Ярослав Гжендович

Книга осенних демонов

Jarosław J. Grzędowicz

KSIĘGA JESIENNYCH DEMONÓW

Публикуется с разрешения автора и при содействии Владимира Аренева и Сергея Легезы

Перевод с польского: Валентина Филатова

Copyright © 2003 by Jarosław J. Grzędowicz

© Валентина Филатова, перевод, 2023

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

Снова вижу я солнца закат

Снова этой кончине я рад

Повезло им чуть меньше — бывшим без счета

Скольким — подсчет не моя работа

Каждый день свою мзду собираю

Каждый день их пути предел

Иметь или быть — ответ выбирай

Тем, чем хочешь, обладай.

По ком звонит колокол. Казик Сташевский и Культ

Он вошел в магазин с магией главным образом потому, что шел дождь. А еще потому, что за последние сорок восемь часов он потерял девушку, работу, лучшего друга, закрыли его любимый паб и единственный киоск вблизи дома, где он мог купить талоны, у него украли машину, перестали выпускать любимые сигареты, по непонятным причинам отключили кабельную связь, а сестра бабушки решила оспорить ее последнюю волю и лишить его крыши над головой.

Не обязательно и не факт, что в такой последовательности. И теперь он стоял, дрожа от холода в промокшем плаще, в каком-то забытом богом дворе, с выходным пособием, сунутым в портмоне, и тупо смотрел на амулеты, шары, волшебные палочки и благовония в витрине.

Бывают такие дни. Временами в том месте, которое являет собой основу топографии чьего-то личного мира, вдруг появляется вывеска с надписью: «Ликвидация». На карте появляется белое пятно. И время от времени происходит что-то подобное. Какая-то точка исчезает, и появляются другие. Находишь другие магазины, пабы, знакомишься с новыми женщинами и новыми друзьями.

Чаще всего полная ясность наступает так: встаешь утром, бреешься, выходишь из дому и видишь, как все, что имело для тебя значение, вдруг исчезает, рушится, оказывается в состоянии ликвидации, взрывается и не отвечает на звонки. Твоя личная карта жизни покрылась белыми пятнами и, по сути, перестала быть картой.

У Яцека Вулецкого было такое впечатление, будто он проснулся в мире, который внезапно откорректировался, удалил из себя все, что могло быть для Яцека приветливым.

Магазин магии был просто завален товаром. Тысячи мелких пестрых безделушек лежали на прилавках, полках, на витринах и этажерках. Они плотно увешивали стены, были сунуты куда попало. Стеклянные чаши, полные подвесок и кулонов, полки, заставленные странными книгами, груды полудрагоценных камней, горшочки и еще черт знает что.

В «Трампе», которым до вчерашнего дня управлял Яцек, все должно было быть поделено по разделам, разложено удобно и понятно. Тут царил восточный базар, от которого у Яцека волосы становились дыбом. Каким образом клиент мог тут хоть что-нибудь найти?

Ледяной ноябрьский дождь остался за окнами, лил в унылом дворе между двумя задрипанными домами, на которых еще были следы от снарядов. Виднелась перекладина для ковров, искривленное древко и ступеньки, которые вели в пристройку маленького магазина, который специализировался на товарах для восточных единоборств, где Яцек совсем недавно пытался найти работу, но безрезультатно.

В беспорядке, царящем внутри, чувствовалось, что здесь определенно ожидали, что клиент станет копаться на полках, в витринах и в ворохе самых странных предметов. Никто не подбегал с навязчивым вопросом: «Вам помочь?» Помочь? Черт побери, во всем! Ему снова хотелось иметь друзей, квартиру, паб Shiobhan и свою работу! Хотелось иметь свой небольшой магазин со спортивно-туристическими товарами и вести дела с тремя похожими на него ненормальными. Хотелось бы избежать самого ужасного, что уже настигло, — падения на дно. Супермаркета. «Работника отдела товаров для отдыха просим подойти к кассе номер восемьдесят шесть». Хотелось бы, чтобы вернулась Магда. Только не та ужасная Магда последних нескольких месяцев, а прежняя, которая куда-то исчезла.

Ему не хотелось выходить в дождь и холод, в сумерки ноября.

Хозяин, а может работник, сидел в одном из дальних углов помещения, под потолком звучали какие-то странные вибрирующие звуки, словно пьяный тибетец ревел в пустой бочке. Где-то тлели благовония, наполняя помещение тяжелым душным запахом. Яцек посмотрел на доску, увешанную десятками небольших амулетов, вырезанных из латуни. Они обещали финансовое благополучие, счастье, гармонию, душевное равновесие, здоровье, защищали от приступов агрессии, ставили преграду несчастьям. На выбор. Прекрасно. Он обязан купить все.

У дверей висела внушительных размеров пробковая доска, увешанная объявлениями. Уже что-то. Некоторые наводили на мысль об агентствах типа «Лидия и Луиза — гадание круглые сутки». Интересно, есть ли у них визиты на дом? «Духовное оздоровление и снятие проклятий, также на расстоянии». «Теодорус — энергетическое оздоровление». Яцек недоверчиво покачал головой. Одно из объявлений действительно впечатляло — «Городской шаман защитит от демонов, отведет проклятия, уберет препятствия, поможет найти дорогу». Интересно, сколько берет такой шаман?

Сумасшедший тибетец на диске вопил по-прежнему, немногочисленные клиенты, бродившие до сих пор в соседних помещениях, похоже, сторговались. Зазвенел кассовый аппарат. Девушка с короткими темными волосами, в очках с роговой оправой и узкими стеклами прошла мимо, прижимая к себе упакованный в черную ткань сверток. Она несла его как-то украдкой, словно не хотела, чтобы кто-то увидел ее покупку. Понятно, что Яцек обратил на него внимание, но товар не рассмотрел. Он заметил только, как темные капли падают из пакета на каменный пол. Он уже открыл рот, но барышня спешно вышла, и колокольчик у двери разразился металлическими трелями.

Другой посетитель вышел сразу же за ней, неся запечатанный серый конверт с красными печатями какого-то ведомства, свечу зажигания и часы, на которых стрелки быстро двигались в обратном направлении. Следующий клиент заплатил, опять зазвенел кассовый аппарат, покупатель протянул хозяину пакет, завернутый в помятую коричневую бумагу, и вышел. Без товара, но расплатился. Приобрел позитивные вибрации? Тибетский воздух?

Яцек так и остался стоять, открыв рот и убеждаясь, что мир вообще в последнее время стал какой-то странный. Может, эти покупатели ничего здесь и не купили, а эти странные предметы были у них и прежде. А может, впрочем, так выглядят эзотерические покупки. Откуда ему знать? Он никогда не был в подобном месте.

Он положил полудрагоценный камень назад в вазу и понял, что остался в магазине совсем один, сейчас его уже ничего не спасет от «Чем могу вам помочь?» И он вынужден будет промямлить: «Я только посмотреть», а потом выйти в дождь, темень и хаос.

Ему очень этого не хотелось. Ничего хорошего там, на улице, его не ожидало.

За окнами по-прежнему лил дождь и не было никаких признаков того, что он намерен прекратиться, во всяком случае до мая следующего года. А в темном проеме ворот, ведущих на улицу, стояла стройная темноволосая девушка в красном, блестящем от дождя дождевике. Он узнал ее. Видел уже несколько дней. То тут, то там. Случайно. Первый раз, когда смотрел на уходящую Магду. Уходящую к его лучшему другу. Магда сердито ступала большими шагами, похоже, по-прежнему произносила какие-то гневные тирады. Он смотрел на нее со странным чувством облегчения и пытался угадать, не обернется ли она, не посмотрит ли на него. Но она не обернулась. Ему казалось, что на лестничной клетке все еще слышен звук разъяренного удара дверью, который навсегда отделил их друг от друга. И тогда он увидел ту невероятно красивую девушку, шедшую по улице в противоположную сторону.

В следующий раз он увидел ее сегодня утром, когда пошел на работу. На двери «Трампа» висела непонятная табличка: «Переучет. Ликвидация», которую он читал десять раз, убежденный, что это какая-то шутка.

— Извини. — Павел только беспомощно развел руками. — Я сэкономил на отправке уведомления по почте. Я напишу тебе рекомендацию. Могу сделать для тебя только это.

А когда Яцек уже отработал все эти беспомощные «Почему?», «Как ты мог после шести лет закрыть вот так вдруг?», «Почему я ни о чем не знал?» и так далее, а потом вышел на улицу уже безработным, все та же прекрасная девушка, которую невозможно забыть, ждала на трамвайной остановке.

А сейчас она стояла в подворотне и смотрела на него из-под густых черных волос. Она следила за ним? А может, просто подойти и спросить, в чем дело?

Хозяин магазина прошел с другой стороны витрины с кристаллами, полудрагоценными камнями, соляными лампами и масками.

Он закрыл входную дверь на засов, выглянул в окно, словно смотрел на девушку, по-прежнему стоящую в подворотне, и опустил бамбуковые жалюзи. Потом повернул висящую на двери вывеску так, чтобы было видно: «Закрыто». Яцек наблюдал за его действиями с широко открытыми глазами и, казалось, открыв рот.

Продавец повернулся в его сторону. Он был смертельно бледный, словно припудренный мукой. Длинные, завязанные сзади волосы — белые. Тонкие ладони, торчащие из рукавов черного гольфа, также белые, как воск.

Только глаза красные, словно налитые кровью.

Яцек в отчаянии поискал глазами на прилавке какое-нибудь оружие на случай, если бы оказалось, что именно сегодня хозяин магазина с эзотерическими штуками сошел с ума и решил прикончить последнего посетителя. Вот уже несколько дней Яцек перестал задаваться вопросами типа: «Почему же это все случается именно со мной?» Он уже успел заметить, что в последнее время общество к нему не благоволит.

Подумав, сжал в руке мраморное яйцо.

— Оставь эти дешевые талисманы, парень, — произнес продавец. — Тебе нужна настоящая помощь. Ты потерял дорогу, да? Все рушится без видимых причин? Ты носишь пальто, в руках у тебя дипломат. Ты серьезный человек. Никаких благовоний, гороскопов, кристаллов. Ты крепко стоишь на земле, но все же пришел сюда. Ты рассматривал визитные карточки, потом талисманы. Море гаджетов, которыми можно украсить жилище или кому-нибудь подарить. Небо рушится, да?

— И что? Ты продашь мне особый товар? Такой, который на самом деле сработает? — с издевкой произнес Яцек.

— Я не держу дверь закрытой, — терпеливо заявил продавец. — Ты можешь ее открыть и идти себе. Хотя, похоже, особо и не знаешь, куда идти. Ты потерял свою дорогу, дружок. — Он указал на доску с объявлениями. — Городской шаман. Это моя визитка. Если ты знаешь, что тебе делать, иди. Если не знаешь, сделай то, что во все времена делали в таких случаях — сядь и спроси у шамана. Я буду в подсобке. За кассой направо.

И он исчез в глубине магазина. Яцек положил мокрое от пота мраморное яйцо назад в вазу и направился к двери.

Он решил вернуться домой и посмотреть… нет. Позвонить… нет. Выспаться.

Один.

Завтра он мог бы обойти еще несколько спортивных магазинов в городе, может, других из похожей области, а потом — «Работника отдела товаров для отдыха…»

Колокольчик у двери пропел случайную грустную мелодию.

Комната за дверью в подсобку выглядела не так, как можно было предполагать. Никаких магических гаджетов, благовоний, вышитых подушек. Почти пустая, обставленная суперсовременно и аскетично, она наводила на мысль о кабинете дантиста или о модном клубе. Блестящий металл, стекло.

Продавец сидел в странном кресле у стеклянного столика, свет металлической лампы был приглушен. С другой стороны стояло такое же кресло. Мужчина поднес ко рту вычурную стеклянную трубку. Цилиндр с носиком, в котором клубился тяжелый, как туман, белый дым.

— Люди часто говорят, что город — это джунгли, — произнес городской шаман. — Но они ничего в этом не понимают. В джунглях есть не только то, что видимо, но и существа, живущие на других уровнях действительности. В определенном смысле сами люди дают им жизнь. От нас зависит то, попадем ли мы из лука в зверя, но не то, найдем ли мы его тропу. Есть вещи, которые приходят их высшего мира, и такие, которые приходят из низшего. Болезни, невезение, курсы валют. Так было, есть и будет. И не имеет значения, находишься ты в шалаше, в пещере или в апартаментах. Джунгли всегда там, где есть люди. Они несут их в себе. Вместе с Древом Жизни, духами предков и демонами. Ты не замечаешь этого, потому что похож на человека, ходящего по торговому центру. Ты смотришь на магазинчики, товары на полках, рестораны и предполагаешь, к примеру, о существовании кухни, складов, но понятия не имеешь, что там — целые этажи и лабиринты помещений, в которые тебе нет входа.

Яцек сел в противоположное кресло и налил себе минеральной воды из изящного кувшина. Обыкновенная болтовня ненормального. А на что еще он надеялся?

— Предположим, что чьи-то отношения распались, — продолжал шаман. — Мы можем найти какие-то причины. Психологические, экономические, разные. Но на самом деле часто неизвестно, почему что-то такое приключилось. Почему вдруг закрыли магазин. Почему кто-то никак не может заработать денег или почему ступает на пешеходный переход как раз в ту секунду, когда по нему проедет пьяный водитель. Издавна знали — кто-то обидел богов, предков, обратил на себя внимание демонов. Теперь мы говорим: «случай», закрываем глаза и закрываем уши.

Яцек встал и прошелся по комнате. Он чувствовал себя уставшим, ему было смешно. Нужно идти домой. На стеклянных полках лежала коллекция случайных предметов. Меняющая цвет голограмма кредитной карточки, латунная пепельница, украшенная хамелеоном, самурайский меч, мягкий серебряный браслет, похожий на блестящую сороконожку, засушенная, нанизанная на булавку темная бабочка с крыльями, черными как сажа.

— У меня нет бабок, — произнес он уставшим голосом. — К чему эта комедия? Я и так тебе не заплачу.

— Это будет зависеть от тебя. Если я тебе помогу, ты сам решишь, платить ли мне и сколько. Но сначала я должен тебя просветить.

— Что?

— Вынь все, что у тебя в карманах, и высыпь в вазу. Также вынь все, что у тебя в портмоне за исключением денег. Все. Визитки, зажигалку, талоны, шнурок.

Яцек выдержал долгий взгляд ужасных черных глаз, после чего пожал плечами.

Подобное удивление появляется в аэропорту у магнитной арки. Один карман, другой, третий. Кто бы мог подумать, что там столько мелочей! Кредитные карты, билет в кино, ключи, сигареты, зажигалка, документы, визитки, какие-то карточки с загадочными номерами телефонов — целая куча.

Мужчина где-то раздобыл пульт, и комнату залила музыка. Никаких трансовых мелодий, никаких индийских бубнов. Ударные, гитары, The Clash. Guns of Brixton. Потом надел солнечные очки — элегантные полароиды. Страшные кровавые глаза исчезли.

Продавец встряхнул емкость и стал присматриваться к ее содержимому, пыхтя своей булькающей трубкой. Яцек, потерявший чувство реальности, глядел на него, будто на врача, рассматривающего рентгеновский снимок.

Шли минуты. Шаман что-то бормотал себе под нос, трудно было сказать, напевал ли в такт музыкантам или бурчал себе под нос.

Закончились три композиции, после чего он вдруг снял очки и отодвинул вазу.

— Забери это, — произнес он. — Я говорил, что ты потерял дорогу, парень. Сейчас ты ничего не найдешь, ничего не сделаешь, ничего не уладишь. Магда не вернется. Тетя заберет у тебя квартиру. Выходное пособие получишь такое, что тебе захочется плакать. Ты закончишь в супермаркете. Что-то планомерно уничтожает твою жизнь. Что-то из того мира обратило на тебя внимание. Иногда несчастья приходят к нам действительно случайно. Как рикошет. Это как случайные жертвы на войне. Палец на спуске держим на секунду дольше, ошибка машины, поломка зажигания. Но здесь не тот случай. Ты притянул сущность, которая не спускает с тебя глаз. Это ураганный огонь. Твое дело — дрянь, парень.

Яцек почувствовал, что ему становится жарко, а потом по спине и темени миллионами маленьких ножек побежали мурашки. У него перехватило дыхание. Вдруг стало грохотать сердце. А в голове раздался панический хор пытающихся навести порядок голосов, словно команда офицеров на захваченном корабле. Спокойствие! Это стечение обстоятельств! Гребаный обманщик!

— Прежде всего ты должен понять и поверить, — заявил шаман. — Возьми несколько предметов с той полки. У нас три типа клиентов. Обычные приходят что-то купить, какую-нибудь несущественную мелочь, в действие которой не верят сами, игрушку, безделушку. Те же, кто приходит купить что-то, что им необходимо, знают, что делают. Иногда покупают здоровье, иногда удачу, иногда чью-то смерть. Это настоящие клиенты. Есть еще и такие, которые платят мне за то, чтобы что-то оставить. Как раз вот эти предметы в этой комнате. Обыкновенные предметы, которые, однако, исключительные. Порой суть в том, чтобы они перестали притягивать злые силы, а порой просто чтобы о чем-то забыть. Положи их на стол, а я расскажу тебе о вещах, существование которых ты как раз и испытываешь. Я расскажу тебе о Племени Случая и об Осенних Демонах, тех, которые прячутся в телефонном звонке в два ночи, в хитросплетениях реальности. Я освобождаю от них таких, как ты. А потом кладу на полку трофей и поглощаю очередного демона. Я ловец и книга.

Послушай Книгу Осенних Демонов.

Яцек удобно уселся и решил слушать. Ведь ему некуда было идти.

Клуб абсолютной кредитной карточки

— На этот раз, черт подери, тебя сделали, Земба, — произнес Земба, а потом съехал на обочину автострады и уткнулся лбом в руль. Он сидел так некоторое время, слушая стук непрекращающегося октябрьского дождя о крышу автомобиля и поскрипывание щеток. Изредка проезжающие машины с шумом мчались мимо его измученного «жука» и слегка задевали потоками воздуха кузов, а Земба лежал на руле, раздумывая, почему не может расплакаться. Впервые за долгое время он наконец-то был совершенно один.

До этих пор, несколько месяцев, а может и больше, у него было одно впечатление: если бы он хоть на миг перестал делать вид, что владеет ситуацией, ему бы это помогло. У него постоянно было такое чувство, словно в голове находится перегретый паровой котел. Он улыбался людям, по-деловому реагировал, когда ему объясняли, почему сокращение необходимо и почему оно должно коснуться и его тоже, терпеливо выносил подавленное состояние и страхи Оли, не реагировал на ворчание матери и спокойно смотрел, как стрелка парового котла движется по красному полю шкалы. Еще несколько таких подарков судьбы, как в последнее время, и он взорвется подобно теплоходу на Миссисипи. Где-то там заканчивается людское терпение, а потом просто переходишь границу. По-разному может быть. Может, психушка? Может, начать грабить или стрелять в людей? А может, просто поискать себе кусок веревки и сук?

— Я неудачник, — произнес он в сторону коробки передач. — Я представляю собой неудачный экземпляр. Мусор какой-то или что-то типа того. Человек должен иметь достаточно мозгов, чтобы найти хорошую работу. Он обязан уметь найти квартиру для своей семьи, обязан хотеть иметь детей, обязан получить диплом и спланировать будущее. Он обязан, черт побери, уметь договариваться с собственной женой. Загвоздка в том, что это все не какие-то там чудеса. Это могут все. Ведь речь не о миллионе долларов, не о международной карьере. Мы говорим о том, чтобы нормально держаться.

Он хотел быть нормальным.

Земба по-прежнему не мог расплакаться, и это было странно. Он читал, что это помогает. Женщины, например, способны плакать и, между прочим, поэтому живут дольше. Вот и он должен, хотя бы для здоровья. Но, похоже, явно разучился… Ну да ладно!

Он включил первую передачу и вырулил «жука» на правую, самую спокойную полосу дороги, предназначенную для грузовиков, совсем маленьких машин и неудачников по жизни, путешествующих по стране, как инвалиды. У него не было никакого представления, куда ехать. Земба выбрал гданьскую трассу Е-77, потому что она была хорошая и навевала приятные ассоциации, беззаботные и как-то связанные с каникулами. Он точно никогда не ездил по ней в октябре. Сейчас, в тумане, моросящем дожде и опускающейся, словно грязный занавес, темноте, автострада напоминала дорогу в ад. Деловито переключая передачи, он разогнался до восьмидесяти и гнал вперед, слушая грохот клапанов, который превращал мотор «фольксвагена» в дизель рыбацкого катера. Хорошо бы какую-нибудь музычку, грустный блюз для лузеров, который придал бы его бегству соответствующий антураж. Этого как раз не хватало. К сожалению, магнитофон стоит пять миллионов, как с куста… Об этом нет и речи.

Конечно, везде можно встретить таких типов, которые, покрутив у виска, станут утверждать, что магнитофон можно купить за полтора пузыря вместе с колонками и установкой. Только все это касается исключительно людей подобного сорта. Если бы у Зембы когда-нибудь нашлось столько денег, то он, взвесив все обстоятельства, что, конечно, было маловероятно, все равно не попал бы в нужное место, в нужное время и на нужных людей. И так со всем. Возможно, он мог бы себя уговорить, что у него нет соответствующего настроя, или все в жизни придет, или что жизнь вообще непростая штука, если бы у него не было столько знакомых. Он знал их как облупленных, видел насквозь и прекрасно понимал, что не глупее и не хуже их, да и старается не меньше. Все они начинали приблизительно одинаково, а сейчас между ними была пропасть. У них тоже были семьи, квартиры, приличные машины, работа, благодаря которой они не только держались на уровне самого необходимого, но и могли позволить себе лишнее, могли отложить. И всего этого достигали, приложив по меньшей мере половину тех усилий, которые прилагал Земба, чтобы устоять на месте. Точно так, как если бы он шел против течения на эскалаторе. Он ничего не понимал. Другие каким-то образом управляли своей жизнью и не сталкивались с теми объективными трудностями, с которыми в самых банальных ситуациях боролся он. Как только он брался за дело, самые простые вещи превращались в непреодолимые проблемы, и в этом на самом деле не было его вины. И дело не в том, что он негативно настроен, что ему недостает веры в собственные силы, и прочих психологических вывертах, о которых пишут в журналах для женщин. Земба изо всех сил думал позитивно, готовился ко всему очень тщательно, а потом его бумаги где-то пропадали, люди, на которых он рассчитывал, отказывали в помощи, в правилах обнаруживались разнообразные заковырки и все складывалось не в его пользу, люди, от которых зависело дело, внезапно испытывали с первого взгляда неприязнь к нему, и так далее. В нем было что-то, отчего все двери перед ним закрывались, даже если для любого другого человека они были распахнуты настежь. И он усвоил, что в его случае все зависит от слепого случая. Понятно, на каком-то этапе важны способности, трудолюбие или творческий порыв, но чтобы до них вообще дошло, нужно было, чтобы все обстоятельства сложились благоприятно. Когда все зарабатывали деньги за границей, каждый, кто хотел туда уехать, должен был сначала иметь паспорт, какие-то деньги на билет и что-нибудь, хотя бы малейшую зацепку на месте. Для визы нужно было иметь приглашение и хоть приблизительно какие-то виды на возможную работу. Ну и у каждого все было, а если нет, существовали дружеские связи. В случае Зембы об этом и речи не шло. Семья делала вид, что не понимает, в чем дело, а друзья меняли тему. Когда кто-то другой нуждался в квартире, у него появлялась какая-нибудь почтенная бабушка, тетушка или дядюшка, которые оказывались такими добрыми, что вовремя включали потомка в завещание и оставляли ему приличную часть. Еще кто-то получал наследство или что-то типа того, и вопрос с жильем решался.

У Зембы был трехкомнатный ад на земле, который он делил с женой, тремя детьми и своими родителями.

Когда другие искали работу, до них всегда доходили слухи о каком-то освободившемся месте, всегда лучшем, чем предыдущее, и это прежде, чем они начинали переживать.

А теперь вот он потерял работу. Идиотскую, потому что идиотскую, как всегда. И хуже всего то, что он прекрасно знал, как все сложится дальше. Он дойдет до всех возможных пределов нужды, а потом, после немыслимых усилий, получит право на какую-то безнадежно нудную работу за гроши, и все будут делать вид, что сделали ему милость. С него довольно! И в довершение всего он должен нести ответственность за детей. Он, человек, который не в состоянии справиться со своей жизнью, должен воспитывать и содержать еще кого-то.

У Оли, конечно же, будет истерика, она совсем сломается и превратит его жизнь в предбанник ада. Родители обрадуются. Если бы он стал врачом, как они хотели, всего бы этого не было.

С чего бы? Мало того, что ему становилось плохо от одного вида крови, так и память у него была короткая. Он ненавидел даже запах больницы, но принималось в расчет лишь то, что они были врачами. Семейные традиции и весь этот идиотизм.

«Жук» стал как-то нервно дергаться, и Земба понял, что выжал из бедной машины все девяносто километров в час. Погруженный в свои мысли обо всем на свете, он выжал газ до предела. Кошмар!

Он убегал. Он делал именно то, что посоветовал ему Стефан.

Они сидели в его холостяцкой квартире, обставленной с особым вкусом убежденного одиночки. Земба в кожаном кресле со стаканом виски, а Стефан за своим письменным столом. У Стефана всегда был хороший алкоголь, свободное время, благодушное настроение и подружка поблизости.

Он был со всеми необыкновенно любезен.

— Сваливай! — внезапно произнес он, выслушав всю эту историю, и наполнил комнату дымом «Принца Альберта». Земба застыл. — Нет, не отсюда, а вообще. Возьми немного бабок из твоих подъемных, заправь «жука» и вали, куда глаза глядят. На неделю. Во-первых, ты на пределе сил и тебе нужно отдохнуть, потому что ты кончишься. Во-вторых, тебе на самом деле нужно собраться с мыслями, а у тебя для этого в этом колхозе нет никаких шансов. Езжай хоть куда. К морю, в горы. Сезон закончен, комнату снимешь за гроши. Обдумай все, нарисуй какой-нибудь план.

— Оля не пустит меня, — грустно сказал Земба. — Для тебя все так просто, а у меня дети. Я не могу тратиться на себя, раз я без работы. Что будет потом?

— Кретин! — рявкнул Стефан. — Ведь ты заработал эти деньги, кретин, а не украл. Я же вижу, ты выглядишь так, что краше в гроб кладут, и мне даже особо смотреть на тебя не хочется. Если Оля не понимает таких простых вещей, то наври ей. Ты же ей еще ничего не говорил, да?

— Нет.

— Так скажи, когда вернешься. Отдохнешь — легче будет все вынести. Вот я как на тебя посмотрю, так не понимаю, зачем люди вообще женятся. Женщина должна поддерживать, а не гнобить.

— Но ты и ее пойми. Почти восемь лет растительного существования без дома, без будущего. Кроме того, когда женщина в роли матери, считается, что это для нее только выживание. Никакого риска и никаких лишних трат. Особенно в такой ситуации.

— Боже, какие глупости! Поезжай! Хоть в лес, что ли. Езжай, пока окончательно не свихнулся.

И он сделал так, как ему посоветовали. Наврал что-то о каких-то курсах, сложил вещи и поехал, сам не зная куда, и чувствовал себя ужасно. Но с каждым километром, проделанным лысеющей резиной «фольксвагена», Земба чувствовал себя все лучше. Вероятно, такое же чувство испытывают моряки, отправляясь в далекие плавания: житейские проблемы остаются на берегу, а человек приобретает все большую легкость. Хорошо ехать одному без криков детей, наполняющих машину, без недовольного всем на свете молчания Оли, без всего этого кошмара на колесах, в который превращались все совместные выезды. Он чувствовал себя почти так, как если бы был хозяином собственной жизни. Во всяком случае нормальные люди должны себя так чувствовать. Он уже и сам не помнил, как это бывает. Оля в первый раз забеременела, когда они были на втором курсе.

После этого хозяином своей жизни Земба себя не чувствовал.

Он минул мост в Модлине и поехал дальше, словно на севере находилось разрешение его проблем. Немного проехав, прикурил сигарету и заметил, что стрелка уровня топлива близка к нулю. Выхода не было. Денег у него было немного, но если хочешь бежать, то должен иметь бензин. Так гласит первое правило беглеца на автомобиле.

Заправка выглядела шикарно и не соответствовала месту — словно космический корабль на болоте. Пастельного цвета застекленные строения прямо манили зайти внутрь. Земба заправился за двести и решил выпить кофе. В приступе какой-то варварской расточительности еще купил пачку сигарет «Голден» и налил себе кофе из стеклянного кувшина экспресс-машины, стоящей на длинном прилавке из искусственного мрамора. Отказался от бутербродов, колбасы и пиццы, но уселся в этом скандинавском интерьере за деревянным столиком и закурил сигарету, глядя на дождь, косо бьющий в дорогие панорамные окна.

Он чувствовал, как хорошо ему сидеть здесь, в этой атмосфере иной действительности, пить кофе за шесть злотых, ни с кем не препираться, не вести никаких супружеских бесед, не спешить, потому что кто-то там не может быть с детьми долго, а просто сидеть себе, и все. Он чувствовал себя так хорошо, словно был кем-то другим. Так хорошо, что у него не было даже никакого желания оплакивать свою неудавшуюся жизнь.

За соседний столик напротив Зембы села девушка. У него не нашлось слов для ее описания: брюнетка, очень смуглое лицо почти как у цыганки, черные, миндальной формы глаза, каштановые волосы, собранные в небрежный пушистый узел, торчащие скулы — так можно было сказать о тысяче женщин, даже если добавить, что она была красива. Но нет, она имела средиземноморские черты, но в неповторимом сочетании. Очень оригинальное лицо.

Это уже не для него. Никогда. Земба даже не предполагал, что вид красивой девушки с длинными ногами может показаться ему таким трагичным. Она доставляла ему страдания. Молодой симпатичный тип в кожаной куртке-косухе, о которой он мог только мечтать, сел возле девушки и поставил на стол поднос с гамбургерами. Она улыбнулась и сложила губы для мимолетного поцелуя. Земба надеялся, что они примутся за еду, но, конечно же, они тут же начали ворковать друг с другом. Парень сказал что-то приглушенным голосом, и девушка рассмеялась. Они распространяли вокруг атмосферу такой невозможной идиллии, что просто становилось не по себе.

Временами у Зембы складывалось впечатление, которое могло быть плодом его разыгравшегося воображения, что ему достаточно мельком взглянуть на кого-то, чтобы почувствовать НЕЧТО, может, запах, может, какую-нибудь ауру, позволявшую узнать о человеке почти все. Иногда обгонит его на светофоре какой-нибудь автомобиль, мелькнет за стеклом лицо водителя, а Земба уже знает атмосферу его дома, вкус любимых блюд. Или во всяком случае так ему казалось. Тем не менее чувство было очень приятное.

На этот раз нахлынуло что-то подобное. Достаточно было на них посмотреть, чтобы почувствовать ауру свежих отношений молодых супругов, увидеть уютную атмосферу их однокомнатной квартиры: дерево, тропические растения, лен, кожу и солому.

Он видел, что они оба много работают, что у них нет детей, что каждую свободную минуту они посвящают приятным и модным спортивным занятиям. Горные лыжи, парусный спорт, серфинг. Устраивают ужины при свечах и трахаются, как суслики, — в постели, на ковре, на кухне, в ванной.

Они были такими избалованными удачей детьми, что от зависти прямо пекло в низу живота. Зембе и Оле такого никогда дано не было. Они никогда не жили одни, никогда не имели своей квартиры, а когда женились, первый ребенок был уже на подходе. Вот они были детьми — и тут же стали родителями, сгибающимися под тяжестью обязанностей и необходимостей. Если им хотелось побыть некоторое время наедине, то приходилось все планировать за неделю, словно полярную экспедицию. Слово «спонтанность» исчезло из лексикона, куда-то запропастилось. Молодость осталась для кого-то другого, например для вот этих молодых людей, которые были старше их с Олей на несколько лет, но несмотря на это по-прежнему радовались свободе.

Кофе перестал доставлять удовольствие. Земба тупо уставился в одну точку и закурил, ощущая себя старым и несостоявшимся.

Через какой-то час он понял, что допустил ошибку. Было приятно ехать себе без цели, но где-то нужно остановиться на ночлег. Земба хотел снять место в кемпинге где-нибудь на Мазурах, но быстро темнело, а ночью шансов для этого не оставалось. Все шло к тому, что заночевать придется в машине, а завтра вернуться домой с серьезным гриппом.

Вторую ошибку он допустил, когда где-то за Ваплемом съехал с трассы на восток. Ему хотелось ехать на Мазуры, но, свернув, он таким образом оказался на второстепенных дорогах и надежды найти ночлег приближались к нулю. «Жук» катился по темным дорогам вдоль лесков и придорожных плетней, а Земба всматривался во тьму, которую пронзали фары, пытаясь хоть что-нибудь в ней рассмотреть.

Он нашел две пустые и темные базы отдыха, покинул их под лай тощих псов и прощальные взгляды слегка увядших цветов. И хуже всего, он не имел понятия, где находится. А свернул уже столько раз, что читать атлас было глупо и бессмысленно.

Первое табло располагалось на обочине и выглядело подозрительно прилично. И имело даже собственную подсветку. В стране ржавой проволочной сетки, трухлявых досок, грязных окон и диких лесов от такого демонстративного образчика лучшего мира дыхание замирало в груди.

Земба притормозил и прочитал надпись: МОТЕЛЬ «САРГАССО» 0,5 км, а под ней обнадеживающее «открыто весь год». Он двинулся вперед, надеясь, что у него достанет денег на ночлег, и поднажал. Теперь, когда было найдено какое-то решение, он внезапно почувствовал давно забытый вкус к приключениям.

Следующие полкилометра он проехал среди выползающей из лесу темноты медленно, внимательно всматриваясь в обочины.

Вывеска колыхалась на двух цепях, стилизованная стрелка указывала на прилегающую дорожку, та стремилась в лес от шоссе и была усыпана щебнем.

«Саргассо». Ему нравилось это название. Подходящее место для потерпевшего кораблекрушение.

Гравийка вела через темный сосновый лес, который стекал дождем, пах хвоей и мокрыми грибами. Земба очень давно не был в лесу и подумал, что если сможет здесь задержаться, то завтра пойдет на прогулку. Конечно же, сразу же нужно будет ехать дальше. И речи не могло быть о том, чтобы остаться в мотеле на несколько дней.

Прожектора осветили блестящие белые ворота, перекрывающие дорогу, и флуоресцентный знак, закрепленный в середине знака «стоп». Ворота были заперты. «Начинаются ступеньки», — подумал Земба. И в этот момент над воротами зажегся галогеновый рефлектор, раздался приятный гонг на три тона, а решетка мягко отъехала в сторону, пропадая где-то в кустах. Чудеса.

Мотель наводил на мысль о телевизионных программах, о миллиардных аферах или о сериалах из жизни высших слоев общества. Он мог бы напоминать большой притягательный охотничий домик, если бы каждая, даже самая незначительная деталь в нем не была бы такой элегантной и роскошной.

Внутри было светло, тепло и уютно, хоть нарочитая роскошь интерьера кричала у нуворишах. Все обшито деревом, везде кожа, бронза — охотничий стиль за сумасшедшие деньги.

«Это какое-то недоразумение, — подумал испуганный Земба, с одежды которого текло, он чувствовал себя как странствующий попрошайка. — Я посижу в кафе за чашкой чая или, может, смогу подремать в кресле или в гараже. Или, может, все-таки мне уйти».

Огромный жирный персидский кот, декоративно развалившийся на черной жесткой шкуре дикого кабана, поднял на Зембу и его багаж полный презрения взгляд аристократа и вернулся к прерванной дреме.

Всю ширину стойки портье оккупировала группа шумящих счастливых англичан. Пол был заставлен саквояжами и зачехленными охотничьими ружьями. Трое подбивали клинья к девушке-портье, дурачась, словно странствующий цирк Монти Пайтона, двое других тузили друг друга, делая вид, что дерутся.

Пятерка расслабленных на каникулах британцев. Им не мешал неприлично богатый интерьер, они не боялись возвращаться домой, они не были уже много лет загнанными жизнью. Они были так демонстративно нормальны, что становилось нехорошо.

— Я вас слушаю. — Девушка-портье удостоила Зембу взглядом синих глаз.

«Увы, но я женат…»

— Сколько стоит свободная комната?

— Вы один?

«Да, и мне так одиноко…»

— Да, на одну ночь. «Но всю, красотка…»

— Триста пятьдесят с завтраком.

Он заплатил вперед, чувствуя себя так, словно вырывал свое сердце, достал ключ и направился по деревянной лестнице вверх, а какой-то маленький человечек в его голове ругал его грязными словами и желал, чтобы он тотчас же забрал деньги, опомнился и вернулся домой. Дамы и господа! Вот господин Земба, который обычно пять минут выбирает сыр из двух видов сыра, у которого одна пара целых брюк, а билет в кино для него невозможная роскошь. И вот он сейчас заплатил триста пятьдесят злотых за комнату — приветствуем вас! — вы докатились. Интересно, чем сегодня питаются его дети? что у них на ужин? — Мы ждем ваших звонков!

«Я сошел с ума, — подумал Земба со страхом, — наконец-то!» Он открыл дверь, чувствуя, как на него осуждающе смотрят чучела козлов, серн и оленей, и вошел внутрь. Номер был довольно обезличенный, как все номера в гостиницах. Тахта, прикроватная тумбочка, комод с небольшим японским телевизором, поднос со стаканами, деревянная стойка для ружей у шкафа в маленьком коридорчике. Все было сделано кем-то, вдохновленным охотой и конной ездой. Земба был восхищен. Он сам прозябал в тесной, заставленной, полной шума комнате, превращенной в две клетушки противной стенкой.

Он закрыл за собой дверь и положил сумку на пол, снял намокшую куртку, а потом сел на краешке тахты и, слушая шум дождя, равномерно шумящего в сосновом лесу, посмотрел на мансардное окошко в скошенной крыше. Внезапно Земба почувствовал прилив холодной ярости и дикой злости, которая давным-давно кипела где-то в черепной коробке. Он останется здесь.

Послать все!

Послать ответственность и чувство вины.

Он не станет искать никакой ночлег в кемпинге, никакой крыши у хозяйки.

«Остаться здесь на такой срок, на какой хватит денег», — открывая миниатюрный холодильник в коридоре, подумал Земба. То есть максимум на два-три дня, ну и ладно. И без того за неделю он ничего бы не придумал.

— Три дня, — произнес он решительно, ошеломленный умопомрачительно роскошной ванной с блестящими бронзовыми кранами и плиткой черно-золотого цвета. Три дня, а потом он вернется домой, и во всяком случае ему будет о чем вспомнить. Он будет отдыхать, бродить по лесу, смотреть телевизор, сидеть в баре и притворятся кем-то другим. А потом, когда ему будет казаться, что он уже больше не выдержит, будет вспоминать эти три дня из жизни нормального человека.

Он крутил фарфоровые набалдашники бронзовых кранов и, слушая уютный плеск льющейся в ванну воды, снял куртку и повесил ее в коридоре. Потом расстегнул сумку и разложил скромные пожитки на полках в шкафу — осваивался.

Почти полчаса он провел в горячей воде, рассматривая белый потолок и наслаждаясь тишиной. Никто не визжал, никто не ругался, и никто не рвался в двери. Он мог бы лежать так целый день, спрятавшись от всего мира, вне доступа сотовых телефонов, претензий, оскорблений и обязательств, которые невозможно выполнить.

Он не успел еще полностью отдохнуть, но что-то из наполняющей комнату тишины, немного сонного дождливого спокойствия осеннего вечера проникло в больной мозг. Когда он вышел из ванной и оделся, ему хотелось передвигаться плавно и медленно, говорить шепотом, а лучше всего молчать. До этого его разрывала потребность орать до хрипоты или броситься в панике, бежать куда глаза глядят. Теперь он чувствовал себя так, словно в его мозгу кто-то поменял фильтры на новые и чистые.

Он надел свежую рубашку, выкурил сигарету и решил пойти на ужин. Ему удалось войти в роль и на какое-то время стать кем-то другим, более удачливым человеком, потому он не убежал, завидев белые скатерти, подсвечники и снующих, как призраки, официантов в охотничьих камзолах. За столиками было не больше пятнадцати человек. Англичане валяли дурака и ржали как кони, но теперь он почувствовал к ним легкую симпатию. Он нашел себе укромный столик у стены, специально разложил салфетку, нарушая отутюженное цветистое оригами, и открыл меню. Нужно сказать, что цены здесь для Зембы были поднебесные, и он, несмотря на свое новое воплощение, на минуту потерялся. Какое-то время бессмысленно водил взором по ценнику, панически ища что-нибудь состоящее из двух цифр, пересчитывал старые деньги на новые и наоборот, всякий раз ошибаясь, наконец-то нашел среди закусок какие-то колбаски «Дар лесов» и заказал их, добавив к ним еще чай. Вопреки самым страшным опасениям, официант вовсе не задирал нос и не давал ничего понять, наоборот, вел себя по-дружески, как терапевт, и целых пять минут рассказывал Зембе о здешнем деревенском хлебе, который выпекается на листьях хрена, к которому у иностранцев возникает зависимость, как от кокаина, и что, уезжая, они скупают его целыми буханками.

Колбаски, похоже, были из дикого кабана и приготовленные на углях, само собой, вкусные. Он их съел, но по-прежнему был голоден, еще купил маленькую бутылку колы по цене двухлитровой бутылки, и пятьдесят граммов водки, тем самым закрывая сегодняшний бюджет.

Дьявольски сладкая кола помогла обмануть голод, и он сидел, покуривая сигареты, потягивая гомеопатическими дозами водку и наблюдая за другими посетителями. Ему было интересно, в чем он был хуже их.

Англичане — ясное дело. Они родились в более подходящем месте, и за них все сделала история. За достойную зарплату они делали свое дело, а пренебрежение к своей стране не было у них в моде.

За соседним столиком сидели трое мужчин в галстуках и охотничьих сюртуках. Они отличались той особенной элегантностью, которая велит и в лес идти в лаковых туфлях, и к спортивным брюкам надевать белую сорочку. Они разговаривали по-русски и поднимали тосты.

«Если начнут петь что-то грустное и плакать, значит, кого-то закопали в лесу, — подумал Земба. — Такой уж национальный характер. Но во всяком случае понятно, откуда у них бабки».

Вблизи камина, в другой части зала, за длинным столом громко пировало шумное смешанное общество, состоящее из нескольких человек, принадлежащих к поколению молодых бизнесменов. Никому из них еще не исполнилось сорока, на одних были утепленные куртки в черно-красную клетку, на других — военные куртки американских дембелей, все новенькое и дорогое. По-видимому, они вернулись с охоты, ружья и винтовки поставили вокруг камина, но на столе лежали сотовые телефоны и бумаги в папках-файлах. Мажоры. Интересно, хоть кто-нибудь из них умеет стрелять?

Земба посидел еще немного, но кола кончилась и нужно было идти. Впрочем, ничего страшного. Комната у него была — мечта, он может смотреть телевизор, или слушать звук дождя, или спать до отвала, и никто ничего не станет от него требовать.

Записная книжка лежала на прикроватной тумбочке рядом с пепельницей и телефоном. У Зембы не было никаких сомнений в том, что это не его вещи. Очевидно. У него не было записной книжки в мягкой черной кожаной обложке и никогда не будет. Он неосознанно поднял предмет, и оказалось, это не записная книжка, а просто книжечка. Напечатанная на тонкой папиросной бумаге круглым ярким, но очень мелким шрифтом. Молитвенник? Собственность отеля? Может, ее оставил предыдущий жилец? Бессмыслица!

Он глянул на первую страничку и в одну секунду перестал понимать, что происходит. Словно удар по голове. Словно ты внезапно из света вошел в тень. СОБСТВЕННОСТЬ ГОСПОДИНА АРТУРА ЗЕМБЫ.

Напечатано. Таким же шрифтом, которым и вся книжечка. Не как-то небрежно рукой, не впечатано потом. Надпись появилась в тот момент, когда издали книгу. Он медленно отложил ее и снял телефонную трубку. Двигался словно во сне или при высокой температуре. Он не думал. В мозгу стояла глухая, ватная тишина. Просто ноль.

— Я звоню из комнаты тридцать восемь. Была ли мне какая-нибудь посылка?

— Сейчас, тридцать восемь… нет, мне жаль, но не было никакой корреспонденции. Если что-то будет, я позвоню. Или портье вам при случае сообщат. Мы стараемся не беспокоить отдыхающих гостей.

— Есть ли у вас какие-нибудь рекламные брошюры, я бы хотел порекомендовать вас знакомым?

— Это очень мило с вашей стороны, брошюрки в фойе.

— Спасибо, — ответил Земба механически и повесил трубку. Потянулся за книгой, но боялся ее открыть. Тоже для рекламы? Ты выиграл одну из наград, среди которых или пять миллионов, или гипсовые гномы, тебе только нужно купить набор кастрюль по цене автомобиля. А может, это шутка? Не нужно себя обманывать. Ему не было никаких посылок. Кто-то выследил его в лесной глуши, в мотеле, где он случайно остановился. Кто-то выследил его и чего-то хочет.

Абсолютно спокойно он предположил, что происходит что-то невероятное. Просто происходит.

Он открыл книжицу.

Это никакая не шутка, дружище, никакая не лотерея и не рекламная брошюрка. Тебе не нужно ничего опасаться. Мы никакая не мафия, не службы и не секта. Мы знаем, что тебе нужна помощь и хотим тебе помочь. Безо всяких условий и безо всякой платы.

— Будто бы, — хмуро произнес Земба. — Нет ничего за так, кроме приманки. Это-то я как раз хорошо усвоил.

Конечно, нет ничего за так, но в твоем случае ты уже за все заплатил. На этот раз ты ничего не покупаешь, а получаешь то, что тебе не выплатили. Разве у тебя никогда не было впечатления, что в твоей жизни не все в порядке?

— Все это разговоры, — ответил Земба. Он почувствовал, что внутри рождается дикий истерический смешок. Становилось все более странно. Он начинал ощущать, как по голове и по спине бегут мурашки.

Ты тысячу раз искал ответа, задавал риторические вопросы, искал причины в себе и вовне. Ты молился и страдал. Ты работал и старался, но тебе всегда попадался значительно более твердый материал, чем другим. Они лепили свою жизнь из глины, а ты из гранита. Но голыми руками нельзя работать по граниту. Мы хотим дать тебе долото.

— Твою мать, — прошептал Земба и с трудом сглотнул слюну. — Что здесь происходит?! Что это, сука, такое?

Это помощь тебе. Ты пытаешься играть мелким в колоде, потому что тебе такая карта выпала, а мы хотим это изменить. Мы хотим, чтобы с этого момента у тебя в руках были тузы.

Земба швырнул книжицу на тахту и встал. Когда он закурил сигарету, у него тряслись руки, тряслись, когда он смял ее, сунул в карман и стал ходить по комнате. Его несло. Окно, шумящий ливнем лес, тумбочка с телефоном и лампа. И эта проклятая книженция. Он ходил по комнате. Окно, тумбочка. Картина на стене: туман, заросли камышей, стая уток на сером небе, рыжие гончие, двое неизвестных в желто-коричневых камуфляжных куртках. Ружья.

Боже! Эта книга разговаривала с ним! На самом деле! Он что-то себе думал, а там были все ответы. Он ходил. Окно, постель. Провел пальцами по волосам, с треском хрустнул пальцами. Он ходил. Чувствовал на спине и на голове ледяной озноб. Волосы на затылке встали. Я сошел с ума. Он мог бы ходить так всю ночь. Господи!

Но где-то в глубине души понемногу начала теплиться надежда. Робкая, но живучая как кошка надежда всех потерянных, которая велит встать утром и принять очередной удар, которая шепчет тихонько, что на сей раз будет по-другому, что когда-нибудь все изменится, которая толкает в лапы очередного несчастья, которая прибавляет нулей всем пройдохам. Она говорит тебе: вот оно! Получилось, лови момент! И они покупают фальшивые акции, везучесть в лотерее, медные колечки. Потому что нет никаких счастливых моментов, ничего никогда не изменится, за твоим окном никогда не взойдет солнце. Потому что ты — лузер. Выигрывают или всегда, или никогда.

Он сел и открыл книжку. Нет спасения от надежды. Она распространяется как пожар.

Но так вообще не должно быть. Кто-то скажет тебе, что все приходит в равновесие, но это неправда. Врут. Должно прийти в равновесие, но на самом деле все не так. Тебе скажут, что ты одно теряешь, но находишь другое. По их мнению, то, что у тебя есть дети, компенсируется тем, что тебе нечем их накормить. В действительности ты являешься опровержением равновесия. Ты аномалия. Ты можешь нам верить, и это важно. Ты — отрицание статистики и ходячая жертва хаоса. Мы хотим вернуть равновесие и поэтому протягиваем тебе руку. Конечно, ты не единственный такой пример. Ты только маленький шажок по дороге к гармонии, но каждый шаг одинаково важен. Ни один нельзя отринуть. Речь не только о твоем счастье, которого ты лишен. Твой пример не выведет мир из равновесия, он суммируется с другими, и от общего итога люди умирают. Мир — это сообщающиеся сосуды, а войны, фанатизм, сумасшествие, убийства, наводнения и засухи — обличье того же хаоса, который владеет твоей жизнью. Потому не бойся и возьмись за протянутую руку.

— Хорошо, но что мне нужно делать? — сдавленно произнес Земба. До сих пор он считал себя лишь маленьким несчастным человечком, а тут оказалось, что он — ходячий апокалипсис.

Твой случай, к счастью, очень простой. Если рассмотреть технически, ты просто заблокирован. Ты не можешь вырваться из этого маразма, отвоевать для себя удовлетворительное существование, поскольку всегда у тебя на пути появляются обстоятельства, которые обеспечивают тебе неудачу. Это очень сильная аномалия, но ее просто победить. Достаточно иметь только один фактор, и стена, которая давит тебя, рухнет. Нужно, чтобы у тебя были деньги.

— Вот так новость!

Пока ты сам не можешь их получить. Именно в этом весь фокус. Ты не можешь ни заработать их, ни украсть. Ты не получишь ничего, что имело бы хоть какую-нибудь ценность. Чем сильнее ты будешь стараться, тем более сильное сопротивление встретишь. С тобой будут случаться вещи, граничащие с чудом, впрочем, ты знаешь немало подтверждений этому. Ты все прекрасно понимаешь, ты же эксперт в вопросах неблагоприятного стечения обстоятельств. Хаос бережлив. Твоя аномалия сосредоточена на деньгах, поскольку этого вполне достаточно. Можно возвысить человека и опустить его исключительно с помощью денег. Можно разрушать семьи, мучить или убивать детей исключительно при помощи денежных потоков. Можно нарушать равновесие и вызывать хаос. Поэтому мы должны дать тебе в руки оружие. Мы даем тебе то, с помощью чего ты никогда не будешь иметь материальных проблем. Когда ты прочтешь эту инструкцию до конца, на обложке в кармашке найдешь Абсолютную Кредитную Карту. Она не является карточкой какого-то банка. Это универсальный денежный эквивалент. Он мог бы выглядеть иначе, но эта форма самая оптимальная в употреблении.

У него даже не было силы смеяться. Он пощупал книжицу и осмотрел обложку, но ничего не нашел. Ничего себе.

Карта только твоя. Ее невозможно у тебя украсть, ты не можешь ее потерять, она не может пропасть. Если по какой-то причине ты не сможешь ее найти, на следующий день она появится в твоей руке. Сфера ее действия ничем не ограничена. В какой бы точке мира ты ни оказался, там, где люди продают и покупают, Карта будет работать, достаточно ее предъявить как платежное средство, достаточно показать ее при оплате. Если в том месте принимают хоть какие-то кредитные карты, все будут вести себя так, словно ты уже воспользовался такой картой. Если нет, на нее посмотрят и вернут тебе — купленный товар будет принадлежать тебе.

— Издевательство! — воскликнул ошеломленный Земба. — Ведь это настоящий грабеж!

Это не грабеж, поскольку продавец отдает тебе товар добровольно и только на такую сумму, которую может себе позволить. Рисунок на карте показывает, что он отдает тебе товар по тому же принципу, как если бы сам взял его себе домой, подарил кому-нибудь или потратился на рекламу. Размер счета является ограничением, поскольку с помощью Карты ты не можешь никого обанкротить или привести к финансовым проблемам. Лучше всего Карта будет работать в по-настоящему больших фирмах. Ее действие растет в служебной иерархии, даже по отношению к тем, кто ее даже не видел. Несмотря на это, глядя на твой счет, все без малейших сомнений воспримут его так же, как счет чьей-то командировки, представительские расходы или что-то в этом духе.

Если продавец не будет в состоянии заплатить за свои услуги или за свой товар, он просто-напросто тебе вежливо откажет. Не произойдет никакого скандала, никакого недоразумения. Но исключительно в такой ситуации, когда ты действительно не можешь себе позволить того, что покупаешь. Карта высвобождает в людях альтруизм по отношению к собственной личности, независимо от личного скупердяйства или бережливости.

— О боже! Я сошел с ума! — простонал вдруг осененный Земба. — Правда-правда, я сошел с ума, это помешательство. Вот потому мне кажется, что книжка со мной разговаривает. Я чокнутый.

Он встал и снова начал ходить по комнате. Несмотря на то, что все это он произнес вслух, поверить сказанному не удалось. Это было бы слишком просто. Все, что он видел за окном, было слишком реальным. И его сомнения, и шум дождя за окном, и мокрые джинсы на теле, и запах комнаты. Но он чувствовал, что не сошел с ума. Во всяком случае еще не сошел. Он вышагивал по полу, а надежда тем временем бралась за него не на шутку. Он чувствовал постепенно нарастающее, отодвигающее страх возбуждение. Чувствовал, что протяни руку — и в ней окажется ключ в иной мир. Такой, в котором Земба станет совершенно другим человеком. Он мог притянуть эти изменения, сделать так, чтобы жизнь перестала течь по проторенному пути. Одновременно вероятность поражала его — магическая карта, заменяющая деньги? Какая-то таинственная книжица, письмо от людей, которые хотят вернуть миру равновесие? И что это все действительно так легко? Разве на самом деле достаточно немного бабок, чтобы улучшить его семейные отношения, успокоить пошатнувшуюся психику, дать ему возможность отыскать собственное достоинство, согласиться с тем, что он уже навсегда стал отцом?

Подумав, он пришел к выводу, что это действительно так. Все его проблемы возникали из-за нехватки денег и заключались в них. Такая карта на самом деле сделала бы его независимым от капризов судьбы и привела бы к тому, что из его жизни исчез бы страх. Конечно, при условии, что это не какой-то невероятный розыгрыш. В конце концов его сомнения можно было предугадать, ведь гадалки как-то это делают. Такая карта… Но пока не было никакой карты. Написано «после прочтения инструкции», а он еще не прочел… Ну и черт с ним!

«Заплатишь, — прошептал ворчливый маленький старик в его голове. — Ничего не бывает за так. Заплатишь, да еще с процентами».

Страшное подозрение родилось там, где обитал страх — где-то под солнечным сплетением, — и потекло вверх. Оно было таким абсурдом, что на какой-то миг он старался его не допустить в сознание, но было уже поздно. Он знал.

— Дьявол, — произнес он дрожащим голосом в сторону книжицы. И это вовсе не показалось ему смешным. И не было никакой метафорой. Обычный, самый настоящий, блин, дьявол из смердящей бездны ада вытянул лапы по его душу. Дрожащими руками он взял инструкцию. В первый момент ему хотелось швырнуть ее в окно, но он раскрыл ее. Он должен знать, что будет дальше. Дьявол — это могло бы многое объяснить. Появление книжки, ее невероятные возможности, карта — ведь это все действительно искушение. Что он должен был сделать? Как назло в объятый паникой мозг пришли только «Мастер и Маргарита» Булгакова и Мартин Кабата из «Игр с дьяволом». Он не мог вспомнить ни одной молитвы.

— Изыди, сатана, — пробормотал дрожащим голосом, чувствуя себя при этом дураком. Начертил над книжкой дрожащий знак креста и заглянул вовнутрь.

Очень важный момент. Он должен настать. Твои сомнения более чем понятны, поэтому нужно ясно сказать: это не имеет ничего общего с адом и ни с какими другими темными силами. Нам не нужна твоя душа.

Подумай: мы хотим уменьшить воздействие хаоса, а не усилить. Мы хотим сохранить твою душу. Если ты останешься в таком состоянии, то сколько времени пройдет, прежде чем дойдешь до края? Убежишь, бросишь жену и детей на произвол судьбы? Совершишь самоубийство? Начнешь воровать или сопьешься? И еще: ты можешь взять карту или отказаться от нее — все зависит исключительно от тебя. Мы ничего не требуем взамен.

Проясним еще одно: в данный момент ты не разговариваешь и с Богом. Религиозные категории не помогут тебе понять ситуацию. Ее нужно понять исключительно как попытку вернуть равновесие. На самом деле сейчас ты ни с кем не разговариваешь, ты просто читаешь инструкцию Абсолютной Кредитной Карты. Не пытайся понять, просто прими к сведению. А сейчас, пожалуйста, прочти с нами краткую молитву.

На следующей странице находилось хорошо напечатанное изображение какой-то классической иконы, а рядом несколько молитв. Он прочел их вслух с такой кашей в голове, что уже и сам не знал, это ответ на его сомнения или нет. Самым очевидным образом он имел дело с какой-то иной силой, не имеющей ничего общего с религией. Может ли дьявол печатать молитвы? Подает ли Бог избранным кредитные карты? Может, позвонить в курию? Он закурил сигарету и стал читать дальше, несмотря на то что ему было немного не по себе. Наверное, из-за нервов.

Дальнейший текст был абсолютно идентичен инструкции, присланной из банка. Неизвестный автор разъяснял, как пользоваться картой, как покупать, как снимать наличные и откуда они берутся. Все было продумано так, чтобы подключить Зембу к гигантскому денежному потоку, к средствам на развитие, продвижение товара, на рекламу, налоговые льготы и другие волшебные строчки бухгалтерии. Он должен был питаться со стола сильных мира сего, а не обижать мелких сошек. Все это походило на работу какого-то космического Робин Гуда.

Наконец-то напряжение уступило место возбуждению, и у Зембы внезапно случился приступ истерического смеха. Все напряжение последних лет и часов моментально спало, и он валялся на ковре, корчась от смеха, хохотал, визжал, выл и ржал так, что даже слегка брызнул в штаны, и лежал без сил, как рыба на берегу, в мокром белье, с болью в диафрагме и в челюстях, хватая ртом воздух и время от времени слабо повизгивая.

Он встал с ковра, вытер мокрые от слез глаза, поменял белье, потом ополоснул лицо холодной водой и залпом выпил бутылку минеральной воды из холодильника.

После приступа смеха Земба почувствовал, что дошел до возможного предела, просто совсем перестал нервничать, существовать и задумываться. Включились защитные системы. Человек всегда задумывается над тем, что будет с мозгом, когда он столкнется с чем-то превышающим границы его возможностей. Но ничего не происходит, просто случается так, словно кто-то выключил реостат. Щелк — и звук падает до приемлемого уровня.

Шлюзы закрылись, и теперь он просто испытывал легкое волнение. Он закурил еще одну сигарету, вновь взял инструкцию. Читал ее как сумасшедший, несмотря на то что в глаза словно насыпали песок. У него даже ладони перестали дрожать. Собственно, он уже принял решение. В конце концов, если так посмотреть, он ничем не рисковал. Хуже быть уже не могло.

Когда он закончил читать, висящая на стене японская коробочка, гибрид будильника и термометра, показывала двадцать два тридцать две, девять градусов снаружи и двадцать пять внутри.

Он чувствовал себя немного уставшим. Перевернул последнюю страницу и тогда заметил едва заметный надрез на черной коже обложки. Из нее торчал маленький белый пластиковый уголок. Прежде уголка он не заметил, впрочем, весьма вероятно, что его тогда вообще еще не было. Он раскрыл надрез и в первый раз увидел Абсолютную Кредитную Карту.

Она на самом деле выглядела как кредитная карта, хоть Земба знал только одну карточку, на которой в банкомате высвечивалось «на карте нет средств» или «данная банковская операция невозможна».

Карта была прямоугольная, видимо пластиковая, по верхнему краю пропечатано имя и фамилия Зембы, а также какой-то код, по-видимому, для отвода глаз. А вот орнамент на карте, несомненно, имел значение. Земба только раз на него взглянул и тут же всему поверил. Поверил всему — действию карты, столкновению гармонии и хаоса, в котором он был пешкой, в разговор с инструкцией. Он прочел о влиянии этого рисунка на других людей и о том, что для него это только радующий глаз абстрактный орнамент, но не был готов к чему-то подобному. В общих чертах тот немного напоминал движущуюся голограмму, представляющую собой калейдоскоп цветных переплетающихся линий, но он завораживал, увлекал взгляд все глубже и глубже, в какую-то радужную пропасть, где все находилось в спокойствии и равновесии. От него невозможно было оторвать взгляд, и в узоре находились все новые и новые глубины и формы.

От количества советов и информации в голове у Зембы звенело. Он знал, как вести себя в налоговой, как в банках и магазинах. Он держал в руке карту с меняющимся радужным рисунком, заключающую потенциальное богатство, и только сейчас начал по-настоящему бояться. Не затаившихся кругом таинственных сил, управляющих судьбой, не того, что оказался на поле битвы какой-то нечеловеческой игры между стихиями, а того, что все окажется иллюзией или шуткой. Карта не будет работать.

Может, нет никакой карты, а есть только преждевременно поседевший человек двадцати пяти лет, который сидит в маленьком гостиничном номере и с дурацкой улыбкой пялится на свои пустые ладони. Он мог это с легкостью проверить, достаточно спуститься вниз и заказать себе поздний ужин. Достаточно всего лишь использовать карту. Проще простого. Но он продолжал сидеть в комнате. Он уже давно не испытывал такого страха, хоть в последние несколько месяцев его вкус стал ему очень знаком. Не обычного нервного испуга, а настоящего густого черного страха, который обездвиживает ноги и чувства. Он встал. Знал, что если сейчас не двинется с места, то страх никогда его не покинет.

— Вы принимаете кредитные карты? — спросил он того же самого официанта с вытянутым добродушным лицом и милыми седыми усами.

— Да, Visa, Master Card, American Express…

— А эту? — Земба положил карту на стол прямо на белую скатерть и так явно почувствовал, что сердце стучит в горле, словно он его проглотил. Официант мимоходом взглянул на пластик, потом вздрогнул, посмотрел внимательнее, протянул руку и поднес карту к глазам.

— Знаете, я без понятия. Разрешите, я спрошу у шефа.

Он ждал. Ожидание было страшным. Всегда так — он ждал, а кто-то принимал решение. А потом приходили и объявляли приговор. Родители, учителя, преподаватели, врачи. В одну или в другую сторону. Чаще всего в другую.

Официант вернулся от шефа и направился в его сторону. Что-то нехорошее чувствовалось в его неторопливой походке и абсолютном спокойствии. Он не улыбался, не шел энергично, чтобы принять заказ состоятельного-клиента-с-картой.

Тучный клиент из России грозного грузинского вида наклонился назад в сторону официанта и что-то произнес. Тот остановился и склонился к посетителю, но ежеминутно поглядывал на Зембу жестким холодным взглядом.

Несостоявшийся миллионер чувствовал только облегчение. Это эффект шока. Ярость, разочарование, сожаление и унижение ожидали своим чередом. Но в данный момент он хотел только, чтобы все закончилось.

Официант подошел к столику и провел картой по скатерти. Он улыбался.

— Мы принимаем такие карты. Что вы закажете?

На следующий день после легкого завтрака (кукурузные хлопья, творожок с укропом, ветчина из дикого кабана, горячие рогалики, джем из фиг, кофе со сливками, манговый сок) Земба остался в комнате. Он провел утро с ручкой в руке, набрасывая планы на гостиничной бумаге, составлял списки покупок и проблем, которые достаточно было заткнуть деньгами, чтобы они превратились в обычные решаемые дела.

Было похоже, что сам поиск и покупка квартиры, ее обстановка — он не рассматривал какой-то невероятный уровень, а обычный средний стандарт, — займет у него несколько ближайших месяцев. Было похоже, что эти месяцы станут очень приятными, потому что он обнаружил в себе еще одну вещь — Земба умел радоваться. Он сомневался в том, что вчера кому-то еще так же понравился бы его ужин.

Он устроил себе трехдневные каникулы, во время которых добросовестно отрабатывал все, что только предлагал мотель «Саргассо» в своих брошюрах — бильярд, сауну, уроки верховой езды. Несколько часов, не обращая внимания на ледяную морось и сильно намокшие спортивные брюки, стучал мячом в стенку, отбивая его теннисной ракеткой. Вечер провел в баре, дегустируя все неизвестное ему ранее спиртное, так что в конце концов двое официантов были вынуждены отнести его в номер. Стрелял по мишеням, израсходовал кучу боеприпасов, но через три часа дважды попал в глиняную тарелку и получил ироничное браво от обслуживающего персонала.

На четвертый день вечером позвонил жене. Голос у Оли был надломленный и тревожный, как обычно. Как обычно, она была измучена и не справлялась с двумя двухлетними близнецами и шалящим трехлетним ребенком. Все это ее уже достало. Она хотела знать только одно: когда Земба будет дома и поможет ей, когда будут какие-нибудь деньги, хотя по голосу было ясно, что она утратила уже всякую надежду и ей все равно.

Ему стало ужасно жаль жену.

— Олечка, подожди, это очень важно. Сейчас я работаю над контрактом на огромную сумму. Я получу проценты, это действительно куча бабок. Нет, я делаю это один, не через фирму. На фирме ничего не знают… Подожди, я же говорю тебе, что являюсь посредником в контракте. Проценты… еще не знаю сколько. Куча. Если все хорошо сложится, мы купим квартиру, возможно, я начну свое дело. Я не валяю дурака, и я трезвый… Точно не знаю, через несколько дней. Нет, не могу разговаривать, я на секунду вышел с переговоров. Позже все тебе расскажу… мне нужно бежать… пока.

Он отключил телефон, с тяжелым сердцем терзаясь укорами совести. Бедная Оля! С той стороны во время разговора все время был слышен ор троицы и монотонный резкий скрежещущий голос начальницы госпожи Зембовой, которая, как обычно, требовала внимания к себе, потому что ей нужно было что-то сказать и ее нисколечко не волновало, пеленаешь ты ребенка или тебе нужно выйти.

Это ничего, дорогая, еще всего только несколько дней, а потом, наконец, ты будешь в собственном доме, где никто не будет на тебя орать, никто не швырнет в лицо мокрые пеленки, никто не будет тебя потчевать колкостями или считать «недостойной особой». Ты больше никогда не будешь плакать от одного вида счетов, не будешь продавать последнюю бижутерию, чтобы у детей была хоть одна новая вещь. Я отблагодарю тебя.

* * *

— Я слышал разные истории в своей жизни, — сказал Стефан, — и собственными глазами видел, как один политик босиком полез в огонь, я видел дух и однажды над Сахарой собственными глазами видел настоящее НЛО. В Индии я видел, как мужики массово прокалывали себя крючками и иглами, прямо становились похожи на ежей, но крови на них не было вообще. Но такого…

Они сидели у Стефана в квартире, обставленной с особым вкусом одинокого человека. Земба в кожаном кресле с рюмкой рома «Гавана Клаб» в руке, а Стефан за своим письменным столом. Земба аккуратно вертел в руке рюмку, косясь краем глаза на циферблат своих титановых часов фирмы Tag Heuer. Он ожидал реакцию друга. Он по-прежнему любил его квартиру, в которой когда-то — месяц? двадцать лет тому назад? — находил единственное, кратковременное убежище. Теперь оно казалось ему немного вызывающим клаустрофобию и тесным, заставленным старой мебелью, где стены умоляли о еще одном слое краски. Прежде он этого как-то не замечал.

— Ты войдешь в сообщество? — произнес Земба.

— Послушай, это отдельный разговор. Я — свободный художник и не люблю ни с кем связываться, но на самом деле звучит неплохо. Понятно, есть идеи на основательные репортажи, которые никому не хочется делать, и моего появления на нескольких каналах будет достаточно, чтобы такую вещь продать. Если ты пообещаешь мне, что никогда не возникнет разговоров, мол, поскольку ты подписываешь счета, то как автор проекта будешь все решать сам. Если же ты захочешь у меня поучиться, не вопрос, я рискну. Но в работе руковожу я. Ладно, об этом мы всегда можем договориться, но важно другое. Я должен знать, откуда у тебя бабки. Или ты мне доверяешь, или ничего из этого не выйдет. Ты их украл у каких-то мафиози?

— Стефан, разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— Конечно-конечно. А помнишь Эдиту?

— Да мы дурака валяли, нам было по семнадцать лет, и спал я с ней только раз, собственно, по ошибке. Кроме того, это был инцидент, а врал я потому, что хотел сохранить ваш союз, дурень ты этакий! Откуда мне было знать, что эта идиотка тебя бросит? Разве когда-нибудь потом я тебе врал?

— Ла-а-дно. Ты теряешь работу. Говорю тебе — езжай, отдохни и соберись с мыслями. Ты едешь, через неделю возвращаешься на «лендровере», снимаешь жене и детям апартаменты в «Меркурии», покупаешь пятикомнатную квартиру, ремонтируешь ее, покупаешь детям игрушки, о которых они мечтали, наряжаешь Олю как Мишель Пфайфер на вручении Оскара…

— Она сама так оделась, — встрял Земба.

— Ладно, штурманская куртка с барашком — это не вершина вкуса, да будет тебе известно. А потом приходишь сюда с бутылкой совершенно офигенного кубинского рома, который ты привез из Чехии, и пачкой сигарет Amphory Scotch Whisky, которые я не курил уже восемь лет, чтобы рассказать мне какую-то даосскую историю о борьбе гармонии с хаосом, о том, что твои несчастья являются причиной войны на Ближнем Востоке и что силы Инь подарили тебе магический пластиковый прямоугольник, заменяющий деньги. Ты хочешь, чтобы я тебе врезал?

Земба вытащил из внутреннего кармана портмоне, из портмоне карточку и бросил ее на стол. Стефан на минуту отложил трубку и поднес пластиковый прямоугольник к свету.

— Ла-а-а-дно, — пробормотал он в бороду. — Похожа на настоящую кредитную карту какой-то неизвестной фирмы. Здесь есть фамилия, номер, рисунок, конечно китчевый, но вполне ничего, похож на голограмму, в общем очень красивый. Но почему нет никакого банка? Красивая, красивая, черт побери!

— Открыт ли тот ночной магазин внизу?

— Открыт.

— Тогда собирайся, мы идем вниз за кока-колой и лимоном к рому.

— Это ничего не доказывает, — упирался Стефан, когда они вернулись назад. — Ты мог расплатиться прежде, впрочем, там принимают карточки и могли не обратить внимания на то, что это какая-то левая.

Земба на минуту замер, с курткой в руке, после чего снова достал карточку и протянул остолбеневшему Стефану.

— Рассмотри ее хорошенько, — произнес он.

Стефан посмотрел на рисунок, потом на Зембу. Некоторое время он играл картой, наклоняя ее в разных направлениях и рассматривая картинку.

— Одолжи мне пять сотен, — внезапно выпалил Земба.

Стефан задумался, пыхнул разок трубкой, а потом машинально посмотрел на карточку и вздохнул.

— Это что-то, о чем я хотел тебе сказать, — признался он с грустью. — Я сейчас, знаешь, как дурак. Недавно я прочел одну статью, довольно забавную. В ней был универсальный список советов для джентльмена. Для бритоголовых в общем-то, но одна вещь заставила меня поразмышлять… Ну, ладно. Я решил, что не буду давать тебе деньги в долг.

Земба от удивления поднял брови. Такого он не ожидал.

— Я пришел к заключению, что если другу на самом деле нужны деньги, то не нужно брать в долг, потом он должен тебе отдавать, а не всегда получается, и ситуация становится неловкой. Поэтому я тебе просто дам пять сотен. Я не хочу, чтобы ты возвращал, понимаешь? Впрочем, мне неудобно, что и прежде я одалживал, когда ты был в такой заднице. Тебе семью содержать, а я… — Он улыбнулся. — А я как-нибудь перекантуюсь в этом месяце на три тысячи.

Он сунул руку в карман джинсов, вынул небольшое портмоне и, прежде чем Земба успел воспротивиться, отсчитал десять хрустящих новеньких купюр.

— Стефан, очнись, ведь это всего лишь тест! Забирай это, идиот. Я хотел только показать, что карта работает.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, это глупо, ведь мне хватит, а у тебя семья…

— Стефан, ты болван! Мне не нужны никакие деньги, — взревел Земба. — Не нужны, понимаешь? Я богат. Вся эта паранойя меня не касается — у меня все бесплатно. Все, что мне нужно, и даже больше. Сейчас деньги для меня — это картинки. Понимаешь? Мне нужна рубашка, я иду в магазин и беру рубашку. Какую захочу, а не ту, которую могу купить. Показываю карточку — и все. Хочу туфли — беру туфли. А когда мне нужны деньги, я иду в банк и прошу деньги. Спрячь ты наконец этот салат и налей водки! Проснись!

— Ну, я не знаю, — произнес Стефан. — Я же читал эту статью и подумал, что… карточка… это дурдом какой-то! Skol!

Он поднял рюмку, покрутил янтарную жидкость и одним глотком влил ее в горло. Причмокнул губами и со стуком поставил рюмку на стол. Земба тоже выпил.

И быстро запил карамельный привкус тростникового сахара колой.

— За Африку, братишка! — воскликнул он. — За Гималаи, Занзибар, за Китай и за Марианскую впадину! За все чудеса в мире, которые мы можем снять и показать людям. За весь этот гребаный цветной мир!

А потом, когда закончился ром и Земба с трудом смог заказать такси, Стефан проводил его до лифта и, протягивая руку на прощание, сунул в нее десять сложенных купюр достоинством пятьдесят злотых каждая.

За следующие полгода Земба сроднился с картой и привык. Она стала продолжением его тела, и дело было совсем не в деньгах. Карточка обеспечивала ему чувство безопасности. Деньги не приносят счастья. Пусть так. Но их отсутствие может быть серьезной преградой. О вещах, которые не нужно покупать, он мог позаботиться сам. Теперь он это знал. Весь мир вертелся вокруг денег. Они могли ломать и изменять людей, то есть совершать больше, чем какой-нибудь рационалист или воспитание, могли возносить на вершины тех, кто в противном случае никогда бы не достиг вершин, могли опускать на дно достойных и превращать их в бомжей. Миллиарды пропадали, отдавали другим тело и ум, страдали и были обречены на рабский труд до конца жизни исключительно из-за денег. Мир был деньгами, но Зембу это не касалось. Он спокойно себе жил, надежно закрывшись маленьким прямоугольным кусочком пластика. Его не касалась инфляция, дотации, оплаты, кредиты, аренда и пошлины — ничто, отнимавшее половину энергии у всех других. Всех, но только не у него.

Никому, кроме Стефана, он о карте не сказал, даже Оле. Впрочем, со стороны ничего необыкновенного, магического не было кроме того факта, что он стал богатым. Он пользовался не одной карточкой, у него была фирма, он играл на бирже, но скорее для вида, одним словом, не было ни малейшего шанса, чтобы кто-нибудь заметил что-то необычное. Особенно он следил за тем, чтобы стандарт его жизни не слишком отличался от среднего.

Сотрудничество со Стефаном складывалось самым лучшим образом. Они арендовали офис, взяли секретаря, бухгалтера, кинооператора и звукооператора. Земба сполна обеспечил счет фирмы банковскими купюрами, и работа пошла.

Лучше всего было то, что ему совсем не нужно было работать. Но в один прекрасный летний день, тупо пялясь в передачу для молодых мамочек, Земба внезапно понял, что одуреет, если не найдет себе какое-нибудь занятие. Раньше он бы такому никогда не поверил.

До этого он, как и многие, вкалывал в офисе. Вставал всегда в одно и то же время, всегда невыспавшийся, всегда с проклятием на устах. Заполнял бумаги и соглашения, занимался корреспонденцией, звонил и выполнял поручения. Всегда выполнял нудную часть работы, над которой думал кто-то другой, никогда не знал, зачем все это делает, и не видел результатов. Когда он размышлял о своей прошлой жизни, то был не в состоянии отличить отдельных дней и месяцев. Все слилось в одно и потускнело, словно жизнь представляла собой всего лишь маленькую горькую пилюлю, которую нужно было проглотить и умереть. Земба понятия не имел, как можно было все это выносить. Детали стерлись, пропали дни и лица, из воспоминаний остались только страх и ожидание. Он боялся ежедневно, таким безнадежным, тошнотворным, бесконечным, беспричинным страхом. Боялся, что его выгонят, что обманут, боялся присутственных мест, боялся почты, боялся родителей, боялся Олю, боялся счетов и каждого дня.

Ожидание было еще хуже. Он приходил на работу и ждал, пока можно будет уйти. Гипнотизировал взглядом стрелки, на маленьких листочках рисовал отрезки времени и обозначал на них, сколько уже отсидел и сколько еще осталось. Дома его ждала вечно насупившаяся госпожа начальник, постоянные упреки и скандалы, уставший от работы и постоянно спящий отец, разболтанные и агрессивные дети, отчаявшаяся, гаснущая на глазах Оля. Постоянная толчея, беспорядок и нищета. Он ждал выходных, и они были так прекрасны, что в понедельник он шел на работу. Чтобы опять ждать.

Сейчас он работал как бешеный, и это доставляло ему огромное удовольствие. Впервые в жизни он на самом деле что-то делал. Придумывал фильмы и репортажи, готовил researching, уговаривался с людьми на интервью, организовывал работу группы, учился обходиться с камерой, микшерским столом и набором playback. И ни на минуту не возникало впечатления, что он работает. Его все радовало, все было на самом деле — весь огромный цветной мир, о котором он понятия не имел. Конечно, раньше он знал, что где-то там существует дикая природа, политики, великие эпохальные события, мафия, религиозные секты и прочие невероятные и острые проявления жизни, но все это ему казалось чем-то нереальным. Реальным был только задрипанный офис с видом на угрюмый двор, застроенный гаражами и складами. Реальностью была перенаселенная грязная квартира, скандалы и неоплаченные счета. Реальностью был страх и стрелка часов.

А теперь все это в прошлом. Он — совладелец фирмы и все вокруг него — люди, предметы — такое, как он сам решал. Прежний мир возвращался лишь иногда среди ночи, и тогда он внезапно просыпался, сжимая вспотевшей ладонью магическую пластиковую карточку, которая появилась неизвестно откуда.

* * *

Кашинда горела, и подожгли ее собственные жители. Горели кучи покрышек, нефть в бочках, горы мусора. Сейчас смердящий отходами, гнилью и нищетой район Бетебеле извергал в воздух запах жирного ядовитого дыма. Это был огонь гнева. Взбешенные гота танцевали вокруг костров, размахивая мачете, палками и импровизированными копьями из прутьев и с математической точностью отбивая ритм африканской ярости, стуча по жестяным стенам шалашей, по бочкам и сожженным кузовам старых машин. Гота хотели свободы, чтобы убивать батусси, ватоу и белых. Батусси редко появлялись в Бетебеле, а в последние несколько дней лишь изредка проносились по узким улочкам в разбитых «лендроверах», поднимая брызги в грязных лужах, пугая кур, собак и детей. Только батусси в Бетебеле носили старые натовские каски и держали в руках автоматы Калашникова. Но сейчас они старались не задираться и только иногда, когда крики гота и град камней действительно угрожали патрулю, кто-то из патрульных поднимался с деревянной скамьи и, придерживаясь одной рукой, выпускал в раскаленное небо короткую автоматную очередь русских патронов или легким движением посылал танцующую гранату со слезоточивым газом.

Гота хотели убивать, потому что уже несколько дней убивали их.

Расклад с давних пор был понятный: гота — в городах и в учреждениях, ватоу — в деревне, а батусси — в армии. И так было хорошо, потому что гота и ватоу всегда вели войну. Но сейчас равновесие нарушилось, потому что у ватоу был президент, и они взяли в руки мачете. Красная, странно блестящая кровь черных хлынула на дороги, высохшую траву и рыжую африканскую пыль. Женщин убивали, чтобы не рождались новые гота, детей, чтобы не мечтали о возмездии, а мужчин, чтобы не жили.

А батусси безразлично смотрели на это из-под глубоких стальных касок и ездили в грязно-желтых «лендроверах». Потому и возгорелся огонь гнева. Потому и столб черного жирного дыма поднялся над Кашиндой и протянулся далеко на северо-запад прямо туда, на разрезающую джунгли дорогу, где вдоль дороги и в русле ручья лежали триста восемьдесят четыре человека из племени гота. Смрад пожара смешивался с резким и тяжелым запахом смерти.

Земба стоял посреди шоссе, калибруя опорную стойку камеры, когда понял, что вот он на своем месте и достиг счастья. В долине господствовали мухи, которые лезли в рот и в глаза, вылетев из серых, искореженных тел гота, зарезанных два дня тому назад. Опираясь о «лендровер» NBC и стараясь не уделать брюки, Дэн Крастинг блевал на асфальт виски и стейком из антилопы, а смрад внезапной смерти облеплял волосы и одежду.

Земба установил штатив, выпрямился, а потом сдвинул ненужный респиратор на шею и закурил «Лаки Страйк». Крицкий склонился над своим магическим ящиком и не отводил глаз от потенциометров, выставляя вперед ворсистую палку направляющего микрофона. Он ничего не хотел видеть. Он хотел быть только ушами мира, а звуки на дороге миссии Мапатано были не такие и страшные. Крицкий регистрировал только нескончаемый вой миллиардов голубых жирных мух, клубящихся в разогретом дрожащем воздухе, безразличное молчание людей в белых касках Красного Креста, которые складывали трупы на грузовик, и ор попугаев.

— Лады, дай поближе грузовик и панораму дороги. Не снимай уж так демонстративно этих солдат, а то сядут на коня. Тот мелкий и без того все время так пялится, будто я выдоил его козу, — произнес Земба в сторону оператора. Ожеховский взвалил камеру на плечо и сплюнул.

— Блин, как я не люблю делать эти хэдлайны. Все одно и то же. Ублюдки на джипах и мертвые детишки. Босния, Газа, Афганистан… к черту это все. С ума эти люди выжили? Что происходит?

— Еще комментарий Стефана, и сматываемся отсюда, — успокоил его Земба. «Африка, — подумал он, — не такая, как я ее себе представлял, но все же Африка. Это одно из самых ужасных мест на Земле, настоящий предбанник ада, но и она лучше офиса». Он знал, что должен быть тут, потому что кто-то должен показывать это новое обличие Африки, искореженное извечной племенной ненавистью и горящим огнем убийства в глазах. Кто-то должен показывать людей, которые специально заражаются СПИДом, потому что белые любят СПИД и больной человек может получить одеяло и мешочек фасоли, пачку чая и сахар. А ведь важно то, что имеешь сейчас, важно одеяло и фасоль на несколько дней, а от СПИДа умрешь через несколько лет. Через несколько лет можно умереть несколько раз, потому что это Африка. Здесь сотни болезней, намного более жутких, чем СПИД, которые убивают за две недели, здесь можно получить по голове мачете, можно получить пулю, можно умереть от голода и жажды. Через несколько лет — это целая вечность.

Когда они возвращались на грязном пепельном «вольво», взятом напрокат в «Маджестике», трупов и горящих КПП уже не было, одна настоящая Африка. Кусты, черные женщины со свертками на головах, замотанные пестрыми платками, обезьяны на деревьях и тощие коровы с гигантскими рогами.

— Есть идея, — сказал Земба, прерывая гробовое молчание товарищей. — Вы видели «Это Америка» или «Шокирующая Азия»?

— Ну и? — неохотно отозвался Ожеховский.

— А что, если сделать такой сериал об Африке?

— Было уже, — одновременно произнесли Стефан и Кжицкий. «Вольво» стал плясать на выбоинах.

— Что значит «было», — ужаснулся Земба. — Что-то, может, и было, но не так. Здесь значительно больше материала, чем могло бы «быть», тут настоящее месиво. Хватит на сто таких фильмов. Вот увидите. — Он удобно уселся на сиденье и закурил. — Африку всегда показывают с двух сторон — или то, что мы делали сегодня, то есть война, карабины и стычки, возможно, с уклоном в нищету, то есть худые дети с мухами на лице, живые скелеты, болезни, и боевых парней из Америки, которые раздают муку или делают всем уколы. Или полнейшая экзотика: антилопы, слоны и танцующие масаи. Тамтамы, Серенгети и весь прочее. А проститутки в Кашинде?! А африканские дискотеки?! А шаманы жужу в городах? А эти целые банды гребаных белых путешественников?! А политики не от мира сего, как хоть бы наш тутошний Жан-Батист Мобуту?! Этого мало?

— Я не знаю, — задумчиво произнес Ожеховский. — Ты здесь главный, но, по-моему, только сбор материала по чему-то подобному — это годы работы.

— Но-о-о! — возразил Земба. — Такое исследование ты можешь сделать, не выходя из «Маджестика». Каждый ребенок в Кашинде за пятьдесят шиллингов покажет тебе такое, что у европейцев глаза из орбит вылезут. Здесь материалы на каждом шагу.

