Роберт Ирвин Говард

Мифы Ктулху

Иллюстрации Виталия Ильина

Перевод: Григорий Шокин, Геннадий Корчагин, Мария Семенова

© Оформление: ООО «Феникс», 2023

© Иллюстрации: Ильин В., 2023

© Перевод: Шокин Г., Корчагин Г., Семенова М.

© Комментарии: Шокин Г.

© В оформлении обложки и титула использованы рисунки В. Ильина, а также И. Иванова и иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Случай в Вильферском лесу

Солнце село. На лес надвигались огромные тени. В странном полумраке позднего летнего дня я увидел, как тропинка впереди скользнула среди могучих деревьев и исчезла. Я вздрогнул и испуганно оглянулся через плечо. В милях позади осталась ближайшая деревня, в милях впереди уже ждала следующая.

Я оглядывался налево и направо, когда шел вперед, а потом оборачивался назад. И вдруг я замер, положив ладонь на рукоять рапиры, — хрустнувшая ветка сообщила о приближении какого-то мелкого зверя. Или животное было крупным?

Но путь вел вперед, и я пошел по нему, потому что, по правде говоря, мне больше нечего было делать. Вышагивая, я думал: «Не узнав наверняка, кто это шел, я так и буду от собственной тени шарахаться. Разве в этом лесу есть что-то еще, кроме смиренных рыскающих тварей божьих — оленей и родичей их? Что за глупые легенды у этих деревенских жителей!»

Так я и шел, и сумерки перешли в ночь. Замерцали звезды, листья деревьев шелестели под слабым ветерком. И тут я остановился, выхватив клинок, ибо впереди, за поворотом тропинки, кто-то пел. Слов я не мог разобрать, но акцент был странным, почти варварским.

Я отошел за большое дерево, и холодный пот покрыл мой лоб. Потом в поле зрения появился загадочный певец — высокий, худой человек, смутно различимый в полумраке. Я пожал плечами. Двуногих я не боялся. Я выскочил наружу, выставив клинок перед собой:

— Стоять!

Он не выказал удивления.

— Прошу, обращайтесь с этой острой штукой осторожно, приятель, — произнес он.

Устыдившись, я опустил оружие.

— Я новичок в этом лесу, — извиняющимся тоном произнес я. — Наслушался разговоров о разбойниках. Прошу прощения. Где лежит дорога в Вильфер?

— Corbleu[1], вы порядочно заплутали, — ответил он. — Нужно было забрать правее чуть позади. Я и сам иду туда — если не против моей компании, я вас сопровожу.

Я колебался. Но с чего бы мне?..

— Прекрасно, я с вами. Кстати, меня зовут де Монтур, и родом я из славной Нормандии!

— А я — Каролюс ле Люп.

— Как, говорите? — вскричал я.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Простите, — сказал я, — уж больно имя чуднóе! Разве loup не означает волк?..

— Мой род всегда славился как охотничий, — ответил он и не подал руки.

— Вы уж простите, что я так смотрю, — сказал я, когда мы шли по тропинке, — но в этом полумраке я даже не могу разглядеть ваше лицо! — Я уловил, что он посмеивается, хотя из темноты до меня не донеслось ни звука.

— На меня мало кто смотрит, — ответил он.

Я подошел поближе, а затем отпрянул в сторону, чувствуя озноб.

— Маска! — воскликнул я. — Почему вы носите маску, m’sieu?

— Это обет, — объяснил он. — Спасаясь как-то от своры гончих, я поклялся, что если мне удастся сбежать, то буду носить маску определенное время…

— От гончих, m’sieu?

— От волков, — быстро поправился он. — Я имел в виду волков.

Некоторое время мы шли молча, а потом мой спутник сказал:

— Я удивлен, что вы гуляете по этому лесу ночью. Мало кто ходит этими дорогами даже днем.

— Спешу достичь границы, — объяснил я. — С англичанами был подписан договор, и герцог Бургундский должен знать об этом. Люди в деревне пытались отговорить меня. Они твердили о свирепом волке, который якобы рыщет по этим лесам.

— Здесь тропа ответвляется к Вильферу, — промолвил мой спутник, и я увидел узкую, кривую тропинку, которую что-то не приметил, когда проходил тут прежде. Она уводила в самый мрак, под свод чащи. Я вздрогнул.

— Вам, чую, не по себе — хотите вернуться в деревню?

— Нет, — воскликнул я, — нет-нет! Идем дальше.

Тропинка была настолько узкой, что мы шли поодиночке, он впереди. Я хорошо его рассмотрел. Он был намного выше меня и худой, жилистый. Одет в костюм, напоминавший об Испании; у бедра висел длинный кинжал. Мой попутчик ступал широкими легкими шагами, почти бесшумно.

Затем он начал рассказывать о путешествиях и приключениях и поведал о многих землях и морях, которые повидал за жизнь, и о многих диковинных вещах. Так, под звуки его голоса, мы забредали все дальше и глубже в лес.

Я предположил, что он француз, но у него был очень странный акцент, не похожий ни на французский, ни на испанский, ни на английский, ни на какой-либо другой, который я когда-либо распознавал. Одни слова он произносил странно, а другие будто вообще не мог выговорить.

— А эта тропа — не из хоженых, не так ли? — поинтересовался я.

— Не из самых, — бросил он в ответ и тихо засмеялся. Я вздрогнул — как же было темно, как навязчиво шелестела листва в гуще ветвей!

— В этом лесу определенно живет нечто дурное, — не удержался я.

— Так говорят крестьяне, — отмахнулся мой спутник. — Но я не раз и не два хаживал по этим тропам — будь тут чудовище, я б его встретил, взглянул бы ему в лицо. Да только не видать что-то этого самого лица! — Подхватив новую тему, де Люп заговорил о безвестных порождениях тьмы; взошла луна, тени затрепетали среди деревьев. Он обратил к ночному светилу взгляд и проговорил:

— Поспешим! Надобно добраться до места назначения, прежде чем луна войдет в свой зенит. — И мы припустили по тропе почти бегом.

— Говорят, — добавил я запыхавшись, — что в этих лесах бродит оборотень!

— Кто знает… — ответил де Люп. — Есть древнее поверье, которое можно услышать от старух у камелька, — добавил он, — что если оборотня убить, когда он в шкуре волка, то он умрет. Но если расправиться с ним, когда он в обличье человека, — его полузвериная душа будет вечно преследовать убийцу. Поспешите же, луна почти в зените!

Мы вышли на небольшую поляну, освещенную луной, и незнакомец остановился.

— А теперь — небольшой привал, — произнес он.

— Ни к чему, пойдемте дальше! — запротестовал я. — Не нравится мне это место!

Он беззвучно рассмеялся.

— Что не так? Это прекрасная поляна. Она хороша как банкетный зал, и я много раз пировал на ней. А еще в банкетных залах зачастую танцуют, эх-ха! Смотри, смотри же на мой танец!

Мой юродивый спутник принялся совершать странные прыжки вокруг меня, то и дело запрокидывая голову и хрипло, утробно похохатывая. Ну что за досада! Нарваться на этого сумасброда в пути через лес!

Пока он выделывал свои звериные коленца, я осмотрелся. Тропа не шла дальше, а остановилась на поляне — вот что до меня только что дошло!

— Идемте, — мягко позвал я, — нам пора. Разве вы не чувствуете сами, как здесь воняет шерстью? Неподалеку волчье логово. Возможно, голодное зверье уже спешит в нашу сторону!

Де Люп опустился на четвереньки, умудрившись каким-то образом остаться выше моей головы, и направился ко мне странным скользящим шагом.

— Этот танец называется «волкопляс», — прохрипел он, и у меня зашевелились волосы на затылке от страха.

— Не подходи! — Я стал пятиться прочь от безумца.

С пронзительным криком, подхваченным лесным эхом, он прыгнул на меня; хотя на поясе у него висел кинжал, он не схватился за него. Я почти вытащил рапиру из ножен, но тут он схватил меня за руку и повалил головой назад. Я потащил его за собой, и мы вместе покатились по земле. Освободив руку, я рывком сорвал с головы незнакомца маску — и с губ моих сорвался крик ужаса: под нею сверкали звериные глаза, в лунном свете сверкнули кипенно-белые клыки. Это была морда волка.

В одно мгновение вольчьи зубы щелкнули у самого моего горла. Когтистые пальцы вырвали рапиру из моей хватки. Стиснув кулаки, я принялся лупить по морде чудовища, но его челюсти все равно достали мое плечо, когти заскребли у самого горла. Я завалился на спину; мир померк от боли. Вслепую я нанес удар — рука опустилась, затем инстинктивной мертвой хваткой сомкнулась на торчащей рукояти кинжала, который я все никак не мог достать. Выхватив оружие, я нанес удар сверху вниз.

Ужасный полузвериный крик — и в следующее мгновение я уже был на ногах, освободившись от веса его тела. У моих ног, корчась, лежал оборотень.

Я наклонился, поднял кинжал, затем сделал паузу, посмотрел вверх. Луна висела близко к зениту. Если я убью эту тварь как человека, ее страшный дух будет преследовать меня вечно. Я сел и стал ждать. Тварь смотрела на меня горящими волчьими глазами. Длинные жилистые конечности судорожно изгибались; казалось, на них стремительно нарастает густая шерсть. Опасаясь потерять рассудок, я выхватил у ночного монстра его собственный клинок и зарубил его. Затем вонзил лезвие в землю и бросился бежать прочь.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1925 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, август 1925-го. Является второй по счету профессиональной публикацией автора (первая — рассказ «Копье и клык» (Spear and Fang), также в “WT”, в июле того же года, повествующий о быте пещерных людей).

Текст примечателен тем, что вполне мог бы стать прологом или вводной частью к написанному в том же году рассказу «Волкоглав»; сам по себе он — образец почти «ученической» работы писателя, виньетка, чьи главные достоинства могут быть не столь очевидны в отрыве от продолжения (см. комментарий к «Волкоглаву»). Тем не менее зачастую составители антологий отдают предпочтение именно «Случаю…»; показательна история публикаций на русском языке: в период с 1990-х годов по настоящее время — десять изданий «Случая…» против пяти у «Волкоглава».

Волкоглав

Страх? Прошу прощения, господа, но подлинное значение этого слова вам неизвестно. Нет-нет, я останусь при своем мнении.

Вы — солдаты, искатели приключений. Вы знаете, как наступают полки драгун, как неистовствует овеваемое ветром море. Но страх — настоящий, пробирающий до мурашек, ужасающий страх — вам неведом. А вот мне довелось познать это запредельное чувство, и вряд ли кто-то еще изведает подобный ужас, покуда легионы тьмы не хлынут из адских врат и мировой пожар не поглотит всех нас.

Я расскажу вам эту историю, ибо это было много лет назад и на другом конце света, к тому же никто из вас никогда не видел человека, о котором я вам рассказываю. Не видел — и не увидит, и не узнает.

Вернитесь вместе со мной через годы к тому дню, когда я, безрассудный юнец, сошел в гавани с маленькой лодки, высадившей меня с корабля, проклял грязь, царившую на грубой пристани, и зашагал по причалу к замку, куда меня пригласил старый друг, дон Винсенте да Лусто.

Дон Винсенте был необычным и дальновидным человеком — сильным и смелым мужем, чьему взору открывались виды, недоступные его современникам. Возможно, в его жилах текла кровь тех древних финикийцев, которые, как рассказывают, в смутные эпохи правили морями и строили города в далеких землях. Его судьба была странной, но он был удачлив — мало кому пришли бы в голову подобные схемы обогащения, да и еще меньше народу на этом поприще достигло бы успеха. Ведь его поместье находилось на западном побережье темного, таинственного континента, озадачивавшего исследователей, — Африки.

У небольшой бухты он расчистил угрюмые джунгли, построил свой замок и склады и безжалостной рукой стал изымать богатства земли. У него было четыре корабля: три небольших судна и один вместительный галеон. Они курсировали от его владений к городам Испании, Португалии, Франции и даже Англии, груженные редким лесом, слоновой костью, рабами; тысячами диковинных богатств, которые дон Винсенте добыл торговлей и завоеваниями.

Да, дикая авантюра, еще более дикий быт — и все же он смог бы создать империю и в этой помраченной земле, если бы не крыса Карлос, его троюродный брат… Но я забегаю вперед в своем рассказе.

Все внимание сюда, господа, — пальцем, обмакнутым в вино, вывожу я на столешнице приблизительную карту. Здесь находилась маленькая гавань, а здесь — широкие причалы. Вот тут, по небольшому склону с хижинами, похожими на склады, с каждой стороны шел причал, а вот здесь он упирался в широкий, неглубокий ров. Через него проходил узкий разводной мост, а затем шел высокий частокол из бревен, врытых в землю. Он опоясывал весь замок по кругу.

Сам замок, построенный по образцу другой, более ранней эпохи, был прочным, но не отличался изяществом линий. Он был сложен из камня, привезенного издалека; годы труда и тысячи негров, работавших под плетьми, укрепили его стены, и теперь, в завершенном виде, он выглядел почти неприступным. Таково было намерение его строителей, ведь на побережье свирепствовали берберские пираты, и перспектив туземного бунта было более чем достаточно.

Вокруг замка было расчищено пространство радиусом примерно в полмили, а через болотистую землю проложили дороги. Все это требовало огромного количества труда, но рабочей силы в тех краях хватало. Один щедрый подарок вождю племени — и он самолично погонит к вам своих людей. А уж португальцы знают, как заставить дикаря любить цивилизованный труд!

Менее чем в трехстах ярдах к востоку от замка протекала широкая, но мелкая река, которая впадала в гавань. Ее название совершенно вылетело у меня из головы. Это было напрочь дикарское название, и я никогда не мог произнести его.

Я обнаружил, что был не единственным другом, приглашенным в замок. Похоже, что раз в год или по какому-то особому поводу Винсенте привозил в свое одинокое поместье множество веселых компаньонов и кутил с ними несколько недель, чтобы компенсировать тяготы и одиночество остальной части года.

Была уже почти ночь, когда я ступил под своды замка; пиршество было в самом разгаре. Мне уделили немало внимания, со всех сторон меня оживленно привечали уже знакомые люди и влекли в самую гущу чужаков, чтобы я со всеми перезнакомился. Признаться, я был слишком утомлен, чтобы принимать участие во всеобщем веселье, так что ел и пил без активного участия в беседах, слушал тосты и разглядывал веселый люд.

Я знал прелестную племянницу дона Винсенте — Изабеллу. Именно она была одной из самых существенных причин, по которой я принял приглашение приехать в этот тропический ад. Карлоса, троюродного брата дона Винсенте, я тоже знал и недолюбливал — это был скользкий, склочный тип, смахивающий на проныру-хорька. Здесь же пребывал старый мой приятель Луиджи Веренца из Италии и его сестрица-кокетка Марсита, по обыкновению строившая глазки мужчинам. Еще присутствовали невысокий коренастый немец, который представился как барон фон Шиллер, Жан Дезмарт, гасконский курносый дворянин, и дон Флоренцо де Севилья — тощий, смуглый, неразговорчивый человек, величавший себя испанцем и носивший рапиру почти такой же длины, как он сам.

Были там и другие мужчины и женщины, но за давностью лет всех их имен и лиц я точно не упомню.

Лицо одного из присутствовавших почему-то притягивало мой взгляд, как магнит притягивает сталь. Это был худощавый мужчина чуть выше среднего роста, одетый просто, почти строго, и он носил меч почти такой же длины, как рапира испанца.

Но мое внимание привлекла не его одежда и не меч, а именно необычные черты. Его изысканный, высокородный лик был изборожден глубокими морщинами, придававшими ему изможденное, замученное выражение. На челюсти и лбу виднелись крошечные шрамы, как от когтей зверя; я мог бы поклясться, что в выражении узких серых глаз временами появлялся затравленный блеск.

Я наклонился к кокетке Марсите и спросил имя мужчины, так как у меня напрочь вылетело из головы, знакомили меня с ним или нет.

— Это де Монтур из Нормандии, — ответила она. — Ох уж и странный тип! Даже мне он, признаться, не по душе.

— Значит, твои чары для него пустой звук, маленькая ведьма? — пробормотал я. Наше длительное знакомство сделало меня одинаково невосприимчивым и к ее гневу, и к уловкам амурного толка. Но на сей раз она предпочла не сердиться и ответила мне лукавым взглядом из-под скромно опущенных ресниц.

Я много наблюдал за де Монтуром, чувствуя странное очарование. Он ел мало, пил много, говорил лишь тогда, когда к нему прямо обращались с вопросом.

Вскоре, когда тосты пошли по кругу, я заметил, что спутники призывают его встать и поднять бокал. Сначала он отказывался, но после их повторных настоятельных просьб встал и на мгновение молчаливо застыл с поднятым кубком. Казалось, он внушает собравшимся благоговейный трепет. Надсадно, сардонически захохотав, он поднял кубок над головой.

— За Соломона! — воскликнул он. — За царя, обуздавшего злых духов рать! И да будет он проклят троекратно — за то, что некоторым из духов этих удалось улизнуть!

Проклятье — и здравица разом! За это выпили молча, озадаченно косясь друг на друга.

В тот вечер я рано ушел на покой, утомленный долгим морским путешествием; голова кружилась от крепкого вина, которого в погребах у дона Винсенте хранилось столь много, что можно было напоить весь этот континент.

Моя комната находилась в самой высокой башне замка; из ее окна открывался чудный вид на тропики и реку. Покои были обставлены с грубым, варварским шиком — как и, в общем-то, все здесь.

Подойдя к окну, я взглянул на дозорного, вышагивающего по территории замка прямо внутри палисада; на расчищенный плац, залитый луной, — неприглядный, пустой; на лес за ним; на умиротворенно протекающую реку. Из туземных кварталов, расположенных недалеко от берега реки, доносилось сюда странное бренчание грубой лютни, исполнявшей этническую мелодию.

В темных тенях леса какая-то жуткая ночная птица подняла насмешливый клекот. Зазвучали тысячи нот — птицы, и звери, и черт знает что еще! Какая-то огромная джунглевая кошка зашипела, заставляя волосы на затылке шевелиться. Я пожал плечами и отвернулся от окна. Наверняка в этих мрачных дебрях таились и самые настоящие дьяволы.

В мою дверь постучали, и я открыл ее, чтобы впустить де Монтура.

Он подошел к окну и посмотрел на луну — та так и переливалась безумной белизной.

— Почти полная, не так ли, m’sieu? — заметил он, повернувшись ко мне. Я кивнул — и могу поклясться, что в тот момент он вздрогнул.

— Прошу прощения, m’sieu, я более не смею вам досаждать. — Он повернулся, чтобы уйти, но у двери помедлил и вновь обратился ко мне. — Послушайте, — прошептал он ожесточенно, — что бы вы ни делали, убедитесь, что вы накрепко заперли свою дверь сегодня ночью!

Затем он ушел, оставив меня недоуменно смотреть ему вослед.

Я задремал. В моих ушах звучали отдаленные крики пирующих; хотя я был утомлен — а может быть, и благодаря этому, — спалось мне легко. Я так и не проснулся до самого утра, но сквозь пелену дремоты до меня доносились все эти звуки и шумы, а разок мне даже показалось, что в запертую дверь кто-то стучит и толкается.

Как и следовало ожидать, большинство гостей на следующий день «штормовались» и большую часть утра проводили в своих покоях. Помимо дона Винсенте, из всех мужчин трезвыми оказались лишь трое — де Монтур, испанец де Севилья и я. Де Севилья накануне не притронулся к вину, а де Монтур хоть и употреблял его в изрядном количестве, ни разу не выказывал, что на него выпитое хоть как-то влияет.

Дамы встретили нас очень любезно.

— По правде говоря, синьор, — заметила эта распутница Марсита, протягивая мне руку с грациозностью, заставившей меня хмыкнуть, — я рада видеть, что среди нас есть джентльмены, которым важнее видеться с нами, чем спать в обнимку с бутылью вина. — Возмущенно тараща свои дивные глаза, она добавила: — Сдается мне, кто-то прошлой ночью был чересчур — или же недостаточно? — пьян, чтобы блюсти хорошие манеры. Ибо, если только бедные чувства не подводят меня, кто-то караулил меня у двери в спальню прошлой ночью!

— Ну надо же! — воскликнул я, тут же придя в ярость. — Какой-нибудь…

— Нет-нет! Не кричите так! — пресекла меня она, оглядываясь кругом, чтобы убедиться, что нас не подслушивают. — Не странно ли, что сеньор де Монтур, прежде чем уйти к себе, велел мне крепко запереть дверь?

— Чуднó, — пробормотал я, но не стал говорить ей, что мне он советовал то же самое.

— И не странно ли, Пьер, что, хотя сеньор де Монтур покинул банкетный зал еще до вас, он имеет вид человека, который не спал всю ночь?

Я пожал плечами. Женские причуды часто бывают странными.

— Сегодня вечером, — сказала она плутовским тоном, — оставлю свою дверь незапертой нарочно — и посмотрю, кого удастся поймать.

— Ты не сделаешь ничего подобного!

Оскалив зубки в пренебрежительной улыбке, она показала мне маленький, но острый кинжал за оборкой платья.

— Де Монтур дал мне тот же наказ, что и тебе, чертовка, так что послушай меня: что бы он ни знал, кто бы ни бродил по коридорам прошлой ночью, целью его было скорее убийство, нежели любовное приключение! Так что держи дверь запертой, — попробовал я вразумить ее. — Ведь леди Изабелла делит с тобой комнату, не так ли?

— Вовсе нет — а служанку я отошлю на ночь в барак, — протянула Марсита, взирая на меня с проказливым прищуром.

— Послушать кое-кого — так девичья честь тебе вовсе не дорога, если, конечно, тебе еще есть за что трястись, — сообщил я со всей горячкой юношества и прямотой давнишнего товарища. — Ведите себя осмотрительней, юная леди, иначе как-нибудь надоумлю вашего брата бичевать вас в воспитательных целях.

Я отошел, чтобы засвидетельствовать свое почтение Изабелле. Гостья из Португалии была полной противоположностью Марситы — застенчивая, скромная молодая особа, пусть не такая красивая, но уж точно изысканная и миловидная — бесхитростного, практически детского нрава. Одно время я даже подумывал… эхма, молодо-зелено!

Прошу простить за отступление от темы — стариковские мыслишки частенько запутываются. Я-то лишь хотел рассказать о де Монтуре — о нем и о троюродном братце дона Винсенте.

…Итак, у ворот толпились вооруженные туземцы, которых держали на расстоянии португальские солдаты. Среди них было несколько десятков молодых мужчин и женщин: все голые, закованные в цепи по шею, — рабы, захваченные каким-то воинственным племенем и привезенные на продажу. Дон Винсенте лично осмотрел их. Затем последовали долгие торги и переговоры, от которых я быстро устал и отвернулся, удивляясь, что человек ранга дона Винсенте может унизиться, опустившись до работорговли.

Я уже собирался уйти, когда появился один из жителей близлежащей деревни и разразился длинной проповедью в адрес дона Винсенте.

Пока они разговаривали, подошел де Монтур. Вскоре дон Винсенте повернулся к нам и сообщил:

— Один из дровосеков деревни был разорван на куски леопардом или другим хищником прошлой ночью. Сильный молодой мужчина, неженатый.

— Леопард? Его видели? — вдруг спросил де Монтур. Когда дон Винсенте ответил, что тварь приходит и уходит ночью, а потому незрима, он поднял дрожащую руку и провел ею по лбу, как бы смахивая холодный пот.

— Послушай-ка, Пьер, — сказал дон Винсенте. — Тут у меня есть раб, который — чудо из чудес — очень уж хочет перейти к тебе в услужение. Хотя — один дьявол знает, с какой стати!

Он подвел ко мне стройного молодого паренька-джакри[2], чья заразительная улыбка отличалась белизной и редкой для рабов осмысленностью.

— Препоручаю его тебе, — благодушно произнес дон. — Он хорошо обучен, и из него выйдет прекрасный слуга. Но помни — раб выгоднее слуги: ведь ему нужна лишь похлебка, да тряпка на чресла, да посвист хлыста, напоминающий ему, где его место…

Вскорости я узнал, отчего Гола пожелал «перейти в услужение» именно ко мне, отдав моей персоне предпочтение перед всеми остальными: оказалось, из-за моих волос. Как и многие денди, в ту пору я носил длинные завитые локоны, ниспадавшие на плечи. Так получилось, что на вечеринке я был единственным мужчиной с такой прической; в дальнейшем Гола сидел и часами смотрел на меня в молчаливом восхищении. Его застывший взгляд быстро приводил меня в утомление, и я выпроваживал его.

Именно в тот вечер затаенная вражда между бароном фон Шиллером и Жаном Дезмартом взвилась настоящим пламенем! Как издавна повелось, причиной стала женщина — Марсита, заведшая с ними обоими флирт самого возмутительного толка. Она даже не задумалась о возможных последствиях своего поведения — ведь Дезмарт был неоперившимся молодым глупцом, а Шиллер — похотливым бывалым зверем. Но вы скажите мне, месье: где это видано, чтобы женщина свободного нрава задумывалась о последствиях? Взаимная неприязнь конкурентов за ее внимание разгорелась до убийственной ярости, когда немец полез к Марсите с лобзаниями.

Вскоре во дворе уже вовсю звенели шпаги, но прежде чем сам дон призвал кавалеров к благоразумию, Луиджи встрял меж сражающихся, выбил у обоих оружие и растолкал по сторонам.

— Синьоры, — проговорил он негромко, но с трепещущей в голосе яростью, — разве же подобает высокородным так сцепляться? Да еще и из-за кого — из-за моей сестры! Клянусь дьявольским перстом: вам обоим изрядно недостает ума! А ты, Марсита, немедленно отправляйся в свою комнату и не выходи оттуда, пока я тебе не разрешу.

Она повиновалась, потому что, несмотря на ее независимость, ни разу не была замечена в перебранке с братом, который из-за своей худощавой, юношеской комплекции часто казался недостаточно мужественным… но только не сейчас, в поистине тигрином напряжении, с убийственно сверкающими очами.

Оба джентльмена подали друг другу руки в знак извинения, но взгляды, которые они при этом бросали друг на друга, ясно указывали, что они пока не хотят забывать о ссоре и что та снова разразится при малейшем предлоге.

Той ночью я внезапно проснулся, продрогший от ужаса, с чудны´м, диким чувством на сердце. Откуда оно явилось — я не мог сказать. Поднявшись с кровати, я проверил, плотно ли заперта дверь.

Увидев Голу спящим на полу, я раздраженно окрикнул его. Он поспешно встал, потер заспанные глаза — и вдруг тишину нарушил дикий крик, эхом разнесшийся по всему замку. Поскольку то был крик девушки, застигнутой смертельным ужасом, охранник у частокола тут же всполошился. Гола хрипло вскрикнул и укрылся за диваном. Я распахнул дверь и побежал по темному коридору; в самом низу винтовой лестницы я на кого-то натолкнулся, и на пару с ним мы пересчитали немногие оставшиеся ступени. Когда из мрака посыпались одышливые извинения, я понял по голосу, что это был Жан Дезмарт. Я помог ему подняться на ноги и побежал дальше. Он последовал за мной.

Крики стихли, но теперь весь замок был в смятении — люди голосили, мечи звенели, зажигались тут и там огни, дон Винсенте зычно кричал на солдат, и гомон вооруженных людей, бегающих по комнатам и натыкающихся друг на друга, наполнил дом. Во всем этом смятении Дезмарт, испанец и я чудом достигли комнаты Марситы — и как раз в тот момент, когда туда ворвался Луиджи и заключил сестру в объятия.

Сюда же стекались прочие мужчины со свечами и оружием, наперебой спрашивая, что произошло.

Марсита неподвижно лежала в объятиях брата, ее растрепанные темные кудри падали ей на плечи, а элегантная ночная рубашка была в беспорядке, обнажая чудесное тело. На ее руках, ногах, груди и плечах виднелись глубокие зазубренные царапины.

Затем она открыла глаза. Дрожь пробрала ее, она начала дико визжать, еще крепче прижимаясь к Луиджи и причитая:

— Ох, эта дверь… эта дверь! Я оставила ее незапертой… было темно, и этот демон… он прокрался сюда, ко мне — я схватила кинжал, я попыталась убить его… но он вцепился в меня, бросил на пол, начал полосовать… о, я больше ничего не помню — но ужасный, какой же он был ужасный!..

— Кто-нибудь видел фон Шиллера? — гневно сверкая темными глазами, вопросил де Севилья. Окружающие оглянулись — кроме немца, присутствовали все гости. Я заметил, как де Монтур посмотрел на девушку — его лицо выглядело еще более изможденным, чем обычно. Мне показалось странным, что у него одного не было при себе оружия.

— Итак, ищем фон Шиллера! — сердито воскликнул Дезмарт.

Половина присутствующих последовала за доном Винсенте в коридор. Мы начали с тщательного обыска всего замка — и нашли фон Шиллера в небольшом темном холле. Он лежал лицом вниз в темно-красном пятне, которое расползалось все больше и больше.

— Видать, какой-то дикарь добрался до него! — встревоженно пробормотал Дезмарт.

— Не городите чепухи, — буркнул дон Винсенте. — Ни один туземец не смог бы проникнуть в замок через солдатский кордон, да и все рабы ночуют в положенных им бараках за семью замками. Только Гола и горничная Изабеллы были в замке.

— Но кто еще мог сделать что-то подобное? — сердито воскликнул Дезмарт.

— Вы! — ответил я без колебаний. — Иначе почему вы так быстро выбежали из комнаты Марситы?

— Будьте прокляты за такой поклеп! — прорычал он и тут же выхватил шпагу, наставив острие мне в грудь. Но, как бы он ни был быстр, испанец оказался быстрее. Рапира Дезмарта звякнула о стену, а сам он застыл, как каменная статуя, — холодное острие клинка испанца коснулось его горла.

— Свяжите его! — бесстрастно призвал де Севилья.

— Опустите свой клинок, дон Флоренцо, — велел дон Винсенте, подступив на несколько шагов ближе, чтобы придать своим словам убедительность. — Синьор Дезмарт, вы один из моих ближайших друзей, но здесь я — закон, и я должен выполнять свой долг. Вы даете мне слово, что не сбежите?

— Даю вам слово, — спокойно ответил гасконец. — Я действовал опрометчиво. Сожалею. У меня не было намерения бежать, но коридоры и пассажи вашего проклятого замка, видит Всевышний, способны свести с ума, если слишком долго блуждать по ним…

Из всех присутствующих, наверное, только один человек поверил его словам.

— Господа! — де Монтур шагнул вперед. — Этот молодой человек ни в чем не виноват. Переверните тело нашего германского гостя…

Два солдата сделали, как он приказал. Де Монтур вздрогнул и указал на труп. Мы, остальные, бросили на него беглый взгляд и от ужаса тут же отвернулись.

— Мог ли человек сделать что-то подобное?

— С кинжалом… — начал было кто-то.

— Ни один кинжал не наносит таких ран, — отрезал испанец. — Немец был разорван на куски когтями какого-то страшного зверя.

Мы оглядывались по сторонам, словно ожидали, что из тени на нас выпрыгнет некий отвратительный монстр. Мы обыскали весь замок — каждый фут, каждый дюйм. Но мы не нашли никаких следов присутствия предполагаемого хищного животного.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что Гола запер дверь, и потребовалось почти полчаса, чтобы убедить его впустить меня. Отругав негра за такое странное для дикаря малодушие, я рассказал ему, что произошло. Он худо-бедно понимал по-французски и мог отвечать на диком диалекте, который не без гордости считал речью цивилизованного человека. С отвисшей челюстью и белыми от ужаса глазами он слушал, как я приближаюсь к кульминации рассказа.

— Джуджу! — испуганно прошептал он. — Зверо-человеко-морок!

Внезапно мне пришла в голову одна мысль. Я слышал смутные рассказы, не более чем намеки на легенду, в которой говорилось о дьявольском культе леопарда, который вроде как существовал на западном побережье. Ни один белый никогда не видел его последователей, но дон Винсенте рассказывал истории о людях-животных, одетых в шкуры леопарда, которые бродили по джунглям в полночь, выискивая себе жертву, а если таковую находили — жестоко убивали и пировали ее плотью. Мне стало не по себе, и я схватил Голу за грудки.

— Это был человек-леопард? — допытался я, энергично встряхивая его при этом.

— Господин, господин! — трясясь от страха, зашептал он. — Я ничего не сделал! Это все Джуджу, зверо-человеко-морок! Нельзя говорить про него много!

— Ну уж нет — ты расскажешь все, что тебе известно! — Ощутив вдруг приступ бешеной ярости, я начал трясти раба с такой силой, что он, перепуганный насмерть, пообещал мне выложить все как на духу.

— Они существуют!.. — начал он с выпученными от ужаса глазами. — Время зверолюдей — ночью, в час круглого глаза луны! Однажды негр вышел ночью из хижины — его не нашли. Никаких следов. Большой господин, дон Винсенте, сказал про это: леопард. Но из черных ему никто не поверил. Не было леопардов! Это зверолюд — он является, чтобы убивать! У него когти! Когда опять луна стала кругла, он забрался в одну из хижин на окраине. Разодрал горло женщине, убил ребенка. И все видели следы когтей — но опять большой господин им сказал: леопард! И потом снова луна стала круглой — и опять, и еще, и никто не видел следов леопарда — никто! Только человека следы! А теперь он здесь, в большом доме, у большого господина!

Я издал изумленный, недоверчивый возглас.

Гола еще раз подчеркнул, что сказал правду. Всякий раз человеческие следы цепочкой уходили прочь от места кровавой расправы.

— Тогда почему туземцы не сказали хозяину, чтобы он выследил преступника? — недоверчиво спросил я.

Гола понимающе посмотрел на меня и прошептал, подавшись вперед:

— Следы оставил человек в господских ботинках!

Даже если предположить, что Гола солгал, я почувствовал трепет необъяснимого ужаса. Кто же, по мнению туземцев, совершал эти страшные убийства?

И слуга ответил мне прямо:

— Дон Винсенте!

Голова у меня так и пошла кругом. Как же все это увязать? Кто на самом деле убил фон Шиллера и чуть не прикончил Марситу? Кто бы ни проник к ней, он явно хотел попросту расправиться с ней, а вовсе не надругаться над девушкой, как мы все поначалу решили.

Почему де Монтур предупредил нас? Очевидно, он знал о преступлении еще больше, потому что в конце концов ему удалось доказать нам, что Дезмарт невиновен.

Я вообще ничего больше не понимал.

