и Бездна с видимой неохотой уселись на каменистую землю, скрестив ноги.

— Гамет, пожалуйста, не удивляйся моей странной просьбе. Достань кинжал, надрежь себе правую ладонь и выдави оттуда несколько капель крови.

Верховный кулак молча подчинился. Когда пошла кровь, он сжал место пореза, чтобы капли упали на землю. Почти сразу у Гамета закружилась голова, и он чуть не свалился с лошади, но сумел удержаться в седле.

Бездна удивленно вскрикнула. Гамет посмотрел на юную колдунью: ее глаза были закрыты, а ладони — тесно прижаты к земле. Нихил сидел в такой же позе. Наблюдая за мальчишкой, кулак заметил, как на лице у того отразилась целая гамма эмоций, а потом там застыл страх.

Голова у старика все еще кружилась. Внутри черепа раздавался какой-то странный звук, похожий на рокот морского прибоя.

— Там, в глубине холма, — духи, — угрюмо произнес Нихил. — Они полны гнева.

— Звучит песня, — перебила его Бездна. — О войне и воинах.

— Да, песня. Новая и старая, — подхватил ее брат. — Слишком новая… и очень старая. Битва и смерть, снова и снова.

— Эта земля помнит каждую битву, что происходила на ее поверхности… все сражения, с самого начала, — морща лоб, объявила Бездна. Юная колдунья вздрогнула и закрыла глаза. — Богиня для подобной силы — ничто, но она… крадет эту силу.

— Каким образом? — резко осведомилась адъюнктесса.

— Через магический Путь, — пояснил Нихил. — Богиня завладела частью этого Пути и навязала его здешней земле. Он для Рараку — все равно что пиявка или кровный слепень. Корни Тени — они тянут из земли… ее воспоминания. Магический Путь питается ее памятью.

— И духи дальше это терпеть не намерены, — прошептала Бездна.

— Они сопротивляются? — продолжала расспросы Тавора.

Виканцы кивнули.

— Призраки не отбрасывают тени, — произнес Нихил. — Ты была права, госпожа адъюнктесса. Ты была права.

«Права, — мысленно повторил за ним Гамет. — Но в чем?»

— И что же, их усилий хватит? — задала очередной вопрос Тавора.

Нихил покачал головой.

— Не знаю. Только если командир перстов сделает то, что он намерен сделать.

— Думаю, Ша’ик и не подозревает, какая змея притаилась в ее окружении, — добавила девочка.

— Если бы она знала, то уже давно приказала бы отрубить изменнику голову, — ответила на это Тавора.

— Может, и так, — с сомнением в голосе протянула Бездна. — Если только Ша’ик и ее богиня не решили подождать, пока соберутся все их враги.

Адъюнктесса прищурилась, глядя на сверкающий от солнца гребень и стоящих там офицеров Ша’ик. И, словно бы говоря сама с собой, прошептала:

— Вот и увидим.

Брат и сестра переглянулись.

Гамет засунул левую руку под шлем и вытер накопившийся там пот. Похоже, какая-то неведомая сила сделала его на время своим посредником. Он и сейчас слышал тихую мелодию: тонкий звук одной струны и подпевающий ей голос. Все это мучительно давило ему на череп, так что голова просто раскалывалась от боли.

— Если я больше здесь не нужен… — начал кулак.

— Да, конечно, возвращайся к своему легиону, — не поворачиваясь к нему, промолвила Тавора. — И обязательно сообщи своим офицерам вот что. Завтра, во время битвы, могут появиться воины, которых никто не знает. Они будут ждать распоряжений. Пусть командиры приказывают им, словно это солдаты их взводов.

— Понял, госпожа адъюнктесса. Непременно сообщу.

— Да, не забудь сказать лекарю, чтобы обработал тебе руку. И попроси моих телохранителей вернуть меч.

— Слушаюсь, — тихо произнес кулак и поехал вниз по склону.

Головная боль не проходила, как не утихала и странная песня внутри.

«Неужели я все-таки схожу с ума? Оставьте меня в покое! Слышите? Я всего-навсего солдат. Простой солдат…»

Струнка сидел на валуне, обхватив руками голову. Рядом валялся шлем. Сержант и сам не помнил, когда его сбросил. Боль то нарастала, то спадала, как приливные волны в море. Внутри звучали десятки голосов, пытавшиеся что-то ему сказать, однако Струнка не понимал их слов. А песня становилась все более яростной и неистовой, и ее огонь разливался по телу.

На его плечо опустилась чья-то рука. Сначала осторожно, едва касаясь, затем надавила с силой. Бутылка. Струнке показалось, что маг странствует по его жилам, разыскивая закоулок, где прячется боль. И вдруг в мозгу стало тихо. Повеяло покоем. Благословенная тишина!

Наконец-то Струнка смог открыть глаза и поднять голову.

Кроме чародея, вокруг собрался весь его взвод. Лицо Бутылки было бледным и мокрым от пота. Поймав взгляд командира, он кивнул и снял руку с его плеча.

— Сержант, вы меня слышите?

— Слышу, но голос твой звучит тихо, как будто ты от меня шагах в тридцати.

— А боль ушла?

— Ушла. Что ты сделал?

Бутылка отвел глаза.

— Ребята, вы убедились, что я живой? — спросил сержант. — Вот и прекрасно, а теперь идите работать. Бутылка, а ты немного задержись.

Спрут толкнул Смоляка. Капрал, потягиваясь, встал.

— Пошли ямки копать.

Взяв лопаты и кирки, бойцы Струнки отправились строить укрепления. Взвод разместили на юго-западной оконечности узкой равнины. С их кораллового острова были видны нескончаемые барханы, уходившие к горизонту. На противоположной стороне на вершине неприметного кургана толпились пустынные всадники. Тамошние скалы были густо усеяны дозорными, пристально следившими за действиями малазанцев.

— Ну, вроде бы я оклемался, — сказал магу Струнка. — Хвала богам, кошмар закончился. Что со мной было?

— Это духи, сержант. Они… пробуждаются.

— А я-то, Худ побери, зачем им понадобился?

— Кровь смертного человека. У нее своя песня, и они ее помнят. Духи пришли к вам, сержант… чтобы добавить к песне свои голоса.

— Но почему именно ко мне?

— Не знаю.

Парень явно что-то недоговаривал. Наверное, не хотел делиться своими предчувствиями.

— Они пришли потому, что мне суждено завтра здесь погибнуть, да?

Бутылка избегал глядеть на него.

— Понятия не имею, сержант. Я… вообще плохо понимаю эту землю и ее духов. Знаю только, что все это каким-то образом связано с вами.

— Парень, я — один из сжигателей мостов. Мы ведь здесь родились. Рараку была нашей колыбелью. Нет, даже не колыбелью, а горнилом.

— Но сжигателей мостов вроде бы всех уничтожили, — возразил Бутылка, разглядывая барханы.

— Да, так оно и есть.

Оба замолчали. Неподалеку слышалась забористая сетийская брань. Корик сломал о камень лопату и теперь честил и лопату, и камень, и пустыню. Остальные побросали работу и зачарованно слушали. На северной оконечности острова бойцы Геслера возводили заградительную стену из всего, что валялось под ногами. Стена то и дело рушилась. Пустынные всадники радостно улюлюкали.

— Вы ведь не к таким битвам привыкли? — спросил Бутылка.

— К битвам вообще нельзя привыкнуть, парень, — пожал плечами сержант. — Убийство, смерть, боль, страх — как к этому привыкнешь?

— Вы не поняли, я не это имел в виду.

— Да все я понял, Бутылка. Ты, видно, хотел сказать, что прежде воевать было интереснее. Ну, это кому как. Тогда хватало и «морантских гостинцев», и магии. Мы частенько не знали, доживем ли до следующего шага.

Мимо пробежали собаки Геслера: здоровенный виканский пес и крохотная шавка со странным именем Таракашка.

— Это место… оно непростое, — вздохнул Бутылка. Он нагнулся, поднял большой камень, круглый и плоский, и пояснил: — От эрес’алей остался. У них были такие топоры. Равнина полна подобных штучек. Когда-то здесь плескалось озеро. Видите, как вода сгладила камень?

— Они что, воевали этими топорами? — спросил сержант. — Или метали их во врагов?

— Это не оружие. Это нужно было… вообще непонятно для чего. Представляете, эрес’али несколько дней делали такой топор. А потом шли на берег озера и просто швыряли его в воду. Выглядит как полнейшая бессмыслица. Зачем создавать орудие, которым потом не будешь работать?

— Постой, парень. Про каких… эрес’алей ты говоришь? Кто они вообще такие?

— Теперь уже никто, сержант. Они давно исчезли.

— Так они и есть местные духи?

— Нет. Здешние духи — они из всех времен, какие знала эта земля. Бабушка, помнится, рассказывала мне о каких-то эресах, которые жили еще до т’лан имассов. Они первыми начали изготовлять орудия труда, да и не только… эти эресы вообще много чего сделали первыми. — Бутылка недоверчиво покачал головой. — Вот уж никогда бы не подумал, что встречу одного, вернее, одну из них… Знаете, а она ведь была здесь… в той песне, которая звучала внутри вас.

— Так это таинственная эреска рассказала тебе о каменных топорах?

— Не напрямую. Просто я сумел… кое-что прочитать у нее в уме. Это она подарила вам тишину. Я здесь ни при чем. У меня нет такой силы. Но я попросил, и она помогла. — Парень пристально взглянул на Струнку. — Думаю, вы не против, что она заглушила эту песню?

— Разумеется, не против. А ты и сейчас можешь говорить с этой… эреской?

— Нет, сержант. Мне хотелось поскорее выбраться оттуда… из той крови.

— Из моей крови?

— Да, сержант, по большей части это была ваша кровь.

— А остальная откуда взялась?

— Она принадлежала этой песне. Похоже, у вас, в смысле — у сжигателей мостов, была своя песня.

Струнка закрыл глаза, привалившись головой к валуну, возле которого сидел.

«Это Кимлок, таннойский духовидец из Эрлитана, постарался! Я же тогда сказал ему „нет“, а он все равно сделал по-своему. Старик похитил мою историю. И не только мою: он украл повествование обо всех сжигателях мостов и превратил его в песнь. Этот паршивец загнал нас обратно в Рараку…»

— Вот что, Бутылка, иди-ка ты помогай ребятам.

— Есть, сержант.

— И… спасибо тебе.

— Когда я в следующий раз встречусь с эресской ведьмой, непременно передам ей вашу благодарность.

«Значит, будет еще и другой раз? Сколько же всего ты от меня утаил, парень?»

Струнка вновь задумался. Не станет ли завтрашнее сражение для него последним? А если даже и так? Это молодому парню вроде Бутылки обидно погибать, ничего толком не увидев в жизни. А он, Скрипач, достаточно уже всего насмотрелся. Может, павшие сжигатели мостов зовут его к себе?

«Не то чтобы я жаждал к ним попасть. Таких придурков надо еще поискать. И все равно… я скучаю по ребятам. По всем. Даже по Колотуну».

Сержант открыл глаза, встал и нагнулся за шлемом. Потом он повернулся туда, где над развалинами города висела дымка.

«И по тебе я тоже скучаю, Калам Мехар. Ты хоть знаешь, почему здесь оказался?»

Шаман снова и снова подносил к огню кость, по которой гадал. По мере того как кость постепенно чернела, мрачнело и лицо самого колдуна. Он недовольно морщился и что-то шипел сквозь зубы. Кораббу было противно смотреть на его кривляния. На шее пустынного воина висело ожерелье из панцирей навозных жуков, отвращающее злые силы. Чтобы не сказать шаману что-нибудь язвительное, Корабб засунул себе в рот несколько панцирей и один из них случайно раздавил. Во рту сразу стало горько. Он начал сердито выплевывать мелкие кусочки.

Подошедший Леоман молча схватил заклинателя костей за телабу, хорошенько встряхнул его, а потом резко поставил на ноги и спросил:

— Что ты видишь?

— Армии! — закричал старик, заслоняя лицо, словно эти армии двигались прямо на него.

— Это мы и без тебя знаем, фокусник поганый.

— Я сказал — армии! Вы видите лишь одну, но на самом деле их больше!

Прихрамывая, шаман добежал до южного края кургана, где стал подпрыгивать и тыкать пальцем в сторону малазанских позиций.

Леоман прошел туда, где за низкой стеной сидели Корабб и еще трое воинов.

— Корабб, отправь еще одного всадника к Ша’ик… Нет, лучше поезжай сам. Возможно, она не предвидела нашего возвращения. Но мне все равно нужно знать, где завтра разместятся воины Матока. Посмотри хорошенько. Только прежде обязательно переговори с Избранницей лично. Ты понял? Она должна услышать твои слова сама, а не через разных прихвостней.

— Сделаю, как ты велишь, — ответил Корабб.

— Леоман, они здесь! — снова завопил шаман. — Виканские псы! Псы! Слышишь, Леоман?

Тот в ответ лишь покачал головой:

— Совсем спятил!

Корабб бросился к своей лошади. Уж лучше выполнять поручение Леомана, чем слушать бред этого грязного безумца. Пустынный воин вскочил в седло, приладил за спину копье и моментально тронулся с места.

Путь к оазису был нелегким. Он пролегал по зыбучим пескам и между скалами. Корабб даже не пытался подгонять лошадь, зная, что она сама найдет наиболее безопасную дорогу.

Чтобы попасть в оазис, ему оставалось проехать через глубокий овраг. Вечерело. Внизу раньше, чем наверху, проснулись тени. Овраг оказался не прямым, а извилистым. Подъезжая к очередному изгибу, Корабб уловил трупное зловоние. Его лошадь раздула ноздри и шумно зафыркала.

Узкую тропу перегораживала конская туша. Рядом лежал мертвый всадник.

У Корабба бешено заколотилось сердце. Спрыгнув на землю, он осторожно приблизился… Так и есть, это один из посланников Леомана. Командир отправил его к Ша’ик еще в самом начале, когда малазанцы были только на подходе к оазису. Арбалетная стрела угодила ему в висок. Изо лба убитого торчал окровавленный наконечник.

Корабб обвел глазами склоны оврага. Если где-то поблизости и сейчас прячутся убийцы, его постигнет та же участь. Оставалось надеяться, что они не остались тут дожидаться новых посланников.

Воин вернулся к лошади. Та не желала трогаться с места. Кораббу стоило немалых трудов уговорить испуганное животное перепрыгнуть через мертвого сородича. Отведя коня еще на несколько шагов, всадник вновь уселся в седло. Спокойная поездка закончилась; теперь его взгляд безостановочно скользил по каменистым склонам оврага.

Через полсотни шагов стало светлее. Выход из оврага был довольно пологим. Наверху Корабб увидел пыльные кроны деревьев гульдиндхи. Облегченно вздохнув, он пришпорил лошадь.

И тут его дважды ударили в спину чем-то тяжелым, скорее всего, метательным молотом. Корабба вышибло из седла, но он сумел уцепиться за шею лошади, которая заржала от боли и стремительно понеслась прочь. Всадник болтался у нее на шее, раскачиваясь во все стороны, поскольку животное мотало головой, пытаясь освободиться от своей ноши. Корабб потерял шлем, и теперь удары сыпались прямо на его макушку.

Пустынный воин не разжимал рук. Он лишь сполз ниже, и его упорство вынудило лошадь замедлить бег. К этому времени одна нога Корабба уже почти волочилась по песчаному склону. Изловчившись, он снова взобрался в седло.

Арбалетная стрела ударила слева и только чудом не зацепила коня.

Корабб приник к шее лошади. Ему было никак не ухватить болтающиеся поводья, и он просто вцепился в гриву.

Они уже почти выбрались на солнечный свет, когда из оврага прилетела еще одна стрела. Лошадь протяжно заржала.

«Ее ранили», — сразу понял Корабб.

Мчась по тропе среди деревьев, он оглянулся. Справа от тропы тянулась кровавая цепочка. Всадник ожидал увидеть арбалетную стрелу, застрявшую в лошадином боку, но, к счастью, обошлось. Корабб вдруг вспомнил о своем копье… То, что он посчитал ударами метательного молота, оказалось двумя стрелами, ударившими в древко копья. Удача и здесь улыбнулась пустынному воину: стрелы врезались в древко почти одновременно, взаимно погасив силу ударов.

Он отшвырнул бесполезное теперь оружие, подобрал болтающиеся поводья и пришпорил лошадь.

— У тебя шерсть как у тигра, но вот полосы словно бы нарисованы на жабе, — сказала Сциллара. Она курила кальян, выпуская из ноздрей дым ржаволиста. — Временами я тебя даже боюсь.

— И правильно делаешь, девочка, ведь я и есть чистая отрава, — пробормотал Геборик.

В глазах молодой женщины вновь появилась жизнь. Судя по только что отпущенному замечанию, к ней возвращались прежняя наблюдательность и острота ума. Значит, ее разум наконец-то очистился от отупляющей пелены дурханга. Правда, Сциллара еще продолжала надрывно кашлять. Геборик не очень-то одобрял кальян, но иного способа ослабить ее кашель не было.

Сциллара посмотрела на него в упор. Взгляд ее был испытующим и немного жестким. Потом она вновь поднесла к губам мундштук и затянулась.

— Смотрю, тебе полегчало, — промолвил Геборик.

— Да, дестриант Трича. Наверное, я могу ничего не рассказывать. Твои тигриные глаза и так все видят насквозь.

— А уши слышат, что твоя речь становится все более связной.

— Что будем делать дальше? — спросила женщина, выпуская новые облачка дыма.

— Дождемся сумерек. Мне нужно разыскать Л’орика. Будет лучше, если ты пойдешь со мной.

— А потом?

— Потом я отведу тебя к Фелисин-младшей.

— К приемной дочери Ша’ик?

— Да.

Сциллара вновь глубоко затянулась. Чувствовалось, она раздумывает над услышанным.

— Сколько тебе лет, девочка? — спросил Геборик.

— Не все ли тебе равно? — Она пожала плечами. — Если нужно подчиняться Фелисин-младшей, я не против. Пусть будет, как будет.

Дальнейший разговор явно не клеился.

«А ведь и Ша’ик почти такая же», — подумалось Геборику.

Он вдруг понял, что ничего не знает об особенностях женского мышления. Его собственный опыт общения с представительницами прекрасного пола был крайне скудным. Культ Фэнера требовал безбрачия и свободы от любых плотских помыслов и желаний. В ранней юности, еще будучи уличным воришкой… он в основном касался женщин, вытаскивая у них кошельки. А близкие отношения? Можно считать, что их не было.

— Фелисин вовсе не нужно, чтобы ей подчинялись или служили. Пойми, Сциллара: ты не меняешь одного хозяина на другого. Никто не собирается помыкать тобой.

— Это ты сейчас так говоришь, дестриант. А там… видно будет.

Сциллара тяжело вздохнула и выпрямилась, отложив мундштук кальяна.

— Ну что, пошли? — спросила она.

— Я же сказал: надо подождать темноты.

А тени все ширились, скрывая место завтрашнего сражения. Ша’ик пришла на гребень самого северного склона и оттуда следила за тем, как малазанские солдаты спешно строят укрепления и спуски. Во всем ощущались последовательность и основательность. Ее старшая сестра всегда отличалась этими похвальными качествами.

Повернув голову влево, Ша’ик обвела взглядом позиции, которые завтра займут воины Корболо Дома. Напанец, окруженный своими офицерами, находился на центральном скате и тоже следил за армией Таворы.

«Нас расставили по местам», — подумалось Ша’ик.

И вдруг все это показалось ей сущей бессмыслицей. Игра кровожадных тиранов, сталкивающих многотысячное армии для страшной бойни. Холодное безразличие к жизням тех, кого они губят ради удовлетворения своих жестоких целей.

«К чему эта безумная жажда власти? Что тебе надобно от нас, императрица Ласин? Семиградье никогда не смирится с малазанским ярмом. Тебе придется покорять и порабощать местных жителей, но что ты получишь взамен?»

А разве ее богиня чем-то отличается от Ласин? Вон как она выпустила все когти, готовая вцепиться в противников и разорвать их, залив кровью пески Рараку.

«Но теперь я понимаю: Рараку все равно не принадлежит Дриджне. Можно утверждать что угодно, но слова останутся лишь словами. Рараку священна не благодаря Дриджне. Она священна сама по себе. И сейчас пустыня пробуждается, исполненная гнева. Она бурлит! И гнев ее направлен против тебя, богиня, и против всех нас».

Маток, стоявший рядом с Ша’ик, молча разглядывал малазанские позиции.

— Смотри-ка, Избранница. А вот и адъюнктесса.

Ша’ик посмотрела туда, куда указывала рука предводителя.

Ее сестра сидела верхом на лошади из конюшен Паранов.

«Ничего удивительного».

Тавора была в полном боевом облачении. Заходящее солнце делало шлем адъюнктессы малиново-красным. По обе стороны от ее лошади стояли двое виканцев.

Ша’ик вновь повернулась к позициям Корболо Дома.

— Появился Камист Релой, — сказала она. — Он открыл магический Путь и пытается прощупать вражеские силы… Отатараловый меч Таворы мешает ему это сделать… Камист движется в обход. Проверяет армию… Ищет высших магов… неожиданных союзников… Никого, кроме нескольких шаманов и слабеньких взводных магов.

— Ты знаешь, кто эти виканцы, что стоят возле адъюнктессы? Это колдуны Нихил и Бездна.

— Мне говорили, будто они сломлены. У них уже нет той силы, что прежде. Ведь силу им давали соплеменники, а тех мы уничтожили.

— И все равно, Избранница: раз адъюнктесса держит их под прикрытием своего отатаралового меча, значит эти колдуны не так слабы, как нам хотелось бы.

— Либо Тавора не желает показывать нам их слабость.

— Какой смысл скрывать то, что мы и так уже знаем? — не унимался Маток.

— Может, она хочет, чтобы мы еще глубже завязли в сомнениях.

— Это бездонная трясина, Избранница, — досадливо произнес вождь пустынных племен.

— Постой, Маток! Тавора отдала солдатам свой меч… Камист Релой прекратил поиски и теперь…

Ша’ик испустила сдавленный крик. Она ощутила силу, исходящую от Нихила и Бездны. Силу, явно превосходящую возможности юных колдунов.

Ша’ик глотнула воздуха. Богиня внутри нее сжалась, как от удара. Голова Избранницы буквально разрывалась от криков богини.

Рараку отвечала на призыв — множеством голосов, затянувших песню. И неудержимым, неумолимым желанием свободы. Ша’ик поняла: это голоса бесчисленных душ, рвущихся из цепей.

«Цепи тени. Цепи, подобные корням. Осколок магического Пути, ставший незаживающей язвой на теле Рараку, — это он требовал все новых и новых душ. И теперь пустыня готовилась уничтожить его цепи».

— Где Леоман? — с тревогой спросила Ша’ик.

«Нам сейчас очень нужен Леоман».

— Не знаю, Избранница, — развел руками Маток. — От него давно уже не было никаких вестей.

Корболо Дом все так же неподвижно стоял на центральном склоне. Опустив пальцы на рукоятку меча, он самоуверенно глядел на вражеские позиции. Этот человек не сомневался в победе. Ша’ик захотелось крикнуть ему: «Очнись, истукан! Неужели ты до сих пор не понял, как обманчива видимость?»

По западному краю горизонта разлилась огненная полоса заходящего солнца. День тонул в море пламени, уступая место теням. У Ша’ик тревожно сжалось сердце.

В проходе между шатрами и лачугами, куда вышли Геборик и Сциллара, было пусто. Казалось, вместе с сумраком на лагерь опустилась непривычная тишина. В воздухе неподвижно висела пыль.

Дестриант Трича остановился.

— А где все? — спросила его Сциллара.

Геборик задавал себе тот же вопрос. И вдруг он почувствовал, как волосы у него буквально становятся дыбом.

— Ты слышишь? — осведомился он.

— Только шум ветра.

Однако никакого ветра вокруг не было и в помине. И Сциллара поняла это.

— Я ошиблась. Это не ветер, а песня. Она слышится издалека. Может, ее поют малазанские солдаты?

Старик покачал головой, ничего не сказав. Вскоре они двинулись дальше.

Казалось, песня висит в воздухе вместе с песчаной пылью. По рукам и ногам Геборика струился липкий пот.

«Страх. Вот что заставило всех убраться в свои шатры и лачуги, забиться в развалины и замереть. А над городом Ша’ик звучит песнь войны».

— Но ведь там должны быть дети, — вдруг сказала Сциллара. — Девочки.

— Какие еще девочки? — не понял Геборик.

— Лазутчицы Бидитала. Его служительницы, которых он выбрал.

— Те, кого он… искалечил? — уточнил дестриант, поворачиваясь к ней.

— Да. Они должны быть… повсюду. Без них…

— Понятно. Без них Бидитал слеп. Тогда, наверное, он куда-то их послал. А может, приказал затаиться. Этой ночью, Сциллара… много чего случится. Начнется кровавая игра. Я не сомневаюсь: игроки уже занимают свои места.

— Бидитал тоже рассуждал об этой ночи, — припомнила девушка. — О часах тьмы перед битвой. Он еще говорил, что за эту ночь мир изменится.

— Должно быть, этот глупец залез на самое дно Бездны и роется там в черном дерьме.

— Все куда серьезнее, дестриант. Бидитал мечтал о наступлении настоящей Тьмы. «Тень, — утверждал он, — не более чем мятежница. В мире Тени полно самозванцев. Все отколовшиеся куски должны вернуться к Праматери».

— В таком случае Бидитал даже не глупец, а настоящий безумец. Он смеет рассуждать о древнейших битвах так, словно сам является достойной силой. Нет, этот мерзавец явно рехнулся.

— Он говорил: на наш мир что-то надвигается. Никто даже не подозревает об этом. Только Бидитал способен управлять этой неведомой силой, поскольку он один помнит Тьму.

Геборик остановился.

— Худ его побери! Я должен немедленно идти к нему.

— А ты знаешь, где искать Бидитала?

— В этом его проклятом храме, где же еще! Пошли.

Перед ними, словно бы из тени, вдруг выросли двое. Сверкнули лезвия кинжалов.

Геборик с рычанием двинулся на убийц. Когтистой лапой он впился в шею одного из них и что есть силы дернул. Голова убийцы отделилась от плеч. Навсегда.

Второй подскочил к Геборику, целя кинжалом в левый глаз. Старик ударил его левой рукой и тут же, поморщившись, стряхнул с когтей внутренности нападавшего.

Отшвырнув от себя тело, Геборик огляделся. Сциллара неподвижно замерла в нескольких шагах. Ее глаза были широко раскрыты, не то от ужаса, не то от удивления. Не обращая на женщину внимания, дестриант опустился на корточки возле ближайшего трупа.

— Птичка из гнезда Корболо Дома. Эк ему не терпится.

Три стрелы ударили в него почти одновременно. Одна застряла глубоко в правом бедре, задев кость. Другая вонзилась под правую лопатку, только чудом не пробив позвоночник. Третья — выпущенная с противоположной стороны — попала в левое плечо. Удар был настолько сильным, что Геборик зашатался и рухнул на мертвого убийцу.

— Эй, старик, ты жив? — спросила подбежавшая Сциллара.

— Вот поганцы, — оскалил зубы дестриант Трича. — До чего больно.

— Они приближаются.

— Ничего удивительного. Им же надо меня добить. Девочка, тебе здесь оставаться опасно. Беги в каменный лес. Скорее!

Сциллара не стала спорить и подчинилась.

Геборик хотел было приподняться, но жгучая боль в правом бедре заставила его лежать.

Шаги убийц были легкими. К нему приближались с обеих сторон: двое с одной и еще кто-то — с другой. Головорезы на ходу вынимали из ножен кинжалы. Они подошли уже почти вплотную. И внезапно наступила тишина.

Кто-то встал над Гебориком. Дестриант видел лишь насквозь пропыленные сапоги, от которых пахло… плесенью и смертью. Второй преследователь остановился у него в ногах.

— Убирайтесь прочь, призраки! — вдруг послышалось в нескольких шагах от старика.

— Слишком поздно, — негромко ответил тот, кто стоял над Гебориком. — И потом, мы только что пришли.

— Именем Худа, Собирателя Душ, я изгоняю вас из этого мира.

Ответом ему был тихий смех.

— Так ты поклоняешься Худу? Что ж, в твоих словах есть сила. Но вот только Худу сегодня не до нас. Правда, дорогая?

Женщина, стоявшая у ног Геборика, лишь хмыкнула.

— Последнее предупреждение, — заскрежетал зубами убийца. — Наши кинжалы освящены. Мы пронзим ваши души.

— Не сомневаюсь. Но сперва вам нужно до нас добраться.

— Вас всего двое, а нас трое. Вам с нами не справиться.

— Ты полагаешь?

Послышалось шарканье ног. Геборик почувствовал на себе брызги чужой крови. Рядом рухнули два тела.

— Третьего стоило бы оставить в живых, — заметила женщина.

— Зачем?

— Отправили бы его к этому надутому напанцу. Пусть полюбуется, что его ждет завтра.

— Нет, дорогая, лично я против сюрпризов. В этом мире давно уже перестали ценить неожиданности. К чему это привело — сама знаешь.

— А как быть со стариком? Он нас видел.

— Не так уж много — всего лишь нашу обувь. Мне не хочется ссориться с Тричем. Сомневаюсь, что Властителю Битв понравится, если мы укокошим его нового дестрианта. Тем более сюда уже возвращается легконогая спутница этого старика.

— Нам пора уходить, — сказала женщина.

— Согласен.

— И давай пока не будем никого удивлять своим появлением. Вплоть до самого рассвета. Договорились?

— Иногда я просто не в силах побороть искушение. Но обещаю тебе: больше никаких стычек с местной поганью.

Стало тихо. Затем раздались шаги, и на лоб Геборика опустилась маленькая ладонь.

— Сциллара? Ты вернулась?

— Да. Здесь были какие-то солдаты. Довольно странного вида…

— Забудь про них, девочка. Лучше вытащи из меня стрелы. Тело жаждет исцеления, да и кости не прочь срастись. Ну же, смелее.

— А что потом?

— Дотащи меня до моего храма. Сумеешь?