— Может, — сказал Стефан, — но это идея на сериал или полнометражник. Кто ж его купит? Польское телевидение наверняка нет. Слишком дорого.

— «Дискавери», — начал перечислять Земба, — Би-би-си, может, Эн-би-си. «Раи Уно»…

— А ты туда вхож? А у тебя есть там зацепки?

— В «Дискавери» — да. Впрочем, и в «Чамберс» есть производитель. В Токио 12 тоже. Через лондонский офис и этого, как его там… Малачипа.

— Малашита. Ну ладно-ладно, только мне по этому поводу нужно что-нибудь съесть и выпить. Поговорим вечером в отеле.

Ресторан отеля «Маджестик» в Кашинде ассоциировался у Зембы с последними днями господства Батисты на Кубе. Бьющая в глаза колониальная роскошь, пальмы, официанты, танцовщицы и оргия слегка покрытого пылью великолепия, а из окон не так и далеко стрекот автоматов Калашникова в Бетебеле. Охрана на паркинге ходила с луками, чтобы не будить посетителей, а за ограждением сада стояла бронированная машина полиции. Посмотреть, как оголодавшая толпа ввалится сюда, разбивая стекла, переворачивая маргаритки Ливингстона в горшках и швыряя на персидские ковры чаши с плавающими в них композициями из орхидей.

Земба заказал только дыню с датской ветчиной и содовую из банки, а Ожеховский — утку с трюфелями и овощной салат, Стефан — стейк из антилопы гну, Крицкий — какую-то странную жареную рыбу с африканскими овощами. Команда отрывалась за годы голодной диеты на польском телевидении, и Земба ничего не имел против. За полгода неожиданного богатства он успел увидеть столько идиотов, не умеющих использовать прекрасные условия, что почитал за честь обеспечить тех, кого ценил и кто этого заслуживал. Похожее чувство радости он испытывал, когда платил им по-королевски и неожиданно вдруг оказалось, что захоти он репортаж из ада, то команда у него будет. Просто будет, и все.

— Это Эварист Матабеле, — произнес Стефан по-английски. Земба поднял голову и посмотрел прямо в лицо, в проникновенные глаза худощавого негра интеллектуального вида, одетого в классический темный костюм и с бусинками, вплетенными в длинные волосы.

— Здравствуйте, садитесь с нами, — приветливо сказал Земба.

— Матабеле — шаман, — по-польски добавил Стефан.

— Современный шаман — три языка, официальный офис в Кашинде, компьютер и все такое.

— Компьютер не имеет отношения к жужу. У меня консалтинговая фирма. Магия — это серьезная вещь, а компьютер — игрушка, — вдруг произнес Матабеле по-польски. Все остолбенели.

— Я учился в Шецине, — добавил шаман и налил себе воды. Он переждал взрыв смеха, явно довольный произведенным эффектом.

— Ну ладно. Я этого не знал, — простонал Стефан и вытер слезы радости. — Главное, что этот… житель Щецина знает Центральную Африку как свои пять пальцев. Вот, и я, того, размышляю над тем, о чем ты говорил, и думаю, что у тебя есть свой проводник.

— Garcon, comme ca va! — радостно рявкнул Земба. — Виски!

Они протянули друг другу руки. Матабеле сжимал руку по-африкански, непонятным образом щелкая твоими пальцами, когда ладони разъединялись. Когда же пришел черед пожать руку Зембе, ладонь африканца дрогнула, словно между подушечками пальцев проскочила искра. Гримаса страха пробежала по его лицу и пропала, и все стало по-прежнему. Шаман сел и делал вид, что слушает Стефана, но не спускал с Зембы изучающий взгляд.

«Я выиграл, — подумал Земба однажды темной пустынной ночью спустя полгода. — Я выиграл! Я пнул-таки дьявола и спас свою жизнь. С некоторой помощью моих друзей. Оно того стоило, и мне наплевать, что сейчас я подыхаю».

С того места, где он сидел, на фоне горящего заката, ему были видны контуры «лендроверов», поблескивающие металлические крыши палаток; пламя газовой плиты голубым цветом рисовало лица сидящих вокруг людей.

В первом «лендровере» сел топливный насос. Он ехал сто сорок километров на буксире, и все было бы нормально, если бы не то обстоятельство, что в другом износился двигатель, а может, протерлась прокладка под головкой, или то и другое. Не важно. Они были прикованы к земле. Намертво! Где-то между оазисом Ситакве и Нватле, посередине гребаной Калахари. На завтра воды уже не хватит.

Ожеховский не сдавался никогда. Вот уже пять часов он колдовал над мотором, пытаясь переставить насос с одной машины на другую. Как выглядит насос, он вычислил методом дедукции. Он никогда в жизни не видел вблизи двигатель «лендровера». Ему не хватало инструментов. Он орудовал огромным ключом, сломанными плоскогубцами и перочинным ножом. Порезал руки и вымазался машинным маслом. Если им удастся выйти целыми из этой передряги, у него будет заражение. Африка.

Земба был спокоен. Такая смерть не рождает паники. Какая-то она прозаическая и далекая от внезапной. Подумаешь, машина сломалась! Когда-то у него была машина, которая раз в месяц требовала отделения интенсивной терапии, и он прекрасно знал это чувство бессильного бешенства по отношению к сопротивляемости материала. В первый момент они как-то и не поняли, что происходит. Калахари была всего лишь пятном на карте, грязно-желтым пятном с голубыми кружочками, подписанными Квай или Лекуру, обозначающими оазисы, дорога до которых измерялась часами. Говорили: «Двести километров. Вечером будем в Ситакве». А потом вдруг переход от беззаботного путешествия, в котором единственными проблемами были пыль, которая залепляла рот, и убийственная жара, расплавляющая кузов, до абсолютного обездвижения. Мотор закашлял, как астматик, раздался вздыбливающий нервы визг стартера, а потом обрушилась глухая тишина пустыни. Первые стервятники, которые сначала очерчивают круги на распаленном синевато-багровом небе, а потом наглым образом сидят вокруг машин, словно псевдоплакальщики. Внезапно расстояния сделались немыслимыми, вдруг сто километров стало расстоянием, которое невозможно преодолеть, особенно по трудной местности, особенно имея остатки воды, особенно в Калахари. Кто-то из группы, он даже не заметил кто, расплакался от злости, но Стефан на это спокойно сказал: «Не переводи воду». Никто не впадал в истерику и не ругался, Земба гордился ими. Разбили лагерь, собрали остатки воды, выкопали в песке и камнях ров в форме больших букв F и W. «F» по международному коду значило «нужна еда и вода», а «W» — «нужен механик». Вечером ров полили бензином и подожгли. Порезали на куски нейлоновые багажные сумки и накрыли ими рвы в песке, укрепив края и положив небольшой камушек в середину каждого, вниз положили пустые банки и фляжки. Когда взойдет солнце, внизу из воздуха скопится водяной пар, осядет на фольгу и начнет собираться в банки. Будет несколько глотков воды. В теории. Больше ничего нельзя было сделать. Оставалась надежда и молитва жужу.

Последняя не особенно укрепляла дух еще потому, что Матабеле вынул свой сотовый и печально показал уровень зарядки аккумулятора. Уже неделю не было возможности подзарядить батарею. Это все, что касается вуду.

Ожеховский трудился над насосом, подсвечивая себе миниатюрным фонариком, который держал в зубах, как сигару, разломавшиеся плоскогубцы скользили по прикипевшим болтам. Безнадега.

— Крис, перестань, уже темно, — сказал Крицкий. — Сегодня ничего у тебя не получится.

Стефан с тупым упрямством штудировал истрепавшуюся карту, будто хотел притянуть оазис взглядом, прижал ее массивным швейцарским ножом «Венгера» и вытащил компас. Стрелка летала по кругу. Стефан остолбенел и потряс компасом. Фонарик Ожеховского начал светить желтым светом, а потом погас.

— Что же это, блин, происходит?! — рявкнул Ожеховский. — Я же в Йоханнесбурге вставил новые батарейки!

Плитка начала пыхтеть, огонь в ней — мерцать.

Земба вставил самокрутку в пересохшие губы и щелкнул зажигалкой. Зажигалка «Зиппо» так проста, что практически никогда не подводит, перестает работать, когда заканчивается бензин, который смачивает спрятанный внутри клубочек хлопка, сгорит фитиль или сотрется камень. Ей не мешает ветер, песок и снег. Но она не работала! В ней был бензин, новенький камень, фитиль в порядке. Не желала гореть. Коварство мертвых вещей. Такое бывало. Когда-то оно разрушало его жизнь, потому что Зембу напрягало все. Нужно было успеть к означенному часу, а тут ломалась машина, рвались шнурки в единственной паре обуви, закрывались киоски с талонами, перед носом уезжали автобусы. А потом он просто совал руку в карман, отсылал машину в ремонт, арендовал другую или брал такси. Обувал другую пару обуви. Тогда у него уже была карта. Он был богат. У богатого все гладко, все сладко.

А что сейчас? Может, кто-нибудь желает получить его бабки?

— Выбрось это! — Матабеле вышел из мрака словно тень.

— Почему! Ведь хорошая зажигалка.

— Не в ней дело. Не притворяйся идиотом. У тебя есть что-то, что принадлежит ему.

— Идиотом, говоришь? Что у меня есть, что принадлежит кому-то?

— Умойа Омубе. У тебя есть что-то, чего он хочет. Просто выбрось. Он найдет и оставит нас в покое. Машина заработает. Мы поедем. Мы будем жить. Я это знаю.

— Эвар, что с тобой?! Что ты несешь?

— Подумай! Я это знаю. У тебя есть что-то, что принадлежит ему. Умойа Омубе. Он убьет всех, если ты не отдашь. У тебя есть какой-то, как его называют… насибу… фетиш. Хороший фетиш. Он помогал. Но теперь Умойа Омуби хочет его себе. Нужно отдать.

— Эвар, отдохни. Я должен подумать.

Матабеле повернулся и, спотыкаясь о камни, спустился к лагерю.

Земба посидел еще некоторое время, несколько раз беспомощно понажимал на колесико зажигалки и пошел за ним. Открыл заднюю дверь «лендровера», с минуту переворачивал набитые военные мешки с одеждой, алюминиевые чемоданы с оборудованием, пока наконец не наткнулся на длинную брезентовую сумку. Со свистом открыл замок и достал из середины самозарядный карабин «Ругер M-14». Перестройка перестройкой, Мандела может быть президентом, но если ты белый, то по-прежнему без лишних вопросов можешь купить оружие. Даже если выглядишь как человек из Евросоюза.

— На охоту? — спросил Стефан. В спальнике он был похож на ехидную гусеницу.

— Осмотрюсь, — ответил Земба, копаясь в поиске патронов. — Не бойся, я не потеряю огонь из виду.

— Он вот-вот погаснет.

— Да не потеряюсь я в этом стольном граде.

— Блин, что это? — Ожеховский что-то выедал пальцами из плоской жестяной банки. Масло капало с его пальцев.

— Копченые мидии.

— Что? Я ем копченые мидии? Что это вообще такое? Прием в «Бристоле»? Кто это берет мидии в пустыню?

— Они легче омаров, — отозвался Крицкий. — И не выгребай их руками. Меня прямо выворачивает, когда я на тебя смотрю. Я бы даже предпочел, чтобы ты их ел расческой. У него клешни в мазуте, а он так ест. Господи!

Земба вставил магазин на пятнадцать патронов в обойму и щелкнул затвором, услышав, как мелкий песок захрустел на пружине.

— Мидии помогают путешественникам помнить о женщинах, — бросил Ожеховский вслед. — Поэтому мы берем их с собой.

Пустыня поглотила его черным мраком, но еще не было абсолютно темно. Он никогда не предполагал, что от луны столько света. Земба не ушел далеко, когда увидел следы. Четкие отпечатки следов узких ботинок с подковами. Потом заметил фигуру высокого, карикатурно худого мужчины в развевающемся длинном плаще и в шляпе. Это было так внезапно, что в одно мгновение Земба стал мокрый от пота, как мышь. Сердце от испуга больно стучало о ребра. Фигура была отчетливо видна на фоне неба, она не была ни скалой, ни тенью; плащ на ней развевался. Она смотрела на лагерь и на голубые языки пламени, а потом вдруг, одним внезапным движением, распростерла руки так, что ее прямо согнуло назад, запрокидывая лицо к небу. Огоньки погасли. От незнакомца несло чем-то страшным и одновременно омерзительным, чем-то, что навевало мысли об удушающем трупном запахе в жаркий летний день, жужжании жирных мух, гниющей безнадеге трущоб и грязной бессмысленной жестокости.

Земба смотрел на него, забыв о карабине, который он судорожно сжимал в руках, и явственно чувствуя, как волосы один за другим поднимаются на всей его голове, как встают дыбом даже самые микроскопические волоски на затылке и вдоль позвоночника. Мужчина все еще стоял так, слегка походя на сумасшедшего вершителя правосудия из какого-то мрачного вестерна, в котором все герои — грязные мерзавцы, на дешевого проповедника какой-то подозрительной секты. Земба наконец-то превозмог тяжесть в ногах и скованность мышц, поднял карабин к плечу.

«Это он, — подумал он в испуге, — гребаный Умойа Омубе, или как там его называют. Отродье из глубин ада, который не хочет отстать от меня». Он не мог объяснить себе, откуда знал это, почему был так убежден, ведь это мог быть любой бродяга, белый или черный, одетый в развевающиеся одежды и шляпу. Ничего необычного для пустыни. «Я не попаду в него, если он на меня посмотрит», — панически подумал Земба. Он знал, что не выдержит его взгляд. Тип был страшен уже издали и в профиль, и дело не только во внешнем виде.

Он встал на колени, попав всей тяжестью тела прямо на острый камень, присвистнул от боли и потерял равновесие. Шаркнул осколком куда-то в сторону, поднес карабин к плечу, но мужчины уже не было.

Он пропал. Скала по-прежнему подпирала освещенное луной ночное небо, но была пуста. Земба медленно поднялся и пальцем нащупал на спусковом крючке язычок предохранителя. Тихий стальной звук прозвучал оглушительно.

— Оружие тебе не поможет, — раздался шепот. Резкий, свистящий. По-польски. Прямо над ухом. — Есть вещи, в которые стрелять невозможно.

Он сидел на корточках на скале, совсем рядом, руки его были сплетены на коленях, лицо наполовину закрыто полями шляпы. Полы плаща, разделенные надвое, развевались сзади, как крылья, и придавали ему страшный, наполовину птичий вид. Земба издал какой-то карикатурный, словно высохший, крик, не то писк, не то визг, и слегка обмочился.

— Не переводи воду, — просвистел незнакомец. Даже голос его звучал странно, словно исходил из гортани птицы. Он слегка походил на воркование голубя, с едва различимыми, спрятанными где-то в глубине словами.

Земба поднял карабин к бедру и нажал на спусковой крючок. Прямо в корпус. На двух метрах. Нельзя не попасть. Раздался металлический холостой треск. Он выругался и дернул затвор, выбрасывая пустую гильзу со сбитым капсюлем. Следующий патрон перевернулся внутри, и карабин заклинило.

— Это ничего не изменит, — просвистел мужчина. — Ведь ты не можешь убить Ангела-хранителя.

— Сваливай! — жалобно промяукал Земба внезапно высохшим горлом. — Ты ничего от меня не получишь, урод.

— Ну-ну, что за выражения! Просто счастье, что мы в Намибии и ты никого не оскорбишь этим. Я хочу, лишь только чтобы все вернулось на свои места. У тебя есть что-то, чего ты не заслуживаешь. Все нужно заработать. Разве ты не читал басни Эзопа? У каждого свое место. Твое среди серых людишек, которые суетятся в круговерти и не имеют других недосягаемых желаний, кроме как дотянуть до первого числа. Это очень простой обмен: отдай мне Карту, и будешь жить. Так как должно.

Земба все это время возился с карабином, пытаясь достать погнутую гильзу. Бешенство победило страх. Наконец-то у него был враг. Существо, которое разрушило его жизнь. Один выстрел. Такого расстояния достаточно. Умойа Омубе и патрон винчестера калибра 0.30. Мужчина плавно и медленно встал, словно сидел на мягкой земле, а не на острых камнях. Встал, медленно раскрывая руки. Встал, поднимая голову. Тень от шляпы соскользнула с его лица, обнажая маленький бесформенный рот и нос, напоминающий клюв. Его лицо было чужим и выглядело так страшно, что в первый момент от испуга Земба не мог распознать в нем человеческое лицо. Маленькие желтые глаза со странными зрачками напоминали глаза совы. Белой совы с человеческим лицом.

— Ну и как? — спросил Умойа Омубе. Его рот был сама свирепость. Глаза гипнотизировали, как дуло двустволки. Все будет хорошо, только отдай Карту. Отдай Карту, и эти страшные глаза исчезнут, отдай Карту, и Умойа Омубе оставит тебя в покое. Отдай Карту, и ты не будешь умирать в муках, отдай Карту и возвращайся в свою ничтожную жизнь, возвращайся в свой офис.

— Нет! — крикнул Земба страшным голосом и с нечеловеческой силой дернул затвор. Погнутый патрон вылетел и на его место плавно вошел следующий.

— Ты выбрал, — просвистел мужчина, отвернулся спиной и отошел. К чертовой матери все эти вестерны и все это не-стре-лять-в-спи-ну. Земба поднял карабин к плечу и нажал спусковой крючок. Оружие оглушительно выстрелило, и Умойа Омубе, различимый сквозь блеск оранжевого огня, широко раскинул руки и внезапно разлетелся бесформенной тучей черных ошметков, стаей небольших птиц, которые исчезли среди пустынной ночи.

Вдали, там, куда Земба выстрелил, показались огни машины. Мощный рефлектор справа и несколько галогеновых лампочек на крыше, которые горели как-то несимметрично; похоже, в части освещения были перепутаны лампочки; видавший виды, запылившийся грузовик двигался из темноты прямо на Зембу, который беспомощно стоял с дымящимся М-14 в руке и абсолютной пустотой в голове. Люди! Спасение!

В лагерь он пришел с разбитым ртом, полным крови с ее солоновато-металлическим привкусом, и руками на затылке. Команда стояла испуганной тесной группой, подгоняемая неграми. Было их восемь или девять. На них были самого разного вида спецовки, головы обмотаны клетчатыми арабскими платками. Они абсолютно не походили на отряд спасателей. Были вооружены.

Ими руководил черный как сажа невысокий приземистый человек с густой щетиной на лице. На нем была зеленая кубинская кепка и защитные очки в резиновой оправе. Он говорил на чужом, каком-то гортанном наречии, которое звучало не как суахили, а суахили у Зембы был уже на слуху. Одно слово звучало понятно и страшно, как приговор. Слово, которое повторялось почти в каждом предложении главаря: «Африкаанс».

Земба посмотрел на взятый напрокат в Йоханнесбурге «лендровер» своей группы, который ярко горел южноафриканскими регистрационными номерами.

Африкаанс. Африканеры. Граждане Южно-Африканской Республики. Белые посреди пустыни с машинами прямиком из ЮАР. Независимо от того, к какой организации принадлежали эти типы, если вообще к какой-нибудь принадлежали, они были черными. Это могло означать только одно. Смерть.

Один из боевиков передал товарищу оружие и энергично вскочил в кузов пикапа, после чего выкатил из него, пиная ногами, почти два десятка автомобильных покрышек. Земба почувствовал, как леденеет тело. С остановившимся взглядом и окаменевшим лицом он смотрел, как в их сторону катятся покрышки, как этот тип спрыгивает с кузова машины, держа в руках две чавкающие канистры с бензином.

В мертвой тишине Крицкий осел на землю, осел мягко, как куртка, которую нечаянно уронили; веки у него дрожали, а под ними виднелись белки закатившихся глаз.

— О боже! Живые факелы! — пробормотал Стефан угасающим голосом.

Это очень популярный в Южной Африке метод политической борьбы. Нужно взять кого-то с противоположными взглядами или в футболке не той, что надо, и надеть на него три-четыре старые покрышки. Покрышки не очень хотят пролезать через плечи, поэтому нужно применить силу, надеть, сдирая кожу и калеча обвиняемого проволокой, которая вылезает из резины. Надетая покрышка очень хорошо сковывает движения, намного лучше, чем смирительная рубашка. Ее невозможно снять, можно только разрезать. Она сдавливает плечи и грудную клетку, подобно кольцам анаконды. Ты не можешь дышать. Затем берется канистра с бензином и ее содержимое выливается обвиняемому на голову. От бензина у тебя слипаются волосы, он ест глаза и попадает в рот. Ты давишься им и кашляешь вонючим топливом, вся кожа моментально высыхает и горит под пленкой холодной испаряющейся жидкости. Одежда намокает до носков. Бензин хлюпает в ботинках. Выедает глаза, но в этот момент ты не обращаешь на это внимания, потому что больше похож на ошалевшее от паники животное. Ты орешь во все горло ужасным нечеловеческим голосом, от которого седеют деревья, от которого сам Бог мог бы сойти с ума. Ты воешь, не обращая внимания на то, что жидкость попадает в рот, жжет вытаращенные глаза, которые ты не можешь закрыть ни за какие сокровища в мире, потому что тогда ты потеряешь самую лучшую часть зрелища. Вот твой политический противник отставляет канистру и срывает пучок желтой высохшей травы. А в Африке вся трава желтая и высохшая. Оппонент скручивает пучок в солидную веревку, такую толстую, чтобы горела как следует и не погасла сразу, но одновременно чтобы была достаточно плотная — ведь он же не хочет обжечься. В этом климате ничего нормально не заживает, а сразу гноится. Особенно ожоги. Он слишком занят, чтобы слушать твои крики и как следует их оценить.

Потом он достает зажигалку, обычную банальную одноразовую зажигалку, и в этот момент становится твоим богом. Ты обожаешь его. Ты бы сделал для него абсолютно все. Все. Конечно, даже не за то, чтобы он освободил тебя от покрышек и разрешил смыть бензин. Даже милость божественных существ имеет свои границы. Ты сделаешь все только за то, чтобы он просто проломил тебе голову мачете. Глупость людей, которые убегают от чего-то такого красивого и почти безболезненного, как несколько пуль, выпущенных из автомата Калашникова, кажется тебе непонятной. Факт, что ты заслуживаешь смерти, для тебя очевиден и естественен — ты ведь, в конце концов, поддерживал этого дьявола Мобуту. Ты ведь, в конце концов, и правда надел не ту, что нужно, футболку. В конце концов, родился не в том, что надо, племени. Ты только умоляешь его, чтобы он просто расправился с тобой оружием. Чтобы застрелил из проржавевшей винтовки. Чтобы задушил проволокой.

А потом твой тощий бог, одетый в порванные кеды, грязные мешкообразные шорты и дырявую футболку, поджигает пучок травы.

Твой крик вырастает на октаву. Теперь ты орешь так высоко, что раньше такие звуки казались невероятными. Твои возможности ограничены. Ты можешь только перевернуться и метаться, можешь пытаться катиться, ведь, в конце концов, на тебе покрышки. Ты можешь, если на самом деле крепок духом, разбить себе голову о твердую африканскую землю. К сожалению, надетая на тебя покрышка представляет собой прекрасную мягкую защиту.

А потом тебя поджигают.

Боевик с канистрами поставил емкости на землю и посмотрел на кучей валявшиеся вокруг шины. Крицкий лежал на земле, подтянув колени и раскинув в стороны руки.

— Боже, только не это!

— Богородице Дева, радуйся…

— Это невозможно, Стефан, скажи им, что мы поляки! Господи, ведь они думают, что мы из ЮАР!

— Заткнись, блин, это еще хуже. Поляк у них убил какого-то коммуниста… нас сожгут, Господи всемилостивый, сожгут…

— …и благословен плод чрева Твоего яко Спаса родила… Господи!.. Я не помню дальше, Господи, не помню.

— Моя камера! Я хочу умереть как журналист, где моя камера?!

— Закрой рот! Нас сожгут, господи, нас сожгут!

Ожеховскому было сорок восемь лет. Видный мужчина с седыми висками и седыми усами. Он не был женат, оператором работал всегда. Никогда не сдавался. Видимо, до него дошла простая правда о преимуществе пули перед пожирающим тело пламенем горящего бензина, и иллюзия, которая велит людям покорно идти к месту казни в надежде, что все это происходит не взаправду, что это только шутка, что ее исполнители оценят послушание, — эта иллюзия прекратила для него существовать.

Он перестал бредить своей камерой, растолкал людей вокруг и прыгнул на стоящего ближе всех партизана, схватив ствол его винтовки с самодельным прикладом. Тот, смертельно испуганный, пропищал что-то и отчаянно рванулся. Ожеховский схватился за винтовку и за куртку, как за спасительный корабль посередине Атлантического океана. Черный пытался ударить оператора прикладом, потом ударил его коленом в живот, но был слишком легкий и слишком худой, чтобы это к чему-то привело. Некоторое время они тузились, словно дети, которые отбирают друг у друга игрушки, а потом их предводитель вынул пистолет и подошел к ним, намереваясь приставить ствол к виску поляка и одним выстрелом закончить эту несмешную сцену, но Ожеховский вскочил на ноги и закружил партизаном в воздухе, заслоняясь им от главаря и от его пистолета. Остальные боевики, размахивая карабинами, орали как сумасшедшие, но никто из них не мог найти удачной позиции для выстрела. Прошло несколько секунд этой идиотской патовой ситуации, пока наконец-то один из партизан не оказался сзади Ожеховского и не тюкнул его прикладом по голове.

Черные не переставали вопить. Это была обычная беспорядочная перепалка. Ожеховский рухнул на землю, но тут же сгруппировался и встал на ноги. Качался, по его щеке ручьем текла кровь, взгляд был затуманен, но он встал. Не так уж и легко довести человека до бессознательного состояния. Не так легко, как показывают в кино.

Земба дрожал. Он трясся как лист осиновый, у него зуб на зуб не попадал, колени ходили ходуном, он абсолютно не мог совладать с собой. Такой страх называют звериным, но, наверное, только люди могут бояться в такой степени. Это был не тот страх, который когда-то ежедневно мучил его. Он был дикий, непонятный, уходящий в глубину веков. А еще Земба боялся потому, что знал: он должен сдвинуться с места и сделать что-то, потому что только он может это прекратить. Он стронется с места, и тогда его застрелят. Если сделает то, что ему хочется больше всего — свернуться в клубочек и потерять сознание или впасть в кататоническое состояние, — их сожгут. Чтобы позабавиться. Не как эпизод в какой-то большой войне, не по каким-то веским причинам, а просто от нечего делать. Во имя Умойа Омубе, для которого даже смерть была низкой, приземленной, случайной и глупой. Он должен подойти. Нечего раздумывать, потому что иначе он не решится. Как перед прыжком в ледяную воду. Четыре, три, два, один… Давай!

Секунды между глухими ударами испуганного сердца, которое било, подобно бою поминального колокола, превратились в вечность. Он преодолел дрожь в ногах, тяжесть одеревеневших мышц и сделал шаг вперед. Никто не обратил на него внимания, все были заняты Ожеховским, который снова лежал на земле. Земба осторожно поднял ногу и переступил через тело все еще лежащего без чувств Крицкого. Из полуоткрытого рта звукооператора вытекла полоска слюны и темным пятном впиталась в пыль пустыни у щеки. Земба сделал еще один шаг. Он протиснулся между беспомощно стоящими коллегами и вышел на открытое, залитое резким светом фар машины пространство между пленниками и стоящими кругом, что-то орущими нападающими.

Они его заметили. Раздался непонятный крик. Предостережение или приказ. Еще один шаг. Щелчок предохранителя. Двойной металлический лязг патрона, продвигающегося в патронник. Последнее универсальное предупреждение, понятное на всех языках. Он проигнорировал все, явственно видя, как его охватывает гулкая темнота. Только в центре поля зрения осталось пятно света, в котором было видно лицо главаря. Темно-коричневое, блестящее от пота, с жуткими белками глаз, черная щетина, совершенно не похожая на небритость у белых, окружала рот и на подбородке походила на стелющийся мох. Мелкие капельки пота оседали в этих волосах и блестели, как кристаллики. Раздувшиеся от бешенства широкие ноздри придавали лицу выражение жуткой ярости.

Еще один шаг. Я сейчас умру. Теперь нужно сунуть руку в карман. Медленно, очень медленно, чтобы не вызвать внезапной реакции. Внезапного града горячих обжигающих пуль, которые в секунду изрешетят его. Но необходимости не было. Он начал опускать одеревеневшую руку в карман рубашки и почувствовал деликатное, все усиливающееся прикосновение к внутренней части вспотевшей ладони острого жесткого края Карты. Главарь орал, брызгая слюной, а Земба протянул Карту в его сторону. Прямо ему в лицо.

Негр не отреагировал. Он толкнул Зембу в плечо, отталкивая назад, и вырвал Карту у него из рук. Он на нее не смотрел.

ОН НЕ СМОТРЕЛ НА НЕЕ.

Он должен был посмотреть, но она его абсолютно не интересовала. Он поднял пистолет, видавший виды «уэбли», который помнил еще Тобрук, и приставил ствол ко лбу Зембы. Прямо посередине. Оглушительно, как отголосок сломанной кости, прозвучал треск предохранителя.

Но потом любопытство победило, и мужчина посмотрел на кусочек пластика в своей ладони. Мельком, просто бросил взгляд. Этого оказалось достаточно. Холодное обжигающее металлическое давление курка ослабло. Бандит заморгал глазами и слегка отвел голову, словно в глаза ему бил свет. А потом уставился в Карту, поворачивая рисунок в разные стороны.

— Я тебе заплачу, — по-польски произнес Земба, с трудом выговаривая слова пересохшим горлом. Кровь в висках стучала с такой силой, словно он проглотил собственное сердце. — Проводи нас к оазису. No Afrikaans. Bolando. Polonia. — Он с усилием импровизировал, улыбаясь так, словно на лице была глиняная маска. — Fuck apartheid.

Негр беспомощно опустил руку с оружием. Подняв высоко брови и наморщив лоб, смотрел то на Зембу, то на Карту, и лицо его выражало тяжелый интеллектуальный выбор.

— Поляк? — Он посмотрел на Карту, явно стараясь собраться с мыслями. — Валенса? Валенса хорошо, Валенса — Мандела.

— Yes, — промямлил Земба ошарашенно. Уже что-то. Негр спрятал пистолет в кобуру, потом как-то неуверенно отдал Зембе Карту и вдруг по-приятельски потрепал его по плечу.

Земба уже не видел, ни как главарь орет на своих людей, показывая на стоящую с поднятыми руками дезориентированную команду, ни как негры вдруг опускают оружие и, смеясь, поднимают с земли побитого оператора и отряхивают от пыли его одежду. Он потерял сознание.

— У него было птичье лицо? — спросил Стефан.

— Или маска, или какой-то рисунок на лице. Я не уверен. Было темно. Он выглядел ужасно. Сидел на камне, скорее присел на корточки, но как-то странно. Говорил со мной по-польски.

— Белый?

— Скорее нет. Трудно сказать, я же говорю тебе — я не видел отчетливо, но скорее всего он выглядел как черный, если вообще был человеком.

— А кем еще?

— Не знаю. Я выстрелил в него, и тогда он исчез.

— Если бы ты выстрелил секундой раньше, попал бы прямо в лицо этому черному Яносику. Они как раз в этот момент спустились с дюны, и ты разнес им фару на крыше. Тут бы и сто карт не помогло.

— Господи, нам и так подфартило. Нас могли сжечь. — Крицкий точно не слышал, о чем шел разговор — густой от песка ветер заглушал все. «Ленд-ровер» колыхался, двигаясь за полуторкой несостоявшихся палачей, направляясь в сторону оазиса Ситакве. Звукооператор наклонился в сторону сидящих впереди Стефана и Зембы. У всех тряслись руки, они чувствовали себя слабыми, словно младенцы, потому Крицкий и не удивился тому, что никто не поддерживает разговор. Он отреагировал словесным потоком, в энный раз говоря о том, как им подфартило. Земба молчал, потому что предчувствовал самое ужасное. Умойа Омубе проиграл сражение, но война продолжалась. Что дальше? Метеорит? Гром с ясного неба? Авиакатастрофа? Теперь его ожидала жизнь с оружием в руке, проверка каждого стула и каждого темного угла. Это еще что! Глупости по сравнению с жизнью, которую он вел, когда был заблокирован. А может, крокодилы? Дырявая лодка?

Но ничего из этого не произошло.

— Мы, конечно же, должны провести еще некоторые обследования, — произнес врач ровным, неестественно спокойным голосом. Все в порядке, ты в хороших руках, господин профессор является самым лучшим специалистом, и это очень дорогая клиника. — Однако я хотел бы поговорить с вашей женой.

В первый момент было такое чувство, как тогда, когда ты посреди Калахари встретился лицом к лицу со своим заклятым врагом, со своей немесидой. Как тогда, когда несколько предназначенных для него рубашек смертника из старых покрышек с грохотом рухнули на рыжий песок пустыни. Как тогда, когда в Сараево он стал личной целью сербского снайпера. Как тогда, когда над Конго заглох мотор допотопной «сессны» и самолет начал просто с боковым ветром лететь в сторону водопада Кириньяга. Это как кипятком в лицо — лед во внутренностях и внезапно оцепеневшая кожа. Тот миг, когда разум уже знает, а душа все еще надеется. Минута, когда врач уже не хочет разговаривать с тобой, а хочет побеседовать с твоей женой, потому что ты уже перестал быть человеком. Ты стал мясом на операционном столе, которое потрошат, шпигуют реактивами, перевозят как предмет. Мясо не имеет права ни жить, ни иметь человеческое достоинство. Оно должно лежать на полке и безразлично ждать следующих манипуляций. Зембе казалось, что он должен услышать язвительный свист зулусского демона, который теперь представлялся далеким и неимоверно экзотическим. Смерть от руки взбунтовавшегося бантустана или от пули снайпера вдруг показалась притягательной, но было уже слишком поздно, он превратился в больничное мясо. Предметом тяжелой неблагодарной работы санитарок.

— Я бы хотел, чтобы вы сначала поговорили со мной. Я взрослый.

— Пока еще ничего определенного…

— Но моей жене вы, господин профессор, хотите что-то сказать. Я плачу´ вам достаточно, чтобы услышать несколько правдивых и искренних слов.

— Да, но… Конечно же. Пока ничего определенного, но у вас очень сильный скачок, более девяноста, опухшие лимфатические узлы. Постоянно повышенная температура, сухой кашель, вы харкаете кровью, ну, и рентген, и томограф… одним словом, у вас нет никакой африканской болезни. Мы исключили СПИД, лихорадку Эбола, сепсис, Марбургскую болезнь, чуму и другие. Опасаюсь, что у вас новообразование в легких. Все указывает на то, что состояние неоперабельное. Мне очень жаль.

Конечно же. Ему очень жаль, а я умираю. Умираю. Не хотел умереть в пустыне, так умру на больничной койке, лишенный человеческого достоинства, голый, обосранный и скулящий от боли. Можешь послать в жопу всех самых лучших специалистов. Рак легких — это приговор, и вы прекрасно это знаете. Господи, мои легкие загнивают! Смерть.

Дальше как в учебнике. Сначала бунт. Бешеный спор с Богом, пена у рта, истерия. Усмиряющие боль наркотики. Вода. Потом отчаяние. Черные, полные слез, боли и разрывающей душу печали дни, от которых несло могильным смрадом. Уходящие в бесконечность, находящиеся где-то между бегством и очередными манипуляциями, болезненными и отвратительными. Потом безразличие и глухая депрессивная беспомощность. А потом больницы было уже не избежать.

Он и вправду стал мясом. Безразлично смотрел в потолок, слушая шаги в коридоре, последние бессонные дни проходили в невыносимо долго тянущихся приступах ужасной боли, которая превращала Зембу в кусающееся животное. Когда его навещали, это было похоже на какие-то растянувшиеся в бесконечность поминки. Родители упрекали в том, что он курил, и рекомендовали все новых врачей. Детям было скучно, и они баловались. Они были ходячим воплощением жизни, и, глядя на них, сердце обливалось кровью. Оля была красива как никогда, и ему хотелось выть, глядя на нее. Она существовала в мире и была человеком. Он же стал мясом. Без права на секс, без права на любовь и жизнь. Он умирал. Умирание было болезненным и скучным. Он не мог даже смотреть телевизор, ведь все, что там показывали, будет жить и продолжит существовать тогда, когда его уже не будет. Земба предпочитал делать вид, что весь мир уйдет вместе с ним.

Он постепенно становился зомби. Живым ходячим трупом. Напоминал скелет. От него разило трупным запахом. Он разлагался. По коридору ходил так же, как и другие живые трупы, осторожно катя стойку с капельницей, словно опасался, что части сгнившего тела начнут отваливаться от костей.

Ночь в больнице — самое страшное. Особенно в обычной городской больнице, в которую его перевели под присмотр очередной медицинской знаменитости. Ему бы больше пригодился бальзамировщик. В этой новой больнице все было старое, грязное и изношенное. Стены, кровати, тарелки, кафель и санитарки. Он лежал на провалившемся стеганом матраце, покрытом клеенкой, от которой у него прела кожа, и сквозь кислородную подушку смотрел на жирное пятно на стене. В носу торчала одна капельница, другая — в предплечье, с пениса свисал катетер и к провалившейся груди грязным пластырем были приклеены датчики. Он уже даже дышал не как человек. Лежал в полумраке, мертвенно-бледный свет галогеновых лампочек падал на лицо, сквозь толстый слой кислородной подушки он слышал электронное пиканье собственного организма и эхо возбуждающего хохота санитарок. Каждый раз мытье и дефекация становились кошмаром. Он был мясом. Смотрел на жирное пятно на стене.

Пятно было большое, разветвленное и величественное. С размазанными подтеками и каплями. Желто-коричневое на грязно-желтой стене. Это было самое важное в мире пятно, его единственная картинка и одновременно последняя, которую он увидит и заберет с собой, запечатлев на веках, на тот свет. Иногда оно выглядело как покрытое листьями дерево, перекрученное и карликовое, прекрасное для виселицы, растущее в какой-то заброшенной глухомани. Иной раз напоминало скачущую галопом лошадь с развевающейся гривой, с бешенством в глазах и дико ощерившимися зубами. Через несколько дней пятно, как это обычно бывает с пятнами, если в них всматриваешься слишком долго, превратилось в лицо.

Почти каждое пятно, случайное сочетание листьев, света и тени, скрывает лицо. Лица в профиль, лица с чертами, очерченными глубокой тенью, как на контрастной фотографии, лица насмешливые, лица гротескные, лица карикатурные. Так работает мозг. Он так запрограммирован на распознавание лиц, что непременно распознает их в каждой случайной форме, если у него нет других стимулов. У мозга Зембы их не было.

Лицо его пятна было исключительно пакостным. Лисьим, хитрым и пакостным. Волосы зачесаны назад и напомажены бриллиантином. Мужчина неопределенного возраста, скорее молодой, типа альфонса. Черные овальные очечки, рот, словно след, прорезанный бритвой, растянут в издевательской улыбке. На лице признаки психопатической жестокости. Они часами смотрели друг на друга сквозь толщу пластиковой кислородной подушки, и Земба всей душой стал его ненавидеть.

Он был абсолютно уверен, что это не то лицо, которое ему хотелось бы забрать с собой на тот свет вместе с умирающей лошадью и засохшим деревом, но выхода не было. Мужчина высокомерно смотрел со стены на затянувшуюся агонию и улыбался с презрительным высокомерием, окрашенным удовлетворением. Полная страдания бесконечная ночь в больнице тянулась в тишине, прерываемой кашлем, храпом и попискиванием аппаратуры. Санитарки напились или просто пошли спать и наконец-то утихомирились. Боль тоже затихла и была бы вполне сносной, если бы не гипнотизирующий взгляд злобно радующегося сукина сына на стене.

Земба хотел открыть глаза, хоть и знал, что может увидеть только старый железный шкафчик и стакан с жидким чаем. Но все же и так лучше, чем этот взгляд. Он хотел смотреть на что-нибудь другое, но не мог. Пытался увидеть лошадь или дерево, но не мог. Пытался воссоздать перед глазами горящие королевскими красками пейзажи Африки или кристальные башни Токио, но все куда-то пропало, сделалось нереальным, серым и сыпучим, как пепел. Человек на стене становился все более выразительным, импрессионистский портрет превратился в четкую фотографию, изображение росло, увеличивалось, гипнотизировало, пульсировало среди изменяющегося и все заполняющего тумана. Земба беспомощно лежал, сжимая сухие, как веточки, руки, и смотрел. Он даже не заметил, как мир вокруг переменился. Перемены произошли мягко и постепенно, как прорастание травы, как движение песка в песочных часах.

Это была все та же больничная палата, все вокруг было такое же, ширма висела на погнутом старом основании, отделяя мир живых от мира мертвых, тумбочка и стакан с чаем, стойка с экранами, стена с пятном. Но все выглядело иначе, словно Земба видел только отражение предметов в каком-то мертвом зеркальном свете, где существует лишь темная сторона. И лицо на стене господствовало надо всем, светясь, словно чудесное явление родом из ада.

А потом лицо стало выпуклым, словно барельеф. Земба дернулся на кровати, и монитор отозвался внезапной какофонией попискиваний, вычерчивая на экране острые тревожные графики. Появился нос, острый, как плавник акулы, покрытый отваливающейся штукатуркой, но реальный; крылья носа были вывернуты, словно раздутые конские ноздри, узкий рот разрезал вытянутое лицо, злобная ухмылка стала еще противнее. Потом из стены выплыл острый кадык, штукатурка потрескалась, обрисовался торс, плечи и ноги в ботинках с острыми носами.

Земба лежал, потеряв дар речи от страха, он не мог ни повернуться, ни закричать, ни убежать или потерять сознание. Невероятно, но даже человека, который уже приговорен и понял, что в жизни его ничего не ждет, кроме агонии и смерти, можно ввести в такое оцепенение, что ему будет нестерпимо в собственном теле. Немесида продолжала отделяться от стены, пробивая телом штукатурку и краску, словно поверхность воды, а Земба изо всех сил старался потерять сознание. Или хотя бы умереть, если иное невозможно. Впервые в жизни смерть показалась ему относительно безопасным выходом. Но оказалось, что его может ждать что-то еще страшнее.

Человек Со Стены показался целиком. Дрожа как в малярии, Земба предпринял героическое усилие встать, после чего зашелся в болезненном свистящем кашле, который вновь свалил его на мокрую от пота подушку.

Человек подошел, стуча каблуками, и стал перед ним, а потом одним движением сорвал с него кислородную подушку.

— Ну, и как мы себя чувствуем? — спросил он. В эту минуту Земба должен был определенно потерять сознание, но не знал, как это сделать. Человек Со Стены бросил на пол кислородную подушку, превратившуюся в кусок бесполезного пластика; искусственное легкое захлебнулось спазматическим дыханием, кислород ядовито свистел, наполняя воздух запахом металла. Датчики завыли электронными голосами, возвещая тревогу. Земба подергивался на кровати, кашляя и задыхаясь, а Человек Со Стены прохаживался по палате, как страшная карикатура врача. На нем был даже грязный белый халат, будто он пришел на обход или навестить больного. Он сорвал с изголовья кровати карту больного и стал изучать ее, понимающе цокая, а потом поднял взор на синеющего Зембу.

— Прекрасно, — произнес он. — Обожаю больницы и хорошо продуманные болезни. А это, — он помахал рамкой со вставленной в нее историей, — это шедевр. Просто генетическая бомба с часовым механизмом. — Он присел на кровати Зембы и дохнул ему прямо в лицо трупным запахом. — Она пожирает тебя изнутри, она вписана в структуру каждой клетки. Распространяется как пожар или как сумасшествие. Сумасшествие прекрасно! Что с тобой? Ты задыхаешься? — Он потянул к Зембе крючковатую худую ладонь, схватил все провода в кучу и выдернул их одновременно. Монитор захлебнулся в отчаянном писке. Человек Со Стены встал и с силой ударил по нему кулаком. Аппарат замолк. Земба вытянулся и застыл.

— Ну же, перестань, — недовольно произнес Человек Со Стены. — Мы еще не закончили разговор, кроме того, я пришел к тебе, и ты не уйдешь так просто, не попрощавшись. Так нельзя относиться к гостям.

Он прижал два пальца к устам, словно хотел дать благословение, а потом вдруг скорчил презрительную гримасу и стукнул этими пальцами Зембу по лбу. Больной дернулся, словно пораженный электрическим током, и внезапно сел на кровати. Некоторое время он тяжело дышал, прижимая ладонь к грудине, а потом вдруг замер. Его дыхание становилось более свободным и словно осторожным. На обезображенном болезнью лице появилось выражение недоверия.

— У меня к тебе дело, — заявил Человек Со Стены. — И я предпочел бы, чтобы ты не мешал разговору своим рассыпающимся организмом. Как тебе дышится?

— Кто… — слабо пробормотал Земба.

— Это не первый мой разговор, потому я не буду отвечать на банальные вопросы. Мы же не в кино.

Вдруг он перевернулся на кровати, перекидывая над Зембой худую ногу, на ковбойском ботинке блеснула подкова и чешуйчатая змеиная кожа, после чего он уселся на грудь больного и схватил его за горло.

— Это честь — говорить со мной, урод ты недоделанный, — просвистел Человек Со Стены. — Я редко снисхожу до того, чтобы разговаривать с низшей расой. Я знаю все твои вопросы и ответы, потому это и скучно.

Он с вожделением облизал губы и захохотал. Вблизи его лицо казалось совершенно живым, были видны мелкие волоски на щеках, у него не было обычной щетины, потому он немного походил на девушку. Гермафродитоподобный сумасшедший демон со стены. Он словно услышал мысли Зембы, снял очки, демонстрируя черные, как уголь, зрачки и ослепительно блестящие, почти фиолетовые белки. Поправил волосы и кокетливо посмотрел отрепетированными дамскими движениями.

— А сейчас послушай. Все идет по плану. Все гениально придумано и запланировано. Этот мир на сто процентов материален, понимаешь? Наука и статистика. И ничего больше. Ничего, понимаешь? Никакой надежды. То, чего ты не понимаешь или что не случается согласно статистике, того не существует, мерзавец! Медицина, физика, математика и статистика. Вот этого ты и должен держаться, бритый ты павиан! Это и есть твой мир! То, чего нет, то мое! Такая система существовала всегда, и не тебе ее менять. Чудес нет, нет ни ада, ни рая, ни меня, но прежде всего, нет никаких гребаных Карт. Никакого мистического чертова сохранения равновесия. Нет. Если у тебя не складывается жизнь, то лишь потому, что ты — гребаный неудачник. Ноль. Увечный психологический экземпляр. Дерьмо. Отброс. Не умеешь заработать кучу бабок, значит, у тебя их не будет. — Он сжал щеки Зембы в клювик и потряс ими. — Ты не заслуживаешь бабок, ясно? Не умеешь — подыхай. Так гласят естественные науки. Гниющие останки должны упасть на дно и стать тиной. Ни один мерзавец не будет идти против течения обмена веществ, размахивая чудесами.

— Ты галлюцинация, — произнес Земба слабым, высохшим голосом, похожим на шелест листьев под ногами ноябрьской траурной процессии.

— Наконец-то, — обрадовался Человек Со Стены. — Наконец-то начинаешь понимать, о чем речь. Дай мне Карту, и мир вернется на свое место. Галлюцинации останутся галлюцинациями, чудеса вернутся в сказки и, — фыркнул он, — в Библию. Ты сможешь даже еще пожить. Мы закончим эту сцену и позволим ей остаться кошмаром, который утром рассеется. Ну, давай Карту, и перейдем к этому: «А утром оказалось, что все это было только сном». Ну что?

— Отойди от меня, сатана, — простонал Земба. — Ego te exorciso…

— О, в зад тебя! — разозлился Человек Со Стены. — Кем ты себя считаешь? Великим святым? Мы не будем в такой манере разговаривать! Еще раз. — Он слез с Зембы, схватил его за грудки и одним рывком поставил на ноги. Больной рефлекторно расставил в стороны руки, убежденный, что еще минута, и он беспомощно рухнет на серый больничный линолеум, но, несмотря на внезапно обмякшие ноги, Земба смог удержаться в вертикальном положении. Странно, но у него ничего не болело, он оставался удивительно спокоен, как будто получил приличную дозу транквилизатора. Все казалось ему каким-то далеким, банальным и не рождало эмоций. Он разговаривал с демоном, а может, и с дьяволом, а может, у него просто были галлюцинации. Ну и что с того? Мало ли странных вещей на свете?!

Человек Со Стены прижал большой палец к его лбу, и показалось, что это от этого пальца текло все безразличие к происходящему кошмару и вся сила, которая держала Зембу на ногах. Палец был твердый, сухой и холодный, словно мертвая ящерица.

— Начинаем с начала, — произнес Человек Со Стены. — Существую ли я?

— Нет, — безразлично сказал Земба. Внезапный приступ так знакомой боли в долю секунды скрутил его в клубок воющего страдания. Раздался треск, и между лбом и прижатым к нему большим пальцем вдруг появился фиолетовый отблеск электрического разряда, который прижимал Зембу спиной к стене. Он рухнул на пол, разбив щеку о спинку кровати. Какой-то аппарат с гулким металлическим грохотом упал со стеллажа.

— Неправильный ответ, — строго произнес Человек Со Стены. — Ты бредишь, не ведешь разговор. Не думаешь. А мне нужно с тобой поговорить.

Земба некоторое время беспомощно корчился в приступе боли, а потом вдруг проснулся. Он лежал на холодном полу, больной, умирающий, проклятый и оставленный всеми. Перед ним стояло чудовище, и потому весь мир не имел смысла и в нем не было никаких законов или надежды. Его мозг лишь на секунду допустил все это, после чего в нем наступил коллапс. На поле битвы остался только внутренний ребенок, Зембе в этот момент было четыре года. Он свернулся клубочком у стены и, уставив безжизненный взгляд в бумажки и лежащую под кроватью пыль, расплакался.

— Эх, люди-люди, — с жалостью произнес Человек Со Стены. — Если бы в вас было столько силы, сколько помещается страдания, то вы бы были равны богам. Великолепно. Самые прекрасные игрушки, какие только можно себе представить. Столько боли! Вижу, что мы так не договоримся. — Он взмахнул ладонью, и Земба очнулся от забытья так внезапно, словно надувной жилет выбросил его на поверхность действительности. Он перестал плакать, но со свистом вдохнул воздух и начал дергаться.

— Приглашаю, — сказал Человек Со Стены, повернулся, скрипнув каблуками, и толкнул стеклянную дверь в коридор. Земба встал, как зомби, и пошел за ним. Он не знал зачем.

Больничный коридор выглядел странно и незнакомо, несмотря на то что оборудование и все таблички в нем были те же самые. Казалось, они тут одни. Раздавался лишь резкий металлический стук каблуков Человека Со Стены и тяжелое свистящее дыхание Зембы.

В маленькой комнатушке за приоткрытой дверью сидел одинокий санитар, дремавший перед бегущим экраном включенного телевизора. Человек Со Стены остановился, посмотрел на санитара с хищной злой ухмылкой, которая начертала на его лице зубастую «V». Толкнул стеклянную дверь и вошел внутрь. Санитар не отреагировал. Он по-прежнему сидел на неудобном металлическом стуле, далеко вперед вытянув ноги и борясь с падающей назад головой и закатывающимися глазами, сидел и смотрел в свистящий пустотой экран телевизора, который не мог выключить. Земба изо всех сил хотел предупредить его, но у него не было голоса. Мужчина на стуле выглядел как-то неестественно, словно тень или призрак, и трудно было сказать, в чем тут дело.

Человек Со Стены, подобно иллюзионисту, сделал какое-то сложное движение ладонью, и вдруг в его пальцах заблестела бритва цирюльника. Он замахал перед лицом санитара, но тот не отреагировал. По-прежнему боролся с гормоном сна в своей крови. Прошла, может, минута, и вдруг санитар окончательно сдался. Как раз в тот момент, когда он уснул, он сделался отчетливым и реальным, словно плавно прибыл в мир, где пребывали Земба и Человек Со Стены и в котором безлюдная больница плавно плыла в свистящей мерцающей тишине.

И тогда он увидел наклоненное над ним лицо убийцы, светящееся ультрафиолетовыми белками глаз и ледяной чернотой зрачков. Увидел улыбку акулы. Увидел когтистую ладонь с покрытыми лаком ногтями, которая схватила его за волосы, рывком поднимая лицо вверх, увидел лезвие старой бритвы цирюльника, которая растеклась в свете галогеновых лампочек в ртутный месяц и на минуту утонула в его горле. Человек Со Стены отпустил волосы своей жертвы и отскочил в сторону. Фонтан черной крови ударил в горящий серебристым лунным светом свистящий экран небольшого телевизора, на серовато-зеленые масляные панели и потрепанный антиникотиновый плакат. Санитар вскочил, сжимая пальцы на скользком, бьющем кровью краю раны, и издал булькающий свист. Он поскользнулся на собственной крови, рухнул на пол и обмяк.

— Проснулся, — сказал Человек Со Стены, облизывая лезвие. — Жаль.

Санитар опять сидел на стульчике, потряхивая с недоверием головой, и снова стал нереальным.

— Завтра он почувствует себя плохо, — с удовлетворением произнес Человек Со Стены, складывая лезвие бритвы. — Не позднее чем через две недели пойдет к врачу и услышит что-то новенькое. А он был уверен, что с ним этого не случится, потому что он никогда не курил. Что за нахальство! Идем!

Он спрятал бритву и, грохоча каблуками, пошел дальше по коридору, а Земба безвольно поплелся за ним. Он не знал зачем. Должен был идти.

Человек Со Стены толкнул следующую стеклянную дверь, на сей раз на лестницу, и направился вниз. Земба маршировал за ним, стараясь собраться с мыслями.

Они спускались все ниже и ниже, этаж за этажом, проходя мимо стрелок, указывающих на аварийный выход, и примитивного граффити, начертанного на штукатурке толстым фломастером. Где-то в отдалении загромыхал лифт, но, не считая этого звука, царила глухая нереальная тишина. Человек Со Стены толкнул следующую стеклянную дверь и пошел по подвальному коридору с мерзкими белыми кафельными плитками на стенах. У стены стояли металлические каталки, напоминающие столы, или это столы напоминали каталки, под потолком с музыкальным напевным звуком загорелись флуоресцентные лампочки. Где-то за стеной шумело какое-то оборудование. В конце коридора виднелась герметичная металлическая дверь с засовами, но идущий впереди Человек Со Стены не обратил на них никакого внимания Он двигался так, как будто дверь вообще отсутствовала. Раздался лязг, и тяжелая многослойная плита сама выдвинулась на гидравлических шарнирах, после чего мягко отклонилась, выпуская клубы холодного тумана, от которого резко разило чем-то химическим и гниющим.

Они вошли внутрь, прямо в смердящий холод и темноту. Скользкое кафельное покрытие на полу жгло стопы, край металлического стола колол Зембу в бедро, а потом жужжащий ряд флуоресцентных лампочек зажег черточки в остекленевших глазах заполнявших столы посиневших и окоченевших трупов. Сомнения нет. Это был не сон. Человек Со Стены отвернулся и внезапно стукнул ладонью по груди лежащего поблизости трупа. Раздался пустой деревянный звук, и в воздух поднялось облако какой-то пыли.

— Ну что ты такой неподвижный? — весело рявкнул он в сторону Зембы. — Поздоровайся с друзьями!

Земба посмотрел на него отстраненно и презрительно фыркнул. Тот отвернулся и уперся руками в кафельные стены, словно хотел раздвинуть их. Стена треснула по вертикали, вдоль серого цементного шва, разделяющего плитку, впуская в середину полоску ослепляющего мертвенно-бледного света. Трещина расходилась в стороны, обрисовывая форму римской цифры один, а потом части стены развернулись, подобно двустворчатым вратам. Человек Со Стены вошел в освещенную бездну, а Земба, заслоняясь от блеска, безвольно потопал за ним. Свет перестал бить ему в лицо только тогда, когда он оказался на той стороне. На той стороне чего? Стены? Он не знал и уже не задумывался. Возможно, находился по ту сторону света, может, по ту сторону действительности, он знал только, что он на Той Стороне. Всего. Он стоял на каменном полу, окруженный нереальным светящимся туманом, Человек Со Стены куда-то исчез, а Земба впервые смог кое-как собраться с мыслями. Во всяком случае настолько, чтобы попытаться понять и размышлять, игнорируя отсутствие связи того, что он видел, с миром реальным. Туман начинал оседать, клубясь лишь в десяти сантиметрах над полом, но был густой, как молоко.

Вокруг поднимались поросшие сложными узорами колонны, которые где-то высоко встречались и сплетались в перевернутые чаши сводов, похожие на пальмы. Кафедральный собор. Человек Со Стены, громыхая сапогами, маршировал меж рядами каменных скамеек, он казался еще больше и сильнее, чем минуту назад, полы его почерневшего плаща мягко развевались за спиной, словно пелерина. Земба не заметил, откуда взялся это черный плащ. Он бывал в настоящих средневековых соборах и хорошо запомнил атмосферу строгой, почти нечеловеческой мистики, которая присутствовала в них. От каждого орнамента веяло какой-то суровой магией. Отблеск величия висел где-то высоко под потолком. Сейчас он тоже был в соборе, но этот казался отъявленным богохульством. Земба не знал, в чем это выражалось, но почувствовал тотчас же, как только почуял влажный запах гниющих листьев и обугленного испорченного мяса, поднимающийся в воздухе пародией на кадильный дым.

Он направился вперед, вслед за Человеком Со Стены, который уже дошел до середины нефа и все время рос, становился все более мощным и грозным. Земба поднял глаза на занимающий всю переднюю стену живой шевелящийся витраж, представляющий горящих в кострах извивающихся людей в окружении толпы с лицами, как на картинах Иеронима Босха. Он понял, что может думать достаточно логично. Человек Со Стены, бахвалясь своей мощью, перестарался. Вместо того чтобы окончательно напугать, показал, что Земба должен вести переговоры. Человек Со Стены был сама мощь — властвовал над поворотами судьбы, новообразованиями, смертью и, во всяком случае частично, жизнью после смерти. Он мог раздавить Зембу одним пальцем, как комара, но почему же не делал этого? Зачем нужна была вся эта показуха, странные миры за стеной, психоделические соборы? Он привел Зембу на самый край смерти, ему больше ничего не нужно было делать. Генетический пожар, беспощадно пожирающий тело Зембы, все бы довершил за него. А значит, Человек Со Стены должен был с Зембой договориться. Он хотел получить Карту, но не мог взять ее силой. Он не мог также по каким-то соображениям позволить ему умереть. Это явно не решило бы проблемы, то есть ситуация не была безнадежной. Он мог еще из этого вывернуться, если сможет сохранить рассудок и присутствие духа. Он просто-напросто должен был сторговаться с нечистым. Как тот мальчик из сказки, который подсунул дьяволу стальные шарики вместо орехов.

Только и всего. Обмануть чудовище, которое держит в руках жизнь и смерть. Которое сооружает на той стороне мира соборы с извивающимися и дрожащими в муках, худющими, как скелеты, людьми. Для забавы. Или по какой-то другой причине. Земба посмотрел на колонну, которая вблизи оказалась оплетенной восково-желтыми телами, на склеенные чем-то скользким лица, руки и торчащие ребра, готически впавшие грудные клетки, дергающиеся в ритм спазматического дыхания, на отчаянно блестящие поблекшие глаза, которые, умоляя, смотрели на него; услышал вибрирующий в смердящем воздухе безглазый хоральный стон, будто бы голос какого-то сверхзвукового органа.

Обмануть чудовище. Сейчас, стоя перед ним лицом к лицу, — Земба не верил себе. Это невозможно. Можно теоретически разглагольствовать, что легко уничтожить танк гранатой или бутылкой с бензином. Можно думать, что можно обмануть демона. А потом нужно стать напротив прущей на тебя пятидесятитонной машины, увидеть рвущие дерн или корежащие мостовую стальные когти гусениц, мощные швы на месте соединения бронированной обшивки, прикрытые бронированным стеклом смотровые отверстия, дула танковых орудий, дуло стодвадцатимиллиметровой пушки, огонь, рвущийся из выхлопных труб, услышать рычание турбины и почувствовать, что вот оно, приближается. И посмотреть на заполненную взрывчатым материалом металлическую банку в собственной руке.

Победить чудовище. Обмануть демона. Остановить танк. Это должен был сделать Земба. Уставший больной человек, которому ничего в жизни не удалось. Проклятый в колыбели. Брошенный на растерзание демонов в мире, который оказался только лишь декорацией.

— У вас всегда есть выбор, — загудел под сводом собора голос Человека Со Стены. — Вы всегда его получаете, раньше или позже. Ты можешь подняться ввысь, а можешь идти со мной вниз. У меня приготовлено для тебя место. Но чтобы выйти, ты должен оставить Карту. Выйди, и будешь жить. Спустись и служи мне. Твой выбор.

— Откуда мне знать, что ты не врешь? — отчаянно спросил Земба.

— Я всегда вру, — просвистел Человек Со Стены. — Даже когда говорю, что всегда вру. Философия — прекрасная вещь.

— Ты не можешь взять меня, пока у меня есть Карта.

— Но она моя. Я сам тебе ее дал.

— Ты врешь.

— Я всегда вру.

— Я плачу´ тебе, — решительно произнес Земба, словно произносил заклинание.

— Ты не в магазине. Отдай Карту, и сможешь уйти.

— Я не верю тебе.

— Ты и не должен, но должен выбрать. Впрочем, что ты теряешь? Ты намереваешься делать какие-то покупки?

В его руке появилась Карта. Он чувствовал приятное, но ощутимое давление ее края, теплую, немного скользкую поверхность. Его Карта. Его талисман. Его защита от мира.

— Я не признаю тебя. Не признаю твоей власти. Я не на твоей стороне. Я хочу, только чтобы ты перестал меня мучить. Оставь меня в покое, оставь мою семью и друзей. До сих пор все было против меня. Я не мог ничего достичь, не мог ни на что заработать. Я был лишен каждого шанса — это твоя работа. Это никакое не соглашение. Если я тебе ее отдам, меня для тебя не существует. Я не отдаю тебе душу, ничего не отдаю тебе, только Карту. Ты оставишь меня в покое — я хочу быть здоров и жить, как все люди: работать, проигрывать и выигрывать. До сих пор я только проигрывал. Только я тебе не верю. Ты всегда врешь.

— Правда зависит от точки зрения. — Голос Человека Со Стены раздался у Зембы за спиной. Он обернулся и увидел своего преследователя, стоящего на пути к выходу. Его лицо пропадало в черном капюшоне, было пятном в темноте. Только мерцающий кровавый свет лизал очертания скул и щеки, когда он говорил: — Можно на это посмотреть и так: ты отдашь мне Карту, а я разорву тебя в клочья — просто так, ради шутки. Только зачем? Более правдоподобно, если ты выйдешь отсюда и проснешься в своей обдристанной постели здоровым как бык. Пуркуа? А потому, что я получу мою Карту и буду доволен. В рамках моих возможностей. Подумай лучше над тем, что будет, если ты не отдашь мне Карту. Подумай над этим хорошенько. Проанализируй ситуацию, в которой мы находимся.

Наступила тишина. Потрескивали огарки свечей, горящие кровавым, коптящим светом, в воздухе разносились усиленные многократным эхом безмолвные стенания.

«Ну, ладно, — подумал Земба. — Отнесемся к этому как к шахматной партии. Сведем к человеческому измерению. У меня в руке снятая с предохранителя граната, у него, скажем, пистолет. Сто пистолетов. Пушка. Лазерное оружие. В разные стороны мы не разойдемся, потому что он меня не отпустит. То, что у меня есть, как-то ему угрожает или мешает. Предположим, я не отдам ему Карту. Граната взорвется. Со мной будет покончено. Со мной уже, собственно, покончено. У него зазвенит в ушах, и ему ничего не достанется. А меня не будет. Или, что еще хуже, я окажусь в его власти. Здесь. В этом ужасном соборе. Нет ничего другого. Нет никакой Другой Стороны. Потому что, если она есть, то почему она не вмешивается? Где мой Ангел-хранитель в бронежилете и с автоматом? Где Другая Сторона? Ведь я здесь один. Я всю жизнь был один. Только я и он. Мой палач. Так что я могу сделать? Поменять орехи на железные пули? Только и всего. Сохранить мои орехи… Если я отдам ему Карту, то, может, будет так, как хочу я. Что ему до этого? Если не отдам — труп. Если отдам…» Вдруг его осенило. Как удар молнии. Он едва не рассмеялся — ведь ему уже не нужна была никакая Карта. Он и так ею не пользовался. Деньги? Мог их зарабатывать и зарабатывал. Впрочем, он уже верил в себя и знал, что справится и без денег. Он уже создал свой шанс и использовал его. Наладил свою жизнь и мог вести ее сам. У него была цель, семья, которую он любил, фирма, которую он лелеял, и место на земле, которое никто не может у него отнять.

Карта помогла ему создать это место, заставила мир позволить ему жить, но была уже не нужна. Ее ценность равна горсти железных пулек. Он выиграл.

— Предположим, я отдам ее… — Он все еще был в ужасе, потому даже не понадобилось ничего специально изображать. — Ты излечишь меня?

— Предположим, что я пообещаю тебе это — ты мне поверишь?

— Мое предположение дает мне больше, чем сохранение у себя Карты, — с необычайным лукавством ответил Земба.

Между его пальцев сочился голубой фосфоресцирующий свет. Он вынул светящуюся, как галогеновая лампочка, Карту. Держал ее между большим и указательным пальцами, словно козырного туза. Туза победы. Противник вытащил из широкого, будто бы сотканного из темноты, рукава руку, ладонь которой уже не была тонкой девичьей ладонью, но узловатой конечностью старца. Только лак на ногтях остался все тот же.

Земба почувствовал, что мир становится на свое место, что остановился космический механизм, замерли чудовищные шестеренки, прекратилось извечное тиканье. Вся его жизнь, и время, и пространство сошлись в одном месте и в одной точке времени. В одной точке. Критической точке. Он протянул Карту. Сухие, искореженные артритом пальцы сжались на другом конце светящегося прямоугольника, слегка запахло паленым, в воздух унеслись тонкие полоски дыма. Земба почувствовал, что Человек Со Стены тянет пластик на себя. Легонько, не для того, чтобы вырвать, а словно проверяя. Достаточно было слегка разжать пальцы, маленькую часть миллиметра. Ослабить давление на пластиковую поверхность. Последняя возможность ретироваться. Последняя секунда перед последним шагом. Время все еще было в одной точке. Он почувствовал, как капли пота катятся по щеке словно слезы. Достаточно лишь отпустить.

И он отпустил.

Ничего не произошло.

А потом, словно взрыв, раздался крик. Короткий пронзительный крик миллиона глоток. И тишина. Космический механизм заскрипел и пришел в движение.

В совершенно другую сторону.

Человек Со Стены аккуратно приложил Карту к считывающему устройству, прижал калькой, в свете пламени красной как кровь, и профессиональным движением провел рычагом. Голубой блеск Карты погас. Пропали тени на арках, контрфорсах и ажурных узорах. Нефы наполнились вечным мраком.

— Подтверждение вы получите по почте, — просвистел Человек. Его глаза в провале капюшона горели красным светом. — Ты некоторое время держал в руках весь мир, — добавил он. — Как ощущение?

Он уже не стоял на пути Зембы; рукой, спрятанной в слегка колышущемся, словно старая паутина, рукаве, указывал на дверь.

— Ты выиграл. Я больше не буду заниматься тобой. А сейчас иди.

Земба двинулся вверх. К свету.

* * *

Он стоял на улице, подставив лицо мартовскому солнцу, которое пробивалось сквозь стальные разорванные тучи. Стоял перед больницей, из которой вышел на собственных ногах. Он жил. Он мог дышать. Он жил. Земба никогда не предполагал, что сама жизнь, само биологическое существование можно ощущать. А теперь ощущал. Чувствовал всем своим нутром. Вдыхал воздух и выдыхал углекислый газ. Легкие расширялись и сжимались. Сердце билось и перегоняло по жилам не отраву, а чистую кровь. Желудок и внутренние органы работали. Функционировал кишечник и пенис, мозг и мышцы. Все системы готовы. Земба жил и был здоров.

Он смотрел на мир и восхищался им. Чувствовал его пульс в тельце первого смелого жаворонка, летящего в небо, по которому с сумасшедшей скоростью двигались похожие на клочья серых плащей тучи, чувствовал стук сердца и работающие батарейки жизни в телах водителей машин скорой помощи, которые одна за другой сумасшедшей вереницей подъезжали к больнице и захлебывались в звуках сирен. Он чувствовал, как пульсирует жизнь во всех существах, двигающихся вокруг него, дышащих, перегоняющих кровь. Везде вокруг него — в земле, в воздухе, под землей. Он таял в океане жизни. Он был как пьяный, лишенный способности оценивать, наблюдать и критиковать. Для этого еще придет время. Пока же он созерцал жизнь и мир. Простую красоту солнца, блестящего меж дико летящими тучами и рисующего радужные блики на кристалликах разбитого стекла. Великолепные фигуры густого дыма, возносящегося между домов. Волны холодного, насыщенного нефтью и гнилостью ветра.

Улицы были пустынны, вокруг не оказалось не только такси, но и вообще ни одной машины. Наверное, какой-то праздник. Ветер гнал по асфальту тысячу листков бумаги, похожих на конфетти-переростки. Ближе всего было до работы. Земба пошел пешком, наслаждаясь каждым шагом. Особняк, в котором был его офис, стоял на тихой улочке в окружении голых деревьев, под которыми еще сохранились пятна вмерзшего закристаллизованного грязного снега. Калитка была открыта, кто-то вырвал кассету электронного замка. Объектив камеры висел на пучке светодиодов, словно выпученное око, но этот вид показался Зембе скорее забавным. «Хулиганы, — добродушно подумал он. — После праздников отремонтируем». Дверь была открыта, но внутри никого не было. Терракотовое покрытие на полу покрывал симпатичный светло-коричневый рисунок глубоких следов от военных сапог. «Так даже красиво», — подумал Земба.

Стекла в студии звукозаписи превратились в сугробы кристаллов, хрустящих под ногами. Он прошел мимо развороченных рабочих столов и заваленных электронным мусором макбуков. У стены на полу, закатив глаза, сидел Стефан, тупо глядя перед собой. Он поднял голову, демонстрируя седую бороду, с одной стороны окрашенную в рыжий цвет. На его щеках засохли размазанные подтеки крови.

— Я живой, — произнес Земба. — Стефан, я живой!

Стефан поднялся и заключил Зембу в широкие дружеские объятья. Земба похлопал друга по спине. И тут Стефан вдруг расплакался.

— Все будет хорошо, — бормотал Земба. — Студию отремонтируем… Ничего страшного…только оборудование. Я жив, Стефан. Мы все живы. Мы возьмем камеры и поедем. Куда-нибудь, где что-то происходит. Покажем людям, как прекрасен мир. Покажем еще столько всего прекрасного, Стефан. Я возьму с собой Олю, мы снимем все красоты мира… У меня столько идей…

— Что ты хочешь снимать? — воскликнул Стефан сквозь слезы. — Что ты хочешь показать? — Он вырвался из рук Зембы и вытащил из горы мусора на полу помятую компьютерную ленту — распечатку информационного сервиса. — Это?! Горящий Ватикан? Шесть тысяч трупов в Риме? Отравленный зарином Бонн? Четыре миллиона трупов на улицах? Может, милицию прогресса, усмиряющую Лос-Анджелес? Может, семьсот самосожжений на Таймс-сквер? Или живые факелы вдоль дороги в Москву? А может, восемь тысяч распятых на стадионе «Янки»? А может, ты хотел бы показать варшавские улицы? Резню в Праге? А может, бригады эвтаназии, выискивающие христиан? А может, отряды Новой Конгрегации, сжигающие еретиков? Ты не заметил, что мир сошел с ума? Кому ты хочешь показывать… чудеса?! Это конец, Земба, беги отсюда. Спасай жену и детей и убегайте. Держитесь подальше от городов. И не доверяй никому. Ни Конгрегации, ни Католической Армии свободы, ни Социалистической акции. Все ненормальные. Убегай!

Земба посмотрел на него и вышел на улицу. Он был здоров. Мог дышать. Мог жить. Вдруг скорлупа счастья упала с него, но он по-прежнему ничего не понимал. Он шел как автомат и смотрел. Исчезли рекламы. Идиотские уличные билборды горели или пугали дырами, как после попадания пуль. Не все магазины были разбиты и разграблены, но со всех сорвана реклама. Слоганы, бесполезные цветные плакаты, веселенькие рекламные игрушки лежали обуглившимися кучами на углах улиц. Он не думал. Он фиксировал все как живая камера. Как последний журналист в мире, делающий репортаж для Последнего Суда. Приближение. Толпа. Все в мешках с прорезями для рук и головы. Фиолетовые от холода стопы топчут мерзлую кашу. Женщины с непокрытыми головами и четками в руках. В огонь летят книжки. Скручиваются цветные обложки, горящие страницы летят по ветру как черные бабочки. Панорама.

Хор бессвязных слов, над головами с дикой скоростью несутся свинцовые облака. Резня. Выжженный скелет костела, на уцелевшей стене надпись черной краской из баллончика: ПОКАЙТЕСЬ, на ступеньках мертвый, со вспоротым животом, человек в сутане. На пепелище возносится в небо пробитая подковным гвоздем железная ладонь. Резня.

В разгромленном секс-шопе лежат тела, они уложены ровно в ряд. Худощавая девушка, словно хирург, наклонилась над животом одного из лежащих. Ее руки и скальпель по локоть в крови. На стене надпись: МУЖЧИНЫ — ШОВИНИСТИЧЕСКИЕ СВИНЬИ. Резня.

Девушка выброшена на кучу мусора, застывшие ноги широко расставлены, в стеклянных глазах дико мчащиеся облака. Где-то далеко разрезает воздух одинокое стаккато автомата Калашникова. Резня. Шестеро молодых людей идут шеренгой по всей ширине улицы, на них длинные рубашки, на груди пацифистские металлические значки, на высоко выбритых лбах надпись: Гайя. Один из них вытаскивает прямо в камеру бейсбольную биту.

— У тебя кожаные сапоги, браток. Сколько животных должны были отдать за них свои жизни, фашист?!

Резня. Конец передачи.

Земба очнулся, опуская руку в карман: «Я заплачу тебе» Карта работала всегда. Каждому можно было заплатить.

Но у него уже не было Карты. Он отдал ее.

Боевик положил палку на плечо и облизал губы. Земба вынул руку из кармана и посмотрел на нее.

Карты не было. Только горсть железных пулек.

Торунь, август 1997

Рассказ психотерапевта

Вечером по четвергам я ношу в себе зло всего мира. Во всяком случае, так это ощущаю. Каждый четверг, каждый полный слез вечер четверга мне кажется, что тяжесть всего того, что люди оставляют в моем небольшом стерильном кабинете, еще минута — и снесет стены. Я работаю с понедельника до четверга каких-то шесть часов в сутки. Можно лопнуть от зависти!

Когда я покидаю клинику, то голова напоминает бетонный мусорный ящик. Люди бросают в нее свои страхи, потерянные надежды, обманутую любовь, навязчивые идеи и не исполнившиеся мечты. В четверг вечером я ими переполнен. В понедельник я — прекрасный психотерапевт с чутьем и вообще. Предлагаю поддержку, безусловное принятие и готовые рецепты. Килограммами. А вот последний пациент вечером в четверг — это посланец ада.

Кабинет в маленькой частной клинике, где я работаю, идеально обезличен: белые стены, простой современный стол, лампа и кресло. Он мог бы быть кабинетом обыкновенного терапевта или врача-ларинголога. Единственная разница в наличии кожаного директорского кресла, где располагаются мои пациенты. В кабинете врача вас обычно просят присесть на складном металлическом, как будто из придорожного бара, стульчике. Здесь вращающееся удобное кресло. В него усаживаются, чтобы очистить встревоженную душу от мусора цивилизации. Клиника частная. Один визит стоит минимум сто злотых. Несмотря на это выходящий из кабинета пациент как правило встречает в дверях следующего. У меня всего несколько секунд, чтобы плавно перейти с невроза, вызванного эндогенным страхом, к депрессии или от невроза на почве охлаждения сексуальных отношений к острой форме агорафобии. По сути, психотерапевт после шести часов такой работы уже никуда не годен. С тем же успехом можно рассказать свои проблемы бюсту Фрейда. Первые три дня организм функционирует еще безупречно. В четверг сопротивляемость исчезает. Психотерапевт должен быть стойким, состояния пациентов должны стекать с него как с гуся вода, как дождь с перьев лебедя и оставаться за дверями кабинета. Звучит ужасно, но это вопрос выживания. Психотерапевт, который перестает спать по ночам, мучимый кошмарами больных, сам на пути в пропасть. Но в конце недели плотина начинает давать слабину, и тогда моя личность просто-напросто распадается. Из самых темных челюстей ада начинают выползать самые тяжелые случаи и рассаживаются на диванчиках перед кабинетом.

Это был последний в этот день пациент.

Я уже закончил абсолютно неудачную сессию с тридцатилетней домохозяйкой, которой регулярно изменял муж (третья встреча); ее участие заключалось лишь в горестных слезах и нескольких обвинениях, произнесенных в адрес супруга. Ничего не помогло — отсутствие контакта.

Потом был замкнутый пятидесятичетырехлетний инженер с острой ипохондрией на фоне страха смерти, испытывающий ко мне животную ненависть. Он не верил в психотерапию и желал это доказать. Пришел, потому что его послали измученные домашние, а ему хотелось им доказать, что он напрасно тратит деньги. Когда за ним закрылась дверь, я попросил у секретарши пять минут перерыва, моля, чтобы она сказала что-то типа: «Доктор, а пациент на восемнадцать не пришел». Она упорно называла меня «доктор», такая медицинская привычка.

Я бы посидел тогда полчасика, потихонечку восстанавливая контакт с миром и желание жить. А потом пошел бы домой и потерял сознание.

Мои молитвы не были услышаны, но мнимый авторитет врача дал мне пять минут. Я сделал в блокноте несколько записей, касающихся предыдущего пациента. Немного, потому что в этот день в этом не было никакого проку. В блокноте находятся результаты воздействия различных словесных ловушек, которыми психотерапевт может вытащить из человека спрятанные в бессознательном мотивы и сведения. Но в конце недели там чаще всего множество бессмысленных рисунков и картинок на полях.

Потом я открыл окно и, к огорчению всего мира, выкурил сигарету. Я считаю, это лучше, чем если бы я принял ксанакс, и действует быстрее. Чтобы избавиться от неопределенных и кажущихся проблем, я сконцентрировался на «здесь и сейчас», а потом попробовал подумать о себе с симпатией. Не вышло. Я чувствовал себя развалиной. Дело в том, что после нескольких дней работы я сам перестаю верить в психологию. Мне кажется, что если бы я мог исправить судьбы моих несчастных пациентов — избавить от необходимости участвовать в крысиных бегах, дать возможность куда-то уехать родителям или лишиться финансовой зависимости от родителей супруга, — пришло бы чудесное выздоровление. Они держали ладонь над пламенем свечи, а я учил их силой мысли убирать боль вместо того, чтобы просто погасить огонь. Нормы общения цивилизованных людей учат, что у здорового человека на лице улыбка, даже если его рука горит. К сожалению, для того чтобы действительно врачевать боль души, нужно быть Богом.

У меня в столе стоял аэрозоль, который согласно надписи на нем поглощал запах дыма. Возможно, но в воздухе после оставался аромат мыла.

Я поставил на стол новую упаковку с бумажными платочками. Это предмет первой необходимости в кабинете психолога. Раньше или позже пациенты становятся лицом к лицу со своей обнаженной личностью и тогда начинают плакать. Все. А тут исключительное место, где это можно. Здесь они возвращаются к самым тяжелым моментам из детства и болезненно узнают о собственных ограничениях.

Я налил в одноразовый пластиковый стаканчик минеральной воды. Во время стресса пересыхает в горле.

В письменном столе есть выдвижная полка для клавиатуры компьютера. Возможно, для всех письменных столов это обычное приспособление. С ее помощью я незаметно делаю записи, чтобы у клиента не создалось впечатления, будто его «прослушивают». Могу положить на нее диктофон или стопку тестов. Но прежде всего держу там часы, маленькие плоские электронные часы-будильник, предназначенные для туристов. Люди говорят то, что им кажется единственным в своем роде, очень интимные и важные вещи. Один неосторожный взгляд на часы может испортить контакт надолго.

Он вошел в кабинет и робко поздоровался, а я сдержал вздох от вида его седины. Психолог должен быть вызывающим уважение патриархальным старцем — старик Зигмунд выглядел превосходно. У меня же внешность мальчишечья. Я, конечно, не такой уж подросток, но выгляжу скорее молодо, и большинство клиентов за сорок уже в первый момент реагируют на это со снисходительной неприязнью: «Такой молодой?!»

Сорокапятилетний служащий мог ничего не знать, кроме своего офиса, плохо понимать собственную жену, смотреть только телевизор, но он никогда не поверит молодому психотерапевту. Реакция всегда типа: «Что такой мелкий хрен может понимать в жизни?» Как будто хирург должен получить все возможные раны, чтобы самому оперировать. Или как будто монотонность и банальность их жизни является чем-то исключительным.

Мой пациент выглядел располагающе, коротко стриженной бородой немного походил на Деда Мороза. Впрочем, возможно, он вовсе и не был стар, просто прежде времени поседел. Такой старомодный, в хорошем, мещанском смысле. Серый твидовый пиджак, очень элегантные очки с тонкими золотыми дужками, чувствовалось в нем что-то ангельское — настоящий доктор Дулиттл. Казалось, он не способен сердиться. Это я должен так выглядеть.

Я пригласил его в кресло и закрыл дверь. А потом сел за письменный стол.

— Я думал, вы скажете мне лечь на кушетку, — рассмеялся он. У него был сильный, решительный голос.

— Фрейд укладывал людей на кушетку, потому что был робок и боялся зрительного контакта, — объяснил я и соединил ладони в жесте, выражающем терпеливое внимание. Он был симпатичный, поэтому я с легкостью произнес это сердечным и успокаивающим голосом. Начало для них всегда неприятное. — Скажите, пожалуйста, что вас тревожит.

— Одним словом это трудно выразить. — Пациент стеснительно улыбнулся и стал раскачиваться в кресле слева направо. Ноги в черных туфлях он держал прямо и правильно, близко одна к другой.

— Просто говорите, пожалуйста. Мы постепенно дойдем до сути.

Он вздохнул и внимательно осмотрел свои ладони, словно на них были написаны все ответы. Сидел свободно, но не безучастно. Не обхватывал себя руками и не отводил взор.

— В последнее время… То есть это уже несколько лет, но это чувство нарастает, у меня такое впечатление, словно я — не я, а кто-то другой. Это как амнезия. Я знаю, как меня зовут, знаю свою семью, знаю, что делаю и так далее, но у меня такое чувство, будто когда-то было по-другому и что я должен к этому вернуться. Я о чем-то забыл. О чем-то очень важном. Я постоянно чувствую, что вот оно, рядом, руку протяни, но не могу вспомнить. Каждое утро я просыпаюсь с ощущением, что должен быть в другом месте. Я чувствую, что это очень важно, но совершенно не помню, в чем суть. Без конца проверяю — взял ли ключи, выключил ли газ, но это все не то. Это глубже и важнее. Как будто я напрочь забыл о каких-то очень важных обязанностях. Можете ли вы мне в чем-то помочь?

— Не знаю. Ваша проблема в том, что вы хотели быть кем-то другим? На самом деле вы знаете все ответы. Я могу только помочь отыскать их. Но прежде всего мы должны понять суть проблемы.

— Я не хотел быть кем-то другим. В этом-то и дело. Более всего я хотел бы быть тем, кто я есть, и ничего не менять, но у меня такое чувство, что мне нельзя, вы понимаете? Я где-то должен быть, но где? И почему? — Он говорил спокойно, размеренными предложениями, лишенными излишних эмоций, не увеличивая темп, не повышая голос. Он был спокоен. Странно.

— Суть проблемы. Прежде чем я помогу вам, мы должны определить, чего вы ожидаете от меня.

— Я хочу найти себя, понять, кто я.

Он сделал неопределенное, неуверенное движение.

— У меня чувство, что я не делаю того, что должен делать. Угрызения совести. Чувство, будто моя жизнь… будто я сбежал от жизни. Очень сильное чувство. Это и есть суть проблемы.

— Расскажите о себе. Не в смысле автобиографии, охарактеризуйте себя, пожалуйста. Несколько предложений. Факты.