Несмотря на попытки предотвратить утечку страшных подробностей, весть о резне распространилась среди туземцев. Они сделались беспокойными и нервными, и трижды в тот день дон Винсенте бил черных плетьми за отлынивание от положенных работ. В замке воцарилась тягостная атмосфера. Я подумывал пойти к дону Винсенте и рассказать ему о том, что поведал мне Гола, но решил еще немного повременить с этим.

Женщины в тот день оставались в своих комнатах, мужчины ходили беспокойные и угрюмые. Дон Винсенте объявил, что выставил двойную охрану и отправил отдельный контингент патрулировать коридоры замка. Я цинично подумал, что, если подозрения Голы подтвердятся, охрана не окажет большой помощи.

Я не из тех, господа, кто проявляет терпение в таких ситуациях. Я тогда был молод и горяч. Когда мы сидели за вечерней трапезой, я грянул о стол пустым бокалом и гордо всем объявил, что не испытываю страха ни перед кем, будь то даже не человек, а кровожадный зверь или сам сатана — посему ночью буду спать с раскрытой настежь дверью. Оповестив всех о моем намерении, я демонстративно удалился в свои покои, зло грохоча сапогами.

Снова, как и в первую ночь, пришел де Монтур. Лицо его было совсем как у человека, заглянувшего в самые зияющие врата ада.

— Я пришел, — сказал он, — чтобы просить вас — нет, месье, умолять вас! — пересмотреть ваше опрометчивое решение.

Я нетерпеливо покачал головой.

— Вы настроены решительно, так? Тогда я прошу вас сделать для меня кое-что еще. Когда я войду в свою комнату, я попрошу вас запереть дверь ко мне снаружи.

Я сделал то, о чем он меня просил, а затем вернулся к себе. Дав поручение Голе начистить и наточить кинжал и рапиру, я, твердо решив не ложиться спать, засел в большом кресле посреди полной темноты. Лязг точильни, над которой сгорбился мой новый слуга, помогал отогнать дремоту. Я долго раздумывал о странной просьбе де Монтура — он показался очень измученным и нервным, и в его глазах угадывались тени ужасающих тайн, доступных лишь ему одному. К тому же… де Монтур определенно не казался мне злонамеренным типом.

Вдруг мне пришла в голову мысль сходить к нему и выяснить, что он знает.

Вояж по темным коридорам дался мне нелегко, но я превозмог природный страх темноты и вскорости добрался до дверей в покои де Монтура. Оказавшись на месте, я позвал его, но никто не откликнулся. Протянутой рукой я нащупал клинья расщепленного дерева там, где должна быть монолитная дверь. Достав кремень, я высек искру — и начавший тлеть трут помог мне разглядеть: прочный засов был сорван, а тяжелая деревянная панель, совершенно разбитая, еле держалась на остатках петель.

И, очевидно, выломать ее пытались… изнутри!

Как и стоило ожидать, в комнате никого не оказалось.

Руководствуясь инстинктом, я быстро, но бесшумно — без обуви мои шаги были очень легкими — поспешил обратно в свою комнату. Подойдя к двери, я заметил, что в темноте передо мной что-то движется. Что-то ползло из бокового коридора, подкрадываясь все ближе и ближе.

В приступе паники я метнулся вперед и, никуда конкретно не метя, своим клинком стал полосовать темноту. Мой стиснутый до боли кулак ударился о чью-то голову, а потом чье-то тело шумно осело на пол. Еще одну искру высек я из огнива — оказалось, у моих ног в глубоком беспамятстве лежал человек… и это был сам де Монтур.

Я запалил настенный факел как раз к тому моменту, как он открыл глаза и встал предо мной на нетвердых ногах.

— Вы! — воскликнул я, сам едва понимая, что говорю. — Так это вы!..

Он лишь кивнул.

— Вы убили фон Шиллера?

— Увы… это был я.

Я отпрянул назад; от страха едва получалось дышать.

— Послушайте… — Он поднял руку. — Возьмите свою рапиру и пронзите мне сердце. Я уверен, никто не станет наказывать вас за это.

— Ну нет, я так не могу!

— Тогда вам следует сейчас действовать очень быстро. Вернитесь в свою комнату, как можно крепче заприте дверь. Поторопитесь! Он вернется!

— Кто это — он? — Я протянул ему руку. — Если он опасен, то и вам необходимо пойти со мной. Я не могу подвергать вас…

— Ни в коем случае! — де Монтур находился в полном отчаянии; мою руку он оттолкнул. — Поторопитесь! Мне удалось на время сбросить его, но он вот-вот вернется вновь. — Тихим шепотом, полным неподдельного ужаса, де Монтур добавил: — Да он ведь… он ведь вылезет прямо сейчас!

И тут на меня взаправду нахлынуло предчувствие чего-то потустороннего, чуждого людской природе — совершенно инакового, насылающего дикий, панический страх.

Де Монтур стоял передо мной на негнущихся ногах, с отведенными назад руками и сжатыми кулаками. Под его кожей проступили сильно напряженные мышцы, глаза вдруг расширились и зрачки стали ýже, а на лбу выступили жилы, как при больших физических нагрузках.

Оглянувшись, я, к своему ужасу, понял, что бесформенное, безымянное нечто, словно бы из ниоткуда возникшее, приняло смутную форму! Тенью оно двигалось к де Монтуру — и, когда их уже ничто не разделяло, слилось с ним, стало единым целым с этим мужчиной!

Де Монтур пошатнулся и сделал глубокий вдох. Затем он повернулся ко мне — о, молю Бога, чтобы мне больше никогда не пришлось смотреть в такую рожу, как эта!

Отвратительный, насквозь звериный лик предстал моим глазам. Его очи полыхали угрюмой решимостью, в пасти сверкали — нет, не человеческие зубы: заостренные клыки хищного животного!

Молча это существо — я просто не могу называть его человеком — подкралось ко мне. Его плавные движения напомнили мне волчьи. От страха у меня перехватило дыхание. В тот момент, когда зверь бросился на меня, я отпрыгнул назад, к проему двери, и захлопнул ее, закрыв на замок. Всем весом своего тела я налег на преграду, в то время как ужасное существо снова и снова с рычанием кидалось на нее.

Наконец натиск ослаб, и я услышал, как чудовище осторожно двинулось по коридору прочь. Слабый и измученный, я сел, подождал и прислушался. Через открытое окно дул легкий ветерок, а вместе с ним приходили и все ароматы Африки — и восхитительно пряные, и отвратительные. Со стороны туземной деревни доносилась музыка барабанов. Чуть выше по реке, глубже в чаще, ей отвечали другие барабаны. Вдруг джунгли огласил долгий, высокий вой волка. Он звучал ужасно неуместно здесь и поверг мою душу в смятение.

На рассвете до смерти перепуганные жители деревни рассказали о молодом туземце, которого ночной нападавший чуть не разорвал на куски. Бедняге удалось спастись только благодаря слепой удаче. Я немедленно отправился на розыски де Монтура.

По дороге к нему я встретил дона Винсенте. Он был расстроен и полон гнева.

— В замке творится какая-то дьявольщина последнее время, — пожаловался он. — Этой ночью — я больше никому об этом не рассказывал! — кто-то подскочил сзади к одному из охранников, сорвал с его плеч кирасу и согнал со сторожевой башни. Кроме того, вчера кто-то запер де Монтура в его комнате — ему пришлось выломать дверь, чтобы выйти. — Дон побрел дальше, бормоча что-то себе под нос, а я продолжил свой путь вниз по лестнице, более растерянный, чем когда-либо.

Де Монтур сидел на табурете и смотрел в окно. Он выглядел неописуемо измученным. Его длинные волосы были растрепаны, одежда помята. Меня пронзила дрожь, едва я узрел его обломанные ногти и выцветшие темно-красные пятна на коже рук.

Он поднял глаза и жестом предложил мне сесть. Я вгляделся в его мученическое лицо, но никаких следов того кошмара, что предстал передо мной ночью, не отметил.

После минутного молчания он заговорил:

— Я расскажу вам свою странную историю. Никогда раньше она не облекалась в слова, и вы — первый, кто ее услышит. Впрочем, я не надеюсь, что вы поверите хоть слову, — думаю, все будет ровно наоборот. Много лет назад военная миссия привела меня на север Франции. Я был предоставлен самому себе, мне пришлось пробираться через Вильферский лес, кишащий разбойниками. Но в ту роковую ночь меня настигли не они, а бесчеловечное, ужасающее отродье — оборотень. Мы схватились с ним в свете полуночной луны, и в конце концов я убил его. Но вот проблема: если оборотень будет убит в человеческом облике, его дух будет преследовать убийцу до скончания веков. Однако если он умрет в облике волка, ад поглотит его. Настоящий оборотень — это не человек, способный принять облик волка, а волк, принимающий облик человека! Послушайте меня внимательно, мой друг, ибо теперь я открою вам свои тайные, черные знания, полученные через бесчисленные ужасные деяния в мрачных тенях полуночных лесов, по которым бродят разнообразные звери и полузвери.

В самую раннюю пору наш мир был странным, нестабильным. По первобытным лесам бродили гротескные твари. Изгнанные из других миров бесчисленные демоны и фурии поселились в этой новой, более молодой юдоли. Долгое время среди них царили раздоры, и в конце концов, растратив и истерзав собственные исконные формы, эти силы принялись занимать те пустые оболочки, что природа юного мира предоставила им: зверей, птиц… людей — в числе прочих. Битва возобновилась с новой силой — долгая, яростная. Человек в ней победил — сверг всех могучих драконов и попрал самое безжалостное зверье. Соломон, который был мудрее, чем кто-либо прежде него, повел людей в последнюю великую битву и благодаря своей мудрости сумел победить врагов, взять их в плен и даже приручить. Но не всех, далеко не всех. Те же волки носят в себе демонов с тех самых доисторических пор. С течением времени волк и демон слились воедино. Демон больше не мог по своему желанию покидать тело волка. Во многих случаях дикость волка побеждала изощренность демона и порабощала его, так что волк снова становился лишь зверем — свирепым, хитрым, но всего лишь зверем. Но оборотней много и по сей день, они обучились хитростям. Когда восходит полная луна, они могут принять людское обличье — полное или частичное. Стоит ночному светилу на убыль пойти — натура бесхитростного зверя берет верх над злобной силой: оборотень вновь превращается в обычного волка. И если эту двуединую тварь убить, когда она в обличье человека, то демон получит свободу преследовать того, кто лишил его привязки к звериному телу, на протяжении долгих веков.

Так вот — я думал убить чудовище после того, как оно явит свой истинный облик. Но я поторопился! Луна хотя и приблизилась тогда к зениту, но еще не достигла его, а демон еще не принял полностью волчью форму! И в следующее же полнолуние я начал ощущать некое довлеющее надо мной влияние, странное и зловещее. В воздухе витала беда, и я буквально ощущал, как мое тело перестает принадлежать одному лишь мне!

Однажды ночью в маленькой деревушке посреди большого леса лунный морок полностью овладел мною. Стояла ночь, идеально круглая луна парила над чащей. В отсветах ее я увидел нечто странное — как ко мне направляется призрачное, чуть светящееся облако, своими очертаниями повторяющее силуэт волка. Оно явилось будто из ниоткуда, возникло из воздуха… Я почти ничего не помню из того, что произошло потом. Смутно припоминаю, как выбрался на тихую улицу, как боролся, как недолго и тщетно сопротивлялся мой противник, а остальное — все как в багровой дымке. На следующее утро, придя в себя, я обнаружил, что моя одежда и руки перепачканы багровым. В деревне испуганный шепоток местных оповестил меня о том, что ночью за околицей свирепый зверь разорвал милующихся на сеновале — возможно, огромный волк.

Из той деревни я бежал в ужасе, но — бежал не один. Днем я не чувствовал, как меня подгоняет мой страшный похититель, но всякую ночь полнолуния бежал в леса — уже не я сам, но страшная тварь, убийца людей, изверг в получеловеческом теле.

Боже, какие битвы с ним я вел! Но всегда чудовище одолевало меня и гнало с жадностью за новой жертвой. А после того, как луна утрачивала полноту, власть этого существа надо мной внезапно прекращалась — чтобы возобновиться по прошествии изведанного цикла!

С тех пор я скитаюсь по миру — бегу, спасаюсь, тщусь убежать. И всегда волчий демон следует за мной, овладевая мною в полнолуние. Боги, какие страшные деяния я совершил! Я бы уже давно свел счеты с такой проклятой жизнью, но не смею, ибо душа самоубийцы проклята вдвойне, а демон не оставит меня даже в адских широтах. Что, если мое мертвое тело будет вечно бродить по земле, движимое вселившейся в него душой оборотня — есть ли на свете вероятность ужаснее? Более того — я, кажется, невосприимчив к оружию людей. Мечи пронзали меня, кинжалы рубили меня; я весь в шрамах — но ни разу никто не сразил меня наповал. Однажды в Германии меня арестовали и заточили в каземат. Мне пообещали отрубить голову — с какой бы радостью я принял эту участь! Увы, я долго пробыл там, долго — пока не настало полнолуние. Демон вновь вселился в меня. Ему ничего не стоило порвать железные цепи, взломать засовы — я перебил тюремную стражу и бежал… Я странствовал по всему миру, сея лишь страх и смерть на своем пути. Решетки и цепи не способны меня удержать. Кровожадный демон связан со мной до конца времен.

В отчаянии я принял приглашение дона Винсенте. Видите ли, о моей ужасной двойной жизни не знает никто: ни одна живая душа не узнала бы меня в обличье демона, а из тех, кто наблюдал меня в нем, лишь единицы прожили хоть сколько-то долго, чтобы еще успеть поделиться пережитым… Мои руки обагрены, моя душа обречена на вечное пламя, мой разум разрывается от раскаяния за мои преступления. И все же я ничего не могу сделать, чтобы помочь себе. Конечно, Пьер, ни один человек не знал такого ада, какой ведом мне.

Да, это я убил фон Шиллера и почти убил Марситу. Что меня остановило — не могу сказать, ибо прежде я умерщвлял без разбору и мужчин, и женщин. С вашей стороны будет очень благоразумно прямо сейчас — покуда я человек, а не неуязвимый полуволк, — оборвать мои страдания. Поверьте, я благословлю вас, испуская последний вздох.

— Я все еще не могу убить безоружного человека, ничего лично мне не сделавшего! — вскричал я.

Губы де Монтура искривила горькая усмешка:

— Нет?.. Стоило ожидать. Как бы там ни было, теперь вы знаете мою историю.

Да, теперь я знал — и от этого знания просто голова шла кругом. Оставляя де Монтура, я не мог сказать, правильно ли поступаю. Скорее всего, со временем живущий внутри него оборотень погубил бы нас всех, однако я не мог заставить себя рассказать обо всем дону Винсенте.

В глубине души мне было жаль нормандца.

Итак, я хранил молчание, и через несколько дней мне подвернулся случай встретиться с хозяином замка и поговорить с ним. К тому времени этот черный дьяволенок, Гола, начал проявлять плохо скрываемое волнение, как будто отчаянно хотел рассказать о чем-то, но не мог — или же не осмеливался. Его будто слегка настораживал де Монтур, да и меня поначалу — но я вскоре обрел присутствие духа и неожиданно для себя крепко сдружился с этим отчужденным от жизни, угрюмым человеком.

Шли дни. Мы пировали, пили, выезжали на охоту, и вот однажды вечером де Монтур пришел ко мне и молча указал на восходящую луну.

— Послушайте, — сказал он, — у меня возникла идея. Я сделаю вид, будто отправляюсь в джунгли на охоту, буду отсутствовать несколько дней. Но той же ночью я вернусь в замок, и вы должны будете запереть меня в подземелье, которое используют как склад.

Так мы и поступили. Два раза в день я ухитрялся незаметно пробираться к нему, неся воду и снедь. Де Монтур настаивал на том, чтобы и при свете дня не покидать погреба, — да, демон ни разу не овладевал им в дневное время и, скорее всего, был бессилен под солнцем, но и этот исчезающе малый риск нормандец пожелал исключить.

В это время я начал замечать, что мерзкий Карлос, тот племянник дона Винсенте, с повадками вертлявой крысы, настойчиво навязывается своей двоюродной сестре Изабелле, воспринимавшей его ухаживания с явной неприязнью. Я откровенно презирал его и мог бы вызвать на дуэль в любой момент, но решил, что это не мое дело. Изабелла же, казалось, боялась этого неприятного типа.

Мой старый друг Луиджи страдал от любви к этой стройной миловидной девушке, но Изабелла делала вид, что не обращает на это внимания, и бедняга томился все сильнее день ото дня.

Де Монтур, заточенный по собственной воле в погребах, ночами пытался взломать крепчайшие засовы на своей двери, а днем отсыпался в изнеможении.

А дон Флоренцо де Севилья бродил по двору замка — мрачный, как Мефистофель.

Прочие же гости скакали верхом, пьянствовали и затевали свары.

А Гола всюду следовал за мной с таким видом, будто набирался духу поделиться чем-то очень важным, — и что, скажите, удивительного в том, что нервы мои были на пределе?

Рабы тоже мрачнели день ото дня, становясь все более неуступчивыми и дерзкими.

Однажды ночью, незадолго до полнолуния, я спустился в подземелье, где взаперти до сих пор томился несчастный де Монтур. Узник поднял на меня взгляд запавших глаз.

— Смелый поступок, — заметил он, — навестить меня ночью.

Пожав плечами, я сел. Сквозь крохотное зарешеченное окно в погреб проникали запахи и звуки африканской ночи.

— Чертовы барабаны туземцев, — заметил я, — последнюю неделю почти не умолкают.

— Они волнуются и боятся, — сказал узник, — а под гнетом этих двух чувств ими сложно будет управлять. Вы заметили, что Карлос частенько бывает у них?

— Нет, право слово! Но сдается мне, между ним и Луиджи зреет ссора, ведь Луиджи ухаживает за Изабеллой…

Так мы беседовали, но вдруг де Монтур помрачнел, и ответы его сделались крайне односложными. Взошедшая луна заглянула в зарешеченное окно, свет упал на лицо бедного нормандца. И тут когтистая лапа ужаса сжала мое сердце. На стене позади него проявилась тень — ее очертания отчетливо напоминали волчью голову!

В тот же миг де Монтур почувствовал близость демона. С воплем он вскочил с пола. Остервенелой жестикуляцией он призвал меня запереть дверь — дрожащей рукою я толкнул ее от себя и запер, и тут же почувствовал, как зверь всем весом обрушился на нее изнутри. Взбегая по лестнице вверх, я слышал неистовый рев и удары в дверь за спиной. К счастью, массивной, обшитой сталью преграде удавалось пока гасить натиск оборотня.

Стоило мне вернуться к себе, в спальню следом за мной влетел Гола. Задыхаясь от спешки, он рассказал мне то, о чем молчал в последние дни. Выслушав его, я немедленно бросился на поиски дона Винсенте.

Оказалось, что Карлос попросил хозяина замка отправиться вместе с ним в деревню — провести сделку по продаже горстки рабов. О том мне сообщил дон Флоренцо де Севилья. В ответ я кратко пересказал ему то, что поведал мне Гола, и испанец тут же присоединился ко мне. Вместе мы выбежали из замковых ворот, попутно сообщив новость стражникам, и помчались к деревне.

Ах, дон Винсенте, дон Винсенте, осторожнее! Держите шпагу наготове! Как глупо, как неимоверно глупо покидать замок ночью в компании подлеца Карлоса!..

Мы нагнали их уже на самых подступах к деревне.

— Дон Винсенте, — воскликнул я, — немедля вернитесь в замок! Карлос задумал предать вас в руки туземцев! Гола сказал мне, что он жаждет заполучить ваши богатства и Изабеллу! Один туземец проболтался ему о следах ног, обутых в сапоги, на месте убийств, и Карлос убедил черных, будто убийца — вы! Сегодня ночью туземцы замыслили восстать и вырезать всех в замке, кроме Карлоса! Дон Винсенте, я предельно серьезен!..

— Карлос, это правда? — в изумлении спросил дон Винсенте.

Отступник издевательски усмехнулся.

— Да, этот болтун выложил все как на духу, — ответил он, — но вам это не поможет. А ну!.. — С раскатистым возгласом он бросился на дона Винсенте, но в лунном свете сверкнула сталь — и шпага испанца пронзила Карлоса, прежде чем он успел сделать хоть что-нибудь.

И тут нас окружили тени. Мы оказались — спина к спине, со шпагами и кинжалами — втроем против сотни. Тут и там засверкали наконечники копий, ожесточенный вопль рвался из глоток дикарей. Тремя выпадами я уложил троих — и тут же пал, оглушенный ударом палицы. Миг — и прямо на меня рухнул дон Винсенте: два копья пронзили его плечо и ногу. Дон Флоренцо стоял над нами, клинок шпаги в его руках ожившей молнией разил налево и направо, пока из замка не подоспел отряд солдат. Берег тут же был расчищен от туземцев, и нас понесли в замок.

Черные орды наступали стремительно, копья мелькали, как стальные волны, громовой рев дикарей поднимался к самым небесам. Раз за разом они взлетали по склонам, огибали ров, пока не переваливали за частокол. Огонь сотен защитников замка отбрасывал их назад.

Туземцы подожгли разграбленные склады, и пламя озарило ночь куда ярче, чем холодный лунный свет. Еще один большой склад стоял на другом берегу реки. Собравшаяся вокруг орда принялась ломать двери и стены, учиняя грабеж.

— Хоть бы факел на него бросили, — сказал дон Винсенте. — Там ведь нечем поживиться, кроме нескольких тысяч фунтов пороха! Не рискнул хранить его на нашем берегу. По наши души явились все племена, живущие у реки и вдоль побережья, а все мои корабли — в море. Какое-то время мы, конечно, продержимся, но рано или поздно они хлынут через частокол и казнят нас.

Я поспешил в погреб, к заключенному там де Монтуру. Замерев у двери, я окликнул нормандца, и он пригласил меня войти. Судя по голосу, демон на время оставил его.

— Чернь бунтует! — выкрикнул я.

— Это я понял, мой друг! Лучше скажите — как идет бой?

Я изложил ему подробности предательства Карлоса и битвы, упомянул о пороховнице за рекой. Де Монтур вскочил на ноги.

— Клянусь своей истерзанной душой, — вскричал он, — я рискну еще раз сыграть в кости с дьяволом! Скорее выведите меня из замка — я переплыву реку и подорву этот склад!

— Но это безумие! — воскликнул я. — Между рекой и частоколом — тысячная орда черных, а по ту сторону их втрое больше будет! И воды реки кишат крокодилами!

— Однако я попробую, — сказал он. Лицо его озарилось светом надежды. — Если мне удастся добраться туда, осаждающих станет на тысячу меньше, а ежели погибну — дух мой обретет свободу. Возможно, за то, что я отдам жизнь ради других, мне простится хоть малая толика грехов. Но поспешим — демон возвращается, я уже чувствую его гнет! Скорее!

Мы устремились к воротам замка, и на бегу де Монтур скрипнул зубами, как человек, напрягшийся до предела сил. Добежав до ворот, он присел и прыгнул наружу. Дикие вопли туземцев встретили его за стеной. Стражники дружно разразились возмущенными криками при виде наших безумств. Вскарабкавшись на частокол, я увидел, как нормандец тотемным столбом возвышается над двумя дюжинами бездумно несущихся в лобовую атаку дикарей-копьеносцев.

Затем в небо взвился жуткий волчий вопль, и де Монтур бросился вперед. Туземцы замерли в ужасе. Прежде чем кто-либо из них успел пошевелиться, он оказался среди них. Раздались дикие крики — не ярости, а ужаса.

Застывшие в изумлении защитники замка не открывали огня.

Де Монтур прорвался прямо сквозь отряд чернокожих. Когда те дрогнули и бросились врассыпную, многим искалеченным было уже не до бегства. Сделав дюжину шагов вслед за дикарями, де Монтур замер — и затем, осыпаемый градом копий, развернулся и бросился бежать к реке.

В нескольких шагах от реки путь ему преградил еще один отряд черных. Ненасытное пламя, пожиравшее горящие дома, прекрасно освещало эту сцену. Брошенное копье попало нормандцу в плечо. Не замедляя шаг, он вырвал копье из раны, насадил на него, точно на пику, ближайшего негра, перескочил через его труп и кинулся на остальных.

Дикари не могли противостоять белому человеку, управляемому дьяволом. С криками они бежали, и де Монтур, налетев на спину одного из них, повалил жертву на землю. Когда с ней было покончено, он поднялся, пошатнулся и бросился к берегу реки. На мгновение он остановился там, а затем исчез в тени.

— Во имя дьявола! — выдохнул дон Винсенте за моим плечом. — Что же это за человек? Ведь это де Монтур?

Я кивнул. Дикие вопли туземцев едва не заглушали треск выстрелов. К складу на том берегу стекалась многолюдная толпа.

— Похоже, — произнес дон Винсенте, — они задумали все разом ринуться на штурм и перевалить за частокол…

И тут грохот буквально поглотил его слова; этот сокрушительный звук будто вспорол сам небосвод и изрыгнул искры навстречу затрепетавшим звездам. Даже сам замок — добротный, основательно построенный — пошатнулся от взрыва. Эхо прокатилось по округе и сгинуло в растревоженных джунглях, истончилась пелена дыма… Там, где была пороховница, осталась лишь огромная воронка в земле.

Я мог бы рассказать о том, как раненый дон Винсенте нашел в себе силы собрать всех солдат, повел войско по склону и обрушился на объятых ужасом черных — тех, что еще не погибли и не оглохли при взрыве. Мог бы рассказать о том, как он перебил большую их часть, как победоносно гнал их до самых джунглей.

Я мог рассказать, господа, о том, как я отделился от группы и забрел далеко в джунгли, не в силах найти дорогу обратно на побережье, и как меня захватила бродячая банда похитителей рабов, и как я сбежал. Но это не входит в мои планы. Рассказ получился бы слишком длинным, а я сейчас говорю именно о де Монтуре.

Я много думал о том, что произошло, и гадал, действительно ли де Монтур добрался до пороховницы, чтобы взорвать ее, — или это было лишь делом случая.

То, что человек мог переплыть эту бурную реку, кишащую рептилиями, каким бы дьяволом он ни был, казалось невозможным. И уж если он взорвал хранилище, то должен был исчезнуть с лица земли вместе с ним.

И вот однажды ночью, продираясь сквозь джунгли, я увидел берег, а рядом с ним — маленькую полуразвалившуюся хижину из соломы. Я пошел к ней, думая переночевать там, если позволят вездесущие насекомые и ядовитые рептилии.

Я вошел в дверной проем и тут же остановился. На импровизированном табурете сидел мужчина. Он поднял голову, когда я вошел, и лучи луны упали на его лицо.

Я попятился, трепеща от ужаса. Это был де Монтур, и луна была полной!

Я стоял, не в силах бежать; он поднялся и подошел ко мне. Лицо его, хотя и изможденное, как у заглянувшего в ад, было лицом… здравомыслящего человека.

— Входите, друг, — сказал он, и в его голосе звучало великое спокойствие. — Входите и не бойтесь меня. Волчий демон покинул меня навсегда.

— Но скажите мне, как такое произошло? — воскликнул я, схватив его за руку.

— Я выдерживал страшный натиск, когда бежал к реке, — ответил он, — ибо бесплотная тварь обуздала меня и призывала впутаться в кровавое побоище против туземцев. Но душой и разумом я на краткое время смог одержать победу — и этого времени мне хватило, чтобы воплотить замысел в жизнь. И я верю, что добрые святые в тот момент пришли мне на помощь, ибо я жертвовал собой во имя других. Я прыгнул в реку и поплыл, и крокодилы вмиг окружили меня; вновь оказавшись во власти демона, я дрался с ними в воде… но затем, совершенно нежданно, его хватка на мне ослабла!

Выбравшись на берег из воды, я запалил склад. Взрыв отшвырнул меня прочь на сотни футов, и несколько дней я просто блуждал по джунглям в беспамятстве. И когда наступило полнолуние… неизбежная пора… я не ощутил на себе гнета волчьего изверга. Так что я теперь свободен — свободен! — Чудесная нота возвышенного ликования прозвучала в его словах: — Моя душа вольна — и теперь, как это ни невероятно, демон лежит утопленным на дне реки в туше одного из тех аллигаторов!

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1925 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, апрель 1926-го. Был написан после «Случая в Вильферском лесу», прямым продолжением которого и является. С текстом была связана интересная история из биографии автора: 20 января 1926 года Говард получил от редактора “Weird Tales” Фарнсворта Райта письмо, в котором тот сообщал, что номер журнала за апрель готов почти полностью, в том числе и обложка с иллюстрацией к рассказу Говарда. Однако сам текст художник не прислал, поэтому Райт запросил у автора черновик истории. У Говарда не осталось черновика, однако он, обладавший фотографической памятью, в течение нескольких дней написал рассказ заново и выслал редактору.

На начальном этапе существования “Weird Tales” (основан журнал был в 1923 году) истории об оборотнях были очень популярны и попадали чуть ли не в каждый номер, однако «Волкоглава» редактор Фарнсворт Райт отметил особо еще на стадии предпечатной подготовки, анонсировав эту публикацию еще в декабре 1925 года в разделе писем: «Те, кому по нраву истории о вервольфах, <…> предвкушайте великолепную историю Роберта И. Говарда “Волкоглав”. В ней мистер Говард пишет об оборотнях с точки зрения, которая никогда ранее не использовалась в литературе». Трудно сказать, действительно ли новаторство Говарда столь существенно, но стоит отметить, что подход к фигуре оборотня как к животному, способному превращаться в человека (или, как в настоящем случае, — к мстительному духу животного, способного превращать человека в зверя), действительно не встречался ни в одном из подобных рассказов, публиковавшихся в “Weird Tales”, и близок скорее не к популярной трактовке образа тех лет, а к древнеазиатской мифологии, где оборотни изначально являются некими потусторонними существами полуживотной природы, а не людьми, обращенными при помощи укуса, знахарства или проклятия. Также в этом рассказе отмечаются те характерные черты изложения, которые исследователями его творчества в конце ХХ — начале XXI века будут оцениваться как «проявления крайней степени расизма» (см. комментарий к рассказу «Черный Ханаан»). Так или иначе, согласно читательскому голосованию, «Волкоглав» занял второе место среди всех рассказов в апрельском выпуске “Weird Tales” за 1926 год. Для молодого писателя, который опубликовал в журнале всего лишь третью свою работу, это было значительным успехом.

Гадина из сна

Ночь была странно тихой. Когда мы сидели на широком крыльце, глядя на обширные тенистые пастбища, эта тишина проникала в самое сердце, и долгое время никто ничего не говорил.

Долго ли, коротко ли, над темными горами, раскинувшимися на восточном горизонте, опустилась слабая светящаяся дымка, и совершенно неожиданно взошла большая золотая луна, осветив сцену призрачным светом. Черные стволы могучих деревьев в этом свете напоминали зияющие узкие проемы, уводящие незнамо куда. Легкий ветерок дул с востока, превращая нескошенную траву в море, полное длинных мягких волн, смутно различимых в лунном свете. На крыльце кто-то вздохнул — отрывисто, хрипло, будто даже с отзвуком болезненного стона, — и мы все вздрогнули и огляделись.

Фейминг наклонился вперед и вцепился в подлокотники кресла. Его лицо выглядело странно чужим и бледным в призрачном свете; он прикусил губу так, что по подбородку стекало несколько капель крови. Мы посмотрели на него с изумлением, и вдруг его сотряс короткий, рычащий смех.

— Не надо пялиться на меня, точно стадо глупых овец! — раздраженно сказал он и резко, как и начал, перестал смеяться. Мы все больше пугались и не знали, что сказать в ответ, и в следующее мгновение он снова выпалил: — Прежде чем прозовете меня за глаза сумасшедшим, выслушайте-ка мою историю! И не вздумайте перебивать — это касается всех! Я просто хочу выкинуть все это из головы. Знаете, я человек простой, и мне до заправского фантазера далеко, но кое-что — плод воображения, так ведь говорят? — меня преследовало с самого детства. Этот сон!..

Он нервно поерзал на стуле и пробормотал:

— Сон! Ей-богу, какой сон! В первый раз… Нет, на самом деле я не могу вспомнить, когда мне это приснилось в первый раз. Сколько себя помню, мне снился этот адский сон. Ну, выглядит в нем все так. Стоит на пригорке этакий домик с верандой — посреди, значит, широ-о-окого луга. Вполне в здешнем духе, да только сон мой происходит не у нас, а в Африке. Живу я в том доме с индусом — он, кажется, слугой мне приходится. Как, значит, меня в Африку угораздило забраться — наяву никогда не помню, хотя во сне точно знаю, как свои пять пальцев. Вообще, если в сон попадаю — помню, кто я там и как жил… А вот как проснусь — забывается вот эта вся подноготная, выветривается из головы — хоть тресни. Но одну подробность вроде помню: и сам я с законом во сне не в ладах, и индус мой. Оба мы от кого-то, значит, прячемся. Где точно в Африке наш дом стоит — опять же, только во сне и знаю. Домишко мелкий, всего-то пара комнатушек в нем, и стоит на холме — ну, я уж упомянул. Других холмов таких нет рядом — пастбища аж до самого горизонта тянутся, сколько глаз хватает, и в одних местах там трава по колено, а в других — по пояс.

Сон всегда начинается с того, что я поднимаюсь на холм, пока солнце медленно садится. Я несу сломанное ружье и только что вернулся с охоты, которую отчетливо помню во сне, но напрочь забываю наяву! Как будто занавес какой поднимается — и все, я на сцене, я в игре, и мне подсовывают роль совершенно другого человека, которую я никогда спецом не учил, но во что бы то ни стало должен вспомнить. Вспомнить, что там у этого персонажа моего было, какой он был в прошлом и что привело его к такому настоящему.

И — черт возьми! Сами же знаете, у большинства людей сны происходят в глубине их сознания, и они прекрасно понимают, что это всего лишь сны. Каким бы ужасным ни был кошмар — знают ведь, что он закончится и не будет грозить им ни помешательством, ни смертью. Но в этом конкретном сне такой уверенности нет. Говорю вам, в нем все так живо, так подробно, что я иногда задаюсь вопросом, не моя ли это настоящая жизнь… Может, вот это всё, что сейчас, — сон? Но нет, быть такого не может — иначе я был бы мертв много лет назад!