— Попробую.

Сциллара взялась за стрелу, попавшую старику в левое плечо. Геборика снова обожгло болью. Что было дальше, он уже не помнил, поскольку провалился в темноту.

На столе лежали доспехи Ша’ик-старшей. Воины Матока подлатали их, заменили истертые тесемки, а также до блеска начистили бронзовые пластины и шлем с забралом. Длинный меч был заточен до остроты бритвы и хорошенько смазан. Тут же лежал кожаный щит с металлической окантовкой.

Ша’ик Возрожденная остановилась, глядя на доспехи и оружие своей предшественницы. Говорили, что та умела искусно сражаться. Шлем показался Избраннице несоразмерно большим. Нащечники имели раструб и прикреплялись к тяжелому обручу, защищавшему лоб. В глазных щелях была дополнительно натянута тонкая сетка. К шлему крепилась черная кольчужная бармица.

Молодая женщина провела рукой по стеганому поддоспешнику. Тот оказался тяжелым, в темных разводах застарелого пота. На каждом рукаве было не менее дюжины завязок. Кожаные накладки прикрывали верхнюю часть бедер, плечи, локти и запястья. Ша’ик неторопливо распутала все тесемки, надела поддоспешник, потом завязала их снова. Потом так же неторопливо облачилась в тяжелые кожаные штаны. Теперь оставалось нацепить доспехи, постаравшись, чтобы рубашка под ними не смялась в складки.

Вообще-то, можно было не торопиться. Впереди еще целая ночь, и Маток советовал ей немного поспать. Но Ша’ик прекрасно понимала, что все равно не уснет. Она решила надеть доспехи заблаговременно, чтобы привыкнуть к ним.

Итак, что там у нас? Поножи, сабатоны и наручи. Магия уменьшала вес металла, и тяжелая бронза похрустывала, будто тонкий латунный лист. Эти доспехи были сделаны таким образом, что позволяли облачаться самостоятельно. Полностью завязав и застегнув все, что требовалось, Ша’ик вложила меч в ножны, затем прицепила тяжелую оружейную перевязь и приладила крючки, крепившие к кирасе меч, чтобы он при ходьбе не ударял по бедрам.

Теперь еще оставались кольчужные перчатки, подшлемник и сам шлем.

«Смогу ли я сражаться во всем этом снаряжении?» — задумалась Ша’ик.

Она ощущала присутствие богини Вихря везде: в мозгу, в каждой мышце и косточке своего тела. Богиня разливалась кровью по ее жилам. Сила Дриджны была и останется с нею. Когда наступит время, Ша’ик пустит ее в ход. Правильнее сказать, сама сила воспользуется Ша’ик.

«Богиня Вихря поможет мне убить мою родную сестру».

На пороге кто-то стоял. Избранница без труда догадалась, кто к ней пришел.

— Входи, Л’орик, — сказала она.

Высший маг подчинился. Увидев его, Ша’ик не поверила своим глазам: на Л’орике тоже были доспехи, покрытые белой эмалью, которая во многих местах потемнела и запачкалась. Чувствовалось, что их надевали весьма часто. Об этом же говорили и вмятины на поверхности доспехов. На поясе у мага висел узкий меч.

— Похоже, все мы начинаем готовиться к битве заблаговременно.

— Маток поставил триста самых лучших воинов оборонять твой дворец и охранять тебя, Избранница.

— Маток преувеличивает опасность. Малазанцам сейчас не до нас.

— Вождь справедливо полагает, что дело может быть вовсе не в малазанцах.

— А ты совсем изможден, Л’орик, — сказала она чародею. — Тебе нужно отдохнуть. Ты мне понадобишься только утром.

— Значит, ты не хочешь прислушаться к моим предостережениям? — спросил Л’орик.

— Мне нечего бояться. Богиня Вихря оберегает меня. И потом, — Ша’ик улыбнулась, — ты же сам говорил, что дворец охраняют три сотни лучших воинов Матока.

— Избранница, если бы опасность исходила только от людей! Нынешней ночью возможно противостояние магических сил. Каких именно? Об этом можно только догадываться. В твоей свите есть те, кто умеет толковать Колоду Драконов. Вели, чтобы кто-нибудь из них пришел сюда, прихватив Фатид. Карты подтвердят тебе мои слова. Взошедшие тоже собираются с силами. В воздухе ощущается зловоние вероломства.

Ша’ик в ответ лишь махнула рукой.

— Меня это не волнует. Никто из них и пальцем до меня не дотронется. Они не посмеют оспорить силу богини.

Л’орик печально вздохнул, как будто беседовал с упрямым несмышленым ребенком.

— Избранница, пойми же: Рараку пробуждается.

— О чем ты говоришь?

— Неужели сама не слышишь?

— Ярость богини заглушает все звуки. Если ты утверждаешь, будто слышишь голос священной пустыни, то это ее… предсмертный крик. Сегодня ночью Вихрь поглотит все противостоящие ему силы. Любой Взошедший, имеющий дерзость или неосторожность приблизиться, будет уничтожен. Пойми, Л’орик: никому из них не одолеть богиню!

Высший маг ссутулился. Он провел рукой по глазам, словно бы отгоняя некое кошмарное видение. А затем молча повернулся и пошел к выходу.

— Постой, Л’орик! — Ша’ик кинулась следом, обогнала его и остановилась.

За полотняными стенами шатра слышались возбужденные голоса.

— Впустите его! — приказала Избранница.

Внутрь ввалились двое караульных, волоча за собой какого-то человека. Он был чумазый, весь в пыли, на которой темнели пятна пота. Бедняга так устал, что едва держался на ногах.

— Это Корабб Бхилан Тену’алас, один из офицеров Леомана, — рявкнул часовой.

— Избранница, — хриплым от измождения голосом произнес Корабб, — я уже третий по счету посланец, которого Леоман отправил к тебе! Куда делся второй — не знаю, а труп первого я нашел по дороге сюда. Убийцы преследовали меня почти до самого твоего дворца.

Лицо Ша’ик потемнело от гнева.

— Позови Матока! — приказала она одному из караульных. — А ты, Л’орик, помоги этому человеку восстановить силы.

Высший маг подошел к посланцу Леомана и положил руку ему на плечо. Дыхание Корабба замедлилось и успокоилось. Он распрямил плечи.

— Избранница, Леоман шлет тебе свой привет. Он хочет знать о расположении войск Матока, поскольку…

— Погоди, Корабб, — прервала его Ша’ик. — Ты немедленно вернешься к Леоману. Я дам тебе охрану. Передашь ему мой приказ… Ты меня слышишь?

Корабб кивнул.

— Я приказываю Леоману немедленно возвращаться. Я возлагаю на него командование своей армией.

— Что?.. Как ты сказала?! — удивленно заморгал Корабб.

— Леоман Неистовый назначается главнокомандующим армией Дриджны. Л’орик, — повернулась она к чародею, — еще до рассвета ты отправишься к Корболо Дому и скажешь, чтобы он незамедлительно явился сюда.

— Будет исполнено, Избранница. А сейчас я, с твоего позволения, тебя покину.

В каждом помещении, через которое проходил Л’орик, стояли солдаты Матока, держа наготове оружие. Он ловил на себе их бдительные взгляды. Корболо Дом окажется последним глупцом, если попытается подослать сюда своих убийц. Ночь еще только начинается. Кто знает, лезвия скольких мечей будут отражать сегодня звездный свет.

Выйдя на площадь перед дворцом, Л’орик остановился. По искоркам, мелькавшим вокруг его тени, он понял, что его магический Путь обнаружен. Только бы никто не совершил трагической ошибки. Несмотря на доспехи, чародей чувствовал свою уязвимость. Можно было бы вернуться к себе в шатер и хорошенько подготовиться. Однако Л’орик повернул к штабному шатру Корболо Дома.

«Истребителей собак» заранее разместили в резервных траншеях. Оттуда слышались скрип доспехов, лязг оружия и приглушенные разговоры. Там, где Л’орик проходил, все звуки замирали, но стоило ему отойти на несколько шагов — и они возобновлялись. Так уж получилось, что эти солдаты — волею обстоятельств и по своему собственному выбору — стали особым подразделением, этакой армией внутри армии. Малазанцы ненавидели их сильнее прочих воинов Апокалипсиса. «Истребители собак» отчетливо понимали, какая участь их ожидает, если они попадут в руки противника. И разумеется, боялись этого. Л’орик ощущал их страх, скрытый за бравадой и попытками уверить друг друга, будто завтра им предстоит лишь небольшое развлечение.

«Вот уж эти точно сегодня не уснут», — подумал маг.

А ведь «Истребители собак» еще не знали, что, помимо сражения с армией Таворы, завтра их ждет сюрприз. Как-то они воспримут назначение Леомана командующим? Взбунтуются? Что ж, и такое возможно. Конечно, в случае чего Ша’ик усмирит их силой пустынной богини. Но раздоры в армии накануне решающего сражения… это станет для малазанцев бесценным подарком.

«Ша’ик слишком долго выжидала. Впрочем, возможно, что именно так все и было задумано: выбить Корболо Дома из равновесия накануне сражения, не дав ему возможности нанести ответный удар. Если так, то она ходила по лезвию кинжала, не менее острого, чем тот, что висит у нее на поясе».

Штабной шатер напанца стоял на холме. Поднявшись по довольно крутому склону, Л’орик увидел двух рослых караульных. Оба с угрожающим видом шагнули к нему.

— Сообщите Корболо Дому, что я пришел от Ша’ик и должен передать ему слова Избранницы.

Часовые переглянулись, затем один солдат кивнул и исчез внутри шатра. Вскоре оттуда вышла колдунья Хенара. Вид у нее был хмурый.

— Если желаешь говорить с верховным главнокомандующим Армии Дриджны, именуемой также Войском Апокалипсиса, изволь сначала закрыть свой магический Путь.

Корболо любил пышные титулы. Неудивительно, что все его ближайшее окружение наловчилось произносить их без запинки и с надлежащим благоговением в голосе.

Л’орик лишь хмыкнул про себя, но не стал спорить и подчинился требованию колдуньи, заметив:

— В таком случае я буду находиться под твоей магической защитой.

— От кого ты собираешься защищаться, высший маг? — насмешливо спросила Хенара. — Малазанцы пока еще на другой стороне равнины.

Он только молча улыбнулся в ответ. Хенара распахнула полог и кивком головы пригласила гостя войти.

Шатер был просторным. Возле противоположной стены располагался помост с внушительного вида деревянным стулом. Высокую спинку украшали магические символы. Присмотревшись, Л’орик узнал хенскую письменность. Скорее всего, стул этот сделали в Ли-Хене — старинном городе, что находится в самом сердце Малазанской империи. Спинка была вырезана в виде хищной птицы, чьи когтистые лапы словно бы покоились на плечах напанца. Корболо Дом сидел, развалившись, и сквозь полуприкрытые веки следил за магом.

— Глупый ты человек, Л’орик, — лениво растягивая слова, произнес напанец. — Скоро ты узнаешь, что бывает с излишне доверчивыми душами. Правда, я могу и ошибаться. — Он притворно улыбнулся. — Возможно, мы с тобой — союзники. Как-никак мы довольно долго прожили в одном оазисе.

— Корболо Дом, Ша’ик вызывает тебя к себе. Немедленно.

— Я даже знаю зачем. Чтобы сместить меня с поста главнокомандующего. Она настолько наивна, что верит, будто мои «Истребители собак» примут командование Леомана Неистового. Кстати, Л’орик, ты видел их, когда шел сюда? Ну конечно, видел. Что, оценил их готовность? Моя армия, чародей, окружена врагами. Ты это понимаешь? Пусть Леоман только попробует сунуться сюда со своими молодцами и с воинами Матока. Тогда они все мигом увидят, как умеют драться «Истребители собак».

— Да ты никак собираешься предать Апокалипсис? Обратиться против своих союзников и сыграть на руку адъюнктессе? И все ради сохранения своих титулов и почестей?

— Да, если Ша’ик вздумает упрямиться.

— Увы, дело здесь даже не в Ша’ик, — возразил Л’орик. — Ты никак забыл, что за спиной Избранницы стоит богиня Вихря? И вот ее терпение по отношению к тебе, Корболо, на исходе.

— Ты так думаешь, Л’орик? Полагаешь, богиня допустит уничтожение «Истребителей собак»? Очень сомневаюсь… Но даже если и допустит, для этого ей придется вначале оспорить мою силу. Она бросит против меня армию Дриджны? Вот и прекрасно: мигом увидит, что останется от ее драгоценного войска. Неужели богиня Вихря настолько глупа, чтобы решиться на такое?

Л’орик вскинул голову и усмехнулся.

— Теперь я понимаю, в чем твоя ошибка, Корболо. Ты, как и надлежит хорошему солдату, подходишь ко всему с позиций тактики. И тебе совершенно невдомек, что богиню Вихря абсолютно не волнуют ни тактика, ни стратегия, ни маневры. Ты говоришь о ней так, будто она — смертная правительница, и уповаешь на ее здравый смысл. Увы, Корболо: она не обладает здравым смыслом. Это людям важно, чем будет ознаменован завтрашний день — принесет ли он им победу или поражение. Богине же все равно, ибо она жаждет разрушения. Ей нужны малазанцы, убитые на поле боя, «Истребители собак», изрубленные в своих окопах, неистовство магии, которое превратит Рараку в груды окровавленных развалин. Вот к чему стремится богиня Вихря.

— Ну и что с того? — хрипло спросил напанец. Несмотря на показную невозмутимость, на его исполосованном шрамами лбу проступил пот. — Даже богине не проникнуть сюда, в это освященное место.

— И после этого, Корболо, ты еще называешь меня глупцом? Не знаю, кто из нас глуп. Этой ночью богиня Вихря постарается тебя уничтожить, но ты для нее слишком никчемен и мелок, чтобы она раздавила тебя собственноручно.

Корболо Дом подался вперед.

— Тогда кому она это поручит? — выкрикнул он. — Уж не тебе ли?

Высший маг развел руками и покачал головой.

— Я даже не могу назвать себя ее посланником. Я — не более чем глашатай… здравого смысла. Опасайся не того, кого богиня Вихря пошлет против тебя, Корболо. Бойся того, кому она позволит проникнуть через свои защитные преграды. Неужели ты не понимаешь?

Дом прищурился, пробурчал что-то себе под нос и махнул рукой.

Нож, который с размаху воткнули в спину Л’орика, не мог нанести колдуну смертельную рану. Простым железным лезвием невозможно было пробить плотные слои обороны, питаемые чародейством Куральда Тирлана. Однако удар заставил высшего мага рухнуть на колени. Л’орик упал на толстый ковер, почти к самым ногам напанца.

О нем тут же забыли. Кровь Л’орика впитывалась в узоры ковра. Корболо встал и начал отдавать приказы. Ни он, ни его приспешники не слышали тихого шепота чародея:

— Глупец. Кровь — это магический Путь. И ты сам открыл его, на свою же голову.

«Тревожная весть. Лягушан должен покинуть твое приятное общество».

Глаза демона голодно блестели.

— Что случилось? — спросила Фелисин.

«Зловещее событие. Мой брат меня зовет».

— Л’орик попал в беду?

«Ночь полна темноты, но Мать отвернулась. То, что грядет, не закуешь в цепи. Предостережение. Осторожность. Оставайся здесь, милое дитя. Больше моему брату вреда не причинят, но путь мне открыт. Радость. Я хорошо поем сегодня».

Фелисин зябко закуталась в телабу.

— Рада за тебя, Лягушан.

«Неясное предостережение. Тени совсем густые. Пробираться очень трудно, даже путем крови. Нужно прыгать, увиливать, извиваться, проскальзывать и надеяться на лучшее».

— И долго мне тебя дожидаться?

«Не уходи отсюда, пока не встанет солнце, моя красавица, на которой я бы с радостью женился, хотя и без надежды на потомство. Ты вскружила мне голову. Чувствую, мне пора идти».

— Ну, тогда иди, — сказала Фелисин, порядком ошеломленная этим мысленным признанием.

«Кто-то направляется к тебе. Возможный союзник. Прояви доброту».

Лягушан исчез. Фелисин услышала шаги босых ног и вскоре увидела какую-то молодую женщину, которая еле плелась, постоянно озираясь по сторонам.

— Иди сюда, — позвала ее девочка.

— Это ты — Фелисин-младшая?

— Да, но… только один человек так зовет меня. Тебя послал Геборик?

— Да.

Женщина приблизилась, и Фелисин увидела, что она вся в крови. Из раны на подбородке до сих пор сочилась кровь.

— Они пытались его убить. Потом появились призраки. И защитили его.

— Погоди, не торопись. Отдышись сначала. Здесь ты в безопасности. Скажи только: Геборик жив?

— Да, он у себя в храме. Исцеляет свои раны, — судорожно хватая ртом воздух, сообщила женщина.

— Вот и хорошо. А ты лучше помолчи, пока не придешь в себя. Пойдем-ка в шатер. У меня есть вино. Когда отдохнешь, то все мне подробно расскажешь.

С северо-запада подходы к оазису преграждали скалы. Ущелья между ними тонули во мраке. Звездный свет, все еще тусклый из-за песчаной пыли, туда не попадал. Как всегда в Рараку, тьма опустилась внезапно. И как обычно, с ее появлением дневное тепло быстро отступало. По ночам здесь бывало холодно, как на северных равнинах.

В одной из ложбин остановились четверо мужчин. От их взмыленных лошадей валил густой пар. Доспехи всадников были цвета выбеленных костей. Такими же были и их усталые лица.

Они еще издали заметили одинокого путника верхом на коне и почувствовали, что встреча с ним не предвещает ничего хорошего. К счастью, незнакомец их не видел, и они беспрепятственно достигли этой ложбины. Каждый из них мысленно радовался, что не нужно пускаться в погоню за этим всадником.

По меркам четверых, он был почти великаном и скакал на таком же могучем, сильном коне. Но их страшил не его рост. За одиноким всадником тянулись сотни искалеченных душ, прикованных к нему призрачными цепями. А верзила влачил эту тяжкую ношу, даже не подозревая о ее существовании. За спиной у него у него висел громадный каменный меч, внутри которого скрывались двое кровожадных духов.

Кем же он был? Посланцем Смерти? Вестником Худа? Четверо путников не терзались подобными вопросами. Они лишь терпеливо ждали, пока стихнет тяжелый цокот копыт. Вскоре таинственный незнакомец и вся его призрачная свита скрылись в каменном лесу на подступах к оазису.

— Теперь наш путь свободен, братья, — нарушил молчание Джорруд. — Отступники находятся совсем близко. Они попытались затеряться среди воинов армии, что пришла сюда и утром будет биться с войском обитателей оазиса. На рассвете мы атакуем предателей.

— Брат Джорруд, а что за призрак на коне только что проехал мимо? — спросил Эниас. — Что он предвещал?

— Не знаю, брат Эниас, но мне он показался вестником смерти.

— Я тоже так подумал, — сказал Малакар.

— Наши лошади уже достаточно отдохнули, — объявил Джорруд.

Четверо тисте лиосан поднялись вверх по склону, достигнув вершины. Там они повернули на юг. На всякий случай Джорруд оглянулся через плечо: вдруг призрачный всадник заметил, как они прячутся в ложбине.

«Прячутся! Какое горькое и унизительное слово. Однако, увы, правда часто оказывается горькой и унизительной».

Опасения тисте лиосан оказались напрасными: никто за ними не гнался.

— О, всемогущий Озрик, Господин Неба, — шепотом произнес Джорруд, ведя за собой братьев. — Благодарю тебя за то, что отвел от нас неведомую угрозу.

На краю рощи Карса остановился и обернулся. Всадники быстро удалялись. Теблор заметил их гораздо раньше, чем они его, и только усмехнулся, увидев, с какой поспешностью неизвестные убрались с его пути.

Он не стал ломать голову над тем, кто они такие. В оазисе и так хватает врагов. А ночь, к сожалению, быстротечна.

Глава двадцать пятая

Вслушайся!

Это лязгают цепи жизни;

Они тянутся к каждому мигу,

Что уже миновал,

Они множатся с каждым мгновеньем.

Их лязг все громче и громче,

В нем звучат погребальные песни

О безвозвратных утратах.

Рыбак Кельтат. Дом Цепей

Скрестив ноги и закрыв глаза, он сидел на своем привычном месте, которое давно уже облюбовал. Легкая улыбка играла на его морщинистом лице. Сегодня он открыл свой магический Путь: сделал это умно, осторожно, опутав незримой паутиной весь оазис. Конечно, вскоре эту паутину безжалостно порвут и затопчут, но пока он чувствовал каждый шаг, малейшее движение. К оазису стягивались могучие противоборствующие силы, и в ночном воздухе носилось обещание крови и разрушений, которые не заставят себя ждать.

Фебрил был очень доволен. Ша’ик осталась без поддержки. Корболо Дом ощутил у себя на горле цепкие костлявые пальцы страха, и сейчас его армия головорезов спешно вылезала из своих логовищ. Камист Релой двигался по магическому Пути, возвращаясь с тайной встречи. А по другую сторону равнины малазанская армия заканчивала последние приготовления, и адъюнктесса точила свой отатараловый меч в преддверии завтрашней битвы.

Лишь одно тревожило Фебрила: эта странная песнь. Поначалу едва слышимая, она становилась все громче. То был голос пустыни Рараку. Что принесет всем им нынешняя роковая ночь? Фебрил ощущал, что Худ где-то совсем рядом… да, бог Смерти чуял добычу. Правда, мощью своей он заслонял многие другие силы, скрывая их присутствие. Но пески уже пришли в беспокойное движение, пробужденные его появлением. Духи и призраки стекались сюда, привлеченные обилием крови и смертей, тем, чему суждено было случиться в ближайшие часы. Все это волновало Фебрила куда сильнее, нежели действия людей.

«Нет, сегодня будет не сражение, а самая настоящая бойня. Еще одно откровение среди беспокойных песков Рараку. О да, нынче произойдет именно то, чему и надлежит быть».

По всем внешним признакам Л’орик был мертв. Его грубо отволокли к стене штабного шатра и, вытащив из спины нож, оставили там валяться. Л’орик лежал на боку, лицом к стене. Его глаза оставались открытыми и, казалось, уже ничего не видели.

А за спиной поверженного мага верховный главнокомандующий не уставал раздавать приказы:

— Хенара, отпусти всех моих убийц, кроме караульных и телохранителей. Мне нужно, чтобы каждая пронырливая лазутчица Бидитала была найдена и умерщвлена. И пусть обязательно отыщут Сциллару. Эта сука вздумала поиграть со мной? Ничего. Вскоре она убедится, что последний ход всегда делаю я.

Корболо не мог стоять на одном месте. Он шумно дышал от возбуждения.

— Теперь ты, Дюриль. Бери с собой надежного помощника, и скачите к адъюнктессе. Передадите ей мое письмо. Сделайте так, чтобы никто вас не видел. Воинов Матока можно не опасаться. Они стерегут Ша’ик. Файелла своей магией поможет вам. Вы должны убедить Тавору отозвать своих убийц, иначе ей не удастся поладить с богиней Вихря.

— Господин верховный главнокомандующий, а как быть с Леоманом Неистовым? — спросил кто-то.

— Четвертая рота вместе с Файеллой в самое ближайшее время покинет лагерь. Леоман не сумеет подойти ни к нам, ни к армии. Капрал Этюм, будешь держать Фебрила под прицелом. Ты знаешь, где найти этого старого пердуна… Я ничего не пропустил?

— Мне становится все тревожнее, — призналась Хенара. — Даже страшно, пожалуй. В священной пустыне происходит… что-то странное. Я ощущаю приближение неких могущественных и страшных сил.

— Именно поэтому нам и нужна поддержка адъюнктессы и ее треклятого меча. Скажи, Хенара, насколько мы здесь в безопасности?

— Твой шатер находится под защитой охранительных заклятий нас троих: меня, Камиста и Файеллы. Этого вполне достаточно, чтобы никакой бог не сунулся сюда.

— Ох, как бы не пришлось испытывать вашу защиту на прочность! — проворчал Корболо.

Он говорил что-то еще, но внимание Л’орика привлекло какое-то странное бульканье, послышавшееся снаружи. На стене появилось мокрое пятно. Затем кто-то тихонько вздохнул (опять-таки вздох слышал только Л’орик, поскольку он лежал совсем рядом). Чьи-то острые когти вцепились в ткань и вырвали заметный лоскут. В дыре появилась уродливая физиономия четырехглазого демона.

«Брат, ты плохо выглядишь».

«Внешность обманчива, Лягушан. Зато ты сегодня — просто красавец».

Демон протянул когтистую руку и стал медленно и осторожно вытаскивать Л’орика через дыру.

«Не волнуйся. Им сейчас не до тебя. Я слопал двоих караульных. Остальные спят. Наш путь свободен. Надвигаются события. Опасные. Должен тебе сказать, что я тоже умею бояться и советую… спрятаться».

«Ты прав, Лягушан. На какое-то время лучше спрятаться. Найди нам подходящее укрытие».

«Обязательно найду».

«Потом оставишь меня там, а сам вернешься к Фелисин. Убийцы сегодня рыщут повсюду».

«С удовольствием вернусь к ней».

В прошлом Казанал был шаманом в племени семаков, но на службе у своего нового хозяина он стал профессиональным убийцей. Ему нравилось это ремесло, хотя он предпочитал убивать малазанцев, а не местных жителей. Казанал утешал себя тем, что в эту ночь его жертвами будут не семаки. А что, если бы ему вдруг велели лишить жизни кого-то из соплеменников? Выполнил бы он подобный приказ или нет? Казанал даже мысленно не мог ответить себе на этот вопрос. К счастью, такое вряд ли могло случиться. Корболо Дом взял в свои отряды последних семаков, сражавшихся на его стороне против «Собачьей цепи».

Вообще-то, Корболо вполне мог бы послать его одного. Подумаешь, делов-то: всего две женщины, и обе — из числа лазутчиц этого живодера Бидитала.

Казанал прятался на краю рощи, наблюдая за будущими жертвами. Одной из них была Сциллара, которую он прекрасно знал. Вот хозяин обрадуется, когда увидит ее отрезанную голову. Вторую женщину — совсем молоденькую, почти девчонку, — убийца тоже частенько видел рядом с Ша’ик и Леоманом.

По всему было видно: обе здесь от кого-то скрываются. Скорее всего — они главные звенья в цепи коварных замыслов Бидитала.

Казанал слегка махнул правой рукой. Четверо его помощников стали неслышно пробираться с боков, окружая полянку, на которой находились лазутчицы Бидитала. Бывший шаман едва слышно забубнил слова древнего заклинания, чтобы нагнать на женщин отупляющую сонливость. Вскоре обе начали зевать. Их головы клонились набок.

Казанал довольно оскалился и встал во весь рост. Теперь можно было не прятаться. Он вошел в рощу. Соплеменники шли за ним. Вынув кинжалы, все пятеро приближались к ничего не подозревающим жертвам.

Казанал даже не успел увидеть громадное лезвие, перерубившее его пополам. Меч врезался ему в левое плечо и вышел из правого бедра. На мгновение убийца ощутил, как две половины его тела падают в разные стороны, а затем провалился во тьму. Криков своих соплеменников он уже не слышал… Когда Казанал очнулся, то понял, что направляется к вратам Худа. И обрадовался, увидев, что все четверо помощников идут вместе с ним.

Карса отер кровь с меча.

— Фелисин, я вижу шрамы на твоей душе, — загремел он. — Значит, Бидитал не внял моим предостережениям? Где он сейчас?

Фелисин слышала его слова, но непонятное отупение, овладевшее ею, мешало говорить. Она лишь покачала головой.

Карса хмуро поглядел на девочку и повернулся к Сцилларе:

— А тебя эта ночь тоже лишила дара речи?

— Да… нет… не совсем так. Кто-то из… этих опутал нас своей магией. Но мы скоро очнемся, Тоблакай. Как же долго тебя не было.

— Но я вернулся. Где Леоман? Где Бидитал? Фебрил? Корболо Дом? Камист Релой? Геборик Призрачные Руки?

— Сколько имен. Так можно перечислять до самого утра. Я не знаю, где их искать.

Фелисин прерывисто дышала. Обхватив себя руками, она во все глаза смотрела на Карсу. Ей до сих пор не верилось, что он легкими, почти изящными ударами в одиночку уложил пятерых убийц. Эта легкость пугала, хотя девочка понимала: если бы не Карса, она бы сейчас не сидела тут и не раздумывала.

Теблорский воин повернулся и молча двинулся по тропе к развалинам города.

Сциллара подошла к Фелисин и обняла ее за плечи.

— Смотреть на смерть всегда страшно, — сказала она. — Потерпи, милая, скоро это пройдет.

Но Фелисин только покачала головой.

— Кроме Леомана, — прошептала она.

— При чем тут Леоман?

— Всех, кого назвал Тоблакай, он намерен этой ночью убить. Всех, кроме Леомана.

Сциллара глядела на тропу, по которой ушел их спаситель. Магический дурман рассеялся, и ее мысли вновь стали четкими и ясными.

Последние двое сумели уложить четверых его воинов. Им удалось прорваться в его шатер, где их наконец добили караульные. Маток смотрел на трупы головорезов, израненных и усеянных стрелами. Время еще не перевалило за полночь, а уже было предпринято целых шесть попыток его убить!

Ну все, с него довольно.

— Т’морол, собирай мой клан.

Рослый широкоплечий воин вышел из шатра. Маток остался один. Обстановка в его шатре была предельно простой. Возле койки, прикрытый шкурой, стоял небольшой сундучок. Маток откинул шкуру и поднял расписную крышку.

Внутри лежала Книга Дриджны. Чувствуя, что события могут принять самый непредсказуемый оборот, Ша’ик вверила ее Матоку. Предводитель пустынных воинов запер крышку, взял сундук и вышел из шатра.

В темноте его солдаты сворачивали лагерь.

— Мы двинемся на соединение с Леоманом Неистовым, — сказал Маток вопросительно глядевшему на него Т’моролу. — Оставшиеся кланы будут охранять Ша’ик. Правда, я уверен, что ночью ей ничего не грозит, но их помощь может понадобиться Избраннице утром.