— Мне пятьдесят семь лет, но я чувствую себя молодым. Не знаю, отчего так, но, если бы мне нужно было подводить итог, это было бы абсурдно. Но это только чувство. — Он улыбнулся несмелой улыбкой Деда Мороза. — Нужно назвать факты. У меня есть жена. Она хорошая женщина, и я очень ее люблю. У меня нет детей, и я об этом очень сожалею. Время от времени я, однако, чувствую, словно у меня есть дети, но я их куда-то подевал. Это часть странного впечатления, которое меня мучает. Будто я где-то оставил другую жизнь. Я достаточно состоятельный. У меня есть небольшой дом в предместье. У меня есть зоомагазин, я люблю книги, особенно классику, иногда встречаюсь с друзьями. Я вожусь в саду, редко смотрю телевизор, люблю кино, виски, простые блюда, особенно баранину. Играю в шахматы, не играю ни в карты, ни в кости, вообще не люблю азартных игр. Мне от них скучно.

— Чувствуете ли вы удовлетворение?

— Вы спрашиваете о том, счастлив ли я?

— Да, об этом, только люди боятся высоких слов.

— Я — нет. Я счастлив, доктор, каждое утро я просыпаюсь и не могу сдержать улыбку. К сожалению, потом надвигается это чувство… Оно постоянно со мной. Будто что-то отбрасывает тень. На мой газон, на мой обед, на моих животных. Оно не сильное и нельзя сказать, что неприятное, но оно все время со мной. Как фон. Временами оно делает меня несчастным.

— Есть ли у вас предчувствие несчастья, фатальности?

— Нет, абсолютно нет. Это не вопрос несчастья, а проблема вины. Мне кажется, что я не имею права сидеть на веранде и наслаждаться чаем с пирожными или в магазине, где продаю попугаев и рыбок, потому что в данный момент я должен находиться в другом месте. Не знаю, где и какой в этом смысл.

— Не страдаете ли вы бессонницей?

— Да нет же! Я прекрасно сплю и просыпаюсь отдохнувший.

— Мы часто используем сны для диагностики. Вы помните свои сны?

— Мои сны грустные.

— Грустные?

— Это сны о людях, которые меня зовут. О разных людях. В последний раз это был маленький плачущий ребенок, который стоял на скалистом дымящемся склоне какой-то горы. Он звал меня и плакал так, что у меня заходилось сердце. Склон горы дымился, и на нем лежали какие-то птицы, очень много птиц, черных и мертвых.

— Этот ребенок… Вы его узнали?

— И да и нет. У него были черные волосы и смуглая кожа. Он был одет в голубой порванный свитер и баранью безрукавку. Я никогда его не видел, но он казался мне знакомым, как бывает во сне.

— Он плакал, увидев вас?

— Нет. Кажется, у него были на то другие причины, но он плакал еще и потому, что я долго не приходил.

— А почему вы не отвечали?

— Потому что меня там не было. Я не мог ответить. Еще там был волк.

— Волк?

— Да, умирающий волк. Он истекал кровью. Шкура его была слипшаяся от крови, зубы в крови. Этот волк тоже звал меня. Я чувствовал что-то вроде стыда, словно обманул этого волка, будто его убили из-за меня. Или словно я мог его спасти, но не сделал этого. Одновременно я знал, что ничем не могу ему помочь. Видите, это грустные сны.

— А как вы чувствуете себя, проснувшись?

— Физически — прекрасно. Сны быстро стираются, остается лишь смутное воспоминание. Какое-то чувство, что ты кого-то обманул.

— А вы обманули?

— Я не знаю. Кто бы знал? Надеюсь, что нет. Мальчика из сна?

— Возможно.

— Но ведь это только сон. Случайные картинки, правда?

— Иногда они имеют смысл. Ведь вы чувствуете печаль. Расскажите о нем.

— Печаль? Это только мимолетное впечатление от сна. Я видел ребенка, которого мне было жаль и которому по какой-то причине я не мог помочь. Это как фильм. Вы можете жалеть героев, но вы ведь не можете им помочь. Собственно, вы же знаете, что актер, вытерший слезы, взял гонорар и поехал на пляж. Так же и с тем мальчиком.

— Вы думаете, он притворялся?

— Да нет же, он ведь не знал, что это только фильм. Он не знал, что вскоре его отчаяние пройдет и он будет счастлив. Впрочем, это герой из сна, откуда мне знать, что он мог чувствовать? Я всего лишь продаю животных.

— Почему вы выбрали такое занятие?

— Оно достойное. Спокойное. Я очень люблю животных. Они простые и совершенные. Они дают окружающей действительности радость жизни и мира, о котором люди забыли. Вы когда-нибудь думали о том, мимо скольких прекрасных вещей мы проходим, не замечая их, потому что наши головы заполнены тяжелыми, как моток колючей проволоки, черными мыслями. Глубина чистого неба. Музыка дождя. Полет голубя. Цветущая акация. Улыбка девушки. Иней на ветках. Знаете ли вы, что в нашем городе обитают ястребы?

— Видимо, в Щитницком парке?

— Куда там! Здесь, в центре города. Они гнездятся на крышах, охотятся на голубей. Ну что, доктор, вы будете меня лечить?

— Я не доктор, — вырвалось у меня. Не знаю почему, манера эта показалась мне неуместной. Словно я его обманывал. — Я психолог. Терапевт, не врач.

— Так что, мне говорить «терапевт»? Как-то странно.

— Говорите так, как вам удобно. Хорошо, я попробую вам помочь. Вы будете моим пациентом, но я не знаю, смогу ли вам помочь. Я все еще не знаю, в чем ваша проблема. Пока попробуем провести диагностику. Сделаем несколько тестов.

«Я чувствую себя удрученным — часто, всегда, редко, никогда». Задаешь вопросы и вписываешь ответы в соответствующие клеточки. Таким образом то, что, собственно, не высказано, превращается просто в числовые значения. Чья-то поломанная жизнь приземляется в соответствующую клеточку, имеющую ученое название. Порядок и научная методика.

— В последнее время со мной происходят странные вещи, — внезапно произнес пациент. Я замер над бланком теста с карандашом в руке.

— Необъяснимые, непонятные. Например, я знаю, что это прозвучит странно, — на прошлой неделе я видел, как у одного попрошайки выросла рука.

Когда ты психолог и слышишь слова: «я знаю, как это прозвучит», то чувствуешь, что у тебя по спине побежали ледяные мурашки. Обычно это значит, что мы покинули демократичную утопию психологии и вступаем в страну психиатрии, где окна зарешечены, заборы венчает колючая проволока, а у людей в белых халатах имеется на все химическая формулировка-ответ, спрятанная в небольших голубых капсулках.

Я отложил карандаш. Мне не хватало только, чтобы в моей голове гулкий бас с небес весело сказал: «Добро пожаловать, Никанор Иванович!»

— Вы видели, как у попрошайки выросла рука? А откуда вы знаете, что она у него выросла?

— Потому что я это видел. Извините, но она выросла у меня на глазах. Это был албанец. Его звали Яно Родью. Яно Родью из Дуресса. Я не знаю, откуда мне известно, как его звали. Просто знаю. Обычно он стоит на перекрестке Свидницкой и Святого Яна. Найдите его и спросите. Я ехал на работу и остановился на светофоре. Он подошел к первой машине и протянул культю водителю. Тот сидел, как манекен, и старался не обращать на него внимания, тогда Яно подошел к следующей машине. Я чувствовал такую жалость, что готов был вот-вот расплакаться. У меня стали трястись руки, потемнело в глазах, я был уверен, что минута — и потеряю сознание. Мне стало душно, и тогда я почувствовал — розы.

— Вы почувствовали розы?

— Запах. Запах роз. Я пришел в себя, а этот албанец стал кричать. Этот калека держал руку за запястье и кричал. Он упал на землю, и тогда я увидел, что из раны на культяшке пробиваются пальцы, маленькие, розовые, как у ребенка. Четыре. Он кричал и катался по земле, а пальцы росли, медленно, но явно. Все сбежались, машины остановились, кто-то вызвал скорую. Я ясно это видел, потому что он упал перед моей машиной. Я был словно парализован. В первый момент я подумал, что у него разошелся шрам и кости торчат или типа того, но потом я увидел, что это ладонь. Маленькая, тоненькая и непропорциональная. У него росла ладонь. На моих глазах. Впрочем, не только на моих. Там стояло около пятидесяти человек. Пешеходы, люди вышли из машин… А потом приехала скорая и попрошайка просто убежал. Люди расступились, боялись до него дотронуться, и он пробежал между ними и куда-то умчался.

— А почему вы считаете, что это как-то связано с вами?

— Не знаю. Только знаю, что в последнее время все чаще вижу такие вещи. Вещи, которые не могу объяснить. В прошлом месяце я шел через парк и встретил девушку, которая сидела на лавочке. Она смотрела перед собой мертвым стеклянным взглядом и сидела абсолютно неподвижно, а в руке держала голубой платочек. Она рвала платочек, совершенно не глядя на него, раздирала на клочья. Когда я посмотрел на нее, мне показалось, что она сделает что-то ужасное. Что-то, о чем будет сожалеть. Я почувствовал, что должен подойти к ней и сказать: «Не делай этого! Она выйдет в среду и никогда не вернется» Я знал, что это ей нужно. Если никто ей этого не скажет, произойдет что-то необратимое. Предложение бессмысленно, но я чувствовал, что должен ей так сказать. Я не знаю ни кто, ни почему в среду, ни почему выйдет. Я понятия не имею, почему это так важно. Я подошел к ней и сказал. Она стала белая как мел, а потом заплакала и вдруг произнесла: «Спасибо» и поцеловала мне руку. Мне стало неудобно, я отошел. Вот и сегодня утром. Ну да… Сегодня утром я воскресил птицу.

Я оперся сплетенными руками о стол.

— Вы воскресили птицу?

— Розового какаду. У меня была только одна птица, но вчера…Что было вчера? Среда, так ведь? В магазин пришел мальчик лет десяти. Некоторое время он ходил по магазину, а потом стал перед клеткой с этим попугаем и пялился на него как зачарованный. Расспрашивал меня, сколько стоит, но это дорогая птица. Ребенок хотел знать, что ест такая птица, сколько стоит клетка и так далее, он выглядел мило, непохоже было, что сделает ей вред, но у него был какой-то странный блеск в глазах, он очень хотел иметь эту птицу. Он сказал, что придет завтра с отцом и попросил меня, чтобы я придержал попугая на один день. Я согласился без особого опасения. Это зоомагазин. Я продаю много корма для кошек и собак, довольно много крыс и шиншилл, много рыбок и всего разного, но не бывает, чтобы клиенты дрались из-за попугаев. Я хотел продать мальчику этого попугая. Почему я об этом говорю? Потому что временами у меня странное предчувствие, будто клиенты хотят обидеть животное. Я откуда-то это знаю и тогда не обслуживаю покупателя. А утром, когда я открыл магазин, оказалось, что попугай издох. Инфаркт. Мне стало очень обидно, потому что я чувствовал, как сильно огорчится мальчик. И я стоял с этой несчастной, лежащей на прилавке неподвижной птицей с окоченевшими ножками, и мне было так горько. Как и тогда с Яно. Это ужасное, высасывающее чувство, как физическая боль. Сочувствие, но в такой степени, что его трудно понять. Прямо одна боль. Со стороны это, наверное, было похоже на шутку о мертвом попугае из «Монти Пайтонов». Я стоял и гладил его, охваченный этим ужасным огорчением, и вдруг почуял розы. Все птицы в магазине внезапно стали издавать громкие звуки и метаться в клетках, шиншиллы впали в панику, я почувствовал, что у меня темнеет в глазах, и тогда все смолкло. А попугай вдруг стал дышать. Я остолбенел от изумления, а он начал трепетать крыльями и одним движением стал на ножки. А потом самым обычным образом стал чистить перышки. А был мертвый. Я уже много лет продаю птиц и знаю, черт побери, как выглядит мертвая птица. Она была совершенно мертвая, а потом ожила. Скажите, доктор, я сошел с ума?

— Вы выглядите нормальным человеком, — уверил я его. — Но у вас могут быть галлюцинации. Не знаю почему. Прежде чем мы начнем искать какие-то психологические причины, я хотел бы проверить, нет ли каких-то неврологических оснований. А они могут быть самые разнообразные. У вас может быть начало эпилепсии или еще что-нибудь. Я хотел бы просить вас делать несколько обследований. Напишу просьбу к моему коллеге, а он выпишет вам направление. К нему не нужно приходить на все время записи. Он психиатр, но дело в том, что он врач, а я — нет. Я не могу выписывать направления к специалистам.

Я написал немного странную просьбу к доктору Ставиньскому, но это был детский лепет. Я знал, что мне нужно позвонить и все объяснить ему лично. Где-то в голове просыпался страх. Рак мозга. Странные эмоциональные состояния, галлюцинации, галлюцинации, обостряющие обоняние. Мне этого не хотелось. Я психотерапевт, не хирург. Психолог. Мои пациенты не умирают, и я не хочу вновь пережить этот опыт.

Когда он вышел, я еще некоторое время сидел, откинув голову назад и упершись в стенку. Предстоявшие длинные трехдневные выходные казались бесконечной цветной полосой радостной свободы, будто это по меньшей мере месяцы, а не дни. Я был не столько даже уставшим, сколько опустошенным. Переполненным болью мира, напрасностью человеческих поступков, безнадежностью существования.

Я вышел в коридор, чтобы забрать в гардеробе куртку, и застал секретаршу с удивленным выражением лица.

— Компьютер заработал, — сказала она. — А компьютерный мастер сказал, что все нужно переустанавливать заново.

Я ответил: «Бывает» — и закрыл за собой дверь. С меня было довольно. Я вышел в этот ужасный ноябрьский мрак, когда кажется, что солнце пропало навсегда и никогда не вернется. Усталость, как олово, заполняла мышцы и виски`. По четвергам я не беру машину. Причины прозаичны — мне нужно одиночество. Я веду обычную жизнь, общаюсь, встречаюсь с друзьями, с женщинами, но редко по четвергам. По четвергам я дикий. Мне отвратительны люди. Я боюсь мира. Выпиваю виски, а потом брожу один по улицам, иду к дому, пока желание жить не вернется ко мне. И тогда я беру такси и возвращаюсь к себе.

Словно мало было того, что ноябрь, темень и морось, так еще город укутал туман. Я шел в паб на Сольную площадь, брел во мгле среди окруженных золотистым ореолом фонарей через Старый Город, который привел бы в восторг Джека-потрошителя. В пабе громко говорили, смеялись, выпивали и курили, а над всем этим гремел канал MTV. Я нашел пустой столик и, ведь в конце концов это был четверг, съел стейк, запивая его пивом, и взял небольшой стакан виски.

Обычно один дринк в полном людей пабе на меня вообще не действует. Одиночество как выбор — это совсем не то, что одиночество как необходимость. Разница приблизительно такая, как между пустыней и карцером. А я все еще был достаточно молод, чтобы иметь выбор. Вокруг меня разговаривали, флиртовали и заливали пивом горечь жизни, а я сидел во всем этом молча и оттаивал. Я поглощал громкую радость жизни, которой были полны посетители, безразлично показную или нет, словно какой-нибудь энергетический вампир.

А потом пошел домой.

Я люблю свою квартиру. Снимаю ее уже несколько лет и готов к тому, что, когда хозяин решится ее продать, я что-то одолжу, что-то украду и куплю ее. Она словно создана для меня. Расположена на втором этаже обычного загородного дома семидесятых лет постройки. Хозяева достроили его, когда их сын стал подрастать. Хотели, чтобы он мог отделиться и, одновременно, чтобы не уезжал слишком далеко, поэтому устроили ему над гаражом удобную двухкомнатную квартирку с отдельным входом и собственной лестницей. Они были архитекторами, потому квартира была спроектирована значительно лучше, чем какое-либо другое жилье, построенное в то время в блочном или любом другом доме. В ней есть спальня и гостиная, гардеробная и кладовка, ванна и душевая кабина, небольшая терраса с видом на сад, который полон кустов и фруктовых деревьев, цветущих каждую весну. Это просто убежище. Идеал.

Под полом находится гараж, потому я могу танцевать чечетку в сабо или скрипеть кроватью, и это никому не мешает. А сын хозяев в восьмидесятые годы уехал в Германию, женился там, и нет никаких признаков того, что ему когда-нибудь понадобится студия над гаражом в доме его родителей.

Некоторым людям неприятно входить в пустую квартиру, некоторые не могут позавтракать наедине, а вечер в одиночестве вводит их в депрессию. Я — нет. Особенно если это вечер четверга. Я слушаю музыку, смотрю телевизор, склеиваю модели, читаю книжки, готовлю. Отсутствие других людей вокруг меня — это отсутствие угроз. Никто ничего от меня не ждет, никто не имеет по отношению ко мне ни планов, ни ожиданий.

Это здоровое состояние. У меня нет ни малейшего желания завязать постоянные отношения. Я видел слишком много в моем кабинете. Слишком много жертв, потому ничего удивительного, что меня не тянет на линию огня. Возможно, существуют счастливые пары, которые друг друга поддерживают, живут, прекрасно понимая друг друга, создают длительные коалиции на всю оставшуюся жизнь, но я их не вижу. Я как военврач — не вижу победителей. Мне приносят только раненых, прямо с поля битвы. Очень много, слишком молодых, слишком невинных и очень сильно изуродованных. Возможно, этот врач и слышал что-то о славе и героизме, но видит он только людей, корчащихся от боли, истекающих кровью, плачущих, орущих и отчаянно хватающихся за убегающую жизнь.

Со мной что-то похожее. Я видел души, израненные словами, которые уже невозможно было вернуть назад, сожженные предательством, разодранные деспотизмом, задушенные огромными обязанностями, задушенные тоской. Если супружество — это война, то я — пацифист.

Может, когда-нибудь я изменю свое мнение. Пока же радуюсь, входя в пустой дом. Может, когда-нибудь моя личность дозреет, и тогда я стану на эту дорожку. Но пока позвольте мне присоединиться к «постоянно растущей», как пишут в прессе, группе мужчин, избегающих ответственности.

Мне доставляет удовольствие даже стальной скрип замка, когда я закрываю за собой дверь. Это значит, что человечество вместе со своими желаниями, претензиями и горестями остается снаружи.

Я разделся, включил в гостиной телевизор, поставил воду, чтобы заварить чай.

Моя жизнь состоит из мелких ритуалов, которые в один прекрасный день превратятся в странности. Я очень люблю наслаждаться ежедневными мелочами. Я сидел на кухне за обеденным столом, слушал шум электрического чайника, вполглаза смотрел телевизор. Поскольку мне не нужно было никуда идти, туман за окном уже не казался таким ужасным, благодаря ему кухня казалась еще уютнее.

Я закурил, и только тогда заметил это. На пепельнице в кухне не было хамелеона.

Это старая пепельница дорога мне как память о моем дедушке. Она еще помнит времена поштучных папирос, папирос с пустыми мундштуками, времена серебряных сигаретниц. Времена, когда мужчина никогда не выходил из дому без шляпы. Она круглой формы, медная, закрепленная на трех зооморфических лапках и украшена с краю медным хамелеоном в натуральную величину с поднятой передней лапкой и раскрытой пастью. Я помню этого хамелеона с детства. Когда я был маленький, тот казался мне таким живым, и я был уверен, что когда я не смотрю на него, он двигается, ходит по краю сигаретницы или по столу и ловит мух, выбрасывая длинный медный язык. Я пытался поймать его за этим занятием, но мне никогда не удавалось.

Сейчас же фигурка исчезла. Остался только медный продавленный диск на трех лапках ящерицы, а от хамелеона не осталось и следа. С сигаретой, приклеенной к губам, я тупо уставился на пепельницу, и мозг крутился на всю катушку, выдавая одну за другой рациональные версии. Хамелеон отвалился от времени. Я случайно отломал его и не заметил, вор пробрался сквозь калитку и три замка, чтобы прокрасться в кухню и рьяно отпилить медного хамелеона от пепельницы, а потом унести его в кармане, не обращая ни малейшего внимания на другие ценности. Кто-то из моих друзей случайно сломал ее, а потом трусливо спрятал фигурку, чтобы избежать моего сурового гнева. Надо мной подшутили.

Каждая из этих версий немногого стоила, но все вместе они имели значительный вес, чтобы помочь сохранить веру в рациональное устроение мира.

Я залил заварку кипятком и на три минуты поставил чайник на разогретую конфорку. Чай не должно заваривать дольше, потому что он становится слишком терпкий.

Когда в поисках коричневого тростникового сахара я открыл шкафчик, услышал стук. Это был явственный резкий звук, будто кто-то молоточками часового мастера неритмично выстукивал на доске дробь. Иногда такие звуки издают трубы или просто соседи.

Глядя в окно и чувствуя непонятное беспокойство, я выпил чай.

А потом нашел хамелеона. Подняв переднюю лапку, тот стоял на бамбуковой ручке чайника для заварки. «Нет, это анекдот, — подумал я, — ведь минуту назад я держал чайник в руке и на нем определенно ничего не было». Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. И тогда глаз фигурки, похожий на рифленый конус, пришел в движение. Я остолбенел. Хамелеон медленно, будто осторожно, опустил лапку, а потом стал механически, как маятник, раскачиваться вперед-назад. Я вскочил со стула с колотящимся сердцем, и тогда ящерка стала двигаться по ручке чайника, потом, громко стуча металлическими лапками, прошла по кухне, с небывалой скоростью забралась по шкафчику вверх, а потом пропала. Только тонкий, отливающий желтой медью хвостик скользнул по ламинированной серо-зеленой дверце.

Я упал на стул, сердце стучало, как паровая машина, я пытался уговорить себя, что это все-таки шутка. Не знаю, почему мы так хватаемся за утверждение, что кто-то над нами смеется.

А с другой стороны, что может быть для психолога большим кошмаром, чем собственное сумасшествие? Предположим, кто-то хочет довести меня до безумия. Сначала он подменивает пепельницу или отпиливает зверушку. А потом выпускает в кухне хамелеона, выкрашенного в медный цвет. Кто? И зачем это делать, не говоря уже о том, где ему взять такую ящерицу? Разве что он держит зоомагазин.

Мысль о том, что по кухне бегает живой хамелеон, принесла облегчение, но одновременно она означала, что кто-то забирается в мой дом, плетет интриги, выслеживает и определенно имеет ко мне не самые лучшие намерения.

Я обыскал всю квартиру, но не нашел ни малейших следов злоумышленника. Из кухни доносилось ритмичное постукивание, которое со всей определенностью не могла издавать живая ящерица. Так топать мог только тяжелый металлический хамелеон.

Но я, однако, не обращал на него внимания. Это предохранитель. Непонятные или необъяснимые вещи, когда их рассматриваешь вблизи, способны разрушить всю структуру мира. Складывается впечатление, что она уже никогда не будет прежней. Но как только они пропадают с наших глаз, тотчас же дыра в рациональной действительности оказывается заделана. «Мне что-то привиделось», «может, я плохо услышал», «это всего лишь дрожащий от ветра воздух», «как странно иногда кричат птицы», «наверное, у меня была кратковременная галлюцинация», «я переутомился» — так можно без конца. Остается только воспоминание о наваждении или о коротком безумии.

Потому я и не пытался найти и поймать зверушку, чтобы подвергнуть ее какому-либо обследованию. Если бы оказалось, что это ожившая металлическая фигурка, я должен был сойти с ума. Какое-то время, растревоженный и злой, я ходил по дому, проверяя углы и ища следы заговора, тем временем хамелеон замолчал, а мой мозг остановился на мысли: «Я переутомился». Это самое легкое. Найдите в современном мире человека, который не переутомлен!

Утром я уже был уверен, что фигурка отвалилась и потерялась самым естественным манером, а вечером меня от усталости просто посетила временная галлюцинация.

Я завтракал, смотрел телевизор, позволял времени течь сквозь пальцы. Поехал в магазин. Пошел на обед в ресторан. Опять смотрел телевизор, читал книгу. Свободное время текло и медленно, и одновременно слишком быстро.

В субботу вечером я пошел в какой-то клуб с явным намерением найти себе девушку. Выштудированное одиночество и независимость — это одно, но я не отшельник. Впрочем, посещение ресторана с намерением познакомиться еще не значит ничего конкретного. Я мог пойти туда, рассматривать женщин, развлекаться мыслями о занятии с ними любовью, а потом выпить свой коктейль и спокойно пойти домой, ничем не рискуя: ни болезнью, ни беременностью, ни какой бы то ни было драмой. С другой стороны, всегда что-то могло случиться, и как раз это было приятно. В какой-то степени все зависело только от меня.

Отправляясь в клуб с этой целью, я иду один. Но нередко бывает, что и выхожу тоже один. Как правило, все заканчивается визуальным контактом. Иногда несколько танцев и разговоры. Иногда же и нет. Дело не в том, что я боюсь разговаривать с женщинами. Я скорее боюсь, что разговор удастся.

Я смотрел на танцующих девушек, на которых падал ультрафиолетовый свет, пучки лазера и отблески света, отчего дамы превращались в чуждых, неоновых чудовищ, блестящих, подобно глубинным рыбам. Грохот музыки долетал до меня как сквозь вату, в танцевальном зале было как в тропиках, мрачный и холодный ноябрь остался за окном. Вместе со всеми понедельниками, вторниками, собраниями совета, квартальными отчетами, канцелярскими штучками, нехваткой денег, нереализованными мечтами. Все это осталось за дверью, проблемы прогнала музыка, растворили коктейли в высоких бокалах. Некоторым же помогли полосы белой пыли, размельченной краем кредитной карты.

У девушки, сидевшей за барной стойкой по соседству, были мокрые от пота бедра, ее шея блестела в танцующем блеске прожекторов. Она была симпатичная. Не совсем в моем вкусе — такая классическая блондинка, которых, кажется, обожают мужчины. Длинные ноги и красивые глаза, окаймленные черными ресницами и бровями. Я должен заказать ей выпить. Должен выйти с ней в эту черную, густую от холода ночь. Должен поехать в ее квартиру. В пятиэтажку в центре, недалеко от университета, со следами потопа на штукатурке.

Она посмотрела на меня, оторвавшись от бокала, и тогда что-то произошло. Чувство было острым, как электрический разряд, музыка свернулась в темный, вибрирующий шум, мир за границами нашего зрения размылся, как туннель за окнами поезда. Остался только наш соединенный взгляд, как дорога света. Я почувствовал ее вечный страх: у тебя все меньше заказов! Что с тобой происходит! Сколько телефонных разговоров у тебя сегодня было? Где тетрадь со счетами?

Нет, я должен пригласить ее к себе. Положить в прохладную постель с сатиновым бельем и любить деликатно, классно, так, как я еще никогда никого не любил, а утром сделать ей завтрак в постель и отвезти домой.

И тогда я почувствовал это завтрашнее утро. Вкус ее пота, смятые простыни, полосы вчерашней туши на щеках, двое чужих людей, которым абсолютно нечего сказать друг другу. Ее вчерашнее высокомерное кокетство, ее «ну, что мне скажешь?» Ее скупые, неловкие и несмелые ласки, пассивный, сонный секс предыдущей ночью. Почему ты плачешь? Ничего… извини, не трогай меня, пожалуйста, прошу тебя… Меня зовут… Я не хочу знать, пожалуйста, мне нужно идти… Напрасность, грусть.

Я увидел заключенную в ней маленькую, худенькую и невзрачную девочку, на которую слишком часто кричали и от которой слишком многого требовали. Я увидел лабиринт ее страхов. Страх неудачи, страх поражения, страх неприятия. Сплетенные в какой-то сложный и бессмысленный узел, и тот принуждал ее к работе, которую она не любила, к такому же поведению, как у всех, рефлекторному, бессмысленному.

Прикосновение чьей-то личности, если это не кто-то, кого мы любим, отталкивает и пугает. Слишком много чужих чувств, чужих лиц и запахов, все сконцентрировано в один удар. В одну секунду я увидел ее всю. В одну секунду пьяного прозрения. Запутавшаяся в неврозах, она была на грани клинической депрессии. Женщина-успех… карьера. Татуировка на предплечье, субботние дискотеки. Клубная жизнь. Это все было не ее. Все это было внешним. Привнесенным, ведь так делают все. Ей же принадлежала только спрятанная в тайниках подсознательного мечта о богатом мужчине, который освободит ее от офисной каторги, о ребенке, о счастливой семье. О безопасности. Банальные, рутинные мечты, такие же, как и она сама, густо расцвеченные белыми солнечными картинками рекламы стирального порошка и памперсов, но для девушки они были святы.

У нее все это могло быть. Он был здесь, только о ней не знал. Он сидел за столиком, слушая приятелей, что-то кричащих друг другу, и, размышляя над тем, существует ли такая женщина, которую он ищет, понуро смотрел в бокал с пивом.

Не знаю, как долго это продолжалось, может, долю секунды, а потом вдруг словно положили трубку, пропало. Музыка навалилась на меня внезапно, каждый звук ударных был как удар полицейской дубинкой. Расплывшийся фон вновь превратился в бар, в ритмично дергающихся в танце людей, исхлестанных полосами света. Она вздрогнула и посмотрела на меня с каким-то полным печали страхом.

Я уже не мог смотреть на нее как на чужую, вполне себе симпатичную блондинку, с которой для гигиены мог бы покувыркаться в своей келье. Для меня она была только скучной, несчастной Ренатой Купала, никудышным торговцем, заточённым в своей фирме с ничего мне не говорящим названием TCI.

Так ничего не получится.

Я допил водку со спрайтом, разгрыз кубик льда и встал из-за столика. Она инстинктивно посмотрела на меня своими пустыми серыми глазами.

— Он здесь, — произнес я, безразлично глядя, как ее глаза становятся совершенно круглыми. В черном пиджаке и в черном гольфе я стоял над ней, как призрак, как висящее в воздухе лицо. Я протянул вперед руку. Она невольно посмотрела туда, куда я указывал.

— Сидит там, на галерее. Тот слева, в белой рубашке, который не смеется. Его зовут Блажей Корчевич. Всю жизнь он ждал только тебя. Помнишь? Свечи в ванной и лепестки цветов, плавающие в воде? Халва и апельсины? Это именно он. Так будет.

Она посмотрела на меня, остолбенев от удивления, но потом отвернулась, чтобы посмотреть на него. Я двинулся с места — ждать уже было нечего.

Когда я надевал пальто, она уже вышла на танцпол и, танцуя, указывала на него пальцем. Он с недоверием и большим удивлением встал с места. Просто и работает.

Я подумал, что они на всю жизнь запомнят Бритни Спирс и ее песню «Oops!.. I Did It Again», после чего с состраданием покачал головой.

Утром я счел, что выпил на один коктейль больше, и включил дурака. Бывает.

Дырку запломбировали. Действительность вновь стала рациональной и безукоризненной.

Обычно я не берусь за гипноз. Вроде бы и владею техникой, но это недостоверный, ненаучный инструмент с сомнительной терапевтической ценностью. Но в понедельник я загипнотизировал пациентку через пять минут разговора с ней. В первый момент даже не заметил этого. Потом увидел ее пустые спящие глаза. Она разговаривала со мной странным, отсутствующим голосом. Полулежала в кресле.

Я загипнотизировал женщину где-то между глотком холодного чая и разговором о ее последнем дне. Одним лишь взмахом ладони или шариковой ручки.

Это была красивая шатенка сорока с небольшим лет, которая пришла на прием с какими-то супружескими проблемами. Я смотрел на ее стройные ноги в коричневых колготках, торчащие из никакущего коричневого жакета, и не знал, что мне делать. В жизни ничего подобного не видел.

У нее не было никакого приступа и ничего в этом роде. Она дышала ровно и спокойно, на мои вопросы отвечала сонным голосом.

Я посмотрел в эти отсутствующие карие глаза, и тогда это произошло опять. Я почувствовал, как сквозь мое тело проходит вибрация, и вдруг — оказался в голове пациентки. Ее жизнь свалилась на меня, как лавина: перипетии лет, чувств, мечтаний и обманутых надежд. Собственно, у нее не было проблем с мужем. Он ее любил, она любила его. Но только с него уже было предостаточно. Для парня это был уже почти предел. Настоящей причиной всего было ее отношения с матерью, которая не намеревалась разрешить дочери жить своей жизнью и почти с маниакальной преднамеренностью разрушала их брак. Вредоносные связи между родителями и детьми возникают довольно часто, но редко можно встретить такую сучку, какой была ее мать. Она была настоящим чудовищем.

Безжалостным, убежденным в собственном совершенстве, виртуозом эмоционального шантажа и рождения чувства вины. Она могла без единого слова довести бедную женщину до отчаяния. Она могла бы быть преподавателем в школе гестапо.

Ее мозг рождал безжалостные, странные, циничные интриги, нажимы, клубок бесконечных конфликтов, манифестацию власти, злобы вперемешку с шантажом. Настоящий каталог бескорыстной гнусности. Обычный банальный семейный ад, каких полно в жизни.

В моем мозгу горело.

Я почувствовал, что должен приказать пациентке встать с кресла.

— Встань, — произнес я.

Она подчинилась.

Мне показалось, что я должен ее коснуться. Я протянул руки и осторожно положил ладони на ее виски. И тогда мир провалился в пропасть. Свет стал ярким, тени — коричневыми, как на старых фотографиях.

Я услышал странный низкий звук и почувствовал, как волнообразные вибрации движутся сквозь мои плечи прямо к пальцам, касающимся ее висков. Женщину отбросило назад, а потом она поднялась в воздух, абсолютно выпрямленная, с раскинутыми в стороны руками, будто лежала на невидимом столе. Из ее рта и из носа сочился дым. Я смотрел на это, как во сне, без какой бы то ни было осмысленной реакции, а пациентка парила на спине посередине кабинета. Ей нужно было только осознать, что она ни в чем не может убедить свою мать, что не нужно и пытаться доказывать, что она уже взрослая и что никто, если только она сама этого не позволит, не может иметь над ней власть.

Я дал ей это осознание.

Изо рта женщины сочился зеленый дым, густой, как из дымовой шашки. Он стелился по полу, как жидкость, густел, собирался в небольшую тучу. Я почувствовал смрад. Как запах черемухи и еще словно зловоние горящего целлулоида. Туча дыма стала еще гуще, и тогда я увидел в ней фигуру, небольшую, наполовину человечью, наполовину лягушачью, как на картинах Босха. Тварь выставила в мою сторону три ряда острых, как иглы, зубов и зашипела, пятясь в угол кабинета к окну. Потом опять начала дымить и таять, после чего распалась на полосы дыма, напоминая известь, когда ее гасят водой.

А потом я перестал чувствовать вибрацию, свет стал нормальным, женщина из состояния левитации упала прямо в кресло. Я почувствовал толчок, как при пробуждении от полусна, и все прошло. У меня свистело в ушах, язык был сухой, как кол, сам я был мокрый от пота. В остальном все казалось нормальным.

Пациентка открыла глаза, хватая ртом воздух, и вдруг застыла.

— Что это было? — спросила она. — Вы загипнотизировали меня?

Я сделал неопределенный жест рукой.

— Я чувствую себя великолепно, — сказала она. — Господи, я еще никогда себя так не чувствовала. Я… Я свободна. Она… Хватит. Мне нужно увидеться с мужем. Извините, доктор, но это так, будто я только что проснулась. Я поняла, я вдруг все поняла… Это так просто. Роберт, господи, бедный мой!

Она встала. А я просто сидел и смотрел.

— Спасибо, доктор. Я не знаю, как это выразить, но я здорова. Теперь я могу нормально жить.

Она взяла сумку и какое-то время что-то в ней искала. Потом достала какой-то конверт и открыла его. Увидев банкноты, которые она отсчитывала, должен был среагировать. На конверте толстым красным фломастером было написано «машина».

— Прием стоит двести злотых, платить нужно в кассу.

Она понимающе улыбнулась.

— Вы не понимаете. Я заплачу в кассу, но это для вас. Это мой последний приход. Вы вылечили меня. До свидания.

Она наклонилась над столом и вдруг поцеловала меня в губы.

— Как приятно тут пахнет, — произнесла пациентка. — Вы чувствуете? Розами.

И вышла.

Я сидел и смотрел перед собой. Научная психология была зажата во мне, как в кольце, а потом выбежала рыдая. Я сидел и смотрел в окно. Мистик. Распутин. Розы.

Я почувствовал щекотание на верхней губе, почесал ее и потом увидел на пальцах следы крови. Из носа шла кровь.

— Доктор. — Это была наша секретарь, которая выглядела очень сексапильно в своем жакете. — Эта дама не записалась на следующую встречу.

— Потому что она здорова, — ответил я. — Я ее вылечил.

— Что?

— Я ее вылечил. Это странно?

Она пристально посмотрела на меня. Она никогда ничего подобного не видела. Я тоже.

Следующий клиент вошел через десять минут. И нет времени задуматься, что происходит. Честно говоря, я не был в состоянии это сделать. Это было что-то вроде транса, хотя откуда мне знать. Психотерапия — медленный и кропотливый процесс, в котором каждодневный результат виден так же, как в выращивании бонсай. Человек, который ко мне приходит, обычно и сам не знает, что с ним. Он несчастен, и все. Его жизнь напоминает ловушку. Все рушится у него в руках. Он не в состоянии нормально функционировать. Потом постепенно, шаг за шагом, начинает нащупывать в темноте какую-то дорогу. Я существую только для того, чтобы ему не оступиться во тьме. Только затем, чтобы держать за руку. Но, по сути, мы оба ходим на ощупь. Мне и самому нужно время, чтобы понять, что случилось. Чаще всего оказывается, что человек не подходит миру. Или мир — человеку.

В фильмах результат психотерапии нередко показывают в виде каких-то внезапных откровений. Героев вдруг озаряет, они бросаются друг другу в объятья, говорят «я тебя люблю» или «я всегда гордилась тобой», и все готово. Все всё понимают, все счастливы. В действительности нет никаких театральных эффектов, никаких радужных картинок, звуков арфы и лепестков роз. Люди возвращаются к себе месяцами, тысячу раз теряя веру и надежду, терзая близких. Это как физиотерапия. Некоторые падают так болезненно, что потом вынуждены заново учиться ходить. А временами навсегда остаются хромыми.

Но в этот день я видел людей насквозь, словно они были из стекла. У меня всегда имелась интуиция, но тогда мною вела абсолютная уверенность. Я работал как в трансе.

Ему было максимум двадцать два года. Жена и ребенок. У него тряслись руки, он не спал, часто перед выходом на работу его тошнило. Он приходил на работу и в поиске клиентов делал звонки. Потом донимал их просьбами заплатить. Заказы, счеты-фактуры, оплата.

Чаще всего он выслушивал, как его посылают к черту. Десять, двенадцать часов. Менеджер по продажам. Его работа была самым неблагодарным занятием, какое только вообще могло прийти в голову. Он должен был сделать так, чтобы чужие люди потратили последние деньги на то, что им не было нужно. Нижняя ступенька бизнес-иерархии продаж. Пушечное мясо. Платили ему гроши и процент от продаж. Требовали энтузиазма и самоотдачи. В съемной квартире пациента ждала удрученная всем этим, беспомощная двадцатилетняя жена, изо всех сил кричащий аллергический ребенок и счета по кредитам.

Мне было должно признать его состояние нервным срывом и попытаться одеть в броню на всю жизнь, в которой я и сам не смог бы выдержать и неделю.

Вместо этого я поселился в его мозгу и нашел в нем талант, настоящий, блестящий, как жемчуг. Этот парень был виртуозом фотографии. В течение года он мог стать богом в фотографии, не исключая и чисто коммерческих снимков. Он смог бы сфотографировать холодильник так, что люди плакали бы от восторга. Только никто этого не знал. И он, впрочем, тоже.

Он был уверен, что отцу четырехмесячного Павлика даже думать нельзя о таких вещах. Отец Павлика должен сидеть в первом попавшемся офисе и, как милостыню, собирать по телефону заказы. Отец Павлика должен собирать комиссионные, потому что только так может удовлетворить свою перепуганную жену. Максимум, что он может, это сфотографировать в воскресенье сидящего на одеяле сына. А если позволить себе какую-то мечту или риск, — все пропадет. Его проглотит бездна. И все из-за него. Непоколебимое убеждение в этом сидело в нем, как ржавый гвоздь.

Я вынул этот гвоздь.

А потом велел ему взять фотоаппарат у человека, которого никогда в глаза не видел. Я велел ему отснять с десяток разных предметов, называя при этом разные параметры, но ничего не понимая в том, о чем говорю. Я абсолютно не разбираюсь в фотографии.

Когда он вышел, в кресле, где сидел пациент, остались едва видимые, извивающиеся, как осьминоги, твари, которые с каждой минутой бледнели, как проявляемая фотопленка.

Я лежал на столе, покрытом скользким и неприятным на ощупь, напоминающим шкуру морского чудовища материалом. Томограф издавал ритмичный треск, блестящие, как бычьи глаза, объективы, закрепленные в подвижных кольцах, с визгом вращались вокруг моей головы, стол двигался, словно вся эта машина должна была прожевать меня и выплюнуть на том свете. Воняло спиртом, горящим пластиком и электричеством.

Чарноцкий сидел за компьютером, стуча по резцам резинкой на конце карандаша, а я ждал, когда он скажет, сколько мне осталось. На экране пульсировали какое-то оранжевые и зеленые пятна, по которым он должен был это прочитать. Вся последовательность пятен появлялась в слабом очертании моего черепа и исчезала, потом опять появлялась, и так без конца.

— Ничего, — произнес он. — Абсолютно ничего нет.

— Что — ничего? Мозга нет, что ли?

— Я хочу сказать, что ты здоров как бык. Давление мозговой жидкости тоже в норме. Все, что с тобой происходит, — сфера твоих товарищей по профессии. Мне тут нечего делать. Может, тебе обратиться к психологу?

— Забавно, черт возьми, — пробормотал я, шаря в карманах. — Тебе развлечение, а у меня наваждение. И всего хуже то, что на работе. Я наврежу пациентам.

— Но в этом, кажется, и состоит твоя работа, или нет?

— Иди-ка ты к такой-то матери!

Я вышел в страшный, цвета олова, ноябрьский день. У меня не было рака мозга, но я по-прежнему не знал ответа.

Лучше всего думается в ванне. Знаю: сейчас повсеместно выбрасывают ванны и ставят душевые кабины, чтобы оставалось больше времени на работу и семейные обязанности. Лежать полчаса в горячей воде не согласуется с активным образом жизни. Но мне кажется, если бы сохранилось больше ванн, то у меня было бы меньше пациентов. Я люблю полежать в ванне.

Я отмокал в пахнущей лимоном пене и пытался собраться с мыслями. Мой мир перевернулся с ног на голову с того момента, как я встретил того странного пациента, который чувствовал, что находится не на своем месте, и которому виделись чудеса. Он казался мне порядочным парнем, но характер его проблем указывал на скрытое чувство вины. Если не считать видений, которые говорили о чем-то более серьезном.

С того самого вечера у меня стали появляться галлюцинации. Сначала хамелеон, потом девушка в клубе и, наконец, что самое ужасное, — это мои клиенты. Я ставил диагноз, не пытался их поддержать или выслушать, а давал им страшные, абсурдные советы, а они с восторгом их принимали. И были похожи на излечившихся. И это было самое страшное. Если бы кто-то вышел возмущенный или учинил скандал, у меня были бы проблемы, но я во всяком случае знал бы, что происходит. Вместо этого, ведомый какими-то странными импульсами, я говорил им сменить работу, жениться или разводиться, изгонял из них демонов, а они выходили твердя, что я совершил чудо в их жизни. Выходили здоровые, или во всяком случае они так считали.

Я лежал в ванне и не знал, что со всем этим делать. Чарноцкий прав, мне нужен психолог, а еще лучше психиатр. Всезнающий седой умник в медицинском халате с пластинкой маленьких голубых таблеток под рукой.

Где-то в глубине квартиры слышалось тяжелое металлическое постукивание хамелеона. Я его проигнорировал. Достал из стакана зубную щетку, выдавил на нее немного пасты и снова нырнул в пахнущие лимоном пенистые сугробы.

Полоска света, которую я увидел посередине потолка, выглядела как миниатюрное солнышко. Я уставился на нее, не переставая чистить зубы. Пятно, напоминающее отблеск солнца несмотря на то, что за окном было темно, как в голове талиба, вдруг увеличилась до половины потолка; льющийся из нее блеск заполнился свободно плавающими искорками, стекающими к плитке пола и махровому коврику как светящийся занавес. Я тупо сидел в ванне с мятной пеной на губах и зубной щеткой за щекой. Мой мир решительно требовал наведения порядка.

Светящийся сноп стоял посреди комнаты, а я был одинаково далек как от паники, так и от какой-либо разумной реакции. Я просто смотрел перед собой в абсолютном остолбенении.

Сияние внезапно пропало, вместо него осталась фигура огромного мужчины в матовых, как закопченная жесть, очках и старомодном костюме. У него было сильно вытянутое худое лицо с каким-то особо жестоким выражением. За его спиной еще слабо мерцал нечеловеческий свет, собирающийся в очертания огромных поднятых крыльев размахом с четыре метра. Я четко видел их, сотканные из света, частично проникающие в стену; каждое перо как острие светящегося штыка. Они исчезали постепенно, прозрачные и светящиеся, словно голограмма. Напоминающий своим видом агента ФБР дылда, стоящий посередине ванной, расставив ноги, казался реальным на сто процентов, хоть его, конечно же, не могло там быть. Это уже слишком. Я очень спокойно решил позвонить в скорую помощь.

— Ты видел достаточно? — вдруг спросил он. Его голос звучал дико, как само неистовство.

Я не ответил. Честно говоря, я не очень помнил о дыхании.

— Истинно говорю тебе: встань! — загремел голос, и чудовище едва заметно взмахнуло рукой. Что-то в мгновение око подхватило меня вверх. Вода хлынула во все стороны. Я стоял голый, по мне стекала пахнущая лимоном пена, запрокидывая голову, я пытался заглянуть в его закрытые черными стеклами глаза. Машинально протянул руку за полотенцем. Он выглядел так, как будто служил в правительственной охране, появился, как дух, но в кошачьих, пружинистых движениях, которыми он выдворил меня из ванной и погнал по коридору, было что-то воинственное.

Он даже не коснулся меня. Не знаю почему, но я был уверен, что от его прикосновения умер бы на месте. Просто махнул ладонью, а меня схватило что-то неуловимое и одновременно неудержимое, как гравитация.

Я влетел в гостиную, напрасно заслоняясь полотенцем, как монашка, замеченная на нудистском пляже. Там стояли двое таких же, они доставали головами до потолка. Они были в таких же черных костюмах и ослепительно белых рубашках. У всех на лице черные очки, лица молодые и неподвижные.

Я не особенный какой-то вояка. Во мне нет трех метров роста, я не излучаю вокруг себя нечеловеческое свечение, не умею одним жестом воздействовать на людей. У меня нет ничего кроме этих нескольких десятков квадратных метров квартиры, где я чувствую себя собой. Точнее чувствовал. Один детина сидел на столе, небрежно опираясь ногой в военном сапоге о кресло, уткнув локоть себе в бедро, а другой просматривал мои диски, бросая некоторые на пол. Я не приглашал их сюда. Естественно, я был поражен. У меня тряслись ноги, я чувствовал, что они словно из бетона. Сердце стучало в горле. Я был в бешенстве.

— Что вам надо? — процедил я. — Кто вы такие?

Сидящий подтолкнул в мою сторону стул.

— Сядь! — рявкнул он.

Я сел.

— Это он? — прозвучал вопрос.

— Вы кто? — Не так-то легко что-то произнести, если у тебя сдавлено горло.

— Фамилия!

Я назвал фамилию. Один из них положил на стол саквояж и аккуратно вынул из него большой серый конверт. Сломал на нем какую-то печать и открыл.

— Возьми это! — произнес он, протягивая сухую колючую веточку. Я подчинился, но держал ее в руках осторожно, потому что колючки впивались в ладони. Мне пришло в голову, что если выпутаюсь из этой истории живым, ладони опухнут. У меня аллергия на шипы.

Человек с дисками швырнул последний на пол, повернул стул спинкой вперед и верхом уселся на него передо мной. Он был похож на человека, который хочет посидеть на детсадовской мебели.

— Красивые цветы? — спросил он. Этот в противовес говорил тихим спокойным голосом, но звук был страшный. Таким полушепотом произносят приговор.

Колючая раздвоенная палочка, которую я нервно сжимал в пальцах, вдруг сухо зашелестела и — зацвела. Выглядело, как будто на ускоренной съемке. Коричневые, одеревеневшие стебли вдруг выпустили липкие почки, которые распускались веером зеленых листочков, на концах веточек появились цветочки, раскручиваясь тугим круговым движением и распуская короны пурпурных лепестков; рядом с сухими шипами вдруг появлялись новые, густые и длинные, как иголки. В течение нескольких секунд палочка покрылась листьями и цветами, новые побеги появились в пазухах старых веток, и палочка превратилась в большую ветку дикой розы. Запах лета и кондитерской наполнил комнату.

— Ну же, это прекрасно! — процедил один из пришельцев.

— Брось это! — Я бросил. Букет некоторое время продолжал расти, выпуская цветы все новых красок.

— И что теперь? — спросил тип из ванной.

— Сломай его! Теперь, сейчас же, и все дела!

— Понятно! Ты видел, что происходит? Сам его сломай, раз ты такой умный! А это все куда денется?

— Да пусть идет, куда хочет! Вероятнее всего, вернется к источнику.

— А если нет? Что тогда?

Я решил включиться в разговор.

— Господа, я… — На меня не обратили ни малейшего внимания.

— Сынок, заткнись! — зарычал тип с дисками, даже не глядя на меня. Я заткнулся.

— Я спрашивал: что сейчас? — отозвался первый.

— Я слышал. Давай поговорим. У тебя есть какие-нибудь таланты?

— Это было до меня.

— Минутку, что все это…

— Сынок, ты, видимо, чего-то не понимаешь. Ты отвечаешь на вопросы. Когда я говорю: «Молчи», ты молчишь. Когда я скажу: «Летай», ты поднимаешься в воздух. Когда я скажу: «Умри», ты перестанешь жить. Ты понял?

Гигант медленно, аккуратно снял очки и сложил дужки. А потом поднял голову и посмотрел на меня. У него вообще не было глаз. Под его веками горел блеск ацетиленового огня. В них кипела гибель, уничтожение, рядом с которым ядерный взрыв показался бы фейерверком.

Я превратился в факел. В одну секунду, как подбитый танк, взорвался от ослепительного огня. Я слышал треск, с каким горели мои волосы, видел, как кожа покрылась пузырями и почернела; прежде чем сварились глаза, сквозь белую стену пламени, которое валило сквозь мое тело, я видел комнату. Горящие мышцы скрючились, превращая меня в эмбрион. Я был криком и болью. Я горел.

А потом снова оказался на стуле, голый и мокрый, кашляя, давясь криком, всхлипами и мятной пеной. Ничего не болело, но я помнил.

— Браво! — рявкнул один из типов. — Превосходная работа. Теперь вы наверняка договоритесь.

— Я экономлю время, — ответил сидящий на стуле. Он снова надел очки. — Хватит с меня болтовни! «Кто вы такие?», «В чем, собственно, дело?», «Выйдите, не то я позову полицию!» и прочее. Может, тебя это развлекает, но у меня нет времени на глупости. И у тебя, насколько я помню, его тоже нет. Вопрос: что ты умеешь делать?

— Я психотерапевт, психолог… принимаю пациентов… лечу, с проблемами приходят… помощь… — забормотал я.

— Вот тебе, пожалуйста, — он в шоке. Ну и сэкономил ты время. — Говорящий покачал головой и торжественно поднял два пальца. Вдруг я успокоился, словно вернулся на землю. Меня охватило абсолютное, блаженное спокойствие.

— Хватит! Поменяй работу!

— На какую? — беспомощно спросил я.

— Какое мне дело на какую? Стань глотателем огня! Кобзарем!

— Подожди! Ионаш Рудкевич! Ты его знаешь?

— Это мой пациент.

— Смотри!

Он взял папку, а потом бросил мне на колени несколько блестящих фотографий большого формата. Часть соскользнула на пол. На них были самые обычные предметы: пылесосы, машины, но также и люди — фото как фото. Разве что очень красивые. Они излучали идеальную, неземную красоту, словно принадлежали идеальному миру, в котором функциональность и красота соединяются в равновесное целое. Я смотрел на бутылку пива, рядом с которой греческая амфора или японская ваза выглядели, как ночные горшки на помойке. Я смотрел на фотографию девушки, на которую взглянул всего лишь раз, и сердце мое заныло. Я всегда искал такую. Она была само совершенство. Она всю жизнь была где-то в глубине моего подсознания, и я надеялся, что никогда ее не встречу, ведь иначе нужно было бы просто умереть.

— Кто это? — прошептал я со слезами на глазах.

— Обыкновенная модель. Первая попавшаяся. Это что-то в твоем пациенте. Из-за тебя.

— Минутку. Я встречался с ним в понедельник. Когда он успел?

— Не успел. Он сделает эти фотографии в следующем году. Люди будут готовы убивать из-за вещей, которые он сфотографирует. Будут умирать от соковыжималок или сходить с ума от часов. Дорота Убачевская! Это твоя пациентка?

— Думаю, да.

— Думаю! Ты освободил ее от матери, не так ли? Мать уже плохо себя чувствует, потому что ее сердце рвется от злости. Она потеряла власть над дочерью. Уже через месяц она умрет, а дочь даже не придет на похороны. Она свободна. От мужа и ребенка тоже. Свободна от закона, от всего. Когда захочет, украдет. Свободна как ветер. Несколько радикальное лечение, не правда ли?

— Ей нужна была помощь.

— Понятно, сынок! Помощь! Поддержка, а не, черт побери, твое идиотское кривое чудо! Ты не заметил, что на своей территории ставишь мир вверх ногами?

— Ты совсем запутал его, — произнес тот спокойный, который перебирал мои диски. — Факты. У тебя есть пациент, с которого все началось. Тебе нельзя лечить этого человека. Даже не думай об этом! Нельзя, понятно? Не твоя это область! Не твой масштаб. — Он наклонился вперед вместе со стулом и посмотрел мне в глаза. На матовой поверхности я увидел очень нечеткое отражение фигуры человека, раскачивающегося на стуле, как червяк на булавке. — Тебе нельзя лечить этого человека, понятно? Произойдет что-то немыслимое, если ты на это решишься. У тебя не было этого пациента. Забудь о нем. Для своего же личного блага. Для блага всех.

И тут я увидел то, чего прежде не замечал, потому что был в состоянии сильного шока. Они боялись. Они были сильно напуганы.

Они боялись того, что я умел, хоть не имел понятия ни как, ни откуда. Но они боялись. Не знали, что со мной сделать.

Собственно, человек, которого вытащили из ванны, голый и мокрый, которому три жутких существа учинили допрос посреди собственной комнаты, должен рехнуться от паники, впасть в истерику или потерять сознание. Ведь это были не воры, не агенты служб, не полицейские. Это были невозможные, несуществующие призраки.

Один их облик переворачивал мир вверх ногами. Зачем обучать детей физике или природоведению? Если человека преследует чужой, который ведет себя как агент спецслужб, значит, никакой науки не существует. Это только кажущаяся правда, иллюзия. Как после такого явления идти на работу? Варить яйцо? Я и в самом деле должен сойти с ума, но они сделали в моей голове что-то такое, что я был абсолютно спокоен. Как камень. Это было лучше транквилизаторов. Страх во мне исчез. Он не существовал. Не осталось паники или инстинкта самосохранения. Были только факты. А они говорили мне об их страхе.

Я чувствовал, что три чудовища испуганы. Они боялись того, что я мог, хотя непонятно как. Они по маловразумительной причине хотели, чтобы я не лечил пожилого человека, мучившегося от непонятных угрызений совести, который просил у меня помощи. Продавца животных, который заразил меня чудесами. Но они и боялись меня убить.

— Ты понял? — это был тот, который меня поджег. Я чувствовал, что еще минута, и он снова это сделает, если мой ответ ему не понравится. А он хотел забрать у меня все то, чем я в общем-то был. А я был психотерапевтом. И впервые в жизни действительно мог помочь людям. Даже если эффекты были далекоидущие, это я сделал пациентов счастливыми.

Я почувствовал в душе гнев.

— Что я должен понять?

— Послушай, — произнес спокойный. Присел на корочки рядом. Говорил со мной, как с ребенком, который нашел револьвер. — Послушай! С тобой произошло нечто, что не должно было произойти. Ладно уж твои пациенты! Ты не помогаешь им, а меняешь их. Убираешь из их сознания блоки, которые они сами себе поставили или которые поставили им. Ты делаешь это случайно, пользуясь силой, мощи которой даже не можешь себе представить. И вызываешь страшные аномалии. Ставишь с ног на голову физику и вселенную. Делаешь дыры в реальности. Это не твоя вина. Это, собственно, случайность. Но этот пациент. Это особенный человек, кто-то, кого ты не должен трогать. Ты не можешь ему помочь. Только он сам в состоянии себе помочь. Даже не приближайся к нему. И ни под каким видом ничего не пытайся сделать. Для своего собственного блага. Для блага всех. Разум этого человека — самая опасная вещь во вселенной.

— Почему?

— Не твое дело! Ты и так не поймешь.

— Почему я должен вам верить? Почему я должен вас слушать?

— Если я скажу тебе, то ты не поверишь. А если поверишь, то сойдешь с ума. Вот так! — Говорящий щелкнул пальцами. — Ты, вероятно, заметил, что мы не из служб безопасности. Поверь, сынок, существуют более важные, более страшные и более опасные дела, чем все тайны этого мира. Если бы ты нашел атомную бомбу и стал бы с ней играть, то это была бы шуточка и дружеский розыгрыш в сравнении с тем, что сейчас происходит.

Он встал. И медленно протянул руку к своим очкам. И тогда гнев и дикий звериный страх, ужас взорвал меня, как бомба. Возможно, он хотел их только поправить. Но было уже слишком поздно. Его голова и тело покрылись трещинами и рассыпались, как раскрошившийся гипс. Внизу находился жуткий, как ацетиленовое пламя, голубой свет, похожий на огонь атомного взрыва. Свет в виде огромного кричащего человека. Светящаяся фигура в ворохе вспышек распалась. В воздухе висел лишь пронзительный крик, высокий, как аварийная сирена. Как крик банши. Все стекла в окнах комнаты рассыпались грудами мелких, как дробленый кристалл, осколков. Во всем районе хором начала выть сигнализация.

А подо мной мягко провалился пол, и я рухнул в бездонный колодец.

Один из самых приятных моментов в жизни, когда ты пробуждаешься от кошмара и видишь вокруг себя обычное и безопасное окружение. Ты дома, все вокруг понятно, освещено солнцем, спокойно. Ужасы и страдания, которые терзали тебя еще минуту назад, оказываются несуществующими. Рассеиваются, как дым. Если после смерти нас ожидает какая-то награда, то понятно, как она выглядит. Все, что было плохим, оказывается в прошлом, становится поблекшим и ложным, как плохой сон.

Я лежал ничком в моей большой ротанговой кровати, солнечные пятна, разорванные рейками жалюзи, осветляли простой чистый вход. Белые стена, простая мебель из дерева и гнутого тростника. Несколько темных африканских украшений. Растения, книги. Моя спальня. Пустая, тихая и приятная. Было пятнадцать минут девятого, среда. Первый пациент только в одиннадцать. А кошмар прошел. Я помнил его ярко и выразительно, он по-прежнему пробирал меня мурашками по коже. Но достаточно было не концентрироваться на нем, и он бледнел, гас, как незакрепленная фотография.

Зубная щетка и полотенце находились на своих местах. Я вспоминал, как во сне смотрел на появившегося передо мной на кафельной плитке ангела или дьявола и на себя, пялившегося на него со щеткой в зубах. Почему ни у одного святого не было видений в таких ситуациях? А может, когда загорелась купина, Моисей тоже жевал финики или ковырял в носу?

Я криво улыбнулся, пытаясь подавить непонятное смутное беспокойство. Кошмар прошел, было спокойное утро, солнечное — редкость в ноябре. Я не помнил, когда лег в постель. Не помнил вечера. Очередной признак?

Я заварил себе крепкий кофе, налил сок, сделал гренки, приготовил творожок. Потом решил позавтракать в гостиной у телевизора. Лучше всего что-нибудь про природу, что-то спокойное, полное гармонии. Такие утренние часы нужно праздновать.

В гостиной было убрано, чисто и приятно. Стекла, в моем сне разлетевшиеся грудами мелких кристаллов, стояли на своих местах.

Я замер только на диване, протянув руку с пультом в сторону телевизора. На стеклянной поверхности японского коктейльного столика, на который я поставил завтрак, не было моего бонсая. Тот стоял на комоде. На его месте стояла со вкусом сделанная икебана в низком глиняном кувшине. Небо, человек, земля. Композиция сложена из веточки тернистого куста, напоминающего розу, но с цветами разного окраса.

На ажурной полке, отделяющей обеденную часть, в тонкой металлической рамке стояла фотография девушки, которую я искал всю жизнь. В ее глазах были блеск и обещание вечного солнечного лета. Фотография, которую через год сделает мой пациент. Она смотрела на меня.

Люди, у которых объективные проблемы, — это самый большой кошмар психологов. Если кто-то боится пауков, имеет фобии, понятно, что с ним делать. К таким вещам психолог подготовлен. К сожалению, большинство людей, которые решаются признать себя ненормальными настолько, чтобы позволить чужому человеку копаться в своих душах, приходят с проблемами внешними. Их терзают не комплексы и неврозы, порождение собственного разума, а другие люди. Что сказать тому, кто умирает от страха, потому что в любой момент может остаться без средств к существованию, и все указывает на то, что он прав? Внушать ему, что перспектива голода и визитов судебного пристава не имеет значения?

За годы работы я почти каждый день имел дело с людьми, которым, по сути, не мог помочь. Я мог пытаться выкачивать воду, латать дыры, но чаще всего просто смотрел, как они тонут. А теперь мне вдруг дана такая сила. Я мог делать то, о чем в беспомощности мечтает каждый психотерапевт. Я протягивал руку и исправлял людям жизнь. И это не на протяжении бесконечных месяцев, а в одно мгновение движущей силы. Одним словом или, возможно, мыслью. Я вводил в их жизнь изменения. И, честно говоря, не намеревался прекращать это.

Во всяком случае в этот день, сидя в своем кабинете, нашпигованный ксанаксом, я ждал своего особенного клиента — «нулевого пациента» странной эпидемии чудес.

Конечно же я боялся. Откровенно говоря, просто умирал от страха: руки потели, меня мутило, в горле першило, что вызывало мучительный сухой кашель, кишки свело в узел. Потому я принял успокоительное. Оно блокировало меня, погасило панику, но не притупило. Думать я мог. Я принял к сведению, что этот господин, которого я ждал, опасен. Я намеревался вести себя очень осторожно. Крайне осторожно. Мне, конечно же, хотелось ему помочь, но прежде всего мне хотелось узнать, в чем дело. Я знал ответ, пусть даже не осознавал этого.

Но пациент не пришел.

Ждать я не люблю. И вообще все обставляю так, чтобы не погружаться в это ужасное состояние, когда нельзя думать, нельзя ни на чем сосредоточиться, все вокруг никакое и гладкое, не дающее зацепки для воображения, как комната, в которой проводят эксперименты с сенсорной депривацией.

Кабинет в клинике именно такой. Белые стены, белое окно, серая, как пепел, плитка. Слепая, страшная, арктическая белизна. Фон.

И часы, тикающие мелкими электронными шажками.

На пятнадцать академических минут опоздать может каждый, даже без особой причины. Конечно, я помнил, конечно, у меня записано и так далее. Но хватит мелкого слаженного заговора темных сил, и дела не идут, как надо, и каждое встреченное на пути обстоятельство превращается в препятствие, а простое дело типа «визит в шесть» становится бегом с препятствиями. Если опоздание больше, чем полчаса, что-то на самом деле случилось.

Какая-то авария, какая-то спица в колесе действительности, которая ненадолго выбила пациента из колеи жизни. По истечении получаса ждать уже нечего, особенно если эти полчаса сто´ят, как два билета в кино.

Я ждал уже сорок пять минут.

Я смотрел на свои руки. Обычный человеческий инструмент, который вдруг приобрел странные способности. Что же я, собственно, мог? Лечить? Собрать радиоприемник или карабин? Просто руки. Обыкновенные. Почему они могли творить чудеса?

Я смотрел на поверхность стола. Никакая, ДСП, покрытая лаком. Фон. Пустой. Как стены, окно и потолок. Ничего.

Ожидание. И быстрый-быстрый электронный шепот часов.

Но он все же не пришел.

Нельзя обижаться на пациента. Это не деловая встреча. Подождать пятнадцать минут, закутаться в пальто и отправиться домой. «Ну, извините, как же так можно?! Это несерьезно!» Нет. Так вести себя непрофессионально. Может приключиться все, что угодно, но ты постоянный и неизменный, как риф. Ты — психотерапевт. Нужно ждать.

У меня была кружка, украшенная картой Африки девятнадцатого века, а в ней несколько глотков остывшего чая. В кармане пиджака лежали помятая пачка сигарет и зажигалка. Во мне была доза ксанакса, сжигающая химическим огнем любое беспокойство, страх или сомнение. Все, что могло поколебать прохудившийся корабль моей души.

Я ждал.

Но несмотря на это, был не готов к тому, что дверь когда-либо откроется. Но дверь открылась.

Только тот, кто в нее вошел, определенно не был продавцом животных.

Я не был в армии. В то время, когда я заканчивал учебу, студентов в армию не брали. Не было денег, или не было времени, или, может, повода. Однако ж я мог распознать автомат Калашникова.

Особенно тогда, когда его ствол направлен тебе в голову.

На вошедшем в кабинет мужчине были тренировочные брюки «найк» с лампасами, русская толстовка с камуфляжным угловатым рисунком, представляющим зеленовато-голубые квадратики на светло-зеленом, цвета горошка фоне. И эта черная, истрепанная, тридцатикратная смерть в руке.

Я открыл рот и ничего не сказал.

Сюда заходили разные люди. Обычно просто несчастные, иногда нечестные. А иногда, хоть и редко, действительно страшные. Но никогда такие, как этот. И дело даже не в том, что у него был автомат, из которого он мог в долю секунды изрешетить меня.

Просто ни у кого еще не было рта, небрежно зашитого черной сапожной нитью. Не было серых речных булыжников в глазницах, там, где должны находиться глаза.

Вошедший за ним мог спокойно сойти за бухгалтера. Или за учителя математики.

Он был невысокий, лысый, одетый в потертый черный костюм, с бифокальными линзами в толстых очках. И с папкой в руке.

Незнакомец улыбнулся жуткой улыбкой довольного таможенника, который вчера узнал о запрете провоза чемоданов. Его левое верхнее веко горело блеском полированного золота.

— Vexilla regis prodeunt inferni…[1] — произнес он и уселся в кресло для пациентов. — Сваливай, — обратился к верзиле с зашитым ртом. — Я поговорю с господином психотерапевтом. — Тип с зашитым ртом поднял ствол, склонился в глубоком поклоне и вышел, бесшумно закрыв дверь. — Он не придет, — великодушно сообщил мне учитель. — Нечего ждать. Он передумал, решил не заморачиваться этим или что-то вроде того. Во всяком случае не сегодня. Вот я и подумал, что ж вы будете в одиночестве сидеть, зайду-ка, мы поболтаем, покурим…

— Чем могу служить? — спросил я. Иногда такие автоматические ответы не требуют участия воли, но позволяют выиграть время.

Потому что у левой ножки стола, под серой офисной плиткой, находится кнопка. Обычная кнопка, как у дверного звонка, но достаточно на нее нажать, чтобы в кабинет вошел Рысек и спросил, как дела.

Рысек работает в охранном агентстве «Претория». Три года он служил в «красных беретах» и габаритами намного больше какого-то там бухгалтера. Его работа состоит в том, чтобы в кабинетах психологов нашей клиники обеспечивать соответствующую атмосферу и спокойствие.

— Ответ на первый вопрос, — произнес бухгалтер. — Рысек прийти не может. Он занят.

Откуда-то из-за двери доносился глухой, ритмичный стук, напоминающий звук, когда выколачивают ковер или набивают мяч. Мой гость достал из кармана пиджака плоскую пачку сигарет с небрежно напечатанной надписью. Над карманом пиджака в ряд под наклоном висело несколько орденов: Золотая Звезда Героя Советского Союза, Железный крест и другие, которые мне ничего не говорили. Особенно один, выглядевший, как огромная жирная муха из почерневшего серебра. Противная штучка. Потасканный учитель математики на пенсии, который сошел с ума, обвешался побрякушками, купленными на барахолке, и решил навестить, кого посещают все чудаки в городе — меня.

Прекрасное объяснение. А зомби с автоматом, который вышел пару секунд назад, просто-напросто призрак. Каждому могут привидеться такие вещи.

Внезапно мне захотелось, чтобы наступил июнь и я начал собираться в отпуск. Опять у меня галлюцинации. Оставался только ксанакс, благодаря которому кровь в моих жилах текла медленно и спокойно, как масло.

Гость выстукал из примятой пачки толстую сигарету и начал старательно сворачивать ее с конца, который оказался пустой бумажной трубочкой. Он уделял этому действию много внимания и важности, его очки в грубой роговой оправе были с толстыми бифокальными линзами и увеличивали глаза до неестественных размеров, из-за чего он выглядел, как рыба.

Я просто сидел. Моя работа заключается в том, чтобы тут сидеть и разговаривать с людьми. Пусть даже и с нелюдьми.

— Ответ на второй вопрос легким не будет. Он звучит: «Кто ты?» Если я отвечу прямо, вы не поверите. Примите меня за сумасшедшего. Поэтому я пришел в обществе Олега. Он не вызывает сомнений и является доказательством того, кто я. Я заслуженная награда для тех, кто называет себя ублюдками и радуется этому. Я воплощение лавины дерьма и всего дебилизма этого мира. Я — тиран плохих людей и доля тяжкая. Я — энтропия, регресс и неприятность. В зависимости от обстоятельств. Но для вас в данный момент я — поддержка. И потому пришел разговаривать не о пациенте шестилетней давности.

Я убрал руки со стола. На нем остался влажный след от пота в форме двух ладоней. След, который медленно исчезал, как старая фотография. Как кровь, брызнувшая на потрескавшийся от удара тротуар несколько лет тому назад. Старая кровь. Старая вина.

Одиннадцать этажей — это тридцать метров. Неполные две секунды страшного, выдавливающего воздух из легких падения, а потом расплющивающий удар о холодные шершавые бетонные плиты. Все они сейчас лежали у меня на сердце.

Учитель оперся рукой со смятой папиросой о край письменного стола и выковырял из нагрудного кармана зажигалку, сделанную из гильзы. В воздух разнеслась невероятная вонь, как будто тлела ветошь. Махнул рукой.

— Не будем об этом. Это очень плохо — спать с пациенткой, очень плохо. Но все остальное не было вашей виной. Вы ничего не могли изменить. Так легла карта. Поговорим о чем-нибудь другом. Может, вы уже поняли, что у нас тут сложилась неприятная ситуация. Я не самым лучшим образом чувствую себя в этой роли. Я привык проводить допросы, угрожать или обманывать. А сейчас нужно советовать. И советовать искренне. Так случилось. Потому и говорю: вы получили некие способности. Они появились в результате встречи с одним пациентом, и вы должны их использовать прежде всего для того, чтобы его вылечить.

— Кто он?

— С вами уже говорили. Те, кто давал вам указания, и сами в ужасе. Но они не знают, что пугает их больше: его состояние или то, что они зависят от обыкновенного человека. Они не доверяют вам и немного презирают. По их мнению, вы что-то типа собаки или шимпанзе. Тут такая ситуация, как если бы высококвалифицированная команда атомной электростанции боролась с аварией и узнала, что единственный, кто может наладить реактор, — пьяный бродяга. Они считают, что вы некомпетентны и опасны. Они скорее допустят взрыв реактора, чем получат помощь от бомжа. Для этой банды такое развитие событий еще хуже, чем осквернение. Однако же только вы можете с этим справиться, потому что от него получили способность. Теперь ее нужно использовать. Он болен. Я скажу диагноз: это разновидность амнезии от посттравматического шока, вызванного своего рода чувством вины. Будет достаточно, если вы вернете ему память.

Мне вновь хотелось спросить, кто он, но я боялся. Чувство, что с самим устройством мира что-то, блин, не так, пробралось даже через баррикаду успокоительных. Подозрения, которые возникали в моей голове, были слишком ужасны, я боялся даже выразить их словами.

— И этот реактор взорвется?

Учитель развел руками.

— Не знаю. Возможно. Этого не знает никто. Возможно, нет, тогда все останется так, как есть. Предположим, что я хочу ему помочь. Не из благородства — не в вашем понимании. Я делаю это ради нашей фирмы. Те типы провалили дело. Наложили в штаны. Пытались мешать, когда кто-то пытался ему помочь. Потому что они бестолковые солдафоны и недисциплинированные оппортунисты. Мы помогли. Возможно, мы больше привержены к разным, более сомнительным ценностям, но у нас свой резон. Мы действуем. Вот так на сегодняшний день обстоит дело.

Он наклонился в мою сторону и просверлил меня черным пустым взором.

— Каково ваше отношение к религии?

— Не понимаю.

— Это опиум для народа, мужчины в черных рясах, не умеющие петь и выпускающие вонючий дым? Религия. Вечность, последний судия и так далее.

— Не знаю. Я не религиозный человек. Религия и я… Мы расстались много лет назад, и, мне кажется, никто из нас этого не заметил. Вроде как есть у людей в правом височном отделе центр, отвечающий за мистические переживания. У меня в этом месте черная дыра. Если бы я ко всему подходил в категориях вечности, я бы сошел с ума. А прикрываться бессмысленными слоганами считаю трусостью.

— Вот как раз наступило время, чтобы над всем этим призадуматься. Вы верите в добро и зло? Или тоже считаете, что это относительные, условные понятия? Что вы делаете, если ваш клиент на самом деле плохой?

— Это случается редко. Я здесь не для того, чтобы кого-либо судить. Хорошо, так — я видел и добро и зло. Если я не могу кого-то лечить, потому что считаю, что он плохой, я не пытаюсь ему помогать. И тогда я отказываю.

— Умываете руки?

— Да. Я не судья и не священник. В мире полно людей, которые готовы и судить и обвинять. Чтобы кому-либо помогать, я должен быть на его стороне. Иначе у нас не наладится контакт. Это называется «безусловное принятие». Если я не могу этого дать, то и не берусь. Но это на самом деле случается редко. Сюда попадают несчастные, а не плохие. А у плохого обычно прекрасное самочувствие.

— Должен был существовать какой-то повод, почему такая миссия выпала именно вам. Во всяком случае я на это надеюсь. Сейчас вам нужно будет вылечить Бога.

Стало тихо. Он пыхтел своей вонючей папиросой и смотрел на меня озабоченным взглядом. А у меня весь позвоночник был как будто изо льда.

— Предположим, — горло не хотело слушаться меня. Я сделал глоток воды. Пластиковый стаканчик трясся в руке. — Предположим, что это правда. Имеет ли это какой-то смысл? Разве мышь, да где там мышь! Бактерия, вирус! Разве вирус может вылечить Эйнштейна?

— Да, если бы Эйнштейн мог стать вирусом. Вам нужно вылечить человека. Он стал человеком. Не в первый раз, полагаю, и не во второй, и, думаю, не в последний. Понятно, что только какая-то часть его стала человеком, но очень важная часть. Без нее он, как бы это выразиться, неполный. С миром понемногу начинает происходить недоброе. Определенные принципы перестают работать.

— Принципы физики?

— Пока другие, более тонкие, которые вы слабо осознаете. Пока это мелкие неточности. Их больше видно в материи, зависящей от людей. Перестают работать принципы, которые не являются автоматическими. И каждый это чувствует. Мир становится ненормально хаотичен. Труд не приносит результатов. Старания не дают плодов. Благородство не вознаграждается. А подлецы успешны и при наградах, так как с нашей стороны все пока работает.

— Вас это, по-видимому, должно радовать?

— Мир должен оставаться в равновесии. Нет антибога. Есть только две стороны у одной медали. Мы не боремся с ним, мы всего лишь убираем мусор. Он — свет, а мы лишь тень выбора людей, а не антисвет. А что будет с тенью, если свет погаснет?

— Но что же, собственно, произошло?

— Не выдержал носитель. Как везде и как всегда — подвел человеческий фактор. Времена поменялись. Когда-то люди считали, что на все воля Божья, но трактовали это с покорностью. Сейчас по-прежнему так считают, но без устали грозят ему кулаками. Начнется война, в премьеры выберут сумасшедшего, кто-то заболеет, утонет ребенок — и все его вина. Вы пришли к выводу, что он виноват во всем, что вы делаете, и во всем, что происходит. Ваши молитвы — это неустанная торговля и ультиматум. Дай одно, дай другое, а то перестану верить. Когда он стал человеком, все свалилось на него разом. Бога можно обвинить во всем, и он выдержит, а белковый мозг человека — нет. — Бухгалтер щелкнул пальцами. — Мозг нельзя обвинить в каждом преступлении, в каждой войне, Холокосте, атомной бомбе, глобальном потеплении, в болезни каждого ребенка одновременно. Несколько миллиардов обвинений в секунду — это слишком для него.

— А он не мог не обращать внимания на обвинения?

— Не мог. Их бросали его любимые дети. Даже если они несправедливы, это больно, невыносимо. Вот он и не выдержал. Амнезия, отрицание и так далее. Защитные механизмы, как у человека с невыносимым чувством вины. Он убежал от себя самого и стал продавцом животных, но чувствует, что что-то не так.

— Бог… продает животных?

— Да-да. Ходит в кино, покупает брюки и режет шарлотку. Он пытается быть человеком и не слышать всего этого, но, похоже, что-то дало сбой.

— А разве не сказано: «Даже самая малая птица не упадет на землю без его воли?»

— Он знает, что птица упадет, и знает, что нет смысла препятствовать этому, но не стреляет по ней из рогатки. Знаете, а мне встречалось не так уж много атеистов. В основном те, кто не верит, просто на что-то обиделись. Весь мир обиделся. За Палестину, СПИД, за спады, за Гитлера, за то, что семья распалась, или магазин обанкротился, или что люди издеваются над животными, или что страдают от старости.

— Но что же я могу сделать?

— То, что всегда, когда имеете дело с защитным механизмом, потерей памяти и устойчивым чувством вины. Ну и еще у вас есть этот ваш дар. Так что перейдем к вашей ситуации. Вас боятся. Угрожают. Хотят, чтобы вы ни во что не вмешивались. Будут вам мешать, а в случае необходимости могут ликвидировать. Мы можем вас защитить, а после всего этого о вас позаботиться. Мы лучше знаем людей, чем они. Наша благодарность может пригодиться вам и сейчас и потом. Сейчас мы можем дать вам то, что необходимо на этом свете: деньги, удачу, здоровье. Потом тоже есть смысл воспользоваться нашими услугами.

— Почему я?

— Потому что так выпало. Мир — это генератор случайностей. Вы для этого родились. Для этого вас родили ваши предки и потому не умирали без потомков.

— А если я откажусь?

— Ну, разве это не интересная ситуация? Сейчас я должен вас постращать. Мог бы. Мы могли бы заставить вас очень сильно пожалеть о своем решении. Но нет, мы просто посмотрим, как непорочные рыцари света развесят ваши внутренности на деревьях. Они сделают это для порядка. И гигиены. Вы слишком много видели. Впрочем, разве психотерапевт откажет в помощи? Разве это хорошо? Только потому, что я просил о чем-то другом? Вам не нужно делать ничего, что бы не соответствовало вашему призванию и дару. В этом суть. Просто делайте свое дело так, как считаете нужным, и согласно своим убеждениям. Я, по сути, ничего особенного и не хочу.

— А если он… он… сам этого не хочет?

— Но ведь он просил помощи. А теми мы сами займемся. А вы работайте и не теряйте присутствия духа. Делайте, что вам полагается. Вы получили дар. Не от нас и не для забавы. Так используйте его.

Я возвращался домой со страшным и мучительным чувством, что мне обязательно хочется проснуться. Это та точка кошмара, когда угроза становится невыносима, и в этот момент обычно вылетают пробки. Ты летишь из ада, как летчик, катапультирующийся с горящего истребителя, и с пересохшим горлом преспокойно приземляешься на перекрученной измятой постели. Только временами это не работает. Например, когда кошмар происходит наяву.

Я шел. До дома идти прилично, несколько километров, но когда жизнь становится слишком сложной, я иду пешком. Ходьба помогает сжечь излишек адреналина, кроме того, монотонное движение улучшает мыслительный процесс. Я хожу. Это немного помогает. Однако бывают ситуации, когда невозможно ничего придумать, невозможно ни в чем помочь. Когда кто-то близкий совершает самоубийство. Когда ты должен вылечить от амнезии Творца. Тогда остается только ходить. Во всяком случае это является заменой бегства.

Но я не намеревался убегать. Есть у человека такие состояния ума, которые в нормальной жизни почти никогда не высвобождаются, потому как мало кто подозревает об их существовании. Наш мир специализируется на ситуациях, в которых нет выхода. Человек, лишенный влияния на что-либо, может только бояться.

Мои пациенты могли только бояться и ждать. Если бы им было позволено за что-то бороться, они бы не попали в мое кресло, но право действовать резервировано для немногих. Всем остальным внушают, что борьба заключается в успешной мольбе. О работе, о зарплате, о любви, о чем-нибудь. Это называется «цивилизация». Есть закон, политика, экономика, запреты, предписания и правила. А есть те, которым разрешено передвигаться между этими организациями. Остальные должны покорно ждать чьего-то решения. Вот и вся жизнь. И в то же время есть такое состояние ума, когда идут врукопашную на танки, и не потому что погнали из окопов, а потому что мы знаем: так нужно. Потому что так — самостоятельно — решили.

И вот я шел домой в густом ноябрьском тумане и чувствовал, что от меня что-то зависит. Возможно даже — на короткое время, — зависит вся вселенная.

Я умру. Я плохо знаю Библию, но помню, что ни один человек из тех, кто был рядом с этой Сущностью, которая, похоже, сейчас нуждалась в моей помощи, не жил долго и счастливо. Я боялся, но страх меня не волновал. Я хотел попытаться исправить мир, и к черту всех. Я был обычным человеком, который вдруг что-то мог. И я намерен этим воспользоваться.

Я шел. Шел так, словно мне нужно было идти на танки.

Когда я поднялся на Грюнвальдский мост, туман, клубящийся и густой, сновал вокруг, сновал над смолистой рекой, оседал на канатах. Фонари едва мерцали среди тумана, как будто стояли на глубине мутной белой воды.

На мосту никого не было: ни одного пешехода, ни машины, ни трамвая. Ни одной живой души. Только я, мрак, туман и черная вода внизу.

Они сидели на корточках на балюстраде на высоте пятнадцати метров над рекой, за ними была пропасть, они держали абсолютное равновесие, словно черные птицы-горгульи водосточных труб. Закутанные в черные плащи, огромные и грозные. Друг за другом, словно части какого-то механизма, поворачивали ко мне белые исхудавшие лица и вставали, выпрямляя плечи и вытаскивая тонкие ладони душителей из черных рукавов.

Первый ловко спрыгнул с балюстрады, подошвы его обуви с грохотом ударили по тротуару, покрыв плитку трещинами, вокруг ног поднялось облако бетонной пыли. Потом с таким же глухим бетонным грохотом спрыгнул следующий и еще один; я чувствовал, как покрытие моста каждый раз дрожит, как поют натянутые канаты, каждый толщиной с мою ногу.

Они встали, выстроившись в шеренгу, перегораживая наискось мост. Перегородили мне дорогу к дому. Их было пять. Каждый три метра ростом.

Жуткие белые лица, черные плащи, тяжелые сапоги.

Если бы они были всего лишь очень высокими людьми, то каждый из них мог бы схватить меня ладонью за голову и смять ее, как яйцо. Но они не были людьми. Каждый из них наверняка мог сжечь дыханием целые дивизии.

Но они преграждали мне дорогу домой.

За то, что я должен был сделать.

И потому я пошел на них так, как когда-то человек в одиночку шел с голыми руками на танки, едущие по площади Тяньаньмэнь.

Это состояние называется военной лихорадкой. Адреналин искорежил мне лицо. Я чувствовал, как поднимается верхняя губа, каменными становятся скулы, как по щекам бегут мурашки.

Когда-то так люди противостояли самым большим армиям в мире. Защищали маленький, незначительный мыс в провинциальном порту. Яростно боролись и, атакуя, просили помощи. Против защитников направили линкор, стоящий на рейде максимально в двухстах метрах от них. Тогда они схватили свое единственное смешное противотанковое орудие за лемеха и повернули его против броненосца и ощетинившихся мощными стволами барбетов этого корабля.

В этом не было ни смысла, ни результата. Но в некоторых обстоятельствах именно так и нужно. Потому я шел на них.

Они стояли на моем пути.

— Отойди! — его крик был как гром. Как звук боевой трубы. Мой же был бешеный, хриплый и сдавленный, словно они уже стояли на моем горле.

— Это Его решение! — рявкнул я. — Вы не имеете права противиться!

Я шел вперед, не сбавляя шаг. И не намеревался останавливаться.

Те, что сзади, выстроились дугой, окружая меня с хулиганской тактикой так, чтобы я не смог обойти их или проскочить в какую-нибудь щелку.

Я двигался как рассвирепевший кабан, согнувшись, сжав кулаки, оскалив зубы и прищурив глаза. Если бы мне противостояли люди, то я бы как нечего делать выбил им зубы.

И тут я увидел духа.