Итак, как я уже сказал, я поднимаюсь на холм… Первое, что бросается мне в глаза, — что тропа довольно необычная, потому что на самом деле это какая-то неровная борозда, по которой я иду вверх по склону, и выглядит она так, будто осталась после чего-то очень тяжелого, которое туда, наверх, сволокли. Но мне-то до таких мелочей во сне особого дела нет — я, значит, хожу, горюю, что винтовке моей кранты, а это ж единственное при мне оружие, и теперь покуда новую не добудешь — не поохотишься… В общем, я помню отдельные мысли, впечатления — но это же все отрывки, кусочки, из них никак мне целой картины не сложить, пусть даже и хочется так, что невмоготу! Ладно… Значит, дохожу я во сне до вершины холма, захожу к себе в дом — двери распахнуты, а индуса моего нет. В гостиной кавардак, стулья поломаны, стол опрокинут. Кинжал слуги в половице торчит, но крови нигде не видать.

Дело такое — в каждом отдельно взятом сне я не помню, как у меня дела в других, прежних снах складывались, как порой бывает у людей. Все всегда происходит словно в первый раз. И все события я воспринимаю так же ярко, будто мне впервой. И вот стою я посреди жуткого этого погрома и ничегошеньки не понимаю. Индуса нет, но кто ж его у меня увел? Будь это набег черномазых — они бы тут все растащили, а сам дом подожгли бы. Будь это лев, из саванны набежавший, — кровь бы осталась! И вдруг вспоминаю я ту борозду, что по холму наверх волочилась, и волосы дыбом встают — ясное дело, гадина это была, огромная змеюга! Наверх вползла, не иначе! И как только вспоминаю я ко всему, каких эта борозда была размахов, — на лбу пот холодный проступает и руки дрожат, что ту бесполезную сломанную винтовку держат…

Бегу я в дикой панике к двери, и единственная мысль — поскорее убраться подальше. Но солнце уж село, сумерки укрыли мраком пастбища… где-то там, в высокой траве, таится этот ползучий ужас, выжидая. Боже правый!

С несвойственной ему истовостью Фейминг разразился бессвязной молитвой, и все мы подпрыгнули, только теперь осознав, насколько захватил и напряг нас его рассказ. Тем временем он продолжил:

— Я запираю двери и окна, зажигаю лампу, встаю посреди комнаты. Стою что твоя статуя, жду и слушаю. И вот, долго ли, коротко ли — всходит луна, ее слабый свет проникает в окна. А я все стою, стою… Ночь очень тихая — почти как сегодня. Время от времени по траве бежит этакий ветерок-шепоток, и каждый раз я от него весь напрягаюсь, кулаки до боли стискиваю, аж ногтями кожу на ладонях вспахиваю — капает кровь… Стою я так, жду и слушаю, но нет — этой ночью она не приползет, не бывать тому! — Эти последние слова он почти что выкрикнул во весь голос, но они-то и разбили оторопь — напряжение покинуло нас, заставив облегченно выдохнуть.

— Я решил так: ежели ночь переживу, рано утром пойду искать гадину. Но вот утро за окном, а у меня уж былой удали нет. Понятия не имею, куда эта огромная тварь уползла, и уж точно не хватит мне духа встретиться с ней без всякого при себе оружия. Так что застрял я у себя дома, прямо как в капкане, — застрял и смотрю, как солнце ползет неумолимо по небу, клонится к горизонту. Бог мой, да если бы я только мог попросить светило так не торопиться! И вот небосвод гаснет, длинные тени стелются по траве. У меня кружится голова от страха, и задолго до того, как пропадает последний луч, я снова запираю двери, окна, зажигаю лампу… Свет в окнах наверняка приманит змею ко мне, но стоять в полной темноте я подавно не смогу… просто вот так стоять посреди своей комнаты — и ждать.

Фейминг сейчас выглядел так, словно наяву попал в лапы какой-то ужасной силы, и его рассказ после мнимого спада напряжения снова заставил нас ощутить тревогу. Он выдержал невыносимо долгую паузу, облизал губы и продолжил голосом чуть громче шепота:

— Я понятия не имею, как долго я стою там, время течет, и каждая секунда — это век, каждая минута — маленькая вечность, и каждая новая вечность длиннее прежней. И вот тогда — о боже! — что это?

Он наклонился вперед, так что лунный свет нарисовал на его лице ужасную маску. Испуганное выражение, с которым он глядел в ночь, заставило всех нас задрожать, и мы через одного стали украдкой оглядываться через плечо.

— На этот раз — не просто ночной ветер шелестит, — прошептал Фейминг. — Что-то эту траву заставляет шуршать — будто по полю тащат что-то большое… длинное… тяжелое. И вдруг — шорох, прямо где-то у крыши дома, а потом — чуть тише — перед дверью… Скрипят петли, дверь медленно прогибается вовнутрь… сперва чуть-чуть… потом еще немного…

Фейминг вытянул руки перед собой, как будто пытался опереться на что-то, и тяжело задышал.

— Я знаю: надобно мне налечь на дверь и всеми правдами и неправдами держать ее запертой, да вот только не могу я шелохнуться! Стою там, как корова на убой, а дверь все скрипит и скрипит… но не поддается! Не попасть гадине просто так в дом!

Снова облегченный вздох прошел среди нас, слушателей. А рассказчик протер потный лоб дрожащей рукой.

— Всю ночь посреди комнаты торчу, неподвижный, как картина, разве что иногда поворачиваюсь на звук — пытаюсь понять, где эта гадина теперь шуршит. Слежу за звуком не только ушами, но и глазами — да, оказывается, бывает и такое! Иной раз совсем его не слышу, вроде как даже на несколько минут он стихает. Но я тогда совсем уж от страха весь обомлеваю — а ну как она пробралась-таки ко мне, сюда? Верчу головой по сторонам, хотя — уж не знаю, с чего вдруг — страшно боюсь шуметь, и не оставляет чувство, будто отродье это где-то прямо за спиной. И снова где-то что-то шуршит, и снова я на месте замираю…

А потом наступает такой момент, когда я сам себя осознаю во сне, — когда разум, что по яви меня ведет, первый и единственный раз прорезается в этом мороке. До этого я вовсе не понимаю, что сплю, все для меня реально — а потом вдруг отстраняюсь, подмечаю, что не все тут гладко, и буквально вижу эти тропинки, по которым откуда-то издалека приходят ко мне все эти змеиные наваждения. И сам я — эго мое, или как там говорят? — как бы надвое разваливаюсь: обе половины друг от друга не зависят, и рука правая не ведает, что творит левая, хоть они и из одного тулова растут. Вот только я-спящий с собой-бодрствующим-во-сне повязан, и дела наши плохи… это уже не просто тропинки, это цепи, узлы — по ним от меня к другому себе и жизнь, и мысль течет… знаю-знаю: не так-то просто это уразуметь и объясняльщик из меня не ахти какой… в общем, я чувствую — и та моя часть, что во сне, и тот я, что сейчас перед вами, — что оба мы можем умереть от этой гадины, вот настолько крепко сцеплены.

Пока я стою во сне, меня охватывает непреодолимый страх, и я уверен, что скоро змея поднимется и будет смотреть на меня через окно. Во сне я знаю, что если такое произойдет — я сойду с ума. И это впечатление закрепляется в моем реальном уме с такой силой… не всегда оно одинаково, не всегда одним путем приходит, но я вам скажу одно: если когда-нибудь во сне эта гадина поднимет уродливую башку и уставится на меня — не миновать того, что проснусь я окончательно свихнувшимся, буйнопомешанным.

Слушатели беспокойно всколыхнулись.

— Боже упаси! Разве не чудовищная перспектива, — пробормотал Фейминг, — уступить сумасбродству — и навек застрять в одном и том же сновидении! В нем стою я, и век уходит за веком — ужасно много времени проходит, покуда в окна не вползает слабый серый свет, покуда не стихает вдалеке шорох… и вдруг — алое, истощенное солнце лезет по небу на восток. Я оборачиваюсь, смотрю в зеркало — и вижу, что мои волосы стали совсем белыми. Я натыкаюсь на дверь, рывком открываю ее. Перед глазами — ничего, кроме только широкой борозды, вниз по холму от дома — и дальше, через пастбище. Не сюда, на холм, а в обратном направлении — смекаете почему? Я бросаюсь бежать вниз по склону — и дальше, и дальше, через травянистые поля. Бегу и хохочу как безумный, пока ноги у меня не подламываются от изнеможения. Тогда валяюсь на земле, пока силенок не подкопится бежать дальше…

…Я бегаю так весь день, подгоняемый ужасом позади, на пределе таких сил, каких отродясь у человека не бывало. В моменты отдыха смотрю на солнце, напряженный, как часовая пружина. Как быстро оно движется, когда бежишь, спасая себе жизнь! Моя гонка, конечно, проиграна — это понятно, когда край светила гаснет за краем мира, а те холмы, что хотел я одолеть до захода солнца, все так же далеки, как прежде…

Голос Фейминга с каждым словом звучал слабее, и все мы невольно подались вперед. Пальцами он крепко-накрепко вцепился в подлокотники, и из его прокушенной губы по-прежнему слабо сочилась кровь.

— Смеркается… Я все бреду вперед, падаю и снова встаю. И хохочу, хохочу, хохочу! Но недолго мне веселиться… взошедшая луна превращает луга в какой-то призрачный, окутанный серебристой дымкой морок… заливает землю молочно-белым светом — а сама она красна, как кровь! Я оглядываюсь — и далеко позади…

Мы еще сильнее подались вперед — ведь голос Фейминга упал до еле слышного, призрачно-безжизненного шепота.

— …Далеко позади… вижу… ходит волнами трава. Воздух недвижим… высокие стебли расступаются и раскачиваются в свете луны, по темной уклончивой линии… Она все еще далеко, но с каждым мгновением все ближе и ближе…

Фейминг стих. Не сразу кто-то из нас осмелился нарушить молчание:

— И что, что же потом?

— Потом я просыпаюсь, так и не увидев это чудовище. Этот сон преследует меня с ранних лет — всю мою жизнь. В детстве я кричал как резаный, когда он меня застигал, — с натуральными воплями вскакивал. Да и сейчас не лучше: дергаюсь, весь холодным потом покрываюсь. Снится эта напасть мне нерегулярно, но что-то в последнее время… — Голос Фейминга дрогнул, однако он продолжил: — В последнее время гадина с каждым разом подползает близко. Ближе, ближе — я могу судить по ряби на траве. И как только она меня… того…

Тут он осекся, встал, не говоря ни слова, и пошел в дом. Остальные некоторое время сидели молча, а потом последовали за ним, потому что уже было поздно.

Не знаю, сколько я проспал, но вдруг пробудился, воображая, что слышу где-то в доме смех — протяжный, громкий, страшный смех сумасшедшего. Когда я встал, то подумал, что, может быть, мне это только снится, — но, рванувшись откуда-то из верхних покоев, по дому прокатился действительно ужасающий крик. Захлопали двери, в коридор высыпали другие разбуженные люди — и вместе мы побежали в комнату Фейминга, откуда, похоже, и шел нестерпимый звук.

Он лежал на полу — мертвый. Выглядел так, словно перед смертью побывал в жесточайшей схватке. Мы не увидели на его теле никаких повреждений, но лицо Фейминга было ужасно искажено… как лицо человека, раздавленного чудовищной силой.

И если так оно и было, почему бы той силе не родиться из удушающей хватки колец какой-нибудь непомерной гадины… гигантской, ползающей в ночных африканских полях змеи?

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1927 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, февраль 1928-го. Тема змей и ночных кошмаров объединяет эту историю с более поздним рассказом «Кобра из сна» (The Cobra in the Dream): в обоих текстах представлен главный герой, которому на протяжении долгого времени снится один и тот же сон, связанный с офидиофобией (один из видов зоофобии — боязнь змей, по некоторым свидетельствам присущая и самому автору, во многих своих историях, в том числе и сугубо фэнтезийных, наделявшему отрицательных персонажей змеиными чертами). Такая схожесть сюжетов, возможно, указывает на то, что один из текстов являлся своего рода черновиком для другого («Кобра из сна» была опубликована посмертно).

Змея — универсальный и наиболее сложный из всех символов, воплощенных в животных, а также самый распространенный и, по всей видимости, самый древний из них. Образ змеи, змея, дракона фигурирует во множестве старинных преданий, легенд, в народных сказках. В западном фольклоре символизм змеи по большей части отрицательный; резонно предполагать, что в символике данного рассказа Говард опирается в какой-то мере на устоявшийся в почитаемой им культуре американских первопроходцев образ змеи как коварного «экзотического» врага. Недаром место действия сна, что в конечном итоге губит главного героя, — Африка. Мотив ужаса, приходящего из сна, фигурирует в литературе ужасов очень часто (см., например, рассказы «Янычары из Эмильона» Бэзила Коппера, «Лицо» Эдварда Фредерика Бенсона и т. п.).

Поверженный

Кэл Рейнольдс перебросил порцию жевательного табака в другой уголок рта, прищурившись над тускло-синим дулом своего винчестера. Его челюсти методично работали. Их движение прекратилось, когда он нашел свою цель.

Он застыл в полной неподвижности; затем его палец лег на спусковой крючок. Грохот выстрела заставил эхо прокатиться по холмам, и, более громким эхом, раздался ответный выстрел. Рейнольдс отшатнулся, прижимаясь поджарым телом к земле и тихо ругаясь. С камня рядом с его головой сорвалась серая пыль. Пуля, срикошетив, со свистом ушла в молоко. Рейнольдс невольно поежился. Звук не сулил ничего хорошего — почти как трещотка гремучей змеи.

Он осторожно приподнялся — достаточно высоко, чтобы выглянуть между камнями перед собой. Отделенная от его убежища широкой грядой, поросшей мескитовой травой и опунцией, впереди возвышалась груда валунов, похожая на ту, за которой он прятался. Над валунами вилась тонкая струйка беловатого дыма.

Зоркие глаза Рейнольдса, привыкшие к выжженным солнцем пустошам, заметили меж скал небольшое кольцо тускло поблескивающей голубоватой стали. Дуло винтовки ни с чем не спутаешь, и ему было хорошо известно, чьи руки держат сейчас оружие.

Вражда между Кэлом Рейнольдсом и Исавом Бриллом была слишком долгой по меркам техасских нравов. В горах Кентукки семейные войны могут продолжаться из поколения в поколение, но географические условия и темперамент местного населения отнюдь не способствовали затяжным вендеттам. Здесь междоусобицы обычно кончались с ужасающей внезапностью. Сценой им выступал салун, проулок маленького пастушьего городка или даже сам открытый всем ветрам выпас. Засадам в зарослях лавра предпочитали яростную перестрелку из шестизарядных пушек и обрезов дробовика на короткой дистанции, быстро решающую дело в чью-либо пользу.

Случай с Кэлом Рейнольдсом и Исавом Бриллом был несколько необычен. Во-первых, вражда касалась лишь их самих. Ни друзья, ни родственники не были втянуты в это. Никто, включая участников, точно не знал, с чего все началось. Кэл Рейнольдс просто знал, что ненавидел Исава Брилла бóльшую часть своей жизни и что тот отвечал ему взаимностью. Когда-то в юности они схлестнулись с жестокостью и напористостью двух соперничающих молодых катамаунов[3], и после этой встречи Рейнольдс унес с собой шрам от ножа поперек ребер, а Брилл лишился глаза. Это ничего не решало. Они сражались до кровавого исхода, и ни один из них не испытывал никакого желания пожать другому руку и помириться — это лицемерный шаг для «цивилизованных» людей, не имеющих смелости биться не на жизнь, а на смерть. После того, как один из них почувствовал нож противника, скрежещущий по костям, а другой — большой палец, давящий на глазное яблоко, покуда то не лопнуло; после того, как оба наелись земли из-под сапог врага, — не шла речь ни о каком прощении, пусть даже и затерялся в песчаных бурях времени смысл первоначального разлада.

Таким образом, Рейнольдс и Брилл перенесли свою взаимную ненависть в зрелость; будучи ковбоями конкурирующих ранчо, оба нашли возможность вести свою личную войну. Рейнольдс угонял скот у босса Брилла, и Брилл платил ему той же монетой. Каждый из них был взбешен тактикой другого и считал себя вправе уничтожить своего врага любым доступным способом. Брилл застал Рейнольдса без оружия одной ночью в салуне в Кау-Уэллсе, и лишь позорное бегство черным ходом, когда пули свистели у него за спиной, спасло шкуру Кэла.

В свою очередь он, засев в кустах, аккуратно выбил своего врага из седла на расстоянии пятисот ярдов патроном калибра 30–30 — и, не случись несвоевременного появления почтового фургона, вражда на том бы и окончилась. Не будь свидетелей, ничто не отвратило бы Рейнольдса от первоначального намерения покинуть укрытие и выколотить раненому Бриллу мозги прикладом винтовки.

Но враг, обладавший жизненной силой длиннорогого быка, оправился от раны и, едва встав на ноги, отправился с удвоенной силой чинить разные неприятности человеку, сумевшему застать его врасплох.

И вот теперь, после всех этих засад и стычек, враги сошлись на хорошей дистанции стрельбы, среди одиноких холмов, где постороннее вмешательство было маловероятным.

Больше часа они пролежали среди скал, стреляя при каждом намеке на движение. Ни один из них не попал в цель, хотя пули калибра 30–30 проходили порой в миллиметрах.

В висках Рейнольдса бешено стучал пульс. Солнце изливало жар аккурат на него, и вся рубашка промокла от пота. Мошки роились вокруг его головы, попадая в глаза, и он злобно ругался на них. Мокрые волосы прилипли к голове, глаза горели от яркого солнца, а ствол винтовки накалился в руках. Правая нога начинала неметь, и он осторожно двигал ею, стараясь проделывать это так, чтобы не звякала шпора, — хотя, конечно, Брилл был слишком далеко, чтобы услышать этот звук. Весь этот дискомфорт подпитывал гнев Рейнольдса: во всех своих страданиях он винил врага. Солнце ослепительно играло на сомбреро Кэла, мысли слегка путались — среди этих голых скал было жарче, чем в адском очаге. Его сухой язык облизывал запекшиеся губы.

Сквозь путаницу в его мозгу пробивалась ненависть к Исаву Бриллу, ставшая уже не просто эмоцией, а навязчивой идеей, чудовищной блажью. Рейнольдс содрогнулся от щелчка винтовки Билла, но его пугала не смерть, а мысль о том, что он может погибнуть от рук своего врага, — столь невыносимая и непотребная, что при одном ее проблеске сознание утопало в багряном мареве. Он бы безрассудно пожертвовал жизнью, если бы знал, что Брилл отправится в вечность хотя бы на три секунды раньше его.

Кэл Рейнольдс не анализировал эти чувства. У мужчин, пробивающих себе дорогу в жизнь через техасские прерии, обычно нет времени на самоанализ. Он не осознавал силу своей ненависти к Исаву Бриллу, — так люди не задумываются над тем, как работают их руки и ноги. Гнев сделался частью его существа — даже больше, чем частью. Он окутывал его, поглощал; его разум и тело были не более чем материальным воплощением гнева. Кэл Рейнольдс стал чистой ненавистью — она заменила ему и все порывы души, и, похоже, саму душу.

Его инстинкты, не скованные изнуряющими оковами утонченности и интеллекта, произрастали прямо на голой почве примитива — и вот из них выкристаллизовалась почти осязаемая абстракция по имени Ненависть, слишком сильная, чтобы даже смерть ее угасила, и достаточно мощная, чтобы воплотиться сама по себе, без участия материальной субстанции.

Примерно четверть часа ни один из них не произнес ни слова. Инстинктивно сражаясь со смертью, как гремучие змеи, затаившиеся среди скал, впитывая яд солнечных лучей, соперники лежали, ожидая своего шанса, участвуя в смертельной игре на выносливость, пока нервы одного из них не натянутся до опасного предела.

И первым сломался Исав Брилл. Его крах не принял форму крайнего безрассудства, слепого и бездумного броска вперед — осторожные инстинкты, унаследованные от дикой природы, слишком въелись в него. Все, что сделал Исав, — процедив проклятие, приподнялся на локте и выстрелил туда, где, как ему казалось, щель в нагромождении камней открывает доступ к злосчастному негодяю Кэлу. Лишь на мгновение показался край плеча в синей рубахе — но и этого было достаточно. В этот решающий миг Кэл Рейнольдс нажал на спусковой крючок, и страшный вопль сказал ему, что его пуля нашла свою цель. В крике поверженного противника прозвучала смертельная боль — и инстинкты Кэла были сметены безумным потоком ужасной радости. Он не завопил ликующе и не вскочил на ноги, но его зубы обнажились в волчьем оскале, и он невольно поднял голову. Проснувшийся инстинкт снова дернул его вниз, но — запоздало; такая блажь губила многих до него. Он не успел снова укрыться за камнем — ответный выстрел Брилла прогрохотал среди холмов.

Но Кэл Рейнольдс его не услышал, ибо одновременно со звуком что-то взорвалось в его голове, погрузив в кромешную тьму, прореженную красными искрами.

Однако тьма не объяла его навсегда. Кэл Рейнольдс дико огляделся по сторонам и с ужасом осознал, что лежит на открытом месте. Удар пули заставил его откатиться от камней; это было не прямое попадание. Шальной снаряд отскочил от камня, очевидно, мимоходом задев его скальп. Это было не так уж важно. Куда важнее было то, что он лежал на виду, и Исаву Бриллу ничто не мешало нашпиговать его свинцом… Диким взглядом Кэл нашарил винтовку — упав на камень, та прикладом уперлась в землю, а ствол нацелила в небо. Еще один беглый взгляд показал, что его враг стоит прямо среди камней, которые прежде скрывали его.

Кэл Рейнольдс разглядел подробно высокую, худощавую фигуру: черные брюки, все в пыли, пояс, обвисший под тяжестью шестизарядного револьвера в кобуре, поношенные кожаные ботинки — и алая полоса на плече синей рубашки, прилипшей к телу владельца. По взъерошенным черным волосам на небритое лицо стекал пот. Рейнольдс углядел блеск желтых от табака зубов, сверкнувших в дикой ухмылке.

Из дула винтовки Брилла все еще шел дым.

Эти знакомые и ненавистные детали проступили с поразительной ясностью в течение мимолетного мгновения, пока Рейнольдс безумно боролся с невидимыми цепями, которые, казалось, приковывали его к земле. Как только он подумал о параличе, который вполне может вызвать скользящий прилет по голове, ему показалось, будто что-то хрустнуло во всем теле, и он откатился в сторону. И не просто откатился: Кэл буквально примагнитился к своему оружию, лежавшему поперек скалы. Сила и прыть сами отправили его в этот полуполет.

Нырнув за камень, он схватил винтовку. Ему даже не пришлось поднимать ее: дуло уже было направлено прямо на человека, приближавшегося к нему.

Рука Кэла внезапно дрогнула из-за странного поведения Исава Брилла. Вместо того, чтобы выстрелить или отскочить в укрытие, мужчина шел прямо на него, держа винтовку на сгибе руки, с этой проклятой ухмылкой на небритом лице. Он сошел с ума? Неужели не видит, что его враг снова встал, полный жизни, со взведенным курком у сердца? Брилл, казалось, смотрел не на него, а в сторону, на то место, где только что лежал Рейнольдс.

Не тратя времени на раздумья о действиях Брилла, Кэл Рейнольдс выстрелил. Из широкой груди Брилла брызнула кровь. Он отшатнулся, раззявив рот, и выражение его лица снова заставило Рейнольдса замереть. Исав Брилл был из породы тех, кто сражается до последнего вздоха. Не стоило сомневаться, что он продолжал бы слепо нажимать на спуск до тех пор, пока жизнь не уйдет из него с последней каплей крови. Но грохнувший выстрел стер с его лица гримасу свирепого торжества — ее сменило изумление. Он не попытался поднять свою винтовку, выскользнувшую из пальцев, и не схватился за рану. Раскинув руки в беспомощном жесте, он отшатнулся назад на медленно подгибающихся ногах. Его черты застыли в маске тупого изумления, которая заставила Кэла содрогнуться от ужаса.

Сквозь приоткрытые губы Брилла хлынул поток крови, окрашивая влажную рубашку. Подобно дереву под топором лесоруба, которое сперва только качается, но потом внезапно устремляется к земле, Исав рухнул в мескитовую траву и остался лежать неподвижно.

Кэл Рейнольдс поднялся, оставив винтовку там, где она лежала. Холмы, поросшие травой, плыли перед его взором, туманные и расплывчатые. Даже небо и пылающее солнце обрели вдруг мглистый нереальный вид. Но душа его ликовала.

Долгая вражда наконец закончилась, и независимо от того, получил он смертельную рану или нет, он послал Исава Брилла вперед себя — протоптать дорожку в пекло!..

Рейнольдс вздрогнул, бросив взгляд в то место, куда он перекатился после удара. Он пару раз моргнул; может, зрение сыграло с ним злую шутку? Вон там, в траве, лежит мертвый Исав Брилл, а всего в нескольких футах от него — еще одно распростертое тело…

Застыв от удивления, Рейнольдс впился взглядом в сухопарую фигуру рядом со скалами. Та лежала частично на боку, словно искореженный судорогой манекен, — руки раскинуты, пальцы скрючены, тщетно цепляясь за воздух. Коротко остриженные волосы песочного цвета забрызганы кровью, а через ужасную пробоину в виске виднеется мозг. Из уголка рта мертвеца сочилась тонкая струйка табачного сока, пачкая пыльный шейный платок.

И пока Кэл Рейнольдс смотрел, ужасное стало для него очевидным. Он сразу понял, кому принадлежали кожаные браслеты на запястьях, и с пугающей уверенностью знал, чьи руки застегивали этот пояс с оружием, а привкус табачного сока все еще ощущался у него во рту.

В одно короткое разрушительное мгновение Кэл понял, что взирает на собственное безжизненное тело. И вместе с осознанием этого на него снизошло истинное забвение.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1932 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, июль 1933-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад». Ранее издавался под названием «Человек на земле» (в переводе известного российского энтузиаста и исследователя творчества Говарда Дм. Квашнина и А. Мироновой). Данный рассказ, поначалу развивающийся в реалистическом ключе и лишь в конце раскрывающий мистическую подоплеку событий, исследует еще один популярный троп литературы ужасов, так называемую «месть из могилы» (vengeance from beyond the grave), реализуя данный архетипический сюжет в декорациях Дикого Запада времен золотой лихорадки, — эта эстетика чрезвычайно импонировала Говарду, который, например, считал американского беспринципного преступника-стрелка Джона Уэсли Хардина одним из трех «величайших стрелков Запада» после Билли Кида и Дикого Билла Хикока. Это может показаться странным, учитывая, что на совести Хардина множество импульсивных убийств представителей американского Севера и чернокожих, нередко совершенных выстрелом в спину, а Говард прославлял воинскую честь в историях о Конане-варваре. «Какие бы преступления ни совершали [люди наподобие Хардина], — излагал он в одном из своих писем, — можно сказать, что они были более чем оправданы войной, которую они вели против вандалов, в то время грабивших Юг [многие современники Говарда, стоит заметить, придерживались тех же взглядов]. Я, конечно, не считаю человека преступником только потому, что он убивает личного врага в честном поединке. Некоторые из этих убийств — результат кровной мести, длившейся тридцать или сорок лет. Люди, совершившие их, ни в коем случае (или не обязательно) являются преступниками».

Обитатель холма

Стив Брилл не верил ни в демонические, ни в призрачные силы; а вот Хуан Лопес, напротив, нимало не сомневался в их реальности. И все же ни упорный скептицизм первого, ни истовая вера второго не уберегли их от ужаса, с коим довелось этим двоим столкнуться, — ужаса, о существовании которого в тех краях позабыли за три с лишним века, покуда он сам не напомнил вдруг о себе, воспрянув из мрачной бездны древности.

Когда в тот последний вечер Стив Брилл сидел на своем ветхом крыльце, его мысли были весьма далеки от зловещих угроз и являлись сугубо практичными; он хмуро оглядел свои поля и выругался. Брилл был высоким, длинноногим и крепким, как кожа ботинка, истинным сыном первооткрывателей стали, вырвавших землю Западного Техаса у Матери-Природы. Вечно загорелый, он был силен, точно длиннорогий бык; его тощие ноги были обуты в ковбойские сапоги. Теперь он проклинал себя за то, что покинул седло мустанга и занялся сельским хозяйством. Все-таки он не был рожден для фермерства!

Впрочем, в неудачах была не только его вина. Всю зиму шли сильные дожди — сущая невидаль по меркам Западного Техаса, — поэтому он надеялся на действительно хороший урожай. Но, как водится, ему не повезло: вскоре сильная буря почти уничтожила посевы кукурузы, а те ростки, что всё-таки взошли, сначала пострадали от засухи, а потом были побиты градом.

Хлопок, каким-то образом переживший самые трудные времена, в конце концов пал жертвой нашествия саранчи, почти за одну ночь уничтожившей поля Брилла. И теперь Брилл сидел, радуясь про себя тому, что не владеет землей, отнявшей у него столько сил. Продлевать договор аренды он, конечно, не будет — в западной стороне есть еще горы и широкие холмы, где сильный молодой человек всегда может преуспеть, зарабатывая себе на жизнь лассо и лошадью.

Пока Брилл был занят этими угрюмыми мыслями, он увидел, что к нему приближается его ближайший сосед. Хуан Лопес был молчаливым старым мексиканцем, который жил в хижине за холмом и трудился поденщиком на соседних фермах. Сейчас он перекапывал участок земли на одной из них; чтобы вернуться в свою хижину, ему надо было пройти через пастбище Брилла.

От скуки Брилл смотрел, как он перелезает через забор из колючей проволоки и бежит по низкой сухой траве. Лопес работал на соседней ферме уже больше месяца: рубил жесткие, сучковатые мескитовые деревья и выкапывал их невероятно длинные корни; Брилл знал, что он всегда идет домой одним и тем же путем. Хуан сделал крюк — вероятно, пытаясь обойти округлый холм, возвышающийся над пастбищем; старый мексиканец всегда обходил холм стороной. Брилл вспомнил, что он к тому же всегда ускоряет шаг, проходя мимо, и старается миновать холм до захода солнца, хотя мексиканские рабочие обычно трудятся от рассвета до заката, когда им платят утром, а не днем. Любопытство Брилла было возбуждено.

Он встал, не спеша спустился по пологому склону и помахал измученному мексиканцу.

— Эй, Лопес, обожди минутку!

Лопес оглянулся и остановился без особого энтузиазма, увидев идущего к нему белого человека.

— Лопес, — сказал Брилл, — это не мое дело, но я хотел спросить тебя: почему ты все время обходишь стороной этот старый индейский пригорок?

— Моя твоя не понимать, — буркнул тот.

— Старый лжец, — ласково сказал Брилл. — Ты очень умный, и твой английский так же хорош, как мой. В чем дело? Думаешь, на холме обитают привидения или что-то в этом роде? — Хотя Брилл говорил и мог читать по-испански, но, как большинство англичан, предпочитал общаться на родном языке.

Лопес только пожал плечами.

— Это нехорошее место, no bueno, — пробормотал он, избегая смотреть Бриллу в глаза. — Гиблые вещи не стоят внимания, si?

— Я думаю, ты боишься привидений, — поддразнил Брилл. — Но если мы предположим, что это индейское капище, — краснокожих давно уж нет в этих краях. Они мертвы, так что и духи, которым они поклонялись, ушли.

Брилл знал, что неграмотные мексиканцы испытывают суеверное отвращение к таким насыпям, которые усеивают Юго-Запад, — памяти ушедшей, забытой эпохи, где покоятся гниющие кости вождей и воинов забытого народа.

— Не подобает тревожить то, что зарыто в земле, — прорычал Лопес.

— Чепуха, — ответил Брилл. — Я и пара моих дружбанов копали один из тех курганов в Пало-Пинто — доставали кости, бусы, наконечники кремневых луков и тому подобную ветошь. Я сохранил пару индейских зубов на память — долго с ними ходил, покуда в конце концов не посеял где-то. Как видишь — жив, здоров…

— Индейцы? — резко огрызнулся Лопес. — Кто говорит об индейцах? В этой стране были не только индейцы. Странные вещи происходили здесь в древние времена. Я слышал всякие истории своего народа, мы передаем их из поколения в поколение. И мои люди были здесь задолго до тебя, сеньор Брилл.

— Да, это верно, — признал Стив. — Первыми белыми в этой стране были, конечно же, испанцы. Говорят, что Коронадо прошел недалеко отсюда и что экспедиция Эрнандо де Эстрады тоже сюда добралась. Это было давно, когда именно — знать не знаю…

— Одна тысяча пятьсот сорок пятый год, — просветил его Лопес. — Они разбили лагерь там, где сейчас стоит твой загон.

Брилл повернулся и посмотрел на свой огороженный загон, где стояли его верховая лошадь, пара ломовых и тощая корова.

— Откуда ты так много знаешь об этом? — спросил он с любопытством.

— Один из моих предков был в экспедиции де Эстрады — солдат Порфирио Лопес. Он рассказал своему сыну об этой экспедиции, тот рассказал своему сыну — и так эта история дошла до меня через несколько поколений. А у меня нет сына, чтобы поделиться ею.

— Однако, ты у нас знаток! Случаем не в курсе, где золото, которое, как говорят, здесь припрятал де Эстрада?

— Золота не было, — проворчал Лопес. — Солдаты де Эстрады несли только свое оружие, и им приходилось пробиваться через вражескую территорию — очень многие погибли по пути. Позже — много лет спустя — караван мулов из Санта-Фе подвергся атаке команчей. Те люди, что его вели, спрятали золото, надеясь спастись. Эти две истории перепутались. Но и того золота тоже давно уж нет, потому что пара гринго, охотников на буйволов, нашла его и выкопала.

Брилл рассеянно кивнул, почти не слушая Лопеса. Ни в одном другом месте на континенте не ходит столько легенд о спрятанных сокровищах, как на Юго-Западе. Неисчислимые богатства кочевали взад и вперед по холмам и равнинам Техаса и Нью-Мексико в древние времена, когда золотые и серебряные рудники Нового Света принадлежали испанцам, которые также контролировали прибыльную торговлю мехом на Западе, — рассказы о той роскоши до сих пор потрясают воображение, и у Брилла родилась зыбкая мечта найти сокровище; череда неудач и гнетущая нищета лишь подпитывали ее.

Вслух он сказал:

— А знаешь, раз мне больше нечего делать — думаю, раскопаю я этот старый холм, ну и посмотрю, что там найду.

Это заявление повергло Лопеса в настоящий шок. Он попятился, его темное лицо стало пепельным. Его черные глаза вспыхнули, а затем мужчина вскинул руки вверх в яростном жесте протеста.