Холодные, бесстрастные глаза Т’морола внимательно смотрели на командира. Лицо его оставалось непроницаемым.

— Предводитель, мы не будем сражаться в завтрашней битве?

— Мы должны уберечь священную книгу, друг мой. Останься мы здесь, боюсь, к утру наши духи будут парить над оазисом.

Бородатый воин кивнул.

— Лошадей уже седлают. Пойду скажу нашим, чтобы поторапливались.

Геборик вслушивался в тишину. Кости его слегка гудели. Верный признак магической паутины, растянувшейся на весь оазис, включая развалины города. Гудение то нарастало, то почти совсем затихало. Иногда этот гул перекрывали другие звуки. Вскоре невидимые силы не оставят от этой паутины и следа.

Геборик сполз со своей койки. Быстрое магические исцеление всегда сопровождалось болью. У старика дрожали ноги. Угли в жаровнях давно погасли. Тьма, считавшая себя здесь полноправной хозяйкой, расступалась нехотя. Он добрел до выхода, даже не заметив, что зубы его оскалены, а когтистые руки скрючены на манер тигриных лап.

Мертвый город наполнялся призраками. Даже боги переместились поближе, желая увидеть все, что тут будет происходить.

«Вряд ли боги останутся просто наблюдателями. Дождутся подходящего момента и непременно вмешаются. Одного подтолкнут в нужном направлении, другого уберут… нет, не ради помощи людям. Ради своих интересов или же просто из любопытства».

Геборик всегда ненавидел эти игры богов и когда-то открыто воспротивился им. Это и привело его к преступлению… если подобное можно назвать преступлением.

И тогда у него именем одного бога забрали кисти рук, пока другой бог их ему не вернул.

Геборик прекрасно сознавал, что Трич ему безразличен. Невзирая на полученные дары, титул дестрианта не радовал его. Желания старика не изменились.

«Отатараловый остров и нефритовый великан — вот что меня ожидает. Возвращение силы».

Но, едва успев мысленно произнести эти слова, бывший жрец Фэнера почувствовал, что в них закрался обман. Тайна, известная ему, пока не имела зримых очертаний. Так и будет до тех пор, пока он не окажется в том самом месте.

«Но вначале я должен выполнить неотложную задачу — выбраться отсюда живым».

Геборик немного постоял у выхода, проверяя, свободен ли путь. В двадцати шагах от шатра было пусто. Что там дальше — он не знал, а потому шагнул в неизвестность.

В последний раз покатав желудь между пальцами, Калам запихнул его в поясную сумку и ползком выбрался из расщелины.

— Бессердечные руки Худа, — пробормотал убийца.

Песнь сотрясала его кости, как раскаты отдаленного грома, и это очень не нравилось Каламу. Что еще хуже — в оазисе пробудились силы, которые даже он, не будучи магом, чувствовал: возникло такое ощущение, словно бы в крови бушевал огонь.

Калам Мехар проверил кинжалы и вернул их в ножны. Его так и подмывало загородиться отатараловым оружием и предупредить любые магические нападения. Но это была палка о двух концах: защищаясь, он сразу обнаруживал свое присутствие.

Над тропой разливался тусклый звездный свет. Калам попытался воскресить в памяти все, что сумел увидеть за день, прячась в расщелине. Пальмы оставались на месте; просто темнота сделала их призрачными. Развалины строений и загонов для скота тоже вроде бы сохраняли свои очертания. Все те же полосы песка, покрытые сухими пальмовыми листьями. Никаких новых силуэтов.

Калам осторожно шагнул вперед.

Нынешнее поселение возникло на развалинах древнего города. Жители его не стали восстанавливать здания или строить новые. Они ограничивались навесами и шатрами, в лучшем случае лепили из обломков кособокие лачуги.

Справа от Калама серым пятном выделялся лес странных деревьев, называемых здесь каменными. Он решил пробираться через него в город, но… настороженно замер. Лес только выглядел необитаемым. Там таилось нечто такое, что отнюдь не питало к нему дружеского расположения.

Между покосившихся заброшенных лачуг вилась утоптанная тропа. Калам уже был на подходе к ней, когда тропу вдруг пересекла чья-то тень. Бывший сжигатель мостов припал к земле и замер. Вскоре он увидел вторую тень, а за нею — третью, четвертую и пятую.

Это число наверняка не было случайным. Такой отряд назывался пятерней. Кто же в этом лагере разбил своих убийц подобным образом? Выждав немного, Калам встал. Чтобы двинуться по следу головорезов, ему пришлось дать крюк. Через некоторое время он нагнал их. Все пятеро двигались на расстоянии семи шагов друг от друга, то есть на два шага больше, чем это было принято в «Когте».

«Неужели Котильон что-то заподозрил? И послал меня сюда, чтобы подтвердить свою догадку?»

Пятерка убийц принадлежала к «Персту» — могущественному некогда братству, которое все считали давным-давно раздавленным и уничтоженным.

Пять шагов или семь — Каламу сейчас было все равно.

Замыкающий пятерни был обвешан магическими амулетами, которые слегка подрагивали при ходьбе. Темно-серые доспехи, обувь на мягкой подошве, перчатки и, конечно же, плащ с глубоким капюшоном. В руках неярко блестели зачерненные лезвия кинжалов.

Значит, это не дозор, а охота.

Калам догнал замыкающего и рванулся вперед. Правой рукой он зажал ему рот, а левой сдавил затылок. Резко наклонив голову убийцы вбок, сжигатель мостов свернул ему шею.

Хорошо, что рука Калама была в перчатке — ее тут же забрызгала струя блевотины. Стараясь не дышать, он бесшумно опустил труп на землю, тщательно обтер перчатку о серые доспехи мертвеца и двинулся к следующему персту.

Пятерня уже лишилась трех своих перстов. Преследуя оставшихся двух, Калам оказался в той части города, где некогда стояли большие храмы. Добравшись до подобия площади, убийцы остановились, чтобы дождаться товарищей.

Калам подошел к ним так, словно он был третьим охотником в цепочке. Оба перста даже не обернулись; они вглядывались в развалины храма, стоявшего на другой стороне площади. Подкравшись поближе, Калам выхватил кинжалы и одновременно всадил их в спины двух воинов.

Персты даже не закричали. Сдавленные стоны — и только. Оба рухнули на пыльные камни. Удар, нанесенный командиру пятерни, оказался смертельным. Второй перст еще дышал. Калам нагнулся к умирающему.

— Если твои хозяева нас сейчас слышат… а думаю, что должны слышать… то я передаю им привет от «Когтя». Скоро увидимся.

Он выдернул кинжалы, отер лезвия и убрал оружие в ножны.

«Интересно, кого же собиралась навестить эта милая пятерка? — подумал Калам. — Может, один незваный гость менее обременит хозяина, чем полдесятка визитеров?»

Идти напрямик было опасно, и Калам стал огибать площадь. Пройдя немного, он наткнулся на три трупа девочек-подростков. Судя по многочисленных кинжальным ранам, несчастные яростно сопротивлялись. Еще две цепочки кровавых следов вели отсюда в направлении храма.

Калам некоторое время шел вдоль этих следов, пока не убедился, что они действительно ведут к храму. Здесь ему пришлось остановиться. Магия! Похоже, это место не так давно освятили.

Изнутри не доносилось ни единого звука. Возле самого входа валялся скрюченный труп еще одного перста. Этот был убит не кинжалом или стрелой, а волной чародейства. Вокруг плавали тени.

Калам вытащил отатараловый кинжал и пополз ко входу. Призраки отпрянули, торопясь убраться с его пути.

Пол этого строения разрушился очень давно, оставив после себя большую яму. В пяти шагах впереди, возле груды камней и обломков, валялись еще три трупа со вспоротыми животами. А рядом с ними сидела девочка, перепачканная чужой кровью. Она даже не замечала, что ее босые ноги упираются прямо в осклизлые человеческие внутренности. Увидев Калама, бедняжка подняла на него блестящие глаза.

— Ты помнишь тьму? — спросила она.

Калам не ответил на ее вопрос. Близко он подходить не стал; мало ли, вдруг и эта девчонка тоже вооружена.

— Если хочешь остаться в живых — не сиди на месте, — сказал сжигатель мостов.

Однако она лишь отрешенно глядела на него, повторяя все тот же вопрос.

— Напрасно стараешься, коготь. Я затуманил девчонке разум. У меня нет времени закалять своих служительниц, чтобы они смогли выдерживать ужасы и жестокости нынешней жизни. Кто бы ты ни был, знай: я тебе не враг. А тех, кто безуспешно пытался меня убить, посылает сюда малазанский перебежчик Корболо Дом. Ну и Камист Релой, естественно, тоже. Сказать тебе, где их искать?

— Сам найду, когда понадобится, — ответил Калам.

— Коготь, неужели ты полагаешь, что твоего отатаралового кинжала будет достаточно, чтобы расправиться с ними? Скорее всего, ты так и считаешь, но должен тебя разочаровать. Эй, рабовладелец, принеси нашему гостю вина.

Слева от Калама зашевелился человеческий обрубок, лишенный рук и ног. Заскорузлое от грязи и испражнений тело покрывали гниющие язвы. Скорее всего, у калеки уже начиналась проказа. К спине его был привязан серебряный поднос, на котором стоял четырехугольный глиняный кувшин.

— Увы, он не слишком проворен, но думаю, ты не будешь на него сердиться. Вино настолько превосходно, что первый же глоток с лихвой окупит твои ожидания… Я еще не представился. Коготь, перед тобой — Бидитал, верховный жрец всех разбитых, сокрушенных телом и духом, раненых и страждущих. Должен признаться, мое собственное… пробуждение было долгим и мучительным. Бессонными ночами я до мельчайших подробностей продумывал культ, который возглавлю. И все это время я не сознавал, что меня… ведут и направляют. — Бидитал горестно вздохнул. — Увы, слепота своеволия и недоверия. Даже когда судьба поставила меня лицом к новому Высокому дому, я не сразу понял истину. А истина проста: осколки Куральда Эмурланна не станут игрушкой пустынной богини. Равно как и добычей малазанской императрицы. Никто из вас не завладеет ими, ибо эти драгоценные осколки сделаются краеугольными камнями нового Высокого дома Цепей. Передай Ласин, чтобы держалась подальше от священной пустыни. Кто будет править остальными частями Семиградья — нам совершенно все равно. Пусть забирает их обратно в свою империю.

— А как же Ша’ик?

— Можете забирать и ее тоже. Пророчица, в кандалах доставленная в Унту. Какой поэтический образ. Потом об этом напишут баллады.

Вокруг Калама кружили призраки — души, вырванные из Куральда Эмурланна. У него аж спина похолодела: он вдруг понял, что против них отатараловый кинжал может оказаться бессильным.

— Заманчивые предложения, ничего не скажешь, — усмехнулся сжигатель мостов. — Да вот только чутье мне подсказывает: вранья в твоих словах больше, чем правды.

— К сожалению, ты прав, — опять вздохнул будущий верховный жрец. — Я нуждаюсь в Ша’ик. Во всяком случае, завтра. Нужно расправиться с Корболо Домом и Фебрилом. Мы с тобой могли бы объединить усилия, к взаимной пользе для нас обоих. Корболо Дом именует себя командиром перстов. Он не прочь вернуться в лоно Малазанской империи, а Ша’ик отдать Ласин в качестве платы за прощение. Что до Фебрила, тот окончательно спятил. Он уже и желать-то, похоже, разучился.

— Не понимаю, Бидитал, зачем ты так откровенничаешь со мной? У тебя ведь нет намерений выпустить меня отсюда живым. Впрочем, может, это уже и не столь важно. К нам торопится пара страшных чудовищ. Гигантские Гончие, но не Псы Тени. Неужели это ты их призвал, Бидитал? Если да, тогда не только твой Фебрил, но и ты тоже окончательно спятил.

— Они ищут хозяина, — прошипел в ответ Бидитал.

«Котильон был прав насчет Увечного Бога».

— Согласен. Они ищут достойного хозяина. Того, кто жестче и беспощаднее их. Но в оазисе Псы такого не найдут. И боюсь, они в ярости начнут убивать всех подряд.

— Много ты понимаешь, коготь, — почти шепотом возразил ему Бидитал. — Тебе ничего не известно о силе, которой я теперь обладаю. А насчет того, что я не позволю тебе уйти отсюда живым… к сожалению, это правда. Ты слишком много знаешь. И потом, я надеялся, что мои предложения вызовут в тебе больший отклик. Впрочем, теперь уже и это не важно. Ты видел: мои служители окружили тебя, отрезав все пути к отступлению. На это мне понадобилось время. Так почему было не поразвлечь тебя разговорами?.. А вот и наш рабовладелец наконец-то дополз. Я все-таки рекомендую тебе попробовать это вино. У Худа вина не подают. Сам я предпочел бы провести ночь здесь, но увы. Обещал Ша’ик прийти к ней, так сказать, на военный совет. Придется выполнить обещание. Вот еще немного побуду с тобой и уйду. Если вдруг случится невероятное и ты чудом сумеешь выскользнуть из цепких лап моих служителей, знай: я не стану противиться ничему, что ты предпримешь против Корболо Дома и его мага. Как-никак, это право ты честно заслужил.

— Тогда не трать понапрасну время, Бидитал. Мне сейчас не до вина.

— Как пожелаешь.

Верховного жреца окутали плотные тени. Калам невольно вздрогнул: такое исчезновение посредством магии он уже видел.

Духи немедленно набросились на него.

Калам взмахнул обоими кинжалами одновременно. Развалины наполнились оглушительными криками. Оказалось, что отатараловое оружие справлялось и этой магией тоже. Правда, Калам не был до конца уверен, только ли в этом все дело или же его спасло еще и своевременное появление Котильона.

Похоже, этой ночью Корболо Дом натравил на недавних союзников армию своих головорезов. Карсе то и дело приходилось останавливаться, чтобы отправить к Худу очередного «истребителя собак». Сам тоблакай получил несколько мелких ран от кинжалов, пропитанных магией, однако кровь, которая капала с одеяния юноши, была кровью его неудачливых врагов.

Он шел, держа меч обеими руками. Возле шатра Геборика прятались четверо убийц. Расправившись с ними, Карса вспорол стену шатра и вошел внутрь, но там никого не оказалось. Раздосадованный, он отправился к развалинам храмов. Подземное жилище Леомана тоже пустовало, причем, судя по всему, уже давно.

Подойдя к храму Бидитала, теблор замедлил шаг. Кажется, внутри шло сражение, ибо оттуда доносились пронзительные крики. Подняв меч, воитель бросился в темноту. На пороге он едва не споткнулся обо что-то извивающееся и бормочущее. Карса узнал калеку и стал ждать, пока бывший рабовладелец доползет до его ног. Вскоре в неярком свете звезд мелькнуло вспотевшее лицо Сильгара, все в язвах и струпьях.

— Он бьется, как демон! — бормотал человеческий обрубок. — Двумя кинжалами сразу. Буквально рвет духов на куски. А за его спиной стоит бог. Убей их, теблор! Убей их обоих!

— Ты никак забыл, Сильгар, что я не выполняю твоих приказов? — прорычал в ответ Карса.

— Глупец! — сплюнул зловонную слюну калека. — Мы с тобой теперь братья по новому Высокому дому. Ты — Рыцарь Цепей, а я — Прокаженный. Увечный Бог выбрал нас! А Бидитал стал его Магом.

— Бидитал прячется где-то внутри?

— Нет, он благоразумно удалился, и я сам сейчас последую его примеру. Коготь и его бог-покровитель добивают там последних служителей тени. Но ты — Рыцарь, Карса Орлонг. У тебя есть свой покровитель. Твой долг — убить врага.

— Ты прав, Сильгар, — усмехнулся Карса. — Сейчас убью.

Одним ударом он перерубил бывшему рабовладельцу хребет. Острие меча пропороло его насквозь и застряло между двумя обломками пола.

Из Сильгара вылилась смрадная лужа. Голова калеки ударилась о камень.

«Зря я тогда не послушал Леомана. Нужно было прикончить эту гниду сразу, как только он мне попался».

Карса выдернул меч.

— Нет у меня никакого бога-покровителя, — сказал он. — Я никому не подчиняюсь!

От храма уходила цепочка следов. С помощью своих теней Бидитал умел становиться невидимым, но следы на пыльной земле все равно оставлял.

Карса переступил через тело Сильгара, когда-то пытавшегося сделать его своим рабом, и отправился на поиски.

Корабб Бхилан Тену’алас возвращался в лагерь Леомана в сопровождении двадцати воинов из клана Матока. Никто не пытался преградить им дорогу, однако Корабб был уверен, что за ними все равно следят.

На подступах к лагерю их остановили караульные Леомана, чьи грубые окрики показались Кораббу сладчайшей музыкой, ибо то были голоса соратников, тех, с кем он плечом к плечу бился против малазанцев.

— Это я, Корабб! — закричал пустынный воин в ответ, потрясая над головой кривым мечом, который ему выдали из арсенала Ша’ик. — Я должен срочно поговорить с Леоманом. Где он?

— Спит, — сообщил один из караульных. — Правда, может, твои крики уже его разбудили. Ладно, проезжай, а вот сопровождающих твоих мы не пропустим.

— Почему? — сник Корабб. — Это же воины Матока.

— Приказ Леомана: из оазиса никого не пропускать.

Тену’алас мрачно кивнул и повернулся к остальным.

— Друзья, только не обижайтесь! — крикнул он им. — Сами понимаете, в чем тут дело!

После чего спешился и почти бегом двинулся к шатру Леомана.

Командир стоял возле откинутого в сторону полога и жадно пил воду. Он был без доспехов, в одной полотняной рубахе, отчаянно пахнущей застарелым потом.

— У меня много известий, — начал Корабб.

— Ну так выкладывай, — ответил Леоман, отрываясь от бурдюка.

— Из троих посланников я единственный сумел добраться до Ша’ик. В оазисе произошли важные перемены. Избранница назначила тебя главнокомандующим армией Дриджны. Ты, а не Корболо Дом поведешь нас утром к победе.

— Значит, догадалась, — пробормотал Леоман. — Напанец везде понатыкал своих убийц.

— Меня и самого едва не угробили на выезде из ущелья. Но на армию Матока они напасть не посмеют. Только полный безумец отважится на такое.

— Верно. И Корболо Дом прекрасно это понимает.

— Корболо пока еще не знает, что его сместили. Во всяком случае, когда мы выезжали, не знал. Но Ша’ик потребовала, чтобы он немедленно явился к ней во дворец.

— Он туда не пойдет. Напанец понимает, чем это для него закончится. Корабб, как ты думаешь, «Истребители собак» примут другого командира?

— Им больше ничего не остается. Таков приказ Избранницы.

Леоман задумался, потом кивнул.

— Сворачиваем лагерь! — крикнул он в темноту. — Мы едем к Ша’ик!

Корабб ликовал. Завтрашний день станет днем славы Леомана Неистового.

— Ну, наконец-то, — прошептал он.

Калам выбрался из храма Бидитала. Вроде бы все обошлось, если не считать порванной одежды. Он был потрясен, но не тем, что сумел одержать верх, ибо привык считать себя опытным и искусным убийцей. С какими только врагами не сражался Калам Мехар, однако всегда либо выходил победителем, либо ускользал прямо у них из-под носа. Но сегодня Котильон заставил его устыдиться.

«Неудивительно, что этот красавчик прорвался в боги. Такой ловкости я еще не видел. Чего стоит только эта его проклятая веревка!»

Калам шумно вздохнул. Он выполнил все, что велел ему Покровитель Убийц, — нашел, откуда исходит угроза миру Тени. Или, по крайней мере, подтвердил множество подозрений и догадок. При помощи осколка Куральда Эмурланна Увечный Бог может захватить власть. Дом Цепей вступил в игру. Мир и впрямь содрогнется, причем очень скоро.

Калам тряхнул головой, прогоняя эти мысли. Пусть теперь Котильон и Амманас сами этим займутся. А у него есть другие, неотложные дела. Благо кинжалы уцелели.

Глаза его наткнулись на труп прокаженного калеки. Калам присмотрелся.

«Кто же это его? И рана какая странная. Я почти готов поклясться, что ее нанесли т’лан имасским каменным мечом».

Кровь, в которой утопал мертвый человеческий обрубок, быстро густела.

Следующим, к кому собирался наведаться Калам, был Корболо Дом. Где же его искать? Напанец едва ли устроил свой лагерь в пределах развалин. Но тогда где же? К западу от города, в каменном лесу? Да нет, вряд ли. Корболо требуется достаточно пространства и хороший обзор. Единственным подходящим местом была восточная окраина оазиса. Когда-то там находились поля с оросительными канавами. Вот и готовые траншеи для головорезов Дома.

Калам двинулся туда.

Улицами и переулками в этом странном городе служили сравнительно широкие или совсем узкие проходы между шатрами, навесами и лачугами. Каламу не встретилось ни души, но все равно он старался перемещаться между островками теней. В эту ночь развалины буквально утопали в потоках чародейских волн. Некоторые были настолько плотными, что сжигателю мостов приходилось нагибаться. Ни один из схлестнувшихся магических Путей не был для него приятным или хотя бы терпимым. У Калама ломило кости и болела голова, а в глазах жгло так, будто он попал в струи раскаленного песка.

Он нашел заметную тропу, ведущую к восточной окраине города, и направился по ней. Тени по обеим сторонам тропы были подозрительно густыми. Пройдя шагов двести, Калам увидел впереди знакомого вида укрепления.

«Ага, сделано на малазанский манер. Вот тут ты, напанец, допустил крупный просчет».

Калам хотел было подойти ближе, но в это время из ворот показался отряд всадников. Следом за ними шли пехотинцы, по обеим сторонам от которых двигались копьеносцы.

Калам отступил в тень и затаился. Всадники ехали шагом. Чувствовалось, они позаботились о том, чтобы их оружие и амуниция не лязгали и не гремели. Конские копыта были предусмотрительно обуты в кожаные мешки. Калама это не особо удивило. Корболо Дом, следуя малазанской стратегии, решил заранее выдвинуть своих солдат на позиции. Пожалуй, убийце это было даже на руку. И в то же время он понимал: напанец не настолько беспечен, чтобы остаться без охраны.

«Он именует себя командиром „Перста“. Неужели думает, что все забыли, кто был настоящим командиром этого братства? Представляю, как поморщится Котильон».

Последние шеренги прошли мимо. Калам выждал для верности еще несколько минут и только потом неслышно двинулся дальше.

Путь к лагерю преграждала траншея с отвесными стенками, сооруженная по всем правилам малазанского военного искусства. Такая траншея могла серьезно замедлить наступление противника. Сейчас она была пуста. Калам без труда перебрался через нее, прошел вверх по склону, но на подступах к вершине снова остановился. Теперь оставалось миновать сторожевые посты.

Слева, шагах в тридцати, горели фонари первого поста. Калам осторожно обогнул полосу света. К счастью для него, караульный глядел в другую сторону. Дальше сжигателю мостов пришлось двигаться уже ползком. Каламу встретилась еще одна траншея, не столь глубокая, как первая. За нею стояли ровные ряды шатров, и, наконец, на самой вершине высилось просторное жилище самого Корболо Дома.

Как и следовало ожидать, большинство шатров были пусты, и это позволило убийце беспрепятственно добраться почти до самого логова напанца. Здесь он затаился и принялся наблюдать.

Повсюду вокруг шатра, через каждые пять шагов, стояли караульные, держа в руках легкие арбалеты со взведенными курками. Окружающее пространство заливал свет чадящих факелов, прикрепленных к столбам. У входа Калам заметил еще трех человек, тоже в сером, но без оружия.

«Двойное кольцо охраны. Эти трое, естественно, маги Корболо Дома. К ним сразу и не подберешься. Придется начинать с часовых».

Калам вынул пару коротких безреберных арбалетов, винтовых, из черненого металла, — излюбленное оружие когтей. Он вставил стрелы, взвел пружины и стал ждать.

Пока убийца ловил подходящий момент, воздух перед штабным шатром закружился. Вспыхнул ослепительный свет, и из открывшегося портала появился Камист Релой. Портал сразу же захлопнулся и погас.

Маг выглядел утомленным, но очень довольным. Он махнул троице, стоявшей у входа. Те пропустили его и вместе с Релоем вошли в шатер.

Внезапно Калам почувствовал у себя на плече чью-то легкую, словно лист дерева, руку.

— Спокойно, воин. Не оборачивайся, — произнес хрипловатый голос. Знакомый, даже слишком знакомый голос, который он не слышал вот уже много лет.

«Но ведь этот паршивец давно мертв. Он погиб раньше, чем Стерва уселась на трон».

Калам чувствовал, что лицо, обожженное кислотой, сейчас улыбается.

— Надеюсь, отношения между нами не потеряли былой теплоты. С удовольствием поболтал бы с тобой, тем более что я старался все это время не терять тебя из виду… да и остальных тоже. Но понимаю: тебя сейчас занимает другое. Хочешь проникнуть в шатер? Тогда нужен отвлекающий маневр. Дай нам несколько минут. А чтобы не скучать, считай удары сердца, капрал. Пятидесяти вполне хватит.

Рука исчезла.

Калам прерывисто вздохнул.

«Худ меня побери, да что же такое творится? Этого капитана считали перебежчиком и предателем. На утро после убийства Келланведа и Танцора его тело нашли на одной из улиц Малаза… Обезображенное до неузнаваемости».

Калам продолжил наблюдение за штабным шатром.

Ночную тьму вспорол чей-то отчаянный вопль. Блеснула молния, и следом раздался хорошо знакомый Каламу гром взорвавшегося «морантского гостинца».

Караульные забегали туда-сюда, не зная, что предпринять.

Один из арбалетов Калам запихнул себе за пояс и вытащил отатараловый кинжал. Справа от входа остановились двое «истребителей собак». Оба глядели туда, откуда продолжали нестись крики раненых вперемешку с перепуганными воплями уцелевших. Помешкав еще мгновение, оба часовых бросились к месту нападения.

Калам выстрелил. Отдача была такой сильной, что у него заныло левое плечо. Стрела вонзилась в затылок того караульного, что бежал впереди. Кинжал, который сжигатель мостов метнул во второго, вошел между бронзовых пластин, пропорол кожаные доспехи и достиг сердца.

Калам быстро вытащил кинжал и, не обтирая лезвия, кинулся ко входу в шатер. Магическая защита рушилась слой за слоем. На пороге убийца перезарядил арбалет и приладил оружие к манжете, укрыв его в просторном рукаве. Затем таким же образом он спрятал и второй заряженный арбалет.

В главном помещении Калам застал лишь одного караульного. Тот стоял к нему спиной и, заслышав шаги, стремительно обернулся, загораживаясь двумя кеттрами. Капюшон мешал рассмотреть худощавое лицо воина, покрытое пардийской татуировкой. Но еще более впечатляющий знак был выжжен у него на лбу — перст.

— Здравствуй, Калам Мехар, — улыбнулся караульный. — Думаю, ты помнишь меня?

В ответ Калам выхватил второй кинжал и бросился на пардийца.

От схлестнувшихся лезвий посыпались искры. Пардиец был вынужден отступить на пару шагов, а потом вдруг резко дернулся вправо, расширяя себе пространство для контратаки. Но маневр не удался; Калам продолжал теснить пардийца, заставляя того обороняться.

Перст виртуозно владел тяжелыми ножами, сочетая быстроту и ловкость. От его ударов у Калама ныли кости запястий. Было ясно, что противник пытается переломить лезвия его кинжалов, естественно уступавших кеттрам по толщине. Но кинжалы были сделаны на совесть; пардийцу удавалось лишь царапать металл, оставляя там зазубрины.

Калам чувствовал, что понапрасну теряет драгоценное время. Отвлекающий маневр продолжался, но теперь разрывам «шрапнелей» отвечала магия. Он слышал гул ее ударов. У Корболо явно оказалось больше чародеев, чем предполагал Калам. Но все это происходило за стенами шатра. А внутри, помимо перста, с которым он сейчас сражался, оставалось еще двое.

Калам резко изменил позу. Он выбросил вбок левую руку, а правую почти прижал к груди. Стараясь уклоняться, а не вступать в бой, сжигатель мостов медленно сгибал левую руку. Он едва заметно качнул бедрами, потом отставил назад левую ногу. Пардиец бросился на него… Правой рукой Калам отбивался от кеттра, а левой, взметнув ее над головой, старался ударить сверху. На какое-то мгновение его противник смешался, не зная, который удар отражать. Пардиец посчитал левую руку Калама более опасной, но дал маху, ибо сжигатель мостов ловко пропорол ему низ живота правым кинжалом.

Моментально хлынула кровь, но пардиец еще держался на ногах. Он даже исхитрился выбить кинжал из левой руки Калама. Однако это было его последней удачей. Пардиец стал оседать, держась обеими руками за живот.

— Ошибаешься, приятель. Я тебя не помню, — сказал Калам, нагнувшись над поверженным противником.

Он вытащил свой кинжал, и умирающий пардиец повалился на ковер.

— Какой стыд, — послышалось возле задней стены шатра.

Калам не спеша повернулся на голос.

— А, Камист Релой. Тебя я тоже ищу.

Высший маг улыбнулся. По обе стороны от него стояли двое перстов. Один из них держал в руках кинжал Калама и с любопытством разглядывал оружие.

— Мы ожидали удара когтей, — продолжал Камист Релой. — А вот нападение призраков оказалось для нас полной неожиданностью. Но это, сам понимаешь, Рараку. Проклятая пустыня, она… пробуждается. Впрочем, теперь уже не важно. Скоро здесь наступит… тишина.

— У него в руках отатараловый кинжал, — подсказал Камисту другой караульный.

Чародей с сомнением взглянул на окровавленное лезвие:

— Неужели?

— Да, представь себе, — огрызнулся сжигатель мостов.

— Тогда вам придется захватить его силой. Сумеете? — спросил высший маг.

Часовой закинул второй кинжал Калама подальше.

— Мы видели, как этот тип сражается. Поодиночке мы вряд ли бы устояли. А вот сумеет ли он справиться с двоими сразу?

Калам молча кивнул. Он шагнул назад и убрал кинжал в ножны.