Она парила среди клубящегося тумана за балюстрадой моста над поверхностью реки. Вся белая и воздушная, как туман, с глазами, напоминающими дырки, в которых слегка мерцал фосфоресцирующий свет. Волосы плавали вокруг ее головы ореолом, словно их взлохмачивало импульсом полета к земле, навстречу бетону.

Это покажется тривиальным, но, когда вдруг увидишь лицо того, кого уже нет, ужасный инстинктивный страх пронизывает тебя, словно удар током. Он отдается где-то внутри и корнями уходит глубоко в палеолит. Это так глупо: я видел привидение. Но никому этого не пожелаю. Это нисколько не смешно и не интересно. Это чистая концентрированная угроза.

Волосы на всем моем теле стали дыбом, по коже побежали иголки изморози.

— Помоги мне, — произнесла она страшным шепотом, который раздавался где-то в середине моей головы, приводя в дрожь кости черепа. — Так, как ты мне помог.

Вина обрушилась на меня как молот. Как гранитная надгробная плита. Я едва не упал. Но шел дальше по инерции. Конечно. Помогу — так, как ей?

И тогда я решил довериться старому продавцу животных. Он знал, что делал. И даже если не знал, то знала какая-то часть его. Та, что дала моим рукам силу, от которой распускались цветы.

Было уже недалеко. Тот, что стоял ближе, вытянул перед собой ладонь с растопыренными пальцами. Я слышал, что где-то на Востоке это очень старый знак, отпугивающий демонов. Я бросился в атаку, в прыжке отскочив от тротуара. Не знаю, что я собирался сделать: ударить его ногой в воздухе или начать поединок кун-фу.

Но он внезапно рассыпался миллионом горящих, как пиксели, искорок, тучей светлячков. Что-то вдруг переменилось в воздухе, и мост опустел, а издалека стал доноситься обычный шум вечернего города. Словно с того момента, как я вошел на мост, весь остальной мир замер в стоп-кадре. Как приостановленный фильм. А сейчас опять ожил. Сущности, призрак моей пациентки — все исчезло. У меня было впечатление, будто я лежу навзничь в воздухе со стиснутыми кулаками и в разметавшемся плаще. По мосту в сторону Сенкевича проехала машина, а я рухнул на бетонный тротуар как камень. Ударился о плиты правой ногой, ягодицей и спиной так, что перехватило дыхание.

Чайка над канатами моста перестала висеть неподвижно, начала махать крыльями и улетела. Шумели машины. Где-то в центре слышалась сирена скорой.

Я собирал себя с земли. Штанина разорвана, разодрана до крови нога, разбит локоть, синяки и шишка за ухом. Оценил, что при этом меня никто не тронул, — неплохо.

Я поковылял на другую сторону реки.

Недалеко.

Тут же за мостом остановил проезжавшее черное и мокрое от дождя такси и велел отвезти меня домой.

Обычно я не поддерживаю разговоров с таксистами. Это не проявление высокомерия. Моя работа состоит в том, что я разговариваю с чужими людьми, которые охотно рассказывают мне о своих самых ужасных делах. Я на самом деле слышал уже, пожалуй, все. Я разговаривал с людьми, которые изменяли своим женам для того, чтобы развлечься, а потом сходили с ума от ревности; с людьми, которые были свято уверены, что они пришельцы из другого мира. Нет ни такой дикой, ни такой банальной вещи, о которой я бы не слышал от своих пациентов. И потому, когда я нахожусь в моем личном мире, когда я обычный прохожий, я хочу быть никем, молчать и просто думать. Я не желаю слушать о том, что покушение во Всемирном торговом центре организовали евреи или что жена стала какой-то странной с тех пор, как родила ребенка, и что это и в самом деле, кажется, не та женщина, даже одевается не так, говорит и думает как-то по-другому и вообще его не узнает, и значит, что ее, наверное, в больнице подменили, не слышал ли я, что женщин подменивают чаще, чем детей?

Нет.

Вот потому я не разговариваю ни с таксистами, ни с барменами. Тема закрыта.

Позвольте мне просто ехать по погруженному в туман, блестящему от мороси городу, прислонив щеку к стеклу, ехать сквозь этот проклятый Рагнарёк ноября, сквозь вечный мрак и холод. И смотреть на хмурых и уставших людей, возвращающихся в свои квартиры с горящими желтым светом окнами, где свистит чайник, лает собака и телевизор болтает о том, что в мужчинах нет необходимости, потому что так показали исследования, что безработица растет, что только самые лучшие будут иметь работу, что этот новый, лучший вкус и что нынче принимаются во внимание только процедуры и что — ах! моя кожа такая гладкая! и что поляки все еще… И смотреть, как они зарываются в свои толстые мохнатые пальто болотного цвета и думают, что Бог, видимо, сошел с ума, и даже не предполагают, что в этом есть доля правды. Я уснул.

Адреналин делает свое дело. Можно сконцентрироваться так сильно, что почти не чувствуешь ни страха, ни волнения, но, когда все закончилось, он плывет по жилам, как кислота, растапливает мышцы мучительной болью, заставляет дрожать руки и усыпляет. Я даже не заметил, как впал в какое-то густое желеобразное небытие полусна, убежденный, что не сплю вовсе, просто немного дам отдых векам. И откуда-то из этой мрачной мертвенно-бледной магмы выплывает лицо чужой женщины, которая говорит, говорит, говорит, и каждое ее слово как удар. Как удар электрическим током прямо в мозг.

Почему ну почему почему всегда именно я разве нет других которые лучше за что что я такое чтобы именно мне и за что за что мне это ведь я всегда была такая хорошая и всем помогала как мать только позвонила а у меня ведь так болела голова а я всегда и теперь что а он только пьет и ничего не делает и почему всегда я именно я дай чтобы это закончилось возьми себе ну что я теперь сделаю и как она могла так мне сказать а ведь я всегда молилась и деньги всегда а теперь что мне и почему…

Говорит и говорит, ее губы вообще не перестают двигаться, слова сыплются, как снаряды, один за другим, как из пулемета. Я чувствую, будто отступаю от нее и от ее слов, из которых ничего не понимаю, но чувствую только, что каждое — обвинение. Словно они не слова, а камни, которые она бросает в козла отпущения. Ретируюсь, но рядом другая, моложе, ухоженная, очки и размазанный фиолетовый макияж, и говорит сбивчиво, как и первая.

Что это за шлюха кто она вообще и что это за справедливость почему так всегда…

Их голоса пересекаются, как волны радиостанций, встречающихся на одной и той же частоте, беспорядочно переплетаются лавиной обвинений; я отодвигаюсь и слышу третий голос, потом на это накладывается какой-то мужчина и ребенок, и старик, это уже шум, галдеж перекрикивающих друг друга причитаний, проклятий и претензий. Я слышу их все вместе и каждого в отдельности, словно их слова, нанизанные друг на друга, протаптывали в моем мозгу отдельные дорожки.

Почему опять я и пожалуйста пусть хотя бы тройку я уже больше так не сделаю клянусь я буду хорошей но пусть он ничего не узнает это несправедливо я буду хорошей только пожалуйста сделай чтобы я зарабатывала больше а ее пусть выгонят ведь это все ради детей не для меня я был вынужден его убить просто-напросто должен был из-за тебя и почему всегда а он пусть подыхает как и заслужил и пусть она не будет такая грустная потому что она сразу нервничает и кричит что я такой же как мой отец чтобы они только голосовали и пожалуйста это несправедливо пусть перестанет болеть я все сделаю я уже больше этого не сделаю только пожалуйста почему ты такой жестокий и я не буду больше верить как ты мог почему это несправедливо я…

Я отодвигаюсь, убегаю, отъезжаю, как объектив камеры. Не могу это выдержать. Туман расступается, распадается на редкие облака, и я вижу всех этих столпившихся, залитых мертвенно-бледным предрассветным светом людей. Я вижу следующих и следующих. Они кричат, бормочут, шепчут, умоляют, упрашивают, перебивая друг друга, их все больше. Чем я дальше, тем их больше — сотни, тысячи, миллионы сбившихся в одну сплошную массу. Гигантская, растянувшаяся в бесконечный горизонт равнина, вымощенная головами. Миллионы пар глаз, направленных на меня, и миллионы говорящих уст, выплевывающих слова, миллиарды слов в меня.

И галдеж. Страшный, который невозможно вынести. Отчаянный.

Я проснулся, словно упал на пятую точку с потолка. Удар от приземления. Я весь мокрый от пота.

За окном двигались все те же улицы, спрятанные туманом здания сельскохозяйственной школы, площадь с неработающими лотками. Мы только-только поехали. Я спал, может, десять секунд, а мне показалось, что прошли часы. У меня все болело. Я ужасно устал. Стало щекотно щеке, словно по ней путешествовало маленькое пушистое насекомое. Влага во рту была соленой и пахла старой медью. Я вытер щеку и в ртутном блеске фонарей увидел темный след на пальцах. Кровь. Она шла из носа, из глаз и из ушей.

Таксист монотонно продолжал:

— Как они ездят, господи! Разве в Германии такое возможно? Там такой порядок, что им полиция бы тут же, скажу я вам, показала. Гитлера на них нет, скажу я вам, на этих людей! Тогда бы был порядок. Всех к стенке поставить!

Я промолчал. Слава богу, и он тоже замолчал. Я ехал домой. Еще один мост, парк, крутые улочки.

— Там сзади есть бумажные платочки, в коробке, — опять отозвался таксист. — Вожу с собой, потому что это же такси. Порою плачут, а порой, скажу я вам, и другое что, а потом пятна на сиденье. Я уж насмотрелся, скажу я вам. Вытрите эту кровь. Сейчас пройдет.

Я посмотрел с удивлением, но он смотрел на дорогу. Я видел только массивный затылок и коротко постриженные волосы.

— А не надо было спать. Как говорится: разум спит, а демоны пробуждаются.

Я замер с бумажной салфеткой в руке.

— Ну вот, мы почти на месте. Хорошо в тумане ездить. Я бы вообще с радостью выключил фары, но только тогда менты цепляются.

— В тумане все-таки хуже? — сказал я, лишь бы что-то сказать. Заплатить и потом идти домой.

— Как я всегда говорю, мне глаза не нужны, — произнес он, поворачиваясь ко мне пустыми, черными глазницами, в которых мерцало что-то фосфоресцирующей зеленью. — Нет, платить не надо. За счет фирмы.

Я открыл дверь и вышел. С меня достаточно. Мои ноги были как ватные, из одного уха еще немного шла кровь. Похоже, я привыкаю.

Блестящая хромированными деталями и лаком черная «Волга» с трудом развернулась на узкой улочке, въехав на чье-то место, а на дверях сверкнуло черными буквами ТAXI АД. Он зажег на крыше знак ТAXI и внизу «звони 666». Могли бы и без показухи обойтись.

Мне хотелось лечь в постель. Я вертел в кармане ключ и думал, что, пожалуй, обойдусь без ужина. Не считая двух полных рюмок водки.

Код на двери я набирал, опершись на решетку. Еще лестница над гаражом, замки, двери, свет, и я пришел. Мой дом. Мой мир. Хватит.

Только проходя через дворик, я почувствовал странный весенний запах. И увидел, что ветки белые. Сначала я подумал, что это снег. А потом поднял голову и увидел, что цветут сливы.

И рододендрон возле ворот. И миндаль у лестницы. Они цвели. Деревья цвели.

На улице стукнула дверь темно-зеленого «вольво».

— Доктор! Простите, пожалуйста!

Ключи со стуком выпали из рук на дорожку. Это был он. Мой пациент. Мой — Бог. Сердце в груди на минуту остановилось.

Он стоял с той стороны ворот, я видел его сквозь толстую кованую решетку.

— Извините, я не хотел вас беспокоить. Но я не пришел на прием, как мы условились. Вы напрасно меня ждали. Все это показалось мне глупым. А потом я понял, что это трусость. Я хотел бы попросить прощения. И все-таки поговорить. Но не как пациент с психиатром. Я так не умею. Давайте поговорим запросто, просто как два человека. За столом. И что же, вы меня впустите? Я пойму, если вы чувствуете себя задетым.

Некоторое время я и вправду хотел отвернуться и подняться по ступенькам. Я боялся. И мне казалось, что он все же давал мне такую возможность. Но потом решимость вернулась. Что я мог ему сказать? «Я недостоин, чтобы Ты вошел ко мне?» Ведь он ничего не помнил.

Я отворил калитку.

Бывают очень трудные ситуации.

Когда, например, нужно зажечь свет, где-то повесить пальто, сказать: «Пожалуйста, проходите» и еще: «Может, вы хотите чай?», налить воду, зажечь газ.

Бывают трудные ситуации.

Он повесил свой короткий темно-синий плащ, поправил галстук.

Я не мог не удивляться. Однажды он пошел в магазин и, поразмыслив, выбрал темно-синюю шерстяную куртку с двумя карманами и золотыми пуговицами. Двубортную, потому что такая ему понравилась. Он любил ее. Старательно заштопал небольшую дырочку возле кармана. Чем она была лучше других? А еще в какой-то другой день он пошел в другой магазин и на большой хромированной стойке выбрал темно-синий шелковый галстук, на котором золотой и красной нитью были вышиты маленькие зверушки — слоны, антилопы, жирафы, путешествующие друг за другом бесконечным караваном.

Выбрал, потому что у него был зоомагазин и такой галстук казался ему подходящим или ассоциировался с Ноевым ковчегом.

Я пригласил его в гостиную и подождал, пока он сядет. Пациент положил на стол короткую черную трубку и прямоугольную коробочку с табаком.

— Вы разрешите мне курить?

Я разрешил и принес из кухни медную пепельницу, на которой не было хамелеона. У него тряслись руки.

— Знаете, это так, — произнес он, — немного с моей стороны неловко. Я хотел бы вас попросить, чтобы мы поговорили за бокалом… как мужчины. Как друзья. С другой стороны, это ваша работа, а я вторгаюсь к вам с нею домой. Ситуация неловкая, и я не хочу вас обидеть. Представим, что я отдаю долг, ведь я не заплатил за назначенный на сегодня визит. — Он положил на стол конверт. — Пожалуйста, не возражайте. Я должен быть решительным.

Я перестал протестовать. Я опасался того, насколько он мог быть решительным. Вспомнил про Содом и Гоморру. Или филистимлян.

Потом он принес из прихожей фирменный пакет и вынул из него граненую бутылку виски, оплетенную сеткой из золотой проволоки.

— У вас есть какие-нибудь бокалы?

Бокалы у меня были.

— Откуда вы узнали, где я живу? — Что за глупый вопрос. Ведь он знал все.

— Вы же дали мне визитку. Во время первой встречи.

Да-да.

Его виски был мягкий и бархатный, с торфяным шотландским ароматом. Прекрасный. Он любил такой, или напиток стал таким, когда он его купил.

Он набил трубку и с достоинством закурил ее.

Я положил руки на стол. Потом поднял ладони, и на столе остались влажные следы.

Я не имел понятия, с чего начать.

— Как прошла ваша неделя?

Он сделал глоток виски и, глядя куда-то в пространство, постучал по табаку в трубке.

— Я чувствую себя все хуже, — произнес он. — Что-то не так. Моя неделя? Я сделал обследования, которые назначил ваш коллега. Сделал частным образом, потому что не хотел ждать. Оказалось, я здоров, во всяком случае физически. У меня нет рака мозга, эпилепсии и ничего подобного. Но я чувствую себя ужасно. Сны вижу кошмарные. Но самое главное, мне всех жалко. Немцы называют это мировой скорбью. У меня душа болит за весь мир. Все мне кажется каким-то ужасным и грустным. Мне жалко каждого встреченного человека, каждую упавшую с ветки птицу. Я не знаю почему. И более того, я чувствую себя за это каким-то образом ответственным. Я хожу по улицам, и мне хочется плакать над каждым несчастливым человеком и над каждым раздавленным на дороге ежом. Это глупо, да?

А хотелось бы спросить: «Зачем ты создал этот мир таким безжалостным? Зачем все это зло?» Но психотерапевт не для того существует, чтобы кричать на пациента. Весь мир полон людей, находящих огромное удовольствие в осуждении ближних. Мы любим осуждать, проклинать и выносить приговор. Мы обожаем находить виновных. В каждом вопросе. Мы умеем посадить человека в тюрьму за то, что протекал тормозной шланг или морось замерзла. Если произошел несчастный случай и погибли люди, то должен быть виновный. Лопнул трос? Значит, тот, кто последним держал его в руках, — убийца, такой же, как грабитель, который ради ста злотых перерезает кому-то горло. Ребенок попал под трактор, значит, виновата мать, которая пошла в туалет. Мы любим осуждать, потому что в тот момент на секунду сами становимся невинны и благородны. Мы в праведном гневе закатываем глаза и упиваемся своей невинностью. Мы бы никогда так не поступили. Мы бы проверили тормоза. Мы бы не пошли в туалет. Не впали бы в гнев. А если бы кто-либо из нас создавал мир, то он был бы счастливым местом, в котором ни одна птичка не упала бы с дерева.

Потому должно быть какое-то прибежище — место, где сидит человек, который никого не осуждает. Психотерапевт.

Мы не выносим приговор. Мы не тычем укоризненно пальцем. Не назначаем меру наказания. Самое большее, что мы можем, это не оказать помощь.

А я обязался.

Передо мной сидел Тот, кто знал ответы на все возможные произнесенные и непроизнесенные вопросы. Знал, что будет после смерти и для чего живет человек. Зачем существует зло, и в чем смысл жизни. Все. Он был причиной, началом и концом.

Только ничего не помнил.

— А эти ваши сны — вы какой-нибудь помните?

— Они пустые.

— Пустые?

— Да. Мне снилась пустота. Небытие, или не знаю, что это было. Оно не было даже черным, было белым, как туман или как белый шум. Было везде и всегда. Тянулось от минус до плюс бесконечности, и там не было ничего. Ничего, только я. Один в бесконечной мертвой пустоте. Я мог чувствовать, смотреть, думать, но нечего было чувствовать, не на что смотреть и не о чем думать. Не было ничего. Только я. Я был один. Один в небытии. Я мог только знать и быть.

Это еще хуже, чем мир. Небытие ужасно. Это мне тогда пришло в голову. Глупо. Он глотнул виски и посмотрел на свою трубку.

— Знаете что, доктор, в этом небытии, или что это было, не было ни одного фрейдовского символа. Оставим эти мои сны. Они глупые. Это только сны. Сны человека, который впадает в безумие.

— Вы считаете, то, что вас так мучает, вся эта несправедливость, за которую вы чувствуете себя ответственным, не имеет никакого смысла?

— Наоборот. Я думаю, что это нас формирует. Мы свободны и можем все. Временами это приводит к несчастью. То, что у нас есть какой-то выбор и мы не знаем, что будет потом, делает наш опыт неповторимым. У нас в распоряжении такой небольшой отрезок времени, но из-за того, что мы не знаем, что было до этого, и что будет потом, и что вообще существует какое-то «потом», делает его сопоставимым с бесконечностью. Во всяком случае по нашему опыту. Потенциально он начинается и заканчивается небытием. Поэтому наше незнание делает нас в определенном смысле сопоставимыми с богами. Это опыт, который в некоторой степени делает нас интересными и достойными уважения в глазах каждого, даже бессмертных существ. Ваше здоровье, доктор!

— Значит, по вашему мнению, мы существуем для того, чтобы учиться?

— Нет, мы существуем, чтобы появляться. Люди появляются как самообучающиеся программы. Tabula rasa, оснащенная разными генетическими потенциалами, забрасывается в генератор судьбы, называемый миром, и куется судьбой, обстоятельствами и последовательностью выбора других людей, превращаясь в уникальное существо, единственное в своем роде. Мы заполняем небытие. Вам хочется выслушивать любительскую философию? Не выношу думать об этом. И говорить.

Он поднял стакан в безмолвном тосте. Выпил. С кем я пил виски? С человеком? Может, он действительно ничего не помнил. Невозможно, чтобы все было так просто.

— Более всего я хотел бы, чтобы вы мне что-нибудь прописали. Что-то, после чего не было бы снов, чтобы не было этого беспокойства, чтобы я не переживал. Что-то такое, после чего мне станет все равно. Я хотел бы работать в своем магазине, готовить, читать книги. Слушать музыку. Я люблю Баха. У вас есть Бах?

Нет, у меня не было Баха.

— А что еще вы любите? — Это не было частью психотерапии. Мне просто было интересно.

— Из музыки? Разное. Очень разное. Как-то я слушал даже трэш-метал.

Не знаю почему, но меня это ужасно смешило. Я включал группу Slayer и умирал со смеху. Но я люблю музыку.

Он посмотрел на стакан и вдруг запел. Тихо, очень красиво и очень грустно:

— Hello darkness my old friend… I’vе come to talk with you again…

Я выпил свой виски залпом. У меня тряслись руки. Когда он запел, я почувствовал, как мне сжало горло.

Когда он сидел передо мной, то был всего лишь симпатичным коренастым взрослым мужчиной в твидовом пиджаке. Мы пили виски и разговаривали. Он был таким простым, человечным, что, казалось, даже если в нем и было что-то сверхчеловеческое, оно умерло или испарилось. Остался только пожилой мужчина, страдающий депрессией. В том, что он говорил, не чувствовалось особых эмоций. Несовременный, полный достоинства хозяин зоомагазина не мог позволить себе впасть в истерию или даже просто «открыться». Это необходимо было уважать. Что я должен был требовать? Чтобы он рассказал мне о своем детстве?

Но когда он запел, я вдруг действительно поверил. До этого момента я все же надеялся, что мне все привиделось или что у меня бред. Я надеялся, что сошел с ума. Но в простой песне зазвучало нечто, чего до этого я никогда не слышал. Музыка по-особому передает эмоции, но он из музыки сделал чудо. Я почувствовал лишь толику его невыразимого, страшного одиночества. Как бесконечный черный колодец. Он был одинок в небытии. И ни с кем не мог это небытие разделить.

Я чувствовал сострадание и грусть. Ощущал, как он страдал от каждой муки и каждого отчаяния в мире одновременно. Мой пациент знал, что это неизбежно и что его никто никогда не поймет.

До меня дошло лишь бесконечно слабое эхо, но оно едва не убило меня.

Я смотрел на него и слушал, слушал с застывшим лицом, по которому катились горячие, как кровь, слезы.

Я знал, что могу попробовать сделать это. С того момента, как он сел передо мной, я чувствовал эту проклятую, непонятную силу, вибрирующую в руках. Но только я боялся.

А потом перестал.

Я поднял руки и позволил себе встать. Думал, что почувствую его. Но вместо этого рухнул куда-то вниз, в пустоту. В небытие. Белое, как туман. Как белый шум.

Я оказался на бесконечной равнине под белым небом, похожим на экран телевизора, настроенного на неизвестный канал. По этому серебристому небу неестественно быстро летели пушистые оловянные облака, по грязной земле клубился седой дым и клубы смердящего тумана.

Это было побоище. Из рыжей чавкающей грязи торчали кольца колючей проволоки, покореженные стальные каркасы, везде лежали трупы. Я осторожно переставлял ноги, сапоги вязли в пропитанной кровью жиже, на меня смотрели серые лица с вытаращенными глазами, оскалившимися зубами, торчали руки с судорожно искривленными пальцами. Крестом лежащие на земле, свернувшиеся в клубок, полусидя. В серых, коричневых и грязно-зеленых суконных мундирах, в кожанках, в изрубленных железных доспехах. Из тумана показалась огромная угловатая фигура величественного «тигра» с броней, покрытой защитным циммеритом, со скрученной в сторону башней и со свесившимся вниз стволом. На гусеницы плечом опирался грек-гоплит в коричневом, заслоняющем лицо шлеме; разрубленную верхушку шлема венчали конские волосы.

Я шел. Я должен был идти. Старался ступать, не наступая на лица, не спотыкаясь о тела. Я смотрел на стоящего на коленях самурая, который откинулся назад с вытянутыми в стороны руками, а в каждой руке был меч. На французского гренадера, нанизанного на римское копье и застывшего в вечном поклоне с древком, увязшим в грязи.

Над побоищем стелился дым. Когда клубы дыма немного рассеялись, стало видно, что побоище тянется бесконечно. Побоище человеческих жизней, чувств и надежды. Огромная мировая свалка. Долина отчаяния. Армагеддон.

Я шел. Нужно было идти.

Я шел в гору.

Она была такой же бесплодной, пустой и окутанной домой, как и все здесь. Над горой тянулись полчища туч, неестественно быстро движущихся под стальным небом. Как мертвые безумцы.

— Мне очень жаль, мы сделали все, что в человеческих силах, — безразлично произнес врач. — Сейчас все только в руках Бога.

Я скучал по нему.

Фокс жалобно заскулил и отчаянно посмотрел на меня. Он доверял мне. И молил о помощи. Он знал, что я вытащу его из беды. Он боялся и просил.

А я ничего не мог сделать. Прежде чем умереть, он облизал мне руки.

— …обманулся в тебе. Обманулся окончательно, — произнес отец треснувшим деревянным голосом и повернулся ко мне спиной.

— …самого начала мы были просто недоразумением, — сказала Анита. — Я просто встретила другого. Ты еще будешь мне благодарен.

Я шел. Я просто должен был взойти на эту вершину.

— …просыпаюсь и как обычно больше не могу, — сказала Мажена. — Ты должен был мне помочь. Почему ты мне не помогаешь? Сделай что-нибудь. Сделай, пожалуйста, потому что однажды я не выдержу и наконец-то это сделаю.

— …милый, но не тот, с кем бы я хотела строить свою жизнь. Ты ничего не умеешь отдавать. Ничего, что мне нужно, — сказала Моника.

— Друг — это тот, на кого можно положиться, — сказал Павел. — А у меня работа и семья.

На меня сейчас определенно нельзя рассчитывать. У меня дела поважнее.

Мне нужно было только взойти на вершину горы. Среди скал, дыма и отчаяния.

— Я убила себя. Из-за тебя. Так, словно это ты толкнул меня из окна.

Нужно осторожно ставить ноги, нащупывая место между острыми, как стекло, скалами.

На вершину взойти легко. Нужно просто все время идти в гору. Все время идти в гору. Когда уже нет никакого «в гору». Он сидел там неподвижно, сгорбившись, с руками, беспомощно лежащими на коленях, и смотрел на нескончаемое побоище внизу.

Я положил ладонь на его плечо.

— Не хочу, — произнес он, не глядя на меня. — Я не вернусь.

Я обошел скалу, чтобы он мог посмотреть мне в лицо.

Я не судья. Не моя задача осуждать и выносить приговор. Мир полон тех, кто любит это делать. Я тот, кто умеет слушать. Мы называем это безусловным принятием.

Но и я тоже был человеком. Я не сидел за своим столом, а стоял на ветру над Долиной Отчаяния и смотрел в лицо Продавцу Животных. Я скажу ему то, что чувствую. Я пришел сюда от имени таких, как я, которым дан маленький отрезок времени, кусочек мира под ногами и немногим больше. Всех брошенных в мельницу космической машиной жребия, которые мечтали, искали хоть кусочек счастья, а в конце им казалось, что их обманули. Я говорил как человек. И мне казалось, что от него многое зависит.

Он поднял голову и посмотрел на меня уставшим взглядом.

— Это не твоя вина, — произнес. — Ты все правильно сделал.

Он не докурил трубку, не допил виски. Даже не допел, кажется, до конца Sound of Silence. Он ушел туда, где было его место. За моим столом остался только мертвый продавец животных и ощущение, что я хотел так много сказать и не успел. А еще пустота.

И звук тишины.

Я плакал, когда звонил в скорую.

— Сердце, — строго произнес врач. — Ему не следовало курить, пить алкоголь и есть высокобелковую пищу. Можно бесконечно бить тревогу, предъявлять статистические данные, повторять и объяснять — напрасно. Напрасно!

Он посмотрел на меня осуждающе, словно считал, что это я его убил. Люди обожают осуждать.

Вот и весь рассказ. Денег мне хватило на то, чтобы купить кусок земли где-то там, у черта на рогах.

Я редко выхожу в мир. У меня есть крыша над головой, кровать, стол и стул. Я смотрю на лес. Готовлю, пилю дрова, гоню сливовицу. Пишу. Иногда спускаюсь в деревню, сажусь в баре или у магазина. Меня не трогают. Молча угощают пивом или рюмкой водки.

Иногда по лесной дорожке ко мне приходит кто-нибудь из деревни в долине, садится за стол перед моим деревянным домом, чтобы что-то мне рассказать. Иногда о боли в груди, иной раз об обиде или вине. Они знают, что я никого не осуждаю. Разве что молча покачаю головой. Потом они уходят. Но бывает это редко. Обычно я соглашаюсь возложить на них руки.

К моему дому нет потока паломников, не проникают сюда деревенские религиозные фанатики. Местные никому обо мне не говорят. Они боятся седого молчаливого человека. Знают, что я хочу быть в одиночестве.

По вечерам я сажусь на крыльцо и смотрю на усыпанное звездами небо. Смотрю в темноту. Такими ночами печаль мира почти не слышна. Не доносится ни плач, ни проклятья. Слышна только тишина.

Hello darkness my old friend, I’vе come to talk with you again…

Я совсем не умею петь.

25 ноября 2002

Ведьма и волк

— Он нужен мне, прабабушка, — сказала Меланья, обращаясь к зеркалу и вытирая нос. — Нужен.

Старая женщина, сидящая по ту сторону овального инкрустированного стола, скрывала свое лицо в тени, но была видна сеточка мелких и глубоких морщин, словно на нежно выделанной коже. И еще воротничок, заколотый камеей, обрамленной в серебро. Ее подбородок, мелкий и острый, слегка подрагивал. Она молчала.

Тикали настенные часы, лампа с витражным абажуром отбрасывала теплый свет на стол, мелкий торчащий подбородок, белую блузку, камею и ладони прабабушки.

Старуха потянулась за чашкой и отпила глоток чая. Меланья ждала, дрожа от сдерживаемых рыданий.

— Пожалуйста…

— Моя бедное дитя, — произнесла прабабка. — Ведь ты же знаешь правила. Помни о кострах.

— Бабушка, пожалуйста! — простонала нетерпеливо Меланья. — Что еще должно случиться, чтобы ты поняла, что это именно та ситуация. Он мне нужен!

— Сделай то, что должна сделать обыкновенная женщина. Вызови полицию. Выгони его. Разведись.

— Мы, слава богу, не супруги, бабушка, и ты прекрасно об этом знаешь. Я уже вызывала полицию. Они меня знают. Не хотят приезжать. Как мне его выгнать, если он не хочет уходить. Силой? Он сильнее! Он возвращается. Везде меня находит. Возвращается с цветами, с этими его беспомощными глазами и просит помощи… Пишет стихи и…

— Три дня, Меланья. Потом теряет вдохновение и ищет его в бутылке, видит на своем лбу пауков, ненавидит каждого вокруг себя и становится жестоким, а ты опять начинаешь носить черные очки и фиолетовый макияж. Проблема в том, дитя мое, что каждый раз, когда он возвращается, ты принимаешь его. Ты должна навести порядок в себе, а не прибегать к Дару. Ты его по-прежнему любишь, дитя мое. Нет в нем ничего ни хорошего, ни светлого. У него есть амбиции, но нет таланта. Но более всего у него ни к чему не лежит сердце. А ты его по-прежнему любишь. И всегда его примешь.

— Уже нет, бабушка. Последний раз он спал на лестничной клетке и напал на меня, когда я выходила. Становится все хуже, и я… Прабабушка, это уже закончилось. Я знаю. Что-то во мне лопнуло. Он лежал в коридоре, и я вдруг увидела его таким, какой он на самом деле. Ты была права. Я загубила семь лет жизни с этим животным, паразитом. Лопнуло, и все. Нет больше. Я его уже не люблю, бабушка. Хочу, чтобы он исчез. Чем быстрее, тем лучше. Я пнула его ногой, когда он там лежал. Я хочу освободиться, бабушка. Это как раз та ситуация. Пожалуйста, позволь мне.

— Ладно. Я им займусь. Если хочешь, он исчезнет.

— Нет! — воскликнула Меланья. — Я хочу сделать это сама. Я хочу вернуть себе достоинство, бабушка. Я готова. И я сильная. Очень сильная.

— Потому что ты страдаешь, дитя. Всегда так бывает. Но это злая сила. Ты не имеешь над ней контроля.

Меланья замолчала. Она вспомнила вчерашнюю дорогу из Познани. Руки, сжатые на руле, поцарапанные щиколотки после недавней встречи с возлюбленным. И еще больше следов на всем теле. Ничего значительного. Синяк на ребрах, фиолетовые следы от пальцев на бедрах, поцарапанное колено, опухшая щека. И унижение. Бессильная ярость, высохшие слеза на щеках, горящие глаза. И километр за километром асфальт, разделяющий мир на две половины.

Мотоциклист промчался, как сброшенный с самолета снаряд, почти шаркнул по двери и подрезал ее. Она подпрыгнула. Руль дернулся в руках, колеса зашуршали по щебню обочины. И тогда она высвободила все свое бешенство. В многоэтажном мате, которого бы не постеснялся и портовый грузчик. Направленном прямо в спину мужчины в многослойной куртке, исчезающего за поворотом.

А спустя полчаса уже были мигающие фарами машины скорой помощи, лужи бензина и мелких осколков стекла. И эта «ямаха», влетевшая в бок фургона. И мотоциклист, качающийся туда-сюда на руках санитаров, обхватив обеими руками разбитый шлем.

Нет контроля.

Я убила его.

Потому что он перешел мне дорогу.

— А почему тебе не сделать что-то другое? Найди нормального, хорошего мужчину. Ты красивая, Меланья. Может, не как модель, но у них вовсе нет лица. Твое во всяком случае никто не забудет, дитя мое. Ты хорошо знаешь, что достаточно посмотреть в твои глаза. Почувствовать запах твоих волос. Увидеть, как ты улыбаешься. Я так давно не видела тебя улыбающейся, девочка. Найди доброго, сильного мужчину. Человека чести. Такого, который не позволит себе обидеть тебя. Можешь для этого воспользоваться Даром. В этом я охотно тебе помогу. Но то, что ты хочешь сделать… это болезнь, дитя мое.

— Бабушка, — очень осознанно произнесла Меланья, — у меня нет сил. У меня нет сил искать и привлекать мужчину. Не сейчас. Пойми, что этот сукин сын…

— Слова, дитя мое, — остановила ее старшая рода. — Дело даже не в том, что ты можешь убить словом, Меланья, и не того, кого хотела бы. Нельзя давать оружие человеку, который стреляет вслепую.

— Бабушка, прости, — ответила Меланья. — Дело в том, что он высосал все мои силы. Я не смогу никого обрести. А таких мужчин, о которых ты говоришь, давно уже нет. И я не могу ждать, когда вновь обрету себя. Он не позволит мне. Он убьет меня. — Она дотронулась до свежей подживавшей раны, разделяющей ухоженную тонкую бровь. — Он попал в меня связкой ключей, бабушка, потому что я открыла дверь в собственном доме… Дверь, за которой он сидел. Попал в меня ключами, потому что от подсвечника я уклонилась. Я думала над этим, бабушка. И ты знаешь, что я хочу сделать.

— Ты хочешь обезьяну превратить в волка, моя дорогая.

— Бабушка, ты же все понимаешь. Впрочем, животные много лучше людей. Бабушка, я готова. Услышь, что я прошу тебя о согласии.

Старшая рода цинично рассмеялась.

— Ты просишь не моего согласия, а браслет. Ликопеон. Ты не сможешь сделать свой. Я еще старше, чем ты можешь себе представить, Меланья. Я хотела бы наконец умереть. Мне только нужно закончить воспитание старшей рода. Лучше всего следующей осенью. Тогда я передам тете Терезе гримуар и умру. В ноябре.

— Бабушка, пожалуйста, — сквозь слезы произнесла Меланья. — Ты нужна мне.

— Пришло время, девочка. Меня ждут, а этот мир утомил меня. Я не понимаю его. У меня больше общего с теми, кто ушел, чем с вами. Дай мне уйти, правнучка. Ты хочешь свой Дар. Хочешь ликопеон. Хочешь открыть свой гримуар. Ладно. Пусть это исполнится. Но это значит, что я больше не буду держать тебя за руку. Время стать на ноги. Ты и так всегда делала то, что хотела, маленькая ведьма.

— Бабушка…

— Подожди, — старая женщина встала из-за стола и отошла вглубь своей комнаты. Некоторое время было видно ее лицо. Нос с горбинкой, такой же, как у Меланьи, и такие же непослушные волосы, но серебристые и сколько можно собранные в пучок. Серебристые, а не огненно-рыжие.

Меланья ждала, крутя в руках печенье и глядя на тяжелую деревянную раму зеркала, которое разделяло стол на две части. В комнате было темно. Где-то за окном пошел трамвай.

Прабабушка наконец-то вернулась и принесла два мешочка из мягкой кожи.

— Ключ к гримуару. Ликопеон. И, — из одного из мешочков она достала резную бутылочку из темного стекла, — промой этим лицо, дорогая моя. Три капли на стакан воды. Я не хочу тебя больше видеть с израненным лицом. В другом мешочке ты найдешь травы и заменители. Сейчас их трудно раздобыть. Они в шкатулке. Пользуйся ими экономно и пополняй, когда наступит сезон.

— Спасибо, прабабушка.

— Меланья, послушай. Этот Лукаш — чудовище, ладно. Но ты хочешь создать другое чудовище. Послушай моего совета и не делай этого. Растопчи его черное сердце, но потом начни жизнь как обычная девушка твоего возраста. Поищи себе нормального мужчину и сделай так, чтобы он полюбил тебя. Дар — это не протез. Его нельзя так употреблять. Мы женщины, и мы люди. Мы должны жить как люди.

— Я, наверное, не умею, бабушка. Это слишком долго длилось.

Прабабушка вздохнула.

— Ты все равно будешь вынуждена. Научишься. Короткий путь нам всегда мстит. Ты знаешь, что делать с браслетом. Ты будешь иметь над ним власть только тогда, когда будешь носить ликопеон, а ты должна будешь иметь свой. Не снимай его никогда дольше чем на несколько часов. А в полнолуние даже ни на минуту. Ты запомнишь?

— Да.

— И отошли его тотчас же, когда он сделает свое.

Тишина.

— Меланья?

— Я дам ему знание. И дам ему себя.

Старая женщина глубоко вздохнула.

— И ты думаешь, что это так просто. Боже милостивый, тебе это не удастся. О каких-то вещах ты должна узнать сама. В этом я не смогу тебе помочь. Пожалуйста.

Прабабушка бросила два мешочка прямо в зеркало. С ее стороны стола. Меланья увидела, как поверхность стекла расступается, как по ней, словно по поверхности пруда, расходятся круги. Мешочки упали на стол, зеркало некоторое время волновалось, потом успокоилось. В нем по-прежнему была видна бабушка, по ту сторону стола сидящая в теплом свете лампы от «Тиффани».

Она держала два сплетенных серебряных браслета. Бросила их в зеркало легким движением руки. Они с металлическим звуком ударились об инкрустированную поверхность, едва не разбив фарфоровое блюдце. Меланья осторожно подняла их и разъединила.

— Ликопеон. — Браслеты выглядели странно, как серебряные фрагменты позвоночника какого-то неземного существа.

— Не нужно их туго застегивать, — сказала прабабушка. — Они сами подстроятся. И, слава богу, их не нужно прятать. Люди носят такие странные вещи, что никто не обратит внимания. Мне пора, доченька. И… Меланья.

— Да, бабушка.

— Мы еще будем видеться, но запомни, что в середине ноября будут мои похороны. Я надеюсь, что ты придешь.

— Бабушка!

— Всего доброго, Меланья.

Зеркало снова пришло в движенье, потом из него раздался тихий музыкальный треск, как у внезапно замерзающей воды. Прабабка исчезла, а вместо нее в зеркале появилось лицо Меланьи с мелкими чертами, обрамленное рыжими локонами, с ранкой полумесяцем, разрезающей черную бровь, с желто-зеленым синяком под красивым зеленым глазом. Зеркало вновь было зеркалом.

С усилием Меланья перенесла его на комод и поставила так, чтобы не видеть себя. Зажгла свет и отнесла чашку на кухню.

А потом пошла в ванную и открыла краны. Села на край, налила раковину теплой воды и добавила три капли эликсира. Красные, как кровь, кляксы растеклись, окрашивая воду в розовый цвет. Воздух наполнился запахом имбиря, розового масла и меди. Меланья достала из коробочки ватный диск и, морщась и постанывая перед зеркалом, начала промывать ранки на лице. Жгло невообразимо. Вода с шумом лилась в ванну. Было хорошо быть дома одной.

Уже скоро.

Уже скоро, сволочь!

Лежа в теплой воде, она чувствовала, как эликсир действует на рану, ссадину и синяки. Немного жгло, но более всего она чувствовала, как кожа стягивается и сжимается.

Наконец-то она наведет порядок. Меланья ощущала только гнев. Ее огромная, столько всего испытавшая любовь, длившаяся вопреки рассудку и всему миру, погасла в один вечер, как затушенная свеча. Тогда он ее даже не ударил. Просто сидел в комнате в расстегнутой рубашке, борясь с выкатывающимися из орбит глазами; его белое, как воск, лицо обвисло и так одеревенело от алкоголя, что он не мог даже говорить. Его ладонь, как змея, протянулась в сторону рюмки и опрокинула ее. Он бормотал: «На фто ты пялисся, ду-у-ра», а потом двинулся в коридор и упал без чувств на мешок. Меланья почувствовала вдруг, что в ее голове будто обломилась прогнившая ступенька. Она смотрела на его карикатурно худое тело, распластавшееся на паркете, слипшиеся космами длинные рассыпавшиеся по плечам волосы, полуоткрытый рот, из которого несло перегаром и ацетоном. Ей казалось, что она видит его впервые. Его брюки были отвердевшие от пятен и протертые на коленях, ноги — босые и грязные. И еще эти кучерявые черные козлиные волоски по всему телу.

Боже, что этот смердящий пьяница делает на моем полу?

Этот смердящий пьяница — твой декадентский мрачный князь, твой поэт. Твой бунт против мещанского быта. Это семь самых лучших лет твоей жизни, пропитых и улетевших в унитаз, как мерзкая водка. Твой Джим Моррисон.

Она поклялась отомстить, когда убирала с пола следы рвоты. Очень просто. Пришло время перелома.

Уже скоро.

Я открою мой гримуар.

Скоро. У нее было время до среды. В среду он возвращался с концерта. Заменял в какой-то группе, где гитарист из прихоти разбил кулаком двойное окно. Но и этой халяве конец. Слишком много приключений, слишком много погромов, а кроме того, играл он все хуже.

Два дня, чтобы все приготовить. Утром она должна отдать в агентство негативы и пленки, и упаси господи брать следующий заказ.

В тот же вечер Меланья вынула из тайника свой гримуар и впервые открыла его сама. Зажгла свечи и сидела над книгой нагая, с мокрыми огненными волосами, переворачивая плотные страницы пергамента. Рядом в педантичном порядке лежали пакетики с травами, стояли пузырьки с эликсирами. На куске замши, словно спящие металлические змеи, лежали два серебряных сегментированных браслета. Тонкие губы Меланьи шевелились. Монотонный шепот, тише решительного тиканья часов вначале, усиливался. Слова сливались, становились одной монотонной непонятной мантрой:

— Сатор, арего, ротас. Фрутимьере Ликаон! Ноакиль!

Голос усиливался. Она этого не слышала, потому что уже полчаса находилась в глубоком трансе. Меланья начала кричать. Все то же. По телу побежали мурашки. Посуда в серванте зазвенела.

— Сатор, арего…

Крик.

Через две улицы снопами искр взорвался трансформатор. Перед домом Меланьи погасли фонари.

— Сатор…

Во всей окрестности начали выть собаки. Хором.

* * *

Она до последнего была уверена, что не успеет. Но во вторник днем все было готово.

Листик из блокнота, исписанный бесчисленными заметками, содержал внушительное число птичек возле каждого пункта. Сделано. Сумка с ее одеждой и набором мужской размера XXL. Сделано. Жилье. Сделано. Сумка с фотоаппаратом, объективами. Сделано. Сделано…

Уже скоро.

Дома на столе лежал листок с запиской: «Уезжаю в избушку возле Беловежи. Одна. Забирай свои вещи и убирайся. Не желаю тебя больше видеть. Я возвращаюсь в воскресенье. До этого времени ты должен исчезнуть из моей жизни. Никогда больше не приходи и не звони. У меня есть настоящий мужчина. Меланья».

Он знал, что это за избушка. Они снимали ее однажды, во время одной из своих немногочисленных поездок. Провели там неделю, которую она долго считала самой лучшей в своей жизни. Сейчас он был ей совершенно безразличен. Что-то сломалось.

Она закрыла дверь на тот единственный замок, от которого у него был ключ.

Когда проехала Вышков, начал падать первый мелкий снег. Она чувствовала, как ее наполняет адреналин. Никакого больше бессилия. Действие. Сила. Дар. Машину заполнило хриплое пение. И Меланья пела вместе с магнитофоном. Кожа на ее лице, отражающемся в переднем зеркале, была безукоризненной. Никаких шрамов, никаких синяков.

О, братья волки, берегитесь приманки!

О, братья волки, берегитесь человеческой милости!

Лютый враг расставил на вас ловушки!

Беловежская пуща встречала зимней белизной и чернотой. Все, что не было белым, превратилось в черноту. Тем лучше. Смеркалось, по дороге носились полосы мелкого, как мак, снега.

Пан Окшановский открыл дверь сразу же, словно ждал ее. Худой, седой, усатый, полный настоящего невымученного дружеского расположения.

— Воcь и панна Мела прыехала, а я как раз падумау, ци не зрабиць чайку, а тут и панна Мела! Хай жа пани уваходзиць. Зараз чайку… и паести знойдзецца. Так холадна, можа пани замерзла?

Меланья вошла, оглушенная и ослепленная ярким светом и сельской вечерней жизнью, кипящей вокруг. На кухне в печке под конфорками гудел огонь, пел алюминиевый чайник. Разговаривал телевизор.

У нее взяли куртку и посадили в гостиной за старым столом под пристальным взглядом козлов, оленей и диких кабанов. Не было места никаким спорам и отговоркам, местечковое гостеприимство подхватило ее, как вода паводка, которой невозможно сопротивляться, в ней можно только утонуть.

— Наливочки, пани Мели, из сливы — для здоровья. И рыжиков. Сейчас рыжики редкость, таких вы уже нигде не покушаешь, только у старого Окшана. Няхай панна яшчэ сабе зайчыка пакладзе.

Меланья послушно резала, жевала, отвечала на бесконечные вопросы. Варенье на блюдечке возле стакана с чаем издавало невероятный запах вишен и миндаля, во дворе лаяли две дворовые собаки. Козлы, дикие кабаны и олени смотрели на нее со стен. И текли всякие местные новости-сплетни.

— Я сразу почувствовал, что он наделает проблем. Я даже госпоже профессор это сказал. Я сказал: «Пани Симона, он в пушчы не разбирэцца…» И што Мела мне скажа? Было правдой! Я людей разумею.

Пан Окшановский что-то говорил, рассказывал, подливал. Здесь никто не страдал непонятными декадентскими сомнениями, никто не пылал ненавистью к себе и ко всему миру. Никто не напивался до бессознательного состояния, никого не тошнило на пол. Здесь никого не избивали. Было тепло, уютно, просто и безопасно.

У меня тоже будет такой дом. С вареньем, рыжиками и всей этой гостеприимностью. Светлый и живой. Мой. Уже скоро.

Собаки смолкли. Откуда-то издалека, из глубины леса раздался дикий, первобытный вой. Слаженный, как в церкви, хор звериных голосов плыл тоскливой грустной нотой. Звук появился и, как прервавшаяся мелодия, пропал.

— Слышит пани, как они поют? Зимой будет о-го-го… Гэта Максим, скажу я вам, что с войны я такого волка не видывал. Как теленок, если бы на лапы встал. Этому барану вельми хателася на яго радиоошейник нацепить, он его месяц выслеживал. Максима не схватить! Он слишком умный.

Во дворе было темно. Меланье уже нужно было идти, но она понятия не имела, как ей вызволиться. Было так чудесно сидеть, запивать крепким чаем наливку и наслаждаться спокойствием, но не за этим она приехала. Она приехала, чтобы отомстить и освободиться.

— Пан Станислав, а избушка готова? Мне уже нужно лечь. Утром нужно снимать, потому что хороший свет.

— Да, готова, готова. Я протопил, так что пани Меле не замерзне. Только я думал, что пани с группой, а не одна. Не лепей ли пани тут застацца? Отсюда да пущи недалеко, а в избушке что, там и живого духа нет и живой души на несколько километров. И страшно, как ни крути, одной женщине — волки поют.

— Но я должна быть там. Да и люблю работать одна. Ничего со мной не случится, а мне уже так хочется лечь. А вы знаете, что пуща мне знакома, я не пойду слишком далеко.

— А я сейчас принесу ключ. Потому что панна Мела — это вихрь. Все ей уже, уже, уже. А мне здесь, панна Мела, скучно. Сейчас никто не приезжает, а у нас здесь конец мира. Дальше только пуща, Россия и ад. Ни живой души… — Он скрипнул стулом, а потом пошел в сени, стуча протезом.

— Пан Станислав, я приду, мы поболтаем, выпьем, но позже. Сфотографирую что нужно и приду. Правда.

К избушке вели дорожки, которые становились все хуже и все больше были засыпаны снегом, наконец остался едва различимый тракт, по которому давно никто не ездил.

Маленький охотничий домик стоял прямо на окраине леса, окруженный соснами и безлистными в это время кустами жасмина. Когда Меланья подходила к двери, она чувствовала, как громко стучит ее сердце, круг света от фонаря в руке слегка дрожал. Ветви касались лица, и в каждой тени пряталось чудовище. Плоское, двухмерное, из черноты и белизны. С белым лицом, покрытым черной щетиной, с глазами, как колодцы ада, со сросшимися бровями. С карикатурно худыми, не знающими жалости руками душителя. Черный князь. Вампир. Дамский боксер. Поэт.

Мое собственное чудовище.

Она открыла замок большим ключом, а потом зажгла внутри свет. В сенях, на кухне и в избе. И только когда везде стало светло и ничего не пряталось по углам, принесла из машины свои вещи и закрыла дверь на тяжелый засов, напоминающий деталь танка.

Печка на кухне была горячая. Она положила несколько поленьев на раскаленные угли, поставила чайник, а потом разложила на клеенке кухонного стола свои вещи.

Гримуар.

Вся коллекция трав в полотняных мешочках, наливки в маленьких аптекарских пузырьках темного стекла, три ампулы демерола, большой шприц, бутылку настойки из дягиля, бутылка… с костью, в фирменном пакете из супермаркета, упаковка маленьких свечей в металлической коробочке, мел, спички. Пол-литра крови дикого кабана в пластиковой бутылке.

И кожаный мешочек с двумя браслетами, блестящими подобно хвостам металлических скорпионов.

У нее было уже все, что нужно.

А если он не придет? Если единственный раз в жизни в нем взыграет честь и он на самом деле уйдет?

Тогда все закончится прекрасно. Тогда и только тогда. Это его последний шанс. Тогда она испечет эту телятину, выпьет настойку, возможно, действительно сделает какие-то снимки пущи, во всяком случае они пригодятся для портфолио, и вернется домой. А потом попробует начать жить обычно. Прабабка будет в восторге.

К сожалению, Меланья знала, что это слишком красиво, чтобы стать явью. Придет. Придет сразу же, как только прочитает ее записку. Он любил ее на свой манер, своим затуманенным алкоголем, наркотой, декадентством психопатическим образом. Она была его собственностью. Его собственной рыжей и верной обожательницей. У нее была квартира и деньги. Ценности, которых он не признавал, разве что нуждаясь в бутылке или наркоте. Разве что некоторое время нуждаясь в крыше над головой. Кроме того была еще ревность. Чувство, которое двигало им. Он завидовал всем всегда и во всем. Он приедет.

Мрачный князь приедет, чтобы навести порядок в своих угодьях.

Уже скоро.

Он всегда приезжал. И всегда как-то ее находил. У матери, на работе, на фотосессиях, у подруги. Всегда. Словно у нее был встроенный чип. Приезжал и вновь воровал ее сердце только ему известным способом. А когда она становилась податливой и мягкой как воск, вил из нее веревки. Он был настоящим гением манипуляции, во всяком случае на трезвую голову, всегда находил те самые слова, которыми мог ее подчинить, сделать послушной, влюбленной или, если была такая прихоть, опустить до дна пекла.

Когда она выпила чай, в избушке стало тепло. Мягкий желтый блеск тек через маленькое окошко, а ледяной ветер во дворе сыпал пеленой мелкого снега. Снаружи, со стороны пущи или с замерзшего исполосованного ветром поля, заросшего какими-то сухими стеблями, эти окошки должны были казаться убежищем. Если кто-то стоял там и мерз, он должен был тотчас же вспомнить о горячем чае с вареньем, теплой кафельной печке, о густом живительном запахе елей.

Она, насколько это было возможно, завесила окна, потом разделась донага, положила на пол снятую со стены колючую жесткую шкура дикого кабана и уселась на ней, ощущая, как острая щетина колет ягодицы.

Вокруг стояли горящие свечи, на нескольких блюдцах и крышках от банок тлели травы и небольшие кусочки смолы, наполняя кухню тяжелым, как ладан, дымом. Меланья открыла гримуар, ее локоны горели, как огонь. Некоторое время она глубоко дышала носом, а потом развела в стороны руки.

— Сатор… Арего… Ротас… Фрутимере Ликаон!

И опять все с начала. Шли минуты. Дым поднимался от блюдец, заполнял кухню и ложился слоями. В нем двигались спирали и вычурности. Меланья сидела, запрокинув голову назад, ее тело дрожало в вибрациях.

— Фрутимере!

Она не чувствовала, что качается, стоя на коленках, что двигает бедрами, слово экзотическая танцовщица; руки свисали вдоль тела. Дар плыл сквозь нее прямо из земли, словно медленный огонь. Огоньки свечек отклонились в сторону.

— Ликаон!

В машине включилась сигнализация.

Меланья вышла на опаляющий невыносимый холод, завернувшись лишь в колючую желтовато-коричневую шкуру кабана, как в палеолите. Протянула руку к машине и отключила сигнализацию. Та еще два раза подала сигнал и замолчала.

Пуща вокруг стояла в кромешной тьме, только снег светился мертвенно-бледным светом, в небе, словно слегка надкушенный плод, висела луна и заливала все вокруг ртутным блеском. На поле ложились черные тени. И тут Меланья услышала вой. Мощный громкий вой волка-охотника. В нем была сила и достоинство, и целая бездна первородного хищника.

Близко.

Очень близко. Они слышали. И ее тянуло туда.

Она вернулась в дом, чувствуя, как стучит ее сердце. Начиналось.

Транс еще вибрировал в голове, когда она вновь уселась на шкуре, положив перед собой овальный кусок мяса с торчащей белой, будто фарфоровой, костью. Ее губы двигались, заклинания повторялись одно за другим.

— Сатор…

Игла вошла в резиновую крышку ампулы, игла шприца вошла до упора.

— Арего…

Меланья сжала мясо бедрами и ввела в него демерол, ввела осторожно, чтобы не задеть себя. В нескольких местах. Обильно. Знакомый ветеринар сказал: «Остановит бегущего слона». Потом, не меняя иголку, наполнила шприц содержимым некоторых наливок из своих темных бутылочек и ввела еще несколько шприцев в мясо.

Транс ослабевал. На его место пришел страх.

Уже скоро.

Она оделась. Белье, колготки, легинсы, свитер, байка, куртка, сапоги. У нее было такое впечатление, будто она делает это впервые. Непослушные пальцы не справлялись с пуговицами, молниями и липучками. Сердце билось, словно повешенный в горле колокол.

Меланья вышла из избушки с тяжелым пакетом в одной руке и фонарем в другой. Из кармана куртки торчала бутылка с кровью. По скрипящему снегу, окутанная лунным светом, пошла прямо вглубь пущи. Как во сне. Прямо на вой волчьей стаи.

Она не видела их. Слышала треск веток, хруст снега, что-то пробежало на границе дорожки света от фонарика. Но она их чуяла. Они были вокруг. И чуяли ее.

Меланья шла несколько минут, пока не оказалась на небольшой полянке, окруженной засыпанными снегом кустами.

Все. Хватит.

Меланья протоптала небольшой круг в мягком снегу, потом положила на нем мясо, а пакет методично свернула и сунула в карман. Ее руки дрожали так, словно она вышла на мороз прямо после душа. Желудок свело. Она делала то, о чем давно мечтала, и умирала от страха. Она была на самом краю, готовая прекратить это, пока еще не поздно.

Никогда.

Уже скоро.

Нелегко было оставить следы бутылкой с насадкой. Руки тряслись, и кровь начинала застывать на насадке, торчащей на горлышке бутылки. Знаки выходили кривые, кровь замерзала. В конце концов Меланья сняла насадку и исправила символы, выливая алую жидкость в снег тонкой струйкой, потом окунула палец в кровь и все поправила окончательно. В ацетиленовом свете луны знаки казались черными. Несмотря на мороз, тяжелый железистый запах щекотал ноздри, вызывал тошноту, как на бойне. Но ничего. Будет еще больше. Намного больше. Вот тогда только и будет бойня.

Уже скоро.

Закончив, Меланья отправилась назад по своим следам, всматриваясь в них при свете фонаря. Она находилась на грани срыва. Ей понадобились все силы, чтобы в истерике не броситься стремглав вперед, в лес. Шла, сжав зубы и вздрагивая от каждого треска и от каждого шороха. Шла по своим следам. Она видела также следы стаи, круглые, как печати, лапы, которые пересекали ее дорожку, настигали, преследовали.

Вой стаи раздался так внезапно, что она едва не закричала. Близко. Очень близко.

Дорога назад показалась в два раза длиннее, чем когда вела в противоположную сторону.

Когда она увидела освещенные окна избушки, уже не могла сдержаться и побежала.

Захлопнула дверь, оперлась о нее спиной, а потом очень медленно и методично собралась с силами. Проветрила кухню от дурманящего запаха трав и ладана, убрала выгоревшие свечки, вытерла написанные на доске мелом знаки. Чувствовала, как в голове звенит от усталости, но еще не могла идти спать. Вновь подбросила дров в печь и поставила на огонь кастрюлю. Потом вынула из сумки свою дорожную лабораторию: несколько судочков, мисочки из закаленной стали, бутылочки с настойками. Вновь открыла гримуар.

В пятнадцать минут второго закончила. Отлила полстакана из бутылки с настойкой дягиля и долила янтарной дымящейся жидкостью из металлической мисочки. Лукаш терпеть не мог травяных наливок, но ничего другого здесь ему не найти. Ему придется сделать исключение и все-таки выпить из этой бутылки с дягилем. В этот единственный раз. Потом уже ему больше не пить.

Она заставила себя все вымыть, а затем спрятала все свои вещи. Бутылочки — опять в шкатулки, травы — в мешочки, а все вместе — в специальную сумку. Наверху осталась сумка с фотоаппаратом, объективы, коробки с пленками. Фильтры. То, что ожидаешь обнаружить у фотографа во время работы.

И еще бутылка травяной настойки.

И два странных серебряных браслета, как сороконожки из ртути, лежащие в замшевом мешочке.

Меланья вынула из мешка спальник и разложила его на старом проваливающемся диване в избе. Где-то под потолком упорно хрустел шашель, прокладывая в бревнах дома свои коридоры. Трещали в печи дрова и шумел огонь.

Волки выть перестали.

* * *

Будильник, словно удар в лицо, вернул ее в реальность. Она выключила его на ощупь, прекратив электронное тявканье, и лежала в темноте в блаженном беспамятстве пробуждения. А потом все навалилось на нее разом. Лукаш, его сухие бешеные кулаки, его черные мысли и его гнев. Ссоры, крики и свинцовые слова, убивающие все, как выстрелы из карабина. Вой волков и ледяное электричество Дара текли в ее жилах. Слезы, паучьи буквы гримуара и липкий, дурманящий запах ладана обволакивал мозг тяжелым химическим похмельем.

Меланья вскипятила воду и наспех, как попало, умылась в тазу. Без ванны она все равно чувствовала себя грязной. Пригубила несколько глотков кисловатого растворимого кофе и оделась.

На улице начинало понемногу светать. Снег перестал идти, но таять не собирался. Было холодно. Она пошла по той же дороге, что и ночью, явственно различая свои слегка припорошенные снежной пылью следы. При дневном свете страхи исчезли, осталось лишь отчаяние. Вернулся и гнев. Не знающий жалости и прощения гнев разочарованной женщины.

В какой-то момент она уже подумала, что потеряла ту поляну, но оказалось, что поляна была, но только немного дальше, чем ей казалось. Она знала, что должна будет пройти эту дорогу еще три раза, поэтому пыталась запомнить как можно больше деталей. Кусты можжевельника, столпившиеся, как зеваки, вокруг места происшествия, старая кривая сосна, на которой обрубок сломанной ветки напоминает морду смеющегося верблюда. Старый дуб с овальным дуплом, похожим на кричащий рот.

А потом она вышла на поляну и нашла их. Четыре или пять волков лежали вокруг, как бурые шерстяные мешки. Подходила она осторожно, ноги были тяжелые, словно оловянные. Меланья еще никогда не видела их так близко. Во всяком случае диких. Те, что в зоопарке, выглядели жалко, совсем как худые, неухоженные дворовые собаки. А в объективе…то, что она видела, делая снимки, не казалось ей реальным. Мир, прошедший сквозь фотоаппарат, становился художественным творением, а не реальностью. Сейчас же перед ней лежали настоящие хищники, поросшие лохматой бурой шерстью. В середине поляны, поперек кровавого кабалистического круга, лежал на боку огромный, матерый волк, сложенный как бульдозер, невдалеке, зарывшись мордой в снег, лежал еще один, немного меньших размеров, возможно самка, дальше еще два. Один лежал без движения, другой же жалобно скулил, трогая носом обездвиженную волчицу. Увидев Меланью, волчонок вздыбил шерсть и попятился, скаля мелкие зубы и зло рыча.

Самец тяжело дышал, его бока ходили ритмично, как кузнечные мехи, задние лапы время от времени дергались, словно волк пытался подавить в себе действие лекарства. Меланья подошла к нему очень осторожно, с каждым шагом преодолевая внезапное мускульное сопротивление. Она была уверена, что этот матерый волк вдруг одним рывком станет на лапы и спустя секунду бросится на нее. Оскал пасти рождал уважение. Казалось, клыки были размером с ее пальцы. Одним ударом такая челюсть может размозжить кости.

Меланья стала на колени прямо перед ним и зубами стащила рукавицу. Очень медленно сунула руку в карман, ни на минуту не спуская взгляд с полуоткрытого глаза, затянутого голубоватой дымкой, и достала из кармана ликопеон.

Разъединила браслеты, а потом взяла очень осторожно и больший из них застегнула на правой лапе самца. Убрала пальцы.

Мелкие причудливые звенья легли свободно, а спустя некоторое время раздалось тихое металлическое позвякивание. Браслет пошевелился, а потом стал извиваться. Щелкнул замок, отливающие серебром звенья обхватили волчью лапу.

Меланья застегнула свой браслет и почувствовала такое же деликатное, холодное металлическое движение на запястье. Ликопеон подстраивался.

И еще это…

Она с трудом подтянула соединенный липучкой рукав зимней куртки, а потом вынула из кармана швейцарский перочинный нож. Дрожащие пальцы не слушались, но, едва не сломав ногти, ей удалось открыть самое маленькое, острое, как скальпель, лезвие. Она набрала в легкие воздуха и, до хруста сжимая челюсти, сделала надрез на запястье. Боли почти не было.

И почти не было крови.

Она сжала ранку пальцами и смогла выдавить дрожащую загустевающую каплю, которая упала прямо в волчью пасть, как рубин. Самец нервно сглотнул. Меланья очень медленно протянула ладонь и слегка погладила большой круглый бок, покрытый жесткой зимней шерстью.

— Ничего не поделаешь, — прошептала она.

Это все. Меланья встала и, не спуская глаз с хищников, попятилась назад. Маленький волчонок ни на минуту не переставал рычать, а когда она стала пятиться, бросился на нее, прогоняя с поляны и от своей стаи.

В избушку она вернулась по своим следам. Это все. Теперь нужно только ждать.

Недолго.

Уже недолго.

Она успокоилась, заклеила пластырем ранку, которая наконец-то начала пощипывать, а потом села в машину и поехала в Гайновку искать приличный кофе и завтрак.

Она заказала кофе в гостинице, но оказалось, что не может есть. Она слушала резкие, покрикивающие гортанные звуки речи группы немецких охотников в зеленых или пятнистых рыже-зеленых камуфляжных куртках бундесвера и тыкала вилкой в остывающую яичницу. Руки дрожали

Звуки немецкого языка достигали потолка, порой в нем всплывали немногочисленные более-менее различимые слова: «да», «нет», «после пущи», «например» и взрывы смеха.

Уже скоро.

Сегодня ночь.

Он войдет в квартиру, бросая куда ни попадя куртку, а потом найдет записку. И станет читать ее с растущим сомнением на лице. Сомнение перерастет в гнев, а потом в ярость. А потом он схватит куртку и бросится сюда. Но не сразу. Сначала найдет большую бутылку зубровки в баре и прикончит ее.

А если нет?

Если приедет уже завтра под утро каким-то ему только известным образом?

Это невозможно. Он всегда заглядывал в бар, хоть она и следила за тем, чтобы в доме не было водяры. Но он знал, что после такого ее отъезда что-то могло остаться. Немного виски? Полбутылки вина? Он чувствовал алкоголь через плотно закрытые пробки. Найдет.

Она наколола на вилку кусочек остывшей неаппетитной яичницы и попыталась протолкнуть ее в сдавленное горло.

Нужно есть.

Чтобы были силы.

Она ходила по лесу. Сверкающий снег блестел и скрипел под ногами, облачка пара от дыхания поднимались в неподвижном воздухе, через равные интервалы раздавался металлический треск затвора фотоаппарата и визг мотора. Мир, закрытый в стенах объектива, ограниченный четырьмя углами прицела, подчеркнутый яркими картинками процессора, казался контролируемым и безопасным. Мир фотографии. Плоский, безобидный и взятый в рамки. В нем можно изменить резкость, иногда освещение, диафрагму и фильтр. Неподвижный.

Ей нужно еще сутки — так ли это много?

Она переписала время прибытия поездов и автобусов. Сфотографировала церковь. В обеденное время, как и обещала, навестила старого Окшановского и поболтала с ним. Момент был выбран удачно.

В избушку она вернулась вечером. Сердце колотилось, ладони были потные, она была уверена, что Лукаш в любой момент выскочит на нее из какой-нибудь тени, разгоряченный, бешеный и слегка пьяный. И ко всему этому униженный. И опасный.

Ничего не случилось. Избушка стояла в темноте и в тишине, не выделяясь на стене леса. Меланья разожгла огонь и оставила открытой дверцу печки. Она сидела, попивая чай из металлической кружки, и смотрела на пламя, пожирающее разгоревшиеся поленья. Семь лет! Семь лет на привязи!

Ночью проснулись волки. Их вой был на редкость долгий и протяжный, наполненный болью и одиночеством. Выл только один волк, и это не был голос главаря стаи. У того голос глубокий, хищный, и она его начинала различать.

Меланья лежала в темноте, глядя на светящиеся зеленым цветом цифры будильника, и слушала. Самец молчал.

Он отозвался позже, вырывая ее из серого пограничного состояния сна. Звук его был такой страшный, что она почувствовала, как мурашки побежали по голове, и она свернулась в спальном мешке, боясь даже пошевелиться. Вой раздавался очень близко, совершенно не оттуда, откуда было слышно далекое тоскливое завывание всей стаи. Он разрезал ночное небо на части, но кроме песни волка-охотника в нем звучал ужасный хриплый крик человека. Это был голос из ада.

Боже, что я наделала?!

Но было уже поздно. Круг стал вращаться.

Страх наполнил следующий день.

И ожидание.

Она пробовала фотографировать, ходила по лесу, гуляла по Гайновке. Деревянные строения, лающие собаки, дым из печных труб. Дорога, засыпанная мелким снегом. Она не очень понимала, где ходит. Она видела Лукаша. Его отсутствующее каменное невыразительное лицо, черные глаза, которые смотрели вглубь себя, и сжатые в гневе полные широкие губы. Напряженные от ярости мышцы деформировали худое лицо с ввалившимися щеками. Мрачный князь приближался.

Она чувствовала, как он приближается.

Он уже успел немного протрезветь, и теперь направлялся сюда. Окутанный облаком своей вампирской любви и вампирского гнева, он ехал в кабине грузовика, в поезде или в автобусе. Ехал к ней.

Приближался.

А она была не готова. Само ожидание оказалось мучительнее, чем она предполагала. Почти невыносимым. Часы, проведенные в напряженном ожидании у шумящей кухонной печки со сжатой в руках покрытой эмалью чугунной кружкой с чаем, выжигали ее изнутри, как пламя. Она слушала, вздрагивая от каждого шороха, от каждого скрипа снега, от каждого треска поленьев в печи.

Уже скоро.

Но еще не сейчас.

Черным покровом спустились ранние ноябрьские сумерки. Меланья ждала. Наряженная, сконцентрированная, по уши нашпигованная адреналином. И надеялась, что он не придет. Что все-таки использует свой шанс. Просто заберет диски, которые еще не продал, свои манатки, бумаги и уберется. Да только она была слишком хорошим донором. Всякая следующая попытка и каждый следующий год для него означали, что она была просто-напросто безнадежно зависима. И он был прав.

До недавнего времени.

Пока не прорвало. Спустя семь лет. Меланья с сожалением покачала головой и сделала глоток из горячей кружки.

И тут он вошел.

Просто вошел.

Она испугалась стука открывающейся двери и замерла на покосившейся табуретке возле очага, но вид Лукаша не испугал ее. Он не выглядел так устрашающе, как в ее воображении, был обычным. Как всегда. И жалким.

Он дрожал от холода, а его черные глаза были полны слез.

— Малышка… — Он протянул к ней руки, и, прежде чем смогла опомниться, она уже направлялась к нему, чтобы прижаться к его худому телу и позволить ему утонуть в своих рыжих волосах.

— Я должен был с тобой поговорить. Я должен был… Что ты делаешь, Меланья, что ты делаешь? Ведь мы…

Над лесом пронесся стальной зов охотящейся стаи. И вернулись силы. Память. И Дар. Меланья остановилась на полпути.

— Нет! — слово хлестануло, как бич.

— Что-о?! — Он еще даже не разозлился, только удивился.

— Сколько раз еще этому повторяться?! Хватит! Довольно! Убирайся отсюда и из моей жизни! Я больше не буду подтирать за тобой. Больше не буду из-за тебя плакать. Хочешь подохнуть? Подыхай, а я хочу жить!

Он сделал несколько шагов и тяжело опустился на стул у стола. Как очень уставший человек и такой несчастный, что печаль въелась в его лицо, как мазут. Он соединил пальцы худых ладоней, положил их на поверхность стола и смотрел на нее каменным взором.

— Мы все-таки можем поговорить? После всех этих лет, которые прожили вместе? Ты думаешь, что достаточно записки? Два слова — и убирайся? После всего, что мы пережили?

— После всего, что я с тобой пережила. Что ты вообще помнишь из этих лет? Хоть что-нибудь? Может, то, как ты, окровавленный и голый, орал на балконе, а я пыталась втащить тебя в комнату? Или как разгромил мне квартиру? Я не помню тебя трезвым.

— Конечно! Твоя вылизанная мещанская квартирка! Только это и важно! Что я не хожу на работу в костюмчике? Что я художник?

— Да?! А что ты делаешь, художник? Играешь в ресторане? Пишешь стихи на салфетках? Одно в полгода.

Он был задет. Он вскочил из-за стола, но остановился. Пальцы на его руках побелели, когда он судорожно сжал их и вынужден был упасть на стул. Его окаменевший от гнева взгляд опустился на бутылку настойки из дягиля. По щеке покатилась слеза. Он протянул дрожащие пальцы и схватил стоящий рядом стакан. Толстое стекло застучало о горлышко бутылки. Меланья замерла. Он должен был это выпить.

Но не выпил. Поднял стакан, понюхал содержимое, скривился и отставил стакан на покрытый старой клеенкой стол. Уронил лицо в ладони.

— Когда-то ты была другой, — произнес он глухо.

— Когда-то я была глупа. Ты все из меня высосал, подонок. О чем еще ты хочешь поговорить?

Он должен был это выпить.

— Ты и правда не помнишь ничего хорошего? Ты хотела бы, чтобы я был одним из этих прилизанных уродов в галстуках?

Она помнила. Она прекрасно помнила, но это уже не действовало.

— Я помню, — спокойно произнесла Меланья. — Помню также достаточно много дурного. Просто уйди. Тебя уже нет в моей жизни. Это конец.

Он поднял стакан и выпил. Стакан, вмещающий двести пятьдесят миллилитров. За два приема. А потом посмотрел на нее стеклянными глазами, полными слез.

— Не уходи, — произнес он. Когда-то достаточно было только звука его голоса. Когда-то.

— Я остаюсь, — с издевкой произнесла Меланья. — Это ты уходишь.

— Поговорим? — произнес он с мольбой в голосе. Нашел в кармане смятую пачку и прикурил сигарету дрожащими руками.

Руки у него дрожали всегда. Уже давно. Был Лукаш трезвый, пьяный или обкуренный, его руки дрожали так, что иногда он с трудом орудовал зажигалкой.

— Но мы ведь разговариваем.

Тишина.

В печке гудел огонь. Травы настойки работали в тишине.

Он выпил еще один стакан, немного поменьше. Граммов сто пятьдесят.

А потом начал говорить. Она не слушала. Это был один из его бессвязных монологов, который повторить невозможно. Что-то для него было важно, но что, он точно не знал, сюжет путался, но главным образом речь шла о том, что мир мерзок, жизнь несправедлива от самого основания, а Меланья была в ней единственным светлым пятном. Она слышала это уже сотни раз. Начиналось все со стандартного: «Только ты, слышишь, только ты, все остальное дерьмо», а заканчивалось: «Ты сгноила меня, дрянная девка!»

Она начала на него кричать. Даже не подозревала, что способна до такой степени повысить голос. Ссора была как битва на мечах. Ей даже казалось, что она видит эти стальные слова, острые как бритва, обходящие его пьяные дурацкие обещания и каждую минуту плавающие в крови. Она сказала ему все, что всегда хотела сказать, но боялась, и даже больше. Она нашла слова, которые ранили не хуже, чем ее горечь и гнев.

— Кроме того, мне нужен мужчина. Мужчина, слышишь ты, мерзавец, а не пьяный импотент c обвисшим членом.

Он запустил в нее бутылкой и перевернул стол. Она еще никогда в жизни не доводила его до такого бешенства. Она выбежала во двор. Прямо в чистое поле под горящей кровавой луной. Было почти совсем светло и серебристо-белоснежно. Ненатуральный ртутный мир. Он выскочил за ней и почти ухватил ее за свитер. Она вырвалась и почувствовала дуновение ветра на лице, когда его кулак промелькнул в нескольких сантиметрах от ее лица.

Меланья убегала. Легко оторвалась от него и побежала по протоптанной ею же тропинке, ведущей на волчью поляну. Она слышала его дыхание за спиной и треск веток, в которых он заплетался, беспорядочно размахивая кулаками во все стороны. Она остановилась и обернулась. Он потерял ее из виду и теперь метался по лесу, плача от ярости, пиная деревья и извергая ругательства. Не хватает только, чтобы он выместил весь гнев на деревьях и вернулся к избушке. Позвать его? Он поскользнулся на снегу и упал, а потом беспомощно барахтался на земле, худой, как паук. Раз так легко удалось от него убежать, он уже не казался таким опасным.

Адреналин привел к тому, что внезапно Меланья начала смеяться и хохотала все более истерически.

— Ну, иди сюда, хрен драный, покувыркаемся!

Он услышал ее, взревел: «Я убью тебя, сука!» — и бросился в ее сторону, как дикий кабан.

И когда она уже стояла на поляне в протоптанном круге кровавых знаков, в мертвом блеске огромной луны, вдруг ей перестало быть весело. Ей некуда было бежать. Волков не было. Никого не было. Только рассвирепевшее пьяное чудовище из черноты и белизны. С глазами пустыми, как пушечные стволы.

Первый удар обрушился на нее как цеп. Он попал наотмашь куда-то по ребрам, сразу повалив на землю. Удар по бедру отозвался у нее в мозгу. И тогда она вдруг поняла, что нет никакого Дара, есть только пьяный зверь, которого она заманила в далекую нелюдимую пущу, чтобы он забил ее до смерти.

Следующий удар попал ей куда-то в голову, еще один — по скуле, третий — по губам. Каждый был как взрыв звезды. Свой собственный крик она услышала издалека.

Он схватил ее за волосы и поставил на ноги. В его глазах пылало безумие. Приближалась смерть. Сейчас. Здесь. На пустой лесной поляне под серебристой луной.

— И где этот твой настоящий мужчина, сука? — процедил он сквозь зубы, занося дрожащий худой кулак аж за спину.

И тут-то она услышала вой. Громоподобный неандертальский рык, заканчивающийся подвывающей волчьей интонацией. И вновь поверила.

Плюнула ему в лицо слюной и кровью и улыбнулась красивой улыбкой.

— Уже идет сюда.

Она слышала хруст снега, треск веток, слышала, как что-то неудержимо, подобно локомотиву, мчится к ним. Все быстрее. Над лесом раздался глухой, ни на что не похожий хрип. Как грозный рык льва, как рев разъяренного мужчины, как ворчание волка.

Лукаш отпустил ее волосы и протрезвел.

— Что это? Что это такое? — произнес он со страхом и претензией в голосе.

И замолчал.

В долю секунды он был сметен в сторону огромной массой из мускулов и шерсти, которая выскочила откуда ни возьмись и ударила в него, как разогнавшаяся фура.

Она не видела деталей. Невдалеке на краю поляны сбились в клубок два тела.

Одно огромное, заросшее темно-коричневой шерстью, а другое худое, двухмерное. Из черноты и белизны. И алого цвета.

У того огромного она видела только треугольные мужские плечи, взъерошенную шерсть на шее сзади и торчащие треугольные уши. Он тряс головой, как разъяренный дерущийся пес, и был само движение. Лязг мощных челюстей, злой рык, торчащая шерсть. Где-то в стороне в черных брюках, промокших от крови и мочи, торчали худые ноги Лукаша в ковбойских ботинках, конвульсивно пропахивающие снег стесанными каблуками. А над всем этим разносился ужасный крик, высокий, почти женский. Как выстреливший в небо столп смертельного страдания и смертельного страха.

Сплетенные тела перекатились в заросли кустов, с невысокой сосенки осыпался снег. В течение нескольких минут она видела бок и ноги чудовища, изогнутое плоское собачье бедро и человечью ногу, неестественно длинную, поросшую шерстью стопу, опирающуюся на землю одними пальцами. Когти были вбиты в замерзшую землю, волк где-то в густых кустах уперся передними лампами и дернул головой с треском раздираемого мяса. Крик поднялся на октаву и стал невыносимым.

Ноги Меланьи словно налились свинцом, в голове гудело. Весь мир поплыл перед глазами вместе со свистом ударившей в голову крови. Мне нельзя потерять сознание! Не сейчас! Пусть это закончится! Господи, хватит, пусть он наконец умрет!

Из кустов по-прежнему раздавался треск веток, из них доносились звуки отчаянной борьбы. Человек и животное. Она не знала, кто из них кто. И не могла бы сейчас сказать, кого из сцепившихся у ее ног существ назвать чудовищем. Крик Лукаша разрывал ей сердце. Он звал ее. Умолял о спасении. Хрипел. Она слышала, как он давится и тонет в собственной крови, текущей из разорванных артерий.

Вдруг что-то рвануло из высохшего малинника и кустов можжевельника, из них выскочил Лукаш. И тут же свалился на землю, он до пояса по-прежнему был в кустах, но поднял голову, жестом умолял ее, протягивая к ней руку и красную от крови ладонь, на которой недоставало одного пальца. И вдруг одним резким движением его втянуло назад, а за ним остался на снегу след рыжей грязи. Раздалось рычание и громкий хруст, а потом крик прекратился.

Меланья стояла, чувствуя себя так, словно окаменела. Она почувствовала вкус крови и поняла, что все это время сжимает зубами согнутый указательный палец.

Она слышала треск раздираемого мяса, хруст костей, слышала эти огромные раздирающие мясо челюсти, слышала, как созданный ею оборотень разрывает и поедает Лукаша. Труп Лукаша.

Она ощущала спазмы в желудке и почувствовала, как внезапно сжало горло, и ее внезапно вырвало в вытоптанный снег.

Это должно было случиться.

Должно было случиться.

Ты была права, прабабка.

Она только не предвидела, что это наступит. Не предвидела боли. Не предвидела этого моря крови, заливающего все вокруг. Кровь была у нее на лице и даже на волосах. Она не заметила, как это случилось. Не предвидела вони разорванных внутренностей. Металлического смрада живодерни. Не предвидела этого отчаянного крика, который по-прежнему звучал в ее голове, и чувствовала, что он будет звучать в ней до конца жизни. Не предусмотрела, что будет так невозможно тяжело смотреть, как мужчину, которого она когда-то любила, разрывает в клочья разъяренная бестия.

Ничего не предвидела.

Но особенно собственного страха. Это совсем не то, что просто создать чудовище.

Совсем не то же самое, что потом посмотреть ему в лицо.

Она бежала. Сумасшедшим паническим галопом неслась сквозь ночной лес, сквозь бьющие ее по лицу ветки, снег, сыплющийся за ворот. Полированная сталь лунного света. Она почти не помнила своего бегства. Добралась до избушки, и тут до нее донесся громоподобный вой. Почти рычание. Волки вторили ему, но испуганно и неуверенно. Меланья запаниковала. Захлопнула двери и начала обеими руками толкать огромный засов. Проклятая толстая сталь засова словно приросла и не думала двигаться. Меланья толкала ее, дергала, но ничего не выходило. Она услышала скулеж и поняла, что это ее собственный голос. Волк шел сюда. Шел за ней.

Она оставила засов и спряталась в самый дальний угол избушки. Еще никогда в жизни у нее не было такой паники. Меланья свернулась калачиком и смотрела на дверь, зная, что та вот-вот откроется. Она не могла смотреть на эти двери и не могла отвести от них взгляд.

Меланья слышала, как он шел. Хруст снега под лапами, скрежет когтей на крыльце. Он шел за ней. Его вел браслет, кровь и заговор. Он чуял ее. И шел за ней. Не мог иначе — она сама его создала.

А потом Меланья услышала шарканье. Тяжелый стальной скрежет когтей о двери ощущала так, будто ей сдирали кожу с головы. Он пришел.

И просил, чтобы его впустили.

Меланья сползла по стене вниз и впала в кататоническое оцепенение. Он царапал дверь. В какой-то миг зацепил лапой ручку, она услышала стук собачки замка и скрип дверных петель. Повеяло холодом. Она опустила голову и уставилась в половицы. Она не могла на него смотреть. Была не в состоянии.

Там, в лесу, было светло, но так, как бывает ночью в глубине пущи. Меланья видела движение, пятна, формы, очертания. Теперь он стоял в освещенной кухне в свете яркой лампочки. Она слышала его тяжелое дыхание, ощущала резкий собачий запах, смешанный с ароматом крови и сырого мяса. Она смотрела на старые половицы. Видела в древесине сучья и волокна, мелкие красные кляксы ее собственной крови, которая капала из носа и с губ. Она смотрела в пол.

И тряслась, как никогда в жизни не тряслась.

А потом медленно, с большим усилием, подняла глаза. Только глаза, шея окаменела, голова сопротивлялась движению. Из горла вылетел тихий, невысказанный звук, не то писк, не то поскуливание, но она смогла преодолеть себя и посмотреть в глаза чудовищу.

Только на секунду.

Увидела его как на фотографии. В одной короткой, но полной деталей вспышке. Он не очень напоминал оборотней из фильмов. Немного, может, огромного павиана. Немного обезображенного какой-то страшной болезнью волка. И еще немного прокаженного неандертальца. Огромный черный нос двигался, ловя ее запах, кожа на покрытой гладкой бархатной шерстью морде морщилась, под губами блестели наполовину видимые зубы. Но глаза были совершенно человеческие, полные страха и безумия. Она посмотрела на него всего лишь раз и потеряла сознание. Мир провалился в черный туннель, удар об пол Меланья ощутила словно издалека. Она провалилась в темноту.

Сначала она была без сознания, потом, наверное, от невыносимой усталости уснула. Она прошла сквозь ссору, драку, ее едва не убили, потом на ее глазах совершилось кровавое убийство, которому она сама и была виной, и, наконец, она увидела чудовище. Не довольно ли?

Когда Меланья открыла глаза, было уже светло. В первый момент ей показалось, что она лежит на кровати, но в какой-то момент она поняла, что ошибается. Опухшее лицо, пульсирующая боль на губе, слипшиеся веки, бурые пятна крови на руках.

Убийца…

С этого момента она навсегда останется убийцей и ничего не сможет это изменить. Меланья была виновата. И свободна. Подняла голову и осторожно осмотрелась. Оборотня не было. Ушел?