— Dios mio, нет! — воскликнул он. — Не делай этого, сеньор Брилл! Проклятое там место — мне о нем дедушка такое рассказывал…

— И что он рассказал тебе?

Лопес погрузился в мрачное молчание.

— Я не могу поделиться этим, — наконец пробормотал он. — Я клялся хранить молчание. Я могу довериться только своему старшему сыну. А ты просто поверь мне, когда я говорю, что лучше перерезать себе горло, чем копать этот поганый холм!

— Ну, — сказал Брилл, недовольный мексиканской суеверностью, — если все так ужасно, почему бы тебе не рассказать, чем мне грозят раскопки? Хоть одну разумную причину приведи, по которой мне нельзя заняться этим прямо сейчас!

— Не могу я об этом болтать! — отчаянно возопил мексиканец. — Я только знаю, что все это — правда! Но я поклялся Святым Распятием, что буду хранить молчание; так поклялся каждый мужчина в моей семье. Тут замешаны настолько темные силы, что я под проклятие себя подвожу, просто упоминая о них! Если разболтаю тебе — прощай, спасение души! Я дал клятву — и раз у меня нет сына, то и уста мои запечатаны навеки!

— Тогда, — саркастически заметил Брилл, — почему бы тебе не написать об этом?

Лопес вздрогнул, глядя на него, — и, к удивлению Стива, согласился с предложением.

— Напишу! Благодарение Богу, хороший священник научил меня писать, когда я был ребенком. В моей клятве не упоминалось о запрете на запись. Я лишь поклялся не говорить вслух… Я все запишу для тебя, если ты поклянешься, что не будешь говорить об этом и сожжешь бумаги, как только прочтешь их.

— Конечно, приятель, что за вопрос! — ответил Брилл благодушно, и старый мексиканец вздохнул с облегчением.

— Bueno! Я немедленно пойду домой и все запишу. Я принесу тебе бумаги завтра, когда пойду на работу, и тогда ты поймешь, почему никому не разрешено копать чертов холм! — С этими словами Лопес поспешил домой с необычной прытью. Стив с ухмылкой посмотрел ему вслед, пожал плечами и пошел обратно в хижину. Но потом снова остановился и оглянулся на невысокий округлый холм, поросший травой со всех сторон. Это могла быть только индейская могила, потому что возвышенность была симметричной и в остальном очень походила на подобные природные погосты, которые Стиву довелось повидать. Он призадумался, силясь понять потенциальную связь между таинственной насыпью и предком Хуана Лопеса.

Брилл снова глянул на удаляющуюся прочь фигуру старого мексиканца. Неглубокая долина, разделенная почти пересохшим ручьем и окаймленная деревьями и кустарниками, лежала между пастбищем и невысоким пологим холмом, за которым стояла хижина Лопеса. Когда старый мексиканец исчез между деревьями, растущими вдоль ручья, Брилл принял спонтанное решение.

Он поспешил вверх по склону и принес кирку и лопату из сарая за своей хижиной. Солнце еще не зашло, и Брилл рассудил: если начать копать прямо сейчас — еще останется достаточно светлого времени, чтобы успеть рассмотреть извлеченную из земли добычу. А если там окажется что-нибудь интересное, он вполне может продолжить рыть и при свете фонаря. Стив был из той породы людей, которые полностью готовы отдаться минутному порыву, — теперешний требовал немедленно взяться за таинственный холм, чтобы выяснить, что же в нем все-таки сокрыто. На самом деле уклончивые и невнятные ответы Лопеса лишь укрепили Брилла в мысли о том, что здешняя земля таит в себе золото. Необработанная руда из позабытых шахт, чеканные монеты древней Испании — почему бы и нет? Возможно, молодчики де Эстрады сами насыпали этот холм на сокровище, которое не могли взять с собой, и придали ему форму индейской могилы, чтобы ввести в заблуждение охотников за кладами! Знает ли об этом старый Лопес? Если мексиканцу действительно известно о наличии там сокровищ, неудивительно, что он не хочет нарушать их покой. Движимый мучительным суеверным страхом, он, вероятно, предпочитает жить в аскезе, чем рисковать гневом скрывающихся там духов и дьяволов, ибо мексиканцы говорят, что спрятанное золото всегда проклято, — и, конечно же, осквернение этого схрона неизбежно приведет к ужасным последствиям. Что ж, подумал Брилл, англичане не боялись латиноамериканских индейских дьяволов — их только мучили демоны засухи, бурь и неурожаев.

Стив усердно принялся за работу. Задача была не из легких; земля, спекшаяся под безжалостным солнцем, была тверда, как металл, пересыпана камнями и галькой. Брилл обильно потел и стонал от напряжения, но лихорадка охотника за сокровищами уже давно овладела им. Он утирал пот с глаз и вонзал уступ лопаты в землю такими могучими ударами, что твердая земля раскалывалась и рассыпалась.

Когда солнце уже садилось, Стив продолжал трудиться в долгих летних сумерках, забыв обо всем на свете. Он нашел следы древесного угля в земле — и решил, что холм был настоящей индейской гробницей: мужчине доводилось слышать, что древние племена зажигали на погостах костры и поддерживали горение несколько дней и ночей кряду. Во всех захоронениях, которые до этого видел Стив, на небольшой глубине располагался черный пепельный слой; тут он был меньше и залегал неравномерно. Брилл понял, что испанский клад ему вряд ли светит, но продолжал копать. Кто знает, может быть, древнее племя не жалело сокровищ для своих мертвецов?

Стив радостно вскрикнул, когда под лопату попался небольшой кусок металла. Он поднял его и поднес к глазам. Находка, сплошь изрытая ржавчиной, была не толще листа плотной бумаги, но он почти сразу понял, что это — колесико шпоры. Судя по характерным острым зубцам, оно некогда крепилось к сапогу какого-нибудь испанца. Но ни один испанец никогда не прикасался к этому схрону — он, несомненно, был индейского происхождения. Почему же реликвия испанских кабальеро была зарыта так глубоко в эту твердую землю?

Брилл покачал головой и вернулся к работе. Он знал, что в центре могилы — если это действительно могила аборигенов — есть узкая камера из тяжелых камней; в ней должны лежать кости вождя, в честь которого был построен погост, и тех несчастных, кто был принесен в жертву на холме.

В сгущающейся темноте Стив Брилл почувствовал, как его лопата ударила во что-то твердое. Он ощупал находку, а затем рассмотрел так внимательно, как только мог в набегающих сумерках; осмотр показал, что Стив нашел твердую, грубо отесанную плиту — без сомнения, это был вход в камеру смерти. Попытки разбить камень оказались безуспешными. Брилл бил и рубил плиту острым краем лопаты, сбивая грязь и камешки с углов. В конце концов ковбой понял, что расчистил ее настолько, что стоит поддеть лопатой и как следует поднажать — и огромный камень съедет в сторону.

Только теперь он заметил, что его окружает полная темнота. В свете молодой луны все вокруг казалось призрачным, туманным. Его мустанг тихонько заржал в загоне — и захрустело зерно, разминаемое челюстями скотины. Песня козодоя зловеще изливалась из черных теней, залегших вдоль узкого извилистого ручья. Брилл с неохотой встал: он решил принести фонарь и продолжить работу при свете.

Стив принялся шарить по карманам, разыскивая спички, — и вдруг замер. То ли его воображение сыграло с ним дурную шутку, то ли под каменной плитой и вправду раздался негромкий зловещий шорох? Неужели змеи? Без сомнения, их норы были где-то внизу холма; возможно, дюжина гигантских гремучих змей с ромбовидным узором чешуи свернулась клубочком внутри сырой норы в земле, терпеливо ожидая, когда он сунет в их логово руку… Он невольно вздрогнул при мысли об этом и отступил от вырытой им ямы.

Вслепую ковыряться в земле смысла не было. Стив почувствовал слабый неприятный запах, идущий из щелей в земле, — причина вони, стоило признать, могла быть как рептильного свойства, так и любого другого… но точно — недоброго, зловещего. Внутри склепа, опять же, не могли не копиться трупные газы, опасные для живых.

Стив положил кирку и спустился с холма, досадуя на негаданную задержку. Он вошел в темную хижину, чиркнул спичкой и потянулся к керосиновой лампе, висевшей на гвозде, вбитом в стену. Мужчина встряхнул ее; убедившись, что там еще достаточно керосина, закурил и поспешил назад к холму. Раскопки так увлекли ковбоя, что он не хотел ни есть ни пить, а рассказ Лопеса и найденная испанская шпора подстегнули его и без того не в меру развитое любопытство.

Он выскочил из хижины. Покачивающийся фонарь отбрасывал длинные искаженные тени, ложащиеся впереди и позади него. Он усмехнулся, представляя себе реакцию Лопеса на следующее утро, когда тот поймет, что заповедная насыпь раскопана и обыскана. «Все-таки я правильно сделал, решив заняться этим сегодня, — подумал Брилл, — а то ведь Лопес мог бы помешать, проведай он о моих планах».

В мечтательной тишине летней ночи Брилл добрался до холма, поднял фонарь — и тут же ошеломленно выругался. В свете фонаря он увидел вырытую яму, разбросанные всюду инструменты — и черную зияющую дыру, ведущую в самое нутро холма! Большой камень лежал неподалеку от нее — будто его просто выбили изнутри и откинули прочь.

Брилл осторожно посветил лампой в отверстие и, заглянув в маленькую пещеристую полость, понял, что там ничего нет — лишь голые каменные стены длинной узкой ниши, достаточно большой, чтобы уложить туда человеческое тело. Очевидно, ее изнутри сплошь выложили грубо отесанными под квадратную форму валунами — хитроумно, прочно.

— Вот же… Лопес! — сердито воскликнул Стив. — Эта лиса драная! Наблюдал, как я тут работаю, а как за фонарем пошел — подкрался, убрал валун и все вычистил! Ну, я ему сейчас устрою веселую жизнь! Живьем шкуру спущу! — В ярости он погасил фонарь и посмотрел на плоскую, поросшую кустарником долину. И вдруг увидел нечто такое, что заставило его замереть. Тень промелькнула над краем холма позади хижины Лопеса. Тонкий серп луны уже медленно опускался, и в свете зари игра теней была тем более обманчивой. Но зрение Стива было натренировано ярким солнечным светом и свирепым ветром бесплодного ландшафта, и он разглядел двуногую фигуру, исчезнувшую на плоском склоне холма за мескитовыми деревьями.

— Бежишь назад в хижину, а? — прорычал Брилл. — Наверняка утянул что-то из склепа — стал бы ты иначе так торопиться!

И вдруг Бриллу сделалось не по себе — он и сам не понял почему. По хребту пробежала дрожь. Было что-то странное и противоестественное в фигуре старого латиноса, бегущего домой со своей добычей. Да и мчался он какой-то нечеловеческой рысью. Только какая-то очень веская причина могла заставить неуклюжего старика Хуана Лопеса нестись с такой бешеной скоростью.

— Все, что он нашел, принадлежит мне так же, как и ему, — подбодрил себя Брилл, пытаясь выбросить из головы неестественную походку убегающего. — Я арендовал эту землю и раскопал холм. Нет никаких проклятий! Не зря, ох не зря он мне все это понарассказывал — мол, держись, друг, подальше, чтобы мне побольше досталось! Удивительно, и как это он раньше оттуда все не выудил? Кто ж знал, что за каша варится в этой хитрой башке…

Стив побежал по плоскому склону пастбища к руслу ручья. Он нырнул в тень деревьев и густой подлесок. Пересекая пересохший ручей, он подметил отстраненно, что в темноте не слышно ни крика козодоя, ни уханья совы. Все живое словно затаилось, а Стив знал: такое случается неспроста. Стволы деревьев будто придвинулись друг к другу, загораживая путь, и темень среди них воцарилась совершенно непроглядная — Стив пожалел, что погасил лампу, которую все еще нес, и был рад, что взял кирку; он крепко сжимал ее в правой руке, как боевой топор. Ковбою захотелось свистнуть, чтобы нарушить тишину, но он просто выругался и отбросил эту мысль.

Он поднялся по склону и остановился на вершине холма. Отсюда Брилл мог видеть поросшую мескитом равнину, на которой стояла ветхая хибара Лопеса. В одном из окон мелькал отблеск света.

— Полагаю, кто-то собирает вещи, чтобы сбежать, — проворчал Стив. — Ну, что за…

Он пошатнулся, как будто его сильно толкнули: чей-то испуганный крик прорезал тишину, словно нож. Ему хотелось закрыть уши руками, чтобы спастись от этого ужасного звука, который становился все более и более невыносимым, пока наконец не сошел на нет с ужасным бульканьем.

— Бог мой! — Стив почувствовал, как на теле выступил холодный пот. — Лопес… что же это такое творится…

Он помчался вниз по холму. Что-то ужасное учинили в этой одинокой хижине, и он узнает, что это такое, даже если встретит там самого дьявола! На бегу он крепче сжал кирку. Видать, на Лопеса напали снующие по равнинам мародеры — так думалось ему, и ковбой даже забыл про свой гнев на старика. Тот, кто поднял руку на его соседа Лопеса, вот-вот увидит самую страшную сторону ковбоя Стива: хоть латинос и завзятый хитрюга, жестоко обходиться с ним Стив Брилл не позволит.

Удалый земледелец прибавил скорость. Свет в хибаре погас. Стив споткнулся — и врезался в мескитовое дерево с такой силой, что искры из глаз посыпались. Грубая кора ободрала ему руки. С тихим проклятием он поднялся на ноги и снова поспешил к жилищу соседа. Ковбой пытался подготовиться к тому, что его там ждало, — и волосы на затылке вставали дыбом, когда он думал о том жутком крике…

Брилл толкнул дверь хижины. Она была заперта. Он позвал Лопеса, но не получил ответа. Внутри хижины слышался приглушенный шум. Ковбой приноровился — и с размаху опустил кирку на дверь. Хлипкие дощечки так и разлетелись во все стороны. Брилл ступил за порог; кирку он держал высоко над головой, в любой момент готовясь нанести новый отчаянный удар. Но зловещую тишину не нарушал ни один звук. Ничто не шевелилось в темноте, хотя живое воображение Брилла рисовало в темных углах хижины бесчисленные устрашающие фигуры.

Вспотевшей рукой он нашарил спичку и зажег ее. Кроме него самого, в хижине был только старый Лопес — мертвый, точно кирпич в стенной кладке, с раскинутыми руками, будто перед распятием. Разинутый рот придавал лицу покойника почти идиотское выражение, а широко раскрытые глаза таращились в пространство так испуганно, что Брилл с содроганием отвернулся от тела.

Единственное окно было открыто — значит, убийца скрылся. Возможно, тем же путем, каким сюда проник. Ковбой подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Он видел только плоский склон холма с одной стороны и равнину мескитовых деревьев — с другой. Мужчина вздрогнул — не шевелилось ли что-то меж чахлых стволов и тенистых кустов? Или ему только показалось, что он увидел темную проворную фигуру в той редкой чаще?

Когда спичка догорела до кончиков пальцев, Стив Брилл обернулся. Он зажег старую керосиновую лампу, стоявшую на прочном столе, и коротко выругался, обжегши себе руку. Стекло лампы было очень горячим, как будто она простояла зажженной несколько часов.

Нерешительно он повернулся к трупу на полу. Какая бы смерть ни постигла Лопеса, он перед нею набрался такого страха, какого врагу не пожелать. Ковбой очень внимательно осмотрел убитого, но не нашел следов ни от ножевого ранения, ни от сильного удара дубинкой. Но погодите-ка! Брилл заметил тонкую полоску крови на руке, которой обшаривал тело. Через некоторое время он нашел причину: на горле Лопеса было три или четыре крошечных, но, по-видимому, глубоких прокола, из которых сочилась густая темная кровь. Сначала Брилл подумал, что эти ранки нанесены стилетом — тонким кинжалом с шиповидным лезвием, — но потом покачал головой. Видал он стилет в действии, да и сам когда-то пользовался этой штукой. Нет, раны больше походили на укусы животного — скажем, следы чьих-то острых клыков. Но вряд ли они доконали старого Лопеса — скорее всего, он преставился от сильного испуга, а кусали его уже либо в момент смерти, либо сразу после.

На полу валялись несколько грязных листов бумаги, на которых старый мексиканец что-то нацарапал своим корявым почерком, — точно, ведь он обещал записать историю проклятой насыпи! Вот листы бумаги, на которых он писал, вот огрызок карандаша, вот еще горячая лампа — все говорило о том, что несколько последних часов старый мексиканец провел в хижине, делая записи. Значит, он не открыл погребальную камеру и не украл ее содержимое — но кто же тогда, во имя Бога, это был? И кого — или что — видел Брилл у подножия холма?

Ему оставалось только оседлать своего мустанга и проехать десять миль до Койот-Уэллс, ближайшего города, чтобы сообщить об убийстве шерифу.

Брилл собрал листки. Последний был зажат в кулаке старика, и Брилл с трудом вытащил его. Повернувшись, чтобы погасить свет, он снова ощутил ползучий страх перед каким-то призрачным существом, которое, как ему казалось, он видел проносящимся мимо окна как раз перед тем, как в хижине погас свет. Не было ли в этом существе чего-то ненормального, нечеловеческого, чего-то странного, не имеющего ничего общего с тусклым светом лампы и тенями? Словно вспоминая подробности кошмара, Стив попытался собраться с мыслями и разобраться, почему этот краем глаза пойманный проблеск так расстроил его.

Он снова выругался, как бы ободряя себя, затем зажег фонарь, задул лампу на старом столе и решительно направился к двери с киркой наперевес. Почему его вообще должны беспокоить какие-то, казалось бы, ненормальные обстоятельства гнусного убийства? Такие преступления были ужасающими — но далеко не редкостью, особенно среди мексиканцев, склонных к открытой вражде.

Когда он вышел в тихую звездную ночь, что-то вдруг остановило его. Из-за ручья донесся леденящий кровь рев испуганной лошади, за которым последовал сбивчивый стук копыт, вскоре затихший вдалеке.

— Что за чертовщина! — выкрикнул ковбой, настороженно оглядываясь. Мысли путались. В горах притаилась пантера? Неужели могучая кошка убила старого Лопеса? Но тогда почему на теле убитого не было никаких следов от ее ужасных изогнутых когтей? А кто потушил свет в хибаре?

Задавая себе эти вопросы, Брилл стремглав помчал к темному ручью: ни один ковбой не оставит свой скот в беде. Продираясь сквозь кусты в темноте по берегу высохшего ручья, Стив понял, что во рту у него страшно пересохло — как бы сейчас пригодилась порция жевательного табака! Он поднял фонарь повыше — свечение мало что могло противопоставить чернильной ночи и, казалось, лишь сгущало темень. По какой-то необъяснимой причине Бриллу в этот момент пришло в голову, что эта страна, относительно новая для англичан, на самом деле невероятно стара. Раскопанная, оскверненная гробница была немым доказательством того, что люди уже очень давно знали эту землю, — и вдруг ночь, холмы и тени навалились на Брилла всей тяжестью своей ужасной древности. Поколения людей жили и умирали здесь задолго до того, как предки ковбоя услышали об этой земле. Берега этого ручья, без сомнения, видели смерть множества людей… В таких мрачных думах Брилл поспешил сквозь рощу густых деревьев.

Он вздохнул с облегчением, когда вышел из нее на своей стороне ручья. Ковбой поспешил вверх по пологому склону к ограде загона, поднял фонарь и внимательно огляделся. Загон был пуст; даже ленивой коровы не было видно. Ворота были открыты — значит, здесь побывал человек; это придавало делу серьезный оборот. Кто-то явно хотел помешать Бриллу сегодня вечером поехать в Койот-Уэллс. Это могло означать только то, что убийца был в бегах и боялся угодить в руки закона, или… Брилл криво усмехнулся. Ему казалось, что он до сих пор слышит стук копыт, разносившийся по равнине мескитовых деревьев. Что, во имя Бога, так напугало животных? Холодный перст страха пронзил его насквозь — и заставил содрогнуться.

Стив вернулся в свою хижину, но не решился сразу войти внутрь. Он прокрался широкой дугой вокруг сарая, с дрожью вглядываясь в затемненные окна, с болезненным напряжением прислушиваясь к любому шуму, который мог бы выдать убийцу, таящегося внутри. В конце концов он набрался смелости и решил войти. Ковбой толкнул дверь так сильно, что она ударилась о стену, — он хотел убедиться, что никто не прячется за ней. Стив вошел, высоко подняв фонарь. Его сердце бешено билось; Брилл сжимал рукоять кирки со смесью страха и яростного гнева. Однако никто не набросился на него, и краткий обыск в сарае ничего не дал.

Со вздохом облегчения Брилл запер двери и окна и зажег керосиновую лампу. Мысль о старом Лопесе, о его трупе с остекленевшими глазами, лежащем в одиночестве в хижине на другом берегу ручья, беспокоила его, но он не собирался идти в город посреди ночи.

Ковбой вытащил из укромного места свой верный ветеранский кольт 45-го калибра, покрутил голубой стальной цилиндр и грустно улыбнулся. Убийца, верно, планировал не оставлять в живых свидетелей своего преступления. Ну что ж, пусть приходит! Он — или она — вскоре обнаружит, что молодой ковбой с шестизарядным револьвером не такая легкая добыча, как безоружный старый мексиканец. Тут Брилл вспомнил бумаги, которые захватил из хибары Лопеса. Осторожно, чтобы не оказаться перед окном, через которое могла бы вдруг влететь пуля, он сел и стал читать, чутко прислушиваясь к любому малейшему звуку.

По мере того как он расшифровывал каракули Лопеса, холодный ужас медленно рос внутри него. История, написанная старым латиносом и передававшаяся из поколения в поколение — история древняя и необычная, — оказалась полна ужасов.

Брилл читал об экспедициях благородного Эрнандо де Эстрады и его вооруженных наемников, отправившихся в пустыни Юго-Запада, когда территория была еще совершенно чужой и неразведанной. Вначале, как писал Лопес, группа состояла примерно из сорока солдат, не считая слуг. Кроме того, в состав экспедиции входил сам капитан де Эстрада, священник, молодой Хуан Завилла и дон Сантьяго де Вальдес. Последний был загадочным дворянином, спасенным с корабля, дрейфующего в Карибском море. Де Вальдес утверждал, что все члены экипажа и пассажиры умерли от гриппа и он выбросил их тела в море. Де Эстрада взял его на борт корабля испанской экспедиционной группы, удостоверившись, что новый пассажир абсолютно здоров.

Брилл узнал об их скитаниях, которые старый Лопес пересказывал в своей неуклюжей манере, ничуть не умалявшей эффект текста. Ужасны были лишения первооткрывателей: засуха, жажда, наводнения, песчаные бури в пустыне, копья враждебных краснокожих. Но старый Лопес говорил и о другой угрозе — о роке, постигшем одинокий караван, несущийся рысью по бескрайним просторам дикой природы. Один за другим члены экспедиции становились его жертвами, но никто не знал, кто был убийцей. Страх и черное суеверие терзали сердца участников экспедиции, как лютый нарыв, и их руководитель не знал, что и предпринять. Все знали лишь одно: среди них был дьявол в человеческом обличье.

Мужчины постепенно отдалялись друг от друга. Их взаимное недоверие и попытки искать безопасности в одиночестве только облегчали задачу врагу. Остатки экспедиции, спотыкаясь, брели по дикой местности — потерянные, невменяемые и беспомощные, — а невидимый ужас все еще был рядом с ними, увлекая за собой странников, преследуя дремлющих часовых и спящих путников. На глотках всех бледных, обескровленных жертв были обнаружены острые раны от клыков, так что выжившие знали, с каким злом они имеют дело. Люди брели по пустыне, взывая к своим святым, в ужасе призывая Бога и изо всех сил борясь со сном.

Вскоре большинство путников стали подозревать высокого чернокожего мужчину, раба-каннибала из Калабара. Но даже после того, как его заковали в цепи, очередной жертвой нападавшего стал юный Хуан Завилла, а затем смерть настигла священника. Однако тому удалось отбиться от своего дьявольского противника, и он продержался достаточно долго, чтобы на последнем издыхании назвать де Эстраде имя демона.

Брилл снова вздрогнул и продолжил водить по строкам широко раскрытыми глазами.

…Итак, де Эстрада убедился, что добрый священник сказал правду. Убийца — дон Сантьяго де Вальдес, вампир, питавшийся кровью живых, нежить. Де Эстрада вспомнил одного особо гнусного дворянина, который еще с мавританских времен скитался по горам Кастилии, питаясь кровью своих беспомощных жертв, даровавшей ему бессмертие. Этот дворянин был изгнан; никто не знал, куда он бежал, но было очевидно: он и дон Сантьяго — один и тот же человек. Судя по всему, злодей бежал из Испании на корабле, и теперь де Эстрада знал, что люди на этом корабле погибли не от гриппа, как уверял монстр, а от вампирских клыков.

Де Эстрада вместе с чернокожим и несколькими оставшимися в живых солдатами отправились на поиски и нашли де Вальдеса спящим, распластавшимся в густых зарослях и напитавшимся человеческой кровью своей последней жертвы. Хорошо известно, что перенасыщенный вампир впадает в глубокий сон, как большая змея, и его можно безопасно одолеть. Но де Эстрада понятия не имел, как избавиться от монстра, ведь как убить нежить? Вампир — это человек, который давным-давно умер, но ведет странное, отвратительное существование.

Мужчины потребовали, чтобы благородный кабальеро вонзил кол в сердце врага, отрубил ему голову и произнес слова, которые окончательно рассыплют в прах давно мертвое тело, — но священника, знавшего эти слова, с ними уже не было, и де Эстрада опасался, что чудовище может проснуться во время ритуала.

Итак, люди схватили дона Сантьяго, осторожно подняли его и отнесли к древнему индейскому погосту неподалеку. Они разрыли погост, извлекли кости, которые нашли внутри, а затем поместили туда вампира и снова запечатали гробницу, надеясь, что Господь будет держать ее запертой до Судного дня.

«Это проклятое место, — написал в заключение Лопес, — и лучше бы я умер с голоду где-нибудь давным-давно, задолго до того, как приехал в эту часть страны в поисках работы, — потому что я знал об этом ручье и том холме с его ужасной тайной. Знал о них с детства. Надеюсь, теперь тебе ясно, добрый мой сосед сеньор Брилл, почему не дóлжно тревожить землю на холме — чтобы ненароком не пробудить страшное чудовище». Далее следовал резкий карандашный штрих, порвавший бумагу; на этом записи оканчивались.

Брилл был бледен; его сердце тяжко колотилось, а язык присох к нёбу. Он прокашлялся. Значит, найденная им шпора была потеряна кем-то из выживших испанцев при спешных раскопках. Стоило догадаться еще тогда, когда эта не столь древняя вещица попалась в мешанине из земли и однозначно более старого прогоревшего угля… Стив невольно сжался, пытаясь представить, как же выглядит нежить. Вот кровососущий труп начинает шевелиться во мраке могилы, вот он сильно ударяет по каменной глыбе, которую ковбой, не ведая, на чем стоит, сковырнул. Вспомнилась и призрачная фигура, вприпрыжку несущаяся по холму на свет в окне хибары, и немыслимо длинная рука, протянувшаяся по ту сторону замызганного стекла…

— Что за блажь! — выдохнув, выпалил Стив Брилл. — Лопес, видать, сбрендил! Никаких вампиров не существует! Если кто-то из той могилы и вылез — почему он напал не на меня в первую очередь, а на старика? Если только он не хотел осмотреться и почувствовать себя в безопасности, прежде чем валить крупную дичь… Черт! Все равно — какой-то бред!

Он поперхнулся последними словами. Через окно на него глядело внезапно явившееся лицо, беззвучно шевелящее губами. Стылые немигающие глаза впивались, казалось, в самую суть души. Брилл заорал благим матом, и отвратительное видение исчезло. Но воздух в хижине наполнился гнилостным трупным запахом — таким же, как на вскопанном холме. Дверь затрещала, медленно прогибаясь под напором того, кто ломился в хижину снаружи…

Наконец дверь скрипнула — и приоткрылась. Брилл отступил к стене; пистолет в его руке сильно трясся. Ковбою и в голову не пришло выстрелить — охваченный смятением, он думал лишь о том, что от древнего богохульного ужаса, рожденного в недрах ночи, его отделяет только эта тонкая деревянная перегородка. Глаза Брилла полезли на лоб, когда он увидел, что дверь открылась шире, и услышал заунывный стон, делавшийся все громче и громче…

Затем дверь окончательно распахнулась. Брилл не закричал. Его язык прилип к нёбу, как замороженное мясо — к палашу. Испуганными глазами он глядел на высокую, похожую на стервятника фигуру: ледяные огоньки зрачков, длинные черные ногти, гниющая старая одежда: высокие сапоги со шпорами, продавленная шляпа с оторванным пером… Только мешковатый плащ сохранился лучше остальных предметов гардероба, ставших черными лохмотьями.

Теперь эта ужасная тварь из прошлого стояла в темном дверном проеме, и у Брилла закружилась голова. От фигуры исходил ужасный холод; от нее воняло землей и отбросами бойни. Внезапно с поистине нечеловеческой прытью нежить прыгнула прямо на него.

Брилл выстрелил в монстра в упор и увидел, как из его груди, в том месте, куда пуля угодила, взметнулась пригоршня праха. Вампир пошатнулся — и только. Видя, что тварь снова направляется к нему, Брилл издал сдавленный крик и отпрянул к стене; револьвер вывалился из его онемевших пальцев. Значит, темные легенды были правдивы: человеческое оружие не способно навредить мертвецу — нельзя убить того, кто уже много веков как мертв. Мог ли ходячий труп познать смерть второй раз?

Почувствовав, как когтистые лапы сдавливают ему горло, молодой ковбой пришел в себя — и принялся изо всех сил сопротивляться. Как его предки сражались голыми руками, когда их шансы были ничтожны, так и Стив Брилл теперь давал отпор холодному, мертвому, потустороннему существу, намеренному поживиться его кровью.

Брилл потом почти не мог припомнить эту жестокую схватку. Остались в памяти лишь собственный оглушительный крик и то, как он, словно дикая кошка, вырывался, царапался, кусался, молотил кулаками нелюдя, чудом уклоняясь от страшных длинных острых ногтей, напоминавших когти пантеры, и зубов, готовых вонзиться в шею. Двое катались по полу, сцепившись в дикой схватке; во все стороны летели обломки мебели, прах, клочья ткани. Ярость вампира была такой же неотступной, как отчаяние его обезумевшей жертвы.

В конце концов они оба со всего маха рухнули на стол, опрокинув его, и керосиновая лампа, слетев со столешницы на пол, разбилась. Бесчисленные маленькие языки пламени брызнули на стены. Брилл почувствовал, как бок обдало горящим маслом, но в пылу битвы не придал этому значения. Черные когти рвали его, а нечеловеческие глаза с горящими потусторонней голубизной зрачками опаляли душу холодным огнем. Под отчаянной хваткой Стива плоть монстра казалась твердой и сухой, как древесина. Волны слепого безумия захлестывали Брилла; словно человек, борющийся с кошмаром, он кричал и метался, а огонь продолжал бушевать вокруг него, распространяясь на стены и крышу.

Среди искр и пламени они продолжали борьбу — демон и смертный на пороге геенны огненной. Брилл почувствовал, что в сгущающемся дыму ему все труднее дышать, и берег силы для последнего решающего удара. Ковбой оттолкнул монстра, немного перевел дух, утер кровь с лица и вновь отчаянно бросился на врага. Смертный сурово вцепился в нежить. Вампир брыкался и пытался вырваться из захвата Брилла, но тому удалось поднять врага высоко над полом — и обрушить спиной на торчащую кверху ножку перевернутого стола. Хребет мертвого отродья переломился, будто толстая ветвь, и кровососущий труп, упав на пол, застыл в искривленной позе. Но конец ему не настал — глаза по-прежнему полыхали адским голодом, и, как раздавленная мокрица, чудовище на руках поползло к ногам Стива, щелкая пастью.

Оступаясь и задыхаясь в дыму, Стив Брилл на ощупь пробрался к двери и выбежал на улицу. Вытирая залитые потом и кровью глаза, он припустил через мескитовую чащу так, будто за ним все силы ада отправились в погоню. Он бежал и бежал через кусты и тернии, покуда не свалился наземь в сильном изнеможении. Увидев горящую хижину, он всячески возблагодарил Бога за то, что огонь сожжет ее полностью и пожрет не только кости дона Сантьяго де Вальдеса, но и последние записи Лопеса, таким образом навсегда стерев сраженную им гнусную нечисть из людской истории.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1931 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, май 1932-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад». Стивен Джонс, британский составитель тематических антологий рассказов ужасов, охарактеризовал данное произведение как «первый в истории жанра вампирский вестерн». Рассказ был адаптирован сценаристом Гарднером Фоксом для второго выпуска комиксов «Комната страха» (Chamber of Chills) и вышел в январе 1973 года под названием «Монстр с холма» с иллюстрациями художника Фрэнка Браннера.

Проклятье моря

Кто-то придет к ней домой в угасающем свете,

Кто-то на зов сновидения в яви ответит,

Ливень в ночи сообщит — она точно услышит,

Как они все соберутся на балке под крышей…

Д. Р. Киплинг, Хозяйка морей

Джон Калрек и его закадычный друг Канул Гнилоуст были дебоширами и самыми большими хвастунами, самыми отъявленными задирами и запойными гуляками в маленьком городке Фаринг. В детстве я неоднократно прокрадывался к двери таверны, чтобы подслушать их проклятия, их безбожные ссоры и разудалые моряцкие байки. Я восхищался этими дикими бродягами, но они также и пугали меня. Что ж, все в Фаринге восхищались ими, но в то же время боялись их, ибо они не были похожи на остальных: им было мало заниматься промыслом вдоль берегов и между морскими скалами, острыми, как зубы акулы. Баркасы и ялики были для них слишком мелкой посудой — они ходили в дальние плавания на самых настоящих парусниках, уносились, оседлав прилив, туда, где еще ни разу не был брошен их якорь.