— Против вас двоих выдюжить трудно, — сказал он, бросая на пол желудь.

Маг и двое караульных резко отпрянули, словно бы Калам кинул им «морантский гостинец». Покружившись немного, желудь остановился.

Один из перстов хмыкнул и сапогом оттолкнул его от себя. Затем оба караульных стали надвигаться на Калама. У каждого было по два кинжала. Сжигатель мостов поднял руки, выпростал их из рукавов и вдруг резко согнул.

Оба перста со стоном попятились, пронзенные стрелами.

— Думать надо, с кем связываетесь, — бросил им Калам.

Камист Релой испуганно закричал и стал спешно открывать свой магический Путь.

Но его ударило волной другой магии, окутало черной огненной паутиной. Чародей бился в ней, словно муха, но вырваться не мог. Никто не спешил ему на помощь. Корчась в судорогах, Камист Релой повалился на пол. Сейчас он напоминал догорающую головешку.

Из угла, куда караульный зашвырнул желудь, появилась фигура в черном плаще.

— Мы никогда не прощали предателей. На вероломство ответ у нас всегда один, — сказал Быстрый Бен, наклоняясь над умирающим магом.

Калам подобрал второй свой кинжал и кивнул на заднюю стену:

— Думаю, он прячется там. — И добавил, широко улыбаясь: — Рад тебя видеть, дружище.

Быстрый Бен в ответ лишь молча кивнул.

«А он заметно постарел, — подумал Калам, глядя на соратника. — И очень устал. Лучше бы его шрамы остались на теле, чем на сердце. Мне и хочется расспросить его про Генабакис, и в то же время боязно».

— «Морантские гостинцы» — твоих рук дело? — осведомился он.

— Я тут ни при чем. И Худ тоже, хотя уже ошивается поблизости. Это все Рараку виновата.

— Я только что слышал те же самые слова от Камиста Релоя. Что-то не пойму я вас.

— Потом объясню, — пообещал Быстрый Бен и кивнул в сторону черного полога на внутренней стене. — Думаю, он там вместе со своей ведьмой Хенарой. Камист успел нагородить вокруг них массу заклинаний.

— Это предоставь мне, — усмехнулся Калам, доставая отатараловый кинжал.

Второе помещение было совсем небольшим. Почти все его пространство занимал громоздкий стол для карт. Только сейчас там лежали не карты, а труп Хенары. Струйки крови стекали по столу на пол.

Калам вопросительно поглядел на Быстрого Бена. Маг покачал головой.

Убийца осторожно подошел к мертвой ведьме. На ее груди что-то блестело. Жемчужина!

— Похоже, нам расчистили путь, — прошептал Калам.

На противоположной стене чернел еще один полог. Остриями кинжалов Мехар распахнул его.

Ни телохранителей, ни магов здесь не было. Корболо Дом сидел один на своем большом, напоминающем трон стуле. Голубоватая кожа напанца превратилась в серую. Дрожащими руками он отчаянно цеплялся за подлокотники. Голос Корболо был неестественно высоким. От страха изменник едва выговаривал слова.

— Я отправил к адъюнктессе посланца с письмом. Я написал ей, что мои «Истребители собак» готовы напасть на армию Ша’ик.

— Если ты думаешь, будто мы принесли тебе ответ Таворы, то сильно ошибаешься, — бросил ему Калам.

Напанец с ужасом глядел на Быстрого Бена.

— Мы думали, что ты… либо погиб вместе со всеми, либо остался на Генабакисе.

— Как видишь, я жив, здоров и уже в Семиградье. Тайскренн послал меня вперед. Неделю назад Дуджек Однорукий со своими легионами высадился в Эрлитане.

— С остатками легионов, — нашел в себе силы усмехнуться Корболо Дом.

— Этого более чем достаточно, чтобы пополнить силы адъюнктессы.

«Погиб вместе со всеми». Эти слова ударили Калама наотмашь. Неужели все сжигатели мостов погибли? И Скворец тоже? А что осталось от армии Однорукого? Кто же их так?

— Послушай, маг. Все не так плохо, как вам кажется, — вдруг затараторил Корболо Дом, подаваясь вперед. — Адъюнктесса победит, не потеряв ни одного солдата. Семиградье целиком вернется под власть Малазанской империи. А Ша’ик в цепях отправят в Унту, где она предстанет перед Ласин.

— А тебе и твоим головорезам простится все, что вы натворили? — спросил Быстрый Бен. — Да ты совсем спятил, Корболо Дом.

— Так умри же! — взвизгнул напанец.

Он спрыгнул со стула, намереваясь схватить чародея за горло.

Калам ударил напанца рукояткой кинжала в затылок. Корболо зашатался. Второй удар разбил ему нос.

Быстрый Бен поморщился, глядя на бездыханного отступника.

— Свяжи его, Калам, и покрепче. Слышишь, как тихо стало? Фокусы закончились. Пора уходить отсюда.

Калам принялся стягивать Дому руки.

— Куда мы его потащим?

— Есть у меня одна мысль.

— Бен, это… правда? Ну, что сжигатели мостов, и Скворец в том числе, погибли?

Жесткие темные глаза мага смягчились.

— Правда, Калам. От сжигателей мостов осталась лишь горстка. Хватка, Мутная, Молоток… Долго рассказывать. Потом, когда будет время.

— Слушай, давай прикончим его прямо здесь. Еще возиться с этой гнидой.

— Дружище, да я бы сам с удовольствием его придушил. Но этим наших ребят не вернешь. Глотки будешь резать не здесь и не сейчас.

«Возьми себя в руки, — мысленно приказал себе Калам Мехар. — Быстрый Бен прав. Всему свое время… Неужели Скворца больше нет?»

Настало время для решительных действий. На эту ночь и следующий день Бидиталу еще была нужна Ша’ик. И ее пустынная богиня — тоже. Если все пойдет как надо, можно будет и поторговаться.

«А как только ярость богини Вихря поутихнет, великолепие победы заворожит ее… и мы сумеем осуществить задуманное. Теперь я точно знаю, что сделал Фебрил. Я знаю, что затевают Корболо Дом и Камист Релой, что эти двое собираются сделать, едва только рассветет.

Их еще можно остановить. Еще не поздно отвести мечи, занесенные для удара».

Бидитал торопливо ковылял ко дворцу Ша’ик. Призраки так и вились вокруг него, но верные тени надежно защищали жреца. Вдалеке слышались крики, взрывы, грохот магических ударов. Бидитал прислушался. Похоже, это в лагере Корболо Дома.

«Значит, коготь уже там. С одной стороны, хорошо, но с другой — опасно. Во всяком случае, Камиста он отвлечет.

Вряд ли в городе успели перебить всех головорезов напанца, но чем ближе к дворцу, тем меньше вероятность на них наткнуться. Скорее бы туда добраться».

Вид факелов, горевших вокруг дворца, несколько успокоил Бидитала.

«Попробуем переиграть Дома. Пусть богиня Вихря узнает о грозящей ей опасности. Затем надо выследить этого вонючего бхок’арала Фебрила. Этот мерзавец вполне заслуживает, чтобы с него живьем спустили шкуру. Даже богиня… да, даже богиня будет вынуждена признать меня. Мою силу. Когда она увидит меня в окружении моих верных служителей…»

И тут чья-то рука, протянувшаяся из темноты, обхватила шею Бидитала. А затем подняла его в воздух, встряхнула и размаху бросила наземь. У Бидитала аж в глазах потемнело. Он судорожно закашлялся.

Служители-тени устремились на защиту своего повелителя. Послышалось рычание. Что-то тяжелое просвистело в воздухе. Слуги рассеялись. Бидитал поднял голову.

Над ним стоял… Тоблакай.

— А ведь я предупреждал, чтобы ты не трогал Фелисин, — с пугающим спокойствием произнес великан.

За его спиной теснились призраки и плененные им души.

— Погоди, Тоблакай! Мы оба служим одному богу. Выслушай меня. Я хочу спасти Ша’ик. Ее еще можно спасти.

— Я тебя предупреждал, но ты меня не послушал, — не обращая внимания на его бормотание, продолжал великан. — Я знаю, откуда исходят твои поганые желания, Бидитал. Я знаю, где прячется твое наслаждение. Ты присвоил себе право наслаждаться самому и лишать этого других. А теперь смотри!

Карса Орлонг воткнул меч в землю. Придерживая извивающегося Бидитала одной рукой, он сунул другую жрецу между ног. И эта рука безжалостно разрывала все, что ей попадалось. Потом она остановилась. Пальцы теблорского воина сомкнулись, и… в них оказался мясистый отросток с обрывками окровавленных жил.

Этой боли невозможно было найти никаких сравнений. Она разрывала Бидиталу не только тело, но и душу. Боль заживо пожирала его. А кровь все хлестала и хлестала, горячая, как огонь. У жреца начали деревенеть руки и ноги. Глаза не видели ничего, кроме лица Тоблакая. А тот спокойно ждал смерти Бидитала.

«Смерти? Какой же ты глупец, Тоблакай».

Карса отпустил шею умирающего жреца. Бидитал судорожно глотнул воздуха и попытался было закричать. Но юноша тут же затолкал ему в рот что-то мягкое и окровавленное.

— Вот, получай! Это тебе за всех несчастных девчонок, которых ты испоганил ради своего удовольствия. Подавись им!

Когда Бидитал очнулся, он сообразил, что идет не ко дворцу Ша’ик, а к вратам Худа. Вокруг бога Смерти уже толпились демоны. Подобно жрецу, они любили наслаждения и мечтали поскорее впиться в свою новую жертву. Демонов ждала целая вечность наслаждений, а самого Бидитала — вечность, исполненная боли и страданий, ибо даже Худ понимает, сколь необходимо соблюдать равновесие.

Лостара Йил выбралась из ложбины. Она сощурила глаза, вглядываясь во тьму. За ее спиной в звездном свете блестели пески пустыни. Оазис и развалины города скрывались во тьме. Не так давно оттуда доносились ослабленные расстоянием крики и взрывы, но затем все стихло.

К ночи ощутимо похолодало. Лостара проверила оружие и приготовилась уходить.

— Не шевелись, — послышалось справа от нее.

Женщина резко повернула голову и сердито наморщила лоб.

— Котильон, если ты явился сюда подглядывать, тут не на что смотреть. Я растолкала Жемчуга. Удивительно, но он жаловался лишь на головную боль. Сейчас он где-то… не здесь.

— Да, дорогая. Но он уже возвращается. Жемчуг почувствовал, что́ грядет.

— Неужели это настолько страшно, что вынуждает тебя прятаться возле меня?

Котильон пожал плечами.

— Бывают моменты, когда разумнее всего отойти в сторону и… просто ждать. Священная пустыня тоже чувствует приближение древнего врага. Если понадобится, она поднимется и даст отпор. Но положение еще серьезнее. Осколок Куральда Эмурланна, который богиня Вихря стремится подчинить себе, тоже пробудился. Богиня спешно создает портал. Даже не портал, а громадную дыру, которая должна поглотить весь оазис. Сама того не понимая, она ведет опасную игру с бессмертным сердцем Рараку, считая себя могущественной повелительницей. Но горькая ирония заключается в том, что она сама — только игрушка в руках гораздо более умного и коварного бога, который стремится забрать осколок Куральда Эмурланна, назвать его домом Цепей и установить там свою власть. А потому, Лостара, моя дорогая танцовщица Тени, мы пока останемся здесь. Глупо и опасно вмешиваться в противостояние миров. По сравнению с этим война армий адъюнктессы и Ша’ик — всего лишь детская забава.

— Нас с Жемчугом это противостояние миров не касается, — упрямо возразила Котильону Лостара. — Мы явились сюда искать Фелисин.

— Вы нашли ее, но она остается вне вашей досягаемости. По крайней мере, сейчас.

— Так что, прикажешь ждать, пока путь к ней не расчистится?

— Вот именно, дорогая. Терпеливо ждать.

Возле Котильона заклубились тени, и он исчез.

— Без тебя спокойнее, — проворчала Лостара.

Она поплотнее закуталась в плащ и уселась ждать.

Фебрила пытались застрелить из арбалетов. Убийцы ползли к нему во тьме, но древние заклинания убивали их одного за другим. Осмотрев растянутую им магическую паутину, чародей удостоверился в том, что больше сюда никто не сунется. Корболо Дом и Камист Релой заперты в собственном логове призраками и тайными служителями Малазанской империи. Кто из них хуже? Этого Фебрил не знал.

Правда, его собственная магическая паутина тоже пострадала. В ней зияли кровавые дыры, лишая Фебрила возможности узнать, что сейчас происходит в том или ином месте. Но главное, что кровавые следы не тянулись к нему… правильнее сказать, пока еще не тянулись. Скоро оазис за его спиной превратится в кошмар наяву. И все враги окажутся перед лицом таких потрясений, что им будет уже не до Фебрила.

До рассвета оставалось чуть больше двух колоколов. Над оазисом еще владычествовала тьма, но небо на востоке уже начинало светлеть. Фебрил смотрел на перемигивающиеся звезды. Пока все шло наилучшим образом.

За его спиной выросла внушительная тень.

— Я никогда тебе не доверял, — прогремел знакомый голос.

Фебрил попытался вывернуться, но не успел. Его схватили, подняли в воздух и с размаху швырнули на землю. Потом его спину придавило что-то тяжелое. Позвоночник хрустнул, как ломкое дерево на морозе.

Карса Орлонг отпихнул ногой труп Фебрила. Он смотрел на звезды, втягивая в себя холодный воздух, и мечтал, чтобы в голове у него прояснилось.

Но в его мозгу дребезжал голос Уригала, который настойчиво требовал, чтобы юноша поскорее покинул оазис.

Ложный бог уридов не только приказывал. Он объяснял, почему Карсе нужно спешно убраться прочь. Его буквально выталкивали отсюда, подальше от надвигающихся событий.

Но Карса не любил, когда с ним обращались подобным образом. А потому он обеими руками взял меч, держа его так, чтобы острие не касалось земли, и заставил себя повернуться к оазису лицом.

Тысячи призрачных цепей туго натянулись и потащили воителя прочь. Однако теблор сдавленно рычал и упрямо шел вперед.

«Я — хозяин этих цепей. Я, Карса Орлонг, не склоняюсь ни перед кем: ни перед богами, ни перед душами убитых мною. Я пойду туда, куда считаю нужным, и либо вы прекратите тянуть меня назад, либо я разом оборву все цепи».

Они что, совсем обезумели? Как можно покинуть оазис, если его верный Буран остался в каменном лесу?

Ночь над оазисом разорвал двойной протяжный вой. Карса Орлонг улыбнулся.

«Ну вот и они».

Подняв меч чуть выше, юноша зашагал вперед.

Карса не знал, сумел ли он разорвать цепи. Кажется, нет. Но так или иначе, его больше не пытались тянуть назад. Всякое сопротивление его воле прекратилось. Надолго ли? Трудно сказать. Сойдя с уступа, воитель стал спускаться по склону, вновь окунаясь в темноту.

Гамет беспокойно ворочался на походной койке. Ему было тяжело дышать, как будто чья-то невидимая рука сдавливала горло. В голове гудело и гремело; источник боли прятался где-то внутри черепа, чуть выше правого глаза.

Такой боли верховный кулак не испытывал еще никогда. Он без конца менял положение, заставляя койку жалобно скрипеть. К горлу подступила тошнота. Гамет крепился, ибо сил встать и выйти из шатра у него не было. А затем его вытошнило прямо на пол. Увы, насильственное освобождение желудка не принесло облегчения: голова по-прежнему раскалывалась.

Он то закрывал глаза, то снова открывал их. Никакой разницы: а повсюду была темнота. После падения с лошади головные боли мучили Гамета почти ежедневно, но до сих пор они были терпимыми.

От его метаний едва затянувшаяся рана на ладони вновь открылась, и, когда Гамет вцепился себе в волосы, не зная, чем еще заглушить невыносимую боль, лицо у него стало липким от крови. Рана была совсем пустяшная, но огонь от нее распространился по всей руке.

Кулак со стоном сполз на пол и встал на четвереньки, свесив голову.

«Нельзя просто лежать и ждать. Я должен двигаться, должен что-то делать. Хоть что-нибудь, пусть даже самое бессмысленное».

Потом в его памяти вдруг случился странный провал… Когда Гамет очнулся, то обнаружил, что стоит у выхода из шатра. Он был в полном боевом облачении: на руках кольчужные перчатки, на голове шлем. Когда и как он сумел одеться — этого старик не помнил. Боль утихала, ее место занимала холодная пустота.

«Нужно уезжать отсюда. Просто ускакать прочь».

Он вышел из шатра. Караульная привычно отсалютовала ему, но кулак лишь махнул рукой и поспешил к загону, где стояли кони.

«Уехать. Прочь отсюда. Пора».

Гамет приладил седло, дождался, пока лошадь выдохнет, и немного подтянул подпругу. Умная у него лошадь. Из конюшен Паранов. Быстрая и сказочно выносливая. Кони такой породы непременно проверяют каждого, кто садится на них, — достоин ли быть всадником. Неумелого наездника могут и сбросить.

Гамет забрался в седло. Он радовался, что может вновь скакать верхом. Лошадь понеслась к заднему скату, обогнула извилистый «коралловый остров» и устремилась вниз, к равнине.

На уступе Гамет увидел троих детей и ничуть не удивился, что они здесь.

«Эти трое — очевидцы грядущего. Они должны все увидеть своими глазами».

Нихил, Бездна и малыш Ковырялка.

Гамет подъехал к ним и сразу же услышал голос Ковырялки:

— Виканцы и малазанцы будут на флангах. Вам надлежит атаковать главный скат «Истребителей собак». — Для верности он махнул ручонкой, указав направление.

Внизу, на равнине, двигались в темноте всадники и пехотинцы. Оттуда долетали лязг оружия и топот конских копыт. Над головами воинов виднелись ветхие знамена, и не было ветра, на котором они могли трепетать.

— Поезжай к ним, верховный кулак, — сказал ему приемный сын Кенеба.

Гамет отсалютовал малышу и пришпорил лошадь.

Доспехи воинов были черного или ржаво-красного цвета. Нащечники их шлемов покрывали затейливые украшения. Бойцы были вооружены короткими копьями и щитами с крестообразными перекладинами. Гамет ехал вдоль строя пехотинцев, не переставая восхищаться марширующими солдатами.

Затем появился отряд всадников. Один из них, чей шлем украшали бронзовые крылья, напоминавшие крылья дракона, приблизился к Гамету и спросил:

— Ты поедешь с нами, воин?

— Не могу, — ответил Гамет. — Я — верховный кулак и должен командовать бойцами.

— Только не сегодня, — возразил всадник. — Едем с нами. Ты будешь сражаться, как простой солдат, о чем так давно мечтал. Помнишь прежние битвы, когда все было предельно ясно: нужно уничтожать врагов и прикрывать соратников, что рядом с тобой? Сегодня тебя ждет такая же битва. Пусть командуют боги. Едем с нами, навстречу свободе и славе.

Внутри Гамета все возликовало. Голова перестала болеть. По жилам заструилась горячая кровь. Он давно ждал такого сражения, где можно вновь почувствовать себя простым солдатом. Долой бремя командира!

Гамет обнажил меч, наполнив характерным скрежетом гулкий ночной воздух.

— Так ты едешь с нами? — радостно смеясь, спросил всадник.

— Да, дружище.

Они достигли подножия выложенного камнями ската и там остановились, дожидаясь, пока отряд построится широким клином. А потом этот клин устремился вверх. Конские копыта звонко ударяли по камням, высекая искры.

В стане «Истребителей собак» было по-прежнему тихо.

«Беспечные глупцы. Они проспали наше появление, — подумал Гамет. — А может, это магия сделала наше приближение неслышимым? Ничего удивительного, ведь Нихил и Бездна по-прежнему стоят там и наблюдают за нами».

Отрядный знаменосец находился совсем близко от Гамета. Старик пригляделся. Он перевидал множество самых разных стягов, но такого еще не встречал. Чувствовалось, он побывал не в одном сражении. Видом своим флаг немного напоминал знамена хундрилов. Стало быть, этот отряд — часть легиона «Выжженные слезы»? Тогда понятно, почему на воинах столь древние доспехи.

«Слишком долго они пролежали в сундуках. Моль и прочие прожорливые твари успели хорошенько попировать на всем, что сделано из материи. Кожа тоже порядком истлела. Зато бронзовые пластины сохранили прочность, лишь потемнели от времени. Надо будет подсказать командиру, чтобы велел привести амуницию в порядок…»

Все эти мысли мелькали в голове Гамета, пока неутомимая лошадь несла его на вершину ската. Старый солдат взмахнул мечом и издал свирепый боевой клич.

Клин нападавших врезался в вершину холма. Прямо в траншеи, где спали ничего не подозревавшие «Истребители собак».

Гамет ожидал услышать громкие крики, но все звуки были какими-то приглушенными, словно бой происходил в лиге отсюда. Перед ним замелькали объятые ужасом лица солдат Корболо Дома. Они раскрывали рты, чтобы закричать, но оттуда слышался лишь шепот. Казалось, песок впитывает всю силу их голосов, как впитывал он кровь и желчь гибнущих «Истребителей собак».

К траншеям рванулась подоспевшая пехота. В воздухе замелькали черные лезвия мечей. А по соседнему, восточному скату уже поднимались виканцы. Видя их знамена, старик радостно улыбнулся. Все три клана здесь: Ворона, Дурного Пса и Куницы.

Из тьмы небес посыпались стаи мотыльков-накидочников. Им даже не надо было драться за добычу: трупов и крови хватало на всех.

С того ската, что находился к западу от Гамета, послышались взрывы «морантских гостинцев». Старик ожидал, что сейчас задрожит земля и гулкое эхо еще не раз повторит эти звуки. Но опять они доносились словно бы издалека. На мгновение Гамету показалось, что он смотрит на громадную стенную роспись, изображающую какое-то давнее сражение. Застывшая во времени, эта битва была вечной.

Но главным оказалось вовсе не это. К «Истребителям собак» пришло возмездие. Настал час расплаты за зверские убийства малазанских солдат и мирных жителей. Достойный противник еще мог бы рассчитывать на снисхождение. Но предателям пощады не было и быть не могло.

Гамет смотрел на происходящее и не верил своим глазам. Хваленые солдаты Корболо Дома, вымуштрованные на малазанский манер, почему-то даже не пытались обороняться. Они просто гибли под натиском противника или же бросались наутек. Но отбежать удавалось лишь на несколько шагов, после чего их настигал удар меча, копья или конского копыта. Гамет понимал их ужас; ему даже нравилось смотреть на эти перекошенные лица. Он никогда не был кровожадным, но сейчас со странным наслаждением взирал на то, как падают отсеченные головы, а из располосованных тел хлещет кровь.

А потом он услышал песню. Поначалу тихая, будто шелест волн на далеком берегу, песнь обретала силу. Вскоре она зазвучит во весь голос.

«Да, это произойдет уже совсем скоро. Нам нужна эта песнь. Мы слишком долго ждали ее — прославляющую наши деяния и битвы, наши жизни и смерти. Мы нуждались в собственном голосе, дабы наши души непрестанно шли вперед. К новым сражениям. К новым войнам. Шли, чтобы заполнить полуразрушенные стены, чтобы защищать давным-давно высохшие гавани и мертвые города, где когда-то кипела жизнь. Да, на берегах мелкого теплого моря жизнь била ключом.

Даже воспоминания нуждаются в защите. Даже память нужно отстаивать».

Гамет продолжал сражаться бок о бок со своими новыми товарищами. Он уже успел полюбить их — стойких, немногословных воинов, и, когда к нему подъехал всадник в знакомом шлеме с драконьими крыльями, старик приветственно помахал ему мечом.

Всадник снова засмеялся. Рука, забрызганная вражеской кровью, подняла забрало шлема… На Гамета глядело смуглое женское лицо с пронзительно-синими глазами, окаймленными паутинкой мелких морщин.

— Куда теперь? — спросил Гамет, удивляясь, что даже голос его звучит приглушенно, словно бы издалека. — Мы уничтожили еще не всех врагов. Надо ехать в оазис.

Женщина улыбнулась, продемонстрировав ослепительно-белые зубы.

— Мы не станем воевать с соплеменниками. Наше сражение окончилось. Завтра здесь снова прольется кровь, но мы уже будем далеко отсюда, ибо отправляемся на побережье. Ты поедешь с нами, воин?

Гамет понимал: этот отряд нуждался в нем, старом, опытном солдате. Однако в глазах женщины было что-то еще. Нечто манящее, зовущее, и не только на битву.

— Я готов.

— И ты согласен оставить своих прежних друзей, Гамет Уль’Паран?

— Ради тебя — да.

Сердце старика капитулировало без боя, не в силах устоять перед ее улыбкой и радостным смехом.

Гамет в последний раз обвел глазами соседние скаты. Виканцы двигались к оазису. Над восточным скатом кружил одинокий ворон. Малазанцы на западе отступили. Странно, но пир накидочников оказался недолгим. Над траншеями было пусто, а внутри них — тихо. Живых среди «Истребителей собак» не осталось.

«Возмездие. Она будет довольна. Она поймет и обрадуется.

И я тоже очень рад.

Прощай, адъюнктесса Тавора».

Корик опустился рядом со Скрипачом, пытаясь понять, куда так пристально смотрит их командир.

— Что вы там разглядываете? — допытывался парень. — Темень ведь сплошная. А, сержант?

Скрипач потер усталые глаза.

— Да так, ничего… Бессмыслица какая-то получается.

— Так нам что, завтра и сражаться не придется?

Скрипач оглянулся на сетийца. Чувствовалось, парень хоть сейчас готов ринуться в бой.

— Знаешь, Корик, выражение «боевая слава» красиво звучит лишь в сказаниях и в балладах. Там все выглядит вдохновляюще, как на старинной шпалере. И даже головы красиво валяются в лужах крови. Ты еще до Рараку успел понюхать, чем пахнет настоящее сражение. Так что оставь боевую славу сочинителям баллад и… призракам.

— Что-то не пойму я вас, сержант. Вы, считай, всю жизнь тянете солдатскую лямку. И если не испытываете жажды битвы, то зачем вы тогда вообще здесь?

— Сам не знаю, Корик. Быть может, меня сюда позвали.

— Бутылка толковал про какую-то песню, которую вы якобы слышали. Это все из-за нее, что ли?

— Да.

— И о чем эта песня?

— Быстрый Бен, думаю, сумел бы тебе объяснить. Знаешь, мне эта песня как будто нашептывает: «Не оплакивай погибших сжигателей мостов. Они стали Взошедшими».

Корик начертил в воздухе знак, отвращающий злые силы, и отодвинулся подальше.

— Чего ты испугался? Я же говорю о погибших. Ну а те, кто остался в смертном мире, мы… делаем вид, что живем.

— Да вы никак помирать собрались?

— Еще чего не хватало, — буркнул в ответ Скрипач.

— Вот и правильно, не торопитесь. А то мы привыкли уже к своему сержанту. Нам другого не надо.

И, высказавшись подобным образом, Корик ушел.

Скрипач вновь повернулся в сторону оазиса.

«Ты еще не знаешь, парень, каково терять тех, к кому привык».

Он вновь сощурился, но в кромешной тьме это не помогало. Там, на подступах к оазису, что-то происходило.

«Странно. Как будто… мои друзья сражаются. Я почти слышу звуки битвы. Почти».

Его наблюдения оборвал ужасающий вой, эхом отозвавшийся в окрестных скалах. Следом завыл второй зверь.

— Худ их побери! — пробормотал Скрипач, вскакивая на ноги.

— Сержант, что это? — послышался встревоженный голос Улыбочки.

«Нет, такого просто не может быть. И все же…»

Он заметил, что тьма над оазисом вдруг начала меняться.

К ним подъехал отряд всадников. Заклубилась пыль. Лошади били копытами и испуганно трясли гривами.

Леоман Неистовый остановил свой отряд, затем махнул Кораббу, чтобы ехал вместе с ним.

— Мы соскучились по тебе, Леоман, — приветствовал пустынного воина Маток.

— Мой шаман впал в беспамятство, — перебил его Леоман. — Что-то напугало его до смерти. Маток, что происходит в оазисе?

Вождь кочевников начертил в воздухе отвращающий злые силы знак и только потом ответил:

— Рараку пробудилась. Призраки восстали, явились из древнейших воспоминаний пустыни.

— И кто же их враг?

Маток покачал головой.

— Там и не разберешь. Предательства громоздятся друг на друге, будто курган из костей. Я вывел своих воинов из оазиса и приказал им встать между Ша’ик и малазанцами. Все остальное пребывает в полнейшем хаосе.

— Стало быть, Маток, ты не можешь ответить на мой вопрос.

— Боюсь, сражение мы уже проиграли.

— А что с Ша’ик?

— Она вручила мне Книгу Дриджны. Я поклялся охранять святыню.

Леоман нахмурился.

Корабб взглянул на оазис. Он был весь окутан небывалой темнотой, в которой живые смешались с духами и призраками. Корабб содрогнулся: ему показалось, что он видит отряды воинов, движущиеся к скатам.

— Теперь куда, в Й’Гхатан? — спросил Леоман.

— Вместе с моим племенем, — кивнул Маток. — Под твоим командованием я оставляю почти девять тысяч пустынных воинов.

— Они не решат исход сражения, — возразил Леоман. — Основная тяжесть битвы все равно падет на плечи «Истребителей собак». У меня не остается иного выбора. И времени менять тактику тоже нет. Позиции определены. Она слишком долго ждала… Но ты так и не ответил мне: что с Ша’ик?

— Богиня Вихря по-прежнему оберегает ее, — сказал вождь кочевников. — Даже убийцам Корболо Дома к ней не подобраться.

— Напанец хитер. Он предчувствовал, как все может повернуться. Не удивлюсь, если теперь мерзавец придумал что-нибудь еще.

— Эта ночь разбила мне сердце, — вздохнув, признался Маток.

Леоман понимающе кивнул.

— Тогда до встречи в Й’Гхатане, Маток.

— Ты поедешь к Ша’ик?

— Вынужден.

— Скажи ей, что…

— Я понял. Обязательно скажу.