В первый момент она почувствовала облегчение. А потом увидела его. Он лежал в углу на боку, свернувшись калачиком и скрестив выпрямленные на полу руки. Спал. Его ноги слегка подрагивали. Меланья встала и с опаской подошла к волку. Она все же решила рассмотреть его. Несмотря ни на что.

Он лежал, накрывшись несколькими стянутыми с кровати одеялами. За ночь немного изменился, его морда все больше становилась человеческим лицом. Похожий на черный трюфель собачий нос стал розоветь и разглаживаться, уши уменьшились, на них стали появляться складки. Она посмотрела на его руку с браслетом на запястье. Пальцы удлинились, но подушечки на внутренней стороне ладони по-прежнему были грубыми и черными. Спящий уже не казался таким ужасным. Кроме того, он линял. Шерсть лезла с него клочьями и толстым войлочным слоем устилала одеяла.

Достаточно было отстегнуть ликопеон и уйти, оставив двери открытыми. Пусть бы он вернулся в лес, как и советовала ей прабабка. Но она не могла решиться.

Меланья согрела воду в большой алюминиевой кастрюле и в чайнике, потом умылась. Вода в тазу сделалась бурой от крови. Глядя в треснувшее зеркало, висящее рядом с умывальником, она критически осмотрела свое избитое опухшее лицо и, вздохнув, достала бутылочку с бабушкиным эликсиром. Последний раз. Последнее, что сделал Лукаш в этом мире. Рефлекторно вспомнила о вздутом, неестественно раздувшемся брюхе спящего на другой половине избушки чудовища и содрогнулась.

Интересно, если бы охотник вспорол это брюхо, выскочил ли бы из него Лукаш? Бешеная, худая и пьяная Красная Шапочка со злобой в глазах и со сжатыми кулаками?

Она вымыла раны на лице, руки у нее тряслись. Убила. Или велела убить. Какая разница?

А потом вспомнила, как лежала на земле и на нее обрушивались удары кулаками и ногами. Она вспомнила, каково это — когда тебя убивают. Он не должен был.

Не должен был сюда приезжать. Не должен был ее мучить. Не должен был ее убивать.

В каждую, черт побери, минуту у него был выбор.

Она должна пойти в лес и проверить, не остались ли какие-нибудь следы, которые можно опознать. Это было страшно, абсолютно невообразимо, но необходимо. Она не могла себя заставить. Не могла даже посмотреть в ту сторону.

Она выпила чай. И поехала в Гайновку. Все выглядело так, как и прежде. Первый снег таял, ручьи воды текли с крыш и заливали улицы. Мир сделался серым и грязным, но выглядел как обычно. Люди без спешки передвигались по улицам, возле будок лаяли собаки. Словно ничего не случилось. Словно в нескольких километрах отсюда не родилось чудовище. Словно в мире по-прежнему существовали физика, медицина и рациональный мир. Словно что бы то ни было имело значение.

И тогда впервые в жизни Меланья почувствовала тяжесть Дара. Она привыкла относиться к нему как к чему-то очевидному. Восхищающая мрачная традиция ее семьи. Тайна, для которой она родилась. Немного хобби, а немного козырь. Теперь Меланья впервые почувствовала, что это работает. Что схватить на минуту основы мироздания и переплести их по своей воле, не ведая, что из этого выйдет, это такая тяжесть и такая ответственность. Что так легко совершить ошибку и совершить непредвиденное. Страшное. И оно станет потом твоей собственной жизнью. С чем нужно будет учиться существовать.

Я ведьма.

Дают ли еще молоко ваши коровы? Нормальные ли еще глаза у ваших детей? Люди, идет ведьма!

Это всего лишь такой талант. Кто-то умеет готовить, кто-то петь, а кто-то умеет делать так, чтобы мир на короткое мгновение сбивался с проторенного пути и делал что-то невозможное. Длинная череда бабушек, матерей, дочерей, которые хранили и преумножали знания в сфере непознаваемого. Которые умели изменять структуру реальности, но только очень поверхностно знали как, почему и какой ценой.

Она пообедала в гостинице, а потом вернулась в избушку к своему чудовищу.

Он по-прежнему спал, но все более неспокойно. Каждую минуту его сотрясали какие-то судороги, он переворачивался с боку на бок, сжигаемый горячкой. Жар и чудный травяной запах пижмы шли от него, как от раскаленной печи. Он изменялся и рос. Во всяком случае ей казалось, что он вытянулся. И по-прежнему линял. Теперь уже очень сильно. Клочья шерсти облепляли одеяла, летали по всей комнате. Он вздрагивал, бросался, порыкивал, стонал, потел и все время спал.

Меланья ждала.

От гримуара нельзя было ждать безукоризненной точности, он мог совершить ошибку. Она сделала все, как нужно, но совершенно не представляла себе, что из этого выйдет. Прабабка, впрочем, похоже, тоже не знала. Никто не знал. Волк впитал человеческие клетки. Кровь и мозг Лукаша, смешанные с травами, подвергшиеся воздействию Дара. Его это преобразило. Но во что? Может, в Лукаша, но еще более дикого, обладающего звериной силой и жестокостью хищника? Может, она дала ему новую жизнь в более здоровом, сильном, не уничтоженном алкоголем и наркотой теле? Она не имела понятия.

Она ждала.

И боялась.

Он спал почти двое суток. Меланья не спала. Только дремала, прислушиваясь к стонам, которые становились все более человеческими, наблюдая, как судороги заставляют его метаться на полу, изгибают тело дугой, слушая, как его ноги стучат по полу, уверенная, что он умирает. Может, это было бы лучше всего.

А когда она проснулась, в залитой утренним солнцем избушке на развороченном ложе среди тучи волчьей шерсти сидел голый мужчина. Он не походил на Лукаша, даже если учесть, что был больше и массивней. Меланья присмотрелась к нему сквозь полуприкрытые ресницы и оценила как даже симпатичного. У него были короткие темные волосы, гладкие, как волчья шерсть, но на теле особенно густо волосы не росли. Он сидел и с удивлением рассматривал свои ладони, то сжимая, то выпрямляя пальцы, вращая и сгибая запястья. Открыл рот и провел пальцем по зубам, ровным человеческим зубам.

Он сидел на одеялах и трясся от озноба, а на его лице было выражение человека, который боролся с невыразимой болью. Меланья лежала в спальном мешке и наблюдала за ним, пока не пришла к заключению, что не может же так лежать до скончания века. Нужно встать и собственными глазами увидеть то, что сотворила.

Меланья расстегнула замок спальника. Мужчина на одеялах моментально перевернулся и уперся ладонями в пол, напряженный, как пружина, и готовый к прыжку. Поднял верхнюю губу, наполовину обнажая верхние зубы. Это напоминало улыбку, но не очень. Меланья замерла, запутавшись в спальнике.

Он слегка поднял голову, ноздри двигались, ловя ее запах. Опустил верхнюю губу, слегка приоткрыл, а потом закрыл рот. И издал странный звук, в котором слышался вопрос, звук немного походил на рычание и немного на попискивание. Он поднял брови и повернул голову, глядя на нее, как собака, которая видит что-то странное. Он по-прежнему выглядел напряженно-внимательным.

Очень медленно Меланья выбралась из спального мешка и встала. Он смотрел на нее, уши его напряглись и выпрямились. Обыкновенные человеческие уши, может, немного треугольные, но он ими двигал, как собака. Он полусидел, полустоял на корточках, одной рукой опираясь на пол, а другую держа в нерешительности на весу.

Она хотела что-то сказать, но не знала что: «Хорошая собачка?», «Ты — Тарзан, я — Меланья». Некоторое время он двигал ушами и не издавал никаких звуков. Кашлянул.

— Меланья, — произнес вдруг абсолютно четко. И протянул ей ладонь с выпрямленными пальцами, протянул осуждающе, как будто иметь ладони было несчастьем. — Что… — Склонив голову, он некоторое время размышлял. — Что ты со мной сделала? — произнес он наконец недоверчиво. — Кто я?

— Теперь ты человек, — сквозь слезы произнесла Меланья.

— Не человек, — возразил он. — Не человек, а волк. Больной волк. Больной — это плохо. Плохая пища.

Он поднял одну ногу, потом опустил ее и почесался рукой. Быстрым судорожным собачьим движением.

— Шерсть выпала, — произнес беспомощно. — И теперь холодно.

— У людей нет шерсти, — сказала Меланья — Они носят одежду. Я сейчас тебе дам.

— Еда была плохая, — произнес он. — Все болели, а я больше всех. Я стал человеком. Я стал человеком из-за плохой еды?

Меланья подумала, что он говорит все лучше.

— Так иногда бывает, — уклончиво ответила она. Он повернул голову.

— Нет. Не бывает. Может болеть живот. Можно даже умереть. Но так не бывает. Человек — это человек. А волк — это волк. Всегда. А я не так. Я немного человек и немного волк. Почему? Это ты так со мной сделала?

— Я была вынуждена, — прошептала Меланья.

— Понимаю, — безразлично произнес он. — Я слышал.

Она расстегнула сумку, вынимая одежду, которую купила для него. Белье, брюки, рубашки, свитера, ботинки. Все большое, наверное, даже слишком большое. Ведь она не знала, как он будет выглядеть.

— Брюки! — воскликнул он. — Это брюки. На ноги. Для человека. Еще есть носки и ботинки и… Столько слов! — Он потряс головой. — Они как муравьи. Муравьи в голове. Их так много и становится все больше. Зачем столько слов? Откуда они берутся?

— Были в плохой еде, — сказала Меланья.

— Я слышал, — произнес он.

Когда он неловко взял трусы, Меланье пришло в голову, что ей придется его всему научить.

Есть ножом и вилкой, ходить в туалет, оплачивать проезд в транспорте. Господи, научить всему! Мой мужчина сегодня летел самолетом и видел самолет!

Он держал трусы, вынутые из упаковки, но абсолютно не имел понятия, зачем они нужны. Будет ли он мочиться, проходя мимо деревьев? Будет ли гоняться за кошками? Как это все будет?

Она подошла с каким-то страхом. Большой, голый, по сути, чужой ей мужчина с трусами в руках. Взяла у него дрожащими руками трусы, присела на корточки и помогла вставить ногу в дырку. Она чувствовала себя странно. Очень странно. Это прикосновение было страшным, но и немного эротическим. Он разрешил надеть на него трусы, рассматривая ее, склонив голову и подняв брови.

Она помогла ему одеться. Было не так уж и плохо. Брюки он надел почти без ее помощи, но пуговицы стали проблемой. Кажется, он знал, что с ними делать, но пальцы отказывались слушаться. Когда они закончили с одеванием, он выглядел совершенно как парень. Спортивно одетый мужчина около тридцати лет, беспомощно и неподвижно стоящий посреди кухни. Он пытался ходить, осторожно, словно шагал по узкой шатающейся кладке, каждую минуту вытягивая в сторону руки для равновесия.

— Я высоко хожу, — с гордостью сообщил он ей.

Меланья наблюдала за ним, сидя на диване и поджав под себя ноги, переполненная какими-то странными чувствами — немного радостью, немного гордостью и немного чувством вины.

— Ты еще будешь ходить высоко, — сказала она.

* * *

Они возвращались домой. Меланья любила в машине думать, и ей было о чем. В ее жизни уже не было Лукаша. Она стала свободной. Преодолев страх и тошноту, вернулась на поляну. Если уж начинаешь, необходимо все закончить. Она была сильной. Имела Дар.

По сути, она была даже очень сильной.

Поэтому поняла, что нельзя оставлять дело на волю случая и вернулась на поляну, захватив с собой лопату и емкость с сухим едким натрием для чистки труб. Оттепель растопила большую часть следов. Поляна уже не была выкупана в снежном пухе, а стекала водой. За кустами можжевельника, которые прошлой ночью милосердно скрыли от ее глаз почти всю кровавую сцену, поверхность земли уходила на дно поросшего густыми кустами оврага. Там, на покрытом грязью и сухими листьями склоне, остались поломанные кусты малины, вытоптанная, изрытая земля и останки. Смешанные с грязью, втоптанные в сгнившие листья, совершенно нераспознаваемые.

На дне оврага, среди луж и грязи, Меланья повесила на сук куртку и выкопала яму. Под слоем земли и жижи в несколько сантиметров она надеялась найти промерзшую насквозь почву, но для этого было еще слишком рано.

Она копала яростно, футболка стала мокрой от пота, пар валил из-под свитера, как от загнанной лошади. Грязь, камни, корни.

Останки переносила на лопате, бросала их вниз и старалась на них не смотреть. Когда обрубала тонкие сучья яростными ударами заступа, что-то висевшее, запутавшись в ветвях — клубок намокших тряпок, но разбухших от чего-то тяжелого и гадкого, — глухо плюхнулось на землю.

Вниз.

Комок каких-то мягких желеобразных ошметков, неразличимых, облепленных листьями и грязью, перекатывающихся на лопате.

Вниз.

И засыпать белыми гранулами, которые растворялись под воздействием влаги, превращаясь в дымящуюся разъедающую пену. Вверху в мертвенно-бледном свете осенних сумерек страшно, издевательски каркали вороны, облепившие голые кривые ветки.

«Вороны кричат над Генри Ли…» [2]

Вниз.

Вниз.

Хуже всего было с лицом. Кусок черепа с носом, оскалившимися зубами и одним страшным белесым мутным глазом, глядящим в пустоту.

У нее было такое впечатление, словно она распалась надвое или потеряла сознание в тот момент, когда ее тело резкими движениями лопаты поспешно ликвидировало следы убийства, подгоняемое только яростью и Даром. Сама Меланья в немом смертельном ужасе смотрела на то, что делает, как будто со стороны. Ладонь, чьи пальцы когда-то ласкали ее, от прикосновения которой мурашки бежали по коже.

Вниз.

Высоко в кронах деревьев над Лукашем Левицким каркали вороны.

Она смогла.

Только когда последний кусок Лукаша с гадостным хлюпаньем упал вниз, и она увидела, как в том месте, где он лежал, расползаются жирные черные жуки, тело опять без участия сознания скрючилось во внезапных конвульсиях.

Весьма подходящая эпитафия современной женщины для несчастного мужчины.

Вся горя от смеси адреналина и Дара, возвращалась Меланья в избушку к своему чудовищу. Она шла, ступая большими шагами, с лопатой на плече, Дар жег ее изнутри, электризовал волосы, и они торчали вокруг ее лица, как рыжая предгрозовая туча, как клубок пламени.

— Смер-р-ть! Смер-р-ть! — надрывался над ее головой ворон, черным крестом летящий в бледно-синем небе. Лицо Меланьи скривилось от бешенства, уголки сжатых губ опустились вниз. Она понятия не имела, что Дар сделал ее глаза горящими зеленым фосфоресцирующим огнем. Она запрокинула голову, глядя на бьющую крыльями птицу.

— Метхл, — процедила сквозь зубы. Бешенство превратило голос в шипенье кобры. Раздался треск. Вниз на землю, вращаясь, полетел ворох черных перьев.

Карканье прекратилось.

В который уже раз за несколько дней она наносила в ведрах воды в алюминиевую кастрюлю, которая поселилась на кухне.

Леди Макбет мыла только руки — поливая себя водой из эмалированного кувшина и замерзая в большом отбитом тазу, Меланья должна была смыть с себя все с головы до пят.

Оборотень спал, напичканный волчьей ягодой. Он должен был спать, потому что тогда в нем росла и развивалась человеческая составляющая, кроме того, чего тут скрывать, она не хотела, чтобы он исцелился и сразу же, скажем, увидел в ней женщину, будучи наполовину зверем.

Она вообще не представляла, как все это будет, но надеялась, что сделает из него мужчину для себя. Такого, о котором всегда мечтала. Пока же выглядел он неплохо. Совсем как человек. И вел себя тоже покорно. Неплохое начало, приняв во внимание, что она получила его, скрестив матерого волка и наркотического психопата.

В машине она то и дело посматривала на него, но он сидел и молчал, безразлично глядя перед собой. Всякий раз, когда он видел что-то новое — городок, газетный киоск, грузовик или остановку, повернув голову, некоторое время провожал это взглядом и втягивал воздух, словно пытался поймать запах. Она смотрела, как все отражается на его лице и как он водит губами, повторяя название слова, а время от времени делает открытия типа: «Гру-зо-вик. Груз — зови»

Но в основном мрачно молчал.

Она понятия не имела, что у него на уме. Когда они уже въезжали в город, он немного напугал ее, но у него было страдальческое выражение лица человека, который видит знакомую картинку, но не помнит, что это.

— Что с тобой? — наконец спросила она. Тишина становилась все более тягостной, почти невыносимой, но, похоже, только для нее. В конце концов, волки не особенно разговорчивы.

Он обернулся к ней и спросил потерянно:

— Почему говорят, что думать не больно?

Открывая дверь, она чувствовала волнение. Он стоял за ней в темноте коридора, когда она громыхала и звенела ключами, где-то за спиной чувствуя присутствие соседки из квартиры напротив, припавшей к дверному глазку и пытающейся что-то высмотреть в темноте.

Она немного боялась того, что ей предстояло увидеть за дверью. Предвидела приступ бешенства Лукаша, потому упаковала в коробки ценные и хрупкие вещи и снесла их в подвал, но и без того осталось много вещей, которые он мог уничтожить, а среди них были очень старые и те, что она действительно любила. Ей будет жаль, но такова цена. Оплаченная в последний раз.

Она впустила его вовнутрь с таким чувством, будто впускала пса, пусть побегает и обнюхает углы.

Все оказалось не так уж и плохо. Лукаш ограничился тем, что сбросил с комода безделушки, большинство из которых было из металла или из камня, перевернул стол и швырнул в стену стул. Для последнего в жизни дебоша он вел себя скромно, особенно если принять во внимание опыт в этой области. Ладно, еще метнул бутылку в окно, но не попал — примитивно и совершенно без фантазии.

В кухне Лукаш разбил сервиз. Ужасный, от которого Меланье, сказать откровенно, давно хотелось избавиться, но ему было почти двести лет. Сейчас его можно было спокойно вынести на помойку и положить в мешок для останков. Она вздрогнула от сравнения.

Стул еще можно было спасти, и это хорошо, потому что он был из гарнитура. Остальное достаточно было перевернуть, вымести осколки, и можно жить.

Оборотень прохаживался по квартире почти элегантно, углы вовсе не обнюхивал, смотрел внимательно, держа одну руку в кармане, как какой-нибудь лорд в музее изящных искусств. Она оставила его в гостиной и принялась за уборку.

Инстинкт победил внезапно и без предупреждения. Она услышала какой-то внезапный шум и ужасное рычание. Меланья застыла с метлой в руке, а потом бросилась бежать в направлении звука.

Третья комната. Она попала туда по длинному коридору и наткнулась на висящую на углу двери кожаную куртку Лукаша. Сейчас от нее остались обрывок воротника, по-прежнему висящий на двери, и один рукав. Угол двери, сломанный ударом, странно выгнулся назад, обнажая под разорванной поверхностью пустоту. На белом лаке остались три узкие трещины.

На полу лежали разорванные в клочья куски толстой кожи, а оборотень стоял над ними и мочился. Его правая ладонь дрожала, из-под раздробленного ногтя большими каплями капала кровь.

Она посмотрела на намокшие лохмотья, лежащие в луже мочи, и вздохнула:

— Нам нужно серьезно поговорить.

Собственно говоря, она не должна была его учить. Он не учился, а лишь вспоминал. Надо заметить, небывалыми темпами, будто выздоравливал после потери памяти. У нее как раз заказов было немного, поэтому она могла посвятить ему достаточно много времени. Покупала книги, иные поочередно снимала с полок. Он стал читать через два дня попыток и вскоре глотал страницы, как маньяк. Когда она возвращалась домой, он лежал на полу и читал или смотрел телевизор. Повсюду валялись кипы газет, кучи книг и кассет.

По-видимому, он понимал, о чем читал, потому что все его очень трогало. Он кричал на телевизор, с пятнами на лице объяснял Меланье, что Роберт Ли Превит не должен был дезертировать, должен был каким-то образом договориться с сержантом Уорденом [3], или что Оливейра допустил ужасную ошибку, не делая попыток найти Магу сразу же в Париже [4], но возможно, если бы Браге Брагессон [5] не закрылся от людей в своем доме…

Это было немного трогательно и немного странно. С кем сегодня можно поговорить о том, что мог сделать, а чего не мог Йоссариан [6]? Кого это касается?

Были периоды, когда он говорил как Андерсен, и такие, когда говорил, как Фолкнер или Хемингуэй. Целыми предложениями.

Меланья чувствовала себя Пигмалионом.

— Не этот бокал, этот для вина.

Он шнуровал обувь, купался в пене и, преодолев длинный период кровавых порезов, брился, хотя от одеколона на него нападало ужасное чихание.

Уже на второй неделе он предпринял попытку сходить в магазин и вернулся с покупками. Принес сдачу и, насколько можно было понять, никого не убил.

Мой мужчина…

Меланья решила назвать его Максимилиан. В память о том волке, о котором с таким уважением говорил Окшановский. В память о том матером вожаке, который в один прекрасный день попал в расставленную ею ловушку.

Когда она дала ему имя, он начал становиться в ее глазах человеком. Но для того, чтобы кого-то признали членом общества, недостаточно ни имени, ни умения пользоваться ножом и вилкой, ни наличия выбритого лица с человеческими чертами. Человек — это не человечество. Человек — это документы. И какое-то будущее.

* * *

— Удостоверение личности обязательно, метрика, какие-то там документы, может, об окончании школы. Не знаю, что еще. Паспорт. Все, что нужно.

Кузина Анастасия погасила сигарету и краем ложечки атаковала ромовую бабу. Меланья терпеливо ждала. Размешивала кофе и смотрела на дождливую улицу сквозь замерзшие модернистские узоры на стекле. С Анастасией никогда ничего не понятно. По иерархии в Семье она принадлежала к одному с Меланьей поколению, хоть ей было уже определенно под пятьдесят. Поколение не имеющих права голоса своенравных распущенных балбесок. Только если Меланья среди бабушек, тетушек и всех остальных считалась чудесным ребенком, Анастасия считалась паршивой овцой. Опасной, безответственной, эксцентричной, транжирящей Дар на разные глупости.

— Сделать можно, — наконец изрекла Анастасия, вызывающе глядя поверх головы Меланьи и слизывая с губы крем кончиком острого языка таким образом, который был уже похотливым, но не нахальным. Она принадлежала к другой ветви Рода. Была не рыжая и зеленоглазая, а бледнокожая, с черными, как воронье крыло, кудрявыми волосами и темно-голубыми глазами. Единственное сходство было в вытянутых чертах лица, выпуклых скулах и форме носа, узком и с горбинкой, как нож. Они выглядели как ровесницы, но так уж в Роду водилось.

— Вот так номер! Рыжая очаровашка Меланья прогнала своего легендарного Черного принца. Я же говорила, что он слишком экстравагантный для тебя. А сейчас это! Чудовище! Пусть бы тебе прабабка сказала… «Костры, Меланья, помни о кострах!» — старческим голосом заскрипела Анастасия. — Я тебе помогу, малышка, но только теперь ставить условия буду я.

Меланья вздохнула. Они симпатизировали друг другу, но что тут говорить, Анастасия была просто сучкой.

— Я всегда защищала тебя перед прабабкой, — парировала Меланья. — Ты могла бы хоть раз в жизни что-то сделать альтруистически.

— А разве я сказала, что мне нужны бабки? — Кузина протянула ладонь и одним пальцем погладила ликопеон Меланьи. — Одолжи мне это.

— Ты рехнулась? Нет, ты ненормальная!

— А ты что? Будто бы ты лучше.

Меланья сжала скулы, выражая фанатическое упрямство. От такого ее выражения лица даже у старшей рода опускались руки.

— Он мой. И только мой.

— В таком случае одолжи мне гримуар. Я сделаю себе своего.

Меланья встала.

— Приятно поболтали, мне пора бежать.

— Ну, ладно тебе, садись. Ну, садись, дура! Я пошутила. Я и так тебе помогу. Но обещай мне одну вещь.

Это была любимая присказка Анастасии. «Обещай мне одну вещь». Она говорила без остановки, «одна вещь» превращалась в сотни. Этому не было конца.

— Я на самом деле хочу, чтобы ты меня этому научила.

— Зачем? Тебе мало мужиков? Ведь у тебя их по пять на дню, тебе нужен такой?

— Именно! А знаешь зачем? Потому что он будет такой, как нужно. Не сейчас. Сейчас мне весело и хорошо, как есть. Но когда-нибудь такой пригодится навсегда. Это идеально! Просто супер!

— Чего ты хочешь?

— А ты не понимаешь? Посмотри на них! Мужики затравленные, загнанные или жестокие. Без мужского достоинства или продажные. Если приносит бабки, то ведет себя как хозяин и властелин. А если у него не складывается, то ему нужно вытирать сопли и зад. Да еще каждый чего-то хочет, о чем-то мечтает, тащит за собой каких-то мамочек, сестер, родню. О боже! К тому же, если ты знаешь, чего хочешь, они пугаются и убегают. Не уступаешь, так им становится скучно, и они ищут других барышень. А твоего можно приручить как пса. Именно так, как нужно. В постели он будет зверем, а дома — собачкой. Если его хорошо выдрессируешь, у тебя будет все, что нужно. И защитник, и близкий друг, можешь его научить готовить и убирать. Боже! Это просто супер! Когда захочешь, приласкает. Когда захочешь, трахнет. А научишь, будет покупать тебе цветы и мыть кастрюли. И… А они детородные?

— Не знаю, — ответила Меланья и грустно глотнула коктейль. Как только Анастасия на что-то бросала взгляд, решительно все становилось каким-то грязным и циничным.

— Но я хотя бы хочу его увидеть. Будь человеком.

— Увидишь. Вы все увидите.

— Ты что? Ты хочешь привести его на семейную вечеринку? Ты сдурела? Они же поймут!

— Ничего не поделаешь.

— Зачем тебе вообще все эти проблемы? Бумаги и вообще. Позабавься с ним и прогони в лес.

— Потому что хочу его оставить.

— Ну ты и дура набитая. Хотя, может, ты и права. Если уж нужно, так такого. Но я не приду. Не выношу этих шабашей. Покажи мне его.

— Зачем?

— Потому что мне так хочется. Мне интересно. Ты хочешь иметь все эти бумажки или нет? Он говорит?

— Говорит. Читает, смотрит телевизор, завязывает шнурки. Как все парни.

— Все парни? От него несет? Он курит? Безобразничает? Лапает тебя, когда тебе не хочется? Смотрит футбол? Сваливает с друганами пить пиво? Засматривается на шалав? Руководит тобой? Требует приготовленных обедов и выглаженных рубашек?

— Нет.

— Вот видишь.

— Ты на самом деле можешь сделать мне документы?

— Один из моих самцов может. И сделает, если я его попрошу. За несколько недель. А если хорошо попрошу, — за неделю. Не сомневайся, Мелатонина. Я могу решить все вопросы. Если захочу.

* * *

В

том, как он сидел, чувствовалось что-то нехорошее. Во-первых, на полу, опершись о стену, положив ладони на колени. Во-вторых, как-то ненормально, нездорово, в невозмутимом каменном обездвижении. Так можно было сидеть неделями. Взгляд его был каким-то странным, проникающим сквозь стены и убегающим в бесконечную пустоту. Но самое ужасное было то, что он покачивался. Едва заметно двигал головой и плечами, всего на несколько миллиметров вперед-назад, но покачивался.

— Что с тобой? — спросила Меланья, держа в руках пальто.

— Слишком много камней, — ответил он. — Везде вокруг стены. Я просыпаюсь и вижу стены, выглядываю в окно — тоже стены. Ближе, дальше — везде стены. Все серое. Даже небо маленькое и квадратное. Почему я не могу никуда пойти? Воздух густой, свет холодный. Я должен выйти.

— Нельзя. Тебя могут увидеть.

— Но ведь ты сделала из меня человека, Меланья. Я ношу одежду, хоть она и натирает. Я умею разговаривать. Никто не обратит на меня внимания.

— Но у тебя нет документов.

— Ну и что? Разве каждую минуту у вас проверяют документы?

Она бросила пальто на пол и села перед ним на колени.

— Никогда ничего не знаешь. С тобой что-нибудь может случиться. Ты многому научился, но мир людей очень сложный. Тебя могу принять за больного и изолируют. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Пожалуйста, всего лишь несколько дней. Мы сделаем документы, и ты сможешь выходить.

— Смогу выходить, потому что ты сделаешь мне несколько бумажек?

— Да, потому что люди будут думать, что у тебя есть фамилия, какое-то прошлое, семья. Никто не поймет, что ты родился две недели назад где-то там в лесу.

— Лес. Ты дала мне такую книгу. Слово для «леса» и «мира» одно. Я здесь задыхаюсь.

— Ты уже не животное. Это, — она махнула рукой в сторону окна, — теперь твой мир.

Он опустил голову и опять провалился в какое-то свое пространство. Ей вспомнились фотографии девятнадцатого века, еще на стеклянных пластинах, на которых изображен вождь индейского племени во Флориде. Он сидел именно так, неподвижно как камень, направив взгляд в пространство. Это были индейцы с равнины. Кочевники. Они жили, как волки, под открытым небом, кочуя, куда им вздумается, а замкнутые в тюрьме, вели себя похоже, неподвижно, как окаменев, смотрели куда-то вдаль.

А потом — умирали.

Она обняла ладонями его лицо и приблизила свое лицо к его.

— Мы пойдем в лес. Завтра. Я обещаю тебе.

В его желто-карих глазах появилась жизнь.

— Завтра? — с надеждой спросил он.

— Да. Люди иногда выезжают в лес просто так. Я покажу тебе. Мы погуляем, подышим свежим воздухом. Ты увидишь свой лес.

Понятно, что ему нравилось сырое мясо, чего и можно было, собственно, ожидать, но он не выхватывал у нее из рук куски во время готовки. Ел и овощи, картошку, любил запеченную курицу. Больше всего любил карпаччо — тоненькие как папиросная бумага пластинки сырой говядины, политые оливковым маслом и посыпанные каперсами, приправами и пармезаном. Она смотрела, как он справляется с ножом и вилкой, как отламывает маленькие кусочки багета. Смотрела с гордостью. Лукаш мог правильно держать себя за столом, но в общем ел как поросенок. Ее волк обладал какой-то естественной интеллигентностью и аристократизмом. Ел аккуратно, столовыми приборами пользовался как артист или хирург. Она не имела понятия, откуда в нем это. Вытаскивал из памяти Лукаша? Имел врожденный талант?

— Ты уже многому научился, — сказала ему Меланья.

— У меня все это уже было где-то в голове, — ответил он. — Когда я что-то вижу или читаю, то вспоминаю, все возвращается. Но иногда возвращается иначе, как-то странно. А иногда я многих вещей не понимаю. Я знаю, что они означают, и понимаю их словами, но не понимаю, зачем они. Не понимаю, зачем вы все так усложняете. А главное, делаете то, что совсем не хотите делать. И так всю жизнь. А потом жалеете об этом. Тяжело быть человеком.

Меланья поднесла к губам бокал вина и медленно выпила его до дна. Облизала губы.

— Быть человеком имеет свои хорошие стороны, — сказала она и встала из-за стола.

Она стала перед ним и сжала его ногу ногами. А потом вынула из его рук бокал. Он смотрел на нее снизу, с непонятным выражением лица. Она подняла его голову, а потом запустила руки в его жесткие черные волосы. Обутая в туфлю на шпильке нога Меланьи оперлась в сиденье стула. Он запрокинула его голову назад и увидела блеск его зубов.

— Есть еще что-то, чему ты должен научиться. — Голос ее стал хриплым.

— Ты пахнешь любовью, — сказал он.

— Да, — прошептала она.

Ей было интересно, узнает ли она в том, что он будет делать, Лукаша. Его губы, ладони и тело казались знакомыми и чужими одновременно. Было хорошо. Немного тепло и нежно, и немного странно. Иногда ей казалось, что его действия знакомы и не знакомы одновременно.

А потом внезапно ей вспомнилось, как он выглядел, стоя в деревенской кухне, огромный, лохматый, с желтыми зубами, черным носом, крестообразным пятном шерсти на затылке с желтыми глазами монстра. Она слышала его порывистое дыхание, и ей казалось, она слышит рычание. Увидела его ярко и отчетливо на внутренней стороне прикрытых век в свете яркой вспышки. Как на фотографии.

По телу побежали мурашки, непонятно — от страха или от желания.

Но под пальцами она не чувствовала жестких лохм, только мягкую кожу и пульсирующие мышцы. То, что она чувствовала в себе и на себе, совершенно определенно напоминало мужчину и было сладко, как мужчина.

Но было чудовищем.

Страх.

И желание.

Все это было страшным и блаженным. Диким и мощным. Чужим и знакомым. Она боялась открыть глаза. Боялась, что если в этот момент приоткроет глаза, то, сжимая его пальцы, царапая ему спину, удерживая его бедрами, увидит над собой оскалившиеся зубы, желтые глаза монстра и услышит вой волка.

Но услышала только свой крик. Открыла глаза.

И ничего не случилось.

— Максим, — прошептала Меланья.

Его имя. Максим.

А потом было так спокойно, легко и тихо. Желтый теплый полумрак. Меланья лежала, положив голову на его грудь, засунув ногу меж его ног и слушая далекие, глубокие, как будто барабанные, удары сердца, чувствовала, что теперь она и вправду сделала его человеком.

— Как это — быть волком? — спросила она.

— По-другому. Проще и быстрее. Я помню это как хаотические картинки, сцены, знания, которые невозможно выразить словами. Эти воспоминания немного как сон. В них нет ни слов, ни порядка. Свет более яркий, звуки тоже. И запахи. Тот мир состоит из запахов. И чувств.

— Каких чувств?

— Коротких, острых и телесных. Желаний. Еда, пространство, бег, охота, еда, иногда и страх тоже или гнев. Когда кого-то любишь, относишься к нему с симпатией. Когда в тебе гнев, ты борешься. Чувствуешь и делаешь именно то, что чувствуешь.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Сейчас я человек, — произнес он. — И я люблю тебя.

* * *

Они бежали через лес. Засыпанный густым снегом, черно-белый, который выглядел как произведение сумасшедшего кондитера. У Меланьи сбилось дыхание через несколько сотен метров, она увязала в снегу, промочила сапоги, воздух в легких обжигало морозом. Она закашлялась, опершись о дерево, дыша как паровоз. Он остановился. Неохотно и нетерпеливо.

— Что случилось? — спросил он, дыша ровно.

— Я устала. Мы не могли бы просто походить?

— Я должен бежать, — ответил он. — Должен. Я слишком долго сидел, ходил или стоял. Мне это необходимо.

— Так беги, — воскликнула Меланья. — Я подожду в машине.

Свитер под курткой промок, с него валил пар. Сапоги были мокрые от снега, ноги под брюками для разнообразия были мокрые от пота. Одета она была не самым лучшим образом, но разве она могла предположить, что они будут мчаться по Кампиновской пуще, как обезумевшие олени.

Он поколебался, но было видно, как ему хочется бежать.

— Ты уверена?

— Уверена, — кивнула она. Пусть себе бежит, отчего же нет?

Она вернулась к машине и включила обогрев. На ее замшевых индийских сапогах на меху появились темные мокрые подтеки, белье от пота сделалось холодным.

Слушая радио, Меланья сидела в машине и сушила рыжие локоны в горячем, как из пустыни, потоке воздуха из вентилятора.

Наконец высохла.

А потом сидела, выискивая его черную с желтым куртку меж смолистыми стволами, торчащими в лесной чаще из закругленных холодных сугробов.

Она не выносила зиму.

Время шло, и ничего не происходило.

Меланья ждала, пока между деревьями не стали опускаться ранние ноябрьские сумерки. Еще немного, и станет совсем темно.

Страх появился в желудке и стал, как змея, подниматься вверх посередине грудной клетки. А если — он не вернется?!

Она вышла из машины и некоторое время походила по заснеженной стоянке. Страх, змеей свернувшийся в ее желудке, сжимался, извивался и усиливался.

Ей казалось, что где-то далеко в глубине леса она слышит завывание.

Бессмыслица.

Но ведь в Кампиновской пуще нет волков. Лоси, зубры, пара вылинявших рысей, но не волки. Лисы — да. Но не волки.

Она вышла на дорогу, которая была хотя бы очищена. Предпочитала ходить по комьям льда и снега, чем брести по колено в сугробе.

Змея в желудке свивалась-развивалась все сильнее и уперлась головой куда-то в солнечное сплетение. Может, с ним что-то случилось? Может, ловушки, западня?

А может, он не вернется.

И она снова останется одна. Снова половина ее жизни и сердца останется пустой, кровоточащей раной?! Он уже был частью нее. Необходимой, абсолютно неотделимой ее частью. Он должен вернуться.

Но он не возвращался.

Машина стояла на небольшой дороге в стороне, под сбитым из жерди шлагбаумом со знаком, запрещающим въезд. Уснувшая и тихая, с выключенным мотором. Меланья прошла мимо и как бы невзначай заметила несколько человек, сидящих внутри неподвижно, как куклы. Занятая своими мыслями и этой змеей в желудке, она не обратила на них внимания.

Когда возвращалась, она вновь прошла мимо этой машины. И тогда внезапно услышала стук дверей. Они вышли. Двое мужчин, сидящих спереди, двинулись в ее сторону, а третий остался в салоне. Они двинулись внезапно большими решительными шагами, водитель вышел на дорогу перед ней, а пассажир — за ней.

Змея двумя резкими витками выползла наверх, одним движением проглотила растревоженное сердце, а потом обвилась вокруг горла и сжала.

Меланья взглянула на вытянутую, вырастающую без посредничества шеи прямо из воротника кожаной куртки, голову неандертальца и окаменела. Вдруг она с полной ясностью поняла, что в этом лесу нет совершенно никого и что на этой дороге нет никаких машин.

— Что это ты тут бродишь, сучка рыжая? На что, курва, пялишься?

Дар — это не пистолет. Можно сделать разные вещи, можно даже совершить невозможное, но для этого нужно время. Концентрация, сосредоточение, травы, рисунки, знаки. Может, она могла бы навести на него порчу, но эффект наступил бы через час или через неделю. Может, он разбился бы на машине или с ним случился бы инфаркт. Она могла сломать ему судьбу, но ей требовался для этого Дар, который в данный момент спал в земле или бесполезно теснился в жилах, отравленный страхом. Она могла разные вещи, но не могла послать в него молнию из ладони. Она сожалела. Это было, блин, очень грустно, но это было именно так.

Меланья сделала шаг назад и оглянулась через плечо. Пассажир направлялся к ней, выставив нижнюю челюсть, наставив усы и прищурив глаза, в которых кипело вырвавшееся наружу бешенство. В руке у него было что-то напоминающее бейсбольную биту, только немного короче, как большая бутылка.

— Ну, что?! Су-у-ка! — выдавил из себя неандерталец, нервно развлекаясь отверткой.

Сегодня. Именно сегодня. Исколотая отверткой, на какой-то неизвестной дороге, потому что осмелилась выйти погулять. Потому что весь мир принадлежал им и они могли делать все, что хотели, а сегодня они хотели ее убить, просто убить, потому что она их разозлила, потому что чем-то им мешала.

Сегодня.

Он протянул ладонь, чтобы схватить ее за волосы, но она уклонилась. Она не могла сжечь его молнией, но могла вытянуть свою длинную ногу, которая сейчас была как свинцовая, и врезать ему в пах.

И именно так и сделала. И промахнулась.

Он уклонился или стал как-то боком, потому ее отчаянный удар только скользнул по его бедру, вообще без результата, но только разозлил мужика еще больше.

И тут появился Максим. Пассажир, стоящий у машины, попробовал его поймать, но споткнулся на полном снега и сухой листвы рву, а оборотень просто перепрыгнул через него. Перепрыгнул через его голову одним прыжком и оказался на дороге. Ничто в жизни ее еще так не радовало. То, что случилось потом, она помнила, как сплетенное в тумане, как медленные секунды, медлительные, словно мухи, утонувшие в смоле.

Неандерталец направил на него как пистолет указательный палец, не терпящий возражений.

— Ты! Проваливай! Потому что я тебя урою!..

Больше он ничего сказать не успел. Максим сделал в его сторону два больших шага и как бы нехотя ударил по руке. Отвертка свистнула в воздухе и отколола большой кусок коры с растущей у дороги старой развилистой сосны. Неандерталец рявкнул во все горло, глядя на свое плечо, вихляющееся, как тряпка, а потом внезапно рухнул на колени и уперся лбом в груды снега.

Максим обогнул Меланью на бегу, порыв ветра развеял ее волосы, пассажир екнул, примеряясь сделать широкий удар палкой, но она лишь с шумом свистнула по воздуху, потому что Максима в том месте не было. Он отклонился вполоборота, как тореадор, и задел предплечьем подбородок мужчины. Каким-то нечаянным движением, будто столкнулся с ним. Пассажир кувыркнулся назад.

Меланья видела, как его ноги в застегнутых на молнию сапогах оторвались от земли, как он отчаянно раскинул по сторонам руки, услышала глухой, противный треск, с которым череп ударился о покрытое льдом шоссе. Мужчина проехал метра два по замерзшим комьям снега, а Максим спокойно стоял, и в руках у него неизвестно откуда была палка.

В следующую долгую, как минута, секунду она увидела, как тип, только вылезший из машины, запускает за пазуху руку и достает из пуховика белую, без перчатки, ладонь, а в ней черный массивный пистолет.

Оборотень махнул рукой, что-то со звуком, похожим на хохот, мелькнуло в воздухе, незаметное даже при этом странном, медленном течении времени, мужчина, странно выгнувшись назад, внезапно взлетел в воздух и с ужасным, металлическим грохотом рухнул на капот машины. Он съехал по нему и встал, и тогда Меланья крикнула, потому что увидела его вытаращенные, бешеные глаза и черешок палки, торчащий из разорванного и окровавленного рта.

Он сделал два неровных шага неизвестно куда, а потом свисающий с руки пистолет пронзительно громыхнул, выпустив оранжевый огонь под ноги. С ветки посыпался мелкий снег. Пассажир пальнул еще два раза в землю и, ломая кусты, свалился на бок. Выстрелы звучали в лесу протяжным эхом.

Максим подошел к первому неандертальцу, все еще стоявшему на коленях, зажимая сломанную руку, и положил ладонь ему на лоб, словно мерил температуру. И вдруг дернул его с противным хрустом и отпустил, бесчувственного, как тряпка.

— Он страдал, — произнес он. — Так нужно.

Потом схватил его за ворот и без усилий потащил в направлении неподвижно лежащего пассажира, которого схватил за ногу выше черного, застегнутого молнией ботинка и тоже поволок в сторону машины. Пассажир смотрел в темнеющее небо широко открытыми глазами, а за его подпрыгивающей на камнях головой тянулась размазанная полоса темной крови.

Меланью вырвало только рядом с собственным автомобилем, а потом, озаренная внезапным проблеском сознания, она принялась загребать следы в снегу.

Они должны были задержаться на заправочной станции, потому что ее трясло и она не могла вести. Впечатление было такое, словно Меланья вилами разгрузила вагон угля. Одна прогулка — три трупа. Неплохо. С другой стороны, Максим уже во второй раз спас ей жизнь. Если бы не он, это она бы лежала у дороги с открытыми глазами, смотрящими в вечность, а падающий снег даже не таял бы на ее лице.

Максим сидел, держась за ручку над дверцей, опершись головой о подголовник. На открытом запястье хромированной сороконожкой блестел ликопеон. Тосковал ли он там, в лесу, почувствовал ли зов природы?

Кожа под браслетом покраснела и опухла, будто обожженная. Даже если… должен был вернуться.

Он принадлежал ей.

* * *

Меланья грустно смотрела на чашку с горячим чаем и пыталась понять, как так вышло, что она влипла в такую ситуацию. Ведь все должно было быть триумфально. «Я делаю то, что хочу, и вы должны со мной считаться». А вместо этого она сидела в салоне на скамье подсудимых, и собравшиеся вокруг стола родные обсуждали ее дальнейшую жизнь. Вышло так, что она наворотила дел, а теперь должна заткнуться и ждать, пока семейный ареопаг решит, что со всем этим делать. Пока же на повестке дня было дело восемнадцатилетнего сына Леокадии. Тетя Констанция решила, что он не будет поступать в театральную школу, потому что не будет. Это значит, что наверняка он будет поступать, но ни при каких обстоятельствах не поступит. Семье нужно больше юристов, может, каких-нибудь финансистов. В режиссере не только никакого проку, так он еще привлекает к себе внимание. Павел не поступит в театральную школу, потому что они так решили.

Меланья шкурой чувствовала, что сейчас и за нее возьмутся.

Леокадия обошла стол с чашей, закрытой крышкой с прорезью. Ударяясь о железные стенки чаши, шары с грохотом падали в середину. Меланья ненавидела этот звук. Ей, естественно, не подсунули чашу. Она открыла свой гримуар, но пройдет еще много лет, прежде чем она сможет принадлежать к Кругу Бина. Даже ее мать не принадлежала.

Констанция считала шары.

— Пять, шесть. Перестаньте гоготать все сразу, а то я сбиваюсь. Восемь черных, одна белая, всегда какая-то корова должна выпендриться. Все равно — решено! Давайте лимон и камни. Патриция, дорогая, поставь воду.

Р-е-ж-и-с-с-у-р-а — девять букв, девять камней. «Не сдашь». «Не сдашь» — камни переходили из рук в руки. Полумрак рисовал жуткие тени на резной мебели, полосы кадильного дыма витали в воздухе. Надрезали лимон. «Не сдашь!» «Не сдашь!» «Кабе!» «Азот!» «Этоза!» Голубые и зеленые глаза горели страстью. Страстью власти.

Они подавали друг другу следующий, еще не бывший в употреблении железный нож, новые надрезы полосовали лимон. «Не сдашь!»

И чья-то жизнь летела в тартарары.

Павлу не быть режиссером.

Меланья подумала о том, как наивны феминистки, которые думают, что матриархат даст власть молодым, активным женщинам. Матриархат — это безжалостная тирания старых баб. Знающих все лучше всех, которым неведомо чувство такта и деликатность, сующих во все свои любопытные носы и обожающих командовать.

С другой стороны дома хором раздался крик болельщиков. Мужчины, которых оставили в покое, смотрели соревнования по прыжкам с трамплина и попивали пиво. Меланья подумала, что все отдала бы за то, чтобы сейчас сидеть рядом с ними. Интересно, как с этим справлялся Максим. Для него спорт был экзотической человеческой привычкой. Наверняка смотрел из вежливости, пытаясь повторять поведение местных аборигенов, не имея понятия, какие эмоции они испытывают.

— Меланья, мне не хочется встревать. — Куда там! Пелагея совершенно не хотела встревать! Никогда! Ее глаза от этого «невстревания» просто светились. — Но этот твой… парень… что ты намерена с ним делать?

— Вот именно! — пискливым голосом произнесла Констанция. — Это противно! И еще привела это чудовище на обед! Я думала, что мне ничего в горло не полезет!

— Все не так уж и плохо, — возразила Пелагея. — У тебя получился не самый плохой вариант очеловечивания, во всяком случае он прилично держит себя. Тот предыдущий был вроде и нормальный, но абсолютно невоспитанный. А как выглядел!

— Вот именно! Я не могла понять, что она в нем нашла. Симпатичная девчонка, способная…

— Так он же был наркоманом! А его одежда! Какой-то извращенец! Такой во всем неестественный, как какой-то жалкий актеришка. Руки в карманах!

— А как пялился из-подо лба!

«Откуда в них столько злости?» — подумала Меланья. Один только раз они его видели, и то какое-то мгновенье. В надежде утешения она поискала взглядом старшую рода, но та крутила в руках тарелку с исполосованным лимоном.

— Но почему ты не найдешь нормального парня? Как ты могла ей это позволить? Патриция?!

— Она не спрашивала моего мнения, — фыркнула мать. — Отстаньте от меня. Она взрослая, и она ведьма. Всегда, бывало, как упрется!

— Ну, а что будет с детьми? Кого она родит?

— Пока решительное — никого! — твердо сказала Меланья.

— Ты дура, что тут скажешь!

— А что дальше? Будешь держать его дома как канарейку?

— Мне нужно держать его на улице?

— Не наглей! Если делаешь из него человека, так уж как следует и до конца.

— В смысле?

— В смысле, что он должен делать то, что должно делать мужчине. Это основная проблема, детка. — Тетка начала подчеркивать каждое слово звонким ударом ладони по полированной поверхности стола красного дерева. Нехорошо. — Ты решительно не должна водиться со зверем. Ты утверждаешь, что сделала из него человека. Не знаю. Честно говоря, никто ничего подобного, насколько я помню, не делал. Зверя мы не примем. Убеди нас, что он человек. Пусть идет работать и зарабатывает, пусть даст тебе опору. Пусть создаст тебе безопасность. Патриция, сокровище мое, дай мне сумочку.

Тетя Пелагея открыла свою напоминающую саквояж врача сумочку и стала перебирать содержимое. Щетка для волос, косметичка, календарик, портмоне, ключи, мандрагора, мешочек кристаллов, освященный мел, ритуальный нож, освященный черный шелковый платочек.

— Вот. Я кое-что для тебя приготовила.

Она держала плотный конверт из бумаги ручной работы, а в середине три листочка. Обычные белые, девственно чистые. Тетя достала еще небольшую серебряную ручку со встроенной ультрафиолетовой лампочкой для проверки подлинности банковских купюр.

— Валерия, погаси, пожалуйста, лампу, дорогая!

В ярком бело-лиловом блеске тотчас же появились фосфорические линии, круги и знаки. Собачий лоб в гексаграмме, а на обратной стороне — кадуцей в пентаграмме. Печати, пятиугольники, серпы. Огромные. Поговаривали, что это знаки и амулеты Пелагеи некогда прикончили Советский Союз.

— Напиши ему на этом биографию и это, как там… мотивационное письмо. И он получит работу. Так и для тебя будет лучше, дитя мое. Сделай из него настоящего мужчину.

Что-то подсказывало ей, что лучше ответить: «Спасибо, тетя», спрятать листочки в конверт и сидеть тихо. А вечером, когда она собиралась уходить, старшая рода остановила ее на кухне:

— Лучше сделай, что тебе говорят, девочка моя. Несмотря на то, что ты об этом думаешь.

Вода уже выпарилась, и на дне чугунного котелка прокалились камни. Чьи-то мечты провалились, потому что несколько взрослых дам так решили. Потому что все знали лучше.

— Если будешь сопротивляться, они его прикончат. — Прабабка вставила сигарету в длинный мундштук и потрясла коробком спичек.

Внезапно Меланья почувствовала холод.

— Не осмелятся.

— Почему не осмелятся? Бросят черные шары. Я, как всегда в таких случаях, брошу белый. Один белый на восемь черных. Впрочем, может, они и правы — ты сделала из него игрушку, девочка моя. Он не может дни напролет сидеть дома. И еще, Меланья!

— Да, бабушка.

— Приближается полнолуние. Будь внимательна!

— Буду, бабушка.

— Помни, дорогая, магия — путь одиноких.

Старые довоенные дома влажные и мрачные, но и у них есть свои плюсы. Толстые кирпичные стены, высокие потолки, большие комнаты. Нет тараканов. Квартира Меланьи имела еще один плюс. Гардеробную. Когда-то это была так называемая комната для прислуги. Маленькая каморка, в которой когда-то ночевала кухарка или горничная. Потом часть этой комнаты стала кухней, где Меланья сделала уголок для кухонного стола, а то, что осталось, частично было кладовкой, частично гардеробной, а временами, когда ей самой хотелось проявить пленку, — фотолабораторией.

Часть одежды и бумаг она вынесла в огромный, почти неиспользуемый подвал, убрала из гардеробной увеличитель, велела вставить дверь. Дверь выбрала металлическую, усиленную штырями, наполненную баллистической пеной, оснащенную внушительным засовом. Снаружи. Она стоила немыслимых денег. Кроме того, Меланья никогда в жизни не встречала таких неразговорчивых и подозрительных рабочих как те, которые устанавливали конструкцию, особенно когда узнали, что эта штука, страшная, как в Бастилии, будет закрывать гардеробную.

Затем Меланья изнутри оклеила дверь фольгой, нарисовала знаки. Окурила помещение дымом сандалового дерева, камфары, алоэ, янтаря и семян огурца, сожженных на костре из стеблей горькой полыни и лютика.

Потом заклеила острые края металлических полок поролоном, на пол положила матрац и, подумав, поставила пластиковое ведро и таз с водой. Проверила засов. Прекрасно.

У каждой женщины в доме должно быть что-то подобное.

До полнолуния оставалось еще три дня.

Ультиматум тетушек тяготил ее, как камень, но ничего не поделаешь. Впрочем, в чем-то они были правы. Он и в самом деле не мог провести всю жизнь в четырех стенах. А кроме того, его ведь трудно было бы все время удерживать. Мужчина, который лежал и все время смотрел в потолок, у нее уже был.

Сначала он стал неразговорчивым, намного более молчаливым, чем обычно. Все время читал, но реагировал как-то иначе, чем прежде. Нервно и резко. Смотрел в окно, ходил по комнате или сидел и молча разглядывал свои руки.

— Что со мной происходит?

— Это луна, — ответила Меланья. — Когда наступает полнолуние, ты будешь себя плохо чувствовать. Я заварю тебе травы. Они должны помочь.

— Приближается зима, — произнес он. — В лесу, не здесь. Здесь только бетон, вонь и шум. Олени становятся толстые и красные. Надвигается большой мороз и снег. Сходятся все кланы, будет большая охота. Знаешь, чего мне не хватает? Песни. Выходишь на холм и поешь. В песне передаешь все, о чем тоскуешь, и бросаешь призыв всему миру. Когда волк поет, в пуще воцаряется тишина. А эти песни обращены к луне. Только она их понимает. Туда уходят умершие. А здесь только бетон и грязь. Да, и еще политика. И экономика. Да, и еще запреты. Чуть было не забыл. Нельзя кричать. Нельзя входить. Нельзя садиться. Знаешь, что было в газете, которую я разорвал? Напали на пожилого человека. В его доме. Взломали дверь, когда он звонил в полицию. Потом его били ломом. Сломали ему руку, но у него были ножницы. Такие длинные, портновские. Он что-то вырезал из газеты и положил их возле телефона. Ну он и убил одного бандита этими ножницами, а второй убежал. Так вот этого старца осудили и дали ему три года тюрьмы. Даже защищаться нельзя. Где-то там запретили курить, потому что бургомистр бросил и считает, что все остальные должны сделать так же. В другом городе людям запретили держать собак и кошек. Потому что гадят на газоны. В одной стране повесили молодого парня, потому что кто-то видел, как он пил пиво. Запреты, запреты, запреты. Луна становится все громче. Я слышу ее крик в ночи и не могу спать. Никуда нельзя пойти, нельзя говорить. Нельзя любить, нельзя думать. Зачем ты научила меня думать? Завари мне травы, Меланья. Завари такие, чтобы все это перестало болеть.

В этот вечер она впервые его испугалась. Глядя в окно на огромную луну, он сидел на кровати и качался. Он издавал какой-то странный звук сквозь сжатые губы — похожий не то на поскуливание, не то на мяуканье. Меланья обняла его за плечи, и тут он зарычал. Звук был глубокий, вибрирующий, откуда-то изнутри.

— Борись с этим, — произнесла она сквозь слезы. — Помни, что ты человек.

— Я чудовище, — выдавил он из себя. — Луна зовет меня. Лес зовет меня. Я охотник. Был охотником. Теперь я больной получеловек.

Ночью она долго смотрела на его неподвижную фигуру; залитый бледным ртутным лунным блеском, он сидел на кровати, выпрямившись, как изваяние. В его зрачках появились маленькие щелочки, которые светились фосфорической зеленью. Иногда он царапал отекшую кожу на запястье. Она смотрела на него сквозь тихие слезы отчаяния, но решила, что не отступит. Она была его женщиной, а это что-то да значило.

Но закрыть глаза боялась.

Кошмар начался накануне самого полнолуния. Говорил он все хуже, потом перестал говорить вообще.

Он издавал только бешеный хрип. Не оделся и нервно ходил по квартире, голый, с пульсирующими мускулами, на покрасневшей опухшей коже пробивалась шерсть, десны кровоточили, что-то страшное творилось с ладонями — судорога выкручивала его пальцы и они выглядели как когти. Это длилось бесконечно. Меланья сидела тихо, беспомощная и напуганная, и глотала слезы, но помочь ему не могла. Она заварила успокоительную микстуру, но та могла лишь уменьшить перемены, но не остановить их.

Он все время ходил, непрерывно, туда-сюда. Как-то странно, на носочках.

Она открыла каморку, но не имела понятия, как его туда загнать. Глупая идея. Он был для этого слишком большой и опасный.

И если бы не защита браслета, она бы убежала куда глаза глядят. В конце концов она нашла в холодильнике сырую курицу, но он не обратил на нее внимания. Только потом она заметила, что на кухне его все-таки что-то заинтересовало. Он обнюхал холодильник, потом провел пальцем по полу и облизал его.

Оказалось, что он нашел капельку разбавленной крови, которая капнула с упаковки с говядиной. Пользуясь тем, что он полез в окно, она слила эту кровь в блюдце, а потом поставила в каморке. Когда задвинула засов двери, почувствовала облегчение, но только на миг.

Двери приглушали звуки, но не полностью. А кроме того она не могла не слушать. Всю ночь она слушала, как он царапается, скулит, сдавленно воет, чем-то грохочет. Он метался внутри, роняя что-то на пол, а она сидела на полу у двери и грызла пальцы. Ни за какие сокровища в мире она не хотела бы видеть то, во что он превращался.

Она слышала свой собственный голос. Она молилась и умоляла его. Монотонно, словно повторяла мантру или заклинание.

Будь человеком! Будь человеком, умоляю, будь человеком, иначе тебя убьют.

Он не слышал.

Полнолуние закончилось, и наступил день, а потом еще один. Они оба прожили это, но оба были больны.

Когда она открыла каморку, он спал. Снова выглядел как человек. Окровавленный, побитый, измученный, но живой. Меланья плакала, обмывая его губкой. Он слабо и неловко защищался, потом попытался прибрать помещение. Она смела остатки шерсти, ее было намного меньше, чем в предыдущий раз, поставила полки, вымыла пол.

Максим побрился и надел одежду. Полнолуние прошло.

До следующего раза.

* * *

Он должен иметь работу. Должен зарабатывать. Это доказательство того, что он является человеком. Но где может работать оборотень?

— Я мог бы быть детективом. Я могу с этим справиться. Умею выслеживать, умею бороться.

«Детектив… Зачем ты дала ему столько книжек? Что еще? Агент разведки? Наверняка он был бы хорошим агентом, да что с того?»

— Нет сейчас детективов.

— Как это — нет?

— Не важно. Может, какие-нибудь и есть, но это ни к чему. Действие тех книжек, о которых ты думаешь, происходило в другом месте и в другое время. Думай серьезно.

— А может, я смогу работать в лесу?

Время шло, и было непонятно, сколько еще выдержат родные. Она хотела бы, чтобы он освоился с ситуацией, привык самостоятельно передвигаться по городу. Может, записать его на какие-нибудь курсы, только все это длилось бы слишком долго. Они встречались приблизительно раз в месяц, и, видимо, у них сейчас не было ничего более важного, чем Меланья и ее волк.

Она придумала выход только на следующий день.

— Это в городе, но там есть животные и деревья, и вообще природа. Ты бы смотрел за животными со всего мира. Я думаю, что с ними ты бы общался больше, чем с людьми. Работа на свежем воздухе. Только сможешь ли ты не охотиться?

— Ты считаешь меня дикарем?

Осенний зоопарк тонул в тумане, пустой и странный. Деревья без листьев, замерзшие животные, кружащие по клеткам. Почти никто не гулял по посыпанным галькой дорожкам. Они купили билеты и блуждали по парку в поисках здания дирекции.

— Но я не могу разговаривать с директором в твоем присутствии, — сказал он решительно. — Ведь я должен буду приходить на работу самостоятельно. Ты не должна сопровождать меня, как ребенка. Ты же отправляешь меня не в детский сад, я иду на работу.

— Я не отношусь к тебе, как к ребенку, — осерчала Меланья. — Пока тебе нужно только поговорить, а я подожду или погуляю, или что-нибудь еще сделаю.

Откуда-то издали раздался гортанный громоподобный звук. Рык льва. Максим не отреагировал, но она увидела, как он наставил уши.

— Это очень странное место, — сказал он. — Какое-то больное.

Только теперь Меланья заметила, что с того момента, как они появились здесь, в зоопарке установилась какая-то странная мертвая тишина. Умолкли крики павлинов и фазанов. Только этот лев или, возможно, тигр подал признаки жизни. Все остальные вольеры казались вымершими. В воздухе висело тревожное ожидание, будто весь зоопарк понял, как что-то поменялось.

А потом где-то вдалеке завыли волки.

Хором.

Когда они проходили рядом с вольером антилоп, стадо, завидев их, в панике бросилось наутек. Земля под копытами ходила. Некоторые животные выпрыгивали из переполошенного табуна вверх, некоторые пытались перепрыгнуть через ограждение. Горные козлы галопом бросились в свое заграждение и сбились в кучу в самом далеком углу. Их хриплое общее блеяние казалось Меланье каким-то жалобным, она слышала в нем страх.

Может, это все-таки плохая идея, подумала она. В каждом вольере, мимо которого они проходили, что-то происходило, но не всегда это был взрыв дикой паники. Обезьяны кричали и сбегались со всех углов к решеткам, желая посмотреть на него. Хищники просыпались от дремы и подходили друг за другом ко рвам или заграждениям, провожая его взглядом.

Меланья села на скамейку напротив здания дирекции и странно опустевших вольеров каких-то экзотических оленей. Подняла ворот дубленки, сунула ладони под мышки и вытянула скрещенные ноги поперек дорожки.

— Иди. Я здесь подожду.

Туман расстилался меж кованых железных решеток, висел среди голых деревьев. Парнокопытные животные перестали паниковать, но стояли неподвижными группками, напряженно всматриваясь в здание администрации. Она смотрела на повернувшиеся в ту сторону головы зебр и антилоп, у которых торчали уши, будто они пытались подслушать происходящий там разговор.

Это продолжалось около часа.

— Сначала он не хотел со мной разговаривать. Говорил, что ему не нужны работники и что у них нет денег. Потом просмотрел бумаги и вдруг поменял мнение. Денег не хватает, но работы достаточно, поэтому он, возможно, что-то выкроит и мне нужно прийти в понедельник на испытательный день.

— Так почему же тебе грустно?

— Мне не грустно. Это странное место. Они все здесь странные.

— Кто? Животные?

— Да. Они здесь, чтобы на них могли смотреть люди. Это я понимаю. Когда ты живешь в городе, нужно иметь возможность хотя бы посмотреть, потому что иначе можно сойти с ума. Это необходимо. Но я не только смотрю. Ты не понимаешь. У тебя есть обоняние, но другое. Я слышу запахи по-другому, не так, как ты. Я чувствую их чувства, эмоции, иногда даже прошлое и будущее. Они все… — он постучал пальцем по виску. — Эти животные какие-то странные. Больные. Это ужасное место.

— Ты придешь в понедельник?

— Да, быть человеком заключается в том, чтобы все время делать то, что делать не хочешь, так ведь? А я этого хочу в меньшей степени, чем других вещей. Кроме того, ведь мне нужно зарабатывать, правда?

Прага — Несчастный случай в зоопарке, работник спас ребенка

ИЗБИЛ ПОЛИЦЕЙСКОГО, СПАС РЕБЕНКА

Во время субботней прогулки по зоопарку Рената В. была так занята беседой с подругами, что не смогла уследить за своим пятилетним сыном. Малыш, пользуясь ее невнимательностью, проник в служебное помещение в зимнем павильоне хищников, а оттуда в клетку уссурийских тигров, где находились тигрица и два тигренка.

Инцидент произошел около полудня, когда в павильоне было много посетителей, желающих посмотреть на молодых тигрят, которые являются гордостью зоопарка. Сначала тигрица не заметила появления мальчика, но работники зоопарка опасались, что какое-либо вмешательство спровоцирует хищника. Была вызвана полиция из антитеррористического отдела районного отдела полиции, а также ветеринарная служба. На счету была каждая минута, потому что животное могло напасть на ребенка в любой момент. Даже введенное тигрице успокоительное не гарантировало безопасности ребенку. В этой ситуации руководитель отдела Бронислав Зехлицкий отдал приказ одному из снайперов убить тигрицу. В этот момент появился один из работников зоопарка, Максим В., который как раз заступил на дежурство. Узнав о решении полиции, он вломился в павильон, обезвредил снайпера и вошел в клетку. К всеобщему удивлению посетителей, тигрица покорно позволила вывести себя вместе с тигрятами в другую часть клетки для сна и закрыть себя там, ребенок оказался в безопасности и был выведен Максимом В. из клетки.

— Наш работник поступил опрометчиво и безответственно, хоть и смело, — заявляет директор зоопарка доктор Шчепан Косюк. — Большие хищники в период кормления неспокойны и максимально опасны. Честно говоря, я не понимаю того, что сегодня произошло. Мне кажется, что случилось какое-то чудо. Такое поведение тигров просто невозможно. Тигрица Света является одним из самых ценных наших животных, однако на чашу весов нельзя ставить жизнь невинного ребенка. Решение полиции было правильным.

Избитый раздраженным смотрителем зоопарка полицейский решил не возбуждать против него гражданский иск.

— Этот человек действовал в состоянии шока, — говорит инспектор Рыбацкий. — Кроме того, он спас и ребенка, и животное. Мы решили не возбуждать дело в связи с этим инцидентом. Вероятнее всего, он находился в состоянии временной невменяемости, вызванной шоком. Самое главное, что все обошлось без жертв.

В дальнейшем необходимо провести расследование, чтобы установить, как случилось, что клетка не была должным образом закрыта. Прокуратура намеревается также возбудить дело в отношении безответственного поведения матери.

Агентство новостей

— Они хотели ее убить. У нее были маленькие. Кажется, это исчезающий вид, но единственное, что им пришло в голову, это убить.

Меланья вздохнула. Максим стоял, опершись о стену террариума. В голубом комбинезоне он выглядел странно, словно чужой.

— Дело в том, что ты сделал то, чего люди не делают и не понимают. Не знаю, как тебе это объяснить.

В ее сотовом раздалась навязчивая мелодия электронной музыкальной шкатулки. Она ответила после некоторого колебания. Не любила телефонов. Редко случалось, чтобы они приносили добрые вести. Однако когда услышала скрипучий голос прабабки, поняла, что и на самом деле все плохо. Старшая рода не любила телефоны еще больше, чем Меланья. Если уж она была вынуждена звонить, то пользовалась допотопным дисковым аппаратом, который стоял у нее в коридоре, — настоящее произведение искусства блестело хромом и черными боками, подобно грустной шарманке. И всегда звонила домой. Сейчас же старшая рода не выдержала и позвонила Меланье на сотовый. Это означало, что небеса разверзлись.

— Все в бешенстве. Он обратил на себя внимание. Дитя, ведь об этом писали газеты!

— Ведь я нашла ему работу. Он не сделал ничего плохого — спас этого ребенка.

— Он обращает на себя внимание, понимаешь? Он загипнотизировал тигра, подчинил огромную кормящую тигрицу и приказал ей уйти на глазах нескольких десятков любопытных. Послушай — я уговорила Констанцию. У тебя будет еще один шанс, о дитя мое дорогое! Ты должна найти ему работу, понимаешь? Обыкновенную работу. В офисе.

— Он мог бы работать в службе охраны, — начала Меланья.

— Ты, видимо, сошла с ума! Ничего, что высвобождает агрессию. Ведь он кому-нибудь оторвет голову. Для него это естественно и обычно. Нет, Меланья! Никаких пожарников, лесников, никаких спецназов! Это не должен быть Тарзан, должен быть обычный человек. Серый и посредственный. Как все наши мужья. Работа, Меланья, офис, с восьми до пяти, галстук, папка. Ежедневно. На полную ставку. Он должен быть обычным до тошноты. Чадо, это действительно твой последний шанс. И его тоже. Господи, что с тобой происходит?! Ты была такая способная!

Это и не было трудно — бумаги Пелагеи творили чудеса. Она отвела его в какое-то безличное приземистое офисное здание и ждала в машине. Ей было грустно. Вначале это казалось даже забавным. Они покупали коричневые типичные костюмы, белые рубашки, галстуки, блестящие туфли, шерстяное пальто. Черный, пахнущий кожей портфель. Она купила ему еще и очки, собственно оправу со стеклами без диоптрий, стеклами, которые придавали ему умный вид. Ее это и в самом деле занимало. Она словно переодевала его в служащего — такой маскарад. Но потом он все это надел, и маскарад перестал быть смешным. Когда в конце завязал галстук и надел очки, она его не узнала.

А потом ей захотелось плакать.

Потому что он уже не был ее волком.

Когда он вернулся после удачного квалификационного теста, то абсолютно ничем не отличался от остальных работников, которые вместе с ним вышли через вертушку, чтобы уладить какие-то свои дела в городе или чтобы покурить, ежась от холода в своих пиджаках. Она его не узнала. Издали не могла сказать, кто из этих прилизанных безличных манекенов ее мужчина, ее оборотень. Увидела его только тогда, когда он подошел к машине, держа в одной руке папку и сложенную газету и перекинув через плечо пальто.

И тут она увидела весь остаток жизни, как в кратком фильме, как через перевернутую подзорную трубу. Бесконечной предсказуемой и обычной. Серой жизни серых людей.

Было ясно, что родственники на сей раз определенно будут довольны.

Только они.

В следующие недели они разговаривали очень мало, но, по сути, и виделись мало.

Когда он уходил, она еще спала. Если у нее был заказ и она делала фотографии, то она возвращалась поздно, и тогда он спал.

Как-то она спросила, в чем состоит его работа.

— Это ввод данных, — ответил он безразлично. — Я достаю тетради, распечатки и листочки, на которых много цифр. Эти цифры нужно внести в таблицу в соответствующие места, затем некоторые добавить, иные посчитать другим способом. Важно время и точность.

— Но что они значат? — спросила она, надеясь, что ей удастся вызвать у него хоть малейший интерес.

— Ничего, — ответил он и пожал плечами. — Это цифры.

— А люди приятные?

Максим засмеялся:

— Я не знаю. Большой зал разделен на боксы с рабочими столами. На каждом столе компьютер и телефон. Во время работы разговаривать нельзя. Когда работа закончена, мужчины говорят о деньгах, телефонах и машинах, которые им хотелось бы иметь, иногда о спорте, который они видели по телевизору. Женщины говорят о деньгах и на что хотели бы их потратить, о своих мужьях, которые их недостойны, и о детях, но в общем о проблемах, которые они им доставляют. Иногда о других несчастных женщинах, которых видели по телевизору. Это все. По сути, это нетрудно. Нужно только одеревенеть.

— Одеревенеть? — спросила Меланья.

— Да. Теперь мне даже не снится жизнь. Ни небо, ни лес. Снятся только цифры. И еще этот покалывающий небесный свет, который все время звенит, как туча комаров.

Она боялась следующего полнолуния. Оно выпадало на выходные, потому было похоже, что ему не нужно будет отпрашиваться с работы. Она подозревала, что может быть хуже, чем в предыдущий раз. Разница между служащим, в которого ему велено перевоплотиться, и зверем, сидящим внутри и выходящим по зову луны, была слишком большая.

Перед самым полнолунием он вообще перестал говорить. Только сидел на кровати и смотрел в окно.

Она видела, как по его телу волнами пробегала дрожь, как у лошади, на которой сидели мухи. Но прежде чем она смогла что-то сказать, Максим встал и спокойно пошел в свое укрытие, где у него был матрац, ведро и миска с водой, а потом закрыл за собой дверь.

Достаточно было только подвинуть засов.

И открыть его в понедельник утром, чтобы он побрился, надел чистую рубашку и пошел в офис вписывать данные.

Следующий месяц был еще хуже.

В тот момент они оба, независимо друг от друга, поняли, что нет этому конца. Первые недели он прожил удачно, потому что старался. Но теперь оказалось, что такая жизнь — это не то, что можно прожить благодаря сильной воле и собрав все силы. Невозможно все время жить, сжав зубы. Невозможно ждать, потому что ждать нечего. Никогда ничего не переменится. Не будет никаких мечтаний, не случится никакое чудо. Эта лямка никогда не кончится.

Следующий месяц был еще хуже.

Меланья, которая всю жизнь в профессии работала по договору подряда, которая любила фотографию, даже не могла себе представить, что бы она сделала на его месте. Особенно если бы была оборотнем.

Впрочем, могла представить. Она бы выключила компьютер, сняла галстук, встала и направилась бы к выходу. А потом разорвала бы первого попавшегося на ее пути. И шла бы, оставляя за собой трупы и следы крови, пока бы не добралась до леса или пока бы кто-нибудь ее не застрелил.

Но Максим не мог так сделать и не делал. Вставал всегда в одно и то же время, надевал форму служащего и пальто. Ежедневно покупал в киоске газету. Когда у него было время, смотрел телевизор и дремал.

Но хуже всего было то, что он перестал рассказывать ей, как выглядит мир глазами волка. Одеревенел, стал безразличным и даже как-то посерел.

Стал человеком.

Они разговаривали о том, что он прочитал в газете, о том, что было на обед. Он даже начал рассказывать сплетни, но как-то механически и без интереса, словно повторял выученный урок. Это было хуже всего, потому что она понимала: он играет роль и перед ней тоже.

Поэтому, когда в очередной раз наступило полнолуние, она не разрешила ему закрыться в гардеробной, а легла с ним рядом на постели.

Казалось, изменения слабеют и становятся с каждым разом все менее явными. А кроме того, теперь Меланья хотела увидеть его как волка.

Она тосковала.

Ночью она долго лежала, слушая его хриплое дыхание, чувствуя, как его трясет в конвульсиях, прижимаясь к его обрастающей колючей щетиной спине, чувствуя горящий в нем огонь, словно его сжигала лихорадка.

А потом уснула.

Проснулась поздно, лежа в пятне солнечного света. Яркое зимнее солнце поднималось над припудренными сияющими сугробами. Все в природе стало опрятным и прибранным, снег покрыл грязь, бетон и печаль. Осталась одна белизна.

Меланья лежала в развороченной постели с закрытыми глазами и слушала глубокую зимнюю тишину.

А потом посмотрела в сторону, на его половину кровати, зная, что увидит свернувшуюся в клубок мягкую шубу.

Но нашла там лишь пустую простыню.

И влажное пятно.

Большое мокрое пятно.

Солнце пробиралось сквозь щель в шторах и падало на кровать, как на сцену. И в этом пятне света на окровавленной постели, шатаясь из стороны в сторону, сидела рыжая ведьма, которую душил сдавленный крик, и прижимала к себе отгрызенную лохматую лапу огромного волка, на которой, словно ряд стиснутых стальных клыков, ртутным блеском горел ликопеон.

За окном по снегу тянулась цепочка больших круглых, вдавленных как печати, следов. Следы были неровные, прихрамывающие, помеченные пятнами крови, похожими на рассыпанные рубины. Следы трех ног.

Волк отгрызает себе лапу. И он свободен.

13 февраля 2003

Молния

В черной урне моих черных дней поток

Черной молнией палим, как тушь, цветок.

Солнцам черным смена черный месяц-тень,

Поспешим, пока не выплыл черный день.

Слышу голос приглушенный твой,

горючих слез следы,

Но во мне лишь злость,

пустое бешенство — не ты.

Станислав Сташевский. В черной урне

Он выглядел словно выполненный на заказ. Как воплощение самых ужасных кошмаров. До его прихода Януш мог поклясться, что принимает участие в вечеринке, которая борется за звание самой отвратительной вечеринки столетия. Та, после которой жена Сталина пустила себе пулю в лоб, была бы на втором месте.

Дело было даже не в том, что Сильвия моментально одарила его горячей ненавистью. В последнее время такое случалось, хоть они и не были самой плохой супружеской парой из ему известных. Бог бы с тем, что все гости вырядились в траурные костюмы, на закуску подали без сомнения полезные, но совершенно не пригодные в пищу салаты, выпить можно было только приготовленные хозяином дома какие-то ужасные отвары с сомнительным запахом, с непереносимым вкусом и остаточным количеством алкоголя. Можно было перетерпеть категорический запрет курения, когда ни думать, ни вспоминать о курении нельзя не только в здании, но и на расстоянии двухсот метров вокруг. Но игнорировать общество, в котором он вынужден провести эту жалкую пародию пятничного вечера, было невозможно. Он конечно же понимал, что должны существовать какие-то способные молодые люди, которые зарабатывают солидные деньги в процветающих фирмах, но никогда и подумать не мог, что дело зашло так далеко.

А в это время группа, собравшаяся в дорого обставленном салоне, состояла именно из таких экземпляров, которые в дополнение ко всему выглядели настолько карикатурно по-калифорнийски, что часть из них даже не говорила по-английски, а лишь вставляла отдельные английские слова. Все здесь были богатые, дорого одетые, уставшие и абсолютно пустые внутри. От них так и веяло скукой и снобизмом, от чего сводило желудок. Разговоры вели о работе, деньгах, заказах, компьютерах, машинах, опять о деньгах, служебных командировках и о рекламе. Приправляли все это такими историями, что просто не передать.

Спустя полчаса бессмысленного хождения по вилле и ответов на идиотские вопросы, задаваемые людьми, которые не собирались слушать ответы, у него сложилось впечатление, что если он встретит кого-нибудь нормального, то просто бросится к нему на грудь, рыдая от счастья.

Острое желание закурить, усиливающееся горьковато-ментоловым вкусом напитка ядовито-зеленого цвета, которым здесь потчевали, наконец-то прогнало его на террасу, но и там со стаканами в руках сновали сомнамбулические типы, которые задавали вопросы из анкеты. А к тому же там оказалось адски холодно, ледяной туман окутывал роняющие листья осенние деревья и лампы, которые освещали террасы. В воздухе висел дождь.

Чтобы согреться, он сделал крохотный глоток из высокого бокала, стараясь заслонить мягким небом канал обоняния, и, глотая, задержал дыхание. Этот прием позволял принимать лекарства, даже чистый спирт, но на сей раз не помог; отвратительный привкус трав и ангостуры остался на языке. Вдруг он затосковал по дому и пожелал, чтобы дом стал пустым, свободным от тяжелого, как свинец, обиженного молчания Сильвии, чтобы можно было в тишине или на фоне тихо звучащей электронной музыки читать себе в теплом свете настольной лампы книжку, или принимать ванну, или часами смотреть канал «Дискавери», попивая чай и куря сигареты. Или трубку и сигару. Или жевать и нюхать табак. Потом он подумал, как спокойно и хорошо в это время в лаборатории, и взгрустнул о работе.

В здании все же было значительно теплее, поэтому он решил вернуться. Внутри суперстерео гремело музыкой и нужно было сохранять приличие, улыбаться чужим людям, которые раздражали, и отвечать на идиотские вопросы.

Входя, он представил, что держит автомат Калашникова и может сделать бесконечно длинную очередь по всему помещению, разбивая при этом зеркала и бутылки, продырявливая стены, разрывая белоснежные рубашки гостей, разнося вдребезги извергающую рэп хромированную пасть стоящего у стены магнитофона.

Эти типы с пейджерами и сотовыми телефонами, повернутые на бабках, словно скопище сумасшедших нумизматов, эти бабы, может быть ухоженные и интересные, но важные и высокомерные, такие холодные, что не им нужен лед к коктейлям.

Сильвия в этот момент входила в салон, но, завидев его, раздула ноздри и повернула в другую сторону.

Собственно говоря, трудно сказать, из-за чего все началось, ведь же не из-за брюк к пиджаку. Брюки и пиджак были только поводом. Януш был женат довольно давно и понимал, что иногда причина не нужна. Сильвия готова, и все тут. Ничего не попишешь. Можно, конечно, задаваться вопросами: «Что я, собственно, сделал?», но приходится ожидать женского ответа сквозь зубы: «Именно что ничего не сделал!» Если бы даже и были у него эти брюки и если бы он их надел, нашлись бы другие причины, такие же обоснованные, и другие упреки, такие же непростительные. К сожалению, супружество — это состояние единица-ноль. Между согласием с его неудобствами и высочайшим, как абсолютная пустота, одиночеством, промежуточных состояний нет. А если и есть, то для не особо богатого доктора-генетика существуют они только теоретически. Кроме того, нужно еще принять в расчет любовь, и вы об этом не забывайте. Это все меняет. Ее невозможно просто так взять и зачеркнуть.

Он не мог даже как следует напиться.

А потом начался кошмар. Этот тип опоздал, и потому, услышав звонок, все на минуту замолчали, а когда он вошел, рефлекторно посмотрели в сторону входной двери. Януш тоже посмотрел и в одну секунду понял, что ему грозят неприятности. Не только потому, что тип был очень красив. Он был несомненно очень привлекателен. Определенно не той решительной мужской красотой с рекламы сигарет «Кэмел», с которой Януш сравнил бы его, если бы имел такую возможность. Этот тип был как-то по-змеиному красив, с лицом нежным, но взрослым; загорелый, блестел белыми как сахар зубами, светловолосый, голубоглазый, явно богатый, что проявлялось в самых мелких деталях гардероба, от идеально завязанного шелкового галстука до итальянских туфель. Просто принц на белом коне из сказки. Молодые люди, собравшиеся в салоне, рядом с ним казались неопрятными, недомытыми и потными, а их костюмы вдруг стали напоминать заношенные джинсовые спецовки.

Прибывший вручил хозяйке вычурный букет экзотических цветов, жестом и ослепительной улыбкой поприветствовал гостей. А потом вошел в салон и начал представляться. Януш еще раз длинным глотком потянул коктейль и оперся о мраморную столешницу возле окна, за которой хозяин дома без пиджака, в подтяжках изгалялся, размахивая блестящим шейкером и рождая очередную порцию отравы.

Януша охватило иррациональное предчувствие. Кончится все плохо.

Это впечатление проистекало от сияющего красотой конферансье чудесного юноши, который галантно приветствовал женщин и безошибочно отличал деловых женщин-феминисток с их потребностью мужского рукопожатия от обыкновенных девушек, ничего не имеющих против целования ручки. Януш чувствовал это как запах, слышал как звук, видел как цветной ореол. Быть беде. Ее электричество витало в воздухе. Словно воздух перед грозой, переполненный озоном, весь состоящий из разноименных зарядов.

Сильвия вошла в салон, держа в руке треугольный стакан с золотым напитком, украшенный дурацкими зонтиками, палочками и птичками, и Янушу вдруг показалось, что он не смог бы без нее жить. Он не вынес бы тишины, не смог бы без ее сопротивления, смены настроения, без ее неповторимой тропической красоты, без ее карих миндалевидных глаз. К черту все эти супружеские кризисы!

Жена посмотрела на него с тоскливым безразличием, собственно, едва остановила на нем взгляд, как на несущественной, хоть и раздражающей части пейзажа. Вошедший тотчас же узрел ее и, раздвигая толпу, прямиком направился к ней. Сразу же и без раздумий, как направленный снаряд.

Аналогично можно распознать, когда женщина замечает мужчину, который произвел на нее впечатление. По незаметной мимике, по незаметным и подсознательным движениям мышц лица, их можно увидеть на покадровой съемке. Но Янушу не нужна была съемка, не нужны были эксперты-криминалисты — он увидел это всем своим оцепеневшим сердцем.

Неуловимое, длящееся всего долю секунды движение брови вверх, слегка раскрывшиеся губы, изменение выражения глаз. Ее лицо вдруг сделалось мягким, как растопившийся воск; где-то в глубине испанских глаз появилась горячая страстная покорность. Так выглядит женщина, которая увидела шагающего по земле ангела.

А он шел к ней, и казалось, все происходит, как в замедленном темпе, что во всем мире остались только эти двое, а все остальное утонуло в мерцающем тумане, в котором даже скрежет магнитофона превратился в пульсирующее желание фламенко. Вошедший шагал, его светлые пушистые волосы симметрично развевались по обеим сторонам лица, а полы дорогого пиджака раскрывались, демонстрируя ослепительную белизну рубашки. Когда они протянули друг другу руки, создалось ощущение, что между их пальцами сейчас пробежит молния. Он поцеловал ей руку каким-то особым манером, заботливо взяв в свою ладонь, он что-то произнес, и они посмотрели друг другу в глаза и продолжали смотреть. Бесконечно. Казалось, они уже никогда не перестанут и, не отрывая друг от друга страстного взгляда, начнут раздеваться.

Раздался приглушенный треск, и хрустнувший в правой руке Януша стакан рассыпался на куски. Наваждение прошло, и мир вновь сделался обычным. Наполнился равномерным шумом десятка одновременных разговоров, стерео разрывало пространство, как хромированный пулемет, какая-то блондинка, специалист по маркетингу, заходилась смехом, как лошадь, демонстрируя большие зубы и розовые десны.