Ах, я хорошо помню то волнение, которое наполняло маленький прибрежный городок Фаринг всякий раз, когда Джон Калрек причаливал к берегу. Моряк вальяжно спускался по сходням в перепачканной дегтем матросской одежде, а смахивавший на пирата Гнилоуст тоже крутился где-нибудь неподалеку, держа руку на рукояти ножа, заткнутого за широкий кожаный кушак. Покровительственными возгласами Калрек приветствовал некоторых из ближайших знакомых, и уж точно этот пройдоха целовал всякую девушку, которая подходила к нему достаточно близко. В компании верного Канула он закладывал круг почета по улице, распевая фривольные песни, а подхалимы и бездельники толпились вокруг, точно свита, рассыпаясь в комплиментах и улыбках, приветствуя смехом всякую грязную шутку. Для всех завсегдатаев таверны, потихоньку пропивающих последний разум, Канул и Джон с их рассказами о семи морях и тропических краях были кем-то вроде могучих былинных героев.

И да, все боялись их — настолько, что жители деревни закрывали глаза, когда кто-то из мужчин оказывался избит, а честь чьей-нибудь жены или дочери была поругана. Решительно ничего не предпринимали они, чтобы осадить Канула и Джона. И даже когда Калрек начал приставать к племяннице Молли Фаррел, никто не осмелился сказать то, что давно следовало.

Старуха Фаррел никогда не была замужем — она жила с юной родственницей в маленькой хижине недалеко от пляжа, причем настолько недалеко, что в час прилива волны чуть ли не в дверь им стучали. Жители деревни считали Молли ведьмой; в действительности она была зловещей, изможденной старой каргой, которая особо ни с кем не имела дел. Свой скудный достаток она поддерживала тем, что подбирала выброшенные морем ракушки и замысловатого вида коряги.

Племянница ничем не походила на свою тетку: была она хорошенькой, глупенькой, тщеславной и легко одурачиваемой — иначе она никогда не поддалась бы звонкой и дешевой лести Джона Калрека.

Я отчетливо помню тот день — холодный зимний день с сильным ветром, задувавшим с востока, — когда старуха пришла в деревню и стала всех расспрашивать, не видел ли кто ее родственницу. Весь город рыскал в ее поисках по пляжу и прилегающим бесплодным холмам — все, кроме Джона Калрека и его свиты, которые сидели в таверне, играли в кости и напивались. Все это время из-за каменистой отмели доносился непрекращающийся рев вздымающегося, беспокойного серого чудовища по имени Море; и вот в тусклом свете призрачной зари пропавшая девушка вернулась-таки к нам.

Волны прибоя мягко пронесли ее по мокрому песку и уложили почти прямо перед дверью Молли. Белая она была, как сама невинность, и руки ее покоились скрещенными на неподвижной груди. Ее лицо выглядело донельзя умиротворенным, и серые волны ласкали ее стройную фигуру. Взор Молли Фаррел был тверже камня — она стояла, сгорбившись, над мертвой девушкой, и не говорила ни слова, покуда Джон Калрек и его собутыльники не вышли из таверны с кружками в руках. Джон был пьян, и люди уступали ему дорогу с мрачным, растерянным видом.

Морской волк подошел к Молли Фаррел — и лишь посмеялся над ее горем.

— Тысяча островов! — выругался он. — А шлюха-то эта утопиться удумала, Гнилоуст!

Канул Гнилоуст лишь рассмеялся, поджимая тонкие губы. Он всегда терпеть не мог Молли Фаррел — ведь это именно она одарила его однажды столь нелестным прозвищем, которое легко прижилось, несмотря на всю принужденную народную любовь.

Джон Калрек поднял кружку с пивом и пошатнулся на нетвердых ногах.

— Тост за душонку шлюхи! — рявкнул он, и все уставились на него в тихом ужасе.

Наконец Молли Фаррел молвила свое слово — облеченное в крик, от которого у всех свидетелей мурашки пробежали по коже:

— Именем Нептуна, Царя Морей, проклинаю тебя, Джон Калрек, — да не упокоиться твоей мерзкой гнилой душе вовек! Желаю тебе в странствиях твоих повидать такое, что от глаз своих захочешь ты отказаться; такое, что на грубом сердце твоем воспылает каинова печать! Сдохнуть тебе лютой смертью и корчиться в темной бездне миллионы за миллионами лет! От моря и от суши, от земли и от эфира проклинаю тебя — мощью демонов морей и духов болот, горних чертей и чащобных леших! Метку Смерти помещаю я на твое чело, Джон Калрек, — и жить тебе отныне в страхе, и умереть далеко, среди холодных серых вод! Помни, что море, принявшее в свое лоно эту невинную душу, не захочет держать тебя на плаву — и смердящую твою тушу оно да уткнет обратно, в этот же песок! На холмах сейчас лежит снег, Джон Калрек; прежде чем он растает, твой труп будет у моих ног. Довольно скоро я плюну на него — и в том обрету утешенье!..

Калрек и его спутник на рассвете отправились в очередное дальнее плавание, а Молли вернулась в свою хижину и продолжила собирать ракушки. Она исхудала и ожесточилась, а глаза ее сияли почти безумным блеском. Шли дни, и люди шептали друг другу, что душа Молли вот-вот оставит бренное тело. Однако старуха, держась непоколебимо, отвергала любую предложенную помощь.

Пришло холодное короткое лето. Снег на бесплодных холмах близ Фаринга так и не растаял, что было очень необычно и вызвало многочисленные пересуды у жителей деревни. Молли ходила на пляж на рассвете и на закате, раздраженно глядя на сверкающую белизну на холмах и на море.

Наконец дни снова стали короче, ночи — длиннее и темнее, леденящий серый прибой разбивался о пустынный берег, а пронизывающий восточный ветер приносил к нам дожди и колючие метели.

В один из пасмурных дней в бухту вошел и бросил якорь купеческий корабль. Все бездельники и завсегдатаи таверны тут же явились на пристань, ибо то было судно, на котором Джон Калрек и Канул Гнилоуст отправились в море. Канул спустился по сходням, смахивая на пирата еще сильней обычного, а вот Джона что-то нигде не наблюдалось.

Канула осыпали вопросами, но тот лишь качал головой и повторял:

— Калрек высадился в порту на Суматре. Он подрался со шкипером, друзья! Я хотел с ним задержаться — да вот подумал: как же мне не навестить таких славных людей, как вы, жители Фаринга!

Канул Гнилоуст почти уже миновал причал — и вдруг попятился, пораженный: Молли Фаррел направлялась к нему через толпу. Мгновение они смотрели друг на друга, затем губы Молли искривились в отвратительной ухмылке.

— Твои руки — в крови, Гнилоуст! — вдруг рявкнула она на него так внезапно, что моряк вздрогнул, уставился на свои ладони — и вытер правую о левый рукав.

— Прочь, карга, прочь! — разгневанно зарычал он, продираясь сквозь мешавшую ему толпу. Его поклонники тут же последовали за ним в таверну.

Я до сих пор помню, что на следующий день снова похолодало. Серые туманы летели с востока, окутывая море и пляжи. В тот день ни один корабль не отплыл, и все жители оставались в своих уютных домах или обменивались историями в таверне. Так случилось, что Джо, мой друг-ровесник, и я стали свидетелями диковинных событий, произошедших в тот день.

Беспечные, как и подобает мальчишкам, мы сели в маленькую весельную лодку и погребли вдоль берега, даже не отвязав фалиня[4], ибо тот был довольно длинный. Мы оба дрожали от холода, и каждый в душе мечтал, чтобы другой скорее предложил вернуться обратно. У нас не было причины находиться здесь, кроме желания продемонстрировать незнамо кому удаль и мужество да помечтать под плеск воды о том о сем.

Внезапно Джо вскинул руку.

— Ты это слышал? — спросил он. — Кто бы это мог в такой день заходить в бухту?

— Никто. А ты что, услышал что-то?

— Да, весла плещут! Это точно были весла, ну или я — сухопутная крыса. Ты вслушайся!

В густом тумане ничего не было видно, да и слышно — тоже. Однако Джо полностью полагался на свои уши — и вдруг на его лице появилось странное выражение.

— Там точно кто-то гребет — по всей бухте плещут, аж до самого пролива! Сдается мне, десятка два лодок — никак не меньше! Ну ты чего, оглох, что ли?

Я честно ничего не слышал, и тогда Джо принялся отвязывать лодку.

— Ты как хочешь, а я сплаваю посмотреть. Уверен: в бухте сейчас полно лодок, и они выстроились в линию, как флот. Если нет — можешь при всех называть меня лжецом. Ну так что, ты со мной?

Конечно, я поплыл с ним — надо же было проверить слух! Мы скользнули в серую мглу, и завесы тумана сомкнулись вокруг нас, да так плотно, что стало казаться, будто весь мир с его звуками и зрелищами навек отрезан от нас — или мы от него, что, в сущности, одно и то же. Мы заблудились в мгновение ока. Я проклинал Джо за то, что он втянул нас в эту бессмысленную авантюру: она наверняка закончится тем, что лодку унесет в море! Я вспомнил о скорбной участи племянницы Молли Фаррел — и вздрогнул.

Не могу сказать, как долго мы так болтались на волнах. Минуты казались часами, часы — веками. Джо упорно клялся, что слышит гребцов. Весла, по его мнению, звучали то совсем рядом, то где-то в отдалении, и он держал курс на их зов, то ослабевающий, то набирающий громкость в его воображении. Позже я много раз вспоминал об этом — и никак не мог объяснить собственную глухоту. Будь там хоть что-то, хоть слабый звуковой ориентир — я бы и отпираться не стал!

Руки мои так занемели, что я с трудом удерживал весло. Когда от холода и усталости мною уже начала овладевать неприятная дремота, когда сквозь окутавшую нас влажную пелену проглянули бездушные белесые глаза звезд — туман как-то вдруг рассеялся, распался на призрачные дымные клочья; мы обнаружили, что плывем очень близко к устью залива. Поверхность воды была гладкой, как в пруду, темно-зеленой и серебристой в свете небес, а холод сделался еще более пронизывающим, чем раньше. Я раскачивал лодку, чтобы повернуть ее назад к заливу, когда вдруг Джо закричал, и я впервые услышал стук уключин. Я оглянулся через плечо, и кровь застыла в моих жилах.

Над нами навис широкий корабельный нос в форме клюва. На фоне звезд он выглядел странно и чуждо. Когда я отдышался, он резко развернулся и пронесся мимо нас со странным свистом — подобного я никогда раньше не слышал ни от одного корабля. Джо начал кричать и яростно грести. Наша лодка отскочила в сторону как раз вовремя, потому что, хотя нос не протаранил нас, огромный борт корабля чуть не стал нашей погибелью. По бокам корабля мы увидели торчащие длинные весла, несущие его по воде. Хотя я никогда раньше не видел такого судна, я знал, что передо мной галера. Но что она делала у нашего побережья? Старые моряки говорили, что варвары-язычники до сих пор выходят в море на таких весельных судах, но до стран, где эти люди живут, — бессчетное множество долгих и неспокойных морских миль. При этом галера совсем не походила на те корабли, какие часто описывали нам, ребятишкам, кругосветщики.

Мы пустились в погоню за кораблем и, как ни странно, довольно быстро нагнали его, хотя временами чудилось, что галера вот-вот оторвется от вод и воспарит, раскроив очередную накатившую волну острым, как жало, носом. Привязав фалинь к свисающей с кормы цепи вне пределов досягаемости огромных весел, мы принялись громко кричать, выкликая команду. Подождав и не получив никакого ответа, мы побороли страх и, вскарабкавшись по цепи, очутились на палубе, сам вид которой наводил на мысли о давно минувших днях и вызывал в воображении яркие картины кровавых морских битв. Она была совсем пуста…

— Это не варварская галера, — с тревогой пробормотал Джо. — Видишь, на сколько лет она выглядит? Почти разваливается. Она насквозь гнилая!

Ни на палубе, ни на протяженном мостике никого не наблюдалось. Мы подкрались к люку, ведущему в трюм, откинули его и заглянули внутрь. Если кто-то и бывал на грани сумасшествия — в ту минуту это, безусловно, были мы двое. Ибо там на самом деле сидели на гребных скамьях весельники и тащили скрипучие весла по серой воде — но каждый из них представлял собой обчищенный до грязно-белых костей остов скелет!

Мы с криками побежали по палубе и в слепой панике хотели прыгнуть в море. Но, не доскакав до перил, я споткнулся и упал головой вперед. Распластавшись на досках, я увидел нечто такое, что заставило меня на мгновение забыть об ужасном зрелище, увиденном под палубой: я споткнулся о человеческий труп — и в тусклом сером свете, что медленно полз к нам по волнам с востока, увидел, что меж его лопаток торчит рукоятка кинжала.

Джо встал у перил и поторопил меня. Вместе мы скользнули вниз по цепи и отвязали фалинь. Воды несли нашу лодчонку напрямик к бухте; темная галера неудержимо гребла, и мы медленно и изумленно следовали за ней. Казалось, она направляется прямо к берегу рядом с пирсом. Подплыв ближе, мы увидели, что на набережной полно народу. Без сомнения, на суше нас хватились — и бросились искать; теперь же все спасатели застыли в раннем свете хмурого утра, потеряв дар речи при виде призрака, исторгнутого мрачными морскими туманами.

Галера плыла все дальше и дальше, ее весла со свистом вспахивали воду. Не успела она достичь мелководья, как — бац! — бухту сотряс страшный гул. Мрачный корабль тут же начал словно таять на глазах…

В конце концов он исчез, и лишь зеленая рябь кружилась там, где он только что был. Однако его визит к нашим берегам не прошел бесследно: что-то было выброшено на берег — какой-то ужасный груз был доставлен сюда по холодным волнам.

Мы сошли на песок под ропот возбужденных голосов. Но вдруг все замолчали. Молли Фаррел стояла перед своей хижиной. Ее фигура мрачно возвышалась на фоне призрачного рассвета, указывая на море костлявым перстом. Через отмель что-то плыло, подгоняемое приливом, и это вскоре оказалось у ног старухи. Когда мы собрались вокруг нее, то в волнах прибоя увидели труп: два слепых глаза бездумно уставились на нас с объеденного рыбами лица. Джон Калрек все-таки вернулся домой.

Он лежал, неподвижный и отталкивающий, покачиваемый нежными волнами. Когда волны перекатили его на бок, все увидели кинжал, торчащий в его спине, — тот самый кинжал, который мы все тысячу раз видели заткнутым за кушак Канула Гнилоуста.

— Да, это я убил его! — завопил Канул, извиваясь и корчась под нашими осуждающими взглядами. — Стоял мертвый штиль… мы напились со скуки и подрались… и я ударил его ножом в беспамятстве, а как понял, что учинил, — выбросил труп за борт! Но он даже со дна поднялся, чтобы уличить меня! — Голос Канула упал до лихорадочного шепота. — А все из-за проклятия этой карги… из-за него море не смогло удержать… этот… груз!.. — С этими словами негодяй осел на землю дрожа, и тень виселицы уже отражалась в его глазах.

— Да! — сказала Молли Фаррел сильным, низким, торжествующим голосом. — Из ада погибших кораблей Нептун прислал галеру минувших веков! Корабль, красный от крови и замаранный памятью о гнусных преступлениях! Ни одно другое судно не смогло бы взять на борт труп такого мерзкого человечишки, столь сильно смердящую падаль! Но проклятие моря свершилось — и моя просьба удовлетворена. А теперь смотри, Гнилоуст, как плюю я в лицо Джона Калрека!

И с торжествующим смехом она подалась вперед — морщинистые губы покраснели от прилившей к ним крови…

Над маетно вздыхающим морем вставало рдяное солнце.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1927 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, май 1928-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл о городке Фаринг, состоящий из еще одного рассказа «Из глубины» (“Out of the Deep”, впервые опубликован посмертно, в 1967 году) и стихотворения «Легенда городка Фаринг» (“A Legend of Faring Town”, впервые опубликовано посмертно, в 1975 году). Тема морских проклятий и «мести из пучины моря» роднит данный подцикл с историями «океанических ужасов» Говарда Филлипса Лавкрафта, но — лишь отчасти. Лавкрафт, зачастую полагавшийся на непознаваемых монстров — эмиссаров моря (а в «Из глубины» действует как раз такой), достаточно редко обращался к фольклорным, едва ли не «быличным» мотивам, которые очевидны в «Проклятии моря» и выделяют данную историю в первую очередь особой самоценной сказовой атмосферой.

Память покойницы

Додж-Сити, штат Канзас,

3 ноября 1877 года.

Мистеру Уильяму Л. Гордону,

в Антиохию, штат Техас

Дорогой Билл!

Пишу тебе, потому что у меня такое чувство, будто мне недолго осталось жить на этом свете. Ты, может, удивишься таким словам — ты-то помнишь меня в добром здравии с того дельца по перегону стада. Я ничем не болею сейчас, и все равно сдается мне, что я труп.

Позже объясню, почему я так думаю; сначала о делах. Тогда мы с парнями благополучно добрались до Додж-Сити, стадо в три тысячи четыреста голов доставили в целости и сохранности; наш босс Джон Элстон получил двадцать долларов за голову. Вот только Джо Ричардс, один из наших парней, попал быку на рога недалеко от канадской переправы. Его сестра, миссис Вестфолл, живет недалеко от Седжвина; прошу тебя наведаться к ней и рассказать обо всем. Джон Элстон хочет послать ей все имущество брата — седло, узду, ружье и, само собой, денежные накопления.

Теперь, Билл, расскажу, почему я думаю, что мне пришел конец. Помнишь, в августе прошлого года, перед самым моим отбытием в Канзас со стадом, старика Джоэла — раба полковника Генри — и его жену нашли мертвыми? Они жили у дубравы неподалеку от ручья Завалла. Его супругу звали Иезавель, и в народе ходили слухи, будто она настоящая ведьма. Мол, предсказывала судьбу и все такое. Высокая, статная, с кожей скорее желтоватой, нежели черной, — намного моложе Джоэла, и что она только в этой ветоши нашла? Вот это был интересный вопрос, ну а в байки о ведьмовстве я, ты сам знаешь, не верю. Ну или не верил. До поры.

Когда мы собирали скот в дорогу, на закате я оказался возле ручья Завалла. Моя лошадь устала, а я проголодался — вот и решил завернуть к Джоэлу и попросить его приготовить мне что-нибудь поесть. Я подъехал к его дому посреди дубовой рощи, когда Джоэл колол дрова, а Иезавель тушила говядину на открытом огне. Я помню, что на ней было красно-зеленое клетчатое платье… Вряд ли я это когда-нибудь забуду.

Они попросили меня зажечь свет; я так и сделал, а потом уселся и съел сытный ужин. После этого Джоэл принес бутылку текилы, мы выпили, и я сказал, что могу обыграть его в кости. Он спросил, есть ли у меня кости. Я ответил, что нет, но у него кости нашлись; он предложил играть по ставке в пять центов за ход.

Итак, мы стали играть в кости, пить текилу, и я был сыт до отвала, но Джоэл выиграл все мои деньги — около пяти долларов и семидесяти пяти центов. Это меня разозлило, и я решил уехать, вот только хотел еще выпить на дорожку. Но он сказал, что бутылка пуста. Я велел принести новую бутылку. Джоэл заявил, что больше выпивки у него нет, и я разозлился пуще прежнего, начал ругаться и оскорблять его, потому что был пьян в дым. Иезавель подошла к двери хижины и уговаривала меня ехать с миром, но я сказал ей, что свободен, белокож и молод — мне двадцать один, — так что ей следует поостеречься: я считаю ее хорошенькой и не побрезгую квартеронкой[5].

Тогда Джоэл разозлился и сказал, что на самом деле у него есть еще немного текилы в хижине, но мне он ее не даст, даже если я буду умирать от жажды. Я разозлился:

— Черт побери! Ты напоил меня и вытряс мои деньги с помощью крапленых костей, а теперь оскорбляешь меня? Я видал негров, которых вешали и за меньшее.

Он сказал:

— Не имеешь права называть мои кости краплеными, после того как ел мою говядину и пил мою текилу. Ни один белый человек не может так поступить. Я-то не лыком шит, ничуть не хуже твоей породы!

Я сказал:

— Будь проклята твоя черная душа! Выходи, будем драться на кулаках. Я размотаю тебя по всей округе, старый ты пень!

Он сказал:

— Никого ты не «размотаешь», белый человек. — Затем этот сумасброд схватил нож, которым как раз резал говядину, и как побежит на меня! Ну, я выхватил револьвер и дважды ему в живот выстрелил. А когда он упал, я подошел и пальнул еще раз — прямо в голову.

Затем с криками и проклятиями на меня пошла Иезавель со старым дульнозарядным мушкетом наперевес. Она направила его на меня и нажала на спуск, но капсюль лопнул, выстрела не последовало; я закричал, чтобы она отошла, — иначе, мол, угрохаю и ее. Тогда она поперла на меня и замахнулась мушкетом, как дубиной. Я уклонился, и она ударила меня вскользь, поцарапав мне висок, а я приставил пистолет к ее груди и нажал на спуск. Выстрел отбросил ее на несколько футов назад, она покачнулась и упала на землю, прижав руку к груди; между пальцами текла кровь.

Я подошел к ней и стоял, глядя вниз, с пистолетом в руке, ругаясь и проклиная ее, а она подняла голову и сказала:

— Ты убил Джоэла и меня, но, клянусь Богом, ты не будешь жить и хвастаться этим. Я проклинаю тебя большой змеей, черным болотом и белым петухом. Уже совсем скоро ты будешь клеймить дьявольских коров в аду, ковбой. Вот увидишь: я приду к тебе в урочное время — когда ты будешь не готов.

Потом кровь хлынула у нее изо рта, она повалилась на спину, и тут я понял, что конец ей пришел. Тогда я от страха протрезвел, сел на лошадь и ускакал. Никто меня там не видел, а ребятам я на следующий день сказал, что рана у меня на голове от низко нависшей ветки дерева — мол, стеганула она меня, когда я на лошади мимо скакал. Никто так и не проведал, что это я убил Джоэла и Иезавель, и я бы тебе сам ни за что не признался — да только, опять же, смысла нет что-то утаивать, когда жить осталось всего ничего.

Проклятие Иезавель шло за мной по пятам, нечего было и пытаться уклониться. Пока мы с парнями ехали по тропе, я всю дорогу чувствовал, что меня что-то преследует. Не успели мы добраться до Ред-Ривер, как однажды утром я нашел гремучую змею в своем сапоге, и потом уж все время спал в обуви. Когда мы переправлялись через реку, ее уровень немного поднялся; я ехал верхом, а стадо безо всякой причины начало кружить, и я попал в водоворот. Моя лошадь утонула, и я бы тоже утонул, если б Стив Кирби не швырнул мне веревку и не вытащил из-под этих сумасшедших коров. Потом один из рабочих как-то ночью чистил ружье, и оно выстрелило прямо у него в руках и пробило дыру в моей шляпе. К тому времени все парни уже шутили надо мной и говорили, что я притягиваю беду.

Но все же мы в конце концов перешли канадскую границу одной ясной тихой ночью. Я надеялся, что все неприятности позади, но тут кто-то из парней осадил мустанга и сказал, что из рощицы неподалеку доносятся какие-то странные звуки, будто воет кто-то, и вроде как виден в той стороне мерцающий голубоватый свет, как от молнии. Может, ему это просто почудилось, но внезапно молодых быков охватила такая ярость, что они едва не подняли меня на рога. Их тупые морды замелькали со всех сторон; пришлось пришпорить коня и побить все рекорды скорости южного Техаса. Не будь коня, я бы неминуемо пропал — растоптали бы меня в порошок, и делу конец.

Мне удалось оторваться от их погони, и еще долго я кружил вдалеке, пока парни собирали быков назад в стадо. Вот тогда-то и погиб Джо Ричардс. Быки снова взбеленились безо всякой видимой причины и понеслись прямо на меня. Мой конь дико захрапел и попятился, а затем рухнул на землю вместе со мной. Едва я вскочил на ноги, как перед самым носом увидел огромные рога. Поблизости не случилось даже дерева, на которое можно было бы залезть, так что я попытался выхватить револьвер. Ствол, на беду, застрял в кобуре, так что, пока я возился, Джо накинул на быка лассо — и тут под ним тоже повалилась лошадь. Джо пробовал выпрыгнуть из седла, да ногой увяз в стремени — тут-то бык к нему подскочил и сделал свое черное дело. Кошмарное зрелище вышло, чего и говорить…

Я всадил в непослушную скотину пол-обоймы, но бедолаге Ричардсу это не помогло — в груди у него зияло две чуть ли не сквозные дырки от рогов. Мы завернули его в пончо и упокоили под деревом, на котором Джон Элстон своим мачете вырезал его имя и дату смерти.

После этого случая парни уже не шутили про мою способность притягивать неудачи. Они почти не разговаривали со мной, и я держался в стороне — хотя, видит Господь, в случившемся не было моей вины.

Ну, мы добрались до Додж-Сити, продали бычков. А прошлой ночью мне приснилось, что я вижу Иезавель — так же ясно, как вижу пистолет на своем бедре. Она улыбалась этак по-бесовски и говорила что-то, чего я не мог понять, но она указывала на меня… думаю, ясно, что это значит.

Билл, ты меня больше никогда не увидишь. Я мертвец. Не знаю, как я умру, но чувствую, что не доживу до нового восхода солнца. Так что пишу тебе это письмо, чтобы поведать о том, что со мной стало, и о том, что я был дурак дураком. Впрочем, человек, похоже, обречен блуждать в потемках, и никаких изведанных путей для него не проложено.

В любом случае, что бы со мной ни случилось, я буду твердо стоять на ногах, с полной обоймой наготове. Я никогда не страшился живых — значит, и мертвых не убоюсь. Я выхожу на бой с тенью — и будь что будет. Я не застегиваю кобуру, а револьвер чищу и смазываю каждый день. Порой кажется, Билл, будто чердак мой вконец протек, но это наверняка из-за слишком частых мыслей об Иезавели — как и сон тот… В общем, я пустил на тряпки твою старую рубашку — помнишь, ты на прошлое Рождество купил в Сан-Антонио рубашку в черно-белую клетку? Так вот, когда я чищу этими тряпками револьвер, порой мерещится, что они не черно-белые. Они выглядят красно-зелеными, как раз под цвет платья, которое было на Иезавели, когда я ее убил.

Твой брат Джим.

ПОКАЗАНИЯ ДЖОНА ЭЛСТОНА,

4 НОЯБРЯ 1877 ГОДА

Меня зовут Джон Элстон. Я бригадир на ранчо мистера Джея Коннолли в округе Гонзалес, штат Техас; Джим Гордон числился в моей бригаде. Я жил с ним в одном номере в гостинице. Утром третьего ноября он выглядел угрюмым и мало разговаривал. Он не хотел общаться со мной, но сказал, что собирается написать письмо.

Больше я не видел его до той ночи. Я зашел в комнату, чтобы что-то взять, а он чистил свой «кольт» 45-го калибра. Я рассмеялся и в шутку спросил его, не боится ли он Летучую Мышь Мастерсона[6], и он сказал:

— Джон, если я кого и боюсь, то эту заразу уж не застрелишь — а я все равно собираюсь стрелять, усек?

Я рассмеялся и спросил его, чего же он так боится, и он ответил:

— Девчонки, которая умерла четыре месяца назад.

Я подумал, что он пьян, и убрался восвояси. Не знаю, сколько было времени, но уже стемнело, это точно. Больше я не видел его живым. Около полуночи я проходил мимо салуна «Биг Чиф»; там грохнул выстрел — народ тут же повалил внутрь. Кто-то сказал, что застрелили какого-то парня. Я вошел вместе с остальными и прошел к черному ходу. В дверном проеме лежал мужчина, ноги его были в переулке, а торс — поперек порога. Он был весь в крови, но по телосложению и одежде я узнал Джима Гордона. Он был мертв. Я не видел, как его убили, и не знаю ничего сверх того, что уже сказал.

ПОКАЗАНИЯ МАЙКА О'ДОННЕЛЛА

Меня зовут Майкл Джозеф О'Доннелл. Я работаю барменом в салуне «Биг Чиф» в ночную смену. За несколько минут до полуночи я заметил ковбоя, который разговаривал с Сэмом Граймсом недалеко от салуна. Казалось, они спорили. Через некоторое время ковбой вошел и выпил виски в баре. Я обратил на него внимание, потому что у него был револьвер на виду, в то время как никто больше не светил оружием. Ну и еще отчасти потому, что у него видок был так себе — диковатый, зашуганный. Он выглядел так, будто напился, да только я не думаю, что он был пьян. Я никогда не видел человека, который выглядел бы так же странно, как он.

После этого я не обращал на него особого внимания, так как был занят обслуживанием бара. Он, должно быть, пошел дальше в игорный зал. Около полуночи я услышал там выстрел; Том Эллисон выбежал и сказал, что застрелен человек. Я первым подбежал к нему. Он валялся там поперек порога черного хода. Я увидел, что на нем был ремень с пистолетом и мексиканская резная кобура, и решил, что это тот самый тип, которого я заметил раньше. Его правая рука была практически оторвана — настоящее месиво, — а голова разбита; мне никогда не приходилось видеть, чтобы револьверная пуля наносила этакие увечья. Думаю, умер парень быстро. Пока мы стояли вокруг него, человек, которого я знаю как Джона Элстона, прошел через толпу и сказал:

— Бог ты мой, да это же Джим Гордон!..

ПОКАЗАНИЯ ГРАЙМСА, ПОМОЩНИКА ШЕРИФА

Меня зовут Сэм Граймс. Я заместитель шерифа округа Форд, штат Канзас. Я встретил покойного, Джима Гордона, перед салуном «Биг Чиф» третьего ноября, примерно в 23:40. Я увидел, что у него пристегнут револьвер, остановил его и спросил, зачем он им так светит, и напомнил, что это у нас противозаконно. Он ответил, что носит его для защиты. Я сказал, что если ему угрожает опасность, то мое дело защитить его, а ему лучше отнести оружие в гостиницу и оставить его там, пока он не будет готов уехать из города, потому что по его одежке ясно было, что он форменный техасский ковбой. Он тогда засмеялся и сказал:

— Помощник шерифа, даже Уайатт Эрп[7] не смог бы защитить меня от судьбы!

Я решил, что парень с головой в разладе, и не стал его арестовывать. Пускай, решил, выпьет, а потом к себе пойдет и угомонится, авось и пушку припрячет, как я ему советовал. Ну, некоторое время последил за ним, конечно — убедился, что он ни к кому в салуне не пристает, — но парень взял выпивку и пошел один в игорный зал.

Через несколько минут выбежал мужчина, крича, что кого-то убили. Я направился в зал и оказался там как раз в тот момент, когда Майк О'Доннелл наклонился над человеком, в котором я узнал того самого ковбоя. По-видимому, револьвер взорвался в его руке. Уж не знаю, в кого он там собирался палить. Выглянул на улицу — ни души. Никто не увидел, как все произошло, — ну разве что Том Эллисон. Я тщательно собрал все, что осталось от револьвера, и передал на исследование коронеру — так что меня тут не в чем упрекнуть, с какой стороны ни взгляни!

ПОКАЗАНИЯ ТОМАСА ЭЛЛИСОНА

Меня зовут Томас Эллисон. Я работаю в компании «Макфарлейн и партнеры». В ночь на 3 ноября я был в салуне «Биг Чиф». Я не заметил ковбоя, когда он вошел. В салуне было много мужчин. Я выпил несколько рюмок, но не был пьян. Я увидел Гризли Гуллинса, охотника на бизонов; он топал ко входу в салун. У меня были с ним разногласия, и я знал, что он в целом плохой человек, пьяница и дебошир, а так как мне неприятностей в тот вечер совсем не хотелось — решил тихонько уйти из «Чифа» черным ходом.

Я прошел через игорный зал и увидел мужчину, который сидел за столом, положив голову на руки. Я не обратил на него внимания, направился сразу к задней двери, которая была заперта изнутри. Я поднял засов, отворил и вышел наружу.

На улице я увидел женщину, стоявшую перед входом. Свет, проникавший в переулок через открытую дверь, был тусклым, но я разглядел, что это негритянка. Не помню, как она была одета. Она была не черной как сажа, а со светло-коричневой или даже желтоватой кожей, это точно. Я был так удивлен, что остановился, а она обратилась ко мне и сказала:

— Иди скажи Джиму Гордону, что я пришла за ним.

Я спросил:

— Кто ты, черт возьми, такая и кто такой Джим Гордон?

На что она ответила:

— Мужчина, что сидит сейчас за столом один-одинешенек. Скажи ему, что я пришла!

Я похолодел от страха — не могу сказать почему. Я повернулся, вернулся в помещение и окликнул типа за столом:

— Вы Джим Гордон?

Он поднял голову, и я увидел, что его лицо бледное и изможденное.

— Кто-то хочет вас видеть, — сказал я.

— И кто же? — решил уточнить он.

— Высокая женщина-мулатка — там, на улице, — пояснил я.

При этих моих словах он поднялся со стула, опрокинув его вместе со столом. Я решил, что он сошел с ума, — и отступил от него. Его глаза были дикими. Он издал придушенный крик и бросился к открытой двери. Я видел, как он выглянул в переулок, и мне показалось, что я услышал смех из темноты. Затем он снова закричал, выхватил пистолет и бросился на кого-то, кого я не мог разглядеть.

Последовала вспышка, ослепившая меня, и ужасный грохот, а когда дым немного рассеялся, я увидел, что он лежит в дверях весь в крови. Правую руку ему разорвало, и что-то в голову прилетело: пробило череп до самых мозгов. Я побежал ко входу в салун, крича бармену. Не знаю, стрелял ли он в ту женщину или нет — и стреляли ли в него в ответ. Говорю, я услышал только один выстрел — а потом его револьвер разлетелся вдребезги.

ОТЧЕТ КОРОНЕРА

Мы, присяжные коронера, проведя дознание останков Джеймса Гордона из Антиохии, штат Техас, вынесли вердикт о смерти от случайного огнестрельного ранения, вызванного взрывом оружия в руке покойного. Револьвер, который покойный держал в руке, разорвался из-за того, что Гордон после чистки забыл извлечь ветошь из ствола. В оторванном стволе найдены обгоревшие клочки хлопчатобумажной ткани. С уверенностью можно сказать, что это обрывок женского платья в красно-зеленую клетку.

Подписи:

Дж. С. Ордли, коронер,

Ричард Донован,

Эзра Блэйн,

Джозеф Т. Декер,

Джек Уилтшоу,

Александр У. Уильямс.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1933 году. Первая публикация — журнал “Argosy”, август 1936-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад».