Маток и сам не замечал, как по его морщинистым щекам катятся слезы.

— Леоман, Дриджна когда-то принадлежала не богине, а нам, племенам пустыни. Она гораздо древнее, чем думают. И священная книга не содержит в себе пророчества о грядущем: на самом деле это всего лишь летопись давнишних событий.

— Знаю, дружище. Береги ее и езжай с миром.

Маток развернул лошадь в сторону западной тропы. Потом резко махнул соплеменникам и скрылся во мраке. Леоман долго глядел им вслед.

Ночную тишину сотряс ужасающий вой, какой, наверное, умеют издавать только демоны. Потом он повторился.

Корабб увидел, что Леоман весь напрягся и оскалил зубы.

«Два зверя готовы сойтись в поединке. Боги, чего ждать нам, смертным?»

— Держать оружие наготове! — скомандовал Леоман.

Отряд продолжил путь. Сколько раз Корабб ездил по этой тропе, но никогда еще она не казалась ему такой зловещей.

Чем ближе подъезжали они к оазису, тем глуше стучали копыта их лошадей, как будто тьма поглощала все звуки. Жуткий вой больше не повторялся, и Корабб начал думать, уж не послышалось ли ему. Никакая смертная глотка не способна исторгнуть такой вой. Может, это демоны или прочая нечисть пугают друг друга?

Им оставалось лишь миновать ущелье, когда… Стрелы, градом вылетевшие из темноты, застревали в спинах людей и в боках лошадей. Их атаковали сразу спереди и сзади.

«Истребители собак!»

Каким-то чудом Кораббу удалось не получить ни одной царапины. Впрочем, кто-то явно торопился «исправить» этот промах. Слева к нему бежал воин, размахивая мечом. Корабб в ответ поднял свой.

— Постой! Это же я, Худ тебя побери!

— Леоман? Что случилось?

— Подо мной убило лошадь.

Корабб подал командиру руку и помог влезть на коня.

— Вперед, Корабб! Скачи во весь опор!

Всадники в черных доспехах играючи преодолевали низкую стену. Их руки сжимали рукоятки тяжелых боевых топоров.

Быстрый Бен бросился к темневшей впереди яме. Бормоча проклятия, Калам последовал его примеру. Связанного напанца он просто скинул туда, как мешок. Над ними замелькали копыта, роняя вниз песок и камешки.

— Кажется, все проскакали, — выдохнул Калам. — И откуда только эти молодцы взялись?

— Рараку выпустила своих призраков, — ответил маг, очищая глаза от песчинок. — Давай-ка мы полежим тут еще немного.

— Это они пели? Мне их голоса все мозги пробуравили.

— И мне тоже, дружище. Скажи, ты в последнее время общался с кем-нибудь из таннойских духовидцев?

— Нет. Я как-то не имею привычки водить знакомство со жрецами. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что это таннойская песнь. Если бы она касалась лишь древних призраков, которых мы только что видели, мы бы ее не услышали. Боюсь, мы бы вообще уже ничего не услышали. Валялись бы сейчас на земле, разрубленные на мелкие кусочки. Калам, эта таннойская песнь принадлежит сжигателям мостов.

— Что-о?

— Удивлен? Небось думаешь, уж не спятил ли я? Нет, дружище. Все достаточно просто: какой-то духовидец выведал нашу историю и превратил ее в песню. Но чтобы песнь обрела силу, сжигатели мостов должны были погибнуть. Так оно и случилось, если не считать нас с тобой.

— Ты еще Скрипача забыл… Постой! Тогда, в Эрлитане, он говорил про какого-то духовидца.

— Тут есть еще одна закавыка. Жрецу нужно было до него дотронуться. Допустим, пожать руку, обнять или поцеловать.

— Вот паршивец! Я еще тогда пытался узнать, что к чему. А он юлил, отнекивался, дурачком прикидывался… Говоришь, поцеловать? Напомни мне поцеловать Скрипача, когда я его увижу. Уж я отвешу ему незабываемый поцелуй.

— Как бы там ни было, сжигатели мостов совершили Восхождение, — сказал Быстрый Бен.

— Ты хочешь сказать, примкнули к сонму Взошедших? Но как такое может быть?

— Если бы я знал, Калам. Да уж, наверняка это первый подобный случай. Чтобы простые солдаты, да еще целый отряд сразу… нет, прежде такого определенно не бывало.

— Ну, разве что у т’лан имассов.

— Забавная мысль, — щурясь, произнес маг. — Но сейчас важно не это. Песнь пробудила духов Рараку. Они восстали, чтобы сражаться. И не только древние духи. Готов поклясться, когда мы удирали из лагеря «Истребителей собак», я видел над траншеей виканское знамя.

— А что, если Тавора решила не ждать утра?

— Тавора вообще понятия не имеет, что творится сейчас в оазисе. Отатараловый меч ей мешает. Сомневаюсь, чтобы и ее маги знали.

— Что еще скажешь хорошего, приятель? — невесело усмехнулся Калам.

— В самой тьме заключена магия. Вспомни, как всегда появлялся Аномандер Рейк. Вокруг темнело, земля дрожала. Каждому, кто при этом присутствовал, казалось, что его вдавливает в землю.

— Только не говори мне, что сюда еще и Сын Тьмы пожалует.

— Надеюсь, что нет. Он сейчас занят. Чем именно, потом объясню. А нынешние шум и грохот — это от призраков.

— А вой, который мы слышали, тоже исходит от призраков? — сердито спросил Калам. — Это воют две Гончие. По пути в оазис мне пришлось удирать от них. Поверь, они еще хуже, чем Псы Тени.

И опять Быстрый Бен уставился на него в упор. Калам был готов ударить мага.

— Прекрати так на меня смотреть! Я сумел сбежать только потому, что бросил против монстров азаланских демонов. Гончих они, правда, не остановили, но хотя бы отвлекли на себя, а я выиграл время.

Быстрый Бен изумленно выгнул брови.

— Калам, а где, интересно, ты раздобыл азаланских демонов? И вообще, где тебя носило после нашей последней встречи?

— Могу ответить твоими словами: долго рассказывать. Потом.

Маг осторожно выпрямился, но не встал, а присел на корточки, обшаривая глазами развалины стены.

— Псы Тьмы. Дераготы, стало быть. Кто же разбил их цепи?

— Увы, имени своего освободителя они не назвали, — огрызнулся Калам.

— Вообще-то, меня не столько интересует, кто их освободил, сколько то, что они тут делают.

— Да не все ли равно? Нужно просто убраться с их дороги, и подальше. Остальное нас не касается.

— Ошибаешься, дружище, еще как касается, — возразил Быстрый Бен, продолжая наблюдать за развалинами. — Непременно нужно выяснить, что им здесь понадобилось.

Калам издал стон.

Шерсть на загривках собак стояла дыбом, нависая над странно сгорбленными мускулистыми плечами. У них были длинные толстые шеи и приплюснутые головы с выпирающими челюстями. На телах, покрытых черной шерстью, виднелись многочисленные шрамы. Бездонные глаза были совершенно пустыми и безжизненными.

Повадками своими Псы Тьмы одновременно напоминали гиену и равнинного медведя: коварные, ненасытные и жестокие, на всех вокруг взирающие с презрением.

Они замедлили бег, а потом и вовсе остановились, устремив вверх блестящие носы.

Гончие явились сюда убивать. Вырывать жизнь из тел, сокрушать всех, кто только попытается встать у них на пути или же окажется там случайно. Этот мир был для них новым. Вернее, изменившимся до неузнаваемости. Здесь не было сородичей. Только враги, которых нужно уничтожить.

Нельзя сказать, чтобы дераготы слишком уверенно чувствовали себя в этом преобразившемся мире. Их миссией было крушить и убивать, но они пока еще медлили. Глаза Псов Тьмы были устремлены к двуногому, что спокойно стоял и, казалось, ждал их.

Карса Орлонг шагнул вперед. Над развалинами загремел его низкий голос:

— Хозяин Уригала слишком далеко зашел в своих неуемных замыслах. Он вознамерился было стать и вашим хозяином, но передумал и теперь отказывается от вашей помощи. Мне вы тоже не нужны, — с улыбкой добавил теблорский воин.

Гончие попятились и встали на расстоянии друг от друга, открывая проход.

Карса улыбнулся.

«Вы не из этого мира».

— Вы же позволите мне пройти? — спросил он и мысленно добавил: «Довольно с меня на сегодня столкновений».

Гончие слегка зарычали.

— Вы помните тоблакаев? Увы, мои соплеменники стали слишком изнеженными. Мирная жизнь ослабила их. Теперь они не в силах противостоять т’лан имассам, форкрул ассейлам и яггутам. Хуже того, мои сородичи настолько измельчали, что не могут расправиться даже с низинниками, и натианская шваль превратила их в рабов.

Собаки снова зарычали.

— Да, зверюшки, моих соплеменников пришлось безжалостно встряхнуть. Но вы помните, какими были когда-то тоблакаи. Поэтому вы не станете мне мешать.

И Карса двинулся между Гончими Тьмы, держа себя так, будто он принял их молчаливое позволение.

Однако Псы бросились на него. Впрочем, воитель и не сомневался, что они это сделают.

Карса припал к земле, склонившись влево и подняв меч над головой. Острие клинка тоже глядело в ту сторону, поскольку теблорский воин знал, что первой до него доберется именно эта Гончая. И уже приготовился нанести удар ей в грудь.

Однако ребра грудины оказались крепче, чем он рассчитывал, и не треснули. Волнистое кремневое лезвие лишь сумело оставить широкую кровавую полосу, тянущуюся вдоль ребер.

Карса пружинисто распрямился и ударил Пса Тьмы по ключицам. Гигантские челюсти щелкнули у самого его затылка. Отдача оказалась настолько сильной, что теблор едва не выронил меч. Зато этот удар раскрошил Гончей ребра, надломленные предыдущим.

Мощные зубы впились ему в правую ногу чуть ниже колена. Собака приподняла дерзкого воина над землей и тут же опрокинула его набок, однако челюсти не разжала. Но хуже всего было то, что Карса не удержал в руках оружие.

Гигантские резцы рвали кожу и жилы юноши, а клыкам не терпелось вгрызться в кости. К Карсе подошла вторая Гончая Тьмы и стала трепать его ногу из стороны в сторону. Первая собака тем временем отползла в сторону, волоча передние лапы. Из располосованной груди обильно капала кровь.

Карса не пытался освободить из плена правую ногу. Вместо этого он резко вскочил на левую и всей тяжестью тела придавил противника. Его руки двигались вдоль извивающегося тела зверя, пробираясь к его плечам. Испустив боевой клич теблоров, юноша стал поднимать Гончую Тьмы за передние лапы. Челюсти ее разжались сами собой. Задние лапы лихорадочно молотили воздух. Отчаянный рывок — и Карса вновь придавил собаку к земле. Треснули обломки каменной плиты, выбросив вверх облако пыли.

Теперь Гончая Тьмы извивалась у него между ног. Воитель опустился на колени. Его пальцы сомкнулись на глотке собаки. Та яростно зарычала, и гигантские клыки впились юноше в запястья. Тогда Карса одной рукой сжал зверюге нижнюю челюсть.

Это было противоборство двух невероятно сильных противников. Задние лапы Гончей царапали и рвали доспехи Карсы. Когти вгрызались ему в кожу. Однако теблор не убирал руки. Он резко надавил на собаку. Еще сильнее. Еще.

Гончая отчаянно дергала задними лапами. Юноша продолжал давить, пока… не услышал громкий скрежет, а затем — странный хлопок. Затылок собаки треснул.

Из ее глотки вылетел стон, похожий на всхлипывание. Карса сжал правую руку в кулак и втолкнул его Гончей в глотку. Лапы зверя в последний раз дернулись и обмякли.

Издав торжествующий рык, юноша поднял своего врага за шею и еще раз швырнул на землю. Хрустнули сломанные кости. Из разорванной пасти вырвалась струя крови вперемешку с пенящейся слюной.

Воитель выпрямился. С волос капали кровь Пса Тьмы и его собственный пот. Карса обернулся, ища первую Гончую, но увидел лишь кровавый след, уводящий в темноту. Юноша нагнулся за мечом и, пошатываясь, двинулся по следу.

Калам и Быстрый Бен, прятавшиеся за развалинами стены, молча следили за воином-великаном.

Над местом сражения заклубились тени. Словно мотыльки-накидочники, они подлетали к трупу поверженной Гончей и в ужасе взмывали вверх.

С кинжалами в обеих руках Калам приблизился к мертвому зверю. Быстрый Бен шел за ним. Оба молча разглядывали изуродованный труп дерагота.

— Слушай, маг, давай бросим это напанское дерьмо где-нибудь поблизости, а сами подадимся в более спокойное место.

— Отличный план.

— Только что придумал.

— Мне нравится. Да ты умница, Калам.

— Еще бы! Я же всегда говорил тебе, что, помимо красивой внешности, у меня есть еще кое-что.

Они повернулись и, не обращая внимания на тени, изливавшиеся из растревоженного осколка Куральда Эмурланна, пошли туда, где оставили Корболо Дома.

«Друг, это ты?»

Геборик покосился на уродливого четырехглазого демона, неожиданно выпрыгнувшего перед ним. И осторожно ответил:

— Если мы прежде и встречались с тобой, я не помню, когда и где именно.

«Объяснение всегда полезно. Я — брат Л’орика. Он лежит в двенадцати шагах слева от тебя. Прости, должен уточнить. Для твоих ног это будет пятнадцать шагов. Твои ноги почти такие же короткие, как мои».

— Отведи меня к нему.

Демон не двигался.

«Ты друг?» — вновь мысленно спросил он.

— Более или менее. У нас с ним одинаковые недостатки.

«Я это заметил. Идем».

Геборик пошел следом за неуклюже ковыляющим демоном. Тот не переставал улыбаться.

«Жрец с лапами тигра. Иногда. В другое время человеческие руки с зеленым бездонным сиянием. Я потрясен. Какие узоры на твоей коже! Замечательно. Думаю, мне было бы нелегко разорвать тебе горло. Даже если я бы был безмерно голоден, что случается постоянно. Размышляю. Ужасная ночь. Призраки, убийцы, магические Пути, молчаливые битвы. Неужели никто в этом мире не ложится спать?»

Демон привел Геборика на полянку.

Доспехи Л’орика были густо покрыты засохшей кровью, однако сам маг выглядел вполне здоровым. Он сидел, скрестив ноги и закрыв глаза. Грудь его равномерно вздымалась. Перед ним на пыльной земле были разложены карты из Колоды Драконов.

Геборик уселся напротив Л’орика.

— Вот уж не знал, что ты этим балуешься, — проворчал дестриант.

— Да какое уж там баловство, — шепотом ответил Л’орик. — Все очень серьезно. Я хотел сказать: у Колоды появился Управитель, и он узаконил дом Цепей.

Глаза Геборика изумленно округлились, а затем сузились до щелочек.

— Пусть боги неистовствуют, но он был вынужден это сделать.

— Знаю. Отныне Увечный Бог связан с Фатидом наравне со всеми другими богами.

— Стал полноправным игроком, — усмехнулся Геборик. — Ну-ну… Да вот только не придется ли ему потом об этом пожалеть?

— Увечный Бог давно уже зарится на этот осколок Куральда Эмурланна и готов нанести удар, хотя сейчас у него не столько возможностей, сколько было вчера вечером.

— Это еще почему?

— Бидитал мертв.

— Рад слышать. И кто же его убил?

— Тоблакай.

— А вот это уже не слишком приятная новость.

— Нравится нам или нет, но мне думается, что Тоблакай стал Рыцарем дома Цепей.

— В таком случае Увечному Богу очень не повезло. Тоблакай ни перед кем не преклоняет колен. И заставить его подчиняться невозможно. Он опрокидывает все предсказания.

— Сегодня он едва не перебил тут всех. Да, Призрачные Руки, в том числе и нас с тобой прикончил бы, если бы нашел. И в то же время Тоблакай — наша последняя надежда. Совсем недавно в оазисе появились две Гончие Тьмы. Я сразу почуял их, но вряд ли сумел бы подойти ближе. Во-первых, отатарал, а во-вторых — они глубоко окутаны тьмой.

— А с какой стати Тоблакаю сражаться с ними? Впрочем, я и сам знаю ответ: потому что это Тоблакай.

— Ты прав, дружище. Но он уже ввязался в драку.

— И как?

— Одной Гончей стало меньше.

— Боги милосердные, — пробормотал Геборик.

— А сейчас он преследует вторую.

— Как по-твоему, что привело Гончих Тьмы в наш мир? Какой силе Тоблакай сегодня перешел дорогу?

— Карты дают лишь расплывчатые ответы, дестриант. Возможно, нам придется доискиваться истины самим.

— Значит, в жизни еще есть какой-то смысл.

— Геборик, теперь тебе незачем оставаться в оазисе. Забирай Фелисин, и уезжайте. Лягушан будет вас сопровождать.

— А ты?

— Я должен идти к Ша’ик… Подожди возражать, дай мне договорить. Я знаю: когда-то вы с ней были близки. Вы подружились, хотя и не при слишком приятных обстоятельствах. Однако пойми: той смертной девушки больше нет. Богиня Вихря вот-вот поглотит ее душу. Возможно, уже поглотила, пока мы здесь с тобой беседуем. Если это случилось… или однажды случится… возврата назад уже не будет. Малазанская девушка, которую ты знал, исчезнет. И потому, отправляясь к Ша’ик, я понимаю, что иду не к этому взрослому ребенку, а к богине.

— Но зачем? Неужели ты и впрямь так предан идее Апокалипсиса, Хаосу и разрушению?

— Нет, старик, я задумал кое-что иное. Я должен успеть поговорить с богиней Вихря, прежде чем она окончательно поглотит душу Ша’ик.

Геборик долго глядел на собеседника, силясь понять, как тот собирается говорить с мстительной и безумной богиней. Чего он рассчитывает от нее добиться?

— Фелисин две, — прошептал чародей. — Одну уже не спасти. Так спаси другую, Геборик Легкая Рука.

— Когда-нибудь, Л’орик, я дознаюсь, кто ты есть на самом деле, — проворчал старик.

Высший маг улыбнулся.

— Открытие вряд ли ошеломит тебя. Ты узнаешь, что я — сын, живущий без всякой надежды когда-либо сравняться со своим отцом. Пока это все, что тебе надобно обо мне знать. Отправляйся в путь, дестриант. И береги ее… охраняй хорошенько.

Призраки повернулись и отсалютовали проходящему мимо них Карсе Орлонгу. С их доспехов сыпалась ржавая пыль.

«Хотя бы эти не скованны цепями», — подумал Карса. Мысль была такой же вялой, как и его уставшее тело.

Кровавый след Гончей Тьмы привел теблора в самую опасную часть мертвого города. Когда-то здесь находились подземные кладовые, от которых остались многочисленные ямы. Далеко не все они были заметны, и любой шаг мог окончиться падением в яму такой же глубины, как и подземное жилище Леомана.

Однако Карса уже почуял Гончую. Она была где-то поблизости. Теблорский воин понимал: собаке нечего терять, и второе сражение может оказаться тяжелее и опаснее первого.

Следом явилась догадка: Гончая Тьмы намеренно отправилась сюда, чтобы заманить его в ловушку. Возможно, так бы оно и случилось, если бы не цепочка свежих капель крови.

Карса не отводил взгляд от залитого чернильными тенями входа в узкий переулок чуть спереди и справа. Шаги его были не настолько уверенными, как до сражения с первым Псом Тьмы: сказывались раны, боль, усталость, а главное — он пребывал в подавленном состоянии. Кровь на ладонях, сжимавших меч, успела загустеть, но по-прежнему делала его уязвимым перед чутьем хищника.

Тени сражались с тьмой и теснили ее. Неужели и здесь тоже идет битва призраков? Взглянув на небо, юноша усмехнулся. Наступающий рассвет неизменно воюет с тьмой. И так будет всегда.

Он ждал недолго. Собака сама бросилась на него.

Карса подпрыгнул, нацелив меч ей в голову. Но Гончая Тьмы сумела увернуться, и острие меча лишь слегка царапнуло ей переднюю лапу. Дерагот оперся на плечо и перекувырнулся. Воитель уже стоял на ногах, дабы отразить атаку.

Гончая припала брюхом к земле, готовясь к новому нападению.

Появление лошади, вылетевшей откуда-то сбоку, стало сюрпризом и для Карсы, и для Пса Тьмы. Чувствовалось, что лошадь уже была чем-то напугана. Она бежала, не разбирая дороги, и, врезавшись прямо в Гончую, споткнулась и сбросила обоих всадников.

Гончая никак не ожидала попасть под тяжелые копыта обезумевшей лошади, которая, с трудом удержавшись на ногах, раздувала ноздри и громко фыркала. Сзади слышалось отчаянное царапанье когтей. Собака пыталась встать.

Карса метнулся вперед и с размаху вонзил клинок в шею Гончей. Та взвыла и прыгнула на юношу. Но теблор успел отскочить и вырвать меч.

Из раны хлестала кровь. Собака упрямо встала на три лапы, сплевывая кровавую пену. Голова ее угрожающе раскачивалась из стороны в сторону.

И тут из сумрака вылетел усеянный шипами железный шар на цепочке. Карса не знал, как называется это оружие, ударившее Гончую в затылок. Вскоре подоспел и второй шар, который раскроил зверю толстый череп.

Третий удар нанес сам Карса. Лапы собаки подкосились, и она повалилась на бок.

Ну а потом совместные удары Карсы и Леомана, которых в общей сложности было не меньше дюжины, добили незваную гостью из чужого мира.

Вторым всадником оказался Корабб Бхилан Тену’алас. В руке он держал меч с наполовину сломанным лезвием.

Теблор отер кровь со своего оружия и хмуро взглянул на Леомана.

— Я не нуждался в вашей помощи! — рявкнул он.

— Зато я нуждаюсь в твоей, — с улыбкой ответил ему пустынный воин.

Жемчуг выбрался из траншеи. Коготь то и дело натыкался на распластанные трупы. А ведь как замечательно все начиналось. Он с таким изяществом отправил к Худу Хенару, но потом… потом удача отвернулась от него, и все словно бы покатилось под горку, причем под горку крутую. Сперва караульные, затем армии призраков, чье оружие вовсе не выглядело призрачным. Голова Жемчуга до сих пор болела после «поцелуя» Лостары.

«Глупая девчонка! А я только-только подумал, что наконец-то разгадал ее сущность».

Как он еще уцелел? Признаться, коготь и сам этого не понимал. Его десятки раз могли убить. К сожалению, не все удары мечей и сабель рассекали воздух, Жемчугу тоже кое-что досталось. Правда, раны были незначительными, и тем не менее… Хотелось залезть в первую попавшуюся яму и уснуть. Но вот спать в этом проклятом оазисе было очень опасно. Можно и не проснуться.

Шатаясь, Жемчуг побрел к развалинам города. Тьма вокруг трещала, словно располосованная мечом ткань шатра. Куральд Эмурланн распускался зловещим цветком смерти, и оазис был сердцевиной этого проклятого цветка. Увы, Жемчуг не мог ни вырвать его с корнем, ни остановить его рост. Сейчас сил у когтя хватало лишь на то, чтобы переставлять ноги в нужном направлении.

Только бы Лостара сидела тихо в своей яме. Тогда у них есть надежда выбраться отсюда.

Жемчуг хорошо помнил, в какой именно яме он оставил свою спутницу. Подойдя к этому месту, коготь прислушался.

«Тихо. Либо затаилась, либо… — Развивать эту мысль ему не хотелось. — До чего же я ненавижу такие ночи! Все идет кувырком».

И тут его сзади ударили по затылку. Жемчуг упал, уткнувшись лицом в холодный и грязный песок.

— Это тебе за Малаз, — пророкотал над ним знакомый голос. — Но ты все равно еще остаешься мне должен.

— А как же Хенара? — спросил Жемчуг, поднимая облачка пыли. — По-моему, теперь ты мне задолжал.

— Хенара — это мелочь. Мы ее в расчет не принимаем.

Что-то тяжелое плюхнулось рядом с ним и застонало.

— Хорошо, — вздохнул коготь. И опять поднялось облачко, словно бы миниатюрный Вихрь Дриджны. — Пусть будет по-твоему: за мной должок.

— Рад, что мы договорились. А теперь подай признаки жизни. И погромче. Твоя красавица должна услышать. Она болтается где-то неподалеку. Развалины обнюхивает.

Жемчуг услышал удалявшиеся шаги. Две пары ног.

«Что, маг, решил унизить меня таким образом? Ох и глупец же ты… Погоди, скоро наши дорожки снова пересекутся».

Связанная фигура рядом снова заерзала и застонала. Невзирая на неприятный осадок, который оставило столкновение с Быстрым Беном, Жемчуг улыбался.

На востоке светлело небо. Хвала богам, эта ночь наконец-то закончилась.

Глава двадцать шестая

И в тот день восстанет Рараку.

Книга Откровений Дриджны,

глава XXXIV, часть II, стих 1.81

Когда-то богиня была лишь небольшим вихрем, где слились ярость пустынного ветра и песка. Она была стеной, обступившей бывшую Фелисин из дома Паранов, которая ныне стала Ша’ик Возрожденной, Избранницей и предводительницей Воинства Апокалипсиса.

Ее покойную мать тоже звали Фелисин. Точно так же она назвала и свою приемную дочь, однако сама утратила это имя. Только иногда, в ночной тишине, заглядывая в глубины своего сердца, она ловила отблески себя прежней — розовощекой смеющейся девочки с сияющими глазами. У этой девочки был старший брат Ганос, который души в ней не чаял. В раннем детстве Фелисин Паран нравилось сидеть у него на коленях и воображать, будто она скачет на быстрой лошади из отцовских конюшен. А еще малышка любила, когда Ганос подбрасывал ее вверх, и она кричала, замирая от страха и удовольствия.

Ни для кого не было секретом, что их мать посещали видения, за что госпожа Паран пользовалась всеобщим уважением. А младшая дочь мечтала, как однажды такой же удивительный дар пробудится и у нее тоже.

Но это случилось, только когда в нее вошла богиня Вихря — ужасающее, злобное создание, чья душа была бесплоднее любой пустыни. Видения, хлынувшие к Ша’ик, оказались неясными и тревожными. Через какое-то время девушка поняла: они никак не связаны с ее собственным даром, а порождены страхом.

Страхом богини.

Вихрь отступил из пределов внешнего мира, но он по-прежнему бушевал внутри Ша’ик, разносясь по ее смуглому телу, наполняя жилы и, главное, — обволакивая ее разум.

Да, в этом урагане была сила: горькая, желчная, злобная. И все, что питало эту силу, несло в себе гадкий привкус предательства. Измены, разрывающей сердце и душу. И раны эти не поддавались исцелению, не желали, подобно телесным шрамам, затягиваться и рубцеваться. Наоборот, богине Вихря доставляло какое-то извращенное наслаждение постоянно бередить их, дабы там не угасало пламя ненависти. Ненависть — единственное чувство, остававшееся у богини, если не считать гнева и злобы, которые, по сути, также были ее порождениями. Чувство столь древнее, что богиня уже сама толком не помнила, как выглядит тот, против кого оно обращено, но по-прежнему продолжала его ненавидеть.

В те редкие минуты, когда Ша’ик удавалось взглянуть на себя со стороны, она понимала, насколько безумна богиня Вихря. Возможно, она была такой с самого начала, ибо только умалишенный мог сделать ненависть главным смыслом и целью своей жизни. Каким бы тяжким ни было преступление, когда-то совершенное против богини, каким бы чудовищным ни было предательство, тот, неведомый Ша’ик изменник и злоумышленник не заслужил столь неиссякаемой ненависти и жажды отмщения. Наказание давно уже значительно переросло размеры преступления. Но иногда даже безумцы ощущают пределы, дальше которых двигаться опасно. Ша’ик не знала, было ли в жизни богини такое время, когда она еще могла сойти с этой тропы и загасить в себе разрушительный огонь. Богиня слишком давно, слишком долго следовала этой дорогой, рассчитывая однажды занять свое место в сонме Взошедших.

«Мы и сами не замечаем, как вступаем на опасную тропу, идем по ней шаг за шагом, даже не подозревая, что уже движемся по краю пропасти. Казалось бы, все остается таким, как и было. Те, кто рядом с нами, не видят в нас никаких внешних перемен. Более того, мы не ощущаем и внутренних изменений. Только иногда… какое-то непонятное напряжение, некий неясный страх в душе. Первые свидетельства нарушенного равновесия».

Сейчас бывшая Фелисин Паран, а ныне Ша’ик Возрожденная, хорошо это понимала. Но понимание пришло слишком поздно. Она сама шла по такому же пути.

«Нектар ненависти сладок… Я уже оказалась в этой пропасти. Я столь же безумна, как и богиня Вихря. Мы с ней — родственные души, потому она и выбрала меня.

Так за какой же уступ я продолжаю отчаянно цепляться, надеясь остановить падение? Почему упорствую, думая, что еще смогу себя спасти, что сумею вернуться туда, где нет безумия, где все ясно и понятно?

Неужели я еще верю, что можно возвратиться в детство?»

Ша’ик стояла в главном помещении дворца. За ее спиной возвышался трон, на который она в последние дни не садилась. Избранница чувствовала: богиня протягивает к ней руки. Но это были отнюдь не нежные материнские объятия. Множество рук грозили задушить Ша’ик, заслонить от нее свет, раздавить последние крупицы самосознания.

«Ее сущность облачена в доспехи ненависти. Богиня Вихря не только не в состоянии заглянуть внутрь себя, но и едва видит происходящее вокруг. Она шаркает, двигаясь на негнущихся ногах, под лязг ржавых доспехов и скрип туго затянутых тесемок. В сумраке блестят ее зубы, но это оскал черепа.

Что ж, Фелисин Паран, смотрись и дальше в это зеркало… себе на погибель».

За стенами шатра светало. Ша’ик протянула руку за шлемом.

Л’орик добрался до позиций «Истребителей собак» возле мощеного ската. Его поразила непривычная тишина. Впрочем, ничего удивительного: после такой бурной ночи даже самый стойкий солдат не решится поднять глаза к небу и не станет торопиться выбраться из укрытия.