Зажимая порез на правой руке, он неловко наклонился, чтобы собрать осколки. Положил их на барную стойку и пошел в уборную, ощущая, как стекающая ручейками кровь заполняет ладонь. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Закрыл дверь на защелку и сначала направил на рану струю ледяной воды, рассматривая свое обыкновенное лицо в большом зеркале. Издалека доносились отголоски банкета, стены дрожали под ритмичные звуки басов. Он вытер ладонь бумажными салфетками и отыскал во встроенном шкафчике кафельной стены упаковку водонепроницаемого пластыря. Желания идти домой уже не было. Ему хотелось приземлиться с друзьями где-нибудь в баре, пить водку, заигрывать с малолетками, принимать участие в драке, а в завершение орать на пустых улицах песни Стахуры.

Вместо этого он сидел в огромной чужой ванной комнате на краю треугольной ванны, трезвый как стеклышко, с порезанной рукой, а где-то там его прекрасная жена строила глазки похожему на глиста типу в итальянском пиджаке только потому, что он, гнида, был богат. Гребаное бабское желание безопасности во всех его проявлениях. Он отрыгнул мятой и ангостурой. Сигарету! Водки!

Наконец-то потребность закурить победила, и он, несмотря на усиливающийся холод, вышел из помещения, поднял ворот пиджака и с наслаждением закурил. Не было никаких оснований злиться. Не было причин для скандала, никакого повода для сцен ревности. И что, нельзя поговорить с очаровательным, красивым, интеллигентным, ответственным и приятным молодым человеком? От чего тут злиться? От того, что он чувствует, у него есть все поводы для ревности, потому что настоящая измена была в ее взгляде, и уже, собственно, не имеет значения, трахнет ли ее где-нибудь в беседке этот уродец или нет.

Он раздавил на земле окурок и достал еще одну сигарету.

Януш грустно смотрел на тихую улочку богатого района, на кусты хвойных растений, растущих на готовых, метражом приобретаемых газонах, на покрытые лаком заборы, мокрые крыши, блестящий асфальт и теплый круг света вокруг лампочек стилизованных фонарей. Ветер гнал ворох кленовых листьев, в воздухе висело осеннее одиночество. Выхода не было. Он не должен пускать эту ситуацию на самотек, истерическая сцена — того хуже. Он должен вернуться в салон и стать лицом к лицу с ситуацией. Он должен вернуть жену, не то потеряет.

Гремящая на полную громкость музыка была словно удар в лицо.

Никто не обратил внимания ни на то, что он выходил, ни на то, что вернулся. Можно было подумать, что он стал невидимым. Он должен найти жену, принести ей коктейль, проследить, весело ли ей, потанцевать. Он терпеть не мог танцевать, разве что ему хотелось потанцевать, что, впрочем, случалось исключительно редко, при исключительном состоянии или в исключительных случаях, но тогда он танцевал спонтанно. Сильвия же обожала хорошо отрепетированный танец, с фигурами, обязательно по правилам. Очень плохо относилась ко всякого рода спонтанности и беспорядку.

Она стояла в одной из смежных с салоном комнат, разговаривала с какими-то некрасивыми, но ухоженными девушками. Денди, к счастью, с ними не было, но он околачивался невдалеке, возле столика с салатами, выбирая себе самые полезные. Сильвия, пользуясь каждой паузой в разговоре, бросала на него влюбленный взгляд. Она заметила Януша, и на ее лице нарисовалась гримаса неприязни и отвращения. Она закончила разговор и спокойно вышла из комнаты. Что ж, хорошо, что не выбежала.

Януш подошел к окну и, грызя оливку, уставился в темный сад. Не было никакого смысла. Может, сразу ввалить ему в телевизионную фотокарточку, не дожидаясь поводов? Жена ведь из-за этого не разведется с ним. Нонсенс. Не хватало еще потом оправдываться. Беспомощность.

«Пришла к выводу». Обычно в начале женщины не знают, чего хотят, и живут, как складывается, а потом вдруг «приходят к выводу» и, хотя по-прежнему не знают, чего хотят, зато знают, что должно быть «как-то по-другому». Она выходила замуж за генетика. Ученого. Прекрасно знала, что это значит, что жить придется довольно скромно. Вышла за Януша. Парня в джинсах и фланелевой рубашке, который всегда свободу предпочитал безопасности, странствия — пребыванию в отеле, пиво — шампанскому и так далее. Она его любила, а теперь вдруг оказывается, что не может жить без ВМW, сотового телефона, костюмов, маркетинга, биржи, виллы в Константине и всего этого дерьма.

В начале были аллюзии: «Знаешь, Роберт бросил университет и открыл оптовый магазин. Сейчас строит дом. Ты знаешь, Яцек перешел в рекламное агентство — в сентябре они с Асей были в Египте».

Потом начались споры. Януш не потому остался в университете, что не мог продавать салфетки, а потому, что именно этим хотел заниматься всю жизнь. Вести научную работу. Он любил свое дело и гордился им. Вместо этого он узнал, что он незрелый эгоист.

Сейчас начался третий этап. Супружеский кризис. Холодная война — грязная, коварная, безжалостная. Она проходила где-то невидимо. Висела в воздухе угрозой применения оружия массового уничтожения. Пока еще не прозвучало слово «развод». Пока еще оружие применено не было. Сильвия любила его. Ей некуда было идти. Она не хотела остаться одна. До сегодняшнего дня.

Но завтра могло случиться все.

Они танцевали. Это было спустя два часа и после нескольких выпитых коктейлей, когда ему удалось достичь двух половинчатых побед: сделать так, что жена разговаривала с ним ласково, хоть прежде делала это сухо и официально, а также выпить виски без подозрительных добавок: желудочных капель, чернослива, оливок и бумажных зонтиков. Золотой парень нахальным не был, ему это не позволяло врожденное совершенство. Он вертелся где-то поблизости, как акула вокруг забрызганного кровью плота, пока жертва не высунет что-нибудь за ограду супружества.

В этом было что-то мистическое и нехорошее. Какая-то враждебная парапсихология. Вокруг была куча женщин, с которыми он мог бы прекрасно найти общий язык и наслаждаться результатом. Но нет же, он приставал именно к ним. Приставал к его жене совершенно так же, как зверь на охоте. Так, словно их раненый союз оставлял за собой кровавый след, вводя преследователя в экстаз.

Сильвия подсознательно чувствовала, что происходит, и пользовалась ситуацией на полную катушку. Была чужая, безнаказанная и невыносимая. Для Януша у нее были припасены только упреки и ехидство. Он сжал зубы и молча переносил это. Согласно правилам поведения в супружеском конфликте, если бы он хотел вести себя стереотипно, то должен был бы обидеться, отойти в противоположный угол помещения и демонстративно предаться мужским развлечениям. Весело пить спиртные напитки (если бы здесь присутствовали его приятели) или (поскольку никаких приятелей тут не было) пить тоскливо, сидя в одиночестве в обнимку с бутылкой виски и стаканом из граненого стекла, призывая в свидетели и защитники своего горя всех святых из экранного пантеона Одиноких крутых парней. Должен был напиться в дерьмо и заблевать хозяйке зеркала в малахитовой ванной комнате или учинить какой-нибудь скандал.

Был еще один вариант. Флирт. Уйти в дешевое ухлестывание, найти себе какую-нибудь деваху противоположного Сильвии физического склада (значит, в данном случае лучше всего какая-нибудь худосочная блондинка со светло-серыми глазами и с лицом падшего ангела) и с удовольствием флиртовать с ней весь вечер, игнорируя светящийся взгляд Сильвии, пронзающий Золотого парня с рекламного плаката.

Но это отпадало по двум причинам. Во-первых, Януш был не в настроении. Его сердце разрывалось, а лицо напоминало гипсовую маску. Улыбнись — маска бы треснула и отвалилась кусками. Во-вторых, он наверняка смог бы приударить за студенткой или сотрудницей университета, которая немного работает, немного развлекается, немного готовит и ходит по земле, как нормальный человек. С этими бизнес-леди, которые в течение двадцати четырех часов в сутки делали карьеру, невозможно было даже поговорить. Он бы и понятия не имел, как приступить к беседе; она бы напоминала ухаживания за представительницей другого вида.

Они танцевали, но это не имело ничего общего с развлечением, радостными эмоциями или чем-то подобным. Скорее походило на борьбу.

— Будь внимателен! Слушай ритм! — шипела она в ухо и изгибалась в нервном пируэте в тот момент, когда он хотел нежно прижать ее к себе, падала на него, когда он пытался сделать поворот, тянула, когда он толкал, и толкала, когда он тянул. Он вытерпел две мелодии и, позорно пристыженный, вернулся к своему стакану. Она обожала танцевать, но на сей раз хотела доказать, что они не подходят друг другу и что с ним одно страдание. Ей это удалось.

— Я ведь вижу, что ты мучаешься. Ты не будешь злиться, если я потом потанцую с кем-нибудь другим?

Потом он снова вышел покурить и, стоя с сигаретой, смотрел на моргающие огоньками красных авариек обтекаемые корпуса автомобилей, припаркованных вдоль блестящей от мороси улицы.

Когда он вернулся, она танцевала. С этим. Это тоже не было ни просто развлечением, ни выражением свободных экспрессивных чувств. Это был балет на тему предварительных ласк.

Они были в браке уже пять лет, а знакомы семь. Слишком долго, чтобы сохранить первоначальное очарование страстности и взаимный восторг от телесности. Пришло время теплой, длительной любви, в которой сумасшествие бешеного обладания и ощущение, что открываешь тайну, которое сопровождало его всякий раз, когда он видел ее нагой, сменилось взаимным узнаванием, пониманием и чувством. Теперь он испытывал радость от того, что они подходили друг другу как два пальца одной руки, что знали свои тела и умели прекрасно на них играть известные им двоим мелодии. Он это ценил, но несмотря ни на что, где-то в нем дремал страх потери. Когда он увидел, как она танцует, это чувство вырвалось, как огонь.

Если бы они хотя бы танцевали как обычно, обнявшись друг с другом и качаясь в такт произвольного ритма, было бы полбеды. Психологически он был к этому готов. И к тому, что она уткнет голову в плечо партнера, что его ладонь окажется на ее бедре и прочее. Но они танцевали в такт какому-то очень быстрому темпу, а ангельский мальчик был слишком совершенен для таких дешевых фигур. Они превратили банальные движения в утонченный экзотический балет.

Когда Сильвия проводила ладонью по своему телу, танцуя с Янушем, это казалось обыкновенным движением, лишенным смысла. Сейчас это была нежность, граничащая с мастурбацией, словно ее разгоряченное тело требовало хотя бы суррогатного удовлетворения. Когда двигала бедрами, чувствовалось в этом обещание непревзойденного соития и чего-то потрясающе сказочного. Когда молодой человек приближал ее к себе в какой-нибудь из обычных танцевальных фигур, она оборачивалась вокруг него, как горячая сексуальная лиана. У Сильвии было довольно стройное тело, но она была высокая и в общем довольно крупная. В вечернем платье выглядела привлекательно, но сейчас превратилась в одалиску. Казалось, ее бюст еще больше, а ноги еще длиннее. Золотистая кожа блестела от пота и феромонов. Кожа самки во время течки. Даже волосы ее танцевали — и обещали.

Януш увидел лицо молодца, полное ненасытного самолюбования и удовольствия победителя, и в этот миг, прямо сейчас, почувствовал, что впервые в жизни готов убить. До этого он никогда не был особенно ревнив. Честно говоря, не очень понимал, в чем тут суть. Сейчас все его существо требовало крови.

Мимолетом он увидел ее лицо с полураскрытым ртом, влажными губами, слегка обнажающими верхние зубы. Увидел бессознательный взгляд ее черных глаз, затуманенных внутренним блеском. Он знал ее такой. Лежащей под ним. Когда-то. Давно. Сумасшествие, транс, магия, танец святого Витта. Он смотрел так, что у него разболелись яички, а разум был на грани сумасшествия.

Виски по вкусу напоминал йод и не приносил облегчения.

В комнате было почти темно, только сильный блеск уличных фонарей высвечивал смуглое тело его жены. Она лежала неподвижно на спине, как на операционном столе, холодная и безразличная, словно мраморная статуя. Ее пышная грудь была обнажена, темные волнистые волосы рассыпались по подушке. Они молчали. Он пытался превратить свою боль в страстность, обнаружить в ней какую-нибудь реакцию. Безрезультатно. Когда он целовал ее, лизал и сосал, у него складывалось впечатление, что он только ее обслюнявливает. Ее губы оставались сухими и неподвижными. Он чувствовал себя неловким, нежеланным, примитивным. Когда он вошел в нее, сначала мягко, потом все более решительно, она осталась далекой и холодной. Смотрела в потолок блестящими черными глазами и терпеливо ждала, пока он кончит. Молчала.

И он тоже молчал. Только кровать скрипела.

Потом она села, молча надела сорочку и повернулась к нему спиной.

— Спокойной ночи, — произнесла безразлично и отстраненно. Но, прежде чем отвернулась, он успел заметить на ее щеке блестящую дорожку. По которой скатилась слеза.

Утро имело цвет стали. Неожиданный порывистый ветер, отголоски какого-то урагана, который со всей силой обрушился на Францию, частично затронул Германию, а здесь был банальной бурей, приводящей людей в бешенство. По серому небу неслись стальные черные тучи, каждую минуту сек ледяной дождь, смешанный с осенними листьями и мусором. Это был день, когда следовало переждать в каком-нибудь уютном месте у камина с книгой в руках. День не пригодный, чтобы активничать.

Это определенно был не тот день, когда можно выносить тяжелые апатичные лица студентов, снующих по кабинету, подобно сомнамбулам, и делающих одну поразительную глупость за другой или пялящихся на преподавателя, как заторможенные бараны. К тому же это был плохой день для собрания, касающегося распределения грантов, созерцания уважаемых, достопочтенных и просвещенных людей, яростно, с остервенением шакалов, борющихся за одного кролика, спорящих о квотах порядка пятидесяти злотых.

Это был хороший день для того, чтобы умереть или нажраться. Януш решил выбрать второй вариант.

Окраса был тем человеком, для которого не нужны никакие уговоры и аргументы, слова «пиво» вполне хватало. Он был в силах принять экзистенциальную скорбь существования лишь при условии, что под влиянием этого напитка мог довольно часто дойти до бессознательного состояния. А Януш отчаянно нуждался в компании. Кроме того, Окраса был сильно научен судьбой, если иметь в виду женщин, в нем крылся бесценный источник советов.

К тому же Януш его любил, основательного, напоминающего Обеликса молчуна, который производил впечатление единственного неизменного и постоянного элемента в мире, погруженном в хаос.

— Это, дорогой мой, обыкновенный супружеский кризис. По-моему, тебе ничего не угрожает. Она временно потеряла к тебе интерес. Это бывает. Но она не уйдет.

— Почему?

— Потому что это ничего не изменит. Будь здоров! — Окраса окунул усы в пену и отставил кружку. — Она сама не знает, чего ей надо; пострадает и успокоится. Она же по какой-то причине вышла за тебя, и та причина как бы по-прежнему остается. Рано или поздно она в ней опять заговорит. Ты — молодой человек и не должен терять хладнокровие из-за какого-то случайного хрена. Это такой тест. Если достаточно одного кретина, чтобы развалить брак, то плюнь на нее и накидайся пивом. Пиву не нужны предварительные ласки. Оно и так доставит тебе удовольствие.

Януш хмуро сделал глоток пива и ничего не ответил. Было невкусно.

* * *

Когда он, замерзший и мокрый, вошел в пустой дом, то почувствовал не облегчение, а страх. Сначала ему показалось, что в квартире прячется кто-то чужой. Он заглянул в комнату, на кухню и в ванную. Потом страх изменил свою причину, и Януш внезапно открыл шкаф — одежда Сильвии там висела, ее косметика было по-прежнему рассыпана на полке в ванной. Он успокоился.

Одним из немногих преимуществ, которые давала научная работа, была возможность время от времени прийти домой в половине четвертого, когда большая часть прилежных работников еще с тоской посматривает на часы. Януш это очень любил, потому что так мог почувствовать прелесть послеобеденного спокойствия. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда они не разговаривали. Жена умела молчать исключительно громко, так же как и отстраниться могла исключительно громко. Этим она выводила его из себя, так как он сразу чувствовал себя бессильным. Скандал в таких случаях лучше. Столкновение аргументов. При этом обычно возникают какие-то конкретные упреки, которые можно принять или отвергнуть. Или понять. А дни в тишине ничего не исправляли и не давали никакого решения. Мнимое спокойствие было как незаживающая рана. Язва нарывала, и было ясно, что она вот-вот лопнет.

Он не мог найти себе места. Распечатанные данные со спектрофотометра, которые он взял домой, не вызвали никакого интереса. Кому какое дело до какой-то гипотетической ретротранскриптазы?

По телевизору ругались политики. Говорили, перебивая друг друга, старательно обходя главную тему программы и очевидное решение проблемы, словно спор был их конечной целью. Януш взял какой-то детективный роман, но не понял из него ни слова. По кругу читал один и тот же абзац, все время видя перед глазами Сильвию, оборачивающуюся в танце вокруг того, только в его воображении на ней не было красного вечернего платья. Чай по вкусу был как мокрая тряпка, а сигарета как горящий сарай.

Он позвонил в офис, где она работала, но узнал только то, что она поехала в отдел кадров. Поехала или не поехала? Это уже была идея фикс. Типичное классическое поведение ревнивого идиота. Персонаж из семейной комедии. Жалкий и несчастный. Жалкое зрелище.

Его охватила жажда деятельности. Бывали времена, когда такие дела разрешались с топором в руке. Он же схватился за телефон.

— …голосовая почта сети Эра GSM. Абонент временно недоступен.

Чертов Павел с его дурацкой сотовой игрушкой! Американец в Париже!

Он не знал врага. Ничего не знал о нем. Фамилии не слышал, впрочем, и не запомнил ее, не предполагал тогда, что это может оказаться важно. Единственное звено, за которое можно зацепиться, — бизнесмен Павел, а эта чертова дешевка находилась вне Сети. Приятель из лицея, который и организовал эту треклятую вечеринку.

Януш думал. Положил перед собой записную книжку и попытался применить к делу научный подход. Тип представился всем, значит, был всем известен. К сожалению, гости не происходили из одной определенной среды. Это был скорее неопределенный истэблишмент — какие-то рекламщики, оптовики, журналисты, люди с радио. Объединяли их только бабки. Доход выше четырех тысяч в месяц, немецкие машины, карьера и… Павел сейчас вне Сети.

Он позвонил еще раз. Без изменений. Потом оставил ему сообщение и стал ждать. На экране политиков сменили футболисты, которые лениво бегали по осеннему газону. Горячей воды не было. За окном в раннем сгущающемся тумане угасающий ураган гнал вдоль улицы волны густой мороси. Люди спрятались в полах тяжелых серых пальто и превратились в куколки-личинки.

Януш почувствовал себя уставшим и безразличным. Лег на диван, положив телефон на расстоянии вытянутой руки, накрылся одеялом и еще раз попытался спокойно обдумать, как ему поступить. В результате уснул, ему снились кошмары.

Ужасный треск телефона вырвал его со дна неопределенного густого ада. Януш нащупал трубку, не имея понятия, кто он и где находится.

— Януш? — резко воскликнул Павел. — Сколько лет! Как там похмелье?

— Кто грит? — пробормотал он беспомощно. Не понимал даже, на каком языке происходит разговор.

— Ты что, еще не протрезвел? — Павел был несколько удивлен. — Это Павел, Столярчик, ты оставил мне сообщение в голосовой почте. Ты сказал, что это важно. Рассказывай, а то у меня встреча с клиентом. Куда ты лезешь, баран?! Куда на «фиате» на левую полосу?! Сначала машину себе купи, деревня!

— Что?

— Ничего, это я не тебе, я на автостраде. Ну, в чем дело?

— Сейчас. — Януш положил телефон на стол, помассировал одеревеневшие щеки и залпом выпил полстакана холодной воды. Потом протянул руку в сторону лежащей на столе смятой пачки сигарет. Помогло.

— Слушай, — начал он, немного придя в себя. — У тебя на вечеринке был один гость… Мне нужен его контакт, а я потерял визитку и не помню его имя, — он импровизировал на ходу, но ему казалось, что довольно успешно. Он описал парня с рекламного плаката так, как мог, и с колотящимся сердцем ожидал ответа.

— Блин, парень, ты думаешь, что я упомню всех, кто был в шелковой рубашке? Не припомню. Как его зовут?

— Я не помню, какое-то необычное… Христиан, Блазей, Милош… Может, кто-нибудь делал фотографии? Я бы показал его на фото.

— Ты что, влюбился? — Павел расхохотался, а Януш сжал зубы и закатил глаза, призывая стены в свидетели своей обиды. — Слушай, Януш, у меня через пятнадцать минут пи-пи-эм [7], а я стою в пробке. Я как вспомню, перезвоню тебе, привет!

— Ppm — это единица измерения концентрации, миллионная доля, дурак ты тупой, — с ненавистью рявкнул Януш в глухо гудящую трубку. — Черт тебя побери, мажор ты драный! Мутант!

Потом он вспомнил еще одного знакомого, ну, почти знакомого, который был на той вечеринке, потом еще одного, рыжего со стрижкой ежиком и в очках с металлической оправой, который рефлекторно всучил ему визитку. Позвонил им и выдал ту же версию, что и Павлу, сначала представившись и обрисовав свою скромную личность, а потом обрисовав Золотого парня. Результат — ноль. Было похоже на то, что: а) он сошел с ума и стал жертвой наваждения или б) никто кроме него и Сильвии вообще не заметил этого парня. Будто тот был невидимкой.

Ужин напоминал похороны свинины. Они ели, не глядя друг на друга, Сильвия демонстративно внимательно просматривала женский журнал, выискивая психологические советы и письма от угнетаемых и преследуемых, а Януш грустно пялился в телевизор, в «Крупицы жизни». На прошлой неделе в этих крупицах кто-то умирал от рака и, умирая, постепенно терял зрение и слух. Супруги не разговаривали. Сильвия из упрямства, потому что уж если начинала, то могла молчать неделями — ее рекорд составлял полтора месяца. А Януш был в самообороне. Он успел научиться тому, что не принудит ее к разговору, дискуссии или хотя бы к скандалу. Только к слезам. Она отвечала обрывками фраз и вела себя так, словно продала себя в рабство для спасения семьи. Так и будет сидеть, страдальчески молчать, смотреть перед собой или рисовать на полях газет всякие загогулины, пока ее муж не упадет на колени и не станет умолять о снисхождении.

На этот раз он был готов выдержать даже ценой своего психического здоровья. Он решил, что будет открыт и в любой момент готов сложить оружие, но не станет лебезить. Никаких цветов, на которые бы она бросила мимолетный взгляд, продолжая молчать, никаких нежностей, заканчивающихся извечным: «Я не хочу, не трогай меня», никаких отчаянных поисков причины, никакого нытья.

Обе стороны окопались, туман и пары иприта заполнили щели. Повисла тишина, говорил телевизор, вилки и ножи скрежетали по фарфору тарелок. Похороны свинины, хлеба и корнишонов.

Он убежал в ванную. Лежал в горячей воде, слушая, как из крана течет струя воды и ввинчивается в пену булькающего колодца, и пытался очутиться в какой-нибудь далекой беззаботной стране мечтаний.

Подытожим: она была зла, потому что осталась верна ему и ужасно сожалела об этом. Этот туманный взгляд, которым она смотрела в горизонт, это глухое молчание, эти демонстративно тщательно приготовленные обеды — не только упреки. Это также проявление страшной тоски. Тоски по тому человеку. По его дорогому парфюму, по его белоснежной шелковой рубашке и блестящим, как фарфор, белым зубам. По волшебному, как ароматы Востока, запаху его пота. По игре его мускулов и дикой езде на «порше» с открытой крышей по серпантинам дорог на юге Италии. По эксклюзивному миру, от которого она отказалась и которого ему не простит. По тому, что могло быть, но не случилось.

Януш не знал, что хуже. Если бы она изменила ему, он был бы в выигрыше, с ним бы все было в порядке — обманутый, брошенный, одинокий. А в этой ситуации он оказывается угнетателем.

Бренчанье телефона утонуло в шуме льющейся в ванну воды, но Януш и без того его почувствовал в таинственной вибрации стен или стуке сердца. Потом ее голос, беззаботный и радостный, как серебристый бой курантов.

Он слов не слышал, только ритмическую окраску разговора. Каждый разговор имеет свою окраску. Острый обмен мнениями подобен прерванному стаккато пулемета, по-иному звучит беззаботная болтовня с подружкой, ежеминутно прерываемая взрывами смеха, иным кажется деловой обмен информацией и тем более разговор поссорившихся супругов словно сквозь зубы. Этот же имел радостную окраску, но и таинственную. Сильвия нежно предостерегала, он слышал интонацию нежной кокетливой перебранки.

Януш наклонился и выключил воду. По-прежнему слов не разобрать. Его сердце колотилось, словно хотело разломать грудную клетку.

Это был он. Не важно, что Януш ничего не слышал. Он чуял его. Чуял мерзавца сквозь кафельные стены и километры телефонных проводов. Несколько тысяч лет тому назад он точно так же учуял бы его запах. Запах врага.

Он вылез из ванны, на коврик стекала вода, схватил полотенце, замотался в толстый махровый халат. Когда выходил, услышал, что разговор внезапно сменил мелодику. Сначала что-то приглушенным, доверительным голосом, а потом громко, почти официально, безлично. Сильвия положила трубку.

— Звонила Кристина, — произнесла сухо, с едва заметной ноткой опасения. — Они с Владом едут на выходные в Вену. Она спрашивала, не поедем ли мы с ними. — Это было сказано с иронией и обвинением одновременно.

Ошибка. Если бы это и в самом деле была Кристина, она и словом бы не отозвалась. Ей бы и в голову не пришло оправдываться. Она врала. Или не врала? Не так ли, собственно, начинается сумасшествие?

* * *

В ту ночь она не плакала, но Януш даже не пытался ее трогать. С него было довольно. Поэтому когда она внезапно в полнейшей темноте пододвинулась к нему под одеялом и он почувствовал ее тело, голое и шелковистое, то страшно удивился. Она задержала его руку на пути к выключателю ночника и, крепко сжимая запястье, повела по своей округлой груди, потом к низу живота, по бедру и лодыжке. Это не было игрой — Сильвия действительно была возбуждена, мало того, пылала огнем дикого желания. Ее губы были горячими, влажными и жадными. Она сорвала с него пижаму. Они ударились зубами, она укусила его за шею, языком провела по его груди. Он был слишком поражен, чтобы отреагировать подобной страстью, но подумал, что это конец войне, и едва не расплакался в знак благодарности, отвечая самыми нежными ласками, которые только мог сейчас проявить. Ему нравилась женская страстность и инициатива, но сейчас она его поразила. Это не было похоже на любовь примирившихся возлюбленных, напоминало скорее битву не на жизнь, а на смерть.

Она переплела свои ноги на нем так сильно, что это скорее напоминало один из приемов борьбы, оперлась на его ягодицы, а потом ее тело выгнулось, словно стальная пружина, и Янушу вдруг показалось, что она сейчас одним мощным движением бедер разобьет его голову об стену. Сильвия вскрикнула громко, хрипло, из глубины души — он никогда не слышал от нее такого крика. Обычно она резко втягивала в себя воздух, иногда стонала, иногда кричала, но так — никогда.

Потом она внезапно обмякла, но не с облегчением, а так, будто вдруг поняла напрасность своих усилий. Молча выскользнула из-под него, оттолкнув почти с отвращением, как скучающая кошка, и пошла в ванную.

Он услышал шум душа. Похоже, что вода была очень горячей.

Януш уткнулся лицом в подушку и остался лежать так, погруженный в непонятное чувство вины.

Выброшенный после употребления. Использованный. Муж, которому изменили при помощи его собственного тела.

Утро он начал с того, что, как только за ней закрылась дверь, позвонил на кафедру и сказал, что у него грипп. В это время грипп — обычное дело, грипп у каждого. Вирусы, обычные и мутировавшие, тучей заполняют автобусы, в которых то и дело раздается чей-то мокрый кашель. Да, черт побери, простудиться можно, лишь выглянув в окно. В некоторые дни от одной мысли о том, что нужно идти на работу, может подняться температура.

Учеба от этого не пострадает. Максимум — у студентов не будет нескольких занятий. Только обрадуются. И он будет счастлив. Все обрадуются за исключением профессора Венглича, который ничего в этой ситуации не сделает.

Конечно, алиби слабое, пригодное лишь для того, чтобы получить немного времени. Отговорка на работе никак не противостояла действиям его жены.

Поэтому он позвонил ей в офис и сказал, что на работе его не будет. «Занятия на выезде». Звучало складно, подтверждало, что выезд обязателен. Таких занятий не было, но могли быть.

Пользуясь редким удовольствием провести утро дома, Януш принял ванну, побрился и неспешно сделал себе хороший завтрак. Пока ему хотелось знать. Он не имел понятия, что сделает, когда узнает, но это было в будущем. Пока же он ждал. Понаблюдать за ее офисом в течение дня с точки зрения методологии слежки определенно было бы самым правильным решением, но это невозможно технически. У него нет машины, он не мог весь день торчать на улице и таращиться на дверь ее фирмы. Нужно в обязательном порядке иметь машину и несколько человек, нужно подключить прослушку на ее служебном телефоне и положить в сумку прибор слежения.

По сути, это была терапия. Вместо того чтобы пялиться в окно и по кругу крутить в голове несколько одинаковых печальных мыслей, он становился другим человеком. Кем-то, кто ведет следствие и двойную игру. Агентом, детективом, кем-то напряженным, собранным и опасным. И уж никак не развалиной, научным работником, который безрезультатно ломает себе голову над тем, изменила ли ему жена. Когда-то он был обеспокоен своей склонностью к играм воображения, с ними все хорошо, когда тебе пятнадцать лет, но теперь он уже взрослый, ведь так? Он должен воспринимать мир таким, каков он есть, не приукрашивая его своим видением.

С другой стороны, жизнь Януша за исключением того, что он любил свою работу, слишком волнующей не была. Может, если какие-то штуковины и позволяли ему выжить, то их стоило скорее оберегать.

Проблема: встречается ли его жена с тем человеком, с которым она познакомилась у Столярчика?

Гипотеза: еще не отдалась ему, но сделает это в ближайшее время. То, что с ней происходит, ненормально. Это далеко за границами обычного флирта, увлеченности или супружеского кризиса. Это какое-то сексуальное безумие. Сумасшествие. Умопомрачение. Ведет себя, как загипнотизированная. Такого типа эмоции должны найти выход. Сами по себе они не погаснут, разве только Януш сделает что-то невероятное, способное затмить все истинные и воображаемые достоинства Золотого парня. Например, пригодилась бы Нобелевская премия или наследство в размере десяти миллионов долларов. Чистый вес.

Дискуссия: как, где и когда?

Во-первых, подозреваемый, вероятно, является бизнесменом или принадлежит к золотой молодежи. В любом случае он является полным заложником своей фирмы. Определенно, прежде чем дойдет до… ну ладно, прежде, чем он ее поимеет, они должны несколько раз встретиться на нейтральной территории. По его инициативе.

Время? Послеобеденное и вечернее исключается. Сильвия возвращалась домой в обычное время. Она должна как-то изловчиться, выделить такой вечер, и то приложив старания. Она это сделает, будь уверен, если решится. После нескольких приманок, почти платонических красивых свиданий, а еще перед этим: «Послушай, я все обдумала и пришла к выводу, что так будет лучше, у меня есть другой, давай мы решим это как взрослые люди, это бессмысленно, мы не подходим друг другу, я только делаю тебя несчастным, заботься о себе».

Выводы? Обеденный перерыв. Он спокойно уходит с работы, она срывается под предлогом каких-нибудь дел в городе; они обедают вместе в каком-нибудь самом последнем кафе Центральной Европы, никто ни о чем не догадывается, а система работает. Значит, где-то между половиной первого и, скажем, половиной четвертого.

Материалы и методы: хорошо бы раздобыть машину. Нереально. Во всяком случае не тотчас же. Велосипед? Нонсенс. Хотя на самом деле в городе велосипед совсем неплох для слежки за машиной, а если принять во внимание пробки, то на нем можно быть более мобильным, но не в ноябре месяце. Не говоря уж о том, что велосипедист бросается в глаза. Тот себе на «порше», рядом Сильвия, а Януш яростно крутит педали на взятом на время складном велосипеде, в шерстяной шапочке, надвинутой на глаза, и в зеленой куртке для охоты, у которой развеваются полы. Красота! «Ты видела этого кретина на велосипеде, дорогая?» — «Ах, этот идиот — мой муж. Ты можешь от него оторваться, парень?»

Такси? «За этой машиной, пожалуйста. Да-да, этот „порше“». Откуда сейчас в центре города такси? Может, взять машину на день? Сколько бы это стоило? Нонсенс.

Слежка оказалась значительно сложнее, чем он предполагал. Во всяком случае без поддержки мощной организации.

Единственная мощная организация, которой он располагал, была записная книжка с телефонами. И он ее использовал.

В кондитерской курить было нельзя, а через полчаса он уже не мог смотреть на кофе и пирожные.

Он вообще не любил кафе, но это несомненно был самый лучший пункт наблюдения в окрестностях. Отсюда он видел арку и доску с объявлениями на ней, которая вела в том числе к офису Сильвии, автобусную остановку поблизости, паркинг перед Гранд-отелем, половину улицы Кручей и еще несколько других улиц. Он сидел за кургузым круглым столиком, на котором не умещалась даже газета, и, невнимательно просматривая номер, посматривал в сторону двери офиса. Разговор с Рышардом был удачным, потому на спинке висела толстая поскрипывающая кожаная куртка, на полу возле стула покоился большой, закрывающий половину головы шлем с затемненным щитком, в нем лежали перчатки, а на ногах у него были высокие, на два размера больше, ботинки, в которых он мог передвигаться, исключительно надев толстые шерстяные носки домашней вязки. На тротуаре стоял черный «Урал» Рышарда, а Януш перед этим уже совершил поездку на такси на работу к другу, взял у него ключи от квартиры и гаража, потом снова на такси приехал в район Урсынова, потом опять на мотоцикле в редакцию, чтобы отдать ключи, и снова сюда. Замерз как пес, обжег ногу о выхлопную трубу, два раза едва не перевернулся, на светофоре залил свечи зажигания, чем чуть не вызвал аварийную ситуацию, но успел. Одним махом раздобыл и средство передвижения, и амуницию. Он гордился собой.

Теперь, когда он немного пришел в себя, Януш понял, что не знает, на работе ли жена. Он не мог позвонить и прикрыться легендой о «занятиях на выезде», потому что сделал это утром, а ее коллеги знали его по голосу, и потому не мог прикинуться кем-то другим. Он ничего другого не придумал, кроме как беспомощно смотреть сквозь залитое мелким дождем стекло то на дверь, то в газету, а перед его глазами вырисовывались четыре банкноты по десять злотых, которые он потратил на такси, сложенные в гармошку, словно воровской трофей, подаренный в телепрограмме, а еще запотевшая от холода бутылка водки «Шопен», которую он обещал Рышарду. Может, все эти его траты напрасны? Он все больше погружался в неуверенность, а его образ мнимого агента начал все больше подвергаться сомнению, но тут из арки вышла Сильвия. Волосы она собрала наверх, сложно закрутила в гульку и спрятала под модной шляпкой, которая напоминала приплюснутый цилиндр и наводила Януша на мысль о падших женщинах Англии периода Джека-потрошителя.

Он схватил куртку и шлем, с ужасом представив себе, что жена направляется именно в эту кондитерскую, но она сразу же свернула на улицу Журавью и решительным шагом направилась в сторону Маршалковской.

К этому он, честно говоря, готов не был. Он думал, что ухажер за ней приедет, и тогда он двинется за ними на мотоцикле, или что они пойдут куда-нибудь пешком, и тогда он пойдет за ними. Он должен был на что-то решиться, так как она пропадала в толпе, и он вышел, оставив на столе разложенную газету, и пошагал по Журавьей, стараясь сохранять дистанцию метров тридцать. Прежде чем они дошли до Паркинговой, он сориентировался, что ходить по городу в шлеме — такое себе, словно ты сумасшедший рыцарь. Ему очень не хотелось снимать шлем, потому что так он чувствовал себя невидимым, хоть и определенно обращал на себя внимание. Грязный ребенок-попрошайка на стоянке что-то крикнул в его сторону по-румынски, какие-то хохочущие полуобнявшиеся подростки оглянулись ему вслед, и в конце концов он стащил шлем с головы и понес под мышкой.

Он потерял ее в подземном переходе под Ротондой. У него во всяком случае хватило ума, чтобы не бегать в панике и не показываться на разных сторонах перехода, выпрыгивая, как чертик из коробки. Перед его глазами как живая рисовалась сцена, в которой он бежит по лестнице, она стоит на остановке, они встречаются глаза в глаза, после чего оба начинают кричать и разбегаются в разные стороны. Он наудачу выбрал выход и оказался на стороне базара под Дворцом культуры. В течение какого-то времени глазами изучал толпу, скользя взором по торговцам шнурками, гуральскими свитерами, «албанской мазью от псориаза», сибирскими овчарками, которые вполне могли быть небольшими медведями, глядя на какого-то наглого типа, продающего фальшивые водительские удостоверения, и вдруг увидел ее на противоположной стороне улицы; она шла вдоль домов. Оторвалась метров на сто, но без сомнения это она — он явственно видел ее драповое красное пальто с черной отделкой и плоский псевдоцилиндр.

Януш догнал жену, пробежав по другой стороне Маршалковской, вдоль линии метро.

Она вошла в какой-то магазин рядом с торговым домом «Центр» через один вход с книжным «Эмпик». Он видел ее через окно. Тяжело дышал, сердце стучало в груди — проклятые сигареты! Магазин торговал дорогой фирменной парфюмерией, что поразило его особенно, потому что Сильвия была маньячкой экономить. Одна только мысль о том, что она может выйти с флаконом «Нина Риччи» или YSL за несколько сот злотых, была поразительна и даже кощунственна.

Она встала в центре, в группе женщин, изящно перемещающихся вдоль стойки, уставленной открытыми флаконами-пробниками. Для маскировки взяла одну изящную бутылочку, потом другую и, когда никто уже не обращал на нее внимания, уверенным движением достала странную упаковку, напоминающую выпуклые губы, открыла ее и молниеносно брызнула за одним и другим ухом, а потом бесцеремонно в декольте пальто, в ложбинку между тяжелыми грудями. Отставила флакон и, не обращая на себя ничье внимание, направилась к выходу.

Януш отвернулся в сторону книжного киоска, чувствуя, как у него горят уши. Его охватило сожаление, и в наплыве первого рефлекторного сумасшествия он подумал, что любой ценой должен при первом же подходящем случае купить ей эти духи. Потом понял, что не только его жена, но и ни одна женщина в мире не может пойти в магазин с дорогой парфюмерией и позволить себе поступок, являющийся чем-то средним между воровством и попрошайничанием только для того, чтобы привлекательно пахнуть для него. Сильвия делала это для чужого мужчины, который в дополнение мог бы искупать ее в духах, если бы позволил себе такую прихоть.

Дальше следить за ней стало просто, потому что она шла прямо и уже не пользовалась подземными переходами. Она не оглядывалась, никуда не заходила, не рассматривала витрины магазинов. Шла решительным быстрым шагом, один раз посмотрела на часы. На перекрестке де Голля повернула и направилась в сторону искрящегося зеркальными стеклами нового отеля.

Все это время у него была надежда, что она идет в другое место, но с каждым ее шагом он чувствовал нарастающий страх и бешенство. Прежде чем она вошла на ровный, выложенный плиткой со сложным рисунком тротуар перед зданием, его желудок свернулся в пульсирующий болью узел.

Но его жена, однако же, направилась не в отель, а в расположенное рядом кафе со странным названием «Где-то там». Он почувствовал временное облегчение, а потом сквозь затемненное стекло, украшенное холодящей надписью, увидел его. Это было как электрический разряд, вдруг он осознал, что все это время обманывал себя надеждой. В глубине сердца тешил себя тем, что вся эта авантюра только плод его взбудораженного, уставшего рассудка, что все вернется в норму, а весь этот маскарад, по сути, дурачество. Теперь он беспомощно смотрел, как его глупые детские подозрения превращаются в реальность, к чему он готов не был.

Януш плохо видел сквозь стекло, но того, что заметил, было достаточно — блеск в глазах соперника, телячий восторг на цыганском лице Сильвии, цветы на столике красного дерева, их сплетенные над столом руки, свет масляной лампы, погружающий обоих в атмосферу теплого интимного блеска. Януш подождал, пока официантка примет заказ. От мотоцикла его отделяло самое большее триста метров. Он преодолел этот путь как во сне, ничего не видя и не слыша, оглушенный собственным отчаянием и бессилием.

Он нашел «Урал» мокнущим на тротуаре под моросящим дождем, включил мотор и вернулся на площадь Трех Крестов, чувствуя вибрацию мощного мотора как обманчивое ощущение собственной силы. Мотоциклист в панцире толстой кожаной куртки, в круглой скорлупе, окружающей голову, отделенную от мира пластиковым забралом, оседлавший мощный мотор на колесах, самому себе представляется непобедимым, словно рыцарь тяжелой кавалерии. Поэтому столько их гибнет. В данной ситуации ему не мог помочь ни мотор в сто лошадиных сил, ни шлем, ни эскадрон тяжелых танков.

«Когда я останусь один, без женщины, квартиры и будущего, куплю себе мотоцикл», — подумал Януш в отчаянии, чувствуя, как неизбежное поражение накрывает его. Он припарковался возле памятника, заглушил мотор и поставил мотоцикл на подножку, но остался сидеть на нем и не поднял забрало шлема.

Спустя десять минут он стал переживать, спустя пятнадцать нервничать, а через двадцать две минуты кипел от раздражения. Он завел мотор и подъехал ближе, заняв другое место на тротуаре поближе к кафе. Он рисковал, но во всяком случае мог посматривать через окно. Затемненные стекла кафе «Где-то там» специально были такими, чтобы обеспечить своим посетителям интимную атмосферу. Чтобы их не лишил аппетита какой-нибудь кретин, всматривающийся голодными глазами в отбивную, или чтобы какой-нибудь придурок не пялился на их женщин. Чтобы отделить мир мороси за окном, грязных домов и замерзших типов на чужих мотоциклах от мира струнных квартетов, запаха кофе «Лавацца», торта «Захер» и накрахмаленных манишек. И поэтому наблюдать было непросто. В кафе царил уютный полумрак, в котором мелькали темные фигуры людей. Через некоторое время, отданное досадной гимнастике, напоминающей просмотр волшебных картинок, он смог найти такое положение головы, в котором сквозь забрало шлема и поверхность оконного стекла смог увидеть интерьер «Где-то там». Это был редкий момент просветления, похожий на созерцание дна сквозь толщу оживленного ручья или солнца между быстро бегущими тучами.

Экзотическое положение наклоненной головы, сочетание пятен света и тени привели к тому, что в течение какого-то мгновения сквозь все эти преграды он увидел испанский профиль Сильвии, слабый блеск свечи на столе, отбрасывающий мягкие тени на ее шею, и блики на каштановых волосах, как на картинах Рафаэля.

А напротив нее, с другой стороны столика из красного дерева, удобно опершись на обитую кожей спинку диванчика, сидело чудовище.

Оно было как металлический манекен или робот. Как человекоподобное зеркало. Разве что это зеркало двигалось, говорило, меняло мимику, отражая на своей поверхности начищенную гладкость дерева, огонек свечи, а более всего счастливую Сильвию, вбирающую его слова с открытым ртом и телячьим восторгом влажных расширившихся глаз.

Януш вздрогнул, и наваждение исчезло. Стекло вновь стало стеклом, а его соперник, разговаривающий с Сильвией, вновь стал самим собой. Поражающим неземной красотой молодым богачом и счастливым самцом. Противоположностью Янушу, который был бедным, обыкновенным, скучным и банальным. Сильвия что-то говорила этому типу, наклонившись над тарелочкой с затейливым пирожным, что-то объясняла, нежно проводя пальцем по его ладони. Он прекрасно мог себе представить, что это могло быть: мы встретились слишком поздно, я сама не знаю, мне очень хотелось, но я не готова, это не так просто, мне нужно немного побыть одной и так далее. По сути, элементы брачного танца. Танца на его могиле.

Из кафе они вышли вместе. Он подождал, ощущая ногами вибрацию работающего мотора, а потом съехал с тротуара и неспешно поехал по улице.

Объект немного проводил Сильвию, потом вернулся к «Шератону» и сел в машину. Это было не «порше», а какой-то европейский лимузин с обтекаемыми формами, который выглядел соответственно дорого.

Во время преследования Януш чувствовал, что освобождает весь пожирающий его адреналин. Он просачивался между машинами, не теряя врага из виду, но и следя, чтобы не попасться ему в поле зрения.

Он понятия не имел о слежке, поэтому просто ехал за ним, держась сзади на расстоянии двух машин. Он не знал, зачем это делает. Узнать, где тот живет? И зачем? Убить его? Честно говоря, у него было такое желание. Лучше всего голыми руками. Сфотографирует их во время совершения преступления и будет иметь доказательства при разводе? Зачем? У них не было детей. Все их жалкое имущество — квартира от бабушки на верхнем этаже. Вполне возможно, она не будет в ней нуждаться.

Тут Януш осознал, что они еще не разводятся. Застонал и встряхнул головой в шлеме, от чего внезапно мотоцикл зашатался. Сконцентрировался на вождении — управлять мотоциклом «Урал» не так-то просто, особенно в толпе.

Он преследовал стервеца, потому что ничего другого сделать не мог. Или так, или сидеть и стонать. События развивались своим чередом, и он не мог на них повлиять.

Все эти бредни о покорении женщин! Это они покорительницы! Ты можешь считаться потрясающим соблазнителем, можешь быть убежден, что контролируешь ситуацию, но в расчет берется только их выбор. Они или реагируют с симпатией на твои шаги, или одаривают тебя холодным презрением. А уж если решают остаться, то делают тебя зависимым от них, как от наркотика, а потом им вдруг становится скучно, и они уходят. Так, как Рената, жена Ежи. Не было такой вещи, которую бы Ежи не сделал, чтобы ее вернуть. Однажды она сложила вещи и уехала. Ежи едва не рехнулся. Она даже разговаривать с ним не захотела. Они не ругались и вообще ничего похожего. Рената «пришла к выводу». Он перестал соответствовать ей. Ни с того ни с сего сделала открытие, что он — «не то».

И пропала. Ежи говорил с ее подругами, с ее матерью, искал ее с помощью детективов, пытался поговорить с ней хотя бы по телефону. Если бы она только захотела, сделал бы пластическую операцию или промывку мозга. Ничего не помогало.

Януш наблюдал за всей этой историей со страхом и недоверием. Все приятели сначала сочувствовали Ежи, потом он им надоел, потому что его страдание как-то не имело конца, наконец, стали избегать его и желать внезапной смерти, лишь бы он только скрылся с глаз. Потому что боялись.

Они знали, что эта зараза в любой день может коснуться кого-нибудь из них. Пока они молоды, у них был выход: брать женщин, с которыми их ничего не связывает, и выбрасывать их прежде, чем они начнут от них зависеть. Альтернативой было создать постоянный союз, основанный на чувстве, и стать абсолютно беззащитным перед «я все продумала и пришла к выводу», а потом стать следующим Ежи. А Ежи так никогда и не пришел в норму.

Машина врага вдруг показала правый поворот и ловко припарковалась на единственное пустое место на стоянке на небольшом свободном от проклятых столбиков пространстве, которые какой-то маньяк понаставил на всех тротуарах Варшавы. Януш на полном ходу проехал мимо него, а затем внезапно свернул против движения в переулок, проехал по пустому широкому тротуару и припарковался на каком-то случайном куске асфальтового покрытия, расположенного между стеной дома и газоном. Поблагодарил изобретателя мотоциклов, сорвал с себя шлем и закрыл его в прочном сундучке, расположенном за задним сиденьем. Потом, на ходу застегивая куртку, быстрым шагом выскочил из-за угла, как раз в тот самый момент, чтобы в толпе пешеходов, штурмующих переход, увидеть спину в драповом пальто.

Светофор заморгал и поменял свет в тот момент, когда Януш вбежал на зебру, заметив разъяренные лица водителей, не собирающихся пропустить больше ни одного пешехода.

Увидев типа, входящего в паб, стены которого были обиты деревом темного цвета, Януш взбунтовался. Этот гад целый день сидит по ресторанам, что ли?

— Какой-то гребаный мафиози, — процедил он.

Януш вошел внутрь спустя буквально две минуты и увидел на вешалке в гардеробе темное драповое пальто.

Был еще день, и в мрачных, по-английски уютных залах сидело не больше двух десятков посетителей. Вечером здесь не будет мест, воздух станет густым от дыма и криков, но пока вокруг царило спокойствие.

Януш занял место у барной стойки, держа в поле зрения и зал, и выход, и гардероб. Но соперник пропал.

Его пальто по-прежнему висело на крючке. В этом гардеробе было только одно такое. Из тонкой черной шерсти, по покрою напоминающее офицерский френч периода Первой мировой войны. Пальто богатого, избалованного плейбоя. Только его самого как-то нигде не видно. Януш без стеснения рассматривал зал. Люди договариваются встретиться в пабах, а потом таким образом ищут друг друга.

Здесь не было никаких укромных мест, задних выходов через внутренний дворик — это не для ноября. Януш потерял соперника из виду.

Он на минуту встал и выглянул через окно. «Ауди» (или что-то этого типа) стального серого цвета по-прежнему на месте. Стервец вошел именно сюда, Януш был в этом уверен. И куда же он тогда подевался?

Януш подумал, что должен вернуться к мотоциклу и не спускать взгляд с машины. Что бы ты сделал, будь на его месте? Оставил машину к черту и вернулся домой на такси, чтобы ты тут уследился, черт побери, до смерти.

Бармен обратил на него внимание, пришлось что-то заказать. Янушу хотелось водки, но он заказал стакан грейпфрутового сока, весь сжимаясь внутри от страшного ценника.

Зашел в сортир? Невозможно, чтобы принц из сказки пользовался туалетом. В подсобку? И там умер? А может, моет посуду?

Януш закурил сигарету и тупо посмотрел перед собой на плакат в рамке с рекламой какого-то напитка. Ему ужасно не хотелось возвращаться домой.

На плакате была невероятно красивая девушка с экзотической внешностью, которая смотрела на сверкающий голубой океан; над ее головой свисали широкие листья пальм, разогретый песок был мелкий и белый как мука. Девушка смотрела прямо в камеру, она была красивая, разомлевшая от солнца, недоступная и готовая отдаться. Януш смотрел на нее, может, с минуту, и ему становилось все тоскливее. Он был здесь, где слякоть, морось и ранние сумерки. Обреченный на катастрофу в браке со всем, что из этого следует. Он осел, как лопнувший воздушный шар, и смотрел на плакат, тоскуя по солнцу, теплому океану, по приоткрытым устам черноглазой русалки, по блестящим от масла бедрам. Ему хотелось быть кем-то другим, быть где-то там.

Он посмотрел на свое лицо в зеркале за рядами бутылок и выпустил в ту сторону облако дыма.

— Потому что это была дрянная женщина, — произнес он голосом Линды [8], приглушенно, в нос. Склонил голову и некоторое время играл подстаканником, чувствуя, как в горле нарастает каменный шар,

а по спине бегут мурашки. Он сделал глоток сока и понял, что окурок в пальцах начинает дрожать. Кто как, а генетик не должен курить. Только в данный момент его это вообще не касалось.

Скрипнула дверь в туалет. Он посмотрел в ту сторону, но увидел только какую-то высокую брюнетку с взъерошенными волосами, стянутыми в неаккуратный конский хвост, с длинными ногами и в короткой черной юбке. Такой короткой, что та едва виднелась из-под жакета. Ее красота была неоспорима — решительная, как удар в лицо.

Он отвернулся к своему стакану и к плакату. Снова посмотрел в орехового цвета глаза малазийки и понял, что обе девушки идентичны. Или во всяком случае обманчиво похожи. Тот же невинный и капризный рисунок губ, такие же бесстыдные огоньки, спрятанные под густыми ресницами, похожая форма бровей. Только прическа другая.

Брюнетка прошла за ним, а потом он мог видеть только ее затылок. Впрочем, черт возьми, что за разница! Может, это модель, а плакат сделали в Польше. Какая разница? Януш почувствовал, как забилось его сердце. Абсолютно без причины.

А может, он съехал с рельсов? Кого, повторюсь, это касается? Он взглянул на бармена и заказал стопку водки. Ну, максимум, его лишат прав. Какая разница, ведь у него и так не было машины.

— Все-таки ты пришел, — услышал он за спиной теплый женский голос. Кто-то обнял его сзади, теплые женские ладони коснулись щек, а потом девушка поцеловала его в губы. Это не было дружеское прикосновение, которым, как печатью, целуют знакомых, а глубокий и страстный поцелуй. Он бездумно ответил ей, незнакомка крутила головой, их губы соприкасались, она сунула ему язык в рот, он понял, что обнимает ее за талию, что гладит по спине. Запах ее духов окутал его пряным тропическим облаком.

А потом она открыла глаза. Большие, влажные, с бесстыжими огоньками, горящими под покровом густых ресниц, но не черных, как он думал, а фиалковых. Он еще никогда таких не видел. Они были почти фиолетовые, с темными ободками.

Она отскочила от него, касаясь губ пальцами обеих ладоней и внезапно краснея. Прямо присела от впечатления.

«Сейчас заедет мне в морду пепельницей», — очень спокойно подумал Януш.

— О боже, — воскликнула она приглушенным голосом. Он все еще ощущал вкус ее дыхания. Приятный, какой-то молочный. Чувствовал на губах ускользающий след поцелуя.

— Боже! — она внезапно вытянула ладони и коснулась его щек, словно опасаясь, что испортила ему лицо, и сразу же отпрянула. — Я очень извиняюсь! Я думала… О боже! Вы так похожи… — Она нервно поправила на нем рубашку и в одну секунду сделала множество осторожных сумбурных движений: коснулась его щек, своих губ. Легко сжала его ладонь, а потом внезапно убрала руку, словно обожгла пальцы.

— Господи, как это глупо! Я правда не знаю, что мне сделать. Простите меня. Господи, скажите же что-нибудь! Я выгляжу как идиотка!

— Ничего не произошло, — соврал он. Ничего не произошло, как же! Просто сделай так еще двадцать раз. Это все происходит не взаправду.

— Не взаправду. — На этот раз он коснулся ее руки. — Это просто ошибка. Не переживайте. Мне жаль, что это не я. Не беспокойтесь. Он сейчас придет.

Ситуация для слабых духом. Недостает только шляпы, дождя и аэропорта фоном. «Всегда верный», да? А как там твоя жена?

Она посмотрела куда-то в сторону.

— Нет, не придет. Потому я так и обрадовалась. Я думала… не знаю, о чем я думала. Извините, — она снова сжала его руку, — вы наверняка кого-то ждете.

— Нет, не жду, — ответил он, чувствуя, как стучит сердце. Он уже, наверное, и не помнил, как это бывает. Или — или. Теперь!

— Вы выпьете со мной кофе?

Она закрыла губы и нос молитвенно сложенными руками, с сожалением глядя из-под растрепанной челки. «Фифа», — подумал он.

— И вы хотите пить кофе с идиоткой?

— Я хочу пить кофе с вами, — улыбнулся он. Не имел понятия, зачем это делает. Его оторопевший разум молчал. Он никогда не ходил налево. С того момента, как встретил Сильвию, Януш ни за кем не приударял. До недавнего времени он был уверен, что так будет всегда.

Они сели возле окна, в уютном уголке за колонной. Януш вынул зажигалку и зажег фитиль стеклянной масляной лампы, такой, как та, которая светила его жене и тому. Ему даже думать об этом не хотелось.

Он вздрогнул, словно это воспоминание обожгло его.

Девушка села напротив, глядя на него с явным одобрением. Как будто действительно хотела сидеть с ним, а не просто считала, что должна. Как будто не была поразительно красива и не была предметом желания всех мужчин вокруг.

Она вынула из кармана жакета пачку тонких дамских сигарет, и он оценил это с одобрением. В трудные времена преследований курильщики чувствовали подсознательную солидарность. Он во всяком случае мог быть уверен, что она не станет его поучать, мерить неодобрительным взглядом, жаловаться и выгонять на балкон.

Она опять смотрела тем обезоруживающим взглядом серны, из-подо лба, но с игривыми искорками на дне вересковых глаз.

— Со мной никогда ничего подобного не случалось, — призналась она. — Я на самом деле не бросаюсь на людей таким образом.

— Это ничего, — успокоил он ее. — Я как-то с разгона поцеловал руку шведского профессора. Такое запросто случается.

Она приветливо рассмеялась, наклонив голову. Увидев официанта, вытянула вперед руку и прижала ладонь Януша к столу.

— Плачý я, — произнесла тихо, но с нажимом. Заказала кофе и виски для Януша, а себе «пина коладу». Не желала слушать возражений.

По-прежнему смотрела с лукавым сожалением.

— Я бог знает что сделала, — произнесла она тихо, глядя прямо ему в глаза, — но это было очень приятно.

Януш почувствовал, что она растопила его душу. В солнечном сплетении стало тепло. Он улыбнулся, думая, что его куда-то неодолимо влечет, но с этим ничего невозможно поделать. Он понимал, что-то не так, но мысль билась слабо. Он плыл по течению.

— Меня зовут Вероника, — сказала она. — После всего этого мы не можем обращаться друг к другу на «вы».

— Ты здесь одна?

— Я не могла сидеть дома, — грустно произнесла она. — Ждала бы звонка, которого бы не было. Что позовет тот, кто использовал меня как игрушку. Это унизительно.

— Ты приняла меня за него?

— Мне неловко. Но не потому, что я так обрадовалась, увидев эту мразь, то есть я думала, что это он, и не потому, что поцеловала тебя. Я должна стыдиться этого, но не стыжусь. Вы совсем не похожи. То есть, может, немного внешне, но он бы так не оделся. Ты выглядишь как парень, а он как кукла. Он страшный сноб. Боже, что я несу! — Она глотнула коктейль и тихо произнесла: — Извини. Я не хотела. Я становлюсь надоедливой.

— Нет, — возразил он. — Говори, если хочешь.

— Это скучно, и я не хочу об этом думать. Лучше скажи, почему ты такой грустный.

Ну, вот сейчас мы расстанемся, подумал он. И рассказал ей, почему он такой грустный.

А когда говорил, она взяла его ладонь и приподняла ее. Касание ее пальца было полно электричества и невероятно приятно. А потом она раскрыла губы и поцеловала его мизинец. Все было как будто не на самом деле.

— Я не девка, — произнесла она. — Я не хочу, чтобы ты так обо мне думал. Я никогда себя так не веду. Просто не могу удержаться. Это меня поражает. Ты страшно на меня действуешь, я не знаю почему, просто мы словно созданы друг для друга. Мы встретились именно сегодня, оба отверженные, оскорбленные, одинокие… и этот поцелуй. — Она положила щеку на его ладонь и легко коснулась ее губами. — Я все еще чувствую его. Между нами что-то есть. Не знаю что. Но что-то исключительное. Пожалуйста, не отстраняй руку. Разреши мне так сидеть. Господи, я даже не знаю, кто ты. Что со мной происходит?

Сейчас она начнет плакать, в панике подумал он, и тогда рухнут все барьеры. Она была прекрасна. Так невероятно, неестественно красива, что, глядя на нее, он чувствовал боль и печаль. Она казалась эфемерной и мимолетной, как снежинка. Как представительница другого вида. Если она начнет плакать, то и в нем что-то лопнет. Януш начнет прижимать ее к себе, целовать, а после не сможет перестать. Останется с ней до конца, и к черту Сильвию, к черту весь мир. Это происходит не взаправду.

Повисла тишина, но в этом молчании не было смущения. Они молчали как пара близких друзей. Вероника прижималась к его ладони, он легонько гладил пальцем ее мягкую персиковую щеку. Капли дождя катились по затемненным стеклам. Они разговаривали о своих пристрастиях, рассказывали грустные истории. Где-то у бара звучал диск Коэна. Януш плыл в этом настроении и был не в состоянии собраться с мыслями, обдумать то, что он сейчас делает. Заводит себе любовницу? И что дальше? Где его цыганская девушка? Что будет с ним дальше? Это его не касалось. Проблемы существовали по-прежнему, но словно приглушенно, как боль, подавленная сильной дозой опиума. Пожар по-прежнему бушевал, но за толстой стеной.

Видимо, прошел час, и настроение стало словно плотнее. Столик был слишком широкий, чтобы им вдруг начать целоваться, но за руки они держались уже все время. Ее длинная нога свободно опиралась о его ногу. Они угощали друг друга своими коктейлями и пирожными, в густом от феромонов воздухе висел бездумный инстинктивный секс.

Она соглашалась на все, что он предлагал, огонь ли или какой-то напиток, у Януша было чувство, что все уже случилось. Когда она наклонялась вперед и в декольте виднелась матовая гладкая грудь, кроме желания он чувствовал приятное ощущение собственности, словно она уже принадлежала ему, достаточно было только протянуть руку.

Его спас Марек Окраса, который откуда ни возьмись появился возле их столика. Януш вскочил, красный как маков цвет, бормотал что-то о каких-то кузинах, начал неловко здороваться и их знакомить, но приятель не задержался долго. Он вел себя странно. Во-первых, произнес: «Хэллоу, бойз», но, возможно, это была шутка. Потом поздоровался с Вероникой со своей обычной в таких случаях подчеркнутой вежливостью, а затем абсолютно ее проигнорировал. Перебросился с Янушем парой-тройкой банальных фраз и отошел. Это казалось странным. Они были близкими знакомыми. Действительно близкими. Может, не закадычными друзьями, но их роднило море совместно выпитого пива и долгие доверительные разговоры. В такой нетипичной ситуации, как встреча Януша с чужой девушкой в баре, да к тому же с девушкой экстра-класса, он бы определенно каким-нибудь образом отреагировал. Вероятнее всего, полным недоумением. С другой стороны, может, он чем-то озабочен. Окраса вообще не был силен в проявлении чувств. Януш знал, что Сильвия не выносила его, и, похоже, это было взаимно. Может, он обрадовался тому, что увидел, но полное отсутствие всепонимающих взглядов, жестов и похлопываний типа «В тихом омуте…» было во всяком случае непонятным.

Тем не менее волшебство развеялось. Отчаянное настроение, бездумно толкающее его по течению событий, сменилось глубоким досадным ощущением, что происходит нечто совершенно неправильное.

Януш совсем не знал ее. Может, она была сумасшедшая или во что-то его втягивала. Где время, чтобы узнать друг друга, где границы личности? Он видел ее, и этого было достаточно для того, чтобы все ее действия казались ему интересными, притягательными и единственными в своем роде. Ему было достаточно ее внешнего проявления. Это поразило его. Янушу всегда казалось, что он в каком-то смысле исключителен. Он был убежден в своем принципе моногамности и верил, что не в состоянии лечь в постель с другой женщиной. Сначала девушку узнаешь, потом начинаешь ее любить, потом, вероятно, можно нарушить границы интимности и перейти к темной, влажной стране узнавания запаха ее кожи, слюны, к осязанию ее шелкового тела, проникновению в самые интимные уголки. Только тогда. Только тогда, когда имеешь смелость заглянуть за занавеску, за которой находится обнаженная женщина. Без макияжа, с опухшим от слез лицом, потная, растрепанная. Узнать последнюю тайну женщины — ее обнаженное лицо без маски. Узнать и восхититься ею. Так он считал. Знал, что в этом он чудак. Но не мог иначе и потому гордился собой. До сегодняшнего дня.

Сегодня он сидел в баре напротив абсолютно чужой женщины и делал именно то, на что, казалось, был неспособен. Он утопал в новой знакомой, ничего о ней не зная, и это ему абсолютно не мешало. Это его не касалось. Весь прежний мир летел в тартарары, и вставал рассвет нового, в котором не было никаких правил и все было можно, пусть оно удивляло, поражало и пугало неизвестностью.

Стало уже поздно. Середина дня сменилась ранним вечером, той порой дня, которая минует быстрее всего. Время возвращаться домой, есть поздний обед или ранний ужин, время, которое незаметно превращается в вечер. В домах, освещенных теплым желтым светом, время полежать на диване между краткими и подробными новостными передачами. Время, когда кто-то должен произнести или «мне уже пора идти», или «пойдем ко мне». Она готова была это сказать. Она хотела это сказать. Приглашение в страну совершенно другого секса, дикого и страстного, полного новых, неизвестных обещаний, висело в воздухе, как тяжелый плод. Достаточно было лишь протянуть руку.

— Мне уже пора идти, — произнес он.

— Мы еще увидимся? — Она вновь одарила его этим обезоруживающим взглядом пристыженной и испуганной серны.

«Просто скажи „нет“ — подумал он, — прежде чем втрескаешься по уши».

— У тебя есть телефон?

Она протянула ему визитку и произнесла:

— Я часто работаю дома. Позвони, когда захочешь.

— А ты будешь меня помнить?

— А ты позвони прежде, чем я забуду тебя.

Поцелуй был как взрыв, как плач и запах лета. В нем была страсть и музыка, и бесконечная тоска. Весь мир погас, свелся к ее губам, языку и к ее узким пальцам. Когда он вышел в грязный дождливый день, у него кружилась голова. Януш с безразличием отметил, что элегантное пальто из грубой чесаной шерсти от «Герлен» по-прежнему висит в гардеробе на крючке. Это его не тронуло. Но когда он подходил к мотоциклу, уже давно забытые судороги нереализованного желания пронзили низ живота огнем.

Прежде чем он снова смог думать, прошло часа два.

Януш вернул мотоцикл и приехал домой на автобусе, глядя в стальные сумерки сквозь забрызганное дождем стекло. Он не знал, что ему делать с собой и со своей жизнью. Он никогда не встречался с двумя женщинами одновременно. Хождение налево в браке, такое приемлемое для большинства населения в мире, считал оскорбительным и идиотским, характерным для людей, которые не знают, чего хотят. Если хочешь случайных связей, оставайся свободным. Если встречаешь женщину, рядом с которой хочешь состариться, тогда женишься на ней. Так выглядел мир Януша. Простой мир простых правил и понятного поведения. Мир, в котором выбор обдуман и взвешен.

Сейчас же в его распоряжении был аварийный выход, и он мог положиться на волю судьбы. Если Сильвия в конце концов уйдет, он найдет Веронику и утонет в ее глазах серны. Если Сильвия останется с ним, осознанно и решительно, он выбросит визитку и обо всем забудет. Какое слаженное, продуманное и элегантное решение! Ему было так хорошо, что с минуту он пребывал в иллюзии, смог обрести оптимизм и веру в будущее. Все чувства, которые он потерял, прежде чем все это началось.

А потом Януш вышел из автобуса, и все исчезло. Еще минуту назад он пребывал в экзотическом мире новых возможностей, где его ждала новая женщина, новые утренние пробуждения, новые мечты и новые яства. Там все было новым, словно прямо из магазина. Блестящее, в нераскрытой упаковке. А потом он остановился на улице, и чары развеялись.

Улица окружила его воспоминаниями — сквером, в котором она его когда-то ждала, блестящими от дождя ведрами цветочниц, у которых он покупал для нее поздние осенние цветы. Вот тут они шли, неся багаж, впервые вместе уезжая на каникулы в то жаркое магическое лето. На той улице была больница, из которой Сильвия вышла после выкидыша, и плакала на скамейке, отчаянно вцепившись в него, так как знала, что теперь они существуют только друг для друга.

Она умоляла его поклясться, а он всегда боялся всех этих: «обещай мне, что ты никогда не оставишь меня». А как-то зимним вечером они любили друг друга, а потом она вдруг стала плакать, всхлипывая: «Я не хочу, чтобы ты умер первым. Не хочу остаться без тебя, никогда». Он прижимал ее, чувствуя горячую мокрую щеку на своем плече, говорил какие-то утешительные банальности, глядя на покрытые снегом крыши, и не знал, что ему со всем этим делать, охваченный суеверным страхом.

А сейчас все эти моменты должны быть перечеркнуты несколькими красивыми банальными фразами. Смяты и выброшены в мусорное ведро, как ветхие предметы при уборке подвала. И теперь, когда он возвращался домой, жестокость и окончательность этого жеста вдруг поразили его. И прижали к бетонным плитам тротуара всей тяжестью ужасной и окончательной потери. Ни одно туманное обещание новой жизни не могло ее ослабить. У него уже была своя жизнь. У них были все эти моменты, у него и Сильвии, а теперь все могло быть перечеркнуто и уничтожено.

Она приветствовала его поцелуем. Прижалась в молчании, охваченная какой-то тихой задумчивостью, но поцелуй был, однако, настоящий, а не супружеская формальность, напоминающая след печати, которым она в последнее время потчевала его.

Он обнял ее и толкнул ногой дверь, охваченный чувством вины за свой сегодняшний флирт. Спрятанная в заднем кармане визитка жгла, как будто была пропитана кислотой.

Он чувствовал ее жгущее касание потом, когда они вместе ужинали, когда сидели на диване и молча смотрели телевизор. В воздухе не висело напряжение, наэлектризованная атмосфера куда-то испарилась, на ее место пришла глубокая молчаливая печаль. Словно оба были в трауре, но уже сжились с ним. Сильвия положила голову на его плечо и по-прежнему прижималась к нему, полулежа на диване и подогнув под себя ноги. Он гладил ее по голове, а она в ответ глядела на него с сочувствием и грустью. Визитка больно кололась в заднем кармане джинсов. Негнущийся прямоугольный обман, который уже навсегда будет между ними. Он решил пойти на кухню и выбросить ее. Взять и выбросить.

— Почему ты плачешь? — спросил он, придавая, насколько это было возможно, своему голосу тепла и нежности.

— Я плачу по нам, — прошептала она, и это прозвучало как приговор. Он физически почувствовал смерть надежды. Та зажглась где-то глубоко в груди, очень глубоко, на миг зажглась и погасла, словно в нее попала молния. Этот вечер не был грустным окончанием ссоры. Сильвия с ним прощалась. Он ее терял. Оставался один. Тонул.

Ночью он долго сидел на кухне, глядя на фигуры сизого дыма, кружащего над пепельницей, на мокрую темноту за окном, венчик пламени под чайником на плите. На элегантную велюровую визитку перед ним на столе. Его чувства частично выключились, словно онемели от осознания потери и поражения. Осталось рефлекторное бессмысленное поведение. Состояние на границе между медитацией и кататонией, в котором часами можно наблюдать за чаинками в стакане со спитым чаем, за сигаретным дымом или за преломляющимися в слезах лучиками на собственных ресницах.

А потом он поднял трубку и с бьющимся сердцем, пораженный собственным страхом, набрал номер. Три сигнала, металлический треск, безличный голос, который он не узнал, произнес:

— Алло!

Он молчал. Не знал, что сказать, охваченный внезапной паникой. Звонил без цели только для того, чтобы убедиться, что невероятно прекрасная девушка из кафе, которую он несколько часов назад заключал в объятья, действительно существует. Но не узнавал ее. Не мог даже сказать, принадлежит раздавшийся голос мужчине или женщине.

— Это ты? — на этот раз он явно слышал, что это Вероника, теплая и звонкая. — Скажи что-нибудь. Я хочу слышать твой голос.

— Спокойной ночи, — прошептал он.

— Спокойной ночи, милый, — сказала она.

Он отложил трубку и увидел, что у него вспотели ладони. Взрослый мужчина дрожит как осиновый лист, потому что минуту назад сказал по телефону красивой девушке «спокойной ночи». Которую ночью вырвал телефонным звонком из сна бог знает в каком часу, которая не только знает, кто звонит, но отвечает: «Спокойной ночи». Не задавая никаких вопросов.

Идеал женщины? Это та, которая не задает неустанно никаких вопросов.

Вопреки собственным ожиданиям уснул он крепко, и ему снилось, что он застрял в паутине, овитый ею, как мумия.

Следующие два дня были такими темными и серыми, что казалось, будто весь мир умер и все в нем движется лишь по инерции. Однако Януш решил вернуться к работе. Он встал утром, заставил себя выпить слабый кофе из кофемашины и съесть бутерброд, который бездумно жевал, не чувствуя вкуса, и глотал через силу, словно откармливаемый гусь, из которого приготовят паштет. Потом пошел на остановку и втиснулся между плохо пахнущими мокрой шерстью пальто. Смотрел на пол с черным резиновым противоскользящим покрытием, на разные узоры на нем, на серое небо за окном, мрачные дома и голые деревья.

Даже ботанический сад, в котором находился его институт, был мертвый, как окаменевший лес.

Януш жил как в кошмарном сне, пробуждаясь время от времени в мертвом свете люминесцентных лампочек актового зала, когда абстрактная красота генетических биохимических процессов, о которых он рассказывал студентам второго курса, пробуждала в нем некоторый интерес. Потом смотрел на сидящих перед ним облаченных в белые халаты студентов, которые таращились на таблицы с мертвецким страданием гребцов на галерах. В бледно-синем свете они казались удрученными и больными, даже студентки были неинтересные, с лицами землистого цвета. Даже нигериец Патрик Нисангани казался бледным и пожелтевшим. В этом сером бетонном люминесцентном свете, в котором они были замкнуты, Африка казалась явлением чисто теоретическим.

Временами у Януша складывалось впечатление, что он ведет в последний поход отряд камикадзе, а не преподает генетику людям, которые в свое время превозмогли себя и преодолели убийственные экзамены, чтобы сюда попасть. Он их не винил за это. Они находились в аду, так же, как и он. Они пришли сюда, потому что их представление о жизни открывателей, о тропических морях и тайнах жизни, скрывающейся в тайнах биологии, было идеализировано. Вместо всего этого их ожидали обшарпанные лаборатории, смрад реагентов, бесконечное зазубривание формул и мертвенно-бледный свет люминесцентных лампочек. А в конце диплом со специальностью, с которой можно идти прямо в службу занятости в качестве безработных. Они об этом еще не знали, в их душах теплилось бодрящее чувство, что жизнь перед ними откроется, что все еще может случиться. У них еще была надежда.

Он перестал следить за Сильвией. Он знал, что она встречается с тем человеком, и ему этого было достаточно. Это было как разница между правдой и ложью. Был ли этот таинственный тип единственным? Его жена — воплощение ответственности и правдивости — могла врать, изворачиваться и вести двойную жизнь. И если бы не приступ паранойи, который подсказал ему, что что-то не так, он бы никогда об этом не догадался. В таком случае, что еще в их жизни ложь? Потенциально могло быть все. Каждое мгновение, которое он до сих пор считал бесценным, могло быть отрежиссировано, переиначено, сыграно. В общем, он оказался наивным человеком, которого, как доказывала практика, так легко было обмануть. Передвигаясь по институту в ту неделю, он не мог решить, чувствует ли себя униженным или оставленным. Ежедневно он возвращался домой с бьющимся сердцем, убежденный, что именно сегодня он обнаружит пустой шкаф, опустошенную ванную, а на столе пресловутый листок, прижатый обручальным кольцом. Но поскольку ничего такого не было, страх оставался, и ожидание удара казалось хуже самого удара. Но Сильвия не уходила Она сновала по квартире грустная и злая, твердила со страдальческой отрешенностью, что «все в порядке», и доводила его до состояния бешенства.

Она воспитывала его — он все делал плохо, все было не так и не тогда, когда следует. Он не начинал ссор и лишь с детским удивлением смотрел, как его прекрасная и исключительная жена превращается в страшную мегеру, словно живьем взятую из дамских журналов периода холодной войны. Она становилась холодной, беспредельно эгоистичной сукой с безграничными потребностями и воинственным духом. В один из дней ему пришло в голову, что она делает это из жалости. Хочет, чтобы, когда это неизбежно произойдет, он меньше страдал. Чем больше ей хотелось осточертеть ему перед уходом, тем больше он чувствовал, что им манипулируют и используют его.

Самым большим для него потрясением стала ревность. Он вовсе не был выше нее, как полагал. Это было чувство бессильного унижения, подобное тому, которое испытывают изнасилованные женщины и избитые мужчины. Раньше он совсем не считал жену своей собственностью. Но это не поменяло того факта, что он чувствовал себя крайне униженным и лишенным всех прав. Если бы он обнаружил свою квартиру ограбленной, обчищенной, с перевернутыми ящиками и проклятьями, написанными на стенах экскрементами, не было бы так плохо. Впечатление, словно кто-то обгадил его жизнь и пошел прочь, оказалось самым первобытным и инстинктивным, большим, чем страх высоты или огня.

Впервые в своей взрослой жизни Януш понял, что сейчас секс рождает в нем отвращение. Не столько как следствие внезапного пуританства, сколько из-за шока, как в ситуации, когда раненому солдату не очень хочется думать о том, чтобы пострелять из пушки. Также впервые он понял, что презирает людей, словно какой-то сумасшедший отшельник. Людей вообще как существ, которые имеют привычку доставлять друг другу боль, а не кого-то конкретного.

Он сохранил здоровый рассудок только благодаря бегству в фантазии. Нашел в ящике с инструментом чешский выкидной нож «Миков», заточил его и носил в кармане осеннего пальто. Ласково нащупывал пальцами округлость стальной рукоятки в чехле из матово-черного материала, и это приносило ему облегчение. Тот, кто уничтожил его жизнь, не должен прятаться в темных углах. Взял, что хотел, и ушел, издевательски хохоча. Таковы факты, и их невозможно было порубить, исхлестать или исколоть. Несмотря на это, нож оставался единственным, спокойным и верным другом. Достаточно было сунуть руку в карман, подцепить большим пальцем стальной язычок, перевернуть вперед и прижать, и солидная, выгнутая ложбинка закаленной стали выбрасывала в бок массивное острие. Всегда. Сколько бы раз ни требовалось это для защиты, он мог на нее рассчитывать.

Одновременно он заметил, что тоскует по Веронике. И если на него находили сексуальные фантазии, он видел ее несколько большие сине-фиалковые глаза, черные брови, губы, всегда слегка сомкнутые, как для поцелуя, и этот неуловимый, но странно знакомый блеск, прячущийся под веками и на изгибе ее орлиного носа. Ему снились ее ладони, грудь и стопы. Он жадно ловил ноздрями всякий запах, похожий на запах ее духов. Он оборачивался на чернобровых брюнеток с лохматыми, растрепанными волосами.

Он помнил каждое сказанное ею слово, каждое движение маленьких пухлых губ. Помнил, как она ходила и как сидела. Помнил ее ладони и колени. Помнил, хоть и не хотел этого. Беспрестанно. Каждую секунду.

А когда просыпался, на обратной стороне век явственно видел отпечаток ее удлиненного лица, чувствовал прикосновение ее языка на своих губах, молочно-пряный запах ее дыхания и ощущал, как ее невероятно длинные бедра сжимают его ноги.

И тосковал. Тосковал так сильно и так болезненно, что ему даже трудно было в это поверить. Тосковал как кто-то, обреченный на вечную разлуку, на пустоту, печаль и мрак. Когда он услышал тот же отрывок, который играл тогда в баре, то вынужден был спешно выйти из комнаты, поняв, что глаза полны слез. День за днем изо всех сил старался не звонить ей. Не набирать цифры ее номера, который был пятном выжжен в его мозгу.

В нормальной ситуации он признался бы себе, что влюблен. Но телефон ее не отвечал, а Януш не мог выносить висящую в воздухе потерю жены. Он не представлял себе жизни в параллельном мире, в котором они друг другу чужие люди. «А, это моя бывшая жена. Как там ее зовут?..» Мир мог быть нормальным только тогда, когда у них была одна жизнь. Только тогда все было на своем месте. Мимолетные мечты о жизни рядом с Вероникой ограничивались сексуальным влечением. Кроме этого все тьма. Он не мог представить себе Рождество в ее обществе. Пытался, но видел только какую-то нечеткую фигуру и пустоту. В союзе с Вероникой мог себе представить только секс. Если что-то пытался планировать, рефлекторно думал или о Сильвии, или об одиночестве. Но одновременно тосковал по обеим женщинам и не был ни с одной. Януш — двуличный человек. Он разорвался пополам. Черное и белое. Он удивлялся тому, что еще не сошел с ума.

* * *

Как-то вечером, сидя на кухне своего друга, глядя на луч, преломляющийся на рюмке, Януш понял, что даже не в состоянии никому ничего рассказать. Заставить другого человека смотреть на мир твоими глазами — это как объяснять устройство вертолета бушмену. Вертолет перед ним, вот он, пожалуйста, только непонятный, как сфинкс. Понимание его работы требует понимания работы тысячи частей, из которых каждая находится вне опыта бушмена. Таким образом, вся лекция разваливается, как мозаика, составленная из миллиона деталей, из которых каждая остается тайной.

Иоанна, счастливая обладательница новой обустроенной квартиры-студии, недавняя супруга Гжеся, сидела, опершись спиной о стену в нише на кухне, и крутила в руках рюмку. Гжеся не было. Януш почти не знал ее. Он видел их вместе несколько раз и знал о ней то, что рассказывал ему Гжегож. Она не курила, не пила крепких напитков, была горячей сторонницей здорового образа жизни, крайне терпима ко всем странностям кроме того, что в ее глазах было неправильным, и начинающей феминисткой. Януш никогда не был в состоянии понять, что Гжегож в ней нашел.

Когда она открыла ему дверь, глухим голосом сказала, что Гжеся нет, и решительно попросила, чтобы он все же вошел, он остолбенел.

А сейчас, подвернув худые бледные стопы на сиденье табурета, она сидела с противоположной стороны стола, одетая в не особо опрятный красный спортивный костюм, в дрожащих пальцах держала его сигарету и пила водку рюмка за рюмкой.

— Три недели замужества, — глухо произнесла она. — Даже медовый месяц не прошел. Это, наверное, рекорд, правда?

Он не ответил, лишь вопросительно поднял бровь. Понятия не имел, ни что происходит, ни как ему себя вести.

— До нашего брака у него бывали приключения, — продолжала она, глядя на водку в рюмке. — Даже когда мы были вместе, он всегда возвращался. Возвращался! Но никогда не уходил навсегда. Просто ему нужно было иногда что-то на стороне. Я никогда не могла этого. Терпеть терпела, потому что это бывало редко, и он возвращался. Но на этот раз случилось что-то совсем другое.

Она опрокинула стопку так профессионально и отчаянно, словно моряк, потом затянулась сигаретой, отломала кусок охотничьей колбасы и откусила. И в одну секунду перечеркнула все, чем была в глазах Януша.

— Он вернется, — осторожно и примирительно произнес Януш. Она издевательски фыркнула.

— Это не обычный уход налево. Он вел себя так, словно его поразил гром. Мы были в отъезде. Его фирма организовывала какую-то общую встречу. Похоже, он там встретил женщину своей мечты. Я ее даже не заметила. Господи, я думала, что знаю его, а он вел себя так, словно слетел с катушек. Как загипнотизированный. Кажется, я даже с ней разговаривала, но ничего не помню. Не могу даже сказать, какого цвета у нее волосы. — Иоанна налила им обоим еще водки и снова фыркнула. — Я не могу даже сказать, была ли в том месте какая-то женщина.

«Я видел мужчину, — подумал Януш, — но никто, кроме меня, его не заметил».

— Я хотела найти эту суку, не знаю зачем. Чтобы заставить ее отдать мужа? Но это уже не мой муж. Это то, что высосали и отравили. Он не вел себя так никогда. Ничего не взял. Ни свои книжки, ни даже сменное белье. Черт возьми, даже эта квартира, она ведь его! Ее купили ему родители перед тем, как мы поженились. Даже зубную щетку не взял. Взял только свой чертов меч. На кой черт ему копия японского меча, если у него нет даже рубашки?!

«Потому что он уже не вернется», — подумал Януш. Потому что все остальное можно воссоздать. Он хочет иметь новую рубашку и новую зубную щетку, чтобы быть другим человеком, с новой жизнью и новой женщиной. А меч был единственной значимой для него вещью. Он взял его как то, что спасают при пожаре. Не деньги, а самую большую для человека ценность. Фотографию, отцовские часы, плюшевого мишку, трубку, кошку или цветок в горшке. Все остальное может быть новым. Не вернется.

— Я не могу даже ему сказать, что обо всем этом думаю, — грустно пожаловалась она. — Он просто вычеркнул меня из своей жизни. — Иоанна щелкнула пальцами. — Вот так! Ни ему, ни этой суке! Через три недели брака оставил меня, уйдя к женщине, которую никто, кроме него, не заметил. Никто не знает, кто она. Там было много людей, но ее никто не видел. Может, он ее придумал?

Она наклонилась в сторону, чтобы оторвать кусок бумаги от висящего на серой кафельной стене рулона бумажных полотенец. Смяла его и очевидно засмотрелась на свою прошлую жизнь, известную ей во всех деталях, убегающую, как последний вагон уходящего поезда.

— Мои дети, — выдавила она из себя сквозь набегающую волну слез.

Януш выпил еще рюмку водки и вздрогнул, размышляя, в какой роли здесь находится. Друга дома? Исповедника? Единственной живой души? Если бы у нее был аквариум, она бы рассказывала все это рыбке.

— Что у нее есть такое, чего нет у меня? — Иоанна громко высморкалась и посмотрела на Януша красными опухшими глазами. У нее начались проблемы с концентрацией взгляда на одной точке. Он послал ей сочувствующую, скупую улыбку в стиле «привет своим», но понял, что больше не может выдавливать из себя сострадание.