Американский писатель, поклонник и популяризатор творчества Роберта Говарда Лайон Спрэг де Камп правильно замечает в одной из своих статей: «Если Роберт Говард и был расистом, то по меркам своих времени и места он был сравнительно мягким расистом». В пользу данного тезиса Гэри Ромео, автор статьи «Измышляя Говарда» (“Fictionalizing Howard”, 2010), приводит именно рассказ «Память покойницы», в котором не в меру вспыльчивый ковбой приходит к ужасному концу от рук чернокожей женщины, мужа которой он застрелил. Знание Ромео истории как Говарда, так и Техаса позволяет ему дать сочувственную, но взвешенную интерпретацию этой довольно противоречивой стороны автора.

Могилы не надобно

Стук моего старомодного дверного молотка зловещим эхом разнесся по всему дому, пробудив меня от беспокойного, охваченного кошмарами сна. Я посмотрел в окно. Джо Конрад — мой друг, на чье лицо падал угасающий свет заходящей за тучи луны, делая его неестественно белым, — смотрел на меня.

— Можно к тебе, Кирован? — Его голос звучал напряженно.

— Конечно! — Я услышал, как он поднимается по лестнице. Едва я успел надеть халат, как он уже стоял передо мной; включив свет, я увидел, что его руки трясутся, а сам он бледен как смерть — даже безо всяких лунных подсветок.

— Старый Джон Гримлан умер час назад, — проговорил он.

— Серьезно? Я и не знал, что он заболел.

— Его разбил припадок — почти как эпилептический, если не сильнее. Он страдал от этих внезапных приступов уже несколько лет, ты разве не знал?

Я кивнул. Я кое-что слышал о старике, который жил отшельником в большом темном доме на холме. Однажды я даже был свидетелем одного из таких припадков: он корчился, выл, стонал и извивался на земле раненой змеей, извергая дикие проклятия и богохульства, пока его голос не сорвался в безмолвный крик и пена не брызнула изо рта. Тогда я понял, почему люди верили, что такие бедняги одержимы демонами.

— Это у него наследственное было, — продолжал Конрад. — Доброму старому Джону, видать, от какого-то далекого предка перепал подарочек — так иногда случается. Ну или не в этом дело — слышал же, старик по молодости скитался в далеких краях, исходил вдоль и поперек весь Восток. Вполне возможно, где-то там заразу и подхватил. Что на Востоке, что в Африке до сих пор полно неизученных болезней.

— Ты так и не сказал, что тебя привело ко мне в такое время, — уже ведь за полночь!

Мой друг казался совершенно сбитым с толку.

— Ну, Гримлан умер в одиночестве — с ним не было никого, кроме меня. Он отказался от медицинской помощи. В его последние минуты я хотел все же пойти за помощью, но он так ужасно плакал и кричал, что я не мог отказать ему в мольбах — он не хотел меня отпускать, не хотел остаться без единой живой души рядом. Я видел, как умирали другие люди… — Конрад вытер испарину с бледного лба, — но смерть Джона Гримлана — это самая ужасная кончина из всех, засвидетельствованных мною.

— Он долго страдал?

— Он, безусловно, переживал сильную физическую боль, но она как бы поглощалась какой-то чудовищной психической мукой. Боль в его вытаращенных глазах и сумасшедшие крики выходили за рамки любого мыслимого ужаса. Поверь, Кирован, испуг Гримлана был больше и глубже той боязни загробного мира, которую обычно демонстрирует на смертном одре любой, кто когда-либо был в чем-то виновен.

Я неловко переступил с ноги на ногу. Зловещий смысл этих слов ничего хорошего не сулил; у меня невольно пробежал по коже мороз.

— Я знаю: жители деревни всегда говорили, что он продал душу дьяволу в молодости и что его внезапные эпилептические припадки были лишь видимым признаком власти, которую Сатана имел над ним… но эти разговоры — просто вздор прямиком из Средних веков. Все мы знаем, что жизнь Джона Гримлана была наполнена насилием и злобой даже в его последние дни. Его ненавидели и боялись все по уважительной причине — не знаю, сделал ли он хоть когда-нибудь что-нибудь хорошее. Ты был его единственным другом, — заметил я.

— И это была странная дружба, — сказал Конрад. — Меня привлекала его необычная сила. Несмотря на свой лютый норов, Джон Гримлан был высокообразованным человеком. Он полностью посвятил себя изучению оккультизма — так я с ним и познакомился (тебе известно, что я очень интересуюсь этой областью исследований). Но и здесь, как и в прочих делах, Гримлан предпочитал самые темные и скверные стороны — поклонение дьяволу, вуду, анималистические культы. Он обладал поистине обширными и зловещими познаниями в этих темных искусствах и науках. Слушая, как он пересказывает свои опыты на данной ниве, я не мог не испытывать ужас и гадливость — будто по мне ядовитая гадина проползла! Не было таких запретных вод, в которых не замочил этот человек пят, хотя о некоторых вещах он говорил лишь намеками. Да, Кирован, легко смеяться над историями о потустороннем, когда их рассказывают при свете солнца и в приятной компании. Но если бы ты долгими часами сидел в безмолвной и диковинной библиотеке Гримлана, глядя на древние заплесневевшие тома и слушая его жуткие повествования, твой язык прилип бы к нёбу, как было со мной, и все сверхъестественное показалось бы тебе реальным и близким!

— Бога ради, Джо! — воскликнул я, раздраженный его драматизмом. — Лучше вернись к началу и скажи, чего ты хочешь от меня!

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной в дом Джона Гримлана и помог мне выполнить его возмутительные инструкции относительно участи тела.

Я был не в настроении для приключений, но оделся наспех, временами дрожа от страшных предчувствий. Одевшись, я последовал за Конрадом; мы прошли по мертвой тихой улице, которая вела к дому Джона Гримлана. Дорога шла в гору, и всякий раз, глядя вверх или вперед, я видел большой темный дом, сидящий на холме, как злобная птица, — черный и неподвижный, почти полностью закрывающий звезды. На западе, где серп луны недавно скрылся за низкими черными холмами, еще сияло одинокое бледно-красное пятнышко. Зло, казалось, таилось повсюду в ту ночь, и постоянный шелест крыльев летучих мышей над головой заставлял меня вздрагивать, бередя мои несчастные нервы.

Сквозь стук собственного сердца я спросил:

— Ты тоже думаешь, что Гримлан был просто… сумасшедшим?

Мы прошли еще несколько шагов, прежде чем Конрад — как ни странно, с очевидной неохотой — ответил:

— Если не считать одного инцидента, я бы сказал, что ни один человек не владел своим разумом лучше, чем Гримлан. Но однажды ночью — дело было в его кабинете — он вдруг будто сошел с ума. Он часами говорил на свою любимую тему — черная магия, — когда его лицо вдруг покрылось зловещим румянцем. Он зарычал: «Почему я сижу здесь и мелю всю эту детскую чепуху? Ритуалы Синто — пернатые змеи — культы вуду, что приносят в жертву младенцев, “безрогих козлят” — культы черного леопарда — ба! Все это лишь прах, который сдует ветер! Они ничто по сравнению с поистине неизведанным — с глубинными тайнами! Ничто, кроме слабого эха из самых недр! Я мог бы рассказать тебе такие вещи, которые взорвут твой жалкий мозг! Мог бы нашептать тебе на ухо имена, которые иссушили бы тебя, как сгоревшую травинку! Что ведомо тебе о Йог-Сототе, Ктулху и их безымянных городах? Ни один подобный номен не принадлежит ни к одной известной тебе мифологии. Даже во сне ты никогда не видел черных циклопических стен Кофа, не дрожал от ядовитых ветров, дующих на Югготе! Но я не стану вываливать на тебя весь объем убийственных знаний, что мне вéдомы. Я не вправе ожидать, что твой ребячий мозг усвоит все, что улавливаю я. Пожил бы ты с мое, повидал бы с мое — падение империй, смерть поколений, — было бы о чем говорить». Его все больше сносило в дебри памяти, безумный взгляд едва ли делал его похожим на благоразумного джентльмена. Однако, поняв мое явное замешательство, он вдруг разразился ужасным, раскатистым смехом. «Боже, — воскликнул он глухим, каким-то совершенно ему не свойственным голосом, — я тебя напугал, да? Но это и неудивительно — в тонком искусстве науки о жизни ты не более чем голый дикарь. Ты думаешь, я стар, да? Ха! Ты, негодяй, упадешь замертво, если я скажу тебе, сколько поколений людей я застал». В эту минуту мне стало так страшно, что я выбежал из его темного дома — и пронзительный, бесноватый гогот старика еще долго преследовал меня. Через несколько дней я получил письмо, в котором он извинялся за свое поведение и прямо — подозрительно прямо — винил в нем злоупотребление гашишем. Я не поверил ни единому его слову, но после некоторого колебания возобновил наши дружеские отношения.

— Звучит как совершеннейшее безумие, — пробормотал я.

— Так и есть, — нерешительно сказал Конрад. — Но, Кирован… ты когда-нибудь встречал человека, знававшего старика Гримлана в его молодые годы?

Я отрицательно покачал головой.

— Я приложил некоторые усилия, чтобы разузнать о нем, не привлекая внимания, — сказал Конрад. — Он живет здесь уже почти двадцать лет — не считая этих его таинственных отлучек, когда он месяцами не появлялся дома. Старожилы до сих пор живо помнят, как он приехал сюда и выкупил старый дом на холме, и все они твердят, что он заметно не постарел за эти годы. Когда он попал сюда, то выглядел как мужчина лет пятидесяти, точно так же, как сейчас, — до самой смерти! Я встретил в Вене старого фон Бенка, который знал Джона Гримлана пятьдесят лет назад, во время учебы в Берлине. Он был удивлен, что старик еще жив, — сказал, что Гримлану и тогда было на вид около пятидесяти лет!

Я недоверчиво рассмеялся, когда понял, что имел в виду Конрад.

— Ну и вздор. Профессору фон Бенку самому за восьмой десяток перевалило. В таком возрасте люди частенько путаются в фактах. Он просто спутал его с кем-то другим. — Пусть эти слова и звучали разумно, на сердце у меня скребли кошки, а волосы на затылке дыбом вставали.

— Быть может. — Конрад развел руками. — А, вот мы и на месте!

Впереди и впрямь зловеще высилась громада особняка. Когда мы подошли к входной двери, порывистый ветер пронесся со стоном сквозь деревья, растущие неподалеку, и снова я вздрогнул, едва заслышав, как хлопочет где-то крыльями нетопырь. Конрад вставил большой ключ в старинный дверной замок; когда мы ступили за порог, мимолетный сквозняк прошел над нами — затхлый и ледяной, будто из-за двери склепа, — нагоняя мурашки.

Мы пробрались через затемненное фойе в кабинет, где Конрад зажег свечу, потому что в доме не было ни газового, ни электрического освещения. Я огляделся, заранее боясь того, что могу увидеть при свете свечи, но комната, украшенная тяжелыми гобеленами и мебелью причудливой восточной отделки, была пуста, если не считать нас двоих.

— Где же… где тело? — спросил я хриплым шепотом — у меня пересохло в горле.

— Наверху, — тихо ответил Конрад. Таинственная тишина дома нервировала и его. — В библиотеке… там он и умер.

Невольно я посмотрел на потолок. Где-то над нашими головами в своем последнем сне лежал одинокий хозяин этого дома, совершенно неподвижный, чье белое лицо застыло в ухмыляющейся посмертной маске. Я запаниковал и изо всех сил пытался не потерять контроль над своими чувствами. Это всего лишь труп старца с дурным нравом, который больше никому не сможет причинить вреда… но этот аргумент показался откровенно жалким — как слова испуганного ребенка, подбадривающего себя.

Я повернулся к Конраду. Он вынул из внутреннего кармана пожелтевший конверт.

— Это, — объявил он, вынимая из конверта несколько плотно исписанных страниц пожелтевшего пергамента, — фактически последние слова Джона Гримлана, хотя Бог знает сколько лет назад он их написал. Он вручил мне этот конверт десять лет назад, сразу после того, как вернулся из Монголии. Вскоре после этого у него случился первый припадок. Он дал мне этот конверт запечатанным и заставил поклясться, что я буду хорошо его прятать и не открою, покуда он не умрет. Только тогда я должен буду прочитать написанное там и точно последовать его инструкциям. Более того, Гримлан заставил меня пообещать, что, независимо от его слов или действий после передачи мне конверта, я не отступлю от нашего первоначального соглашения. «Потому что, — промолвил он тогда с тревожной улыбкой, — плоть слаба. Я человек слова, и даже если в минуту слабости захотел бы все нарушить — поздно уж, назад пути нет. Ты, может статься, никогда не уразумеешь всех причин, но ты должен сделать так, как я тебе повелел».

— И?..

— Что ж, — Конрад снова вытер пот со лба, — этой ночью он бился в агонии, и безумные его вопли перемежались гневными приказами — мол, принеси конверт и сожги у меня на глазах! Он выл, приподнимаясь на локтях, и страшно проклинал меня, его глаза были полны ужаса, седые волосы вставали дыбом… ох, ну и натерпелся я рядом с ним! Да, он просил меня уничтожить это письмо, не открывая. Один раз в этом бреду он даже выдал, что мне нужно расчленить его труп и разбросать на все четыре стороны!

С моих пересохших губ невольно сорвался испуганный возглас.

— Наконец, — продолжил Конрад, — я сдался. Вспоминая его предупреждение десятью годами ранее, я сначала стоял на своем, но в конце концов, когда старик сорвался на дикий, отчаянный визг… да, я повернулся и пошел за конвертом, хоть это и значило бросить его одного. Когда я вернулся, Гримлан содрогался в последних ужасных конвульсиях. Алая от крови пена сползала изо рта старца, и в судорожном спазме жизнь покинула его несчастное, изломанное страданиями тело.

Конрад развернул листки пергамента.

— Я сдержу свое обещание. Может, все эти инструкции и составлены сумасшедшим. Может, они — лишь капризы спутанного ума. Но я дал слово! Итак… я должен положить его труп на большой стол из черного дерева в библиотеке и поставить вокруг семь горящих черных свечей. Двери и окна должны быть плотно закрыты и заперты. Затем, незадолго до рассвета, когда еще темно, я должен прочитать формулу или заклинание, содержащееся в еще одном, маленьком, запечатанном конверте — вложенном в этот, основной. И этот маленький конверт я пока еще не открывал.

— Это все? — спросил я. — Ничего о том, что делать с его состоянием, этим имуществом или его телом после этого?

— Ничего. В своем завещании, которое я также видел, он передает свое имущество и состояние одному восточному джентльмену по имени Мелек Таос!

— Что? — вскричал я, потрясенный до глубины души. — Конрад, это верх безумия! Ни один нормальный человек никогда не носил это имя! Мелек Таос — это ужасный бог, и ему поклоняются таинственные езиды, живущие на проклятой горе Аламаунт. Говорят, восемь их латунных городов-башен возвышаются в неизведанных пустынях глубинной Азии. Их жертвенным символом был латунный павлин. А мухаммаддины, которые ненавидят их как дьяволопоклонников, говорят, что Мелек Таос есть источник зла в мире — он Принц Мрака, Ариман, древний Змий и воплощение Сатаны! И ты говоришь, что Гримлан называет имя этого мифического отродья в своем завещании?

— Это правда. — У Конрада пересохло в горле. — Взгляни… на полях этого пергамента старик нацарапал кое-что совсем уж странное: «Мне могилы не надобно — о теле моем позаботятся иным способом»!

И снова я содрогнулся от волны нутряного холода.

— Бога ради, — выпалил я почти в бешенстве, — давай покончим с этим делом — мне от этого дома чертовски не по себе делается!..

— Да, думаю, нам не помешало бы выпить, — сказал Конрад, облизывая губы. — Если я правильно помню, где-то тут Гримлан хранил свое вино… — Он нагнулся к дверце искусно вырезанного шкафа из красного дерева и с трудом открыл ее. — Нет, здесь вина нет, — бросил он разочарованно. — Эх, вот всегда, когда мне хочется чем-нибудь взбодриться… так, а это еще что? — Он достал из шкафчика пожелтевший свиток пергамента, наполовину покрытый паутиной. Все в этом доме действовало мне на нервы. Все было пронизано таинственным, неочевидным смыслом в этих стенах. Но именно поэтому, когда Конрад развернул свиток, я бесстрашно склонился над его плечом: тайны — не тот материал, который ирландский сын Кирован готов просто так упустить.

— Это семейный реестр, — сказал Конрад после осмотра. — Долго тянущийся род в таких бумагах в старину перечислял все рождения, смерти и тому подобное. Порой попадаются такие образцы, где есть записи аж с шестнадцатого века!

— И какая фамилия указана в этом реестре? — поинтересовался я.

— Грим… а, понял теперь! Ну конечно, Гримлан! Это фамильные записи нашего старца — он, оказывается, из пэрского рода Гримланов, обитавших в поместье Вересковая Пустошь в графстве Саффолк! Какое, однако, необычное название для семейного надела. Взгляни-ка на последнюю запись…

Мы вместе прочли: «Джон Гримлан, родился 10 марта 1630 года». А под этой строкой — тут мы оба не сдержали изумленный выдох — была приписка, сделанная свежими чернилами, весьма странным витиевато-каллиграфическим почерком: «Упокоился 10 марта 1930 года». Ниже стояла восковая печать, оттиснутая в виде странного стилизованного изображения павлина с распущенным хвостом.

Конрад безмолвно уставился на меня; краски схлынули с его лица. Все мое тело тряслось от страха и гнева.

— Это все — посмертный спектакль безумца! — отрезал я. — Декорации были с таким тщанием подготовлены, что актеры превзошли самих себя. Кем бы они ни были, применили они столь много невероятных трюков, что весь глобальный замысел перестал иметь толк. Все это — глупейшее, совершенно посредственное фокусничество.

Но пока я говорил эти слова, из моих пор катился ледяной пот, а тело сотрясалось, как от лихорадки. Не говоря ни слова, Конрад повернулся к лестнице и схватил большую свечу, стоявшую на столе из красного дерева.

— Полагаю, — прошептал он, — Гримлан думал, что я один возьмусь за эту кошмарную обязанность. Но мне не хватило на это силы духа и мужества — и я очень тому рад…

Несмотря на атмосферу ужаса, по-прежнему довлевшую над молчаливым домом, мы начали подъем вверх по ступеням. Сквозняк, налетавший откуда-то, шелестел тяжелыми портьерами, и я невольно представлял себе когтистые пальцы, раздвигавшие гобелены, и красные глаза, пылающие злобой и следящие за каждым нашим шагом. Однажды мне даже почудилось, будто где-то над нами я услышал чью-то тяжелую поступь. Но, видимо, виной тому был громкий стук моего собственного сердца.

Лестница заканчивалась широким мрачным коридором, где слабый отблеск свечи бросал свет только на наши бледные лица и усугублял власть теней. Мы остановились перед тяжелой дверью, и я услышал, как Конрад глубоко вздохнул — как человек, столкнувшийся с едва ли посильной физической или умственной задачей. Я невольно стиснул кулаки, пока мои ногти не впились в ладони. Затем Конрад толкнул дверь.

Резкий крик сорвался с его губ. Свеча выпала из его онемевшей руки и погасла.

Библиотека Джона Гримлана была залита светом, хотя, когда мы вошли, во всем доме было темно!

Свет исходил от семи черных свечей, равномерно расставленных по большому столу из черного дерева, и на этом столе, между свечами… ох, я-то наивно полагал, что уже готов к подобному зрелищу! Но теперь, при жутком свете и при виде тела на столе, почти вся удаль покинула меня. Джон Гримлан не был привлекательным мужчиной при жизни, а уж после смерти сделался совсем безобразен. Да, он был ужасен на лицо — благодарение Богу, что все его остальное тело скрывал странный шелковый плащ с фантасмагорическим павлиньим узором! Из-под подола торчали только заскорузлые старые пятки, да из широких рукавов свисали руки в коросте, скрюченные предсмертной мукой.

— Боже мой! — воскликнул Конрад. — Что здесь происходит? Я положил старика на этот стол… поставил свечи… но я не зажигал их! И этот плащ — не я обрядил его! Еще он был в шлепанцах, когда я ушел…

Он внезапно осекся — до него дошло, что мы в библиотеке, превратившейся в нечто вроде ритуально-секционного зала, не одни.

Сначала мы не заметили незнакомца — он сидел в большом кресле с подлокотниками в дальнем углу комнаты, и мы, видать, приняли его за тень на гобелене. Однако стоило мне его увидеть — нахлынула отвратительная дурнота. Первое, что бросилось мне в глаза, — его живые раскосые желтые глаза, немигающе изучающие нас. Загадочный мужчина встал и поприветствовал нас глубоким поклоном. Определенно, гость был выходцем откуда-то с Востока. По прошествии времени я осознал, что не могу воскресить в памяти его точный образ, упомнить черты. Все, что со мной осталось, — его пронизывающий взгляд и экзотический желтый плащ, который он носил.

Мы машинально поприветствовали его, и он сказал тихим, ясным голосом, говоря по-английски будто бы вовсе без запинки:

— Господа, я должен просить у вас прощения. Я взял на себя смелость зажечь свечи. Теперь мы приступим к исполнению предсмертного желания нашего общего друга?

Он указал на труп на столе. Конрад кивнул, явно не в силах говорить. В то же время нам пришло в голову, что этот человек, видимо, тоже получил запечатанный конверт — но как он мог так быстро добраться до дома Гримлана? Джон Гримлан умер менее двух часов назад, и, насколько нам известно, никто больше не знал о его кончине. И как он мог попасть в запертый на замок дом?

Обстоятельства складывались совершенно гротескные, сюрреалистичные. Мы сами не представились и не спросили у незнакомца имени. Он принял командование ритуалом с твердой решимостью. Мы были настолько поглощены нашим ужасом и дикими догадками, что двигались словно в трансе и невольно выполняли инструкции, которые он произносил тихим, почтительным тоном.

Мне было велено встать с левой стороны от трупа напротив Конрада. Незнакомец, склонив голову, занял место во главе стола. Несколько мгновений я удивлялся, что именно он находился там, а не мой друг, который должен был читать последнюю волю Гримлана. Но затем мой взгляд упал на образ, украшавший мантию незнакомца: на вышитую черным шелком фигуру, похожую на павлина, летучую мышь или летящего дракона. Вздрогнув, я понял, что те же образы имелись и на материи, прикрывавшей тело мертвого старца.

Мы заперли двери и окна. Конрад дрожащими руками открыл маленький конверт и встряхнул, расправляя, пергамент, лежавший внутри. Листы оказались намного старше тех, что были в большом конверте с инструкциями для Конрада. Мой бедный товарищ начал читать написанное монотонным голосом, еще более вводящим в транс. Свечные огоньки тускнели у меня перед глазами; комната стала утопать в серой тягучей дымке или слизи и из места, твердо зафиксированного в пространстве и во времени, стала превращаться в диковинную галлюцинацию. Бóльшая часть того, что озвучивал Конрад, ко мне долетала в искаженном виде, будто из трубы. Слова теряли смысл — и тем не менее сухой и здравый, изложенный архаичным языком посыл наполнял меня невыносимым ужасом.

— …Во исполнение завета, написанного в другом месте, я, Джон Гримлан, настоящим клянусь от имени Безымянного, что готов подкрепить свою веру. По этой причине я пишу здесь кровью эти слова, которые когда-то были сказаны мне в темной, безмолвной комнате в мертвом городе под названием Коф, который никогда не видел ни одной смертной души, кроме моей. Эти самые слова, которые я сейчас записываю, должны быть произнесены над моим мертвым телом в избранный час, чтобы я мог исполнить свою часть соглашения, которое я заключил по своему свободному желанию, со всесторонним знанием и в полном обладании всеми моими духовными силами, в возрасте пятидесяти лет в год Господень одна тысяча шестьсот восьмидесятый. Се изреките: допрежь Человека были Старейшины, владыка оных бысть и поныне середь теней, в кои шагнув единожды, не обретет пути назад ни един смертный…

Текст превращался в примитивную тарабарщину, когда Конрад спотыкался на словах незнакомого языка, смутно напоминавшего финикийский, чье потустороннее звучание во мне пробуждало сильную дрожь — ничего подобного не последовало бы в случае с любым иным древним наречием. Один из свечных огней затрепетал, взвился вдруг высоко — и угас. Я потянулся было снова зажечь погасшую свечу, но восточный гость, не проронив ни слова, остановил меня — жестом и взглядом. Лишь на этот короткий миг отвел он глаза от мертвой фигуры на столе. Вскоре текст рукописи стал понятнее, хоть и звучал архаично:

— …и всяк смертный, достигший черных твердынь Кофа и заговоривший с Владыкой Темным, чей лик всегда сокрыт, волен будет просить всего, что дух его алкает: богатств без счета, знаний без постижимой меры и жизни дольше той, что положена смертному, равной двум сотням годов и еще пятидесяти.

И снова на время голос Конрада заскрежетал незнакомым гортанным наречием.

Погасла еще одна свеча.

— …и да не уклонится смертный, когда пробьет час уплаты по долгам его и когда во чреве его разгорится адский костер, знаменуя: пора платить. Князем Тьмы в конце да будет взято причитающееся ему, и да не будет он любым путем обманут. Обещанное да будет отдано. Augantha ne shuba…

При первых звуках этого варварского языка холодная рука ужаса сомкнулась на моем горле. Я поспешно взглянул на свечи и не удивился, обнаружив, что еще одна прогорела. И все же сквозняка не ощущалось, тяжелые гобелены не шевелились. Голос Конрада дрожал, он приложил руку к горлу и прокашлялся. Взгляд восточного гостя все это время оставался неподвижным.

— …средь сынов человеческих снуют от века тени странные. Люди зрят следы когтей, но не лапы когтящие, и неохватные крыла черные простерты над общностью всех людских душ. Есть лишь один Темный Господин, хоть люди и зовут его по-разному: Сатана, Вельзевул, Ариман, Абаддон, Ариман, Мелек Таос…

Испуг обрушился на меня, отнял способность видеть происходящее четко. Я слышал, как голос Конрада вдалеке продолжает барабанить вверенный текст — смесь из понятных слов и вокабул на другом языке, ужасную суть которых я не осмеливался бы никогда постичь. На моих глазах свеча гасла за свечой, с каждым мигом горькая тьма вокруг нас сгущалась, а мой ужас рос. Я не мог говорить, не мог двигаться; мои широко распахнутые глаза с мукой и напряженностью устремились на последнюю живую свечу.

Незнакомец, безмолвно стоявший во главе стола, тоже стал слагаемой моего страха. Он не двигался и не говорил, но его застывшие раскосые глаза пылали в темном триумфе. Я знал, что под его непроницаемым фасадом скрывается адское ликование, — но почему, почему?

Я знал, что в момент, когда погаснет последняя свеча и комната погрузится в полную темноту, должно произойти что-то неописуемо ужасное. Конрад подходил к концу записей. Его голос достиг сильного крещендо.

— Итак, настал момент уплаты. Воронье кружится; кодлы нетопырей взмывают к небу, где черепа парят среди звезд. Душа и тело были обещаны, и теперь они должны быть переданы. Они никогда не обратятся во прах и не вернутся к элементам, из коих нарождается жизнь…

Свеча слегка мерцала. Я хотел закричать, но с моих губ сорвался только безмолвный вопль. Я хотел бежать — но просто стоял, не в силах даже закрыть глаза.

— …Пора платить, бездна разверзлась. Колеблется свет, сгущаются тени. Добро есмь зло, свет есмь тьма. И упованья есмь горький рок…

По комнате разнесся глухой гул. Казалось, он исходил от того, что лежало на столе. Ткань павлиньего плаща покойного беспокойно трепетала.

— О крыла в самой черной тьме!

Я был неимоверно напуган. В скопище теней раздался слабый свист. Шорох темных портьер? Нет, звук походил на шелест гигантских крыльев…

— О алые глаза во мраке! Что обещано — и о чем договор скреплен кровью, — оное да исполнится! Свет есмь тьма — о восславься, Коф!

Тут погасла последняя свеча. По библиотеке прокатился страшный нечеловеческий крик, который потряс нас до глубины души. Он не исходил из моей или конрадовой глотки, да и человек с Востока по-прежнему хранил молчание. Ужас нахлынул на меня ледяной черной волной, и в слепой тьме я услышал, как теперь-то точно кричу сам.

Нечто вихрем пронеслось по комнате, срывая подвешенные предметы, громя столы и стулья, которые, разлетаясь в щепки, оседали на пол. На мгновение отвратительный едкий запах обжег нам ноздри, и из темноты до нас донесся низкий хрип. И вдруг тишина пала на нас, точно погребальная вуаль.

Где-то Конрад нашел свечу и запалил ее. В ее слабых отсверках мы увидели ужасный беспорядок в комнате, увидели ужас на лицах друг друга и черный стол из черного дерева — он был пуст! Окна и двери все еще были заперты, но гость восточной внешности исчез, равно как и тело Джона Гримлана.

Закричав, мы распахнули дверь и очертя голову бросились бежать по уже знакомой лестнице. Темнота хватала нас липкими мерзлыми пальцами. Когда мы достигли нижнего коридора, сквозь мглу прорвалось страшное зарево. В носу защекотало от запаха горевшего дерева. Входная дверь лишь на мгновение задержала наше неистовое бегство: она поддалась под натиском двух тел, и мы наконец выбежали под звездное небо. Пока мы мчали вниз по дороге, за нашими спинами с треском и ревом взметнулось кверху пламя. В какой-то миг Конрад оглянулся через плечо и резко остановился. Вскинув руку вверх, он заревел:

— Двести пятьдесят лет назад Гримлан пообещал Мелеку Таосу тело и душу — сегодня была ночь расплаты — Боже мой, смотри, смотри! — Дьявол забрал то, что его по праву!..

Я оглянулся, застыв в шоке. За невероятно короткое время пожар, разгоравшийся в ночи, охватил весь дом, и огромное здание теперь напоминало кроваво-малиновое горнило. Гигантская черная тень зависла над огнем; походила она на чудовищную летучую мышь, со страшных когтей которой свисало что-то белеющее — тело человека, безвольно болтавшее всеми конечностями. Тень исчезла в мгновение ока, и все, что осталось у нас перед глазами, — стены и крыша дома старого Гримлана, осыпающиеся в разбушевавшееся ревущее пламя.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — посмертно, в журнале “Weird Tales”, в феврале 1937-го. В этом рассказе впервые фигурирует ирландец Джон Кирован — сквозной персонаж, который постоянно сталкивается с мистикой.

Обычно причисляется негласно к рассказам, входящим в межавторский цикл «Мифы Ктулху», созданный вокруг вселенной богов и монстров Говарда Филлипса Лавкрафта. Однако упоминаемый в рассказе Мелек Таос — вполне «реальный» исторический объект поклонения у гностической мусульманской секты неочевидного генезиса, распространенной у этнических курдов; это секта езидов, для которых Таос — демиург огня. Распространенное в северо-восточном Ираке учение характеризовалось тем, что адептам нельзя было произносить вслух некое имя — «Мелек Таос», «Ангел-Павлин», имя «Духа Власти и Второго после Бога Господина Мира».

Исследователь эзотерических движений Аркон Дарауль (настоящее имя — Идрис Шах, 1924–1996) утверждал, что культ Павлина был привезен в Лондон в 1913 году и утвердился в шестнадцати тайных британских ложах. Ритуалы основаны на арабской нумерологии, и эти ложи ставят перед собой социальные и гуманитарные цели, подобно масонам.

Мусульманские и христианские критики езидизма часто ассоциируют Мелек Таоса с Иблисом, падшим ангелом. Именно из-за этого езидов причисляли к поклонникам «злого духа» (по-русски езидов даже нередко называли «чертопоклонниками»). В свою очередь, русский археолог и востоковед Н. И. Веселовский отмечал, что «новейшие исследователи секты решительным образом отвергают обоготворение ею дьявола», ссылаясь на то, что «функциональный аналог» Мелек Таоса — скорее всего, архангел Гавриил, у которого также имеется титул «райский павлин».

Рассказ Говарда представляет самую классическую интерпретацию езидского божества как христианского дьявола, способного в обмен на бессмертную душу обеспечить телу дьяволопоклонника долголетие.

Касание смерти

В полночный час всем нашим миром правит тьма,

Угрюмых призраков в ночи бредет орда.

В тот темный час, Господь, уйми тот интерес,

Какой к живому проявить охоч мертвец.

Старый Адам Фаррел лежал мертвый в доме, где он жил один последние двадцать лет. Молчаливый, грубый отшельник, в своей жизни он не знал друзей, и только двое мужчин наблюдали за его уходом.

Доктор Штайн встал и посмотрел в окно на сгущающиеся сумерки.

— Значит, думаешь, что сможешь провести здесь ночь? — спросил он своего спутника.

Спутник, которого звали Фальред, подтвердил это.

— Да, конечно. Полагаю, мне это по силам.

— Довольно бесполезный и примитивный обычай — сиживать в компании мертвеца, — прокомментировал доктор, собираясь уходить. — Но, думаю, из соображений приличия нам придется подчиниться заведенному порядку. Может, я смогу найти кого-нибудь, кто придет сюда и поможет тебе с твоим бдением.

Фальред пожал плечами.

— Что-то сомневаюсь. Фаррела не любили, с ним вообще мало кто знался. Да и сам-то я был едва знаком с этим человеком… но с его трупом я, в принципе, не прочь побыть.

Доктор Штайн снимал резиновые перчатки, и Фальред наблюдал за этим процессом с интересом, почти граничащим с восхищением. Легкая непроизвольная дрожь сотрясла его при воспоминании о прикосновении к этим перчаткам, таким скользким, стылым, липким. Каким-то таким, верно, и должно быть касание самой смерти.

— Тебе будет довольно одиноко этим вечером, если я никого не найду, — пробормотал доктор, открывая дверь, и добавил, повысив голос: — Ты ведь не суеверен, мой мальчик?

Фальред рассмеялся.

— Уж кто-кто, но точно не я. Говорю же: исходя из того, что мне известно о характере этого Фаррела, — охотнее посижу с его трупом, чем гостил бы у него, будь он живым.

Доктор рассеянно кивнул и вышел; дверь за ним закрылась, объявляя старт дежурству Фальреда. Усевшись в единственное кресло, которым могла похвастаться комната, Фальред бросил мимоходом взгляд на тело, потерявшее четкие очертания под укрывавшей его простыней, — оно лежало на кровати, прямо напротив. Пожав плечами, он придвинул поближе лампу под абажуром, стоявшую на грубо вытесанном столе, и начал читать.