Так-то оно так, но все же что-то настораживало чародея.

Он шел по краю обрыва, направляясь туда, где несколько дней тому назад Ша’ик стояла и глядела вниз, на место будущего сражения с малазанцами. У высшего мага ломило кости, каждый шаг причинял ему страшную боль.

Только бы Ша’ик сейчас была там, только бы богиня Вихря позволила Избраннице выслушать его предостерегающие слова и… предложение.

Все, что началось вечером и ночью, теперь двигалось к завершающей точке. Рассветное небо было обманчивым. Осколок Куральда Эмурланна пробуждался, и богиня Вихря готовилась объявить о своей власти над ним. Она намеревалась утвердить там свой трон и… поглотить Рараку.

Тени по-прежнему были полны сражающихся призраков — воинов, принадлежащих к народам и племенам, память о которых не сохранилась даже в самых древних летописях. Диковинные доспехи, не менее диковинное оружие. Хорошо, что их лица скрывали забрала шлемов. Эти воины сражались и пели, но их таннойская песнь была отнюдь не ликующей. Задумчивая, даже скорбная, она то замирала, то начинала звучать громче. Песня была подобна шелесту ветра, плеску волн. Л’орик вслушивался в нее, и по телу его ползли мурашки.

«За кого они сражаются? Почему они вообще оказались здесь? Что им надо?»

Песня принадлежала сжигателям мостов, но священная пустыня приняла ее, равно как и тысячи призрачных голосов признали эту песнь своею. Сюда явились все, кто в разные эпохи сражался здесь и погиб.

«Наступающий день все решит».

Л’орик добрался до тропы, которая вела на холм Ша’ик. В отличие от позиций Корболо Дома, здесь чувствовалась жизнь. Глаза мага то и дело натыкались на пустынных воинов, сидевших группами и поодиночке. Их телабы были цвета охры. На копьях поблескивала роса. Л’орик заметил справа всадников легкой кавалерии Матока. Те были уже в седлах, сдерживая беспокойно переминающихся лошадей. Высший маг поискал среди них Матока, но так и не увидел. Знамени его клана — тоже. Л’орика вновь прошиб холодный пот.

За спиной послышался цокот копыт. Чародей обернулся. К нему ехал Леоман со своими офицерами. А рядом с ними скакал Тоблакай.

Великан восседал на яггском жеребце — сильном, норовистом, но подчинившемся воле хозяина. Присмотревшись, Л’орик понял, что любую пустынную лошадь Тоблакай попросту раздавил бы своим огромным весом.

Конь выглядел бодрым и отдохнувшим, чего никак нельзя было сказать о наезднике. Магическое исцеление еще не успело вылечить все раны Тоблакая. Его руки до сих пор были в кровавых буграх. Взглянув на ногу воина, Л’орик тут же отвел глаза: ее всю изжевали мощные, безжалостные челюсти.

За лошадью Тоблакая, привязанные к цепям, подпрыгивали… головы Гончих Тьмы.

«Боги! Да он убил обеих собак!»

— Эй, Л’орик, она там? — поравнявшись с магом, спросил Леоман.

— Не знаю, Леоман Неистовый. Я и сам еще только иду туда.

Все трое спешились. Чувствовалось, что Тоблакаю больно ступать на искалеченную ногу. Удивительно, как Гончая вообще ее не откусила. Л’орик только сейчас разглядел громадный кремневый меч, висевший у великана за спиной.

«Увечный Бог ошибся в своем выборе, — подумал маг. — Воин, убивший дераготов, не позволит собой помыкать».

— Где прячется Фебрил? — осведомился Леоман по пути к вершине.

— Теперь уже нигде, — ответил ему Тоблакай. — Забыл тебе сказать: я убил его. И Бидитала тоже. Прикончил бы заодно и старика Призрачные Руки вместе с Корболо Домом, да вот только не нашел их.

Л’орик отер лоб. Ладонь стала мокрой и липкой от пота. Было еще холодно, и из ноздрей вились струйки пара.

Тоблакай морщился от боли, но упрямо шагал вперед.

— Я был в шатре у Корболо. Там валяется мертвый Камист Релой. И Хенару тоже убили.

— Тебе передали последний приказ Ша’ик? — поинтересовался маг у Леомана. — Ты будешь командовать «Истребителями собак»?

— Трудно сказать. Мы только что с их позиций.

— Там остались лишь мертвецы, — добавил Тоблакай. — Их убили этой ночью. Духи Рараку постарались. Правда, ко мне никто не сунулся. — И он раскатисто рассмеялся. — Призрачные Руки говорил, что я сам тащу за собой призраков.

— «Истребители собак» мертвы? — недоверчиво переспросил чародей, хватая Леомана за руку. — Все до одного?

— Да, высший маг. Странно, что ты до сих пор этого не знал. Правда, у нас остались пустынные воины. Мы еще можем одержать победу, но только не здесь и не сейчас. Нужно убедить Ша’ик покинуть оазис.

— У вас ничего не получится, — возразил Л’орик. — Богиня почти рядом. Слишком поздно убеждать Избранницу. А вскоре станет слишком поздно вообще что-либо делать.

Они достигли вершины холма и увидели там Ша’ик в полном боевом облачении. Она стояла к ним спиной и глядела на юг.

Л’орик едва не закричал от разочарования. Он заметил то, чего не могли увидеть его спутники.

«Я опоздал».

Он прыгнул в раскрывшийся портал, и тот сразу же захлопнулся.

Нет, богиня Вихря вовсе не потеряла память. Ее воспоминания имели облик, отточенный яростью до мельчайших подробностей. Да, они были столь же отталкивающими, как лики в каменном лесу. Но они существовали, и богиня могла ласкать их и даже слагать песни, какие влюбленные пели своим милым. Вот только в ее песнях не было ни крупицы любви. Ненависть, одна лишь сплошная ненависть. Мечты о расправе. Правда, тот, кого она жаждала убить, был либо уже мертв, либо недосягаем для нее.

Но у богини оставалась ненависть. Она ненавидела его слабость. Конечно, не он один в их племени играл в такие игры. Когда звезды поворачивали на лето, многие тайком пробирались в чужие хижины, где их уже ждали. Она и сама не была безгрешной, когда раскидывала ноги, уступая напору чужого мужа или неуклюжего юнца, переполненного весенними соками.

Однако ее сердце хранило верность тому, с кем она жила. Этот закон был для нее свят.

А вот он не был похож на остальных мужчин племени. Если бы все дело было лишь в зове плоти, она бы простила. Но он откликался на зов… своих глаз. И его руки не ласкали чужих женщин. Они рисовали запретные изображения в потаенных местах пещер. А глаза следовали зову сердца, отданного другой, с кем он ни разу даже не ложился. И ведь этому глупцу оказалось невдомек, что он вырывает свое сердце из верных, любящих рук той, что всегда была с ним рядом.

Но та, другая не отдала ему свое сердце. Трудно сказать, было ли у нее вообще сердце. Вот язык — злобный, язвительный, — без сомнения, имелся, что и послужило причиной того, что ее изгнали из племени навечно. Однако прежде чем исчезнуть, эта тварь убила всех своих сородичей, кроме одного.

И как только он мог любить такую женщину?

Гнев богини вспыхнул еще тогда. Ритуал не погасил его. Ничего не изменилось и после того, как ее, ослабленную, не способную идти, насильственно освободили от Клятвы и бросили в мир вечной тьмы. И каждый любопытный дух, слыша жалобные стенания, сочувствовал ей. Духи утоляли ее голод, а она забирала их силу. Слой за слоем. Ведь духи были глупы и беспечны. Они растрачивали свою силу по пустякам. А у нее была цель.

Мир наводнялся детьми. Кто была их мать? Конечно же, та мерзавка, которую изгнали из племени.

А их отец?

Богиня знала: эта бессердечная тварь приходила к нему в самую последнюю ночь. Да, приходила. Поутру, когда его выволокли из пещеры, на нем оставался ее запах. И его глаза не могли скрыть правду. О, этот взгляд она не забудет никогда.

Возмездие. Оно слишком долго билось в цепях, будто пойманный зверь. Возмездие — это все, чего нынче жаждала богиня Вихря. И даже Рараку не сможет ей помешать. Дети погибнут.

«Да, дети обязательно умрут. Я очищу мир от потомства этой пары; я изведу всех самодовольных двуногих вшей. Они все родились от одной-единственной матери. И погибнут по моей воле».

Конечно, она не могла примкнуть к Ритуалу. Ведь внутри нее рождался новый мир.

«И вот теперь я наконец-то восстану. Облеченная в плоть одной из ее дочерей, я погублю окружающий мир».

Богиня видела открывающийся магический Путь, ждущий и зовущий ее. И он был заполнен клубящимися тенями.

«Как славно будет снова ощутить, что ты идешь ногами. Почувствовать тепло тела и жар крови. Вкус пищи и прохладу воды.

Как здорово снова дышать… И убивать».

Ни о чем не думая и ничего не слыша, Ша’ик стала спускаться вниз по скату. Поле битвы ждало ее. На противоположной стороне мелькали фигуры дозорных. Один поскакал в лагерь, остальные продолжали наблюдать за Избранницей.

Они все поняли. Она знала это.

Сзади продолжали звучать крики. Ша’ик улыбнулась.

«Так и должно быть. Двое воинов, которые впервые встретили меня, теперь провожают меня на битву. Напрасно тогда я сомневалась в них. Любой из них сейчас спустился бы сюда вместо меня. Нет, это не их битва. Эта битва принадлежит мне… И богине Вихря».

— Войдите, — послышался голос адъюнктессы.

Капитан Кенеб немного задержался, приводя в порядок растрепанные мысли, а затем откинул полог штабного шатра и шагнул внутрь.

Адъюнктесса надевала доспехи. За время похода она привыкла облачаться по утрам. С помощью слуги это можно было бы сделать легче и быстрее, но Тавора не любила, когда ей прислуживают.

Правильнее сказать, она отучила себя от этого.

— Я слушаю вас, капитан, — как всегда ровным, бесстрастным тоном произнесла адъюнктесса.

— Я только что из шатра Гамета… Госпожа адъюнктесса, сегодня ночью верховный кулак Гамет скончался. Кровоизлияние в мозг. Так говорят лекари. Вероятно, в одну из жил попал сгусток крови. Возможно, сие произошло вследствие падения с лошади. Я… скорблю.

Усталое невыразительное лицо Таворы побледнело. Она оперлась руками о край стола.

— Когда именно это произошло?

— Трудно сказать. Лекари считают, что он умер во сне.

Адъюнктесса повернулась к столу, где были разложены ее доспехи.

— Благодарю, что известили меня. А теперь ступайте скорее и попросите Ян’тарь…

Она не договорила. В шатер ворвался молоденький виканский караульный.

— Госпожа адъюнктесса! Ша’ик только что спустилась по скату в долину! Она вызывает вас на поединок!

До Таворы словно бы не сразу дошел смысл услышанного. Потом она кивнула.

— Прекрасно. Капитан, я отменяю свою просьбу. Вы оба свободны. — И вновь потянулась к доспехам.

Выйдя из шатра, Кенеб вдруг вспомнил этот жест и подумал, что движения Таворы были не слишком уверенными.

«Наверное, прежде Гамет помогал ей облачаться».

— Она будет сражаться с Ша’ик? — спросил караульный.

— Будет, парень. Возвращайся к Темулу. Поединок поединком, а нас всех сегодня ожидает сражение.

Виканец вскочил на лошадь и ускакал.

Капитан прошел к скромному шатру, что стоял неподалеку. Часовых у входа не было.

— Госпожа Ян’тарь, вы здесь? — спросил Кенеб, приблизившись к пологу.

Из шатра вышла женщина в кожаных доспехах и с длинным мечом у пояса.

— Адъюнктесса желает начать утренние упражнения на мечах?

Глаза Кенеба встретились с ее спокойными глазами янтарного цвета. Они казались бездонными.

— Этой ночью умер верховный кулак Гамет. Я только что известил адъюнктессу.

Женщина бросила взгляд на штабной шатер.

— Ясно.

— Внизу, в долине, появилась Ша’ик. Она стоит, ожидая Тавору на поединок. Вот я и подумал: адъюнктессе может понадобиться ваша помощь… при надевании доспехов.

К его удивлению, Ян’тарь откинула полог своего шатра.

— Только не в это утро, капитан. Я понимаю ваши побуждения… но нет. Только не сегодня. — И с этими словами она скрылась в шатре.

Кенеб ошеломленно застыл.

— Похоже, женщины навсегда останутся для меня загадкой, — пробормотал он.

Когда капитан вновь повернул голову в сторону штабного шатра, оттуда вышла адъюнктесса, на ходу закрепляя кольчужные перчатки. Она была в шлеме, с безупречно подвязанными нащечниками, но без забрала. Кенеб не удивился: многие бывалые воины снимали забрало, утверждая, что щели сужают им обзор.

Тавора взглянула на небо, потом быстрыми шагами пошла к спуску. Выждав немного, капитан двинулся следом.

Л’орик продирался сквозь клубящиеся тени, уворачивался от хлещущих голых ветвей и спотыкался об узловатые, извилистые корни. Такого он не ожидал. Даже намека на тропку нет.

Проклятая богиня должна быть где-то здесь. Совсем рядом… если, конечно, он не заплутал.

Воздух был холодным и влажным. Стволы деревьев клонились в разные стороны, как после землетрясения. Где-то в вышине дул ветер, шевеля их почти безлистные кроны. И повсюду сновали духи, какие-то неприкаянные тени. Приблизившись к магу, они тут же отскакивали в сторону. Прямо из хлипкой, болотистой земли вставали призраки и что-то шипели Л’орику вслед.

За деревьями мелькнул огонь. Хватая ртом воздух, чародей побежал туда.

Эта была она. Огонь лишь подтвердил его подозрения.

«Т’лан имасска, скованная цепями Телланна. Отвергнутая Ритуалом и не имеющая никакого иного пристанища».

Вокруг ее пылающего тела вились подземные духи. Сотни тысяч лет она жадно забирала у них силу, давая взамен ненависть и злобу. Как и она сама, эти духи были насквозь пропитаны ненавистью.

От болотной воды и осклизлой почвы руки и ноги богини почернели. Ее туловище покрывал белесый мох, похожий на шерсть. С головы серыми веревками свешивались жидкие волосы, полные застрявших в них колючек. Из глазниц вырывались языки пламени. От его жара скулы богини побелели и растрескались.

Зубов у богини не было. Тяжелая нижняя челюсть едва держалась на нескольких жилах и клочках кожи.

Л’орик понял: то, что он раньше принимал за стенания призраков, в действительности было унылыми, леденящими душу завываниями самой богини, которая ни на миг не умолкала. Ему даже показалось, что она задыхается.

Маг замер в нескольких шагах.

Богиня по рукам и ногам была опутана ползучими растениями. Они змеились по телу, опоясывали шею. Л’орик удивился: вроде бы еще минуту назад никаких пут на ней не было. Он пригляделся. Оказывается, путы не были неподвижными; они пропадали в одном месте, чтобы появиться в другом. Пока чародей смотрел, живые веревки стали превращаться в… цепи.

Вдруг одна из цепей лопнула. Богиня завыла с новой силой.

Потом лопнула другая, с размаху ударив по стволу дерева.

Дальше мешкать было нельзя. Л’орик рванулся вперед.

— Богиня! Выслушай меня! Ша’ик недостаточно сильна для тебя. Ее тело просто не выдержит.

«Она моя… моя… моя! Это мой ребенок! Я похитила ее у той твари! Она моя!»

Маг ничего не понимал: «О ком это богиня говорит? У кого она могла похитить Ша’ик?»

— Пожалуйста, выслушай меня, — вновь взмолился он. — Вместо Ша’ик я предлагаю себя. Понимаешь?

Лопнула еще одна цепь.

— Что за мразь вздумала нам мешать? — раздалось у Л’орика за спиной.

Чародей обернулся, но было уже слишком поздно. Нож с широким лезвием глубоко вонзился ему между ребер, пробиваясь к сердцу. Точнее, туда, где у Л’орика должно было бы находиться сердце, будь он полностью человеком.

Зазубренное лезвие ножа соскользнуло вниз и врезалось прямо в грудину. Высший маг со стоном повалился на влажную землю.

Убийца нагнулся над ним, запрокинул Л’орику голову и отвел руку с ножом.

— В другом месте будешь глотки резать! — одернул его голос справа. — Она уже рвет цепи!

Душегуб нехотя разогнулся и отошел.

Из раны Л’орика лилась кровь. Она заполняла доспехи изнутри. Маг перевернулся на бок, и кровь послушно потекла в землю. Странно, но он даже не чувствовал боли. Может, оттого, что все его внимание было устремлено на богиню… и четверых головорезов, приближавшихся к ней.

Для расправы с богиней обычное оружие не годилось. Кинжалы убийц были густо напитаны магией. Смертоносной магией.

Первый кинжал вонзился жертве в бок, и она пронзительно закричала.

Богиню убивали у Л’орика на глазах. Это была длительная и жестокая бойня в духе перстов Корболо Дома. Четверо самых искусных головорезов напанца прятались здесь в засаде и потому избегли участи остальных «Истребителей собак». Разумеется, сами они никогда бы не проникли сюда. Путь им подсказал Фебрил, а Камист Релой, Хенара и Файелла обеспечили магическое прикрытие.

Богиня яростно сражалась. По силе и ловкости она не уступала тем, кто напал на нее. Трое из них были уже мертвы и валялись с оторванными руками и ногами. Но откуда-то вдруг появились новые цепи. Они тянули богиню к земле. Л’орик видел, как тускнеет пламя в ее глазницах. Духи и призраки не пришли на помощь. Освободившись из-под ее власти, они торопливо разлетались прочь. Последний приспешник Корболо Дома занес кинжал и ударил богиню в голову. Мелькнула черная вспышка. Раздался взрыв, и убийцу отшвырнуло в сторону. Следом на него посыпались осколки раскаленного черепа и его собственного кинжала. Они впились ему в лицо и шею. Ослепленный, израненный, обожженный, он упал и забился в судорогах.

Змеящиеся цепи накрыли тело богини и погребли его под грудой сверкающих железных звеньев.

Ветер стих. Исчезли все звуки. Наступила мертвая тишина.

«Они все тянулись к этому осколку магического Пути, — подумал Л’орик. — И никто пока не завладел лакомым кусочком. Богиня Вихря мертва. Фебрил тоже. Тоблакай убил дераготов, а еще раньше — Бидитала. Если Корболо Дом уцелел, его участи не позавидуешь. Малазанцы отправят предателя в цепях в Унту, на суд к императрице».

Мох под Л’ориком стал совсем мокрым от его собственной крови. Маг только сейчас понял, что умирает.

Поблизости захрустели ветки.

— Так я и знал. Опять захотелось погулять по новым местам? И снова в одиночку? Отослал прочь своего фамильяра, да?

Л’орик повернул голову.

— Отец, — произнес он, найдя в себе силы улыбнуться.

— Да, сын, это я. Тебе пора домой. Думаю, за это время в твоей комнате вряд ли что-то изменилось.

— Наверное, пыли стало больше.

— Разумеется. Пока ты болтался по свету, там никто не убирал.

— А слуги?

— Я распустил их за ненадобностью… около тысячи лет назад.

Л’орик вздохнул.

— Может, уже и башни нашей нет.

Озрик присел перед ним на корточки. Его окутывало магическое сияние Дэнула.

— Нет, сынок, башня по-прежнему стоит. Я же говорил, что ты всегда можешь вернуться домой. Обещанное остается в силе… А здорово тебя здесь полоснули. Ладно, спешить не стану. Тебе придется полежать, но зато шрамов не останется.

— Полежать на моей старой кровати? — спросил Л’орик, закрыв глаза.

— Да.

— Но она ведь короткая. Она уже и тогда была мне мала.

— Тогда нужно было попросить того убийцу, чтобы заодно подрезал тебе ноги, — мрачно пошутил Озрик.

Он легко поднял сына с земли.

«Ну не странно ли? Мне ведь уже столько лет, а я замираю от радости, что оказался в сильных отцовских руках».

— А теперь давай подумаем, как мы будем выбираться из этой дыры, — сказал Озрик.

Она споткнулась и едва устояла на ногах. Горячий воздух струился ей в глаза, мешая смотреть. Доспехи вдруг сделались неимоверно тяжелыми. А солнце накаляло металлический панцирь, грозя изжарить ее заживо.

Ша’ик остановилась, отчаянно пытаясь совладать с собой.

«Я… совсем одна. Она исчезла. Богиня Вихря бросила меня».

Ша’ик стояла на дне древнего моря. А с противоположного склона знакомой неспешной походкой спускалась Тавора. За спиной адъюнктессы, на всем протяжении склона, везде, откуда открывался обзор, застыли малазанские солдаты. Ша’ик догадывалась, что у нее за спиной точно так же стоят сейчас воины армии Дриджны. Но она не позволяла себе обернуться.

«Богиня исчезла. Я… осталась одна. Я теперь больше не Ша’ик, а вновь стала Фелисин. И ко мне спускается та, что предала меня. Моя старшая сестра».

Фелисин вдруг вспомнила, как в детстве любила наблюдать за сражениями Таворы и Ганоса на деревянных мечах. Она еще тогда удивлялась, до чего же легко и уверенно ее сестра держит в руках тяжелый деревянный меч. Как и все дети, Фелисин верила, что окружающий мир останется неизменным, а значит — однажды наступит и ее черед сражаться с братом. Их деревянные лезвия будут ударяться друг о друга, а Ганос — посмеиваться и поправлять ошибки младшей сестренки. В отличие от Таворы, брат никогда не демонстрировал высокомерия. Он играл с нею и учил во время игры.

Но Фелисин так и не довелось взять в руки деревянный меч. Ганос отправился в армию, и в доме стало пусто и уныло.

Теплые, ободряющие воспоминания детства ускользали от нее. Вместо них наплывали другие… Исчезновение брата. Зловещие слухи о его предательстве. И то, что Тавора, стремясь угодить Ласин, сотворила с их семьей. На этом воспоминания о жизни в столице заканчивались. Дальше началась каторга на отатараловых рудниках.

«Но кровь — это цепь, которая никогда не рвется».

Адъюнктесса уже находилась в двадцати шагах от нее и неспешно извлекала из ножен свой отатараловый меч.

«Можно покинуть дом, где мы родились, но сам он навсегда останется с нами».

Фелисин едва удерживала в руках свой меч. Как и доспехи, он вдруг стал неимоверно тяжелым. У нее ныли запястья. Она не помнила, когда успела вынуть оружие из ножен.

А Тавора продолжала идти к ней все тем же ровным шагом, не демонстрируя ни спешки, ни промедления.

«Ни спешки, ни промедления. Наша разница в возрасте — это вечная цепь. Ее невозможно натянуть туже или, наоборот, ослабить. Длина этой цепи всегда одинакова. Меняется, правда, ее тяжесть, но только в одну сторону».

Тавора никогда не отличалась изяществом фигуры и красотой пропорций. Но сейчас старшая сестра показалась Фелисин совершенной. Гибкость тела, легкость походки, никаких лишних движений.

«Мы с тобой одной крови. Но для меня эта кровь тяжела. О, как же она давит на меня».

Чудовищный вес меча тянул Фелисин к земле. Она с трудом подняла клинок.

«Ну же, Тавора, не мешкай. Тебе осталось совсем немного».

Их мечи схлестнулись всего один раз. Звон лезвий оглушил Фелисин. Сила удара передалась ее пальцам. Они разжались, и оружие выпало из руки.

Фелисин кольнуло в грудь. Внутри вспыхнул какой-то странный холодный огонь, от которого начало цепенеть все тело. Ей показалось, что она глядит на себя со стороны и видит, как отатараловый клинок, пробив доспехи и кольчугу, теперь вгрызается в нее.

Давненько уже она не встречалась с отатаралом. Когда-то это была пыль, теперь — металл лезвия, пронзившего ее почти насквозь.

У Фелисин подкосились ноги. Она стала сползать вниз, увлекая за собой меч. Лезвие изогнулось. Но Тавора крепко держала меч, понемногу опуская его, и вместе с лезвием медленно опускалось тело Фелисин.

Девушка не чувствовала ни боли, ни крови. Сквозь щели забрала она глядела на старшую сестру. На шлеме Таворы забрала не было. Тонкая защитная сетка не мешала видеть знакомые серые глаза с равномерно хлопающими ресницами.

«Тавора, сестра моя! Неужели тебе не видно моих глаз? Неужели ты их не узнаёшь?»

Тавора склонилась над нею, но вовсе не затем, чтобы вглядеться в глаза противницы. Сапог адъюнктессы придавил противницу к земле. Затем (это мгновение показалось Фелисин вечностью) она все с той же неспешностью вытащила свой меч.

«Кровь. Вот наконец и кровь. Есть лишь один способ уничтожить цепи, которые невозможно разбить, — умереть. Я не произнесу ни слова. Наслаждайся своей победой, Тавора. Вот только я никогда не понимала, зачем ты это сделала? Мстила за то, что я не желала подчиняться твоей воле? Ты искренне верила, что я ненавижу тебя. Нет, Тавора, это ошибка: на самом деле я любила тебя, но только не так, как тебе хотелось бы. Неужели ты не догадывалась?»

Адъюнктесса убрала ногу с ее груди, однако Фелисин по-прежнему ощущала тяжесть сестринского сапога.

«Тяжело… Очень тяжело… Мама, посмотри на своих дочерей… если тебе оттуда… нас видно».

Карса подхватил Леомана, не дав ему упасть. Потом подтащил его к себе.

— Послушай меня, друг. Она мертва. Ваша война проиграна. Скажи своим воинам, чтобы спешно убирались отсюда.

Леоман провел рукой по глазам. Выпрямился.

— Мертва. Зачем она вообще туда полезла? — Его лицо исказила гримаса боли. — Откуда я знал, что Ша’ик не умеет сражаться?

— Не умела и не хотела учиться. Верила, что богиня ей поможет. А ее богиню убили. Теперь они обе мертвы. Эта война проиграна, друг.

Внизу, в долине, адъюнктесса стояла над трупом Ша’ик. Обе армии молча смотрели на нее.

— Что-то малазанцы не кричат от радости, — заметил Карса.

— Они — солдаты и умеют отличать поединок от убийства.

Леоман повернулся туда, где его ждал Корабб, держа поводья лошадей.

— Мы направляемся в Й’Гхатан. Поехали с нами, Тоблакай.

— Не хочу, — отрезал Карса.

Леоман молча забрался в седло, взял у Корабба поводья.

— Тогда счастливого пути тебе, Тоблакай.

— И тебе тоже, Леоман Неистовый.

— Если Л’орик вернется… оттуда, скажи ему… — Голос Леомана дрогнул. — Помоги ему.

— Я готов, да вот только вряд ли мы с тобой когда-нибудь снова увидим Л’орика.

Леоман горестно кивнул.

— Корабб, мой последний приказ вождям племен. Всем рассеиваться и выбираться из Рараку как можно быстрее.

— Ты велишь им покинуть священную пустыню?

— Да, ты не ослышался. Буду ждать тебя на Западной дороге, Корабб.

Тот кивнул и поскакал выполнять приказ.

— Тебе тоже нельзя задерживаться в Рараку, Тоблакай, — сказал Леоман.

— Я и не собираюсь. Только надо кое-что закончить… Торопись, Неистовый. К адъюнктессе съезжаются ее офицеры. Как бы не погнались за вами.

— Если они не поймут нашего маневра, тогда они просто глупцы, — усмехнулся Леоман, сплевывая на землю.

Карса проводил взглядом удаляющегося друга, а потом и сам забрался на Бурана. Его раны по-прежнему болели, но бросать дело незаконченным было не в обычаях теблорского воина.

Лостара Йил спускалась по склону. Под ногами хрустела растрескавшаяся земля. Сбоку шел пыхтящий от натуги Жемчуг, таща на себе связанного Корболо Дома.

Тавора по-прежнему стояла в нескольких шагах от тела Ша’ик. Взгляд адъюнктессы был прикован к траншеям «Истребителей собак» и к одинокому рваному стягу, воткнутому на вершине центрального ската.

По всем меркам, этого знамени там быть не должно. Ему вообще тут не место — флагу с вороньими крыльями. Знамени клана Колтейна.

Откуда оно появилось? Кто дерзнул водрузить его? Лостара поняла, что не желает доискиваться ответов. Но отмахнуться от правды она тоже не могла. «Истребители собак» мертвы. Все до единого. И адъюнктессе не пришлось даже пальцем шевельнуть, чтобы одержать над ними победу.

Лостару вдруг захлестнуло сознание собственной трусости. Будто пустынная гиена, она все время убегала прочь от горьких мыслей, не желая поворачиваться к ним лицом. И самыми мучительными были ее раздумья о кошмарном ночном путешествии сюда, когда над оазисом бушевал и неистовствовал Куральд Эмурланн и отряды призрачных воинов вели свои призрачные битвы. И эта песня. Она еще и сейчас звучала в мозгу.

«Торопиться сюда, чтобы… опоздать. Увидеть, как ударом своего меча Тавора выбьет оружие из рук Ша’ик и затем пронзит…

Жалкая трусиха Лостара Йил! Имей наконец мужество произнести это хотя бы мысленно… Свою сестру. Да, свою родную сестру. А теперь все кончено».

Она старалась не смотреть на Жемчуга. Оба хранили молчание.

«И почему судьба связала меня с этим человеком? Против моей воли. Я не хочу… Я уже не смогу без него… Ох, подруга, ну ты и вляпалась».

Заслышав шаги, адъюнктесса повернулась в их сторону. Ее лицо под шлемом было суровым и даже сердитым.

С холма спускались малазанские всадники. Офицеры. Почему-то они не торопились оказаться возле поверженной Ша’ик. Значит, у них с Жемчугом еще будет время переговорить с адъюнктессой без посторонних.

Когда до Таворы оставалось полдюжины шагов, Жемчуг остановился и снял с плеч свою ношу.

— Он еще не скоро проснется, — сказал коготь, кивая на связанного Корболо Дома.