Его собственная душа слишком надломилась, чтобы подняться на высоты сострадания. Впрочем, если бы он имел хоть какое-то представление о том, что может ее утешить, мог бы принять то же лекарство. Потому ведь и пришел сюда, ослепленный собственной болью, отчаянно ища какого-то дружеского общества, не такого, как в его жизни, и оказалось, что увяз еще сильнее. А сейчас ему хотелось только уйти и не ранить ее еще больше. Ведь Иоанне отчаянно захочется доказать свою привлекательность.

Он выпил еще. Водка имела отвратительный вкус — солоноватый, с металлическим привкусом, как кровь. Выдохнул ацетоном.

— Я уже пойду, — произнес осторожно.

Она вытянула руки над столом, перевернув пустую рюмку, и коснулась его руки.

— Останься.

Он покачал головой, чувствуя себя скотиной.

— Это бы все еще больше осложнило.

Она насмешливо фыркнула.

— Понятно. А вы не любите усложнять. Только тут нет ничего сложного. Все очень просто: всё стерто в порошок. Всё.

Януш встал и молча надел пальто.

— Мужики! — с ненавистью произнесла она. — Вы все одинаковые.

Он кивнул головой.

— Да. Как негры для белых. Вам даже не хочется запоминать наши лица и то, чем мы отличаемся. Держись!

Он осторожно закрыл за собой дверь, а потом услышал, как с другой стороны о дверь разбивается брошенная с размаху рюмка.

Домой он возвращался на метро.

Стоял поздний вечер, людей в вагоне почти не было. Какие-то группки веселых подростков висели, уцепившись за поручни. Девушки в тяжелых ортопедических ботинках с миниатюрными рюкзачками и худые парни в очень широких кожаных куртках возвращались из пивных и дискотек, а влетающий по вентиляционным шахтам порыв ветра развевал их длинные прямые волосы. Януш закутался в свое пальто как в панцирь и прислонил голову к стене вагона. Он был один во всем мире, и ничто не могло этого изменить. За окном вагона, поблескивая техническими лампочками, мелькали серые стены туннеля, надвигалась очередная ночь, а за ней еще один гадостный день.

Она сидела с противоположной стороны в другом конце вагона, прямо у выхода. Он узнал ее, когда она повернула голову. Черные, кольцами спадающие волосы, выпуклые скулы, узкий нос. Губы, вечно сложенные для поцелуя. Глаза как два гаснущих угля, с бесстыдными огоньками. Вероника. Без сомнения. Он встал и направился в ее сторону словно загипнотизированный. Протиснулся мимо веселой балагурящей компании и увидел молодую женщину, направляющуюся в ту же сторону.

На ее лице был почти религиозный экстаз, она летела в направлении Вероники, как бабочка на свет.

Поезд остановился, обиженным голосом диктор назвал остановку, добавил еще, что двери открываются, и тогда Вероника встала и вышла. Он выскочил на пустой, холодный, отполированный перрон в тот момент, когда она уже пропадала из виду на эскалаторе. Побежал в ту сторону, слыша только лишь резкий стальной стук ее каблуков.

Вдоль перрона двигалась массивная машина с крутящимися щетками, напоминающая желтый танк из будущего. Она наполнила пустой вестибюль станции визгом электрического мотора, который поглотил звук ее шагов.

Когда Януш поднялся наверх, Вероника повернула за угол, в коридор на выход из станции. Он прошел мимо пустого киоска, свернул в том же месте буквально спустя две секунды после нее и остолбенел. Коридор до самого ведущего наверх эскалатора был пустой. Он сверкал гладкими пастельными поверхностями без ниш, в которых можно спрятаться, без дверей, через которые можно выйти, и иных укрытий. До выхода было метров пятьдесят, не считая ступенек, которые можно преодолеть за какие-нибудь четыре секунды, чтобы внезапно совершенно исчезнуть.

Это было абсолютно невозможно. Следовательно, у него были галлюцинации. Он свихнулся.

И пошел домой.

* * *

Они ругались из-за денег. Деньги словно для этого и созданы. Во-первых, они повсеместно. Их можно обнаружить в каждом деле и в каждой проблеме. Планы на каникулы? Новый свитер? Поход в кино? Будущее, скука, обед — все равно что. Каждое дело можно свести к деньгам, собственно, к их отсутствию. Для этого не нужен никакой особый талант. Кроме того, их придумали в качестве универсального мерила ценностей, и они прекрасно ведут себя в этой роли.

Вацек любит свою жену на две с половиной тысячи больше, чем ты. Обеспечение Кристины на тысячу восемьсот злотых больше моего. Материнство Анны более удачное и на четыре тысячи счастливее моего. Работа Войтека, продающего салфетки в рестораны всего воеводства, ценнее работы доктора наук в области генетики в четыре раза. Тем самым Войтек как человек в четыре раза лучше вышеназванного генетика. Человек, который зарабатывает меньше двух тысяч злотых, любить не может.

Можно даже коснуться психологического аспекта. Самое время измениться, вырасти и заняться взрослыми делами. Продажа салфеток — взрослое дело, а работа генетика — нет. Доказательство? Деньги: взрослые дела приносят суммы выше трех тысяч, а безответственные — нет. И так по кругу.

Каждая очередная ссора ужаснее предыдущей. Януш не умел ссориться. Просто не умел, как люди не умеют играть на флейте. Он увязал в идиотских доводах, пытаясь напомнить ей прежние заявления, когда она говорила что-то другое, словно в любой момент нельзя поменять мнение на сто восемьдесят градусов. Он проводил логический разбор предложений, которые она выкрикивала, и пытался указать на ее ошибки или на то, в чем она неправильно его поняла. Он доказывал, что ничего такого не говорил или что имел в виду совсем другое.

Это было ужасно. Напоминало схватку между худым четырнадцатилетним подростком и подготовленным к ведению боя коммандос. Без усилий в середине фразы она меняла тему, перевирая все. Когда он прижимал ее к стене, лгала не моргнув глазом. Когда ей хотелось, впадала в бешенство. Когда хотела, ему становилось стыдно и ее жалко. Вытаскивала какие-то мелочи из прошлого, раздувая их до международного масштаба. И все время знала, куда надо бить, чтобы действительно было больно.

Он окончательно терял хладнокровие и орал на нее, как сумасшедший павлин. В каком-то бешенстве, вызванном наивным чувством несправедливости, разломал кулаком кухонный шкафчик. Потому что ему казалось, что есть вещи, которые нельзя говорить близкому человеку.

А потом ходил целыми днями больной, уставший, с надорванной душой. Ужаснее всего было то, что затяжная война оставляла за собой пепелища, которые невозможно восстановить, и раны, которые не хотели заживать. Все рушилось, валилось, рассыпалось и летело в тартарары. Он чувствовал, что они идут по дорогам, с которых нет пути назад.

Приглашение на студенческую вечеринку он принял как раз в таком состоянии, не очень понимая, что делает. Ему нужно было развеяться, а отношения между студентами и преподавателями кафедры традиционно были довольно свободными. Обращаться к молодому преподавателю по имени не было чем-то необычным, вечера с пивом во время выездной практики проходили громко и весело при полном взаимопонимании, случались даже короткие романы, и это тоже обычно не вызывало скандалов.

Но в таком душевном настрое ему нужно было позаботиться о безопасной компании. Последнее, чего ему хотелось, выставить себя идиотом перед студенческой бандой. Януш знал об этом, но не очень мог сопротивляться их молодости, беззаботному гулянью в общежитии и собственным воспоминаниям.

И пошел. Но все было не так, как в его время. Не было песен, гитары, самогона, военного положения. Не было безрассудства и выпивки из горлышка. Были чипсы, пластиковые стаканчики, рэп из магнитофона, перезвон сотовых телефонов. Были дикие девушки, без стеснения называемые «телками», и парни в костюмах, планирующие свое будущее в фирмах и «инвестирующие в образование».

К счастью, был еще студент Биба. Студент Биба казался живым ископаемым из восьмидесятых годов. Чем-то вроде рыбы латимерии. Во время студенчества Януша таких, как Биба, было множество. Они годами учились на одном курсе, находили всякие граничащие с магией способы, чтобы остаться в вузе, как правило намного старше своих однокурсников, пережидали армию, жили попойками и посиделками, заваливали экзамены и неизменно появлялись из года в год, неизменные и неуничтожимые, как каменные дольмены. А сейчас пришло новое время, глобализация, бизнес, управление человеческими ресурсами, и вечные студенты искоренились. Их истребили платой за не сданные экзамены, насильственными амбициями, конкуренцией и стремлением к успеху.

Уцелел лишь последний из могикан — студент Биба. Похоже, он был богат, потому что смеялся над платой за обучение. С другой стороны, он вечно был без гроша. Появлялся на тусовках со своей гитарой в руке, пил, как прорва, снимал девушек мрачным очарованием изгоя, а когда пел на восьмом этаже общежития, снизу приходила вахтерша и просила вести себя потише. Вечеринка с участием Бибы гарантировала вызов наряда полиции.

Кто его знает, сколько было ему лет. Бородатые длинноволосые типы возраста не имеют, но если бы оказалось, что сорок пять, Януш бы не удивился.

Совсем другое дело остальные гости. Как каждому, кто работает с молодыми людьми, Янушу были привычны их розовые или прыщавые лица, пробивающаяся растительность на лице и молодой, горящий оптимизмом взгляд. Но сегодня они для него были всего-навсего детьми. Он понятия не имел, что тут делает.

Януш сидел на неудобном диване с пластиковым стаканчиком в руке, куда была налита водка, потому что он отказался смешивать ее с апельсиновым соком. Он просто чувствовал, как спирт вступает в реакцию с пластиковым стаканчиком, образуя сложные полициклические соединения, перенасыщенные формальдегидами и высокореактивными атомами водорода и карбанионами, которые в лучшем случае через минуту продырявят стаканчик, а в худшем — его кишечник. Над головой провозглашались разнообразные жизненные философии, от которых хотелось плакать, обсуждались достоинства некоторых моделей телефонов, фирм, в которых уже вот-вот начнут делать карьеру.

Можно было закурить на выходящем из коридора балконе, закрытом серой стальной сеткой, наверное затем, чтобы никто не выпрыгнул после экзаменационной сессии.

Януш надеялся, что застанет интересную часть вечеринки, которая всегда концентрировалась то на кухне, то на балконе или прямо в ванной. Но вместо этого встретил только студента Бибу, который грустно всматривался в темноту и вертел в пальцах окурок, распространяющий запах горящих лугов.

— Курнете? — спросил Биба странным медлительным голосом.

— Никогда в жизни, — заверил его Януш. — Мне достаточно собственных пагубных привычек.

— Но ведь на мир невозможно смотреть на трезвую голову, — заметил Биба.

— Так напейся как следует.

— Я не могу выпить столько водяры, — признался глухим голосом Биба. — У меня на этой неделе еще четыре вечеринки.

В его голосе звучала усталость, как у человека, которому предстоит исполнить тяжелую и неблагодарную работу. Он стал медленно перечислять, загибая пальцы:

— Именины Фенола, потом конец сезона в «Клипере», потом новоселье Муравьихи и Кефира, потом…

— Тяжелая у тебя жизнь, — сказал Януш и глотнул водки, которая явно имела привкус полифенола этила. Он еще не был пьян, но чувствовал, что становится излишне разговорчивым, что у него деревенеют щеки и разваливающаяся семья становится грустным теоретическим явлением, на которое можно посмотреть отстраненно. Наверняка это следствие полифенолов. Самое время сказать — стоп.

Повисла тишина. Скорая, мчащаяся к ближайшей больнице, заходилась истерическим визгом.

— С меня уже довольно. Это дурость, правда? — снова заговорил Биба. — Но я вынужден ходить. Я хочу найти его.

— Кого?

— Братана, который приходит на разные вечеринки, хоть никто его не знает. А потом никто не помнит, что вообще кто-то подобный приходил. Но он приходит и приходит, и уводит девчонок. Не знаю, как это происходит, но они потом как обкуренные. С ума по нему сходят, ищут его, плачут, стонут, слабеют, у них идет кровь из носа, а потом в один прекрасный день они пропадают.

— Уходят?

— Пропадают. Ба-бах! И нету! Можешь их искать, расспрашивать — как камень в воду. Телка, которая тебя оставляет, где-то существует, ее можно встретить или хотя бы увидеть. Она где-то живет, у нее есть телефон, она общается с родителями. А в данном случае они просто пропадают. «Кто-нибудь видел» и все в этом роде. Ноль. Офигенно, правда? Когда я это услышал в первый раз, был в восторге. Настоящая местная общежитская легенда.

Он затянулся папиросой, превращая окурок в горящий ошметок папиросной бумаги, и попридержал дым пальцами. Бумага, вихрясь, полетела вниз, таща за собой серую ленту. Януш судорожно сжимал руками шершавую балюстраду, а его ноги наливались свинцом.

— А потом, — продолжал Биба разомлевшим от марихуаны, но уверенным голосом эстрадного балагура, — я на самом деле его увидел. Я был пьяный вдрызг, но в тот момент как раз очнулся. Я думаю, что на меня это не действует, потому что, когда он пришел, я лежал как бревно, весь забытый и жизнью, и Богом. А когда я очнулся, то увидел братана, который выглядел так, словно был из ртути. Он буквально блестел. Как робот из «Терминатора». Одну такую деваху он держал за руку, и они что-то там себе говорили. Лицом к лицу. Идиллия. Пастушка и робот Т-1000. А потом я увидел эту телку на факультете. Она ходила как ненормальная, со всеми ругалась, а через несколько дней исчезла. Кто-то говорил, что уехала за границу, кто-то, что нашла себе мужика, кто-то, что забеременела и бросила учебу, было только странно, что в ее комнате остались все вещи. Она ничего не взяла. А потом я видел ее фотографию в программе о пропавших. А потом то же самое случилось с моей Басей.

Януш внимательно посмотрел на него. Сердце его и лицо стали каменными.

— Та же песня. Какая-то вечеринка, мы немного поругались и, видимо, она встретила его. Такого, которого искала всю жизнь. Еще за день до этого я был этим избранником, а потом сразу — нет. Я бы поклялся, что никого подобного не припомню. Точно было много людей. После этой вечеринки мы расстались. Ни с того ни с сего. Мы должны были пожениться, я должен был сразу же поехать в магистратуру в Ирландию, и она вместе со мной в Корк. Все было решено, и вдруг — конец. Но ладно, случается. Но только Бася пропала. Ведь я знал ее стариков. Мы до сих пор встречаемся, но они ее больше не видели. — Он вздохнул и потер уголки глаз большим и указательным пальцами. — Потому я и хожу на вечеринки. Только это мне и осталось. И буду ходить, пока не найду его и не уделаю. Я думаю, что это серийный убийца. Вот так вот.

Он отвернулся от Януша с расплывшейся улыбкой, выражение его глаз было тяжелым, а веки нависшими и охваченными сном. В его взгляде уже не было ничего человеческого.

— Обкуренный студент, да? — произнес он протяжно голосом как из умирающего магнитофона. — Заправился какой-то гадостью и несет всякую чушь, да?

— Я тоже его видел, — сказал Януш, но его голос не был слышен. Ему было совсем не до смеха.

Он пошел за пальто и, ни с кем не попрощавшись, вышел. Домой он бежал.

Она была дома. Лежала в кровати и не обратила на него внимания. Слушала какую-то слащавую песню, которую он не знал. Открытая коробка от нового диска лежала перед ней на одеяле. Песня отзвучала до конца, а потом автоматически вернулась к началу, и мрачные, тоскливые звуки, от которых по спине бежали мурашки, звучали снова. И снова. И опять. Сильвия, бледная как полотно, с просвечивающими сквозь кожу синими венами и темными кругами под глазами молчала и неподвижно смотрела в потолок. Ее охваченный тоской разум блуждал где-то в небесах.

Won’t You die tonight for love

Won’t You join me in death

Won’t You die tonight for me

Won’t You join me in death.[9]

И так по кругу.

Прямо мороз пробирал.

Фоном сладко звучащее фортепьяно и тошнотворный бархатный голос, зовущий в какой-то ужас. Приторно-сладко.

В ванной валялись запачканные красным использованные косметические диски, белую раковину украшали мелкие, разбрызганные, словно горсть рубинов, капельки крови.

«У них идет из носа кровь, а потом они пропадают».

Его место давно было на диване в гостиной. Он лежал в бледном отсвете уличных фонарей и не мог уснуть. Перед глазами стоял обкуренный студент Биба, а в ушах звучал голос диктора, сухо произносящего полицейскую сводку: «…вышла из дома пятнадцатого ноября, одета была в красное пальто и черную шляпу. Последний раз ее видели…»

Пропадают.

Он наверняка не решился бы встретиться с Вероникой, если бы не эта война. Он тосковал, вспоминал, мечтал и думал о ней, но не звонил. Это слишком дорого ему стоило, но не звонил.

Война продолжалась каждый день, очередные скандалы возникали с ужасающим постоянством. Предлоги были такие, какие вообще не могли прийти ему в голову. Не говоря уж о том, что, если бы ему хотелось их начинать, ему это уже давно бы обрыдло. Но у Сильвии, казалось, были непомерные запасы ненависти и гнева. Она просто кипела этой неприязнью. Разница мнений могла касаться чего угодно. Если он говорил: «длинное», она говорила «короткое», если он — «сладкое», она — «соленое». Если он — «добрый день», то она — «доброй ночи». Она даже стала выглядеть по-другому. Поменяла прическу — пышные темные кудри обрезала коротко по моде и стала на макушке завязывать такой тугой узел, что он, видимо, сдавливал ей мозг. Даже напряженные мышцы изменили черты ее лица. У нее всегда были сжатые губы и холодные глаза. Если бы он с ней познакомился сейчас, то даже не пригласил бы на свидание.

Если она не маячила перед его глазами, то лежала в кровати или спала. У нее выпадали волосы, забивали раковину, она целыми клочьями вычесывала их щеткой. Трескались ногти. Она всегда носила с собой пачку бумажных платочков, чтобы остановить внезапно начинающееся кровотечение из носа. Она не собиралась скрывать, до он чего ее довел.

— За что ты меня, собственно, так ненавидишь? — как-то спросил он у нее.

— Нет. Я тебя не ненавижу, — ответила она в раздумье, словно смакуя и исследуя свои чувства. Не с возмущением и удивлением, что он вообще употребил такое слово. Не перечила. Не сказала: «Ведь я же тебя люблю, как ты можешь так говорить?!» Ничего подобного. Просто слово «ненависть» было не совсем емким. Неточным. Она хотела найти что-то более точно передающее суть вещей. Может, не совсем ненависть, но… предположим — отвращение? А может — презрение? Может — пренебрежение?

Тогда он и в самом деле почувствовал, что что-то умерло. Закончилось. Сломалось.

Он понял, что ее язвительность его уже не трогает. Уже не вызывает сочувствия, только злобу. Черную, холодную злобу.

И потому тоска оказалась сильнее, и в конце концов он оказался за столиком в том самом кафе, в котором впервые встретил Веронику и посмотрел в ее фиолетовые глаза. С тех самых пор, как в первый раз увидел взгляд, который был так приветлив. Глаза той, которая была рада видеть его.

Он не помнил, о чем они разговаривали. Помнил только тепло. Радость, спокойствие. Солнце и пение птиц. Слова, нежные, как поцелуи, а не стальные и острые, как куски шрапнели. Он запомнил спокойствие и утешение, исходящие от нее. Смех. Узкие ладони с готическими пальцами. Губы, сложенные для поцелуя. Несколько часов он был почти счастлив. Как человек.

* * *

Не было ни обручального кольца, брошенного на стол, ни записки. Все висело в шкафу. Просто стояла ночь и часы показывали двадцать минут второго, а Сильвии не было.

«Ничего не берут».

Он снова ходил по квартире как тигр. Не такое уж и большое расстояние. Из комнаты по длинному коридору к спальне или прямо из спальни до кухни. Или кружа по комнате.

Может быть тысяча причин, по которым взрослая женщина не возвращается домой к двум часам ночи. Не только потому, что лежит лицом вниз в сухих листьях, в одном сапоге, с одной беззащитной босой ногой, в смятом пальто, задранном на плечи, словно сломанные крылья.

«Вышла из дому и до настоящего времени не вернулась… Одета в драповое пальто темно-красного цвета, черные сапоги на высоком каблуке и мягкую шляпу черного цвета, похожую на изображенную на экране».

Можно опоздать на автобус, где-то застрять, заболтаться с подружкой или поехать к маме. Можно случайно заснуть в чьей-то чужой кровати на шелковой простыне. «О боже! Уже два. Впрочем, не имеет значения!»

Он тяжело и мрачно сидел за столом, скрестив руки над столом и уставившись в пустоту. В последнее время он часто так сидел. Телевизор создавал фон и болтал какую-то ерунду, а Януш смотрел перед собой, и в его голове крутилось несколько самых грустных мыслей.

Он бы с большим удовольствием бегал по городу, искал и что-то предпринимал. Но некуда было идти. Он мог только ждать.

«Дискавери» болтал уже только по-английски. Что делать? Искать? Где? Тех тоже искали. «Пропадают». Он не хотел, чтобы она пропала. Их союз превратился во что-то ужасное, но он не хотел, чтобы она пропала. До этого было еще далеко.

От скрипа ключа в замке он подпрыгнул, словно его ударило электричеством. Он, собственно, уже привык к мысли, что она просто ушла.

Януш не мог бы объяснить, почему вышел ей навстречу. Люди без конца делают такие вещи. Ему, наверное, все время казалось, что может случиться какое-то чудо.

Но чуда не произошло.

Она промчалась мимо него, как разогнавшийся поезд.

— Что?! — рявкнула ему прямо в лицо. — Слишком поздно? Ты можешь возвращаться, когда пожелаешь, а я в восемь должна быть дома?! Ох, отвали! Господин и властитель беспокоятся!

Потом был грохот двери в спальню и внезапное рыдание в подушку.

Януш неподвижно сидел за столом, глядя в стену и пустоту в ней, выкручивая пальцы рук, сплетенных на коленях. В последнее время он сидел так часто.

На самом деле это случилось без предупреждения три дня спустя. Она оставила письмо, а то как же. Даже не «Дорогой Януш», а просто «Януш». Всю жизнь было: Котик, Котя или Янусик ты мой, а теперь — Януш. Три листка, исписанных быстрым детским почерком прилежной ученицы, образцовой студентки и лучшего работника месяца. Он ничего из них не узнал. Тот же поток слов, перечень жалоб, неприязни и упреков, которые она выкрикивала в его адрес последние месяцы, вместе с невыносимыми нравоучительными заявлениями. «Я решила, что пришло время строить жизнь ответственно и так, как нужно», «Когда-то нужно вырасти и понять, что ответственность и безопасность можно почувствовать только рядом с тем, кто понимает значение этих слов», «У меня нет времени ждать, пока ты наконец-то повзрослеешь и поймешь, что в жизни главное» и так далее.

Он думал, что придет в отчаяние, но на сей раз он был уставший и опустошенный. Было такое впечатление, будто у него в середине все сгорело и осталась одна только черная оболочка.

Все — произошло. Нечего бояться. Больше уже ничего не случится.

Но все-таки где-то под усталостью и злостью был страх. За нее. С того момента, как он заметил отсутствие Гавроша. В первый момент он даже не понял, что его нет. Он всем сердцем ненавидел эту игрушку. Обычно она стояла на комоде, уродуя спальню в радиусе как минимум полутора метров. Она привезла игрушку из Парижа, еще когда была студенткой и встречалась с каким-то Яцеком. Януш с ним даже мимолетно познакомился — высокий, как палка, худой блондин с идиотской, зачесанной на лицо челкой. Сто лет назад.

Биржа тогда носила название Дом партии, потому что существовала только одна партия. Улицы были серые, а коммунизм казался вечным, как пирамиды.

Чертова игрушка была здесь фоном всегда, сколько он себя помнил. Она стояла на полке, когда он впервые пришел к Сильвии, потом путешествовала с ними, пока не оказалась в этой квартире в мансарде, где внезапно закончилось их совместное путешествие. А сейчас куклы не было. Сильвия скорее бы выбросила собственную печень, чем этого стервеца, который был покрыт золотым лаком и стоял, опершись об уличный фонарь.

Янушу стало больно: получается, за все время, прожитое ими вместе, в ее жизни не появилось ни одной вещи, которую ей хотелось бы сохранить. Самым ценным для нее был этот кретинский парижский шалопай с большими голубыми глазищами на фарфоровом лице, в дурацкой раздувшейся клетчатой кепке и разорванных и зашитых ситцевых брюках. Весна в Париже. «Посмотри, мы такие бедные, как этот Гаврош, но такие красивые и романтичные… мы… Париж… Монмартр…» Мерзость!

Он не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Но это была его цыганская жена, его девушка. В воздухе все еще висел запах ее духов «Живанши». Тяжелый и очень грустный. Запах конца. Черт, черт бы это все побрал!

Он позвонил ей на сотовый, но телефон, конечно же, был выключен.

В полицию?

Господа, я знаю, как это прозвучит, моя жена мне, конечно же, оставила письмо и взяла игрушку из Парижа, но на самом деле она загипнотизирована невидимым серийным убийцей, который весь блестит, как зеркало; он какой-то злой гений, который ходит на вечеринки и…

И приветствуем вас в отделении для психов. Пожалуйста, не дергайтесь.

Он надел пальто и поехал в город. Чтобы глупо и отчаянно искать неизвестно где. Он заходил в места, где они обычно развлекались, что было даже нелогично. В конце концов оказался в каком-то пабе и исключительно в терапевтических целях выпил две порции холодного коктейля «Кровавая Мэри». А потом на самом деле уже и не знал, что делать, издерганный беспокойством, гневом и яростью. Он поехал к Веронике.

Он не был у нее прежде, но адрес знал наизусть. Проверил на плане местонахождение улочки в пригороде, зажатой между другими, такими же кривыми и короткими.

Когда вышел из такси, то сразу понял: что-то здесь не так. Улица оказалась каким-то городским пустырем, среди разбросанных в отдалении друг от друга домов тянулись заброшенные поля и пастбища.

По рассказам Вероники, жила она одна, но не в полуразвалившейся же лачуге с кусками крыши, покрытой рубероидом, окруженной голыми кустами и развалившимся дырявым забором из ржавой металлической сетки. Но адрес указывал этот дом.

По ее рассказам, у нее был телефон, факс и даже Интернет. Но он видел лишь одинокую развалину из грубого кирпича, столб линии электропередачи и тянущееся в темень картофельное поле.

Табличка с номером каким-то чудом уцелела, и сомнений не оставалось. Адрес правильный. Он был на месте.

Ворота висели благодаря веревке, которой связали их части когда-то еще во времена Гомулки. Рядом находилась калитка, ей повезло меньше. Она была открыта и так заросла бурьяном, что только благодаря засохшим стеблям не упала в грязь.

Где-то в подвальном окошке дома едва горел желтоватый свет, и он вошел внутрь, абсолютно не имея понятия зачем.

Его знакомая была эксцентричной особой, но не до такой же степени, чтобы жить в сыром подвале.

Трухлявые, покосившиеся, покрытые облупившейся масляной краской двери не имели ручки, было как-то глупо стучаться или искать звонок. Какой тут звонок, если вместо ручки зияет дыра?

Он толкнул дверь и переступил через провалившийся порог, сложенный из нескольких старых кирпичин, а потом остановился в темноте, слушая удары собственного сердца и чувствуя, что ведет себя, как героиня в фильмах ужасов. Но ведь это было жилище Вероники. Нужно было уйти отсюда, возможно, прежде позвонить ей. Он мог застать тут каких-нибудь бандитов и получить ножом по горлу.

Свет слабо светил из открывающегося с правой стороны входа в подвал и отсвечивал на ступеньках.

Воняло здесь как-то странно, резко, чем-то химическим, словно ацетоном.

Его пустая квартира вдруг, несмотря на письмо, показалась ему прекрасной. Кроме отсутствия Гавроша на комоде.

Он решил позвонить Веронике, все выяснить или вернуться домой. Проблема в том, что он хорошо помнил адрес.

Просто Вероника оказалась слишком хороша, чтобы быть настоящей. Слишком красива, слишком доступна, слишком идеальна. В этом должен был таиться какой-то обман. Все это не могло закончиться хорошо. Потому он и стоял в полумраке, в какой-то развалюхе и не мог сдвинуться с места.

А когда уже решился идти домой, внезапно услышал шепот. Это был голос женщины, тихие слова сплетались в какое-то бесконечное причитание, которое она говорила все быстрее с нарастающим темпом, доходя до глубокого хриплого стона.

И тут он окаменел, ему показалось, что он распознает голос Сильвии.

Волосы на голове стали дыбом, он на самом деле чувствовал, как они становятся дыбом, по спине и по ногам побежали ледяные мурашки.

Она снова застонала, прямо из самой глубины души, но это не было стоном боли, а блаженства. Голос несомненно принадлежал Сильвии. Он давно ничего подобного не слышал, но еще мог его узнать.

Януш направился вниз, осторожно, шаг за шагом ступая в освещенном блеском полумраке, опасливо ставя подошву своих горных ботинок на покрытые пылью ступеньки, опираясь на шершавую кирпичную стену. Странный запах усилился, в нем преобладала уксусная кислота и что-то еще, наполовину узнаваемое, находящееся на пограничье памяти. Пижма? Пачули?

Вниз вели ступеньки, около двадцати. Крутые. Он едва различал почти не видимые в полумраке очертания стен и округлого потолка.

Лестница закончилась, теперь перед ним было прямоугольное помещение, которое уходило куда-то вправо. Это оттуда полз бледный растекающийся, становящийся более выразительным блеск.

Он снова слышал голос Сильвии. Глубокий и страстный стон и отрывистое сдавленное дыхание. Потом шепот. Януш так четко различал голос жены, что никаких сомнений уже не было. Это она.

Что-то под ногами треснуло. Он шел как по мягкому лесному мху. Медленно, не сводя глаз с изгиба стены, присел и с опасением потрогал пол ладонью.

Он оказался в толстом слое мелких склеенных предметов. Нащупал что-то пластиковое сложной формы. Очки. Потом кусок ткани. Какой-то керамический горшок. Маленькую цепочку. Посмотрел вниз и онемел.

Пол покрывали самые разнообразные мелкие предметы. Безделушки, фотографии в рамках, горшочки, диски, часы, сплетенные с бусами. Бледный свет стелился по керамическим или кристальным поверхностям, блестел на драгоценностях, доставал из мрака какие-то электронные приборы; из этого странного месива торчали головы, плечи и ноги фарфоровых и металлических фигурок. Нужно было брести во всем этом хаосе, выискивая свободное место на полу. Под подошвами ботинок хрустели фарфор, стекло и хрусталь.

Очки, помада, серьги, трубки, куклы, плюшевые игрушки, книги. Мелкие предметы, принесенные сюда несметным количеством людей, а потом брошенные на пол. Он пробирался осторожно, шаг за шагом, раздвигая сапогами безделушки и драгоценности, пытаясь нащупать какую-то часть чистого пола, а в его ушах все сильнее вибрировали сдавленные, превращающиеся в крик стоны Сильвии. Чужой, органический смрад ударял в нос, было впечатление, что у него кружится голова. Может, от смрада, а может, от напряжения.

Он добрался до поворота стены. Здесь ценные предметы лежали реже, в основном у стен. Мерцающий свет был выразительнее, растекался, как сияние от свечи или костра. Он уже явственно видел белого фарфорового слона, оплетенного шнурком жемчужин, огромную колючую ракушку, фотографию с разбитым стеклом, на которой была девочка с мячом, и Гавроша, который с бесстрастием опирался на кривой пластиковый фонарь, из его кармана торчала рогатка, а на тупой физиономии застыла идиотская улыбка. В огромных голубых глазах пряталась насмешка.

Януш прислонился к стене у самого угла, на согнутых ногах, как полицейский, исследующий незнакомое помещение, быстрым движением тела подался вперед и выглянул за угол.

А потом выглянул еще раз, так как не понял, что´ увидел в мерцающем свете десятка свечей и надгробных лампадок в стеклянных сосудах.

Сильвия висела.

Во всяком случае, так ему показалось в первый момент.

А потом он увидел, что она не висит, а летает в воздухе. Нагая, разрисованная золотым отблеском свечей, в состоянии левитации она висела горизонтально на расстоянии полуметра от земли, как в невесомости. Ее волосы золотым облаком плавали вокруг как наэлектризованные, как густые водоросли под водой. Она откинула голову назад и сонно повела ею из стороны в сторону, испуская очередной хриплый стон сумасшедшего экстаза.

Перед нею поднялась в воздух еще одна фигура, как скульптура из ртути, черты ее были стилизованными и упрощенными. Зеркальная грудная клетка была открыта вдоль вертикального отверстия со свисающими краями, из которого выходили и впивались в золотое тело Сильвии извивающиеся пучки стеклянных волокон.

Обе фигуры, соединенные пучками блестящих трубочек, свободно летали посередине прямоугольного подвала на расстоянии полуметра над землей; пламя свечей отражались золотым блеском на зеркальном теле существа и на персиковой коже женщины.

Януш стоял, чувствуя, как где-то в висках колотится сердце, и смотрел как зачарованный. Сильвия застонала, а потом медленно вытянула свободно свисающую ногу, зацепилась стопой за серебристое металлическое бедро и посмотрела Янушу прямо в лицо.

Он открыл рот, но Сильвия отвела от него безразличный взгляд и сонно повернула голову в другую сторону. Ее стопа медленно гладила серебряную ягодицу, а волосы плыли свободно, как пух, испуская мелкие искры.

Запах ацетона и пижмы был просто удушающим.

Гибкие блестящие отростки, впивающиеся в ее тело, слегка пульсировали, словно из Сильвии что-то высасывали, а она поворачивалась от блаженства и плыла в воздухе, как целлулоидная фигурка, как лепесток сажи.

Януш двинулся вперед, словно лунатик, и тогда увидел меч Гжеся. Он не был брошен на пол, подобно другим предметам, а заботливо поставлен к стене. Гжесь мог быть загипнотизированным, пьяным или совершенно сумасшедшим, но оставался фанатичным самураем-любителем. Меч можно было поставить, разместить на соответствующем основании, но ни в коем случае не бросить на землю. Если бы Гжеся готовились повесить, он бы старательно прислонил свой меч к ступеням эшафота. Он был здесь. Когда-то. Перед тем как исчезнуть.

Теперь это оружие, которое Януш столько раз видел у друга, одиноко стояло у стены. Спрятанное в черных лакированных ножнах, с ажурной латунной рукоятью в форме аиста, смыкающего над головой крылья, с эфесом, оплетенным черной шелковой лентой.

Существо, дрейфующее перед ним в воздухе, медленно повернуло к Янушу округлую зеркальную голову с едва обозначенным носом и ртом. Стелился отблеск от пламени свечей, раздавался страстный, непонятный шепот Сильвии, похожий на шелест крыльев миллионов ночных бабочек.

Он увидел в стеклянном теле чудовища собственное отражение, измененное, как в комнате кривых зеркал. Потом зеркальная поверхность стала вдруг матовой, а откуда-то снизу внезапно выплыло нежное женское тело. Он посмотрел в фиалковые глаза, которые подчеркивала глубокая графитовая чернота ресниц и очерченных бровей, на копну черных как воронье крыло волос, небрежно собранных в узел, на сложенные для поцелуя губы. Почувствовал пряный запах ее духов.

— Бедный мой, — нежно произнесла Вероника. — Мой несчастный… обними меня. Сколько ты должен был вытерпеть!

Блеск свечей мягким светом ложился на ее пышную грудь с упругими темными сосками, на плоский мускулистый живот, поблескивал в волосах, словно звездная зимняя ночь. Прежде он не видел ее голого тела. Оно было прекрасно, как лето, как молодость, как сама смерть.

Он почувствовал, что улыбается и становится мягким как воск. Вероника…

Она протянула к нему руки, приглашая на огромную кровать, покрытую серебристым покрывалом, стоящую под пастельным балдахином, скрывающим стены, и освещенную коваными серебряными канделябрами.

Он чувствовал, что проваливается в нее, как в глубокий сон, где все как пух, все спокойствие и исполнение, где нет боли, сожаления и потерь, только мягкое шелковистое, бархатное забытье. Ощущение, что здесь что-то не так, уплывало как несущественное и неважное. Оно было. Было и дрожало. Торчало как застрявшая в душе заноза.

А потом он услышал далекий нетерпеливый стон Сильвии. Словно из-за стены.

Он не знал, кто стонет и почему. А потом вспомнил. Сильвия. Януш. Человек с разорванной надвое душой. Прошлое, будущее. Любовь и обида. Конец и начало. Тоска и надежда. Януш — человек с двумя обличьями.

И тогда что-то произошло.

Вероника вздрогнула и легко проскользнула возле него на расстоянии вытянутой руки. С одной стороны ее лицо опухло, черты заострились, правый глаз вдруг изменил форму, стал твердый, мужской, цвета неба.

А потом все лицо распалось. Оно стало пульсировать — нос Сильвии, мужские, немного, может, слишком изящные уста, узкий, с горбинкой нос Вероники, одна грудь больше, другая — выше, более упругая, с упругим соском, обе покрыты завитками мужских волос; все это пульсировало, перетекало, превращалось одно в другое, словно под кожей шевелились змеи.

Гермафродит. Суккуб.

Раздался треск, сухой, как будто лопнула доска или лампочка в аппарате, и комната пропала в одну секунду. Остался пропыленный подвал с цементным полом, освещенный кучей свечей, лампад и огарков, который смотрел в черную ноябрьскую ночь одним лопнувшим глазом, закрытым прутьями железной решетки.

Януш чувствовал под пальцами сложные узлы переплетенной шелковой ленты и шершавый панцирь внизу. Меч Гжегожа. Он не помнил, когда взял его в руку.

— Дорогой мой, — прошептала Вероника. Из глубоких фиолетовых глаз выкатилась чистая, как кристалл, слеза. — Я так долго ждала тебя… так тосковала… останься со мной.

Левой рукой он держал холодное, покрытое лаком дерево ножен, под пальцами другой ощущал сплетенные шелковые ленты. Вероника плакала, глядя на него из-под мужского торса.

Острие, подобно голубой стальной змее, выскользнуло из объятий ножен черного дерева.

— Мой единственный, — сквозь слезы произнесло чудовище.

— Мой любимый, — сказала Сильвия. Но не ему. Сквозь пелену слез он видел, как блестящая змея превращается в ртутный веер, заслоняющий сверкающее пламя свечей.

Лезвие опустилось между ними со страшным свистом подобно стальному занавесу, разрезая все щупальца, пульсирующие как ручейки ртути.

Раздался страшный высокий крик. Кричали обе, одним голосом, напоминающим хор гарпий.

Януш не кричал.

Сильвия встала, резко стукнувшись стопами об пол, закачалась, но удержала равновесие. Щупальца, подобно серебряным пиявкам, одно за другим отваливались от нее с чавканьем, оставляя красные следы, как после укусов комаров, и в конвульсиях извивались у нее под ногами.

Разорванное тело существ вдруг сомкнулось с резким чавканьем, соединилось, словно было всего лишь живым пульсирующим клубком серебряного желе, страшный крик по-прежнему буравил уши, вибрировал в воздухе, высокий, на границе восприятия, как голос летучей мыши. А потом тело одним молниеносным движением выскочило прямо в окно под потолком, растекаясь в блеске свечей в зеркальную полосу.

Это было как взрыв.

А потом наступила тишина.

Сильвия внезапно стала кашлять, из носа у нее струйками пошла кровь и стала стекать на грудь, потом на пол и на разбросанные по полу фотографии, часы, музыкальные открытки и плюшевые игрушки.

Окно было вырвано, два железных прута вообще пропали, а третий выгнут наружу, словно был из пластилина.

— Не выходи! — воскликнул Януш и побежал наверх, утопая в ворохе вещей на полу, спотыкаясь об них, а потом перепрыгивая через две ступеньки бетонной лестницы.

Он выскочил во влажную ноябрьскую ночь, черную, как дно ада, держа двумя руками меч, который поднял рукояткой на высоту правого уха, словно Януш появился из фильма Куросавы.

Никого не было. Пустое, заросшее сорняками поле уходило в темноту, качающийся на ветру уличный фонарь испускал ржавый рассеянный свет. Было тихо, где-то вдали лаяли собаки. Какая-то тень промелькнула в круге фонаря, а потом он увидел нечеткую, как пятно темноты, фигуру, напоминающую человека в пальто. Януш еще успел в какой-то момент заметить узкое прекрасное лицо Вероники, а потом фигура изменила форму и превратилась в лопочущее движение, похожее на гигантскую, черную как сажа ночную бабочку, которая сквозь рыжий ореол фонарного света улетела прямо в небо.

Еще раз раздался тоскливый пронзительный писк, звучащий как крик ястреба, и стало тихо. Януш стоял с дрожащим в поднятых руках мечом и прислушивался.

Больше ничего не произошло.

Он вернулся назад в подвал. Сильвия застегивала строгого кроя юбку, заправляла в нее блузку, стоя на бетонном полу в одной туфле и в порванных колготках.

— Дорогая, — произнес Януш сдавленным голосом и обнял ее. Плечи Сильвии дрожали. — Все уже хорошо, — прошептал он. — Все кончилось. Я понимаю тебя. Я все понимаю.

Действительно.

Он действительно все понимал.

И тут он почувствовал, как напряжены ее мышцы.

Вдруг она выгнулась как кошка и оттолкнула его с каким-то нечленораздельным писком.

— Не трогай меня! — бешено завизжала она. — Никогда больше не трогай меня. Ты все у меня отнял! Все! Все уничтожил! Ты ужасный, ничтожный, гадкий.

Слова застревали в ее горле, словно хотели выскочить наружу все сразу.

Ее напряженное лицо, бледное, словно фарфоровое, с размазанной по щекам кровью, сжатыми губами и выпученными, горящими ненавистью глазами, выглядело чужим и страшным, как маска демона гнева в театре Кабуки. Ей не хватало лишь клыков.

— Ты лишил меня всего, — произнесла она с торжеством в голосе. — Всего.

Оттолкнула Януша в сторону и побежала в темноту коридора.

Он сел на землю на корточки и поднял деревянные, покрытые лаком ножны. Лезвие спряталось с тугим металлическим звуком. Януш вышел наружу, в бездонную ноябрьскую черноту.

Ветер раскачивал фонарь и сыпал в лицо мелкую морось.

Некоторое время он стоял в расстегнутом кожаном пальто с мечом в левой руке и не знал, что делать. Он еще никогда не был таким уставшим. Напряжение давило на шею застывающим железом, ноги обмякли и подгибались. Потом он сел на бордюр, поставив меч меж колен.

Стук каблуков Сильвии разносился по пустой улице и пропадал где-то вдали.

Януш вытащил из кармана пачку, сигареты высыпались ему под ноги. Он с трудом нашел одну и сунул себе в рот. Чтобы попасть огоньком в сигарету, пришлось придерживать зажигалку обеими руками. Он вытер слезы и прислонил голову к основанию меча.

Сидел так один в темноте и смотрел в пустоту, в которой видел фиалковые глаза с серой подводкой, обрамленные черными, как сажа, дугами бровей, узкий нос и губы, сложенные для поцелуя.

Он понятия не имел, как дальше сложится его жизнь, но прекрасно знал, что уже никогда не перестанет тосковать.

16 января 2003

Черные бабочки

С момента моей смерти ты во второй раз увидела черную осеннюю бабочку. Случилось это ноябрьским утром. За долгие пятьдесят восемь лет ты растеряла большинство предрассудков, но вера в черных бабочек осталась. Тебя не трогает ни пятница тринадцатого числа, ни черная кошка, ни рассыпанная соль. Даже разбитое зеркало. Остались только черные бабочки. Детское предзнаменование из какой-то книжки. Но ты и так помнишь. И не можешь от этого избавиться.

Важна первая увиденная весной бабочка. Желтая предвещает счастливое лето, белая — спокойное и бесцветное, а темная, например адмирал или крапивница, — грустные, неудачные месяцы. В общем, ничего особо мрачного.

Совсем другое дело черные бабочки. В нашей полосе таких нет. Они существуют только в старой альпинистской примете, о которой я когда-то тебе рассказал. Если увидишь черную бабочку — это значит, где-то в горах умирает человек. Это осталось у тебя в памяти, потому что ты за меня боялась. Ты вышла замуж за альпиниста.

И в тот день откуда-то из глубины ада вылетел невозможный, несуществующий черный мутант с крыльями, как сажа, и уселся на мольберте. Он раскрыл перед твоими удивленными глазами черные, как графит, крылья без малейшего пятнышка другого цвета и сидел себе, а я в этот момент, как снаряд, разрезал воздух, в моих ушах гудел ураган, я видел смазанную от скорости падения скалу и каменный склон, мчавшийся мне навстречу, а рядом со мной звенел, стуча по камням, лопнувший, проклятый никчемный карабин.

Я был возмущен.

Я не мог в это поверить.

Я даже не успел закричать.

Но ты уже знала. Это было начало восьмидесятых, и невозможно было позвонить в захолустную деревушку, стоя на склоне горы. Нужно было заказывать международный звонок, долгое время проводить на почте, искать работающие автоматы. Десять раз набирать номер и слушать монотонное: «Ваше время…»

Поэтому тебе послали телеграмму. Но ты и без того знала. Чувствовала, что это глупо — поддаться случайному стечению обстоятельств, пугаться черной бабочки. Но ты не спала всю ночь, не могла рисовать, только лежала, борясь с тошнотворным предчувствием несчастья, давящим на желудок, как груда камней. Все было мрачно и страшно. Так всегда с предзнаменованиями. В этом состоит садизм предвидения будущего. Предчувствие трагедии так измучило тебя, что, увидев у наших ворот почтальона, прислонившего велосипед к калитке, ты почувствовала облегчение. Напряжение спало. Ты и без того уже знала. Завидев его блестящую синюю фуражку, просто попрощалась с надеждой. Осталось лишь больное, как открытая рана, безнадежное чувство тяжелой утраты.

Тогда я был уже мертв, но все началось с черной бабочки.

Тогда тебе уже было тридцать восемь.

Слишком мало, чтобы стать вдовой.

А сегодня утром ты увидела черную бабочку во второй раз. Как раз в это утро, когда тебе пришло в голову, что ты начинаешь стареть. Очевидно и необратимо. Ты смотрела на свое отражение в большом зеркале ванной, и дело было совершенно не в том, что ты плохо выглядишь. Конечно, зеркало не давало возможности скрыть морщины на шее и мешки под глазами, слегка плоскую грудь, немного обвисший живот, немного квадратную линию лица, но каждая женщина в твоем возрасте хотела бы увидеть в зеркале такое стройное тело с длинными ногами и кудрявыми волосами и вообще весьма соблазнительное отражение. Ты это знаешь и ценишь. Однако ты считала потери, как военачальник в сражении. Седые волосы в щетине щетки для волос, вены на руках, соски, грустно глядящие в землю, жилистые ноги, пучки мелких морщин у основания ягодиц. Еще можно сказать «стройная» или уже «худая и жилистая»? Просто-напросто начинался очередной день в одиночестве — день, который ты, если не будешь разговаривать сама с собою, с животными или с телевизором, проведешь в молчании. День одиночества и тишины, наполненный только тобой и ничем больше. И тогда ты вдруг поняла, как много было вот таких, похожих друг на друга, дней. Они тяготят тебя бесконечной вереницей, начало которых уходит в глубины прошлого. Давно. Ужас как давно.

Ты чувствуешь, как головой достаешь времен Интернета, клонирования, Европейского Союза и домашнего телепакета, ногами же находишься во времени разрушенных на войне зданий, конных повозок с углем, проводного радиовещания и батюшки Сталина.

Это растягивает тебя, как канат. Ты чувствуешь, что этого так много, что тебе вряд ли удастся встретить какое-нибудь начало. Начало чего-либо.

Черная бабочка, которая трепещет на оконном стекле в ванной, уколола тебя болезненным воспоминанием, страхом и предчувствием неизбежного. Ты внушаешь себе, что она только кажется черной, потому что за окном светло, а ты здесь, в доме, но в глубине души чувствуешь, что обманываешь себя. Так же, как и с теми летними бабочками. Первая бабочка она и есть первая. Нельзя ее отменить и подождать, пока покажется желтая.

Но всегда можно попробовать. В конечном счете это всего лишь обыкновенное дурацкое насекомое. И суеверие из детской книжки.

Справляться с началом таких грустных серых дней Ирена умела известными ей способами. Мелкими делами. Суетой. Сгрести листья, особенно возле слива и под липами. Приготовить картофельную запеканку. Сходить за покупками. Сесть на веранде за разложенным подрамником и сосредоточенно поработать над иллюстрациями к детской книжке, до сдачи которой осталось только две недели. Позвонить Басе и попробовать пригласить кого-нибудь сюда на выходные. Все равно что, лишь бы не сидеть на крыльце и не пялиться на туманный осенний пейзаж и не слушать Люцию Прус. Вместо этого приготовить пастилу. Почитать книгу. Пробовать на вкус то, что происходит сейчас. Такой европейский дзен.

Она накрасилась, убрала волосы в хвост и поехала в магазин. Это целое путешествие. Сначала по проселочным дорогам с посаженными вдоль них вербами, потом по шоссе через лес, мокрый, затянутый туманом и наполненный запахом грибов.

Она размышляла об одиночестве. Могло быть и хуже. Как у многих других, у нее мог быть муж, который с течением времени стал бы обременительным, шатающимся по дому врагом. Хотя, с другой стороны, если бы двадцать лет назад Ромек не упал с Кадельницы на дно Чертова ущелья, кем-то таким он явно не стал бы.

У нее могли быть дети, которые теперь, когда она почувствовала себя старой, уже давно жили бы на другом конце света, занятые своими семьями, детьми или карьерой, и с трудом бы вспоминали, что нужно позвонить ей хотя бы раз в месяц. В результате она тоже была бы одна.

Могла, как другие известные ей художницы, три раза развестись и вести жизнь, похожую на поле сражения.

Немногого до этого не хватило. У нее случались романы, особенно когда она была помоложе, выезжала в Краков, делала какие-нибудь выставки, но ни один не продлился долго. У нее осталось немного сладких и немного горьких воспоминаний и болезненное осознание того, что ни один из этих мужчин не был Романом. Откровенно говоря, она даже не могла бы сказать, в чем это выражалось. Довольно быстро они начинали тяготить, и чем дольше были с ней, тем сильнее оставались отдельно. Не появлялось чувства общности, не было «мы», было только «я» и «ты».

Вот и не сложилось.

За поворотом шоссе она взглянула еще раз на жизнь подружек, и получилось, что все они, а особенно те, у которых было то, чего не доставало ей — мужа и детей, — непрестанно жаловались. На этого мужа и на детей. А как, бывало, разойдутся, так могут жаловаться часами, такое бесконечное стенание.

Привычки жаловаться у Ирены не было.

У нее могло быть множество других сценариев жизни, значительно хуже этого.

За исключение одного — если бы Роман был жив.

Ну, а если бы жил, может, стал бы алкоголиком или завел себе любовницу, или в очередной раз поехал бы в Швейцарию и остался бы там, или… Или что-нибудь другое.

Только все это не избавляло от чувства пустоты и всеобъемлющей бесконечной тишины.

Стало моросить.

У магазина стояли двое местных. Несмотря на более чем двадцатилетнее проживание в Плотичне, она чувствовала себя приезжей. Сидела здесь зимой, весной и осенью, а ее по-прежнему считали отдыхающей. Они поприветствовали ее с пьяным преувеличенным уважением, необходимым, потому что как-нибудь нужно будет произнести: «Пани Иренка, дорогая, я прошу прощения, но на вино не хватает двух злотых…»

Она выбрала для себя тот самый новый магазин, который назывался «У бабы». Баба была дородной симпатичной женщиной, значительно менее напрягающей в общении, чем, например, работающая на двести метров дальше старая Рынкоффтова.

Купила ветчину и узнала, что делает в городе старшая сестра пани Корбеловой, возле прилавка с мукой и сахаром узнала тайны капустной диеты, покупая яйца и творог, узнала, что Гося, та, которая уехала в Гданьск, похоже, разводится и возвращается в Плотичен, хлеб был обогащен сведениями о том, что Чесек напился на свадьбе в Громбне и старая Козелюкова гоняла его по полю с кнутом, газеты же сопровождали совершенно нейтральные замечания о лечении радикулита, который можно схватить, стоя целыми днями в магазине.

Она уже выходила, волоча пластмассовую корзинку, приспособленную под багажник на ее велосипеде (осторожно с поясницей!), когда услышала:

— А к тебе гости, что ли, пожаловали?

— Какие гости?

— Ну, тут спрашивал один. Одет хорошо, из города. С бородой, постарше такой. Машина хорошая.

— Никто не пожаловал.

— Как это? У него был листочек с адресом.

На обратном пути она припомнила всех бородатых знакомых мужского пола, но безрезультатно.

Кто-то из издательства? Но зачем? Мог бы позвонить. Из Кракова? Может, продана какая-нибудь картина? Это ничего не давало. Каждый, кто хотел бы приехать, скорее всего, сначала позвонил бы, а в галерее платят лишь тогда, когда к ним три раза съездишь и застанешь шефа.

Но несмотря ни на что, хорошо было бы услышать человеческий голос. При условии, что это голос какого-нибудь приятного человека. Где-то в сердце начало появляться непонятное беспокойство или даже страх. Такое чувство, словно ее выследили.

Неожиданный визит вообще означает хлопоты.

Ей пришло в голову, что она одичала в своей глуши, заразилась неврозом.

Но по-прежнему чувствовала странный иррациональный страх.

Не призналась себе в том, что боится из-за черной бабочки, увиденной ею утром.

Дом стоял в ноябрьском тумане, его обнимали деревья и кусты сирени. Пустой, с темными окнами, прячущими тишину, которую своим тиканьем отмеряли часы. Дом одинокой, стареющей женщины.

В саду то тут, то там возвышались сделанные Романом странные фигуры и животные, почерневшие от дождя, какие-то больные, с выкрученными, сверхэкспрессивными лицами, наводящими на мысль о сумасшествии. Он приносил домой самые разные пни, ветки и корни, а потом буквально несколькими движениями долота вырезал из них странные фигуры. Так, словно видел эти создания, заключенные внутри дерева и ожидающие освобождения. Обычно она их любила, но сейчас они казались ей чудовищными.

Особенно Старец.

Старец прятал в себе улей, мертвый уже несколько лет, после того как пчелы погибли из-за нескольких шершней. Трагедия. Массовое убийство. Шершни подкарауливали у вылета, а испуганные пчелы одна за другой бросались в атаку и падали у ног Старца, как коричневые семена, с головами, ровненько откусанными крючковатыми челюстями. Она нашла их целую гору, их можно было собирать совком. Погибли все до одной, а шершни, наглые, ядовитые и огромные, как вороны, ограбили улей до основания и улетели. Она плакала, собирая пчел, а Старец сердито смотрел на нее поверх ястребиного носа своими узкими глазами, закрытыми кустистыми бровями.

В такие дни, как сегодня, она его боялась. Укутанный туманом, засыпанный мертвыми листьями, он напоминал какого-то помешанного. Прорицателя Вернигору, возносящего крючковатые руки с кривыми пальцами-ветками, похожими на когти хищника.

Обычно она ставила возле него велосипед, но сегодня ей не хотелось даже подъезжать к нему. Она покатила велосипед к веранде и сняла с багажника корзину с покупками.

«…но помни, на самом деле ничего не происходит и ничего не произойдет до конца…» [10]

Ничего не случится, кроме того, что она будет становиться все старше, будет все более одинокой и странной. А потом станет все сильнее болеть.

Выкладывая на кухонный стол покупки и открывая холодильник, она осознала, что не может даже убить себя. Потому что кто же узнает? Когда найдут? Через две недели, через месяц? Ее похоронят за счет гмины где-нибудь под забором на кладбище? Никто и помнить не будет, что жила тут странная вроде бы художница из Кракова. А такая была красивая в своей белой рубашке! И держала одну лилию, и все плакали… Куда там! Она станет сумасшедшей старой самоубийцей, которая сгнила в собственной кровати. А дом стоял себе пока не рухнул, так никто и не захотел его купить. Все это было слишком уж кошмарно.

Кроме того, у Ирены абсолютно не было желания умирать. Ей просто хотелось быть вновь молодой, веселиться, танцевать и смеяться. Ей хотелось быть любимой, разрушать сердца и переживать приключения.

Вдруг она вспомнила, что когда возвращалась из магазина, Узи ее совсем не поприветствовал. Только, словно лопнувшая пружина, издал какой-то единственный жалобный «гав». Господи, бедный Узи был уже тоже стар! Пес прибился к ней спустя пять лет после смерти Романа, и теперь ему — да, восемнадцать лет.

Жил, слава богу, но уже не в лучшей форме. Завидев Ирену, он поднял лохматую голову, несколько раз ударил хвостом по земле, но вставать ему не хотелось. Нос у него был теплый.

Она окунула палец в суп и дала ему облизать. Помогло. Узи встал на лапы, потянулся, а потом вдруг навострил уши и начал лаять.

Автомобиль, едва различимый сквозь березки и молодые сосенки, выехал из-за молодняка, а потом остановился у ворот. Держа в руках жестяную миску с вчерашним крупником, Ирена с усилием встала, чувствуя, как колотится сердце.

— Алло! Добрый день! — Звонка не было, потому гость был вынужден открыть калитку самостоятельно или вот так стоять и кричать. Что-нибудь делать, чтобы обратить на себя внимание. Большинство людей в такой ситуации чувствуют себя неловко.

У местных с этим проблем не было — они бесцеремонно вваливались внутрь через любые двери, какие встречались на их пути. Примером исключительной деликатности был стук в какую-нибудь дверь уже внутри дома, фактически над головой его удивленной обитательницы.

Мужчина на самом деле оказался с бородой. Высокий, с худощавым симпатичным лицом и заметной сединой. Перец с солью. Ему было около шестидесяти, крепкий, такое воплощение современного понятия «мужчины среднего возраста», потому что никто в здравом рассудке не мог бы назвать его стариком. Словно люди жили до ста двадцати лет. Он стоял у открытой калитки — взрослый мужчина в зеленоватой военной куртке, замотанный шарфиком, в черной шляпе. Опасения не вызывал.

— Это Плотично, 24?

— Да, а в чем дело? — Пес монотонно лаял. Может, не так, как когда-то, но все же его приходилось перекрикивать.

— Здравствуйте. Я по объявлению. Я бы хотел снять комнату. — Он увидел на ее лице непередаваемое удивление. — Агротуризм, — добавил неуверенно, словно хотел избежать подозрения в том, что спрашивает, где бордель.

— Агротуризм? Уважаемый, но такое объявление я давала в мае!

— Я знаю, извините, мне, наверное, нужно было позвонить, но я потерял тот номер «Путешественника» и… а может, это уже неактуально?

— Откуда мне знать? У меня ничего не приготовлено, постели нет, там не прибрано. Впрочем, входите, пожалуйста, не кричать же нам через калитку. Машина может остаться там, с ней ничего не случится. Тихо, Узи! Вы один?

— Да.

— И появляетесь в такую темень? Меня ведь могло не быть.

— Я выписал несколько адресов и сегодня езжу по ним, вы пятая. Извините, я не сказал, что готов хорошо платить. Правда хорошо.

Она поставила чайник и была недовольна, как всегда, когда изменялся ход событий и все переворачивалось вверх ногами. Мужчина сел за стол. На улице, на некотором расстоянии, он скорее напоминал адвоката, может, какого-нибудь нотариуса. Но когда Ирена рассмотрела его вблизи, оказалось, что у него длинные седые волосы, завязанные сзади ремешком, загорелое лицо с морщинами вокруг глаз, будто он часто улыбался. Шляпа была кожаная, с большими полями. Вблизи пришелец скорее напоминал певца кантри на пенсии или моряка. Лицо, загоревшее на ветру, пряди длинных волос — старый капитан. Капитан, который волоча таинственный сундук, прибывает в таверну «Адмирал Бенбоу».

Капитан с одобрением осмотрел помещения и улыбнулся. Ее кухня не просто походила на деревенскую, а именно такой была. В настоящих сельских кухнях или пытаются любой ценой создать впечатление достойной современности, или на все машут рукой и едят на вытертой клеенке среди покрытых жирными пятнами стен и запачканной мебели, глядя на старый, со скрюченными краями, календарь.

Здесь же висели отполированные медные кастрюли, белую вытяжку украшали пучки трав, косы чеснока и лука, балки вдоль потолка были покрыты темной морилкой, стеклянные дверцы серванта украшали витражи. На полках стояли керосиновые лампы, в глиняных горшках красовались композиции из цветов и сухих трав.

Пришелец вздохнул.

— Красивый дом. Похоже, что ничего другого я уже не буду искать. У вас есть дети?

— Нет. — Ирена вынула из буфета чашки и жестяную банку чая.

— Прекрасно. Соседи не шумят?

— Но вы же видите, что здесь нет соседей. И я не буду убеждать вас, что сейчас придет мой муж, потому что он умер двадцать лет назад. Вы убийца, что ли? Я действительно летом сдаю комнату, но обычно это семьи с детьми или несколько друзей. А что вы будете один делать?

— Не сердитесь, пожалуйста. Я просто ищу спокойствия. Тишины и спокойствия. А это не так-то легко найти. Люди, у которых я сегодня был, принимают у себя. Они ожидали, что я буду членом семьи, хотели все время составлять мне компанию, развлекать меня, катать на бричке, вести беседы, возить на охоту. Такого везде пруд пруди. А я хочу просто тишины. Не гостеприимных семей, пусть даже и сердечных, а тишины. Я хочу просто снять комнату, читать, смотреть на лес, гулять.

— Но знаете, — угрюмо произнесла Ирена, — у меня ничего не подготовлено, не прибрано, нет даже запасов, чтобы вам готовить. К тому же меня подгоняет срочная работа. Я иллюстратор и должна закончить заказ до декабря. Мне просто-напросто это не с руки.

— Но вы ведь сами тоже что-то едите. На пару картофелин больше, мне будет достаточно, да все равно что, мне ничего особенного не нужно, за себя я заплачу и, если вы согласитесь, могу ходить за покупками. В остальном я не буду докучать, вам не нужно будет мной заниматься. Вы можете спокойно работать. Впрочем, и у меня тоже есть работа — я хочу закончить книжку.

— Для вас это так важно? — Она налила в чашки кипяток и поставила на стол сахарницу.

— Я как раз что-то подобное искал. Я действительно хочу спокойствия. Буду платить сто пятьдесят в день. Плюс продукты за мой счет. Вы согласны?

— Насколько вы хотите снять комнату?

— Да, срок. Я думаю, на месяц.

— Месяц? Вы ведь даже не видели комнату.

— А можно посмотреть?

Ирена сделала глоток горячего чая и поморщилась. Еще минуту назад ты была так одинока, глупая курица, — подумалось Ирене. Боишься, он станет на тебя покушаться? Глупые мечты!

На втором этаже под крышей находились четыре комнаты и ванная для гостей. Вполне приличная — плитка, зеркало, ванна. Она открыла для него самую большую комнату с двухспальной кроватью, старым письменным столом Романа, деревянным креслом, шкафом и комодом.

— Есть еще телевизор, — сказала. — Сейчас он в кладовке, но я могу принести.

— Только один вопрос: можно ли мне здесь курить?

— В прикроватной тумбочке есть пепельница, — безразлично произнесла Ирена. — Курите себе на здоровье, только не в кровати, потому что сожжете дом.

— И еще попрошу какую-нибудь настольную лампу, если можно.

— О господи, лампу-то разбили, — вспомнила она. — Ничего, что-нибудь найдется.

Он открыл чердачное окно и засмотрелся на укутанный туманом лес.

— Вы слышите? Это тишина. Мне здесь будет прекрасно. Я принесу багаж.

Вдруг снизу донесся какой-то звук — что-то ударилось об пол и разбилось. Звук был глухой. Что-то керамическое. Тарелка или кружка.

— Наверное, мой муж сердится, — сказала Ирена, гладя на гостя, прищурив глаза.

Ты с самого начала присвоила себе веранду. Здесь могло бы быть прекрасное место, чтобы поставить стол, принимать гостей, пить чай или пиво, но закончилось тем, что мы поставили цветы в горшках и сделали укромный уголок, который приобрел громкое название «летний сад» и, прежде чем я успел здесь расслабиться, оказалось, тут прекрасный свет. Не успел я оглянуться, как стол перебрался к стене, стулья эмигрировали на террасу, а посередине растопырился мольберт, появились банки, полные какой-то мутной жидкости, бутылочки масла, коробки с красками, растопыренные кисточки.

Вот и сейчас ты сидишь на веранде, только за чертежным столом. Работаешь над иллюстрациями к сказке. Странной, мрачной, в чем-то даже готической. Впрочем, трудно даже сказать, может, этот подсознательный страх кроется не в тексте книжки, а в тебе? Проявляется на бумаге, превращает принца в худого бледного ребенка, у которого взгляд, как у черепа. Выглядит он как истощенный чахоточник. За ним появляется серое пятно разведенной туши — ни то туча, ни то хмурый замок, а из этого замка, оскалив зубы, с бешенством в глазах на зрителя скачет галопом призрачный белый конь. Упаси господи от такого коня! Не конь, а призрак после химиотерапии. И это называется Бубенчик? Лошадка, которая собирается с мальчиком в удивительное путешествие?

Видимо, все дело в том, что ты рисуешь с воодушевлением, волосы выбились из-под заколки и спадают на лицо, на щеке пятно гуаши. Забытая сигарета тлеет в пепельнице.

Ты на секунду останавливаешь работу и прислушиваешься к звукам в глубине дома. Шагам на лестнице, скрипу дверцы шкафа на втором этаже. Дом не пустой. По нему ходит человек, мужчина. Даже тиканье часов в гостиной уже не так беспокоит тебя, не звучит, словно кто-то вдалеке сколачивает тебе гроб. Не напоминает о течении времени.

Наполняет тебя страхом, но и таинственной радостью. Ты вновь живешь.

И рисуешь.

Еще вчера твоя душа не лежала к работе. Книжка казалась странной, но ты не чувствовала ее, у тебя даже было ощущение, что она усиливает твою угнетенность. Сейчас ты кусаешь кончик языка, кисточка бегает по бумаге, глаза блестят.

Ты берешь перо, но кисточка еще может быть нужна, потому ты берешь ее в зубы. Жалко времени, жалко бесценных секунд, потому что на картинке появляются все новые детали. Виньетка сплетенного орнамента, как на рукописном средневековом манускрипте. На небесном своде над юношей и лошадью зеленый лев с безразличным выражением на окаймленной волнистыми лучами морде пожирает солнце, едва видимое сквозь тучи.

Ты откалываешь лист бумаги от поверхности стола и тут же тянешься за следующим. Очередной рисунок. Сначала эскиз на кальке. Карандаш движется уверенно, линии такие быстрые, просто невероятно, как воображение за ними успевает. Ты работаешь так, словно ты только транслятор, словно то, что ты рисуешь, уже существует вовне в законченной форме и просто течет через голову, тело, плечо и ладонь к кончику карандаша, как радиосигнал.

Юноша и лошадь скачут в углу рисунка, окутанные Плащом Небытия. Плащ и спутавшиеся кусты — это одно размашистое пятно, из которого торчат переплетенные, как щупальца, ветки. И только, если хорошо присмотреться, в этом сплетении видно трупоподобное лицо князя, голова и согнутое колено Бубенчика и худая ладонь с длинными пальцами, судорожно сжимающими полы плаща. По тропинке путешествуют квадратные чудовища, похожие на носимые ветром грязные полотнища. Каждая раздувается, как парус, а в середине отражается тупая орущая рожа, совсем как с брейгелевской «Битвы Масленицы и Поста». Это наверняка пожиратели мечты. Страница тридцать три.

Ты рисуешь как в трансе. Похоже, у тебя получится создать произведение, которое дети запомнят до конца жизни.

И будут мочиться в кровать от одного воспоминания. Ты ожила.

И рисуешь.

Все потому, что в доме появился мужчина. Другой человек. Скрипят доски, в воздухе пряный запах его парфюма. Охваченная страстью творчества, ты прекрасна. Великолепной красотой зрелой опытной женщины. Ты еще и потому цветешь, что тебя кто-то может видеть. Кто-то может оценить.

И оценивает.

Тобой не осталось незамеченным, что украдкой он с интересом посматривает на твою смуглую шею под собранными в лошадиный хвост волосами, что уже обвел глазами напряженные твои икры, выглядывающие из-под юбки.

Одно дело сдавать комнату молодой двадцатилетней паре, которая ходит, держась за руки, или супругам с детьми, которые весь день носятся по лестнице, но совсем другое — одинокому мужчине. Сейчас в доме вас только двое. Вы одни. Ситуация деликатная и ужасно неприличная. Вдова? Одинокому мужчине? Кому вы рассказываете?

Ты отдаешь себе в этом отчет. И чувствуешь, что в тебе опять начинает бурлить кровь. Наконец-то.

Когда ты рисуешь, ты прекрасна.

* * *

Когда Ирена в первый раз решилась принимать туристов, ей даже не нужно было особо перестраивать дом.

В семьдесят девятом году, как только они купили старое прусское хозяйство, решили уехать из города и жить здесь постоянно, сразу стало ясно, что гости у них будут часто. Иногда друзья — гости первой категории, которые были желанными и развлекали. А когда начиналась осенняя серость и непогода, так и вовсе сверхжеланными. Они не обременяли, с ними можно было часами сидеть у камина, потягивать вино, петь под гитару. С ними не было проблем, даже если они оставались на месяц. Но иногда появлялись другие жильцы — родственники близкие и дальние, например брат Романа с женой и детьми, его мать или родители Ирены, или вдруг две тетушки со стороны матери. В исключительных случаях наезжали все одновременно. Рано или поздно их присутствие становилось обременительным, тем более что не существовало никакого деликатного способа узнать, на какой срок они задержатся.

Роман считал, что времяпрепровождение с семьей, сидение часами за обеденным столом, раздача печенюшек на веранде и эти вежливые разговоры ни о чем, можно вынести без риска для психического здоровья каких-нибудь три дня. Потом появлялся первый нервный тик, а через неделю ты уже начинал искать топор.

Нужно было найти выход, чтобы иногда немного посидеть в уединении, и дом оказался для этого прекрасно приспособлен. Во-первых, в нем были две лестничные клетки и три отдельных входа. Если тетушки оккупировали веранду и разговаривали о желчном пузыре, оставалась еще терраса и несколько уголков в саду, где можно было спокойно почитать книгу («Дорогая моя, за столом никто не читает. Ты же можешь хотя бы раз в полгода посвятить немного времени маме») или выпить пива («Вы прямо какие-то алкоголики, я все время вижу, как вы пьете пиво»).

Во-вторых, расположение помещений позволяло с легкостью выделить три независимые зоны с разными входами и с возможностью незаметно проникать на кухню или в одну из ванных комнат. Достаточно было всего лишь прикрыть двустворчатые двери.

Когда начали приезжать туристы, Ирена выделила им пространство с отдельным входом через террасу, на которой они могли сидеть, со столовой, где люди ели, играли в карты или смотрели телевизор, с собственным входом на второй этаж, где кроме спален и ванной она сделала еще одну гостиную. Сама же имела в распоряжении больше, чем ей требовалось, — кухню, каминную, библиотеку, спальню, рабочий кабинет, ванную и два выхода в сад. В таком виде новые жильцы не особо обременяли — часть дома превращалась в пансионат, а часть оставалась в ее личном распоряжении. Она могла подружиться с постояльцами и вести с ними разговоры, но не обязана была этого делать.

И сейчас она решила сделать аналогично. Закрыла двери в каминную, открыла проход через столовую. Гость поставил свою машину за домом, под липами, принес багаж и спрятался в комнате с видом на лес.

Рисуя очередные иллюстрации, она помимо воли вслушивалась, но вслушиваться было не во что.

Он был, наверное, самым тихим постояльцем, которого она встречала. Как только въехал, может, с полчаса были слышны звуки шагов по деревянному полу, стук открывающихся выдвижных ящиков, скрип дверцы шкафа, глухой стук, с которым он что-то ставил на стол и на полки. Потом она слышала, как он спустился по лестнице и молча пошел на прогулку в лес, не обращая внимания на ледяную морось и туман.

Вернулся спустя час в таком же молчании и поднялся наверх. А потом и вовсе наступила тишина.

Собственно, она не знала, чего ждет. Может, что он станет петь или танцевать сиртаки?! Постоялец разложил вещи, погулял в лесу, а потом лег с книжкой или задремал. И все. Честно говоря, по сути, он был в конце концов… ну, старый. Но дело заключалось в том, что гость ее интриговал. Пробуждал обыкновенный женский интерес.

С самого начало в нем чувствовалось что-то таинственное. Даже сундук! Деревянный, несомненно старинный, обитый потертой кожей, закрывающийся ремнями с металлическими скобами. Сундук капитана, с картой острова сокровищ в нем. Смотри только, чтобы ей не пришлось остерегаться одноногого матроса. В сундуке что-то застучало. Объяснил: «книги».

Багажа было много для того, кто приехал на какой-то месяц. С другой стороны, он промолвил что-то вроде: «это все, что у меня есть», или так: «это все мое состояние». При таком раскладе даже сундук, несколько сумок и чемодан — все это было немного. Кто снимает комнату в деревне, забирая с собой все свое имущество?

Сначала она пришла к выводу, что пришелец скрывается. Но он был такой тихий и деликатный, что трудно было представить его преступником. Мягкий, молчаливый пожилой мужчина. С другой стороны, вовсе не обязательно ему быть бандитом. Всякое в жизни случается. Может, человеку хочется убежать от поручителей, женщин, от семьи, даже от детей.

Машину, однако, он спрятал. Каждый постоялец охотно ставил машину где-нибудь во дворе, обычно возле сарая. А он въехал за дом и сарай и поставил ее между липами и стеной дровяного сарая. И никто бы, кто наблюдал, стоя у калитки или войдя во двор, или даже войдя в дом, ни под каким видом не разглядел бы его серый «сааб».

Кроме того, постоялец казался оригинальным. Длинные волосы, завязанные сзади, странная шляпа, напоминающая Ирене ее коллег по профессии. Такие шляпы носили также постаревшие артисты. Только обычно они рисовались, а на нем все казалось естественным.

Но у нее было немного времени, чтобы об этом думать.

Она рисовала.

И это поглотило ее так, как давно ничто не поглощало. Идеи иллюстраций не только рождались сами собой, но и подгоняли друг друга. Она поймала нерв — книжечка как произведение для детей была странной и немного сюрреалистической, а потому и иллюстрации к ней должны быть соответствующие. Беспокоило только то, что они словно жили своей жизнью. Например, она хотела нарисовать героев в момент, когда они разговаривают у костра и едят Лунные пряники, а когда заканчивала, оказывалось, что ей удалось вплести в рисунок совершенно другие вещи. Конечно же символические, их рождало вдохновение, но она сама не понимала, что они должны символизировать. Они находились где-то среди фона, иногда она замечала их только через некоторое время. Черные и красные вороны, сражающиеся друг с другом. Голубой дракон, пожирающий павлина. Змея, проглатывающая собственный хвост. Дерево, на котором одновременно зрели яблоки и цвели цветы.

Это немного беспокоило, но смотрелось неплохо.

Работа возрождала. В определенном возрасте переходишь в вегетативное состояние, убивая каждую следующую минуту и позволяя времени течь как песок сквозь пальцы, или сидишь в кромешной пустоте и все время посвящаешь сетованию о прошлом. Ведь в каждом прошлом существенном моменте жизни можно было сделать лучший выбор, но все получилось иначе. Тогда как во время коротких моментов абсолютного счастья, которое давало вдохновение, наполняешься иллюзией создания чего-то существенного. Течение времени переставало иметь значение, Ирене казалось, что замолкали даже большие напольные часы в гостиной.

Она рисовала.

И только это имело значение.

* * *

Обед, а собственно обед и ужин вместе, ты накрыла только тогда, когда уже просто падала без сил, а часы пробили шесть. Вдохновение, которое наполняло тебя с полудня, внезапно отступило так же таинственно, как и появилось, картинки перестали мелькать перед глазами и стекать с конца карандаша.

У тебя не было времени что-то готовить. Ты подогрела вчерашние котлеты, полила их соусом из пакетика, нарезала сыры и колбасы, достала баночку грибов и еще одну с солеными огурцами, хлеб. С миру по нитке.

Гостя оставила есть в одиночестве в столовой, есть и в молчании смотреть сквозь окно на мокрую террасу и на деревья, виднеющиеся в ранних осенних сумерках. Вы могли бы пообедать вместе, но ты решила иначе. Если бы сразу стали ужинать вместе, это стало бы правилом. А ты не была уверена, хочешь ли этого.

Ты взяла у него паспорт — старый, с вытертыми листами, но в элегантной кожаной обложке, и села за регистрацию.

На снимке он был без бороды, по меньшей мере лет на тридцать моложе. С черно-белой фотографии на тебя смотрел худощавый тип вполне себе, со светлыми глазами и ястребиным носом, с длинными, отсутствующими сейчас, бакенбардами на висках. Под воротником чудовищный странный пиджак с большими лацканами. Привет из семидесятых! Но без повсеместных тогда усов.

Миколай Сендивойский, 1935 года рождения, место рождения — Львов, СССР. Личный номер, адрес.

Конечно же, в тысяча девятьсот тридцать пятом Львов был на территории Польши, но так вот подчеркнуто вписано. Запись о рождении в СССР получали даже те, кто родился до революции.

Потом ты просматриваешь документ, пытаясь гадать по нему, как на кофейной гуще. Зарегистрирован, выписан, в разводе. Бездетный. Печати с мест работы. Немного, с какими-то непонятными аббревиатурами. Двойное гражданство: австралийское и польское. Паспорт сделан в консульстве Канберры.

Ты листаешь паспорт, но по-прежнему ничего не знаешь о своем постояльце. Сухие личные данные. Из них не понять, что привело его в твою глухомань, почему он хочет быть здесь, одинокий, в тишине, на фоне осеннего сельского пейзажа. Не узнаешь, почему для него ничего не стоит отдать за это четыре с половиной тысячи, заплатив вперед. Не узнаешь, что он оставил в прошлом и на что рассчитывает. Не узнаешь, почему молчит и чего ждет.

Вечером ты закрылась в спальне. Глупая, необоснованная, рефлекторная привычка, но, собственно, мало ли что, в конце концов. Дом изменился. Это чувствуется в воздухе. Его изменяет присутствие пожилого мужчины, находящегося где-то в комнате на мансарде.

Ты лежишь на большой кровати, которая давным-давно столько раз видела наши любовные сражения. Прошла тысяча одиноких ночей, а ты по-прежнему ложишься на свою половину. На этой кровати ты когда-то лежала, придавленная трауром, и пыталась почувствовать хотя бы след моего запаха, спрятанный в подушке. Хоть что-нибудь, лишь бы свидетельствовало, что еще минуту назад я был жив. Клал голову на эту подушку, потел, храпел. Жил.

Но когда тебе это удавалось, боль потери была еще сильнее.

Сейчас ты уже об этом не думаешь. Ты думаешь о том, что ты устала. Что не понимаешь этот мир. Что тебе не хочется неизбежно надвигающейся одинокой старости. Ты помнишь, что как-то тебе прихватило спину и ты полчаса, как придавленный майский жук, тащилась к телефону. А потом должна была уговаривать Ольшувкову приносить тебе продукты. С того момента ты начала бояться.

Молчания, темноты и одиночества.

Ты слушаешь деревенскую тишину, прерываемую только далеким лаем собак. Узи вообще на них не похож. Он молчит. Неумолимо приближается момент, когда ты похоронишь его, оплачешь и заведешь себе новую собаку. Очередная брешь в твоем мире, оставленная близким существом, превратившимся внезапно в неживую материю. В вещь.

Возможно, уже завтра.

В глубокой бархатной тишине деревенской ночи до тебя долетает даже скрипящее монотонное тиканье часов в гостиной и стук твоего собственного сердца, заточенного где-то в грудной клетке. Время течет.

Ты помнишь, как так же лежала летом и не могла уснуть из-за жары и лунного света, заливающего комнату ртутным свечением. Тогда мезонин снимали четверо друзей. Две пары современных юношей и девушек, которым мечталось об отдыхе на лоне природы. Стояла середина ночи, ты смотрела в потолок, и тут до тебя долетел странный ритмичный звук, похожий на лай собаки в отдалении. А через минуту ты услышала в нем человеческий голос и поняла, что это не лай. Это были крики девушки, доносящиеся с мезонина. Ритмичные, полные страсти, выразительные: «Ох! Ох! Ох!» Их сопровождал ритмичный деревянный стук, словно отголосок метронома. Только через некоторое время ты поняла, что это изголовье кровати ударяется о стену. Ты не могла перестать это слушать, а каждый писк этой невыразительной девушки в очках с тонкой оправой — кто бы мог подумать! — был для тебя как пощечина. Ты слушала все более энергичные стоны, изменяющиеся в гортанный продолжительный вой, и чувствовала, что лежишь тут одна, обливаясь потом, покрытая обвисшей кожей в веснушках; у тебя было впечатление, что твои волосы редкие, что не хватает половины зубов и что ты на обочине жизни. Ты завидовала ей и чувствовала себя ужасно одинокой. Все, уже никогда.

Закончилось.

Девушка еще раз так стонала под утро и всякий раз заканчивала низким, первобытным криком. Это вовсе не вдохновляло, а только удручало и вводило в тоску.

Но ты не могла не прислушиваться.

А в какую-то из ночей услышала такие же ритмичные вскрики, доносящиеся с противоположной части дома, из комнаты, в которой жила вторая пара. Такие же стоны той же маленькой блондинки в очках с тонкой металлической оправой, которые так впечатались тебе в память.

Утром все сидели за завтраком как обычно, смеялись и ворковали друг с другом.

И тогда тебе пришло в голову, что ты не понимаешь этот мир.

Дом плывет сквозь ночь, скрипя, как заблудившийся в тумане и бархатной тишине парусник.

Ты знаешь, что под самой крышей спит еще один человек, но тебе ничего не слышно.

Внезапно в коридоре с грохотом падает картинка. Гвоздь как ни в чем не бывало торчит в стене, но рамка с фотографией, стилизованной под двадцатые годы, на которой мы сидим у крыльца в старомодных позах, лежит на полу. Ты даже не вздрогнула.

Ты привыкла.

Трудно сказать, как так случилось, что Ирена стала наблюдать за своим постояльцем. Началось это случайно. Она решила пойти за грибами. Немного потому, что ей представлялось, как на вытяжке над плитой висит очередная связка боровиков, немного потому, что она проснулась в половине шестого утра и лежала в горячей неприятной постели, не зная, куда себя деть. По правде сказать, в ноябре шанс найти грибы был невелик, но ничего не мешало попробовать.

Она надела брюки, свитер, дождевик и резиновые сапоги, взяла корзинку и нож. Попивая кофе, дождалась, когда за окном станет хотя бы сереть, и пошла в лес.

Лес начинался сразу же за ограждением, возле группы берез вперемешку с елками и редкими скрюченными сосенками. Ирена сновала среди тумана и мороси, всматриваясь в мох, одетый в легкую паутину, глядя на капли росы, блестящие, как жемчужины. Было холодно. В сторону озера шла низина, мокрый папоротник хлестал по ногам, в воздухе висел пронизывающий холод, грибов не было. Только на краю леса обнаружился большой почтенный подберезовик, сгорбившийся под трухлявой шляпой, не понятно, почему она не заметила его раньше, когда он был во всей своей красе и пригодился бы в суп. И в этот холодный рассветный час она наткнулась на своего постояльца. Шла бесшумно, утопая по косточку в пушистом ковре мха. Он ее не услышал.

Он стоял спиной к ней на склоне холма, глядя на озеро, сверкающее металлическим блеском, словно воды Северного моря. Держал в руке сотовый телефон и с кем-то разговаривал. Если не принимать во внимание странное время дня, ничего в этом не было необычного. Этот склон был единственным местом в окрестностях, где телефоны ловили.

— Это все в порядке вещей, — произнес он спокойно и решительно. — Так должно быть. Ты знала, что это случится. Все циклично. Нет, сделать ничего нельзя. Послушай… послушай меня! Просто это случилось. Прости мне все плохое и помни хорошее. Благодарю тебя. Я никогда тебя не забуду. Прощай.

Ирена почувствовала, как по щекам пробежал холод. Она бесшумно отступила назад по топкому ковру мха под покров молодых березок и сосен. Мужчина выключил телефон, посмотрел на него некоторое время, а потом размахнулся и вдруг бросил его прямо в озеро. Маленький прямоугольный кусок пластика несколько раз перевернулся в воздухе и плюхнулся в серую гладь, блестя в свете зари, как полированная сталь. Мужчина сунул руки в карманы куртки и стоял, вглядываясь в волны и круги на воде.

Где-то в высоте охотящийся ястреб зашелся в тоскливом писке.

Возвращаясь домой быстрым шагом и без грибов, Ирена все думала об увиденном.