Снаружи быстро сгущалась тьма, и наконец Фальред отложил журнал, чтобы дать отдых глазам. Он снова посмотрел на обезличенную вещь, бывшую еще недавно Адамом Фаррелом, и задумался о том, какая причуда человеческой природы делает образ мертвого тела не только неприятным, но еще и пугающим для столь многих людей. «Безмозглое невежество, находящее в мертвых телах напоминание о грядущей смерти», — лениво решил он для себя и пустился в столь же ленные размышления о том, что довелось пережить этому мрачному и раздражительному старику, у которого не было ни родственников, ни друзей, редко покидавшему дом, в котором он и умер. Вспомнились рассказы о богатстве, накопленном скупцами, но Фальред питал к этому так мало интереса, что у него не возникло искушения пошарить по дому покойника в поисках возможных припрятанных ценностей.

Он снова погрузился в чтение. Задача оказалась более скучной, чем он предполагал. Через некоторое время он осознал, что каждый раз, когда отрывает взгляд от журнала и смотрит на кровать с ее мрачным обитателем, он невольно вздрагивает, как будто за мгновение перед тем забыл о присутствии мертвеца и теперь неприятно удивляется, когда тот попадается ему на глаза. Осознав свой испуг, Фальред разозлился на себя. Он впервые обратил внимание на абсолютную, мертвящую тишину, окутавшую дом; такая же тишина, по-видимому, царила и снаружи, потому что через окно не доносилось ни звука. Адам Фаррел поселился как можно дальше от своих соседей, и в пределах слышимости не было никакого людского жилища.

Фальред встряхнулся, словно пытаясь избавиться от неприятных мыслей, и вернулся к чтению. Внезапный порыв ветра ворвался в окно; огонь в лампе затрепетал и внезапно погас. Фальред, тихо ругаясь, нащупал в темноте спички, обжег пальцы о горячее ламповое стекло. Он чиркнул спичкой, комната снова осветилась — и, взглянув на кровать, Фальред обмер. С лица Адама Фаррела на него слепо таращились мертвые глаза, по-рыбьи широко разинутые и совсем-совсем пустые. Грубые черты морщинистого лика еще больше заострились в смерти — но ведь еще недавно были скрыты простыней! Фальреда пробрала дрожь, но его рациональный ум быстро подобрал внушающее доверие объяснение: просто ткань, которой был накрыт труп, была небрежно наброшена поверх, и внезапный порыв ветра поддел ее и откинул в сторону.

И все же в этом было что-то жуткое, что-то пугающее, распаляющее фантазию: в окутавшей комнату тьме рука мертвеца отбрасывает покров — труп вот-вот привстанет со своего одра…

Фальред, человек рациональный, но все ж не обделенный воображением, пожал плечами и пошел поправить простыню. Труп смотрел на него будто со злобой, превосходящей даже ту, что отмечалась за Адамом Фаррелом при жизни. Фальред знал, что это не более чем домыслы, попытки фантазии распознать умысел там, где его уже точно не может иметься. Он снова набросил ткань на голову покойника, съежившись, когда его рука случайно коснулась холодной плоти. Та была скользкая, липкая от подсохшего последнего пота, «росы смерти». Недаром же в народе такое название дали — потрогаешь, так будто самой старухи с косой коснулся.

Фальред скривился от естественного отвращения живых к мертвым и поспешил вернуться к своему креслу и журналу.

Наконец, почувствовав сонливость, он лег на кушетку (по какой-то прихоти прежнего владельца она здесь тоже имелась, несмотря на наличие полноценной кровати) и приготовился отойти ко сну. Он решил не гасить свет, сказав себе, что это соответствует обычаю оставлять «путеводный огонь» усопшим. Фальред отчаянно не желал признаваться себе, что просто не хочет находиться рядом с трупом в полной темноте. Он задремывал, время от времени просыпался с дрожью, бросал быстрый взгляд на кровать. В доме царила тишина, и за окнами было очень-очень темно.

Близилась полночь с ее угнетающим влиянием на человеческий разум, помещенный в тягостные обстоятельства. Фальред снова взглянул на кровать, на которой лежало тело, и счел вид трупа, накрытого простыней, до боли отталкивающим. Фантастическая идея родилась в его голове — и стала крепнуть с каждой минутой, проведенной в обществе трупа. Что, если под простыней безжизненное тело, простое и безобидное, превратилось в дикую, богопротивную тварь — наделенное сознанием омерзительное существо, чьим глазам какая-то завеса из тонкой ткани (а может, и всякая материя — живая ли, неживая) нисколечко не помеха? Эту идею — конечно, всего лишь болезненную фантазию — Фальред объяснил себе знанием легенд о вампирах, нежити, призраках и тому подобном. С подобными монстрами живые связывали мертвых уж много веков кряду — с той самой доисторической поры, как первобытный человек впервые признал гибель соплеменника фактом необратимым и, как следствие, ужасающим. Ведь когда с ним такое же произойдет, он исчезнет, канет навсегда, вот он был — и вот на его месте ничего нет, кроме не откликающейся на раздражители и не ведущей себя так, как раньше, оболочки.

«Человек очень боится смерти, — подумал Фальред, — и часть этого страха перенесена на мертвых. Их тоже стали бояться. Вид мертвого тела наталкивает на ужасные мысли, дает пищу смутным страхам из глубин наследственной памяти, захороненной в темных уголках сознания».

В любом случае, мертвец, лежащий на кровати, действовал ему на нервы. Фальред подумал о том, чтобы открыть трупу лицо, — надеясь, что вид спокойного и неподвижного тела прогонит все те дикие догадки, которые преследовали его помимо воли. Но мысль о том, что мертвые глаза будут блестеть в свете лампы, сказываясь живыми, оказалась невыносима; наконец Фальред погасил свет и лег. Страх закрадывался в его сердце до того коварной и размеренной поступью, что он даже не осознавал, как это чувство растет в нем.

Впрочем, в темноте, когда труп исчез из поля зрения, все приняло свой истинный характер и пропорции; Фальред почти сразу заснул. На его губах проступила слабая улыбка — будто в насмешку над собственными недавними опасениями.

…Он сел на кушетке, слепо шаря руками перед собой. Долго ли он проспал, ему было неясно. Фальред чувствовал, как отчаянно участился пульс, как холодная влага выступает из пор на лбу. Сразу же вспомнилось, где он находится, вспомнился и второй человек — то, что было человеком, — в комнате. Но что же потревожило его? Сон. Да, теперь он помнил: ему привиделся отвратительный сон, в котором мертвец поднялся с кровати и неуклюже прошелся по комнате, поблескивая выпученными глазами, кривя серые губы в чудовищном натужном подобии улыбки. Фальред во сне лежал совсем как сейчас, неподвижный и беспомощный. Когда ходячий труп протянул скрюченную руку, чтобы дотронуться до его лица… тогда-то он и проснулся.

В комнате царила темнота, да и снаружи стояла такая темень, что ни проблеска света не проникало в окно. Фальред протянул дрожащую руку к лампе, затем отдернул ее. Сидеть здесь во тьме с коченеющим трупом было достаточно неприятно, но он не осмеливался зажечь лампу, опасаясь, что его разум погаснет, как свеча, от того, что он может увидеть. Фобия, суровая и беспричинная, полностью овладела его душой; он больше не подвергал сомнению инстинктивные предчувствия, кошками скребущие душу.

Все те легенды, которые он слышал, вернулись к нему — и вдруг показались реальными. О да, смерть была отвратительным явлением, ужасом, разрушающим мозг, наполняющим людей, подвергшихся ей, чем-то потусторонним и зловещим. Адам Фаррел при жизни был грубоватым, но, в сущности, безобидным стариканом, а теперь он монстр, упырь, скрывающийся в тени кошмара, готовый прыгнуть на человечество с когтями, наточенными об иррациональные тревоги и поводы для безумия.

Фальред сидел около трупа, чувствуя, как кровь стынет в жилах, и вел свою безмолвную борьбу. Слабые проблески рассудочности начали пробиваться за покров его испуга, но внезапно негромкий скребущий звук заставил его вновь обомлеть. Он не смог признать в нем дребезг жестяного подоконника на ночном ветру — его распаленное воображение истолковало это как гибельную шаркающую поступь сухих пят мертвеца.

Фальред вскочил с дивана, затем остановился в нерешительности. Он думал о побеге, но был слишком ошеломлен, чтобы попытаться хотя бы разработать его план. Даже чувство направления исчезло. Испуг настолько затуманил разум, что он был не в состоянии мыслить ясно. Темнота окружала со всех сторон, и такой же пустой и безотрадный мрак царил в его голове. Движения сделались инстинктивными, бездумными. Он казался самому себе скованным могучими цепями, и его конечности реагировали вяло, как у слабоумного.

И эта оторопь только росла, укрепляя уверенность в том, что мертвец подкрадывается к нему сзади. Фальред теперь даже и помыслить не мог о том, чтобы запалить лампу. Страх заполнил все его существо, и ни для чего другого не осталось места.

Он медленно попятился в темноту, заложив руки за спину, ища себе дорогу ощупью. Неимоверным усилием он частично прогнал от себя липкий туман испуга и, чувствуя, как холодный пот (совсем как у мертвеца!) покрывает его тело, попытался сориентироваться. Он ничего не мог разглядеть, как ни старался, но кровать точно находилась в другом конце комнаты, прямо перед ним. Он отступал от нее — а на ней и должен сейчас лежать мертвый человек, согласно всем законам природы. Но если вдруг тот находился, как подсказывали Фальреду чувства, не впереди, а позади него, то все эти старые легенды оказались правдой. Упыри, ходячие трупы — все это есть, это правда; нежить бродит в тени, претворяя ужасную злую волю и неся погибель сынам человеческим. Тогда — добрый Боже! — кем счесть живого человека, как не плачущим ребенком, заплутавшим в ночи и окруженным дикими тварями из непроглядных бездн, ужасных неизведанных нор, прорытых в пространстве и времени? К этим выводам Фальред пришел не путем каких-либо рассуждений — они сами полностью сформировались в его ошеломленном мозгу. Он медленно пятился назад, ощупью, цепляясь за мысль, что мертвец должен быть перед ним…

Затем его откинутые назад руки наткнулись на что-то — что-то скользкое, холодное и липкое, будто касание самой смерти. Надсадный вопль заметался меж стен, и сразу за ним последовал грохот падающего тела.

На следующее утро те, кто пришел проведать Фальреда, обнаружили в комнате уже не один, но целых два трупа. Накрытое простыней тело Адама Фаррела неподвижно лежало на кровати, где ему и положено, а вот в другом конце комнаты покоился мертвый ночной соглядатай — аккурат под прибитой к стене полкой, где доктор Штайн по невнимательности оставил лежать свои перчатки. То были резиновые перчатки, такие глянцевитые, холодные, липнущие к протянутой во мрак руке человека, который, как ни старался, так и не сумел сбежать от собственного первобытного страха.

В конце концов бедный Фальред взаправду прикоснулся к собственной смерти.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1928 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, февраль 1930 года. Оригинальное название, которое было дано рассказу самим Говардом, — “The Touch of Death”, однако впервые произведение было опубликовано под названием “The Fearsome Touch of Death” («Ужасающее касание смерти») и позднее издавалось под обоими вариантами. История — одна из классических предтеч «камерных триллеров» с неожиданной развязкой, характерных, например, для более позднего, чем “Weird Tales”, проекта “Alfred Hitchcock’s Mystery Magazine” (журнал рассказов в жанре триллера и ужаса, публиковавший большой спектр авторов “pulp fiction”; имя Альфреда Хичкока в названии издания использовалось по большей части в рекламных соображениях, и принято считать, что культовый режиссер никогда лично не курировал этот проект, получая лишь рекламные дивиденды).

Оскал жабы

Когда я добрался до прямоугольного трехэтажного здания киновии[8], отмеченного явственной печатью англосаксонской архитектуры, солнечный диск ярко сиял поверх крон деревьев. Восхищенный открывшимся передо мной зрелищем, я сбавил шаг. Много раз доводилось мне посещать руины часовен и костелов, но редко попадалось так прекрасно сохранившееся заброшенное здание. Насколько я мог видеть, ни какая-либо ограда, ни крытая галерея, обегающая периметр, не затрудняли проход к нему. На арочных сводах лежали тени высоких дубов; в стороне от киновии обнаружился почти идеально круглый прудик, мощенный булыжниками, скользкими от наросшего мха, — очевидно, рукотворный. Может, кто-то до сих пор посещает это место и ухаживает за ним? В округе разливалась тишина, и ни одной живой души не наблюдалось поблизости.

Найдя главный вход, я робко ступил под прохладные своды постройки. Выглядело все так, будто жители киновии по какой-то причине вдруг быстро оставили эту обитель, бросив всю грубо сколоченную мебель на привычных местах. На огромном письменном столе, за которым, если верить гравюрам, монахи-киновиты работали над иллюстрированием своих трактатов и писанием на пергаментных свитках, лежал бумажный лист — по его виду можно было подумать, что его совсем недавно в спешке позабыли тут. Подобная находка не могла меня не заинтриговать, так что я подошел к столу и осторожно взял ее, питая ребяческую надежду на то, что увижу какие-нибудь оккультные знаки или древнюю тайнопись. Увы, текст, представший моим глазам, был писан на обычном английском, да еще и явно женской старательной рукой. У него не было внятного начала, хотя до строки, с которой я вынужден был читать, явно предполагалось что-то еще.

…насчет тех развалин, что так сильно влекут меня вопреки одному малоприятному инциденту, имевшему место несколько недель тому назад. Я вроде бы еще не рассказывала о нем. В тот день я побывала в старинной киновии — впервые, хотя все лето провела всего в нескольких милях от нее, в доме профессора Брайля. Когда мы сюда пришли, профессор стал что-то рассказывать об этом здании. Я старалась слушать внимательно, но меня так мучила жажда! Оно и немудрено — добираться сюда пришлось по пыльным дорогам, а погода стояла сухая и жаркая. Мы подошли к пруду, и вода в нем показалась мне довольно-таки чистой — прозрачная как стекло, ни следа зеленоватой застойной ряски, ни соринки на хорошо различимом сквозь толщу дне. Впоследствии, вспоминая этот факт, я гадала — как же я не заметила опасность раньше? Опустившись у пруда на колени, я зачерпнула в ладони немного воды; как я и ожидала, она оказалась очень приятна и свежа на вкус. Но стоило мне потянуться за еще одной порцией, как я замерла в недоумении и страхе — прямо на поверхности, секунду назад столь мирной и буколической, плавало, точно ком жира или воздушный пузырь, некое непонятное существо. Думаю, это была большая откормленная жаба — по крайней мере, так я подумала, едва взглянув на это создание. Есть у меня дурная черта: в неприятных или неожиданных ситуациях застывать как вкопанная, вместо того чтобы отпрянуть или отбежать. Вот и тогда я застыла, и эта странная жаба, издав страшный гортанный клекот, прыгнула точно на меня, тяжко ударилась о мою выставленную ногу и повисла на складках платья. Вскрикнув скорее от боли, чем от испуга, я попыталась стряхнуть эту тварь — но оказалось, что это не так-то просто, потому что она вгрызлась в меня!

Когда профессор Брайль подоспел на помощь, гадкое существо отцепилось и прыгнуло назад в пруд с гнусным, явно самодовольным кваканьем. Прежде мне ни разу не приходилось наблюдать сардонический оскал у жабы — да и сам профессор потом меня убеждал, что жабой то животное никак не могло быть, — но факт оставался фактом: меня укусили, притом сильно. У жителя пруда был полон рот тонких и острых зубов, да еще и неестественного золотистого цвета, и ими он прокусил мою юбку и даже чулки под ней, наградив меня довольно глубокой раной на внутренней стороне бедра. Я никак не могла остановить кровь, укус жутко саднил. Сейчас все уже зажило, но на ноге остался заметный шрам, явственно доказывающий, что золоченый жабий оскал мне не привиделся! По этому следу можно даже измерить расстояние между зубами маленького чудовища.

Ты можешь предположить, что после такого пренеприятнейшего опыта я перестану ходить к заброшенной киновии, но, как я упоминала выше, с недавних пор ее окрестности будят во мне причудливый, даже несколько болезненный интерес. Казалось бы — что там можно найти, кроме древних каменных стен, заросших мхом и вьюнками?

Немного неожиданно, что профессор Брайль не советует мне посещать киновию в одиночестве и всегда навязывается в спутники. Порой мне удавалось избежать его компании, и я находила какое-нибудь местечко, где можно просто посидеть и поглядеть на киновию, представляя, какой она была в прошлом. Вспоминаю, что профессор говорил о ее последнем настоятеле-киновиархе — о нем здесь ходили спорные и противоречивые слухи; думаю, часть этой неоднозначности передалась и месту, за которым настоятель, каким бы странным и страшным человеком он ни был, долгое время надзирал.

Мне бывает здесь и неуютно, и грустно, и почти что весело порой, и даже ощущаю какое-то едва ли объяснимое недомогание в этих каменных стенах. Но все-таки киновия интересная, ее закоулки дышат величественной древностью. Я часто блуждаю здесь, и если тут есть место, которого я избегаю и обхожу дальней стороной, — то это, конечно, пруд. Я боюсь к нему приближаться и, когда вынуждена проходить мимо, не спускаю с него глаз ни на миг.

Как думаешь, не эти ли визиты — первопричина сонма фантасмагорических видений, посещавших меня с недавних пор во время сна? Все в них столь неопределенно и туманно… По пробуждении в памяти у меня сохраняются только неясные образы высоких и темных стен, мрачных чащ, где снуют украдкой чьи-то силуэты, подземных ходов, где всегда очень мрачно и лязгают какие-то стальные запоры. Иногда я почти уверена, что слышала во сне голос, говорящий всего четыре слова: «Я призову — ты явишься». Чудеса, да и только…

На том рукописный текст на листке оканчивался. Ничего больше не сообщалось там, разве что на полях (совсем иной рукой и в ином, тяжеловесном начертании) выведены были несколько слов — на латыни, судя по всему. Под ними был проставлен специфического вида штамп — некий полугеральдический символ, похожий на хлыст, которым монахи-аскеты из орденов усмирителей плоти бичуют себя при покаянии или в религиозном исступлении.

Сразу несколько вопросов встали передо мной: чья вторая рука «заверила» женские записи? Что означал загадочный штамп? Где же первые страницы дневника или письма? И — наиболее любопытный: да, киновия заброшена, но, как я уже заметил на подступах, она превосходно сбереглась — отчего же тогда «развалины»? Кладка стен как снаружи, так и внутри здания виделась почти безукоризненной. Если это «развалины», то в каких хоромах привыкла обретаться особа, давшая такую уничижительную характеристику сработанной на совесть обители?

— Я могу вам чем-то помочь?

Голос, звучанием живо напоминающий шелест опавших листьев, нарушил уединение. Он был безжизненно тих, но я все равно вздрогнул, будто кто-то выпалил из ружья у меня над самым ухом. Поспешно обернувшись в ту сторону, откуда донесся голос, я по привычке опустил руку к кобуре с шестизарядным револьвером, которую всегда носил на поясе, и чуть не потерял равновесие. Впрочем, стоявший передо мной человек едва ли представлял какую-то угрозу — ну или так казалось на первый взгляд.

— Чем-то ты встревожен, сын мой, — раздался шелестящий голос вновь. — Скажи, у тебя все в порядке?

Тот, кто обращался ко мне, имел изнеможенный из-за крайней худобы вид. Ряса из простой и грубой ткани висела на нем мешком. Пускай и весьма тщедушного телосложения, был этот человек небывало долговяз; высокий лоб указывал на недюжинный ум. Островок совершенно седых волос венчал его макушку, подобно какой-то белой короне. Он весь так и лучился некой слегка нездоровой смиренностью — и с подобной аурой я сталкивался, пожалуй, впервые — и в то же время казался честным, искренне сострадательным малым, так что у меня не было причин волноваться в его присутствии. Запрятав трансцендентные волнения куда подальше, я в некотором смущении протянул пожилому монаху руку.

— Прошу извинить, отче. Кажется, я без приглашения нарушил покой этой обители.

— Бросьте, — произнес он и со сдержанной улыбкой добавил: — Мы тут любому гостю рады. Да и какой смысл, скажите, содержать целую обитель, если ни один светский муж не зайдет сюда ненароком? Вдруг наш суровый быт настолько очарует его, что он решит здесь, в этих стенах, остаться. Ну да ладно, это лишнее… Не сочтите за чрезмерный интерес, но вы кажетесь мне человеком с тяжелым бременем на плечах. Может, облегчитесь от него, обо всем исповедавшись мне?

Неужели те мои переживания, что я наивно считал сокровенными, нашли настолько ясное отражение на моем челе? Ведь послушник киновии во всем был прав: я давно уже чувствовал себя сокрушенным, разоренным, сбитым с толку и с верного пути, чего в моей жизни доселе не бывало. Потупив взгляд, я глубоко вдохнул и попытался прояснить свою голову, пока слабость человеческой плоти не вынудила меня выдохнуть. Вдыхая, я совсем не был уверен в том, что готов разделить свои печали с этим одиноким монахом; выдыхая — уверился в том, что мне без этой спонтанной исповеди не обойтись.

— Отче, считайте, вы убедили меня распахнуть перед вами душу. Но вынужден заявить наперед: я отягощен не самыми обычными мирскими проблемами. Возможно, совсем не такие душевные раны привыкли залечивать в этих стенах… Так или иначе, зовут меня Джон О’Доннел, и…

— Какое необычное уху имя! — заметил киновит. — В этих землях привыкаешь совсем к другим. Впрочем, вы и не особо-то похожи на здешнего…

— Я прибыл из Америки, — сказал я, и мой слушатель отстраненно кивнул. Не то чтобы он подвергал мои слова сомнению — судя по лицу, он в принципе не понял, на какую страну я ссылаюсь. Решив не обращать на это внимания, я приступил к своему рассказу — с чувством, будто не выдержу более ни минуты, не поведав ему все.

— Мне довелось повидать некоторые очень диковинные вещи, отче… — начал я, но после этих слов осекся. Мне страсть как хотелось изложить ему все о помрачающих ум ужасах, с коими я имел дело в последние несколько лет; о страшных тварях, увиденных мной, — их вид зачастую, к стыду моему, обращал меня в паническое бегство, сопровождаемое дикими криками. Мне требовалось рассказать — неважно, киновиту или кому-либо еще — о вопросе, что досаждал мне последнее время: не посеяно ли в моей душе семя зла после стольких встреч со злом. Меня растили в добронравном доме христиан в Техасе, но я давно уж не бывал в церкви, давно отторг веру, привитую мне отцом, — я ведь был уверен, что она создана для утешения моралистов, запуганных или исконно малодушных, а тех, кто готов решительно и твердо противостоять тьме и черни этого мира, только связывала по рукам и ногам. Скитаясь после Техаса по Новой Англии, я то и дело набредал на проявления кошмара, о коих и помыслить не смог бы на зеленых, обласканных солнцем наделах вокруг моего родительского дома.

Из Новой Англии я убежал путешествовать в большой мир. Я повидал два Востока, Средний и Дальний — и везде, где бы я ни остановился, какой-нибудь новый ужас охотно добавлялся в долгий список тех, что уже были пережиты мной. Вскорости я осознал, что с меня подобного довольно. Да, мне требовалось поделиться этим всем, излить душу — но те слова, что по-настоящему были нужны в этот момент, никак не шли на ум. Я попросту знать не знал, что сказать! Тьма и кошмар не набивались в верные спутники ни одному другому отпрыску моего рода, да и всех прочих родов, с чьими отпрысками я жил в безмятежном и добром соседстве в бытность мальчишкой. За что же я — вот вопрос — удостоился подобной чести? Почему именно мне выпало переживать ужас за ужасом — один гротескнее и непотребнее другого?

— Думаю, твои проблемы мне ведомы, сын мой. — Шелестящий шепот высокого костлявого монаха, исподволь подкравшегося почти вплотную и склонившего голову к самому моему уху, пробрал меня громче хлесткого выстрела из незримого оружия. Я отстранился и взглянул ему в глаза, а он продолжил как ни в чем не бывало: — В наше смутное время у многих совсем еще молодых людей наблюдаю я сходную с твоей скорбную печать на челе, усталость во взгляде… Ты поступился своей верой, ведь так? Тебя поманил яркий свет, но за ним, как открылось, не углядеть ни одну из радостей, обещанных им.

Я поразился тому, сколь точно киновит облек в слова мои горести, — и даже устыдился того, что мои личные проблемы так отразились на моем облике, что их уже ничем не скрыть от постороннего. Когда он взял меня за руку и повел к воротам киновии, я решил довериться его воле, всецело разомлев и только слушая его речь ко мне.

— Ты увяз во мраке, ища нечто, расширяющее границы убеждений твоей родни. Нельзя унять простыми постулатами веры, коими потчевали тебя с детства, авантюристский дух, охоту до острых эмоций, стремление к земным удовольствиям… вот и получилось так, что, отвернувшись от скучного света, ты провалился в кромешный мрак, разлившийся всюду там, куда свет попросту не доходит.

Мы вышли наружу и встали у круглого рукотворного пруда. Киновит, сощурившись, смотрел на старую угрюмую обитель. Узловатым пальцем он обвел в воздухе ее ворота, через которые в сумерках еще виднелось внутреннее убранство.

— Киновия нам, послушникам, изнутри казалась огромной, необъятной… потому что наша вера сделала ее такой — способной дать любые ответы, которые только могут человеку потребоваться. Возможно, именно это ты почувствовал, захотев ступить под эти своды… возможно. Но взгляни-ка на нее сейчас, со стороны. Так и вульгарная вера твоя, когда на нее наваливается весь огромный внешний мир, делается на порядок меньше, прав же я?

Я отвернулся от старого киновита, слегка сбитый с толку. Я не вполне понял смысл сказанных им слов… или уловил его слишком хорошо, — и ситуация становилась пугающей. Робко я заговорил:

— Скажите, что происходит здесь… что за смысл у всего этого? Что все это значит? И что произошло с женщиной, писавшей тот дневник, лист из которого я читал, когда вы меня нашли? Где все остальные ее записи и что значит та приписка на латыни, которую, видимо, вы и оставили? Что означает тот странный оттиск?

И тут я понял, что невольно пячусь прочь от седого киновита, застывшего рядом со мной. Его мрачная речь — и ни тени понимания на лице, когда я упомянул, что прибыл сюда из Америки; непрестанные намеки девушки, писавшей дневник или письмо, на упадочное состояние киновии, якобы лежавшей в развалинах… все это буквально кричало: не следует мне сейчас полагаться на одни лишь глаза — возможно, стоит прислушаться и к инстинктам.

Игнорируя все символы, окружавшие меня — кресты, рясу монаха, витражи со сценами Библии и прочие церковные образы, — я сосредоточился на лице старика, двинувшегося ко мне. И когда наши глаза встретились — прежде чем я смог хоть о чем-то подумать, моя рука сама метнулась к закрепленной на поясе кобуре, и я вытащил револьвер.

— Не подходите, — сказал я монаху, выставив револьвер перед собой, но он, не выказывая ни тени страха, шел вперед. Возможно, укрепляла его поступь не вера какого-либо рода, а простое непонимание того, что у меня в руке.

— Джон О’Доннел, ты одной породы с нами, — холодно изрек он. — Все блуждаешь там, куда свету не дотянуться, и не можешь перестать вкушать горькие плоды, произрастающие из тьмы. Хочешь знать, где теперь девушка, написавшая то письмо? Ну да, разумеется — она ведь тебе потребна как мошна для сброса грехов: хрупкая, невинная, все приемлющая… Да, такую — наполнить бы до краев, прежде чем отбросить…

Нас с киновитом разделяло всего несколько шагов, когда испуг вывел меня из ступора — и я, более не мешкая, нажал на спуск. Отдача от выстрела разогнала вверх по руке неприятную дрожь, но куда более неприятным оказалось зрелище, открывшееся моим неверящим глазам. В рясе странного послушника появилось отверстие с обгоревшими краями — но крови оттуда не показалось, лишь легкий дымок выполз струйкой наружу. Не приходилось сомневаться в том, что пуля попала в него, — он пошатнулся, отступил на шаг-другой… но на ногах устоял и, более того, снова как ни в чем не бывало направился в мою сторону.

— Смотрю, много нового оружия появилось с тех пор, как в последний раз собиралась наша киновия, — сказал он с иронией. — Но что-то я сомневаюсь, что этим можно сразить меня.

Всем своим существом я окунулся в ужас, впал в смятение. Снова прицелившись в высокую фигуру в рясе, я стал жать на спусковой крючок, точно одержимый. Прокрутился вмиг весь барабан, боек защелкал вхолостую — но ни одна пуля не смогла повергнуть этого потустороннего монаха наземь или пролить хоть каплю его черной крови.

— Сколь жалок ныне сын человечий! — прошипел дьявол в смиренном обличье. — Так слаб душой, так маловерен, за жизнь цепляется, как за нелепую обузу! — Его язык трепетал меж двух рядов мерзких игл-зубов, напоминавших решетку на окне готического монастыря. — Сколь жалок сын человеческий — кукла из плоти, жалкая марионетка…

Утратив от испуга контроль над собой, я наугад бросился к небольшой дубраве близ киновии. Обхватив обеими руками ствол ближайшего дерева, я отчаянно начал карабкаться на него, обламывая ногти и хватая занозы. Переведя дух и бросив взгляд за спину, я с трудом сдержал крик: отбросив кусок бечевы, перепоясывающий рясу, киновит сбросил свое рубище — и оказалось, что прежняя согбенная поза скрывала не только лишь настоящий рост. Пара размашистых перепончатых крыл, прежде обернутых вокруг его костлявого тела подобием савана, выпросталась в воздух; в правом виднелись шесть выпущенных мной пуль, гротескными стальными фурункулами застрявших в его толстой дряблой шкуре. Взмахнув этими полотнами пронизанной венами кожи, жуткая горгулья оторвалась от земли с той непринужденностью, что отличает всякую хищную птицу.

— Киновиарх одарил и преобразил меня! — выкрикнула тварь. — Он сделал так, когда шесть сотен лет тому назад я проклял сокровенный свет и принял отчаяние и его сладкую любовь, дающую эти силы! И когда я выпью твою жизнь досуха…

— Выпьешь? — откликнулся я и, балансируя кое-как, уперев обе ноги в толстый сук, схватился безнадежно за револьвер. Отщелкнув барабан, я пошарил по карманам своего плаща и выудил-таки пару завалящих патронов. — Ну что ж, попробуй! — С этими словами я повернулся лицом к чудовищу, успевшему подлететь почти вплотную к дереву, и выстрелил в его ничем теперь не защищенную костлявую грудь чуть ли не в упор.

Горгулья точно переломилась надвое в воздухе, из ее спины взметнулась фонтаном дурно пахнущая черная жидкость. Увидев такой исход, я облегченно выдохнул — и едва не повалился с дерева головой вниз.

Запутавшись в собственных перепонках, тварь рухнула наземь. Пока она билась там, внизу, пытаясь подняться, я сполз по грубому стволу, ободрав ладони, и подбежал к ней. Взмахнув низко крылом, горгулья попыталась сшибить меня с ног, но я, увернувшись от этого не особо хитроумного выпада, обрушил удар сапога ей на торчащий из бледной спины хребет — прямо на то место, где в него «впадали» гротескные вытянутые кости двух крыл. Раздался тошнотворный хруст, и я, ощутив преимущество, стал месить бледный мешок с костями уже обеими ногами, покуда тело врага не оказалось разбито и сломано наверняка. Черная затхлая кровь огромной лужей растеклась по тропе, уводящей к воротам киновии.

Повернув ко мне уродливую шишковатую голову на вывихнутой шее, тварь оскалила острые зубы. Она хрипела, из ее черных ноздрей били две крохотные черные струйки, но в глазах, столь ужасающе человеческих, все еще горел злобный огонь. Она не сдалась.

Я отвел от этого кошмара взгляд и только теперь заметил, что заброшенное здание, показавшееся мне сперва превосходно сохранившимся, изменилось. Весь прежний образ развеялся, точно мираж в жаркой пустыне: утратившие шарм, заросшие вьюном и мхом руины ничуть более не напоминали жилую постройку. С тем же успехом нагромождение глыб и груд щебня могло иметь и сугубо естественную природу. Схватившись за голову, застигнутый врасплох этими метаморфозами и раздраженный свистящими хрипами, исторгаемыми поверженным крылатым дьяволом, я вскричал во всю мощь легких:

— Где же она? Ты не сможешь забрать ее просто так — я не дам тебе!..

На глаза мне попался пруд, и я понял, что он-то, в отличие от киновии, не изменился ни на йоту. Он все еще лежал там, мощенный каменьями, и водица в нем была прозрачна и спокойна, точно небо в погожее летнее утро. Уставившись на эту обманчивую пасторальную картинку, я проревел:

— Так вот ты где прячешься! Значит, ты здесь — тот самый киновиарх-настоятель, совративший этого слабовольного дурня и сделавший из него личного фамильяра! — Вновь подняв ногу, я с силой опустил тяжелый каблук — и хрипящая голова нечестивого киновита раскололась, будто ваза, расплескав по земле черную студенистую начинку. — Что ж, с ним покончено! Теперь показывайся сам — выходи на свет, кем или чем бы ты ни был!

Неподвижен был спокойный воздух, и никакого ответа не последовало.

Решительным шагом я двинулся к пруду, каждой клеткой тела ощущая, как закипает во гневе моя кровь. Припав на колени у кромки, я взялся за один из валунов, окаймлявших пруд, напряг мышцы рук и вырвал его из земли. Воздев камень над головой, я швырнул его в воду.

— Вот тебе — для начала! — выкрикнул я, вырвал еще один камень и отправил его следом за первым. За вторым ушел в воду третий, за третьим — четвертый… Кристальные брызги разлетались по сторонам, но мои снаряды, видимо, баламутили эту воду не без успеха: с каждым разом она становилась все темнее и грязнее, утрачивая свою издевательскую чистоту. С тихим упорством я бомбардировал пруд кусками его собственной окантовки. Полдень был жарок, и пот, стекая со лба и задерживаясь ненадолго на бровях, катился по моему сосредоточенному, ожесточенному лицу. Когда же от окантовки не осталось даже и кусочка гальки, я пошел к крупным каменным обломкам у развалин киновии и, выбрав подходящий — весьма внушительных, но подъемных габаритов, — покатил его к заваленному утлому водоему. Когда и этот снаряд рухнул в намеченное место, подняв уже самую малость серых брызг, я присел наземь в сильном утомлении. Силы оставляли меня, руки тряслись от переутомления, в горле встал ком. И все же, не желая примириться со слабостью, начавшей одолевать меня, я нашел еще один кусок скалы и запустил им в пруд, крикнув:

— Порази тебя гром! Покажись, кто бы ни был!.. будь проклят Богом!..