Приветствия от адъюнктессы они не дождались. Ее вопрос Лостара ощутила, как удар кнута:

— Почему вы оба здесь? Сбились со следа?

Жемчуг покачал головой. На Лостару он старался не глядеть.

— Госпожа адъюнктесса, мы нашли ее. С сожалением вынуждены сообщить, что Фелисин… мертва.

— Вы в этом уверены?

— Да, — ответил Жемчуг и, помешкав, добавил: — Одно могу сказать с уверенностью, госпожа Тавора: смерть вашей сестры была быстрой и безболезненной.

Лостара слушала эту ложь, произнесенную спокойным тоном, и сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Поймав на себе вопрошающий взгляд адъюнктессы, она стиснула зубы и молча кивнула.

Тавора некоторое время пристально глядела на них обоих, а затем опустила голову:

— Ну что ж, хоть в этом проявилось милосердие.

Она убрала меч в ножны и, не сказав больше ни слова, повернулась и пошла навстречу офицерам.

— Уж кто бы рассуждал о милосердии, — едва слышно прошептала Лостара.

— Дорогая, — повернулся к ней Жемчуг, — мне надо кое-что доделать. Сюда идет твой бывший командир Тин Баральта. Отвлеки его внимание.

Коготь нагнулся над трупом Ша’ик.

— Надеюсь, магические Пути сейчас чисты.

Он осторожно поднял тело и заметил:

— А она тяжелее, чем ты могла бы подумать.

— Мне не хочется думать. Куда ты ее отнесешь?

Улыбка Жемчуга резанула ей по сердцу.

— На вершину холма… Сама знаешь какого.

Лостара кивнула.

— А что потом? — спросила она.

— Девочка моя, постарайся убедить Баральту и остальных как можно быстрее покинуть Рараку. Когда я там все закончу… — Жемчуг вдруг замолчал.

— Не забудь разыскать меня, — буркнула Лостара. — Иначе я сама отправлюсь на твои поиски.

Его усталые глаза вспыхнули.

— Непременно разыщу. Можешь не сомневаться.

Лостара повернула голову в ту сторону, куда глядел ее напарник. Тавора находилась в двадцати шагах от всадников. Все они, кроме Тина Баральты, остановились.

— По-моему, ты теряешь время, Жемчуг.

— Да вот, засмотрелся на нее. Она выглядит такой…

— Одинокой?

— Да. Верное слово. Одинокой… До встречи, дорогая.

Раскрывшийся портал подарил Лостаре Йил мгновение прохлады. Затем пустынный зной вернулся. Заложив большие пальцы за пояс, женщина ждала, когда к ней подъедет Тин Баральта. Ее бывший командир наверняка мечтал заполучить тело Ша’ик. Ну как же, главный трофей дня. Лостара представила, как он разозлится, и невесело усмехнулась.

Кенеб смотрел на приближающуюся адъюнктессу. Он ожидал увидеть на ее лице радость победы, но ошибся. Наоборот, Тавора выглядела так, как будто проиграла этот поединок, словно бы она сейчас вообще впервые поняла, что такое война. Должно быть, сейчас в мозгу у нее роились сотни вопросов, ответов на которые не существовало.

Адъюнктесса вложила меч в ножны, даже не обтерев лезвия, и сейчас по поверхности ее незатейливых ножен текли извилистые струйки крови Ша’ик.

Тин Баральта проехал мимо Таворы. Должно быть, торопился к телу поверженной пророчицы. Если он что-то и сказал на ходу, адъюнктесса ему не ответила.

— Блистиг, отправьте дозорных к скату «Истребителей собак», — велела Тавора, подъехав к офицерам. — И еще выделите солдат покрепче, для охраны. Тут один коготь принес нам Корболо Дома.

«Так вот что за ношу тащил тот человек!»

Кенеб взглянул на место недавнего поединка. Возле связанного напанца стояла молодая женщина, спутница когтя, и молча слушала Тина Баральту, который за что-то сурово отчитывал ее. Слов Кенеб не слышал, но по поведению женщины понимал: весь этот поток брани нисколько ее не задевает.

— Госпожа адъюнктесса, туда незачем посылать дозорных, — сказал Нихил. — «Истребители собак» мертвы.

— Я жду объяснений, — отчеканила Тавора.

— Их убили призраки Рараку.

— И духи наших павших соплеменников, — добавила Бездна. — Мы с Нихилом были ослеплены горем, а потому позабыли, как… правильно видеть. Тут есть сторожевой пес по кличке Кривой. Он сражался рядом с Колтейном до последнего. И должен был погибнуть, но солдаты нашли его и вылечили.

— Какой еще сторожевой пес? О чем ты болтаешь? — не выдержала Тавора.

Маска холодной отрешенности на мгновение приоткрылась: за ней пряталась уставшая, растерянная женщина.

— На самом деле собак две, — пояснил Нихил. — Кривой и шавка по имени Таракашка. Они прошли с «Собачьей цепью» весь путь. Единственные животные, которые уцелели.

— Неправда, не единственные, — возразил Темул. — Еще моя лошадь. Раньше она принадлежала Дукеру.

Юный колдун согласно кивнул. И заключил:

— Они вернулись сюда вместе с нами.

— Собаки? — спросила Тавора.

— Не только собаки. Духи убитых. Вместе с нами сюда направлялись призраки наших погибших соплеменников. И те, что пали с Колтейном на холме. И те, кого повесили на деревьях вдоль Арэнского тракта. Когда мы проходили мимо мест сражений, к нам присоединялись все новые и новые призраки. Госпожа адъюнктесса, наша армия возмездия постоянно увеличивалась.

— И вы ничего не видели?!

— Мы были ослеплены горем, — повторила Бездна.

— А минувшей ночью, когда мы легли, чтобы выспаться перед битвой, нас разбудил Ковырялка. Этот малыш повел нас на уступ, и оттуда мы видели… легионы воинов. Многие пали в битвах еще тысячи лет назад. Но они все явились на подмогу. Пришли распятые солдаты Пормкваля и отряды Седьмой армии. Они сражались на западном фланге. А на восточном бились три уничтоженных виканских клана. Всех и не перечислишь. Мы никогда не видели столько войск. Вчерашняя ночь открыла им дорогу.

— Ты оказалась права, Тавора, — с улыбкой добавила Бездна. — Помнишь свой сон в самую первую ночь похода? В том сне мы предстали перед тобой невидящими.

— Напрасно ты думала, будто несешь тяжкую ношу, — продолжал Нихил. — Ты вовсе не тащила с собой «Собачью цепь», ибо она никогда не была бременем.

— Ты так думаешь? — Холодная, едва заметная улыбка тронула тонкие губы адъюнктессы. Затем Тавора отвела глаза и спросила: — И что же, все эти призраки явились лишь для расправы с «Истребителями собак»?

— Нет, — ответила Бездна. — Были и другие враги.

— Призрак Гамета тоже сражался, — вдруг сказал Нихил.

Тавора порывисто повернулась к юному колдуну.

— Ты его видел?

Брат и сестра одновременно кивнули.

— Ковырялка говорил с ним, — сообщила Бездна.

Адъюнктесса вопросительно поглядела на Кенеба.

— Не знаю, где его сейчас искать, — виновато пожал плечами капитан. — Ну а насчет разговора с призраками… ох и странный он мальчуган.

Тавора лишь тяжело вздохнула.

Тин Баральта возвращался не один. С ним ехали двое всадников: оба в жутких лохмотьях, небритые, с грязными, всклокоченными волосами. Их лошади шли без седел.

— Госпожа адъюнктесса, этот проклятый коготь похитил тело Ша’ик! — выпалил Баральта.

Лицо бывшего командира «красных клинков» было багровым от злости. Следом за всадниками шла молодая женщина, спутница того самого когтя, и, как ни странно, вид у нее был спокойный и даже самодовольный.

— Кто вы такие? — невозмутимо, будто и не слыша сетований Тина Баральты, спросила Тавора у незнакомцев.

— Разрешите доложить, — отсалютовал адъюнктессе тот, что был постарше. — Капитан Добряк из Ашокского полка. Мы с лейтенантом Конопатым попали в плен к «Истребителям собак». Они держали нас в своем лагере.

Кенеб с изумлением вглядывался в чумазое, изможденное лицо говорившего.

— Неужели это ты, капитан? — спросил он.

Добряк узнал его и заулыбался.

— Рад тебя видеть, Кенеб. Я уж думал, что ты тогда погиб.

— Капитан Добряк, вы с лейтенантом — это все, что осталось от целого полка?

— Никак нет, госпожа адъюнктесса. Просто мы…

— Ладно. Ваш рассказ я выслушаю потом. А сейчас приведите себя в порядок.

— Есть! Признаться, мы здорово соскучились по воде и бритве.

— Еще один вопрос, капитан. Лагерь «Истребителей собак»…

Услышав это название, Добряк поспешно начертил в воздухе знак, отвращающий злые силы.

— Вчера была жуткая ночь. Даже вспоминать страшно.

— У вас шрамы от кандалов.

Тяжело вздохнув, он кивнул и пояснил:

— На рассвете в лагерь неожиданно забрели двое сжигателей мостов и разбили замки на кандалах.

— Капитан, вы ничего не путаете? Ведь сжигатели мостов…

— Госпожа адъюнктесса, я говорю не про живых. Это были призраки, — пояснил он.

После чего Добряк и Конопатый поскакали к лагерю.

— Стало быть, вы знакомы с этим капитаном? — спросила у Кенеба Тавора. — Вы с ним в одном звании. Скажите, а между вами не было соперничества?

— Нам было некогда соперничать, госпожа адъюнктесса. Только успевай служить. А уж потом, когда все забурлило…

— Значит, Добряк не будет противиться вашему назначению командиром легиона. А теперь поезжайте к своему новому легиону. Пустынные племена рассеялись, но мы не оставим их в покое. Возможно, нам придется пройти весь континент, но мы загоним врагов в угол, и тогда я их уничтожу. Мы загасим все очаги мятежа, оставив только холодный пепел. Поезжайте, верховный кулак Кенеб.

— Слушаюсь, госпожа адъюнктесса.

Кенеб натянул поводья и уже готов был тронуться, как вдруг раздался крик Темула:

— Оружие к бою!

Обернувшись, все увидели всадника, спускавшегося с холма, где впервые появилась Ша’ик. Кенеб приглядывался к нему и никак не мог понять, в чем дело. Даже издали незнакомец выглядел значительно крупнее обычного человека.

Адъюнктессу охранял небольшой отряд из легиона Блистига. Всадники натянули поводья, готовые выехать навстречу. Присмотревшись, Кенеб узнал их командира. Им был не кто иной, как Прищур. Тот самый лучник, который, когда Колтейна распяли, пустил «стрелу милосердия», оборвав мучения виканского полководца. Сейчас Прищур застыл в седле, неотрывно глядя на диковинного воина.

— Так это же теломен-тоблакай! — возвестил командир охраны. — Едет к нам верхом на яггском скакуне.

Телохранители зарядили арбалеты.

— А что это у него волочится за лошадью? — спросила спутница исчезнувшего когтя.

Теперь Кенеб узнал ее: когда-то она была офицером в отряде «красных клинков» у Тина Баральты.

Бездна вдруг испуганно вскрикнула. Нихил вздрогнул и попятился.

«Да это же головы. Головы двух страшных зверей, монстров, каких увидишь только в кошмарном сне».

Телохранители взяли всадника на прицел.

— Постойте! — взмахнула рукой адъюнктесса. — Он ведь не обнажал своего оружия.

— У него каменный меч, — изумленно произнес Прищур. — У т’лан имассов тоже такие.

— Только у этого больше, — вставил кто-то из солдат.

Все молча следили за приближением незваного гостя. Он остановился примерно в десяти шагах.

Тин Баральта наклонился и плюнул на землю.

— А я тебя знаю! — крикнул он воину. — Ты — телохранитель Ша’ик!

— Помолчи, — оборвал его тот. — У меня есть что сказать адъюнктессе.

— Я тебя слушаю. Говори, — прежним равнодушно-бесстрастным тоном промолвила Тавора.

— Когда-то я объявил малазанцев своими врагами. Я был тогда еще очень молод. Мне нравилось давать клятвы. Чем больше врагов, тем лучше — так я считал раньше. Но теперь думаю иначе. Малазанцы, вы мне больше не враги, и потому я не буду вас убивать.

— Мы очень рады, — сухо ответила Тавора.

Тоблакай пристально глядел на адъюнктессу. Сердце у Кенеба заколотилось так громко, что ему показалось, будто все вокруг слышат его стук.

— Еще бы вы не обрадовались, — наконец произнес великан и самодовольно улыбнулся.

С этими словами он развернул своего яггского скакуна и стремительно понесся по долине на запад. Страшные мертвые головы подпрыгивали, вздымая облачка пыли.

Кенеб глотнул воздуха, успокаивая бешено стучащее сердце.

— Простите, что встреваю, но, по-моему, этот сукин сын был прав, — вдруг сказал Прищур.

— Что ж, в наблюдательности тебе не откажешь, — повернулась к нему Тавора. — Мне нечего возразить.

Кенеб снова натянул поводья, готовясь отправиться к своему легиону.

Лейтенант Раналь с боем взял насыпь и выехал на дорогу. Однако ему противостояли не пустынные воины, а лошадь, на которой он сидел. Точнее, изо всех сил пытался усидеть. Едва выбравшись на дорогу, норовистое животное тут же взвилось на дыбы, приветствуя небеса. Лейтенант вцепился в поводья и заорал:

— Неужели ни у кого не хватает смелости пристрелить эту скотину?

Однако Скрипачу было не до злоключений лейтенанта. Сапер вел схожую битву со своей виканской лошадью, которая явно жаждала крови всадника. Хотя их ненависть была взаимной, однако пока что сержанту все же удавалось с горем пополам двигаться вперед.

Со Скрипачом поравнялся Спрут.

— Ну вот куда этот придурок спешит? Не иначе, как к Худу в задницу. Мы обскакали даже взвод Геслера, а уж где плетется Скучень со своими, не знают даже духи Рараку.

Взвод догнал своего нетерпеливого лейтенанта. Вдали, вплоть до северной кромки горизонта, сверкали на солнце нескончаемые барханы священной пустыни.

Скрипач выплюнул изо рта набившийся песок, затем прищурился и взглянул туда, куда указывал Раналь. Десятка два всадников. Пустынные воины. Скорее всего, арьергард какого-нибудь отряда. Они двигались легким галопом, петляя из стороны в сторону.

— Знаете, лейтенант, тут живет один паук. Сам он движется под песком, а хвост волочится по поверхности. Змею напоминает. Естественно, все хищники этот хвост видят и кидаются на него. Бывает, ястребы бросаются вниз камнем, надеясь ухватить «змейку». А в результате попадают пауку в глотку.

— Хватит уже с меня твоих иносказаний, сержант! — зашипел Раналь. — Я знаю, почему они здесь. Слишком поздно убрались из оазиса. Так увлеклись разграблением дворца Ша’ик, что даже не заметили, что их повелительница мертва, «Истребители собак» перебиты, а соплеменники ускакали на своих тощих клячах куда глаза глядят. — Он сердито зыркнул на Скрипача. — Мне нужны их головы! Приказ понятен?

— Господин лейтенант, мы так и так их нагоним, — спокойно ответил Скрипач. — Вот вся рота подойдет…

— В таком случае вываливайся из седла, садись посреди дороги и жди! Так и скажи, что настоящее сражение тебе уже не по зубам. Всем остальным следовать за мной!

Раналь пришпорил свою взмыленную лошадь и понесся галопом.

Скрипач устало махнул солдатам, дернул поводья норовистой виканской кобылы и поехал следом.

— Вожжа под хвост попала, — усмехнулся Корик, подъезжая к сержанту.

— Ты про кого толкуешь? Про мою лошадь или про лейтенанта?

Сетиец оскалил белые зубы.

— Ясное дело, про… лошадь, про кого же еще? Не любит, когда ее нагружают.

Скрипач обернулся назад, поправил прилаженный к конской спине тяжелый мешок и достал арбалет.

— Ничего, я сделаю ее шелковой, — пробормотал сапер. — Вот увидишь, дай только срок.

Время перевалило за полдень. Прошло почти семь часов с тех пор, как адъюнктесса одержала верх над Ша’ик. Скрипач без конца оглядывался на север. Оттуда, из глубины Рараку, по-прежнему звучала песня. Она неслась к нему, готовая окутать и обнять его, а потом замирала, чтобы снова набрать силу. А по горизонту вилась белая цепь облаков.

«Что-то здесь не так», — подумал Скрипач.

Налетевший порыв ветра швырнул ему в лицо очередную горсть песка.

— Они съехали с дороги! — крикнул Раналь.

Сапер повернул голову на запад. И действительно, всадники вдруг понеслись наискосок, навстречу быстро надвигающейся песчаной буре.

«Боги милосердные, опять!»

Эта буря, правда, не являлась порождением демонов или духов, а была самой что ни на есть обыкновенной, из тех, что сплошь и рядом случаются в пустынях. Побушует колокол-другой и исчезнет, словно и не было ее.

— Лейтенант! Они хотят спрятаться за стеной бури! Нам туда лучше не соваться! — привстав в седле, крикнул Скрипач.

— Если ты еще раз вздумаешь открыть рот и учить меня, я вырву тебе язык! Ясно?

— Так точно, господин лейтенант.

— В погоню! — рявкнул Раналь. — Буря помешает им уйти от нас!

«Давай, сунь нос в песчаное безумие. Может, хоть тогда что-нибудь поймешь».

Геслер всматривался в ослепительно сверкающую пустыню.

— Кто же это такие, Худ их побери?

По всему было ясно, что четверо странных всадников движутся им наперерез. Взвод Геслера остановился. Над головами воинов сверкали белые мечи с длинными лезвиями. Солнце отражалось от белых доспехов. Даже лошади у них были белыми. Сплошная белизна во всем.

— По-моему, они не слишком рады встрече с нами, — заметил Ураган, запуская пальцы в бороду.

— Мы тоже, — отозвался Геслер. — А это, часом, не дезертиры?

— Из армии Ша’ик? Все может быть. На мой взгляд, сомнительно, но тем не менее…

Сержант кивнул.

— Эй, Песок, ты где? — крикнул он.

— Здесь я, — отозвался сапер.

— Скажи, как далеко бьет твоя игрушка вместе с «гостинцем»?

— Не знаю. Еще не было случая проверить. У Скрипа, если с «руганью», шагов на тридцать. А то и на сорок.

— Ясно. Всем спешиться. Лошадей отвести на другую сторону. Истин, крепче держи поводья. Если вдруг лошадки взбрыкнут и ускачут, нам здесь крышка.

— Я видел к югу отсюда взвод Скучня, — сообщил Пелла.

— Как и мы, едут наугад. А сейчас их видишь?

— Нет, сержант.

— Поганец Раналь. Напомни, чтобы в следующий раз, когда он мне попадется, я пришиб его.

— Обязательно, сержант.

Четверо странных воинов были крепкими и рослыми. Не оставалось никаких сомнений: они собирались напасть на малазанцев. Испуская дикие боевые крики, незнакомцы неслись к подножию холма.

— Заряжай, парень, — скомандовал Геслер. — Да смотри не оплошай.

Оружие Песка был сделано точно по образцу знаменитого арбалета Скрипача. По крайней мере, внешне ничуть от него не отличалось. Другой вопрос, как это будет стрелять. Все-таки тридцать шагов, да еще с «руганью». У Песка мелькнуло нехорошее предчувствие. Но сомневаться было уже поздно.

Нападающие достигли подножия и собрались въехать на вершину холма.

И тут вдруг что-то тяжело ухнуло, а потом какой-то серый предмет неуклюже взлетел в воздух и шлепнулся рядом с ними.

— Ложись! — заорал Геслер.

Выстрелом вздыбило холм. Сержанта обволокло пылью. Чувствуя, что это еще не все, он обхватил голову руками и сделал это очень вовремя, ибо следом за пылью сверху полетели камни.

Геслер не сразу решился подняться.

На другом склоне Истин, казалось, бежит во все стороны одновременно. Он отчаянно дергал поводья, пытаясь остановить одичавших от страха лошадей.

— У, жаркое из яиц Худа с блевотиной!

Геслер упер руки в бока и огляделся. Из пыли вставали его солдаты, чумазые и ошалевшие. Ураган первым делом подскочил к Песку и вцепился саперу в глотку.

— Не переусердствуй, капрал, — осадил его Геслер. — Мне он нужен живым. И не очень-то тряси его. Вдруг у него на поясе еще осталась «шрапнель».

Только это и заставило Урагана отпустить незадачливого сапера, которого он уже наполовину задушил.

С одной стороны холм превратился в большую яму. Геслер подошел к ее краю и осторожно заглянул вниз.

— Думаю, у них отбило всякую охоту гнаться за нами, — сказал он. — Да и все остальное им, похоже, тоже отбило.

— Кто же это был? — не унимался Пелла.

— Слазай вниз, поройся, — посоветовал ему Геслер. — У нас тут есть занятие поинтереснее — лошадок успокоить… Ладно, ребята, хватит уже валять дурака. Отряхивайтесь, и поехали дальше.

Джорруд лежал на краю дымящейся ямы и стонал. Падая, он свалился на свою лошадь, теперь уже мертвую. Все тело было в многочисленных ссадинах, голова раскалывалась от боли. Сенешаль боялся, что его вытошнит, и на всякий случай снял шлем.

Поблизости, полузасыпанный обломками, кашлял брат Эниас.

— Брат Джорруд! — позвал он.

— Я здесь.

— Не пора ли нам домой?

Джорруд промолчал. Даже в нынешних, весьма плачевных обстоятельствах он не торопился выражать свое согласие. А потому лишь сказал:

— Проверь, как там остальные наши братья.

— Так это и впрямь были те нарушители, которые плыли на корабле через наш мир?

— Они самые, — глухо отозвался Джорруд, возясь с тесемками шлема. — Я вот тут подумал: они вторглись в наш мир, совершенно не зная наших законов. Конечно, незнание законов — это слабое оправдание. Но необходимо принимать во внимание… побудительный толчок.

— Какой еще побудительный толчок? — донесся с другого конца голос Малакара.

— А такой, что вторгшиеся в наш мир сделали это не намеренно. Они следовали за т’лан имасским шаманом, принявшим облик дракона. Получается, наш настоящий враг — тот дракон.

— Мудрые слова, — заметил Малакар, потирая шишку на лбу.

— Мы на короткое время вернемся в наш мир, — продолжал Джорруд. — Нужно пополнить запасы, сменить лошадей и привести в порядок амуницию.

— Верное суждение, брат.

Из-под земли высунулась голова Оренаса.

«По крайней мере, мы живы, — подумал Джорруд. — И сейчас становится понятно, что во всем виноват дракон. А гоняться за драконами — то еще удовольствие…»

До пустынных воинов оставалось менее полусотни шагов, когда те вдруг скрылись за стеной пронзительно завывающего ветра, песчаной пыли и мелких камней.

Скрипач услышал лошадиное ржание.

Сержант судорожно вцепился руками в поводья. Ветер барабанил по нему со всех сторон. Скрипач почти сразу же потерял из виду своих солдат.

«Высокородный выскочка! Спрашивается, ну что погнало его в эту мглу? И мы тоже хороши: поперлись, как овцы».

Фигуры, появившиеся из мглы, не были солдатами его взвода. В их руках мелькали кривые сабли и круглые щиты. Лица были до самых глаз завязаны платками. Сквозь рев бури слышались боевые возгласы и улюлюканье. Скрипач припал к лошадиной шее. Тяжелое лезвие рассекло воздух там, где мгновение назад находилась его голова.

Виканская кобыла рванулась вперед и вбок. Ей представился удобный случай сбросить ненавистного седока, что она и не замедлила сделать.

Скрипач оказался в воздухе. Следом за ним вылетел мешок с «морантскими гостинцами». Сапер сжался в плотный комок, прекрасно зная, что это все равно не поможет. Он сумел выиграть лишь расстояние. Кувыркаясь, сержант, словно в кошмарном сне, видел несущийся за ним кривой меч. Еще более невероятным видением были чужая спотыкающаяся лошадь и воин на ее спине, судорожно сжимающий… смертоносный мешок.

Из-под причудливо украшенного шлема мелькнули удивленные глаза. Воин, лошадь и мешок с «морантскими гостинцами» скрылись за клубящейся песчаной стеной.

Кое-как Скрипач поднялся на ноги и помчался прочь. Он молился всем богам, надеясь, что бежит в правильном направлении. Чья-то рука ухватила его за оружейную перевязь.

— Не туда, дурень!

Его потащили куда-то вбок, опрокинули на землю и придавили чьим-то телом. Лицо сержанта погрузилось в песок, не оставив ему даже возможности дышать.

Корабб кричал что есть мочи. Большой тяжелый мешок шипел у него в руках, словно был наполнен змеями. Мешок раскачивался и больно ударял его в грудь, как камень из пращи. Пустынный воин сумел лишь отшвырнуть меч и поднять обе руки. Это движение выбило его из седла, но ноги оставались в стременах, и он удержался на лошадиной спине.

Мешок подпрыгнул и, казалось, застыл напротив лица Корабба. Зловещее шипение наполнило его уши.

«Змеи!»

Корабб соскользнул по боку лошади почти к самым ее ногам, позволив тяжелому мешку потянуть за собой его руки. Только не впадать в отчаяние.

«Змеи!»

Наконец лямки мешка сползли по рукам и повисли на запястьях. Теперь мешок волочился по песку. Корабб висел вниз головой, только чудом удерживаясь в стременах. Он глотнул воздуха и наклонил запястья, чтобы лямки соскользнули. Мешок остался лежать на земле, оглашая воздух змеиным шипением.

Лошадь на мгновение замерла и рванулась вперед. Пустынному воину казалось, что его живот прилип к спине. Он почти не ощущал ног. Корабб пытался дотянуться до седла, но рука находила лишь воздух. Наконец ему удалось схватиться за выступ и вернуться в седло.

«Не более одной атаки, — так говорил Леоман. — А потом разворачивайся — и за завесу бури».

Он выполнил приказ командира. Все, хватит. Пора скрываться из этих мест.

Корабб Бхилан Тену’алас наклонился вперед и оскалил забитые песком зубы.

«Духи предков, ну до чего же хорошо быть живым!»

Скрипач до сих пор не мог понять, как это его не убило взрывом. Огонь, столбы песка чуть ли не до небес, оглушительный грохот, кровь из носа и ушей.

Он с трудом перевел дыхание. Тело того, кто придавил его собой, было странно высохшим и щуплым.

Быть этого не может! Скрипач узнал его голос. Ворчливый, рассерженный. И слова, долетавшие сквозь горячий дым:

— Мне пора, но я еще на минутку задержусь здесь. Передай от меня привет Каламу. Не забудешь? Мы с тобой еще увидимся. Рано или поздно ты нас всех увидишь. — Тут говоривший засмеялся и заключил: — Но только не сегодня. А вот твоей скрипке не повезло. Жаль. — И с этими словами он исчез.

Сержант перевернулся на спину. Буря ушла, оставив после себя лишь белую дымку. Скрипач принялся шарить вокруг. Ужасающий, хриплый стон вырвался у него из горла. Он встал на колени.

— Колотун! — закричал сапер. — Худ тебя побери! Где ты, Колотун?

Кто-то подбежал к нему и опустился рядом на землю.

— Ты чего это поминаешь Худа? По-моему, ты улизнул из-под самых его врат.

Скрипач не сразу узнал Спрута. Тому тоже здорово досталось.

— Слушай, он был здесь. Он… а откуда у тебя кровь? Ранен?

— Есть немного. Правда, мне повезло: я оказался дальше, чем ты. Не могу сказать то же самое про Раналя. Под ним убило лошадь. Теперь ковыляет пешком.

— Эта кровь…

— Да, — перебил его Спрут и хищно улыбнулся. — Я его учу уму-разуму.

Послышались крики. К ним сходились остальные солдаты. Все пешие.

— …убить наших лошадей! Мерзавцы!

— Сержант, вы живы? Бутылка, иди сюда!

— Убить наших…

— Да успокойся ты, Улыбочка! Или ты предпочла бы валяться здесь вместо лошади сама?

— Сержант, вы слышали взрыв? Мы уж думали: после оазиса все кончилось.

Спрут схватил Скрипача за плечо и поставил на ноги.

— Где лейтенант? — спросил Корик.

— Неподалеку, — уклончиво ответил Спрут.

«Он учил уму-разуму Раналя!»

— А что вообще случилось? — допытывался Корик.

Скрипач оглядел свой взвод. Все целы. Просто чудо.

Спрут сплюнул.

— Что случилось, парень? Да по заднице нам вдарили — вот что случилось. И хорошенько так вдарили.

Скрипач провожал глазами удалявшуюся бурю.

«Ох, Колотун, Колотун… Ну как же так? Даже поговорить не успели».

— Глядите, взвод Скучня подходит!

— Хватит охать и стонать! — прикрикнул на солдат капрал Смоляк. — Соберите все, что уцелело. И подождем, пока не соберется вся рота.

«Молодец. Толковый парень».

— Ну и яма! — удивленно воскликнула Улыбочка. — Сержант, да вы, похоже, погуляли у самых врат Худа и сумели вернуться обратно.

— Ты даже не представляешь, девочка, насколько ты права.

А песнь вздымалась и опадала, подобно приливу и отливу. Сердце Скрипача билось вместе с нею. Прилив и отлив.

«Сколько слез проглотила Рараку! Никакого воображения не хватит. Священная пустыня больше не может удерживать их внутри. Настало время пролить эти слезы».

Прилив и отлив. Песнь его крови. Она продолжается. Она живет.

Они чудовищно ошиблись, выбрав это направление. Но теперь поздно, назад уже не вернешься. Впрочем, ничего удивительного: ну и ночка выдалась, сплошной кошмар. Файелла — последняя уцелевшая колдунья из свиты Корболо Дома — ехала на взмыленной лошади по глубокому и узкому руслу пересохшей реки. Ее сопровождали тринадцать «Истребителей собак».

Она и тринадцать израненных, истерзанных солдат. Все, что осталось от армии Корболо Дома.