Человек может говорить по телефону слова, которые звучат как последнее прощай, по разным причинам. Под влиянием чувства и минуты, из-за замечаний собеседника также вырываются разные глупости, которые в обычной жизни никто не сказал бы. Но выбрасывать телефон — это ненормально и безрассудно. Когда кто-то выбрасывает новый телефон в озеро, он перестает существовать. Исчезает из мира. Отрезает пуповину.

Как если бы умер.

Дело даже не в том, что до него теперь не дозвониться. Он сам не намерен ни с кем контактировать.

Если пан Миколай намеревался даже совершить самоубийство, то наверняка не в это утро. Он с аппетитом здорового уравновешенного человека сметал со сковородки яичницу, пил кофе и в задумчивости смотрел в окно на теряющую последние листья яблоню.

— Вам не скучно? — спросила Ирена, поставив свою чашку с кофе на стол. Он улыбнулся задумчиво.

— Жизнь не может быть скучной. А здесь по-настоящему чувствуется жизнь.

— Здесь?

— Да. В этом месте ничего не изменилось. И четыреста лет было так же.

— Почему именно четыреста?

— Не знаю, может тысячу, не в этом дело. Мир без конца меняется. Вы приезжаете в родной город, идете по улице, где была кондитерская, в которой ребенком покупали булочки с начинкой, и находите там ночной клуб. Или паркинг, или новый микрорайон. Современный мир пытается произвести впечатление, что существует только в настоящем. Все временное. Мгновенно. Я уже старый, пани Ирена, и это начинает меня мучить. Я хочу находить кондитерскую, пивную, озеро и горы в тех местах, где они были всегда. Я чувствую себя уставшим от всего вечно нового, новейшего, улучшенного. Я не люблю, когда все изменяется, потому что немного видел изменений в жизни к лучшему. Во всяком случае в житейских вопросах. А здесь — озеро находится там, где оно и было с конца ледникового периода. И всегда на берегу рос какой-нибудь лес. А знаете что? Какой-то дом здесь тоже наверняка стоял всегда. И эта яичница не новая и не улучшенная. Люди ели такую же тысячу лет назад. Я сейчас ее тоже ем, и она вкусна, как и тогда. И прекрасна. — Он отсалютовал ложкой. Ирена приняла комплимент и склонила голову.

Он был такой спокойный. Абсолютно не похож на человека, который минуту назад произнес тяжелое «прощай» и выбросил телефон в озеро. Может, расстался с женой? Или с любовницей? Шестьдесят пять лет — не поздно ли для резких поворотов судьбы? Она была младше его, и ей казалось, что уже слишком поздно для чего бы то ни было. Но мужчины — другое дело. Пока на них не нападут какие-нибудь затяжные болезни, они живут в ощущении бессмертия и ведут себя так, словно им неизменно тридцать лет.

— Странное место для этого предмета, — произнес пан Миколай, протягивая руку к стоящей на камине миске с орехами. Он вытащил почерневшее от старости железное приспособление: два бруска с рядами круглых углублений, соединенные шарниром.

— Почему? — удивилась она. — Ведь это орехокол.

Он улыбнулся вежливо, без тени снисходительности.

— Конечно, немного похоже. Но это форма для отлива пуль. С восемнадцатого века. Эти отверстия соединены каналами, видите? Сюда наливали олово, охлаждали и щелк! Потом можно было отламывать пули и вставлять в английскую винтовку. Откуда у вас это?

— У меня собрано довольно много старых предметов. Мой муж любил такие вещи. Он был скульптором и сценографом. Одно с другим связано. Он занимался искусством, в котором выражал себя через предметы, а потом любил их. У нас даже сабля есть. Как-то он выковал меч и какое-то ружье. Форма для пуль? Я думала, что этим можно расколоть несколько орехов одновременно.

Он открыл форму и положил орех в углубление, а потом зажал бруски. Раздался хруст.

— Вот, пожалуйста. Работает. И это главное. Вы можете колоть орехи, а если будет нужно, отливать себе пули. И по голове можно кому-нибудь врезать. Эти скульптуры вокруг дома — это работы вашего мужа?

— Да. Они вам нравятся?

— На удивление, да. Они грустные, но это все же скульптуры. Мне не нравятся такие, которые просто куча металла.

— Такие он тоже делал. Это была прекрасная халтура. Заказывали дома культуры, как-то жилищные кооперативы, иногда для города. Сваривалось немного мусора, и можно было наделать таких заготовок. А потом, когда он получал заказ, достаточно было пройтись серой краской, погрузить на машину и украсить новый городской сквер или клумбу на перекрестке. Прекрасно платили и еще везде устраивали банкет. Нужно было только иметь знакомства среди архитекторов в городе. Это уже не вернется. Было такое время, когда лучше всего шли спаянные трубы, и такое, когда предпочитали треугольные листы с дырками, как пластинки сыра. Понятия не имею, почему сами себе их не делали.

— Вы шутите?

— А разве вы их не видели? Повсюду стоял этот ужас. Некоторые и до сих пор стоят.

— Меня тогда не было в Польше.

— В Австралии?

— Откуда?! А, мои документы. Нет, не только в Австралии. В ЮАР, в Таиланде, в Норвегии, в Уганде, в Чехии. Я ездил по всему миру.

— Завидую, — вздохнула Ирена. — Чем вы занимаетесь?

— Сейчас уже ничем, — он безразлично махнул рукой, словно хотел сказать, что не о чем говорить. Потом вытер кусочком хлеба остатки яичницы и сделал глоток кофе. — Какое-то время я, например, торговал антиквариатом. Но и многое другое делал. Много всего. Я, наверное, чемпион по количеству разных профессий.

— А почему вы вернулись?

— В Польшу? Это моя страна. Я всегда сюда возвращаюсь, если получается. А жил я во множестве разных стран. Везде можно привыкнуть и укорениться. А дома нужно появляться. Бывать.

— У вас нет семьи?

— Была несколько раз. Но это что-то, что не выдерживает проверки временем. Дети вырастают, люди отдаляются друг от друга, устают друг от… как-то не получалось. Время все убивает, когда его слишком много.

Часы в гостиной пробили девять, казалось, они никогда не перестанут бить. В них что-то даже стонало внутри, как на церковной колокольне.

— Почему вы вздрогнули?

— Не выношу этот звук. Ни тиканья, ни боя. Все как раз из-за течения времени. Оно словно постоянно убывает.

— Вы еще молоды. Просто остановите часы.

— И что мне это даст? Могу еще голову спрятать под подушку. Это моя проблема, а не механизма. Я старая женщина. И вины часов в этом нет. — Она собрала тарелки и положила их в пустую сковородку. — Хотите еще кофе?

А потом Ирена снова пошла рисовать. Должна была. Чувствовала, как очередные рисунки, которые роятся в голове, борются за первенство быть выплеснутыми на бумагу. За окнами веранды сгущался туман, сад накрыла морось, все было влажное, холодное и неприветливое. При искусственном освещении чертежной лампы Ирена сидела, словно закрывшись в аквариуме, смотрела в пространство отсутствующим взглядом и рисовала. Она оставляла на бумаге всю темноту, весь ноябрь, одиночество и страх. И эти странные мистические символы, которые уже начали ей сниться. В последнюю ночь она спала тяжело, а утром помнила эти картины. Нагая женщина, закрытая в бутыли, увенчанной короной, стоящая на лугу среди странных деревьев и созданий. И борющиеся друг с другом грифы.

Черный и белый. Мужчина в странной шапке косит лучи. Никогда в жизни у нее не было таких видений. Она не могла их просто так нарисовать, потому что они не имели ничего общего с книжкой, которую она иллюстрировала, но они все равно проникали в композицию. Оказывались на втором плане, появлялись меж виньеток и декоративных элементов.

— Я сделал вам чай.

Жилец поставил чашку с горячим чаем на столик. В первый момент ей хотелось разозлиться, сделать ему замечание за то, что он оказался на частной территории, что смотрит через плечо на незаконченную работу, что нарушает ее личное пространство, что хозяйничает на кухне, но это показалось ей глупым. Они сидели тут одни, до ближайшего дома несколько километров, к тому же отрезанные от мира непогодой. Деление дома на зоны, полные молчания, показалось ей чем-то детским. На самом деле она была рада тому, что он пришел. И ей было приятно, что впервые за многие годы кто-то сделал для нее чай.

— На всякий случай я взял еще сахарницу.

— Я пью чай без сахара, — улыбнулась она.

— Можно мне посмотреть? Вам не нравится, когда кто-то смотрит, как вы работаете, но мне очень интересно посмотреть на работы.

— Когда-то не выносила. Но знаете? Их много лет уже никто не смотрит. Ни когда я рисую, ни потом. Во всяком случае до тех пор, пока я не отвезу их в какую-нибудь галерею. Я их рисую и ставлю у стены. Если хотите, можете посмотреть. В конце концов на то они и картины.

Сначала он внимательно посмотрел на иллюстрации, разложенные на столе, прижатые самыми разнообразными предметами, чтобы они не скручивались, высыхая. Он прошел вдоль них, нахмурив брови, но ничего не сказал.

Молчал он долго, но смотрел с заинтересованностью.

— И как, они вам нравятся?

— Вы сложная женщина. И очень интересная.

— Но вы ведь рассматривали рисунки, а не меня.

— Вы ошибаетесь. Я узнал намного больше, чем вы хотели показать. Только птицы должны лететь в другую сторону, а гриф должен быть под собакой. Иначе не получится.

Ирена отложила кисточку на край банки с водой.

— Что не получится?

— Реакция. Эти рисунки как алхимия. Вы записали часть процесса трансмутации. Так выглядел тайный язык алхимии. Трактаты, полные сюрреалистических рисунков. Это — показал он пальцем — означает отжиг. Эта фигура — ртуть, а павлин — разложение. Эти рисунки — своего рода записи химических реакций.

— Я нарисовала химическую реакцию?

— Намного больше, — ответил он. — Химические формулы — это только запись того, что происходит с элементами, алхимия же была мистикой. Вот почему сегодня алхимики не променяли бы драконов, слепых кроликов и солнца на химические формулы. Те не передают абсолютную истину. Они показывают, что происходит с материей, а это менее всего существенно.

Ирена зажгла сигарету.

— Мне это снилось. Я видела во сне алхимию?

— У меня есть фотокопии нескольких средневековых трактатов. Наверху. Если вы мне не верите, могу вам показать. А может, вы где-нибудь это видели, и оно просто вылетело из головы?

— Это лишь виньетки. Украшение. Впрочем, не связанные с содержанием. То, что вы рассматриваете, — иллюстрации к сказке. Для детей. Никто не собирается с их помощью добывать золото.

— На самом деле алхимия служила поиску тайн жизни. Сотворения. Превращение олова в золото, по сути, была лишь началом. Упражнением. И попыткой найти деньги для дальнейших исследований. Когда найдется способ изменить ртуть или олово в золото, станет возможным изменить что угодно во что угодно. Хотя бы превратить смерть в жизнь.

Ирена вновь потянулась за пером.

С этого момента вы начали разговаривать. Что можно было предвидеть. Два одиноких человека, живущих в одном доме на отшибе, в определенном смысле принадлежащих одному поколению, — невозможно долго играть в гостиницу и притворяться хозяйкой и постояльцем. Разделение пространства, столовая, комната, «ваша терраса», «моя веранда», «еще кофе» — все это было искусственным. Конечно, часть всего этого осталась. Когда он хотел перейти границу между гостиницей и «частной территорией», то всегда стучал, просил прощения и не навязывался. В свою очередь и ты не поднималась наверх.

Он платил за комнату, и это было его личное пространство. Но уже стало ясно, что вы — два человека, живущие в одном доме.

Ты понятия не имела, что он делал, когда пропадал наверху. Он не издавал тогда никаких звуков. Проводил так семь часов ежедневно. Ты не переносила этого, потому что все время помнила те слова, произнесенные у озера, то решительное прощание. Ты чувствовала висящее в воздухе напряжение, ожидая единственного выстрела, который внезапно сотрясет дом, грохота опрокинутой ногой табуретки, внезапного звука разбитого стакана или чего-то в этом роде.

Утром ты ощущала все тот же страх, потому что он мог не спуститься к завтраку, и тогда могло оказаться, что принял перед сном пятьдесят таблеток или перерезал себе горло.

Ты тревожно прислушивалась, как плещется в ванне вода, проверяя, не стало ли там подозрительно тихо, а значит, он уже лежит в алой воде, одна рука свесилась вниз, и с пальцев на бритву, лежащую на полу, капает кровь.

Но ничего такого не происходило.

Конечно же, тебе не хотелось обнаружить в своем доме труп. Ты не хотела скорой, полиции, следствия, сплетен, трудных поисков родственников и так далее. Ты не знала откуда он приехал, чего хотел, от кого убегал, куда стремился, но ты знала, что не хочешь, чтобы он умер.

Ты наблюдала за ним.

Иногда он выходил из дома и кружил по окрестностям. Молча и без цели. Ходил по лесу, прохаживался по тропинке вдоль озера и в молчании смотрел на воду. Часто садился — на стволах поваленных деревьев, на помосте или на стуле, который я вырезал на холме из ствола старой груши, сожженной молнией. Садился и смотрел перед собой в глубокой, безграничной задумчивости.

Я любил это кресло.

Груша одиноко стояла в вересковой пустоши. Когда однажды после весенней бури она умерла, я взял веревки, плотницкий топор, долото и скобеля и превратил ее в глубокий трон, ушедший ножками в землю, с которого был хорошо виден склон, по сторонам обрамленный стенами сосен, прибрежными кустами, а в долине окруженное лесом озеро. Со стороны дома росли кусты боярышника, и потому не так-то легко было его увидеть. Но он его нашел и сразу же понял, почему я вырезал этот стул. Достаточно было только раз увидеть картину, которая отсюда открывалась. Достаточно было раскинуться на гладком деревянном сидении, найти все углубления именно там, где они должны быть.

Когда ты впервые увидела его фигуру в моем кресле, у тебя по спине побежал холодный озноб, было похоже на то, словно там сидел я. Ты хорошо знала этот вид. Если у меня была хандра и я тосковал по горам, если мы поругались или появились какие-то проблемы, было ясно, что меня можно найти там. Но ты никогда не поднималась на холм, чтобы продолжать ругаться, никогда не желала дальнейших выяснений, не говорила мне, что нужно взять себя в руки. Это место я считал моим полнейшим убежищем. Ты уважала это место. Если я поднимался сюда, разговор был окончен. Я сидел здесь час или два и чувствовал, что вся печаль, вся грусть, гнев, тоска и отчаяние уходят в кресло и стекают по корням в землю, стекают так, как когда-то утекло туда несколько миллионов вольт гнева Господня. Я сидел столько, сколько было нужно. Иногда это длилось целую ночь.

А потом я возвращался, и все было хорошо.

Но никогда я не сидел на нем во время грозы.

Вот тогда ты его и увидела, наверное, во время последней в этом году бури. Осенней бури.

Редкое явление, странно зловещее и словно не на месте. Он сидел там в своей шляпе и в черном, блестящем от дождя плаще, на фоне больного, грязно-желтого неба. Курил одну за другой самокрутки и смотрел на озеро. Ты не могла отвести взгляд, убежденная, что вот-вот его сидящая на деревянном троне фигура сольется с небом ослепляющей огненной змеей, а потом под аккомпанемент ужасного треска вспыхнет голубым огнем. Старец на горящем троне, словно праславянский властелин во время погребения.

Но ничего такого не случилось.

Обычное его настроение было ровным и спокойным, но ты с растущим интересом замечала все, что он делает. Многое привлекало твое внимание.

То, как он скручивает папиросы, вынимая из мягкого старомодного мешочка из тонкой кожи мелко нарезанный табак, напоминающий сушеный мох. Как собирал самые маленькие крошки и старательно, трепетно раскладывал их на папиросной бумаге, а потом машинально, не глядя, одной рукой скручивал ровную-ровную, словно из коробки, папиросу.

То, как ел. Раскладывал на коленях салфетку, аккуратно брал столовые приборы, делил еду точными, вымеренными движениями. Без разницы была ли это котлета, овощи или суп, его можно было снимать на камеру и показывать слушателям школы дипломатов. Но правила хорошего тона были чем-то, чего можно было ожидать от человека его возраста. Совсем иначе он ел, когда находился один. Тогда с большим удовольствием держал еду в руке, отрезал маленькие кусочки и подносил их ко рту на кончике ножа. Не делал бутербродов, не перекладывал хлеб ветчиной, а все ел отдельно по очереди то одно, то другое. Любил толстые куски, внушительные шматы мяса, ломти сыра и ел их подобным образом, если был один, не в твоем обществе, а ты украдкой поглядывала из-за двери или видела его отражение в серванте. Никогда сам не резал хлеб, а отламывал куски. После еды буханка хлеба выглядела так, словно ее погрызла лошадь, но ты ничего ему не говорила, а он всегда собирал все крошки хлеба. Если брал отрезанный ломоть хлеба или отрывал, аккуратно собирал с тарелки все крошечки и съедал.

Когда вы разговаривали, создавалось впечатление, что Миколай знал все обо всем и все, что стоит увидеть на свете, уже видел. На каждую тему мог рассказать какую-нибудь интересную историю, но в этом не чувствовалось никакого позерства. Мог внезапно запеть японскую песню или вставить поговорку на суахили, но у него это выходило как-то естественно. Тебе никогда не казалось, что он рисуется.

Он интриговал тебя все больше.

Наверное, потому, что он вдруг уехал на несколько дней, ты нарушила все свои принципы и прокралась в его комнату. Ты никогда не совала нос в чужие дела и всегда имела высочайшее уважение к чужому пространству. Самый простой способ потерять лицо — отдаться полному святой праведности чувству осуждения других. Сплетни возмущали тебя, чтение чужих писем было отвратительно. Но в этот раз все было по-другому.

Как каждое нарушение собственных принципов, это тоже стало возможным постепенно. Сначала ты пошла в его ванную, чтобы отнести туалетную бумагу и чистые полотенца. Ванная комната — это такое место, где можно многое узнать о человеке, который ею пользуется. Расставленная вокруг раковины косметика может показать скрываемый нарциссизм или ипохондрию. Особенно с течением времени. Это побледнело, то обвисло, а потому мы используем новый восхитительный крем. Человек обрастает косметическими средствами, как магазин с косметикой. Рекламируют всякое ночье, то против облысения, то против морщин, каждый знает, что они безрезультатны, но почему бы не попробовать?! А по прошествии еще нескольких лет на смену магазину с косметикой приходит аптека.

Миколай мылся хозяйственным мылом. Обычным, пахнущим щелочью, как на кожевенном заводе. Такое выдают, наверное, в армии или в тюрьме. У него был допотопный набор для бритья: мисочка для размешивания мыла, помазок из барсучьей щетины и опасная бритва. Все было непрактичным и старым. Прилично истрепанным, но без того старого нездорового налета, как на предметах, стоящих в магазинах антиквариата, обычно искусно реанимированных из состояния полной потери внешнего вида. Эти просто хорошо сохранились. А когда-то были превосходны.

Мисочка вырезана из какого-то красного камня, черенок помазка и бритвы сделаны из палисандра и огранены металлом, напоминающим золото. На острие бритвы выгравировано Corrado Tolero и значок с двумя скрещенными шпагами. Наверное, он возил их по привычке или на всякий случай, потому как носил бороду, которую подстригал острыми, видимо хирургическими, ножницами. Кроме этого у него была вместительная металлическая фляжка, украшенная эмалью и золотым гербом. Она тоже была старая, серебряная, с узкой вмятиной на боку. Ты вынула пробку и почувствовала чудесный пряный запах одеколона. Он не походил ни на что из того, что можно купить в магазине. Наверное тогда, сидя на краю ванны с этой бутылкой в руке, ты поняла, что не хочешь, чтобы он уезжал.

Он перемещался по дому тихо и деликатно, как кошка, источая этот экзотический аромат, наводящий на мысль о джунглях, но всегда был рядом. Был так явно и ощутимо. Был, когда ты не могла открыть банку, и был, когда тебя злила телепередача или газета. Просто-напросто был где-то поблизости, готовый сказать что-то, нивелировавшее твою злость или печаль, делая их пропорциональными.

Когда ты боялась бандитов, он рассказывал тебе о том, как путешествовали по Европе в семнадцатом веке. О ком-то очень богатом, окруженном вооруженной до зубов собственной армией и переодетом в лохмотья нищего. Рассказывал о дорогах, уставленных виселицами, и богатых шляхтичах, которые промышляли разбоем и собственноручно издавали указы о смертных приговорах. О том, что какой-то рыцарь мог быть единственным цивилизованным человеком среди нескончаемого запустения, где в сараях жили путешественники, едва умеющие читать крестьяне, и, как правило, оказывалось, что у него в подвале есть своя собственная камера пыток.

Многих вещей в современном мире он не любил, но всегда мог что-то сказать в его защиту.

И был.

А сейчас уехал, и дом снова сделался пустым и мертвым. Снова тень поселилась в углах, и снова появился страх, старость и пустота. Ты опять стала разговаривать сама с собой. Часы в гостиной решительно тикали, словно смерть шагала к тебе по паркету, цокая каблуками. Ты почувствовала, что, возможно, Миколай сейчас вернется, но через несколько дней заберет свой сундук, свою шляпу и исчезнет уже навсегда. И взамен возвратятся пустота и мрак.

И уже не исчезнут.

Ты хотела, чтобы он остался. Еще ненадолго. А лучше надолго.

Где-то внизу выдвижной ящик со столовыми приборами открылся и грохнулся на пол.

Заскрипели ставни, но ты упрямо поджала губы и не обращала внимания на шум.

Он оставил дверь закрытой, но ключ забрал. И ты пошла на кухню и взяла другой, даже не глядя на упавший ящик, растерявший все содержимое.

Конечно же у тебя был повод. Ты хотела проверить, не лежит ли в прикроватной тумбочке револьвер с одной пулей в барабане или не стоит ли случайно у кровати флакон с секоналом. Все это было для его блага. Ты по-человечески заботилась.

Ты открыла дверь, но, конечно же, не заметила маленькую щепочку, выструганную из спички, которая была воткнута между петлей и дверным косяком, и щепка упала на пол.

В комнате был порядок, в ней стало уютно. На застланной постели лежало одеяло. Куртка, теплая клетчатая рубашка и шляпа висели на вкрученных в дверь крючках. Сундук занял стену рядом с письменным столом и был накрыт куском шкуры дикого кабана, которая обычно без дела лежала на стуле. Полки заставлены книжками и небольшими фигурками, деревянными и каменными.

На поверхности стола лежало несколько записных книжек и очень старая украшенная перьевая ручка, стояла бутылочка чернил, лежали кусок сургуча вишневого цвета и ножик с блестящей перламутром рукояткой. Здесь же возле лампы находилась ровная стопка листочков в клеточку, испещренных замысловатыми вычурными письменами с завитушками. Их прижимало что-то похожее на небольшую граненую бутылочку, наполненную золотой пылью. Ты взяла ее в руки, и тут оказалось, что это не бутылочка, а тяжелый металлический предмет в виде бутылочки.

В комнате были еще две пузатые бутыли, которые находились в компании цилиндрической серебряной рюмки. Бутыли содержали что-то резко пахнущее алкоголем и сушеным черносливом, были книжки и шкаф с одеждой, но всего интересней оказался сундук.

Ты не смогла удержаться. Сняла шкуру дикого кабана и открыла его. Замка не было, но ты конечно же не могла знать, что между металлическим окладом крышки и маленькой щепкой на стенке сундука протянута тоненькая невидимая ниточка.

Наверху лежал странный, напоминающий саблю, кортик. Ты вынула его из ножен и увидела, что когда-то это действительно была сабля, но ее сломали и переделали. Оборванная латинская фраза, выгравированная на отломанном острие. Nostrum non est victoria, sed opu…[11] Латынь ты не помнила. Еще одна старая вещь. Видимо, он и в самом деле торговал антиквариатом.

В сундуке таких вещей было больше, но ты знала, что не сможешь все их детально рассмотреть. Коробочки, банки, рулоны бумаги, перевязанные красным шнурком, мешочки и — конечно же! — старый, обернутый в кусок замши револьвер. Однако было похоже, что барабан все-таки пуст. Оружие было длинное, тяжелое, на вид как из вестерна. Внизу лежали четыре такие старые книги, что ты даже присвистнула сквозь зубы. В потрескавшемся кожаном переплете с вытертым золотым тиснением, в металлическом окладе, с фигурными скобами-застежками. Целое состояние! Может, это книги по алхимии, о которых он говорил? А может, он их украл?

Под книгами находилась обшитая вытертым бархатом крышка, закрывающая нижние части сундука. Но можно было выдвинуть две ручки, разблокировать защелку и вынуть ее, что ты и сделала. Тебе было стыдно, твои щеки горели от смущения, но ты просто не могла остановиться. Чувствовала себя, как девочка, которая украдкой роется в вещах на мамином туалетном столике.

Под ложным дном находилось разделенное на части отделение с перегородками, выстланными мягкой тканью. Там стояли большие стеклянные сосуды с причудливо выгнутыми длинными носиками, какие-то почерневшие, сложенные вместе, металлические прутья с болтами и зажимами, металлические сосуды походили на туристические, полные цветного порошка квадратные бутылки со стеклянными пробками утопали в собственных, мягко выложенных углублениях.

Он на самом деле занимался алхимией? В двадцать первом веке? С другой стороны, все в этом сундуке было неимоверно старым. Странные вещи.

Ты сложила все как было — книги, шкатулки, револьвер, кортик — закрыла крышку и положила на место шкуру.

В выдвижном ящике письменного стола нашлась еще одна шкатулка — полная фотографий. Ты не могла преодолеть искушение. Искала следы его прошлого, что-нибудь, что человек должен накопить в течение жизни. Какие-нибудь следы контактов с людьми. Какое-нибудь доказательства того, что он не возник из небытия в том ноябрьском тумане вместе со своей шляпой и косичкой, а был живым человеком.

Женщина на фотографии сидела на бетонной скамейке вся в ярком блеске солнца. Она сидела боком, ее длинные ноги под тонким легким платьем были вытянуты на всю длину скамьи, она смеялась и одной рукой придерживала солнечные очки, которые торчали в развевающихся на ветру черных волосах. За ней маячили белые, нагретые на солнце здания, перекрученные верхушки пальм и мачты яхт. Небо было распаленным.

Она была красива, если вы, конечно, предпочитаете средиземноморский тип красоты. Черные миндалевидные глаза, узкий орлиный нос, торчащие скулы. Похожа на еврейку, гречанку, а может, на испанку или француженку. Красотке было максимум лет сорок. Не она ли услышала страшное сухое «прощай»?

Внизу еще одна фотография — другая женщина, другое время. Цвета на снимке выцветшие, макияж на лице девушки тенями лежит на щеках, торчащие черные волосы и треугольное лицо. Она была одета в кожаную куртку свободного покроя и стояла перед зданием, которое как-то особенно красиво выглядело — белые окна и белая дверь, оштукатуренное и покрашенное странным ржавым цветом. Женщина держала маленькую белую собачку, которая неотрывно смотрела в объектив фотоаппарата.

Еще фотографии и еще. Другие женщины, ни одна не повторяется дважды. У всех маленькие очерченные брови и темные глаза, узкие носы, темные или рыжие волосы. Две были азиатками. Они стояли, сидели, одна ехала на велосипеде по какому-то пейзажу.

Очередные фотографии стали выцветшими настолько, что утратили всякие оттенки голубого, зелень порыжела, небеса побелели, платья приобрели длину за колено, прически превратились в начесанные стога, макияж стал ужасный — подводка на веках, клипсы, блеск на губах.

Потом несколько черно-белых снимков, белые носочки, торчащие из лакированных туфель, черные или рыжие волосы сменились высоко собранными прическами, декольте поднялись под шею, платья стали еще длиннее.

Потом фотографии с зубчатыми краями на шелковистой, в оттенках сепии, бумаге. Девушки с челками, с каре, подкрученными на китайский манер, с маленькими смолистого черного цвета узкими губами. Двадцатые годы. Это было еще перед его рождением. И ты поняла тогда, что это должно быть снимки его родных, какие-то семейные ценности, из которых, неизвестно почему, он выбрал только женщин. В коробке не было фотографий мужчин, ни одной, только одни молодые женщины. Он не хотел фотографий ни старых бабушек, ни тетушек, а собрал только их молодые, девичьи образы. Почему? Может, боялся старости?

Но не боялся пожелтевшего снимка двадцатилетней черноволосой прабабушки, сидящей в ателье с сигаретой в длиннющем мундштуке, одетой лишь в ботинки на шнуровке, низку жемчуга и маленькую дурацкую шляпку. Снимок был настоящим сокровищем в коллекции, был виден кудрявый холмик лобка и складки на животе, потому что прабабка понятия не имела, как нужно сидеть, чтобы правильно показать фигуру.

Внизу ты нашла несколько стеклянных пластин с еще более постановочными фотографиями девушек в огромных, украшенных цветами шляпах; руки в ажурных перчатках держали зонтики или подолы длинных платьев.

Ниже была бижутерия. Овальный серебряный медальон на цепочке. Ты открыла его, чтобы встретить чернобровую женщину с темными высоко заколотыми волосами, с локонами, спадающими на щеки, — портрет выписан на фарфоровой пластинке размером с ноготь кисточкой, которая, вероятно, имела всего один волос. Нужно было иметь микроскоп, чтобы сделать что-то подобное. Миниатюру окаймляла прядка черных волос, которую придерживали металлические лапки.

Внизу силуэт из бумаги. Черный девичий профиль на белом картонном фоне, все истлевшее и хрупкое, как крыло бабочки.

Еще одна миниатюра на медальоне, большего размера и хуже выписана, бледное лицо женщины, немного одутловатое, с ярким румянцем на щеках, почти неразличимое под белыми локонами высокого парика.

Очередной медальон большой, размером с печенье, и тяжелый, в золотой рамке с множеством украшений, и очередной портрет — черные глаза, черные волосы, замысловатая прическа, зеленое платье с застежкой у шеи. На обратной стороне гравировка, которую ты прочла с трудом: «Любишь чары нежности, надежду. Для тебя она. Что же я есть. И та смеется».

На дне шкатулки лежало еще несколько перстней и восемь колец. Золотых, серебряных, с украшениями и обычных. И еще перстень-печатка с негативом герба, вырезанным в серебре.

Ты положила содержимое на место с ужасным ощущением брезгливости, с чувством, что ты вымазалась, и с надеждой, что он никогда не поймет, что ты копалась в его вещах. Иначе ты бы просто сгорела со стыда.

Поглощенная фотографиями, ты даже не заметила, как стемнело.

Ты ничего так и не узнала.

Ты влезла сюда, чтобы найти ответы на незаданные вопросы, но ничего не поняла.

Ты по-прежнему ничего не знаешь, кроме того, что тебя переполняет странное зловещее предчувствие. Тайны остались.

И их стало еще больше.

Начал выть Узи. Грустно и протяжно.

У тебя по спине побежали мурашки.

Дом был пустой. Темный и тихий. За многие годы ты научилась так жить, а теперь все способы вести жизнь в одиночестве куда-то исчезли, и осталась тошнотворная леденящая тоска.

И тишина.

Зажигая по пути лампочки, она пошла в оранжерею, приготовила карандаши, перья и кисточки, открыла бутылочки с тушью и сорок пять минут провела, глядя на прикрепленный к чертежному столу прямоугольный лист картона. Он был чистый и содержал все возможные картины и рисунки, все шедевры и весь китч. Был словно врата в другой мир.

Ирена протянула руку с заточенным, как игла, карандашом «Дервент» и провела линию. Потенциальные возможности, картины, рисунки и миры внезапно исчезли. Прямоугольник стал листом бумаги, помеченным линией карандаша. Врата закрылись.

Она стиснула зубы и нарисовала картинку. Насильно. Знала, что ей нужно рисовать, и была профессионалом. Эффект оказался такой, что лист бумаги, разорванный наполовину, приземлился в мусорное ведро под столом. Его нельзя было положить к предыдущим.

Ирена прошла на кухню. Вернулась в гостиную. Включила телевизор. Приготовила ванну. Встала. Села.

Зачем все это нужно?! Все было бессмысленно.

Ночь тоже выдалась ужасная. Одинокая и грустная. Предощущение того, какими будут все последующие. Ирена лежала в спальне и плакала. Тихо и безутешно, словно он уже уехал, словно она уже осталась одна. Плакала от тоски.

А когда поняла, что это значит, прямо села на кровати.

— Что я должна сделать? Возможно ли это вообще? — Она посмотрела в потолок. — Не знаю, котенок, как это все могло случиться, но, похоже, ты еще раз смогла влюбиться. — Посмотрела вверх, вслушиваясь, словно надеялась на ответную реплику. — Или я просто хочу быть с кем-нибудь? Все равно с кем. Ну? Скажи мне. Я знаю, что ты есть. Что теперь мне делать? Мой ли это мужчина? Или…

Ответила ей тишина. Ничего не произошло. Дом был пустой. Утром она приняла решение. В ванной, стоя перед большим зеркалом, нагая и мокрая.

— У тебя двенадцать дней, старая ты перечница, — Ирена направила палец в отражение. — Двенадцать дней, чтобы заполучить мужика.

Ты была женщиной. У тебя были свои приемы.

И надежда, что ты еще сможешь.

Ты начала с того, что покрасила волосы оттеночным шампунем. Цвет вызывающим не был — темный бронз, близкий к натуральному. Будто бы светлый цвет делает моложе, но только явная идиотка решилась бы стать блондинкой для мужчины, который не оставил себе ни одной фотографии светловолосой женщины. Впрочем, она не была седой, а всего лишь с проседью. Подровняла брови, придав им классическую форму. Нанесла основу, тени и тушь. Работала все быстрее, и это напоминало вдохновение. Подчеркнула контур губ. Замаскировала обвисшие мышцы на скулах. Была художником. В конце концов, черт возьми, она умела нарисовать лицо женщины более молодой и более интересной. Даже если нужно все это сделать на собственном лице. Тени, пудра. Карандаши, кисточки, подводки падали в раковину, какая-то помада шлепнулась на пол. Она не обращала на это внимания, пока не закончила и не посмотрела на свое отражение.

Результат был ужасный.

Из зеркала на нее смотрела не пожилая женщина, но и определенно не звезда. Разве только провинциального танцпола. Что-то между стриптизершей в прошлом и постаревшей вдовой циркового артиста. Не хватало разве что боа из перьев и накладных ресниц. Может, не прямо сразу проститутка, скорее хорошо сохранившаяся хозяйка борделя. Браво!

Ты смыла маску тоником, со злостью швыряя в раковину упрямые ватные диски.

А потом все пошло сначала.

Только по-другому.

Ты не собиралась подцепить кого-то на дискотеке в санатории. Нужно было лишь, чтобы он обратил на тебя внимание. Чтобы подумал: «Эта моя хозяйка вполне ничего себе…», а не сразу же заметил, что ты нарисовала себе лицо. Потому она сделала другой макияж, деликатно подчеркивая то, что у нее осталось от красоты, и все. Накрутила волосы, но заколола их сзади на шее широкой заколкой.

Вместо свободной юбки и блузы, которые были на ней ежедневно, надела другое платье. Не коктейльное с декольте, другое. Скромное коричневое, подчеркнуто домашнее, но зато обтягивающее фигуру.

Решив действовать, Ирена обнаружила в себе больше жизни, но по-прежнему была не в состоянии рисовать.

День подходил к концу. Собственно, то меж одними, то другими бессмысленными передвижениями и долгими взглядами на калитку, виднеющуюся за дверью, и на спящего пса. Ничего не происходило.

Ирена ждала.

Тысячу раз посмотрела в сторону ворот и тысячу раз потеряла надежду. Деревья стояли в полумраке и моросил дождь, мокрые ветви качались на ветру. Тикали часы. Наступило и закончилось время обеда в одиночестве с чашкой супа из пакетика и бутербродами.

Ирена решила, что, когда он придет, она будет сидеть на веранде и рисовать. Поэтому деловито сделала набросок — какую-то мазню, — и когда наконец серый «сааб» блеснул фарами перед воротами, уселась на своем стуле и взялась за картину. Вымазала пальцы жирной пастелью и нарисовала на щеке небрежное пятно, не обращая внимания на его машину, которая въезжала на место, спрятанное за домом в тени дровяного сарая. Пятно добавляло ей очарования, внешний вид сделало более озорным и создало впечатление, что она охвачена вдохновением. Прямо хотелось протянуть ладонь и вытереть его.

Ирена слышала, как он открыл дверь, слышала его шаги в прихожей и на кухне. Рисовала.

Потом встала, чтобы безразлично поприветствовать его, только тогда, когда он открыл распашную дверь в гостиную, бывшую проходной комнатой.

Не понятно, как это случилось, но третий поясничный позвонок выбрал как раз этот момент (еще сегодня утром она подумала, как хорошо, что спина уже давно ее не подводила, — ну вот, всегда так!). Чувство было такое, что позвоночник переломился, как высохшая веточка. Тело согнуло пополам, ноги беспомощно подкосились. Так, как если бы кто-то рубанул по пояснице краем лопаты. От боли в глазах побежали красные круги и фейерверки серебряных искр. Она не упала только потому, что сразу же за дверями веранды схватилась за перила лестницы. Должна была пройти по гостиной величественно и несколько безразлично, а вместо этого скрючилась в прихожей, свернулась у лестницы в клубок.

Первый приступ острой боли утих и растворился, став тучей тошнотворного тупого страдания, которое было ей прекрасно известно. Как выстрел из самострела раскаленным болтом по самому низу спины. Теперь она чувствовала, что этот горячий железный болт по-прежнему торчит глубоко в теле. Она знала, что, если попытается выпрямиться или хотя бы сдвинуться с места, боль тотчас же напомнит о себе новой вспышкой огня. Ей хотелось плакать от злости и обиды.

Ирена постепенно разогнулась, хватаясь за поручни лестницы, и более-менее выпрямилась, перекрученная и согнувшаяся, как Квазимодо. Боль пронизывала спину, ягодицы и бедро — всюду, где проходил нерв.

— Что с вами?! — Пальто на нем был расстегнуто, а в руке небольшая пухлая папка.

— Ничего, — сквозь слезы процедила Ирена. — Это позвоночник. Бывает. Я приму таблетку. Пройдет.

— Нет, — услышала она решительный голос. — Само не пройдет.

А потом ее, согнутую до земли в какой-то идиотской позе, осторожно, но решительно подняли. Она почувствовала, как он берет ее на руки, легко и аккуратно, чтобы не навредить несчастным нервным окончаниям, защемленным между сдвинувшимися позвонками.

Она позволила положить себя на живот, одну ее руку он выпрямил куда-то за голову, другую положил вдоль тела, а когда укладывал, она почувствовала его ладони на своих бедрах. Сильные руки. Твердые, холодные и сухие. Миколай подтянул одно ее колено довольно высоко, потом отошел, чтобы снять пальто и бросить его на кресло.

А потом она почувствовала его руки, решительно путешествующие вдоль ее спины и исследующие позвоночник. Как-то жестко, косточками или большими пальцами. Он ощупал все позвонки до самого низа, а потом она почувствовала болезненное нажатие то тут, то там. Каждый раз боль была как от горячей иглы. Миколай нажал где-то, и заболело нестерпимо. Ирена вскрикнула:

— Что вы делаете? Вы сломаете мне позвоночник!

— Спокойно, — ответил он решительным голосом врача. — Пожалуйста, расслабьтесь и не шевелите головой.

Нажал на ее разболевшийся в пояснице позвоночник сразу в нескольких местах. Потом еще раз где-то в области таза. А потом решительно поднял ее бедра и подал к спине колено. Раздался хруст, который она почувствовала даже в голове. Позвоночник Ирены завопил. Боль взорвалась и рассеялась, как туча. Пропала даже ее окутывающая тошнотворная тень. Боли не стало, появилось волшебное облегчение.

Ирена ойкнула от радости и блаженства, обмякла на диване, боясь даже пошевелиться.

Миколай легко и решительно потянул ее за ногу, а потом положил в другой позе. Она поддалась этому с чувством, что не происходит ничего эротического. Его касание было решительным и ощутимым, как у физиотерапевта или даже у ветеринара.

Она разрешила обследовать свой позвоночник отдел за отделом, в середине что-то хрустело, трещало и скрипело, но, похоже, составлялось правильно. В конце он переплел ее руки каким-то замысловатым движением, внезапно потянул вверх и перевернул. Она пришла в ужас, слыша треск позвонков, но в этот момент почувствовала, как сверху донизу они вдруг легли ровно, как падающие кости домино.

Ничего не болело.

— Пожалуйста, — произнес Миколай. — Вы можете встать.

Он протянул ей руку, но она встала сама, с чувством облегчения. Все прошло.

— У меня ничего не болит! — воскликнула Ирена. — Обычно в таком состоянии я бываю неделю. Где вы этому научились?

В ответ он махнул рукой.

— В Японии. Не имеет значения. Вы можете ходить, как обычно. Прострел не вернется, но я не позволю вам сегодня вертеться на кухне. Разрешите мне приготовить ужин. Я вас приглашаю.

Ирена сделала несколько шагов, двигаясь прямо и с достоинством, как модель, как должно. Как прекрасно было стоять и ходить без этого болта, сидящего между почками. Миколай взял пальто и словно украдкой взял со стола свою странную папку. Сделал это незаметным движением карманника и тотчас же спрятал под перекинутой через руку одеждой.

— Я сейчас вернусь. Вы разрешите пригласить вас на ужин?

— Разрешу, — ласково ответила она, стараясь, чтобы слова звучали непринужденно.

Она сидела на кухне и смотрела, как впервые за много лет мужчина здесь рубит, чистит, нарезает, готовит и приправляет. Он накупил много разной еды, которая красиво лежала на деревянном столе, как на голландском натюрморте.

Тарелка больших креветок, рядом пучок укропа и кусок мяса, прекрасный белый лук-порей с хвостом зелени на конце, как на гербе Уэльса, утка, головки чеснока, грибы. Она смотрела на это изобилие скептически. Роман при таких обстоятельствах сделал бы яичницу, тут он был мастером, мог отварить или обжарить на сковороде колбасу или приготовить замороженные овощи. Впрочем, в то время не было готовых блюд, поэтому, когда она уезжала, он питался бутербродами и супами из пакетиков или ходил обедать в паб в Плотичне, где ел сомнительный бигос или котлеты.

А тут — вы только посмотрите! Суп из раков Bisque d’ecrevisses. («Раков не было, и я взял лангусты»), а потом фаршированная грудинка из телятины, пюре из картофеля и салат. На десерт — мороженое с горячим черничным соусом.

Она ничего не сказала, лишь смотрела, как мелькает в его руке нож, нарезая морковь и лук, мелькает так быстро, как нож в овощерезке. В кастрюле кипела вода, пахло измельченным чесноком. Креветки приземлились в кипящую воду, Миколай растирал масло с желтками, измельчал петрушку, растирал в ступке скорлупу креветок в муку. Большинство ее латунных и медных кухонных приспособлений, которые многие годы только украшали кухню, вдруг оказались на столе и нашли себе применение. Он даже не посмотрел на миксер, а взбивал яйца в пену древним венчиком, печень рубил снятым со стены изогнутым тесаком.

И рассказывал об истории и о прелестях современной цивилизации. И о мясе.

— Это моя метода поднять настроение. Меня радуют такие мелочи: например, у нас всегда есть свежее мясо. А вы знаете, что такая ситуация сложилась совсем недавно? Каких-нибудь пару десятков лет назад. На протяжении сотен лет люди, если и ели мясо, то свежим оно было всего несколько дней. Потом приобретало плохой запах или заветривалось. Отсюда появилась привычка добавлять приправы. «Перец и шафран всему на кухне пан». Потому что мясо вечно становилось с душком. Без приправ невозможно было его съесть. А сейчас — пожалуйста. Я добавляю приправы, чтобы усилить аромат блюда, а не чтобы нивелировать вонь. Порой полезно ценить такие вещи, как холодильник или хотя бы ванна.

Ирена сделала глоток вина. Тяжелое, сладковатое, с пряно-вишневым запахом. Херес амонтильядо. Кухня была полна запахов, света и жизни. Стучал нож, шипел в сотейнике жир. Ей хотелось, чтобы так было всегда. Каждый день.

— И хочется вам мучиться? — спросила она с едва скрываемым кокетством.

— Я готовлю для вас. Как мне могло бы не хотеться? Ужин с красивой женщиной — это единственный и самый лучший повод. В этом смысл готовки. Это честь. Сам я только наполняю желудок. Я бы сам съел прямо из банки.

Хороший ответ.

Понятно, что к ужину ты переоделась. Грудь поднята в высоком лифчике, капля «Опиума», растертая на шее под ухом, шпильки, блеск лайкры, обтягивающей бедро в разрезе юбки. Пламя стреляет в камине, блеск свечей, профильтрованный сквозь рубиновую жидкость в бокале.

И мужчина, сидящий напротив. Высокий, с коротко постриженной седеющей бородой и длинными волосами, собранными в хвостик. Не надел галстук. Оригинал, не делает ничего, что могло бы показаться очевидным и банальным. Воротник белой рубашки стянут ремешком, который придерживает серебряная брошь. Миколай смотрит на тебя с едва скрываемым восхищением, его глаза блестят в пламени свечей. Улыбается. Сонно, словно в раздумье. Он видел многое. Хорошо понимает, что сейчас происходит. Что-то говорит, шутит. Знает, что ему нельзя быть сейчас ни задумчивым, ни скучным.

Сидит напротив тебя с поднятым бокалом, улыбается и ловит твою улыбку. Иногда его взгляд едва скользит в твое декольте, туда, где грудь и блеск золота на тоненькой, как ниточка, цепочке. Чужой мужчина.

Не я.

А меня уже нет.

И давно должно было случиться то, что происходит сегодня.

Он видит то, что вижу я. Что, когда ты его слушаешь, у тебя расширяются зрачки и на лице появляется таинственная улыбка, что ты всем телом подаешься вперед, что поправляешь волосы, облизываешь губы. Ваши пальцы встречаются, когда вы одновременно протягиваете руки к бутылке. Ты становишься серьезной, но на лице блуждает таинственная улыбка. В твоих глазах удивительный блеск, немного игривый, немного несмелый. Я помню его.

И тоскую.

Две бутылки вина — это не так много, особенно если ужин сытный. Но абсолютно достаточно, чтобы стать поводом.

Вы танцуете. Под блюз со старых виниловых пластинок. Ты всегда любила танцевать.

В первый раз ваши губы встречаются под мелодию «St. James Infirmary». Прекрасная мелодия. Я тоже лежал на холодном столе, мертвый и белый, как снег. Но больница называлась Воеводская клиника в Новом Тарге. Такое название для блюза не подходит. Не госпиталь святого Якова.

Наверное, если бы вы были помоложе, вы бы сделали это на ковре перед камином или даже на столе, сбросив на пол серебро и фарфор. Но в определенном возрасте нет ничего лучше старой двуспальной кровати.

Когда-то это была наша кровать. А потом на долгие годы твоя. Одинокая, с одной пустой и холодной половиной. А сейчас она вдруг перестала быть обычной мебелью в спальне.

Со стороны это напоминает борьбу. Полумрак комнаты маскирует недостатки ваших тел. Не видно веснушек, поблеклостей, складок на коже, не виден возраст, только два человека. Потому ты не разрешила ему зажечь верхний свет. Ты хотела чувствовать себя увереннее. Не вспоминать, что грудь, освободившись от лифчика, тотчас обвисла, что ягодицы свисают без лайкры колготок.

А ему это совсем не мешало, но он уважил твое желание. Остался гореть только ночник, и в его тусклом свете просто были видны люди, которые целуются, ласкают друг друга, переплетаются, словно все еще танцуют. Немного неловко — вы еще не читаете друг друга, еще не знаете, чего хочет другой, не понимаете, что он сделает в следующее мгновение. Поэтому это немного напоминает борьбу. Но все изменится. Это лишь вопрос времени.

Моя любимая.

И какой-то тип. Таков порядок вещей. Все циклично.

Ты переплетаешь ноги на его спине. У тебя красивые стопы — узкие и чувственные. Они совсем не изменились.

Слышен твой стон. Ритмичное и ясное: «Ох! Ох! Ох!», вторящее ударам изголовья кровати о стену. Это не твоя обычная реакция. Просто ты давно хотела так сделать.

Хотя бы еще раз в жизни.

— У

тебя много шрамов.

Ирена лежала, опираясь подбородком о его грудь.

— Я старый. Набралось.

Она бесстыдно рассмеялась и нырнула куда-то вниз под одеяло.

— Никаких тому доказательств.

Он поцеловал ее.

— Это все ты, твои чары.

Ступеньки скрипели.

— Противный звук. Словно кто-то ходит, — произнес Миколай и свернул себе сигарету. — В первые ночи я по нескольку раз выглядывал в коридор.

— И что? Видел кого-нибудь? Этот дом старый. Дерево все время дышит, нагревается, остывает, потому все трещит. Всегда так было.

— И двери всегда открывались и закрывались? Картины падали?

Темные глаза Ирены смотрели на него без особого выражения.

— Ты боишься?

— Скорее мне интересно. Ты никогда ничего не видела?

— Нет. В любом случае это не может быть, Роман.

— Почему?

— Я бы чувствовала. Знала бы, если бы он был здесь. Мы были так близки, как только могут быть близки люди. Когда он погиб… — Она взяла у него сигарету, сделала затяжку и вернула, — когда он

погиб, от меня словно осталась половина. Наверное, поэтому я так отсюда и не уехала. Мы мечтали об этом доме. Это было наше место. Я не могла его оставить. Иначе оставалось бы только скитаться.

— Жизнь странника не так уж и плоха, — рассмеялся он.

— Для кого как. В конце концов нужно найти какое-то свое место. А мое здесь.

Он молчал. Ирена смотрела на его лицо в отблеске красного огня.

А потом они снова любили друг друга. В полной темноте, в которой существовало только прикосновение, только тепло и холод, гладкая поверхность кожи или шелковистость волос.

— Не уезжай, — попросила она в кромешной темноте. — Останься еще немного. Со мной.

— Ты так хочешь? Не поздно для нас?

— Поздно, чтобы откладывать. Что нам мешает попробовать? Ведь нам нечего терять.

Кроме друг друга.

— Хорошо, я останусь.

Ступени на лестнице перестали скрипеть. Стукнула дверь.

О бабочках ты рассказала ему немного позже. Собственно, он сам спросил о них, разглядывая твои картины.

— Я пыталась с ними сжиться. С первой, которую нарисовала в тот день. Я вернулась к ней, наверное, через месяц после похорон. До этого была не в состоянии что-то делать. Я должна была начать рисовать, иначе можно было просто сойти с ума. Это был пейзаж. Такой спокойный, деревенский, квинтэссенция летнего вечера. Банальная картина, цветущие луга, стога, деревья вдоль дороги. Состоятельные люди покупают такую мазню, чтобы повесить в гостиной. Тогда тоже были галереи. Только свет интересный. Желто-золотой, летние сумерки, мне всегда хотелось его передать. Я не могла закончить картину, была не в состоянии закончить, потому дорисовала эту проклятую бабочку. Не так, словно она была частью пейзажа, а словно жила в нашем мире и сидела на полотне. Она была черная, зловещая и отбрасывала тень. Потом я рисовала и другие картины, в тот период мрачные и сюрреалистические, но черные бабочки всегда на них присутствовали. Это стало моим фирменным знаком. Таким образом мне хотелось сказать «аминь».

— А что стало с тем пейзажем?

— Попал к людям. Я не могла на него смотреть. Говорили, его видели у кого-то в офисе. Потом этот человек погиб в автомобильной катастрофе. Надеюсь, что не из-за картины.

— А другие?

— Некоторые ты видел. Большинство я продала. Но одну не продам.

— Какую?

— Она называется «Икар». Мужчина с крыльями, фигура потрескавшаяся, как статуя. Белая, по структуре как мрамор, но потрескавшаяся, как сброшенная на пол фарфоровая фигурка. Но разбитые кусочки были узнаваемы. Ладони, торс в нескольких фрагментах, крылья, обращенное к небу лицо. Не греческая маска статуи, а характерное лицо мужчины с вертикальными морщинами у рта. На глазах фигуры сидели черные бабочки. Место, куда он упал, тоже было выстлано бабочками с крыльями цвета сажи. Ковер из бабочек.

Миколай курил и смотрел в молчании.

— Это Роман?

— Самый лучший его портрет, который я когда-либо написала. Я пыталась вложить в него все мое горе. Все, что хотела рассказать об этом мужчине. Удержать его. Своего рода эпитафия. И с того момента, как я его закончила, мне в самом деле стало легче. Я начала жить. Думаю, я многим обязана этому куску полотна.

Он кивнул.

Дни приобрели свой ритм по мере того, как они на самом деле стали жить вместе. Но о Миколае Ирена так ничего и не узнала. Он рассказывал тысячу историй, казалось даже невозможным, чтобы он пережил все это, но ничего не говорил о том, что на самом деле было интересно женщине. Не рассказывал о своих романах, отношениях и связях. И более того, не дал вразумительного ответа на вопрос, от чего убегает. Или с кем расстался и зачем уезжал. Только краткое: «Дела». Не стал объяснять, почему спрятался в этом углу.

— А ты? Почему ты заточила себя здесь?

— Я говорила тебе много раз. Тут я у себя.

— Вот видишь. А у меня нет никакого «у себя». Просто я почувствовал осень.

— Как это — осень?

— Время туманов, усталости и засыпания. Моя жизнь стала сложной и стала иметь слишком большой вес. Я больше не мог находиться с людьми. Довольно было требований, ожиданий, зависимостей. Старость — это как воскресный послеобеденный час. Не середина дня и не вечер. Обед съеден, времени осталось немного, потому нет смысла ничего начинать. Спать ложиться рано, а для чего-нибудь другого поздно. Тоска, бег времени и приближающийся понедельник. Так я себя сейчас чувствую. Постоянно, не только в воскресенье.

Ирена протянула руки и прижалась к нему. Ей тоже было грустно.

Он поцеловал ее.

— Пойдем, приготовим обед.

Началось все с того, что однажды утром он сбрил бороду. Ирена разозлилась.

— Мне она нравилась.

— Вырастет.

— Зачем ты это сделал?

— Я должен.

Он не хотел ничего говорить. Одиноко сновал по окрестностям, выглядел уставшим, каждую минуту останавливался. Его глаза утратили блеск, а вся стать куда-то испарилась. Он выстругал себе палку из ветки вербы и опирался на нее. Ирена была в ужасе.

— Все будет хорошо. Просто я плохо себя чувствую.

И на самом деле. Он едва передвигался, покашливал, но аппетит у него был как никогда. Он сметал с тарелки по две порции, иногда она видела, как он стоит у открытого холодильника и грызет кусок сыра или колбасы. А потом идет спать.

Где ни присядет, начинает дремать.

Днем она нашла его наверху. Миколай упаковывал вещи. Медленно, трясущимися руками, но аккуратно. Одну за другой. Она смотрела на него с ужасом. В течение нескольких дней он стал похож на старца.

— Я никуда не уезжаю, — произнес он, заботливо укладывая книги в большой чемодан. — Присядь. — Взял ее за запястья и усадил на диван. Сам стал на колени напротив.

У нее бешено стучало сердце. Такие вступления никогда не предвещают ничего хорошего.

— Ирена, выслушай меня. В конце концов я должен тебе это сказать. Я болен.

Она лишь успела набрать в легкие воздуха, но он приложил палец к ее устам.

— Выслушай меня до конца. Я прекрасно знаю, что со мной. Через несколько дней у меня будет приступ. Послушай! Это не в первый раз. Мне не нужен врач. Не нужно вызывать скорую, вообще не нужно ничего делать. Я пойду наверх и лягу. Засну. Очень глубоко. Так глубоко, что будет казаться, будто я умер. Даже не думай пригласить врача. Приедет какой-нибудь деревенский коновал и решит меня похоронить. Он наверняка никогда не слышал о чем-то подобном. Это летаргический сон, но мне ничего не угрожает. Я не умру от этого, самое большее — немного похудею. Это продлится каких-нибудь три дня, не больше. Потом я проснусь, и все закончится. Со мной ничего не случится. Ты поняла?

— Что это за болезнь?

— Экзотическая. Есть только латинское название и еще африканское. Она похожа на кому, но не опасная. Опасным для меня может быть только некомпетентный врач. Если меня оставить в покое на несколько дней, то все будет хорошо. Ты поняла?

Она кивнула головой.

— Повтори. Пожалуйста. Я хочу услышать, что ты поняла.

— Ты впадешь в летаргический сон на несколько дней. Я не должна вызывать врача. А потом ты встанешь. Это правда? С тобой ничего не случится?

— Я войду в эту комнату и лягу спать. Закрою дверь. Не входи сюда.

— Но почему?

— Потому что это всего лишь приступ, который продлится несколько дней и пройдет, а ты ничего не можешь сделать. Это не заразно. Мне ничего не будет нужно. Ничего не будет болеть. Я ничего не буду слышать. Это может ужасно выглядеть — я буду лежать как труп, как бревно. Ты просто не входи сюда. Когда я встану, то сам спущусь вниз. Повторяю. Со мной ничего не случится.

— Я не могу тебе никак помочь?

— Нет.

В ту ночь она не могла спать. Ей было страшно. Она была уверена, что он врал. Может, он смертельно болен? Может, умирал? В последние несколько дней он действительно выглядел все хуже. Значит ли это, что он приехал сюда, чтобы умереть? Это бы объясняло и странный звонок, и его поведение. Старый странник, который нашел место, чтобы попрощаться с миром и уйти, подобно больному слону. Она чувствовала, что страх давит ей грудь, а глаза готовы лопнуть от сдерживаемых слез.

Но почему же в таком случае он запретил звать врача? Или знает, что он смертельно болен и не хочет, чтобы его спасли?

Он лежал рядом и мерно дышал, а Ирена слушала, как выскакивает из груди ее собственное, охваченное ужасом сердце, чувствовала, что всему пришел конец. Единственное, что она могла сделать, это ухватиться за тоненькую, невероятную ниточку надежды, которую он ей оставил.

Ты уже хотела вломиться в ванную. Он был там уже больше часа, а когда вышел, ты замерла, охнув и поднеся ладонь к лицу. Он наголо побрил голову. Исчезли редкие у взрослых мужчин длинные волосы, исчез хвостик, появилась лысая кожа черепа, блестящая, как воск.

— Так надо, — объяснил он. — Они бы выпали, а так быстрее вырастут. Не плачь, малышка, ничего особенного.

Но ты уже больше не могла сдержать слез. Ты стояла посередине коридора и рыдала, как маленькая девочка.

Он поцеловал тебя в губы. Глубоко и горячо. Ты дрожала и не могла забыть черную бабочку, которую увидела в тот день, когда Миколай появился в твоей жизни.

— Я должен лечь, — с усилием произнес он. — Умоляю тебя, помни о том, что я тебе сказал. Я закрою дверь и буду спать три дня. А потом встану и спущусь вниз. Это все. Это очень просто. Просто представь себе, что я уехал.

Ты послушно кивнула головой, заплаканная, с красными, опухшими глазами.

Ты смотрела, как он с усилием поднимается по лестнице, держась за перила, шаг за шагом, глухо стукнула дверь. Ты вздрогнула от этого звука, потом раздался стальной скрежет ключа в замке. Скрипнула кровать. И настала тишина.

Ты успокоилась и взяла себя в руки. А потом села, тупо уставившись перед собой. Наверху стало абсолютно тихо. Ты слушала тиканье часов.

Ты решила сделать так, как он просил. Все в тебе возмущалось. Ты хотела быть рядом с ним, хотела как-то помочь, хотела облегчить его состояние. Он был твоим мужчиной. Тем, с кем ты хотела прожить остаток жизни. Столько, сколько еще получится урвать.

Когда я болел, в доме был просто цирк. Я стонал и охал, велел готовить себе вычурные блюда, страдал, лежа в постели, чувствовал себя ужасно, хотел, чтобы со мной нянчились, обо мне заботились, читали мне книжечки, мерили температуру, держали за руку. Я болел! Страдал!

А этот — запретил даже смотреть на него. Просто зарылся где-то в кустах, как больной пес, готовый погрести себя под сухими листьями.

Ты рисовала. И работа как-то двигалась. Последняя иллюстрация, последний рисунок. Мальчик, лошадь и Голем расходятся каждый в свою сторону. Рисунок должен быть радостный, потому что миссия окончена. Каждый герой получил то, чего хотел. Но в нем глубокая печаль. Это даже не прощание друзей. Это квинтэссенция утраты. В нем печаль и едва скрываемая скорбь.

Одинокий дом, тиканье часов. Ты отложила рисунок, пошла покормить Узи. Он едва ковылял, но подошел, качаясь, ткнулся в руку сухим теплым носом и лизнул ее, глядя тебе в глаза угасающим ореховым взглядом. Обычно Узи не был слишком эмоционален. День прощаний. Ты прислушалась, стоя под дверью, но оттуда не долетал ни один звук. Ты не знала, хорошо это или плохо. Тишина.

Ты навела порядок в рабочем кабинете. Сложила стол, убрала мольберт и новый, обтянутый загрунтованным полотном подрамник. Все переставила, но не могла найти «Икара». Ты искала-искала и в конце концов махнула рукой. Тут только мамы с папой не хватает! — рулоны бумаги, калька, куча стоящих рядом картин, ничего удивительного, что «Икар» куда-то запропастился. Найдется. Проклятая картина, где на ковре из черных бабочек лежу я, разбитый, как фарфоровая безделушка. Есть в нем и моя вечная тоска, и мои горы, и даже мои скульптуры. Есть в нем и ты — одинокая фигура на фоне далеких гор. Твоя печаль застыла в нем навечно, запечатленная силой твоего таланта, кисти и красок. В тебе огромная мощь.

Но эту картину унес отсюда человек. Странник, который видел очень многое и очень многое понимал. Забрал и поставил на моем троне, вырезанном из ствола груши, откуда открывается вид на озеро.

А потом облил ее растворителем и поджег. Осталось только обуглившееся полотно. Твои воспоминания, твое горе, твоя упорная память, сильная, как якорь, мои мечты, моя тоска и моя любовь — все унеслось в небо со столбом дыма. Наконец-то свобода. Я никогда не перестану благодарить его за это.

Ты взломала замок на следующий день утром. Там, в постели, лежал твой мужчина и страдал, может быть, умирал. И ты решила быть рядом с ним. Ты не могла делать вид, что он уехал, не могла жить так, словно ничего не случилось. Ты должна была сидеть рядом, вытирать с его лба пот, держать его за руку и что-то делать, что-то делать.

Куда-то запропастился второй ключ, но замок можно было открыть, поддев отверткой, достаточно было немного повредить дверную коробку.

Ты вскрикнула.

Ты была уверена, что он умер. Миколай лежал навзничь, его кожа превратилась в желтоватый сморщенный пергамент. Он походил на мумию. Мумию или тело Ленина в мавзолее.

В комнате стоял какой-то запах. Не гнилостный и не запах разложения. Будто бы немного пахло благовониями, немного увядающими листьями.

Ты приложила пальцы к его запястью, потом к шее, покрытой сморщенной, застывшей, как панцирь краба, сухой кожей.

Ничего. Коже была слишком твердая.

Ты приложила ухо к грудной клетке, натянутой, как барабан, но будто бы теплой.

Тоже ничего.

Бу…м!

Удар сердца. И опять тишина.

Летаргический сон. Следующий удар сердца мог быть через минуту. Но во всяком случае он был жив. А может, говорил правду? Может, он действительно через три дня как ни в чем не бывало спустится вниз и позавтракает с тобой. На коже появились крупные бесцветные капли пота. Они были клейкие и тянулись, как свежая смола или лак. От них твои пальцы склеивались.

Платочек пристал ко лбу, когда ты пыталась их вытереть. И ты все оставила как есть, но платочек так и остался приклеенный крепко-накрепко, как к карамели.

Ты сидела рядом с ним. Он был абсолютно неподвижный, но можно было взять его за руки и гладить, и ты села так, чтобы можно было его касаться. Время шло.

Ты спускалась вниз, в туалет или сделать себе чай, но дверь в комнату Миколая оставалась открытой.

И ты снова возвращалась туда, чтобы сидеть у кровати и с нарастающей тревогой смотреть, как он становится все больше похожим на засушенный труп. Тело выделяло новые слои клейкой смолы, которая застывала на нем пластами подобно нанесенному лаку. Казалось невероятным, что он сможет из этого состояния проснуться. Ты понятия не имела, что с ним происходило, но выглядело это ужасно.

Было тяжело так сидеть, но ты решила довериться ему. Кроме того, Миколай мог быть прав. Скорая, воя и моргая лампами, забрала бы его среди ночи, а в больнице подтвердили бы кончину и похоронили живьем или затолкали в печь крематория, боясь какой-нибудь эпидемии. Он сказал, что единственная угроза для него — некомпетентный врач. Запросто, если это экзотическая болезнь.

Ты легла только под утро, а потом снова ждала. И сидела у кровати.

Утром он едва-едва напоминал человека. И под слоем странной смолы, теперь похожей на засохшую скорлупу, было трудно разобрать редкие удары сердца.

— Я не верю, что ты меня не слышишь. В фильмах больные в коме всегда слышат. Я люблю тебя, слышишь? Я твоя женщина. Я не знаю, что с тобой и что ты пережил, но вернись ко мне. Я так долго ждала. Не умирай, слышишь? Останься со мной. Я твоя женщина. Я уже не молода, и потому видела многое. Я знаю, как должно быть с мужчиной. Я не буду надоедать тебе своим настроением, не буду вечно чего-то требовать. А если ты окажешься пьяный в парке, я свернусь в клубочек рядом. Только будь со мной. Ты не можешь уйти сейчас, когда мы наконец-то нашли друг друга. Останься со мной, любимый.

Ты рассказывала ему разные истории. Говорила о себе. Просила его и умоляла. Ты надеялась, что он слышит, что в этом засушенном, превратившемся в едва узнаваемую скорлупу теле еще — бу…м! — стучит живое сердце. И что ты можешь, как в сказке, разбудить его поцелуем.

Твое терпение лопнуло поздно вечером второго дня. Ты просто не могла сидеть, смотреть и позволять ему умирать. Ты побежала вниз, чтобы позвонить в скорую и все им объяснить.

Телефон молчал. Был мертв, как реквизит в театре. С таким же успехом ты могла поговорить с фарфоровым котиком.

За окном вихрь ноябрьской грозы размахивал проводами, по которым текли капли дождя. Странник, который уже многое видел, ничего не оставил на волю случая.

Ты вернулась наверх, чтобы быть рядом с ним, снова говорить, просить и умолять. Ты пела ему песни. Через какое-то время стала бредить от усталости и напряжения. Хотела только, чтобы это закончилось.

А потом сидела, слушая, как ветер рвет деревья, обрывая с них последние листья, как дождь стучит по крыше и как в водосточной трубе хлещет вода. А потом пришло самое тяжелое время, половина четвертого утра — самая глубина черного, как дно колодца, мрака, когда ты уже не могла больше удержать закрывающиеся веки.

Тебя разбудило солнце и боль в суставах после проведенной на стуле ночи.

И еще отзвук текущей воды.

Простыня была мокрая насквозь, залитая таким количеством солоноватой плазмы, словно здесь лопнул гигантский пузырь.

И на кровати лежал труп.

Он умер, когда ты спала. Ты была в этом уверена, потому что в слегка наклоненном на бок теле, застывшем в полусидящем положении, был такое совершенство неподвижности, которое свойственно лишь предметам. Неживой материи.

Ты схватила его в объятья, и тогда оказалось, что он пустой и легкий, как восковой слепок. Было похоже на то, словно он лопнул сзади вдоль разорвавшейся трещины, и все, что было внутри, превратилось в жидкость, которая впиталась в матрац, намочила простынь и разлилась на полу огромной лужей.

Ты не могла даже крикнуть. Издала только глухой, невыразительный, протяжный стон. Казалось, у тебя никогда не кончится дыхание.

И тут ты услышала, что внизу кто-то есть. Что в ванной плещется вода, кто-то ходит, переставляют какие-то вещи, что играет радио.

Ты сошла вниз по лестнице как во сне, убежденная, что это наваждение, что ты обязательно должна проснуться, только не знаешь как. Всё — щели между досками пола, золотая пыль, танцующая в лучах солнца, — было реальным в самых мельчайших подробностях, но ведь и в сновидениях так бывает. Никакое это не доказательство.

Стукнула дверь в ванной и из нее вышел стройный, самое большее двадцатилетний юноша, с лысой головой, голый, он вытирался огромным полотенцем.

— Тебе нужно было войти, да? — произнес он, и тогда она узнала голос Миколая. — Ведь все так просто. Подожди три дня. Нет, тебе нужно сунуться. Также, как и тогда, когда я уехал. Тебе нужно было припереться, блин, и копаться в моих вещах. А все могло быть так чудесно.

В таких ситуациях, когда человек наконец-то начинает владеть своим голосом, голосовыми связками и одеревеневшими мышцами лица, он способен произнести только что-то типа «Что происходит?» или «Что все это значит?»

— Но ведь я говорил, что со мной ничего не случится, — сказал юноша, который был Миколаем, и ты начала узнавать его черты. По сути это было все то же лицо, только намного моложе. — Сядь, — ласково прибавил он.

Ты села.

Он стал на колени напротив кресла и положил руки на твои бедра. Он был сложен, как Адонис. Выразительные мускулы играли под персиковой кожей, гладкой, почти как у девушки.

— Со мной это уже в седьмой раз. Первый был в тысяча шестьсот тридцать шестом году. Я родился в тысяча пятьсот восемьдесят третьем. Недалеко отсюда. Около Кракова. Тогда, в первый раз, я не знал, что происходит. Я очнулся в пустом дворе, слуги разбежались, думали, что это заразно. Просто счастье, что меня не похоронили. Я потерял сознание, увидев себя в зеркале. Потом ходил голый, но собрал некоторые вещи, книги, деньги, одежду, взял коня, поджег Сендивицы и убежал. Только потом я научился себя правильно вести. В первой жизни я был алхимиком. Звали мня Космополит. Я был учеником самого Александра Сетониса. Я думал, что наконец-то получил азот — mercuruim philosophae. Эликсир жизни. Потом в течение двухсот лет пытался повторить его. Но ничего не вышло. Это огорчает меня до невозможности. Я пытался дать новую жизнь женщинам, которых любил, даже животным. Но ничего не получалось. И сейчас иногда все еще пытаюсь, но мне кажется, что я просто мутант.

Он встал и пошел наверх, легким пружинистым шагом, напевая мелодию, которая неслась из радиоприемника. Даже в состоянии полного ступора ты не могла удержаться, чтобы не смотреть на его подтянутые ягодицы.

Когда ты поднялась наверх, тебя поприветствовал тройной блеск вспышки из маленького серебряного фотоаппарата. Он отложил аппарат и вернулся к прерванному занятию.

Склонился над раскрытой сумкой, роясь в одежде. Уже нашел носки, джинсы, футболку и черные гольфы. Ты в оцепенении молча смотрела.

— Всегда так. Каждый раз, — ворчливо произнес он, — покупаю себе новые шмотки, но, когда я такой дряхлый, вечно затариваюсь каким-то немодным говном. Пытаюсь и никогда не могу выбрать себе что-нибудь отпадное. Потом надеваю и выгляжу как лошара.

— Что ты делаешь? — спросила ты. И только сейчас услышала свой голос.

— У меня уже есть документы. Прекрасно! Мне нужно было воссоздать, как я буду выглядеть, и друган сделал мне их на компьютере. Очень похоже получилось. Потом мне нужно было нанять одного козла, который выглядит, как я сейчас, и сфотографировать его. Бумаги вышли о-хре-ни-тель-но! Просто круто! Ну и что? Продам этот «сааб» и куплю себе что-нибудь отвальное. Не знаю, что буду делать. Весной поеду на юг. В Грецию или в Италию. Девки, вина, танцы на пляже, серфинг… каникулы. Мне полагается. А потом посмотрим. Бабки у меня есть, когда через пару лет надоест развлекаться, что-нибудь придумаю. Может, открою какое-нибудь рекламное агентство. Пока же — развлекаться! Клубы. Девки! Зажжем! Оп-оп! — Он вытаращил глаза и, набрав воздуха в грудь, издал какой-то идиотский крик. Он уже не был степенный и уставший от жизни. Его распирала энергия, ему хотелось веселиться.

— Значит, ты не останешься со мной? — Глупый вопрос. Ты не должна была его задавать.

— А что бы я с тобой делал, мамочка? — ласково спросил он, но ты почувствовала, словно он хлестнул тебе в лицо кипятком. — Покрылся бы плесенью. Если бы только ты не вошла в ту комнату! Если бы ты сделала, как я тебя просил! — Он на самом деле был опечален, и тогда ты поняла, что он не злой, просто единственный в своем роде. И он не может рисковать. И он дал тебе шанс. Когда еще был Миколаем.

Ты бросилась вниз так быстро, как только могла, но у тебя не было шансов. Ему было максимум двадцать лет, и он двигался стремительно, как пантера.

В самое последнее мгновение ты поняла, что та бабочка, увиденная на стекле, действительно была черной. И это была не его бабочка, а твоя.

Ты права. Она была твоя. Я сам тебе ее выслал. Я так долго ждал тебя. А сейчас я наконец-то свободен. Уйдем вместе.

20 марта 2003

Эпилог

Мне не надобно знать слишком много,

Мне не надобно слишком много знать.

Когда кончится все, чему надо стать,

Брось меня в море — оттуда я родом.

Бим-бом, бим-бом.

Как же знать, по ком звонит колокол…

По ком звонит колокол. Казик Сташевский и Культ

Когда он вышел из магазина с магией, дождь прекратился. Над городом повисли мокрые серые сумерки. Наступала холодная туманная ноябрьская ночь. Ночь, которая не кончается. Время, когда просыпаются осенние демоны.

Черноглазый городской шаман с белыми волосами проводил его до двери магазина.

— Это все, что я могу тебе посоветовать, — сказал он. — Ищи женщину с черными волосами и светлыми глазами. Ты ее узнаешь. Она будет выглядеть как та, которую ты так и не нашел и уже сомневаешься, существует ли она вообще. Ищи ее во всех местах, которые важны для тебя и любимы тобой. Но первым не подходи. Она подойдет сама. Это должно тебе помочь.

— И тогда я найду работу, найду жилье? Верну друзей?

— Тогда ты найдешь свой путь. Если не найдешь, вернешься ко мне. Ты всегда можешь вернуться к городскому шаману, если его совет не работает.

— Ты не хочешь денег?

— Я еще не помог тебе. И тебе еще нечем заплатить.

Яцек развернулся и пошел.

Вновь стало моросить. В вечерний сумрак города вползал туман. Яцек шел по городу, который в этом влажном сумраке походил на умирающего дракона. Темные окна, магазины, закрашенные краской, надписи «Ликвидация». Ну, ладно, кризис. Но разве даже в центре нет ничего процветающего? Естественно, не все магазины были закрыты, и не во всех окнах притаилась темнота. Это все эффект очкариков. Когда начинаешь носить очки, кажется, что весь мир в очках.

Яцек Вулецкий был утомлен. Его мир рассыпался, а он бродил по пепелищу, брошенный на растерзание демонов, о которых ему поведал продавец из магазина с магией. Он был не в состоянии поверить. Не выносил всех этих паранормальных глупостей.

Ему сейчас хотелось искупаться и выспаться. Но ничего не получалось.

Во-первых, не было теплой воды.

Ладно — предположим, что продавец загипнотизировал его и понарассказывал разной ерунды. Может, дым от этой гадости, которую он курил, оказал такое воздействие. Но почему его преследовали эти непонятные бесконечные неудачи?

Он не мог даже смотреть телевизор. Кабель был отключен, потому что какой-то чрезмерно старательный идиот одним движением ножниц лишил квартиру подачи света. Батареи еще не грели, и стало ужасно холодно.

Холодильник светился пустотой. Ночной магазин закрыли — он заметил это по дороге с остановки. Не было даже сока. Его любимый сок из манго с ацеролой перестали выпускать, а в пачке какого-то другого, когда-то вынужденно купленного, не осталось ни капли.

Он мог лишь свернуться в кровати калачиком и искать забытья во сне.

Проблема в том, что Яцек был неисправимым оптимистом. Когда дела шли плохо, всегда оставались простые радости жизни. Всегда было небо над головой, лес, озеро, заставленный пивом кривой стол в каком-нибудь пабе и общество друзей. Всегда был вкус бутерброда с ветчиной и макарон с соусом болоньезе, книги — множество всего. Был туризм, домик на склоне Кадильницы, рюкзак, дорога под ногами в ботинках. Лес. Всю жизнь он прятался среди таких простых вещей и в общем как-то справлялся.

Утром он смог побриться в холодной воде и подумать, что до завтрака почитает «Путешественника», но понял, что журнал перестал выходить. И с завтраком нечего было спешить, потому что некуда было потом идти. Ведь магазина уже не было. Уже не будет запаха клея и обуви гортекс, не будет многочасовых разговоров с Кефиром и Свистком.

Яцек решил им позвонить, но ни один не отвечал. Он вспомнил, что Павел уволил его украдкой, значит, других это не коснулось. Наверняка они не поверили, что он не знал о ликвидации также, как и они. Он был, в конце концов, руководителем, так кто бы поверил? И ладно. На двух друзей меньше.

Еще одна строка в балансе потерь.

Приобретений — ноль.

На самом деле у него не было настроения ни читать, ни слушать музыку, но он должен был куда-то себя деть, и тут он узнал, что он уже не хозяин проигрывателя и что Магда, собирая вещи, прибрала к рукам пластинки и прицельно выбрала с полок его любимые книги, включая «Профессора Тутку», которого не выносила, «Трех в лодке», рассказы Саки, не простила даже Швейка.

Яцек был просто ограблен.

В конце концов он сдался, надел теплую куртку и пошел искать женщину в красном пальто, как велел ему шаман. Понятно, это было глупо, но что ему оставалось делать?

Первое место, где, как ему казалось, можно поискать, был парк. Не очень большой сквер, видимо, очень старый, с множеством декоративных кустов и прудом с утками. Честно говоря, в это время в нем было так же противно, как и в любом другом месте, но он поехал, потому что должен был поехать.

Его приветствовал звон бензопил, которыми пилили столетние деревья, лязг гусениц экскаватора, который копал посередине огромную яму. Везде лежали стволы, горы коричневой грязи и кучи каких-то гигантских желтых труб. Посреди всего этого, выкрикивая проклятия хриплыми голосами, топали растерянные и перепуганные утки.

Именно чего-то в этом роде он и ожидал. Огляделся и с чувством, что позвоночник превращается в сосульку, действительно увидел эту девушку в красном пальто, равнодушно стоявшую, облокотившись об уличный фонарь. Она стояла вдалеке, а когда он посмотрел на нее, отвернулась и ушла.

Он пошел дальше, ища свободного места, убежденный, что куда бы ни пошел, везде встретит хаос, разлад, развал и конец всего. Заметил, что весь город какой-то обшарпанный, грязный и неухоженный. Может, из-за ноября, а может, из-за его состояния.

Яцек заметил еще кое-что. Пока он держался в стороне, люди его игнорировали. Но достаточно было с кем-то вступить в контакт, пусть даже самый поверхностный, все заканчивалось кошмаром.

Он не мог позавтракать в своем любимом баре, потому что его закрыли, но Яцек уже как будто ожидал этого. Он вошел в продовольственный магазин, чтобы купить себе самый обыкновенный пончик, и простоял там двадцать минут. Продавщица сначала вела неспешный разговор с дородной матроной, которая покупала овощи так, как выбирают бриллианты на бирже в Амстердаме. Яцек ждал, пока та приставит к глазам лупу и начнет изучать глазки в картошке. Потом подошла другая дамочка, и Яцека проигнорировали, а новая покупательница начала свою торговую операцию. Потом оказалось, что обычных пончиков с глазурью и джемом из розы «н-е-е-е-т и не будет, потому что их не брали». Были только с пудингом. Он решил купить себе обычную маленькую круглую булочку и кефир — стандартный студенческий набор, которым спасался с незапамятных времен. Но захотел обычную, без усилителей вкуса, тогда продавщица прочла целую лекцию на тему качества своей выпечки, а после этого попыталась всучить ему какую-то раздутую гадость величиной в две нормальные булочки, зато пустую внутри и весом с перышко. Все закончилось скандалом, поскольку к нему отнеслись надменно и агрессивно, и последний любитель неходовых товаров покинул магазин голодный, трясясь от злости.

Он продолжил свою грустную одиссею еще каких-то два часа и капитулировал только увидев, как дом, в котором он вырос и прожил с родителями, разваливается под ударами бетонного шара, раскачивающегося на цепи подъемного крана. Девушка стояла невдалеке на строительной площадке, на ее голове была каска, она тоже смотрела на этот шар, а ветер развевал полы красного пальто из пластика.

Но не подошла.

И тогда он сел в автобус и поехал в лес. В какой-нибудь. Почувствовал, что должен сесть среди деревьев, почувствовать запах смолы. Лес всегда был тем местом, которое возвращало ему силы. В лесу он чувствовал себя на своем месте, чувствовал, как его охватывает спокойствие и благодушие. В лесу всё всегда в порядке, всё на своем месте.

Он не знал, куда едет. Достаточно того, что покидает город и где-то да окажется лес. Туман стал густым, как сметана, за окнами автобуса не было видно ничего, кроме клубящейся мглы и маячащих вдали деревьев.

Он вышел в какой-то деревне, захолустной и неприглядной, и, подняв ворот куртки и сунув руки в карманы, пошел куда глаза глядят. Он никогда здесь не был и не мог здесь ничего встретить, что бы его трогало, и чего можно было бы лишить.

Шел долго, надеясь, что где-то все же будет лес.

Но вместо леса набрел на конец дороги. И дальше был только холодный белый туман. И ничего больше.

Дорога заканчивалась неровным обрывом, который тянулся куда-то вниз, и дно его пропадало в густой белесой мгле.

И когда он в полном остолбенении и онемении остановился, полукруглый кусок асфальта откололся и, переворачиваясь в воздухе, полетел вниз. За ним следующий.

Яцек на шаг отступил, а потом пошел вдоль обрыва по вязкой тяжелой глинистой дороге. Он искал лес.

Это продолжалось без конца. Голые деревья наклонялись над ним, будто бы отчаянно хватались корнями за край. У него на глазах в туче земли, лопоча ветвями, одно рухнуло вниз. Дальше была железнодорожная насыпь, которая вдруг обрывалась, гравий сыпался вниз как град, но рельсы держались и лишь наклонялись вниз. Их конец пропадал в тумане, и ему пришло в голову, что где-то там, возможно, болтается железнодорожная станция.

Девушка стояла на насыпи. Черно-белая фигурка среди пожирающей цвета темноты.

— Наконец-то, — произнесла она. — С тебя довольно?

— Довольно.

Она спустилась с насыпи и подошла к нему.

— Хуже всего с теми, которые так любят жизнь.

— Что происходит с миром?

— Он там, где и был, — ответила она и прикурила сигарету. — Это остатки твоего мира. Того, который закончился позавчера на пешеходном переходе. Ты еще хочешь посмотреть? Или мы уже можем идти?

Пешеходный переход. Позавчера.

Он понял, что помнит скрежет тормозов, пустой железный хруст, расплющивающий удар об асфальт, но воспоминание казалось чужим, как забытый кошмар.

Он посмотрел в голубые глаза под влажными кудрями, на лицо той, которую искал всю жизнь и уже стал сомневаться, что когда-либо встретит.

— Это ты?

— Да, — остановила она его. В тумане над пропастью виднелся мост. — Ты готов идти со мной?

— А там, на той стороне… там есть пончики с глазурью сверху и джемом из розы внутри?

Она рассмеялась.

— Не знаю. Мне кажется, это зависит от тебя. Не бойся. Я буду с тобой. Возьми меня за руку.

Они направились на ту сторону, и Яцек чувствовал ее ладонь в своей руке. Холодную, как лед.

Примечания

1

Знамена царя Ада приближаются к нам (лат.) Цитата из «Божественной комедии» Данте Алигьери.

2

Аллюзия на старинную шотландскую песню Henry Lee, наиболее известную сейчас в исполнении Nick Cave & The Bad Seeds.

3

Имеются в виду главные герои романа «Отныне и во веки веков» (1951) американского писателя Джеймса Джонса.

4

Главные герои романа Хулио Кортасара «Игра в классики» (1963).

5

Главный герой польско-норвежского фильма «Колосс» (1993) режиссера Витольда Лешинского.

6

Главный герой романа Джозефа Хеллера «Поправка-22» (1961).

7

Финальное совещание перед съемкой передачи.

8

Имеется в виду знаменитый польский актер Богуслав Линда. В 90-х годах часто играл острохарактерные роли антигероев: гангстеров, полицейских, бизнесменов.

9

Ты умрешь сегодня ночью ради любви / Ты присоединишься ко мне в смерти (англ.)

Сильвия слушает песню группы H.I.M «Join Me in Death».

10

Строчка из песни польского композитора, певца и пианиста Гжегоша Турнау «На самом деле ничего не происходит».

11

Нам не победа, а свершение (лат.).

Content

Ярослав Гжендович
Книга осенних демонов

Пролог

Клуб абсолютной кредитной карточки

Рассказ психотерапевта

Ведьма и волк

Молния

Черные бабочки

Эпилог

Примечания