Они устроили Леоману засаду. Поначалу все шло как нельзя лучше и обещало такой же удачный конец… если бы не эти проклятые призраки. Они опрокинули засаду, и Файелле с горсткой «Истребителей собак» едва удалось вырваться оттуда живыми.

Однако в оазисе их все равно ждала только смерть. Файелла знала, какая участь постигла армию Корболо Дома. Она почувствовала гибель Хенары и Камиста Релоя.

Куда теперь? Прежде всего — прочь из Рараку. Назад. Без оглядки, без сожалений.

Впереди начинался склон, выводящий наверх. Достаточно выбраться из этого ущелья, а там…

Арбалетные стрелы посыпались на них со всех сторон. Ржали раненые кони, кричали люди. Нескольких уже сразило наповал. Лошадь Файеллы ранили сразу несколькими стрелами. Обезумевшее от боли животное повалилось на бок. Колдунья не успела выдернуть ноги из стремян. Умирающая лошадь придавила ей ногу, вывернув бедерный сустав. Файелла зажмурилась от боли. Мало того, левая рука оказалась у нее за спиной, и от тяжести лошадиной туши там зловеще хрустнули кости. Вдобавок ко всему, падая, она ударилась головой о камень.

Однако Файелла не потеряла сознания. Она умела отодвигать боль. Колдунья пыталась осмотреться, но видела лишь небольшой кусочек каменистого склона. Зато она слышала мольбы о пощаде и крики раненых, которых добивали.

Над нею нависла тень, и знакомый голос произнес:

— Вот я и нашла тебя, Файелла.

Лицо из прошлого. В пустыне люди быстро взрослеют и стареют, однако она без труда узнала черты своей давнишней ученицы Синны.

Девушка занесла над Файеллой нож с кривым лезвием.

— Ну, что же ты медлишь, ходячее недоразумение? — усмехнулась чародейка. — Давай, прикончи меня. Я подожду тебя у врат Худа. Думаю, ожидание не затянется надолго.

Нож Синны рассек ей горло. Файеллы не стало.

Соратники Синны ловили уцелевших лошадей… Ашокский полк сократился до шестнадцати солдат. Голод, жажда, набеги. Они так и не добрались до оазиса и не соединились с армией адъюнктессы. Все чаще и чаще поход в эту проклятую пустыне казался Синне бессмысленной тратой жизней.

— Эй, Канат, что это там? — спросила она.

— Где? — не понял сержант, пытавшийся успокоить чужую лошадь.

Синна молча показала рукой.

Западная оконечность горизонта потеряла свои привычные очертания. Там появилась какая-то странная, похожая на облака белая полоса, которая… двигалась.

— Поторапливайтесь! — крикнул соратникам Канат.

На плечо Синны легла рука Осколка.

— Поедешь со мной, — сказал он.

— Эброн! Ты сможешь что-нибудь сделать с лошадьми? — спросил Канат.

— Я уже делаю. Не знаю, правда, побегут ли они быстрее.

— Эй, помогите Хромуше забраться в седло, — отдал новое распоряжение сержант. — Он опять умудрился шмякнуться коленом.

Синна в последний раз оглянулась на труп Файеллы. Колдунья наверняка знала, что грядет, потому и торопилась.

Окровавленный нож выпал из рук девушки. Осколок не церемонясь подхватил ее и усадил позади себя. Лошадь мотнула головой, готовая рвануться с места.

— Поскромничал наш маг, — пробормотал Осколок. — Такого огня влил в лошадок!

«Нам очень понадобится их огонь».

Рокот, который они услышали, был куда более грозным и оглушительным, чем стена Вихря. Рараку восстала. Поднялась, дабы востребовать себе осколок магического Пути.

Виканские колдуны предчувствовали это, но были не в силах ни предотвратить, ни хотя бы оттянуть неминуемое. Армия, основную часть которой составляла пехота, не могла разом сняться с места и убежать. Оставался единственный выход — перебраться на древние коралловые острова, которые были выше всех окрестных скал.

Четырнадцатая армия собралась на островах, не зная, чего ждать. Возможно, погибели.

Весь северный край неба превратился в сплошную белую стену клубящихся облаков. Над пальмами оазиса дул уже не жаркий, а прохладный ветер, и его порывы становились все сильнее.

А потом они услышали звук. Шум, гул, рев воды, захлестывающей пустыню.

Священная пустыня хранила не только кости и развалины мертвых городов. Не одни лишь воспоминания и призраки наполняли ее. Лостара Йил стояла невдалеке от адъюнктессы, не обращая внимания на сердитые взгляды Тина Баральты. Молодую женщину нисколько не трогал гнев бывшего командира. Ее волновало другое: достаточно ли высок холм, который Жемчуг избрал местом для могилы Ша’ик?

Лостара вспоминала события минувших месяцев. Эти картины, тяжкие и таинственные, буквально вплавились в ее душу… Они и сейчас были готовы замелькать перед ее мысленным взором, леденя сердце. Распятые драконы. Убитые боги. Магические Пути, полные огня, и другие, где не было ничего, кроме пепла.

Странно, что Лостара думала обо всем этом сейчас, когда прямо на них, родившись из ниоткуда, двигалось море, накрывая собой пустыню. Еще более неуместными были ее мысли о Жемчуге. Зачем она издевалась над ним, изводила беднягу своими язвительными замечаниями, вечно высмеивала его рассуждения? Ради развлечения? Только потому, что он не давал отпор? До чего же она дошла?

«Ты прекрасно знаешь, до чего докатилась, Лостара Йил. Но опять боишься произнести это, даже в мыслях».

Позади нее устало вздохнули.

— Вернулся, — проворчала женщина, даже не оборачиваясь.

— Как ты и просила, — тихо ответил Жемчуг.

Ей захотелось влепить когтю затрещину.

— Ну что… дело сделано? — спросила Лостара.

— Да. Я запрятал ее глубоко и надежно. Если Тин Баральта пожелает туда добраться, пусть наберет побольше воздуха, когда будет нырять.

— Неужели море такое глубокое? — забеспокоилась Лостара. — Так, значит, мы…

— Нет, дорогая. Мы останемся на суше. Хотя, конечно, это было бы так поэтично: последнее объятие перед тем, как пучина поглотит нас.

— До чего же я тебя ненавижу!

Жемчуг изящно поклонился.

— У тебя будет предостаточно времени насладиться своей ненавистью.

— Думаешь, мы переживем этот потоп?

— Да. Ножки, конечно, замочим, но не более того. Учти, эти острова и в древности были островами. Естественно, оазис море затопит. Пойдет дальше, до Западной дороги. Когда-то она была береговым трактом. Думаю, что и некоторые скалы тоже окажутся затопленными.

— Ну хорошо, останемся мы на этих островах, — раздраженно бросила ему Лостара. — И что дальше? Так и будем тут сидеть, пока не перемрем с голоду или не начнем есть друг друга?

Она ждала, что хоть сейчас Жемчуг взорвется, но он лишь пожал плечами.

— Мне тут пришла в голову одна мысль. Мы наделаем плотов и протянем из них мост до Западной дороги. Если это не поможет — тоже не беда. Здесь море будет не слишком глубоким. Не сомневаюсь, что адъюнктесса в любом случае что-нибудь да придумает.

Стена воды достигла дальнего края оазиса. Пальмы отчаянно накренились. Поток вырывал их с корнем.

— Теперь понятно, отчего тот лес стал каменным, — сказал коготь.

Ему пришлось повысить голос: шум воды непрерывно нарастал.

Вода уже накрывала собой развалины города, заливала траншеи «Истребителей собак» и неслась к долине, бывшей когда-то дном моря.

Лостаре нехотя пришлось согласиться, что Жемчуг прав. Ярость воды слабела; песок долины жадно поглощал влагу и никак не мог напиться.

Лостара перевела взгляд на адъюнктессу. Тавора бесстрастно взирала на буйство стихии, все так же сжимая пальцами рукоятку меча.

«Ну почему, когда я смотрю на тебя, сердце у меня готово разорваться?»

Из песка торчали полузасыпанные лошадиные туши — жертвы недавней стычки. Солдаты трех взводов сидели или лениво слонялись взад-вперед, дожидаясь подхода основной части легиона. Бутылка сбегал к дороге, чтобы узнать причину странного шума, и вернулся, спотыкаясь от ошеломляющей новости.

Море! В пустыню пришло море. Его песня звучала в душе Скрипача, и теперь этот звук был нежным, почти убаюкивающим.

А потом на дороге появился всадник-великан верхом на громадном скакуне. Он держал путь на запад. Никто из солдат так и не сумел разглядеть, что же тащил за собой красавец-конь. Некие непонятные предметы подпрыгивали, поднимая клубы пыли.

Облик загадочного всадника еще долго сохранялся перед мысленным взором Скрипача.

«Кто это был? Призрак? Да нет, вряд ли. Злейший враг малазанцев? Что ж, не исключено. Впрочем, какая сейчас разница?»

Однако сапер все смотрел и смотрел на дорогу.

Из размышлений его выдернули удивленные крики Улыбочки. Сержант обернулся и увидел раскрывшийся магический портал. Оттуда вышли двое.

Скрипач радостно улыбнулся. Встретить старых друзей в последнее время становится все труднее. Пожалуй, даже не друзей, а братьев. Смертных душ Рараку. Когда-то священная пустыня связала их, и теперь все они понимали: эти узы крепче смерти.

Скрипачу было все равно, как он выглядит в глазах других солдат и что они подумают, видя троих крепко обнявшихся сжигателей мостов.

Поднявшись по склону, всадники осадили лошадей. Внизу бурлили и пенились желтоватые воды новорожденного моря. Вскоре на вершину холма выбрался и четырехглазый демон.

Должно быть, Тигр Лета временно даровал их лошадям крылья. Иных объяснений Геборику в голову не приходило. Хотя всю ночь кони неутомимо бежали, покрывая лигу за лигой, однако и сейчас были по-прежнему свежими и полными сил. Как, впрочем, и Лягушан.

Увы, о себе такого Геборик сказать не мог.

— Откуда эта вода? — удивленно спросила Сциллара.

В ответ дестриант Трича лишь пожал плечами.

— Гораздо важнее понять, куда нам теперь ехать, — сказала Фелисин. — И сколько еще ехать. Меня надолго не хватит.

— Я понимаю, девочка моя, — сочувственно вздохнул Геборик. — Надо искать место для привала.

Сначала они услышали истошный вопль мула, а затем, обернувшись на звук, увидели какого-то высохшего старика, восседавшего на нем, скрестив ноги.

— Добро пожаловать! — крикнул он.

Крик получился не столько приветственным, сколько испуганным, ибо странный незнакомец накренился набок и упал на каменистую тропу.

— Что стоите, дурни? — завопил он. — Помогите мне встать!

Геборик оглянулся на своих спутниц, однако первым к неудачливому седоку метнулся Лягушан.

«Еда!» — зазвенело в мозгу у всех троих.

Наверное, сухопарый старик тоже слышал этот мысленный вопль. Он отчаянно замахал руками:

— Не прикасайся ко мне! У меня важные новости для всех! Думаете, Л’орик погиб? Нет! Мои тени все видели!

Демон остановился.

— Будьте моими гостями, — продолжал незнакомец. — А теперь помогите мне расцепить ноги. Они опять запутались… Нет, не ты, девочка. Другая красавица, та, что постарше. А еще лучше обе. Пусть ваши прекрасные ручки коснутся моих ляжек. Мне не терпится! Но разве в моих глазах светится жадное сладострастие? Конечно же нет. Я всего лишь слабый морщинистый старик, и мои чувства к этим чаровницам даже не отцовские, а дедовские.

Резак стоял в комнатке под крышей башни и глядел в узкое окно. За его спиной шуршали и печально верещали бхок’аралы.

Когда он проснулся, Апсалар рядом не было. Даруджиец сразу понял: она покинула башню, и бежать вдогонку за ней бесполезно.

Вместо этого Резак пришел сюда и встал у окна. Искарал Прыщ, оседлав мула, поплелся куда-то. Могоры, к счастью, было не видно и не слышно.

А он все стоял у окна. Час за часом.

— Тебя ждет бесконечное множество дорог, — вдруг раздался голос.

— Привет, Котильон, — вздохнул Резак. — А я как раз думал, не покажешься ли ты снова?

— Снова?!

— Ну, ты ведь говорил с Апсалар. Здесь, в этой комнатушке. Ты помог ей принять решение.

— Она все тебе рассказала?

— Нет. Я это чувствую, — ответил Резак.

— Я вовсе не помогал Апсалар принимать решение, — возразил Покровитель Убийц. — Она рассудила так сама.

— Теперь это уже не важно… Странно. Ты говорил о бесконечном множестве дорог. А я не вижу ничего достойного.

— Стало быть, ты ищешь достойный путь?

Резак закрыл глаза.

— Ты и впрямь можешь предложить мне что-то подходящее?

— Я хочу рассказать тебе одну историю. Некоему человеку поручили оберегать жизнь юной девушки, почти девочки. Он старался изо всех сил и делал это с таким благородством, что после своей трагической гибели привлек внимание самого Худа. Не удивляйся, бог Смерти умеет отличать достойные души от всех прочих. И в награду Худ сделал этого человека Рыцарем Смерти.

— Пойми, Котильон, я не желаю быть ничьим рыцарем.

— Ты опять торопишься с выводами, парень. Позволь мне сначала закончить рассказ. Этот человек делал все, что только мог, но потерпел неудачу. Сначала погиб он, а теперь мертва и та девушка. Ее звали Фелисин. Фелисин из дома Паранов.

Резак повернулся и поглядел на силуэт бога, проступающий среди теней.

— Я знаю капитана Парана. Это…

— Его младшая сестра. А теперь, как говорят, обрати свой взор к тропе. Очень скоро там появится Искарал Прыщ с гостями. И среди них — девочка по имени Фелисин.

— Но ты же только что сказал…

— Перед своей… смертью сестра капитана Парана удочерила сироту. Девочку, которая с ранних лет знала лишь унижения и надругательства. Конечно, это только мои догадки, но мне кажется… Фелисин Паран хотела, чтобы ее приемная дочь достигла в жизни того, чего не удалось достичь ей самой. Потому и дала сироте свое имя.

— И что мне до этой девчонки? — досадливо осведомился юноша.

— Какой же ты упрямец, Резак! Ты неверно задаешь вопрос.

— Тогда подскажи мне, как правильно спросить.

— Поинтересуйся лучше, кем ты можешь стать для нее.

Даруджиец поморщился.

— Фелисин появится здесь не одна, — продолжал Котильон. — Вместе с нею приедет другая девушка, постарше и тоже с непростой судьбой. Третий в их компании — жрец Трича. От них ты узнаешь много полезного и важного для себя… Да, забыл сказать: их сопровождает демон. Пока сопровождает.

— Куда они направляются? И зачем им останавливаться у Искарала?

— Чтобы захватить с собой тебя, Резак.

— Не понимаю.

— Симметрия, парень, — это уже сила. Воплощение, если угодно, стремления природы к равновесию. Я поручаю тебе оберегать жизнь Фелисин. Ты оправишься вместе с ними в путешествие, далекое и опасное.

— Ох, до чего же ты любишь высокопарно выражаться, — не выдержал юноша.

— Ошибаешься, — сухо ответил Котильон.

Воцарилось молчание, которое длилось так долго, что Резак успел пожалеть о своей дерзости.

— Я слышу цокот копыт, — наконец заговорил он. — И конечно же, тошнотворную болтовню Искарала Прыща.

Котильон ничего ему не ответил.

— Ты сказал, эта Фелисин… с ранних лет знала унижения и надругательства, — продолжал даруджиец. — К таким, как она, не очень-то подберешься. Я имею в виду, с теми, у кого на душе незаживающие шрамы, тяжело подружиться.

— Благодари судьбу, парень, что это дочь, а не ее приемная мать. Если будет совсем уж невмоготу, вспомни, каково приходилось Бодэну.

— Бодэну? Так звали стража Фелисин-старшей?

— Да.

— Ладно, — сказал Резак. — Пожалуй, это мне сгодится.

— Что именно?

— Ну, подходящая дорога. Как раз по мне. Скажи, Котильон. А вот эти твои слова о… равновесии. Кажется, я догадался. — Он вдруг замолчал, увидев глаза бога, полные глубочайшей печали и сожаления.

— Да, Резак, — кивнул тот. — От нее… к тебе.

— Как ты думаешь, Апсалар это понимала?

— Слишком хорошо понимала.

Даруджиец вновь повернулся к окну.

— Я любил ее, ты же знаешь. И до сих пор люблю.

— Стало быть, ты не удивляешься, почему она ушла.

Юноша тряхнул головой. Он больше не мог сдерживать слезы.

— Ты прав, Котильон, — прошептал Резак. — Я этому нисколько не удивляюсь.

Карса Орлонг давно уже покинул старый береговой тракт и теперь ехал вдоль берега новорожденного внутреннего моря, держа путь на север. Над мутными водами клубились дождевые тучи, но ветер упорно гнал их прочь.

Юноша поглядел на небо, потом свернул к невысокому каменистому холму. Там он остановился и слез с коня. Он отцепил свой кремневый меч, снял заплечный мешок и уселся на плоский валун. Порывшись в мешке, достал ломоть солонины, сушеные фрукты и козий сыр.

Тоблакай ел, разглядывая все еще мутную воду. А подкрепившись, полез в мешок за останками Сибаллы. Он приподнял изувеченный обрубок т’лан имасски, повернув ее лицо к желтоватой ряби волн, и спросил:

— Скажи мне, что ты видишь?

— Свое прошлое… Все, что я потеряла.

Теблор разжал пальцы. Труп упал на камни и рассыпался в прах. Осталась лишь голова. Карса достал бурдюк с водой и запил соленое мясо бхедеринов. Потом вновь повернулся к голове Сибаллы.

— Однажды ты сказала: если тебя бросят в море, твоя душа освободится и ты обретешь забвение. Это правда?

— Да.

Воитель одной рукой подхватил голову Сибаллы и пошел к воде.

— Постой, теблор, погоди! Я что-то не понимаю, почему ты это делаешь?

— Когда мое путешествие еще только начиналось, я был молод и верил в славу. Но теперь я понял: слава — это ничто. Пустой звук. Болотный огонек. Я дорого заплатил за свое понимание.

— И что еще ты уяснил, Карса Орлонг?

— Не так уж и много. Но одно я теперь знаю наверняка: милосердие — не пустой звук.

С этими словами он поднял голову Сибаллы и со всего размаха швырнул в морские волны. Голова упала на мелководье, покрывшись невесть откуда взявшимся илом. Волны подхватили ее и унесли.

Улыбаясь, юноша вернулся туда, где лежал его меч.

— Да, это я, Карса Орлонг, уридский воин народа теблоров. Узрите же, братья. Наступит день, и я буду достоин повести за собой таких, как вы. Призываю вас стать очевидцами!

И опять кремневый меч висел у него за спиной. И вновь верный конь нес Карсу на себе. Новорожденное море осталось позади. Теблорский воин держал путь на запад, к бескрайним равнинам.

Эпилог

И вот я сижу здесь,

И огненный обруч застыл на челе;

И правлю я миром,

Что соткан всего лишь

Из собственных воспоминаний,

Из призраков жизни моей…

О, как мятежники эти

О бунте мечтают,

Стремятся согнать старика

С обгоревшего трона

И потихонечку, мало-помалу,

Самим захватить его место.

Рыбак Кельтат. Вершина лет

По всем меркам, это была женщина суровая и деспотичная.

Онрак Сокрушенный наблюдал за тем, как она стоит посреди зала, одобрительно поглядывая на своих подопечных, малолетних убийц. Гримаса, искажавшая ее некогда миловидное лицо, означала, что она не заметила никаких изъянов. Но когда женщина перевела глаза на Трулля Сенгара, гримаса превратилась в сердитую маску.

— Может, нам всем прислониться к стенам, чтобы ненароком не получить от тебя удар в спину?

Тисте эдур сидел на каменном полу, прислонившись к шершавой каменной стене. Услышав подобный вопрос, он растерянно пожал плечами.

— Уж не знаю, Минала, какие еще доводы привести, дабы убедить, что я достоин твоего доверия. Остается последний шанс — поведать тебе мою историю, длинную и весьма безрадостную.

— Нет уж, уволь меня от своих рассказов, — угрюмо ответила Минала и вышла.

Трулль Сенгар посмотрел на Онрака и невесело усмехнулся.

— Никого не интересует моя история. Ничего удивительного. Я даже не обижаюсь. Повествование и впрямь довольно жалкое и отвратительное.

— Я готов выслушать тебя, — сказал Онрак.

Ибра Голан, охранявший вход, со скрипом повернул шею, смерил Онрака насмешливым взглядом и снова отвернулся.

— Ты, Онрак, — просто подарок для неумелого рассказчика. Жаль, я не могу сказать того же об остальных слушателях. Дети Миналы — те вообще не понимают моего родного языка. Двое неупокоенных хоть и понимают, но наверняка останутся равнодушными. Под конец повествования один только я и расплачусь… без всяких на то причин.

Монок Ошем, стоявший невдалеке от Ибры Голана, медленно повернулся к Онраку.

— Стало быть, ты еще тогда почувствовал это, Сокрушенный. И пустился на хитроумные уловки.

Онрак молчал.

— Что он почувствовал? — спросил Трулль Сенгар.

— Что ее больше нет.

— Кого?

— Той женщины, которая еще до Ритуала отдала Онраку свое сердце. И кому он сам тоже поклялся отдать свое сердце… только чтобы потом выкрасть его обратно. Можно сказать, она уже тогда была наполовину уничтожена. Еще в ту давнюю пору начала свой долгий путь к небытию. Ты будешь отрицать это, Онрак?

— Нет, заклинатель костей.

— Эта женщина обезумела от ярости. Ею безраздельно завладело желание отомстить тебе, Онрак. Она не слушала никаких доводов и была готова сокрушить Клятву. У нас оставался единственный выход: выследить ее и загнать в угол. Заключить в мир вечной тьмы. Так мы тогда думали. В своем безумии она была готова уничтожить и нас тоже. Но сейчас небытие наконец-то поглотило ее душу. Гибель ее была ужасающей и жестокой, и тем не менее…

Монок Ошем замолчал, потом вдруг удивленно вскинул голову.

— Трулль Сенгар, ты еще даже не начинал своего повествования, а уже плачешь.

Слезы градом катились по впалым щекам тисте эдур.

— Монок Ошем, я плачу, потому, что у него нет слез.

Т’лан имасский шаман вновь поглядел на Онрака.

— Сокрушенный, ты многого заслуживаешь… но только не преданности этого тисте эдур.

Он отвернулся, словно бы не желая смотреть на своего вероломного соплеменника. Но Онраку было все равно.

— Монок Ошем, — начал он, — ты слишком, слишком далеко ушел от смертного имасса, каким был когда-то. Настолько далеко, что позабыл немало истин, одни из которых приятны, а другие нет. Сердце нельзя ни отдать, ни украсть. Сердце отдает себя само.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что оно сдается, как трусливый воин на милость врага? В этом слове т’лан имассы не видят силы. Только слабость.

— Ошибаешься, Монок Ошем. Мы изменили это слово, чтобы оно служило нашим нуждам. Мы стали наполнять его силой, да так, что она поглотила наши души.

— Ничего подобного мы не совершали! — возразил заклинатель костей.

— Онрак прав, — сказал Трулль Сенгар. — Вы и впрямь сделали это. И назвали свои действия Ритуалом Телланна.

Монок Ошем и Ибра Голан не нашли что ответить.

— И у вас еще хватает дерзости называть Онрака Сокрушенным?

Все надолго умолкли.

Онрак не отрываясь глядел на Трулля Сенгара. Даже если бы у этого тисте эдур не было никаких иных достоинств, он все равно бы заслуживал восхищения за свой дар величайшего терпения. Но Трулль Сенгар был не только терпелив. Он умел сопереживать.

«В глубине пещер стучат барабаны. Славное эхо, похожее на топот стад бегущих животных. Они бегут, празднуя жизнь, наслаждаясь своим единением с природой. Все наши звуки — лишь подражание природе. Следуя ее законам, мы находимся в равновесии. Мы сдерживаем хаос».

Наконец-то его терпение было вознаграждено.

Как он того и ожидал.

На этом заканчивается четвертое сказание из «Малазанской книги павших»…

Глоссарий

Боги и Взошедшие

Аномандер Рейк — Сын Тьмы.

Апсалар — Госпожа Воров.

Беру — Владыка Бурь.

Богиня Вихря — богиня священной пустыни Рараку.

Геддерона — Госпожа Весны и Возрождения.

Дераготы (Псы Тени) — Гончие Высокого дома Тени, появившиеся во времена Первой империи.

Джесс — Королева-Пряха.

Дома Азата — магическая цепь домов, связывающая разные миры.

Драконус — древний бог, выковавший меч Драгнипур.

Д’рек — Червь Осени.

Дэссембрей — Господин Трагедий.

К’рул — древний бог, Созидатель Троп.

Королева Грез — Королева Высокого дома Жизни.

Котильон (Узел) — Убийца Высокого дома Тени.

Маури — Госпожа Нищих, Рабов и Слуг.

Маэль — древний бог Моря.

Нерруза — Госпожа Тихого Моря и Легкого Ветра.

Огнь — Госпожа Земли, Спящая Богиня.

Опонны — Шуты, Близнецы Удачи.

Оссерк (Озрик) — Господин Неба.

Полиэль — Королева Мора.

Престол Тени (Амманас) — Король Высокого дома Тени.

Сестра Холодных Ночей — древняя богиня.

Сжигатели мостов — погибшие воины легендарного отряда, родившегося в пустыне Рараку.

Солиэль (Шедунуль) — Госпожа Здравия и Исцеления.

Тогг — Волк Зимы (см. также Фандерея).

Трейк (Трич) — Тигр Лета и Властитель Битв.

Увечный Бог (Скованный) — Король Цепей.

Фандерея — Волчица Зимы (см. также Тогг).

Фэнер (Теннерок) — Вепрь Лета, исчезнувший в мире смертных.

Худ — Король Высокого дома Смерти.

Боги теблоров (Лики-на-Скале)

Уригал Своенравный Теник Сокрушенный

Сибалла Безродная Халад Оленерогий

Берок Шептун Имрота Жестокая

Кальб Молчаливый Охотник

Древние расы и народы

Тисте анди — дети Тьмы Форкрул ассейлы

Тисте эдур — дети Тени К’чейн че’малли

Тисте лиосан — дети Света Элейнты (драконы)

Т’лан имассы Баргасты

Эресы/эрес’али Теломен-тоблакаи

Трелли Теблоры

Яггуты

Магические Пути

Куральд Галейн — древний Путь Тьмы.

Куральд Тирлан — древний Путь Света.

Куральд Эмурланн — древний Путь Тени (ныне — Сокрушенный Путь).

Омтоз Феллак — древний яггутский Путь Льда.

Старвальд Демелейн — путь Элейнтов.

Телланн — древний имасский Путь Огня.

Д’рисс — Путь Камня.

Дэнул — Путь Исцеления.

Меанас — Путь Тени и Иллюзий.

Мокра — путь Разума.

Рашан — Путь Тьмы.

Руз — Путь Моря.

Серк — Путь Неба.

Тир — Путь Света.

Тропа (Путь) Худа — Путь Смерти.

Тэлас — Путь Огня.

Тэннес — Путь Земли.

Колода Драконов (Фатид)

Высокий дом Жизни Высокий дом Смерти

Король Король (Худ)

Королева (Королева Грез) Королева

Поборник Рыцарь (в свое время Дассем Ультор; ныне — Бодэн)

Жрец Маг

Вестник Вестник

Солдат Солдат

Ткач Пряха

Каменщик Каменщик

Дева Дева

Высокий дом Света Высокий дом Тьмы

Король Король

Королева Королева

Поборник (Озрик) Рыцарь (Сын Тьмы)

Жрец Маг

Капитан Капитан

Солдат Солдат

Швея Пряха

Строитель Каменщик

Девица Жена

Высокий дом Тени Высокий дом Цепей

Король (Престол Тени/Амманас) Король (Скованный)

Королева Супруга (Полиэль?)

Убийца (Узел / Котильон) Грабитель (Каллор?)

Маг Рыцарь (Тоблакай)

Пес Семь Мертвых Огней (Семь карт Беззакония)

Калека

Прокаженный

Дурак

Независимые карты

Опонны (Шуты Удачи) Держава (иначе — Сфера)

Обелиск (Огнь) Престол

Корона Цепь

Скипетр Управитель Колоды (Ганос Паран)

Географические названия

В Семиградье

Арэн — священный город.

Балахн — деревушка к северу от Арэна (разрушенная).

Ватарский брод — переправа через реку Ватар, место ожесточенного сражения Колтейна с мятежниками.

Г’данисбан — город к востоку от пустыни Рараку.

Й’Гхатан — первый из возникших священных городов.

Лато-Ревей — город к западу от пустыни Рараку.

Оазис — резиденция Ша’ик в центре пустыни Рараку.

Сарпачия — город к западу от пустыни Рараку.

Эрлитан — священный город к северу от пустыни Рараку.

Эровгимон — плоский курган (тель) к северу от Арэна.

Ягг-одан — пустоши в западной части Семиградья.

На Генабакисе

Генабарис — город.

Кульверн — город.

Лейдеронские высоты — горная цепь на северо-востоке Генабакиса.

Мальмост — небольшой город.

Мэлин — море в северо-западной части Генабакиса.

Мэлинтеас — город.

Нинсано-Ров — небольшой город.

Серебряное озеро — озеро у подножия Лейдеронских высот.

Танис — небольшой город.

Прочие

Дрейфующий Авалий — остров к юго-западу от континента Квон-Тали.

Затопленный мир — мир внутри одного из магических Путей.

Content

Стивен Эриксон
Малазанская книга павших. Кн. 4: Дом Цепей

Благодарности

Действующие лица

Пролог

Книга первая ЛИКИ-НА-СКАЛЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Книга вторая ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Книга третья НЕВЕДОМОЕ ДЫХАНИЕ

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Книга четвертая ДОМ ЦЕПЕЙ

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог

Глоссарий