И вот когда уже, казалось, не случится ничего и никто не ответит на мой вызов, на краю забросанного камнями водоема, в маленькой, зажатой между моими горе-снарядами грязной лужице поднялось какое-то волнение. Поначалу еле заметное, оно разрасталось — и не успел я глазом моргнуть, как из расщелины меж камней вздулось нечто смахивающее на огромный грязный пузырь. Открылись два водянистых глаза без зрачков; боковину этого клокочущего кома прорезала щель рта, отчетливо блеснувшая золотым цветом. Раздался густой хриплый звук, и впрямь напоминавший утробное кваканье гигантской жабы. Упруго пульсируя, тварь скатилась по камням к берегу — судя по всему, ничуть меня не боясь. Собрав остатки сил, я отполз подальше, стараясь лишний раз не глядеть чудовищу в глаза, тяжко хватая воздух ртом и взбивая сапогами землю.

Тварь окончательно выбралась на берег. По пути она успела разрастись в размерах и теперь была почти такой же большой, как овца или молодой вепрь.

Сверкающие золотистым цветом челюсти растянулись в наглом оскале. Где-то между ними шевельнулся вялый мясистый язык, перепачканный в клейкой слюне. Я пожурил себя за собственную глупость — вымотавшись почти до предела, я добился единственно того, что выманил врага из укрытия. Кажется, сейчас у меня не получилось бы удержать и револьвер в руках, не говоря уж о более серьезной самообороне. Ловя взгляд окаймленных слизью глаз, я чувствовал упадок сил все острее, и почему-то казалось, что я даже убежать отсюда не смогу. Дьявольская тварь определенно на это рассчитывала.

Собраться с духом, встать на ноги и бороться определенно стоило, но на поверку было мне уже не по силам. И когда я отринул последнюю надежду спастись и решил по крайней мере мужественно принять смерть, уготованную мне мерзким демоном пруда, произошло нечто неожиданное. Скользкая круглая тварь надулась в последний раз, прибавив еще в размерах, — и вдруг с хлюпаньем разошлась, опав, точно проколотый бычий пузырь.

Из этой опустевшей оболочки и появилась она.

Я невольно опустил глаза к земле. Красивая молодая женщина, совершенно нагая, но некой ангельской, светлой, совершенно не провоцирующей и не вызывающей наготой, шла ко мне от пруда. Ее лицо лучилось запредельным спокойствием и — вот уж не знаю почему, ведь это, верней всего, она спасла меня сейчас! — благодарностью. И вот сил в руках, на которые я опирался, не осталось — я повалился ничком, почти теряя сознание. Девушка опустилась рядом со мной на колени и, возложив мне на горячий лоб ладонь, произнесла:

— Ты пришел к этим развалинам увидеть то же, за чем ходила и я: умиротворенную монашескую общину, место, где сможешь позабыть о прошлом. Выкорчевав все камни душ — в одном из них я и была заточена, — ты положил конец моему губителю и возродил все мои надежды.

— Но… как же…

— Киновия вот уже более половины века как не существует в твоем мире. Ее разрушили и очистили от сеющих ужас еретиков. Кошмары, творившиеся в ее стенах, забылись. Но зло не знает покоя и поражения. Заняв это место однажды, оно навек оставило здесь след, тень, мизерную часть себя… и эта часть, укрывшись в тени и заманив в свои сети сколько-нибудь случайных жертв, всегда может напитаться новыми силами и вырасти в новое зло.

— А ты… отныне… ты свободна от этого зла?

Очень красивая, но безмерно печальная улыбка тронула губы девушки.

— Да, — сказала она, — твоими стараниями — да. Ты почувствовал мою неволю, когда читал то письмо… те слова, что я могла бы написать, если бы прожила достаточно долго, чтобы сесть где-то здесь, взять перо и бумагу… Ты проявил ко мне, давно умершей, живое сострадание — и тем дал мне силы высвободиться.

Я закашлялся, скорчившись в тяжелом приступе лихорадки. Пока я дрожал от нутряного мороза и боли, прикосновение девушки ко мне делалось менее осязаемым, слишком легким, призрачным. С трудом приподняв голову, я слушал ее последние слова:

— Меня спасти ты уже не мог, ибо никто не волен спасать других. Иногда максимум, что может сделать человек, — выручить самого себя. Благодарю тебя за твою добрую силу, мой милый смельчак Джон О’Доннел. Без тебя я так бы и оставалась лишь каплей в этой мертвой луже дьявольской злобы…

Слезы выступили у меня на глазах. Я боролся, сцепив зубы, с собственной немощью, силился встать любой ценой. Но девушка уже исчезла — только последние слова, сошедшие с ее светлых губ, все еще звучали, как эхо, подхваченное ветром:

— А теперь, когда я свободна… спаси себя, милый Джон. Спаси себя, и тогда все точно придет к концу.

* * *

Вот что я смог разузнать: некто профессор Брайль действительно жил приблизительно в трех милях от заброшенной киновии. Примерно год назад молодая женщина, его студентка и ассистентка, пропала здесь без вести. Ее нашли глубоко в руинах лишь три месяца спустя, — ее тело уродовали жуткие раны, и в нем не осталось ни капли крови. Посетив ее могилу, я невольно преклонил колени и стал молиться. Забыв о ходе времени, я долго простоял так, не один час — не находя в себе сил вновь встать на ноги и покинуть кладбище.

Но я и сейчас не уверен, за нее ли тогда молился — или же за самого себя.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Архивный рассказ, машинописный текст (до правки популяризатором творчества автора С. Дж. Хендерсоном) датируется приблизительно 1934 годом. Был опубликован в составе фэнзина «Лики огня» (Pictures in the Fire). Считается, что изначально главный герой рассказа был безымянным, напрямую назвать его О’Доннелом, другом Кирована из популярного говардовского хоррорного цикла, счел нужным Хендерсон, делавший правку текста перед печатью. «Странные» образы антагониста-горгульи и загадочного демона-жабы роднят этот малопопулярный рассказ по духу с историями Лавкрафта, хотя образ «девы в беде» уже гораздо более характерен для самого Говарда.

Призрак на ринге

Многие, вероятно, помнят «Туза» Йессела, негритянского боксера-тяжеловеса, чьей подготовкой я занимался несколько лет назад. Он получил такое прозвище за то, что был цветом кожи черен, как туз пик. Его рост на четыре дюйма побивал планку в шесть футов[9], и проходил он по супертяжелой весовой категории — все двести тридцать фунтов[10] живой массы! Он двигался с плавной легкостью гигантского леопарда, и его гибкие мускулы так и перекатывались под блестящей кожей. Обладая ловкостью, удивительной для столь крупного мужчины, он нес в каждом огромном кулаке сокрушительную силу отбойного молотка.

Я считал, что он способен на равных соперничать с любым боксером, который мог в те времена выйти против него на ринг. Во всем, кроме одного — у парня напрочь отсутствовал инстинкт убийцы. Да, смелости ему было не занимать, и он доказывал это неоднократно, но Туз довольствовался в основном тем, что во время боя переигрывал своего оппонента по очкам, набирая только достаточное преимущество, чтобы не проиграть.

Время от времени зрители освистывали его, но от этих насмешек его добродушная ухмылка только становилась шире. Впрочем, его бои неизменно привлекали большое внимание, потому что в тех редких случаях, когда он был выведен из игры в обороне или когда ему противостоял равный по смекалке боец, которого Туз просто вынужден был нокаутировать, чтобы победить, фанаты наблюдали настоящий бой, который будоражил их кровь. Однако снова и снова Туз отступал от ослабевшего противника, давая побежденному время прийти в себя и вернуться к атаке, — тем временем толпа бесновалась, а я рвал на себе волосы.

Единственной неизменной преданностью в беззаботной жизни Туза было фанатичное поклонение Тому Молинау — первому чемпиону Америки и крепкому цветному бойцу; по мнению некоторых авторитетов, величайшему чернокожему боксеру, который когда-либо жил.

Том Молинау умер в Ирландии сто лет назад, но память о его доблестных подвигах в Америке и Европе стала прямым стимулом Туза Йессела к действию. Мальчишкой работая на пристани, он услышал рассказ о жизни и сражениях Тома, и эта история подтолкнула его к кулачным боям. Самой ценной вещью Туза был рисованный портрет старого бойца. Он обнаружил эту реликвию (ведь даже резные гравюры с изображением Молинау — большая редкость) в коллекции одного лондонского спортсмена, и для того, чтобы владелец просто согласился продать ее, одолел того в бою. Чтобы заплатить за картину, он выложил все, что сумел заработать за четыре боя, но все равно посчитал цену слишком низкой. Туз заменил оригинальную раму на посеребренную — и это тоже обошлось недешево, если учесть, что портрет боксера был написан в полный рост.

Но никакие почести не могли быть чрезмерными для «миста Тома»; чтобы покрывать их стоимость, Туз увеличил количество проводимых боев.

Наконец мои мозги и бронебойные кулаки Туза расчистили нам дорогу на самый Олимп. Мой подопечный превратился в настоящую грозу среди тяжеловесов, и менеджер чемпионской лиги был готов подписать с нами контракт не глядя… но внезапно на нашем пути встало неожиданное препятствие.

На горизонте появился небывалый титан, затмивший всех иных кандидатов на титул — и моего парня заодно. Титана того прозвали «Живодер» Гомес, и прозвище это явно прилипло к нему не в шутку. «Гомес», как оказалось, — тоже часть псевдонима; так его впервые объявили на ринге. Подсказал это имя испанец, который нашел Живодера, чистокровного сенегальца, в западных районах Африки и привез этот дикий талант в Америку.

Наверное, лишь раз в столетие в бокс приходит человек, похожий на Гомеса в бою, — прирожденный убийца, прорывающийся сквозь «золотой» состав бойцов подобно быку, ломящемуся через сухостой. Гомес был подлинным дикарем, зверюгой, и всю недостачу боксерского мастерства восполнял яростью атак, непрошибаемостью каркаса и бесовской мощью рук. С того часа, как он появился в Нью-Йорке с длинным шлейфом побед в Европе за спиной, никто не сомневался, что любого бросившего ему вызов Гомес разобьет наголову играючи. Наконец против него, горделиво возвышающегося над отправленными в нокаут соперниками-тяжеловесами, выставили белого чемпиона. Тот не соглашался, чуя, что станет лишь одним из имен в списке бывших победителей, однако публика требовала проведения судьбоносного матча.

Туз Йессел стал единственным изо всех претендентов первой лиги, кто не встречался с Гомесом в бою, — он выбыл из соревнований. В Нью-Йорке как раз начиналось раннее лето, и чемпионский титул сменил обладателя. Живодер Гомес, отродье черных джунглей, стал королем кулачного боя.

Спортивный мир и все фанаты бокса ненавидели и боялись нового чемпиона. Когда речь шла о жестокости на ринге, они были не против, однако Гомес и в жизни вел себя как немыслимо кровожадный тип. Сама его натура была черной и злобной. Он был первобытен, как примат, — настоящее воплощение варварства, из ямы которого человечество так мучительно долго выкарабкивалось и куда люди ныне взирали с трепетом и недоверием.

Продолжался поиск Белой Надежды, но результат был всегда одинаков. Претендент за претендентом падали под ужасными ударами Живодера, и наконец остался всего один-единственный человек, с которым не скрещивал перчатки Гомес, — Туз Йессел.

Я не решался бросать своего парня на бойца, подобного Гомесу, поскольку чувства, которые я испытывал к этому бóльшому добродушному негру, не исчерпывались лишь дружеской симпатией менеджера к своему боксеру. Туз был для меня гораздо большим, чем просто средством заработка, ибо я знал: в его черной груди бьется поистине благородное сердце. Мне претила сама мысль о том, что его превратит в бесчувственную отбивную тип, которому, как я нутром чуял, Йессел был далеко не ровня. Я хотел подождать немного, пока Гомес не выдохнется в своих триумфальных боях и разгульных кутежах, которые как пить дать последуют за его успехом. Такие бойцы слишком долго на ринге не задерживаются — и, разумеется, родившийся в джунглях дикарь был недостаточно искушенным, чтобы устоять против соблазнов цивилизации.

Однако затишье, последовавшее за огромным наплывом претендентов отбить пояс у обладателя титула, затянулось, бои устраивались очень редко. Народ требовал новых битв за титул чемпиона, спортивные писаки раздували скандалы и обвиняли Туза в трусости, антрепренеры предлагали неслыханные гонорары, и в конце концов я все-таки подписался на пятнадцатираундовый поединок между Живодером Гомесом и Тузом Йесселом.

В тот день в тренировочном зале я обернулся к Тузу:

— Туз, как думаешь, сможешь его побить?

— Миста Джон, — ответил Туз, посмотрев мне в глаза серьезно. — Я-то сделаю все что смогу, но шибко боюсь, что не справлюсь. Этот мужик — он же не человек!

Плохи дела — боец уже наполовину сражен, если выходит на ринг с таким настроем.

Чуть позже я зашел к Тузу, желая подбодрить его, и застыл в дверном проеме, безмерно удивленный. Я слышал, как он говорит что-то тихим голосом, и был уверен, что с ним в комнате кто-то из угловых или спарринг-партнеров, — но оказалось, что он там один. Негр стоял перед своим фетишем — портретом Тома Молинау.

— Миста Том, — говорил он робко. — Я еще не встречал человека, который мог бы сбить меня с ног, но, кажется, этот — может. Мне будет очень нужна помощь, миста Том.

Я почувствовал себя так, словно нарушаю какой-то религиозный ритуал. Не будь так очевидна бездна искренности Туза, я бы счел его занятие попросту глупым. Но для Туза Том Молинау был фигурой даже более важной, чем какой-нибудь святой.

Молча стоял я в дверях, наблюдая за этим странным зрелищем. Неизвестный автор необычайно искусно выписал Молинау на своей картине. Невысокая черная фигура очень четко выделялась на пожухшем холсте. Одетый в боксерский комбинезон тех времен, он казался олицетворением давно ушедших дней; могучие ноги широко расставлены, жилистые руки подняты высоко, кулаки крепко сжаты — именно так Молинау выглядел сто лет назад, во время своего боя с англичанином Томом Криббом.

Туз Йессел стоял перед нарисованной фигурой, его голова склонилась на могучую грудь, словно он прислушивался к какому-то тихому шепоту в своей душе. И пока я на это смотрел, необычная мысль пришла мне в голову — воспоминание о древнем суеверии.

Понимаете, по словам адептов оккультных наук, статуи и портреты обладают силой, способной притягивать обратно из вечной пустоты души умерших. Мне стало любопытно, а не слыхал ли Туз об этих суевериях и не пытается ли призвать дух своего идола из мира мертвых, чтобы тот смог помочь ему и дать совет. Я пожал плечами, отгоняя эту нелепую мысль, отвернулся — но напоследок еще раз украдкой взглянул на картину, перед которой застыл Туз, напоминая огромную статую из черного базальта. Странное видение посетило меня: холст будто покрылся легкой рябью, как озерная гладь, по которой пронесся слабый ветерок…

В день боя я сильно нервничал, наблюдая за Тузом. Мне было страшно как никогда из-за того, что я допустил ошибку, позволив обстоятельствам вынудить моего парня выйти на ринг против Гомеса. Несмотря на это, я поддерживал Туза как только мог и был готов сделать все на свете, чтобы помочь ему победить в этой схватке.

Огромная толпа аплодисментами приветствовала Туза, когда он взошел на ринг; снова зааплодировала, но уже не так охотно, когда явился Гомес. Они чудным образом между собой контрастировали, эти два негра — одного цвета кожи, но такие разные во всех прочих отношениях! Туз был высок, строен и гибок, обладал длинными и гладкими мускулами, ясными глазами и высоким лбом. В сравнении с ним Гомес казался приземистым, и это несмотря на то, что было в нем шесть футов с лишним[11]. Мышцы Йессела казались толстыми канатами — у него же они были вздутыми и узловатыми. Его икры, бедра, руки и плечи состояли из огромных комков хаотичной мускульной ткани. Его маленькая круглая голова сидела меж громадных плеч, а лоб был настолько низок, что курчавые волосы словно бы росли прямо над маленькими, налитыми кровью глазами. На груди его торчали густые заросли спутанных черных волос.

Он нагло ухмылялся, колотил себя в грудь и сгибал могучие руки с дикарской самоуверенностью. Туз в своем углу широко улыбался толпе, однако его колени дрожали, а смуглое лицо залила пепельная бледность.

И вот прошла пора стандартных формальностей: рефери озвучил правила, объявил вес бойцов — 230 фунтов у Туза, 248 у Гомеса. А потом в огромном зале потухли все лампы, кроме тех, что горели над рингом, где два черных гиганта стояли напротив друг друга, — так, как если бы никого, кроме них, не существовало во всем белом свете.

Ударили в гонг, и Гомес вышел из своего угла, издав оглушительный рев, полный нескрываемой кровожадности. Туз, хоть он и был как пить дать перепуган, бросился ему навстречу со смелостью пещерного человека, атакующего гориллу.

Они встретились лицом к лицу в центре ринга.

Первый удар нанес Живодер — махнул левой, и та пересчитала ребра Туза. Туз ответил длинным ударом левой же в лицо и жалящим выпадом правой по корпусу. Гомес бросился вперед как бык, размахивая руками, и Туз, после одной безуспешной попытки ответить ему, отступил назад. Чемпион теснил его вдоль ринга, жестко пробивая левой, когда Туз сошелся с ним в клинче; а когда разорвали захват, Гомес нанес страшный удар правой в подбородок, и Туз был отброшен на канаты.

Толпа громко ахнула, когда чемпион прыгнул за ним, словно изголодавшийся волк, но Туз сумел прорваться сквозь его молотьбу и войти в клинч, тряся головой, чтобы прояснить сознание. Гомес ударил левой — стойка Туза «поплыла», и рефери осадил сенегальца.

После брейка Туз отступил, быстро и умело нанося левой прямые короткие удары. Раунд закончился тем, что чемпион с гортанным ревом пытался прорваться сквозь удары, которыми его с грацией фехтовальщика осыпал противник.

Между раундами я предупредил Туза, чтобы он как можно дольше удерживался от ближнего боя, где превосходящая сила Гомеса может серьезно ему навредить, и больше двигался, уклоняясь от ударов.

Второй раунд начался почти идентично первому — Гомес напирал, а Туз использовал все свое мастерство, чтобы держать его на расстоянии. Очень сложно загнать в угол такого ловкого боксера, как Туз, когда он свеж и полон сил, и на большом расстоянии он имел над Гомесом безусловное преимущество — ведь единственной внятной стратегией оппонента тут выступал жесткий ближний бой, для которого требовались лишь напор и звериная мощь. Но несмотря на скорость и мастерство Туза, Гомес успел до удара гонга сократить дистанцию и нанести ужасный хук левой, втопив кулак в диафрагму Туза. Того слегка «штормило», когда он шел обратно в свой угол.

Я понял: разгром близок. Энергия и сила Гомеса казались неисчерпаемыми; ничто не указывало на его утомление, и ясно как божий день было, что ему даже не приходится выкладываться на все сто. В прямом бою, на который вполне может обязать Туза рефери, ему быстро наступит конец.

Когда в третьем раунде Гомес устремился вперед, в его глазах горела ясная жажда убийства. Он поднырнул под выпад левой, нарвавшись лицом на тяжелый апперкот правой, и обеими руками нанес два хука по корпусу Туза, затем выпрямился, одновременно нацелив в подбородок противника сильнейший удар правой рукой, всю силу которого Туз погасил, уклонившись и прописав ответный удар.

Пока чемпион не восстановил равновесие, Туз хладнокровно оценил его состояние и нанес страшный хук правой прямо в подбородок. Голова Гомеса откинулась назад, точно балда клоуна на пружинке, руки на миг опустились. Народ вскакивал с мест, потрясая кулаками и горланя, будто понукая его опрокинуться и сдаться, — но чемпион только потряс своей круглой головой и с рычанием пошел вперед. Раунд закончился тем, что оба бойца сцепились в клинче на середине ринга.

В начале четвертого раунда Гомес гонял Туза по рингу, как служанка со шваброй — крысу. Испытывая сильную боль и отчаяние, Туз сумел закрепиться в нейтральном углу и повергнуть Гомеса на колени правым и левым ударами в корпус, но получил в ответ от дикаря левой в лицо. Затем чемпион вдруг ломанулся вперед, нанес сильнейший удар левой в солнечное сплетение Туза и, пока тот шатался, с убийственной силой выстрелил правой ему в подбородок. Туз завалился на канаты, инстинктивно закрывшись руками. Короткие яростные удары Гомеса были частично блокированы о перчатки — и тут, будучи прижатым к канатам, все еще не придя в себя после атаки Живодера, Туз перешел в наступление и, в упор обменявшись с чемпионом ударами, отбил его от себя и погнал назад через ринг!

Толпа неистовствовала. Туз дрался так, как никогда, но я печально ожидал конца. Никто не смог бы поспеть за темпом, который задал чемпион.

Ведя атаку вдоль канатов, Туз послал левую руку в корпус дикаря, а затем левую и правую — тому в лицо, но был наказан за это, получив правым кулаком по ребрам. За две-три секунды до гонга Гомес нанес по корпусу Туза очередной из своих похоронных ударов левой.

Угловые Туза быстро его обработали, но я видел, что мой подопечный устал.

— Туз, ты сможешь держаться подальше от этих пробоев по корпусу? — спросил я.

— Миста Джон, сэр, я постараюсь! — ответил он, стиснув зубы.

Гонг!

Туз стремительно бросился вперед, его великолепное тело вибрировало от рвущейся наружу энергии. Гомес встретил его, железные мышцы сенегальца уподобились натянутой пружине. Удар, удар, еще удар!.. Клинч!.. Когда бойцы разошлись, Гомес завел назад свою огромную правую руку и засадил по зубам Туза. Тот, покачнувшись, упал. Затем, не дожидаясь начала счета, хотя я уже кричал ему подниматься, он согнул свои длинные крепкие ноги и рывком встал. Кровь текла ему на черную грудь. Гомес прыгнул к нему, и Туз с яростью, которую придало ему отчаяние, встретил его страшнейшим ударом правой в челюсть. И Гомес рухнул на пол, на лопатки.

Толпа с ревом вскочила. В течение десяти секунд оба бойца упали на пол, да еще и каждый из них — впервые в своей карьере!

— Один! Два! Три! Четыре! — поднималась и опускалась рука рефери.

Гомес встал — целый и невредимый, полный злобы. Он с ревом прыгнул вперед, отбил удары Туза и обрушил свой правый кулак, в который вложил всю силу своего могучего плеча, на солнечное сплетение Туза. Мой боец побледнел, закачался, как высокое дерево, и Гомес тут же поверг его на колени правым и левым ударами, родившими звук, похожий на стук молотка о деревянный клин.

— Один! Два! Три! Четыре!..

Туз извивался на полу, силясь встать. Гвалт зрителей, казалось, заглушал все звуки мира.

— Пять! Шесть! Семь!

Туз встал!

Гомес ринулся к нему по залитому кровью полу, бормоча языческие проклятия. Его удары градом обрушились на шатающегося претендента. Левой, правой, левой еще раз — и от этого животного гнева Тузу никак не удавалось уклониться. Он упал вновь.

— Один! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь…

И снова Туз стоял на ногах, качающийся, уставившийся пустым взглядом в никуда, беспомощный. Крученый удар левой отбросил его на канаты; отпружинив от них, он упал на колени — а затем прозвучал гонг!

Когда его угловые, и я сам заодно, выскочили на ринг, Туз ощупью, как слепой, вполз в свой угол и безвольно рухнул на табурет.

— Туз, он слишком силен для тебя, — сказал я.

Слабая улыбка скривила губы Туза, неукротимый дух воссиял в оплывших глазах.

— Миста Джон, пожалуйста, сэр, доверьтесь мне. Если я должен попасть под удар, то я приму его стоя. Этот парень не сможет всю ночь держать такой темп, сэр.

Не сможет конечно, — но и Туз Йессел тоже не сможет, несмотря на его поразительную живучесть и удивительную способность возобновлять запасы энергии, что помогали ему выходить на следующий раунд с таким видом, будто ему сам черт не страшен!..

Шестой и седьмой раунды прошли весьма пресно. Возможно, Гомес и впрямь устал от того нечеловеческого темпа, который до недавнего времени сохранял. В любом случае, Туз сумел добиться более-менее ровного боя на длинной дистанции, и толпа удостоилась представления, показавшего, как долго умный боксер может держать на дистанции дикаря, которого реально остановить могла только пуля промеж глаз. И хотя я был в восторге от образцового бокса, который демонстрировал Туз, я, тем не менее, видел, что Гомес бьется для него слишком осторожно. Чемпион прочувствовал силу десницы Туза в бешеном пятом раунде — и, возможно, опасался какого-нибудь фокуса. Первый раз в жизни его заставили растянуться на полу ринга. Он был согласен отдохнуть пару раундов, подождать и собрать силы для финального наступления.

Едва прозвучал гонг к началу восьмого раунда, Гомес разразился своей стандартной всесокрушающей молотильней, прогнавшей Туза по рингу и заставившей его сникнуть в нейтральном углу. Стиль боя сенегальца я бы назвал «игра на уничтожение» — мастерство, скорость и физическая подготовка могли лишь отсрочить неотвратимый конец. Туз выждал счета до девяти и поднялся, клонясь назад. Но Гомес был тут как тут; чемпион дважды промахнулся левой, а затем зарядил правой прямо под сердце противника, отчего тот чуть ли не побелел вмиг. Левый в челюсть заставил его колени подогнуться, и он вошел в клинч — по сути, безнадежный.

После брейка Туз послал прямой левый по лицу и правый хук в подбородок, но его ударам недоставало силы. Гомес только отмахнулся от них и с силой погрузил свой кулак Тузу глубоко в область желудка. Туз снова попытался войти в клинч, но чемпион отбросил его от себя и погнал направо по рингу дичайшими хуками в корпус. На момент звона гонга они ожесточенно сцепились возле канатов.

Туз, спотыкаясь, побрел не в тот угол — и, когда угловые привели его в нужный, рухнул на табурет. Его ноги ходили ходуном, огромная смуглая грудь тяжело вздымалась. Я глянул на чемпиона напротив — тот сердито таращился на своего противника. Его тоже потрепало — и все равно он был в гораздо лучшем состоянии, чем мой боец.

Подошел рефери, с сомнением посмотрел на Туза и заговорил со мной.

Сквозь мрак, покрывший его затуманенный мозг, Туз осознал смысл нашего разговора — и попытался встать. Нечто вроде страха промелькнуло в его глазах.

— Миста Джон, не позволяйте ему остановить это все, сэр! Не нужно отбоя — мне не так плохо, как кажется!

Рефери пожал плечами и отошел обратно в центр ринга.

Не было никакого смысла давать Тузу советы. Он был слишком помят, чтобы понять их, и в его помутившемся разуме оставалась только одна мысль — драться и драться до победного. Таков древний первобытный инстинкт, который сильнее всего, кроме смерти.

Когда прозвучал гонг, он неверной походкой направился навстречу своей судьбе с необузданной храбростью, подбросившей на ноги орущую толпу. Он ударил левой — сильно, но неточно, — и чемпион прыгнул на него, отбивая обеими руками до тех пор, пока Туз не упал. На счет «девять» он поднялся, инстинктивно отступая, и Гомес достал его длинным прямым правым, отправившим его обратно на землю. И снова он дождался девяти перед тем, как с трудом встал, и на этот раз толпа была безмолвна. Ни один голос не требовал убийства. На ринге и так разворачивалась форменная бойня, примитивнейшее действо — но бесстрашие Туза Йессела захватило дух зрителей и заставило мое сердце сжаться.

Туз слепо свалился в клинч — снова и снова, пока Живодер в ярости не стряхнул его и не ломанул правой в корпус. Ребра Туза поддались, словно прогнившее дерево, и сухой треск отчетливо прозвучал по всему залу. Толпа исторгла сдавленное «ах», и Туз задышал тяжело, захрипел и упал на колени.

— Семь! Восемь!..

Его огромная черная фигура все еще извивалась на полу.

— Девять!

И тут — новое чудо: Туз стоит на ногах, поводя челюстью, поигрывая руками.

Гомес посмотрел на него так, словно не в состоянии был понять, как его противник снова сумел очухаться, а затем рванулся к нему, чтобы прикончить. Туз был в отчаянном положении. Кровь слепила его. Оба глаза были почти закрыты, а когда он выдыхал через разбитый нос, у ноздрей надувались алые пузыри. Глубокие ссадины пролегли по его щекам и скулам, а левая сторона лица была один сплошной синяк. Его держал на ногах только боевой инстинкт, и больше ни один человек не смел усомниться в том, что у Туза Йессела сердце воина.

Но одного лишь этого мало, когда тело доведено до предела, а сознание затуманено. Еще до того, как Гомес бросился в ужасающую атаку, Туз упал, весь изломанный, и толпа знала, что этот раз — последний.

Когда человек переживает такое напряжение, нужно, чтобы в бой вмешалось нечто гораздо большее, чем тело и дух, поддерживающий его. Тут требуется что-то способное вдохновить и подстегнуть — заставить работать за гранью человеческих сил!

Ранее, без ведома Туза, я вынул картину с Томом Молинау из рамы, аккуратно ее свернул и пронес с собой в зал. И теперь я вытащил ее — и когда взгляд Туза упал в наш угол, поднял портрет к ореолу света от софитов над площадкой боя. Можно винить меня в том, что я поступал нечестно и эгоистично, стремясь таким образом вдохновить сломленного бойца встать на ноги под новые удары, — но тот, кто вне спорта, тому не понять, что происходит в душах сыновей бокса, для которых победа важнее жизни, а проигрыш хуже смерти.

Часть взглядов была обращена на человека, распластавшегося в центре ринга, часть — на утомленного и обозленного чемпиона, откинувшегося на канаты… Рука рефери взлетала и опускалась с неумолимостью судьбы. Я сильно сомневался в том, что хоть кто-то смотрел на меня и видел, что я делаю, — но, самое главное, Туз Йессел увидел!

Он стиснул зубы, яростно и своевольно тряхнул головой — и медленно начал вставать на длинных ногах, пока монотонный счет рефери становился все громче, приближаясь к последней цифре. А затем — и я помню это так ясно, как будто дело было вчера, — холст у меня в руках пошел волнами! Температура воздуха рядом со мной вдруг упала градусов на пять, и стоявший неподалеку болельщик зябко повел плечами, закутался поплотнее в плащ. Но не этот неизвестно откуда налетевший холод сотряс меня до основ, а зрелище на ринге, от которого нельзя было оторвать глаз.

Туз невероятным усилием подтянул под себя локти. Кровавый туман стоял у него перед глазами; а затем он увидел, как далеко от него в тумане начинает проявляться фигура и приближается все ближе и ближе. Человек — невысокий, но крупнотелый черный мужчина с бочкообразной грудью и мощными конечностями, одетый боксером давно ушедших лет, — встал рядом с ним на ринге! Это был Том Молинау, явившийся помочь поклоннику, — Том Молинау, одетый и готовый к бою, как в тот день, давным-давно, когда он дрался с Томом Криббом!

И Йессел поднялся на ноги! Публика вошла в раж, раскричалась. Сверхъестественная сила наполнила усталые конечности моего бойца и прояснила его затуманенный мозг. Пусть Гомес делает сейчас все, на что он способен, — как он может победить человека, за которого бьется призрак величайшего черного воина?

Туз Йессел обрушился на изумленного Живодера как снег на голову; могучие руки Тома Молинау были на его запястьях, глаза призрака-чемпиона направляли его удары, кулаки Тома вместе с Тузовыми падали на голову и тело противника.

Живодер был ошеломлен неожиданным возвращением своего оппонента — и, похоже, впервые в жизни испугался. И это решило исход битвы — он был напуган потусторонней силой человека, которому давно уже положено было валяться на ринге в отключке. Он не успел воспринять этот факт — и был повержен длинными прямыми ударами, нанесенными с силой и скоростью гидравлического молота для забивки свай. Последний удар, прямой правый, свалил бы и вола — и уж точно он свалил Гомеса, да так, что тот не трепыхался до самого конца счета и еще долго после.

Когда потрясенный рефери поднял вверх руку Туза, провозгласив его чемпионом, высокий негр улыбнулся и упал на колени, бормоча себе под нос:

— Спасибо, миста Том.

Стоит сказать, что многие зрители отметили: упорство Туза на пути к победе отдавало чем-то сверхъестественным, не вполне объяснимым ни крепким телосложением, ни здоровьем, ни тренированностью. Но призрака на ринге не увидел никто, кроме Туза — и еще одного человека. Даже я сам не стану утверждать, что видел его, — скорее, просто почувствовал, как нас коснулся холодный перст необъяснимого. Если бы не странное событие, случившееся сразу после боя, я сказал бы, что все произошедшее можно логически объяснить; в конце концов, кто знает, какие неведомые силы запечатаны в человеческой душе и каких сверхчеловеческих высот может достичь тело, подстегнутое разумом?

Однако после боя рефери — спортсмен старой школы, хладнокровный и со стальными нервами человек, — подошел ко мне и сказал:

— Я, должно быть, сошел с ума: мне почудилось, что, когда Туз Йессел делал из Гомеса отбивную, на ринге с нами был еще четвертый!.. Добрую минуту он чудился мне — широкоплечий, невысокий, забавный с виду негр, стоявший за плечом у Туза! Не смейся, дурень — я не про ту картину, которую ты держал в руках. Ее-то я тоже видел! Я сейчас про настоящего человека — и выглядел он точно так, как тот твой нарисованный черный боксер. Он пробыл на ринге с минуту — и исчез! Боже! Этот яростный бой вывел меня из равновесия — тут и думать нечего…

Таковы сухие факты, переданные вам мною безо всякого намерения напустить тень на плетень или ввести читающую публику в заблуждение. Уж вы решите для себя сами: затуманенный ли это разум Туза создал достоверный мираж призрачного помощника — или дух Тома Молинау взаправду бился с ним тогда плечом к плечу?

Сам Туз верит в помощь Тома до сих пор, да и я склонен с ним согласиться. Для меня отныне любой портрет — предмет особого почтения, ибо это дверь, через которую дух может пройти в этот мир из мира последующего, каким бы тот ни был. И уж точно я верю в то, что бескорыстная любовь обладает достаточной силой для того, чтобы призывать на помощь тех, кого среди нас давным-давно нет.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1928 году. Первая публикация — журнал “Ghosts Stories”, апрель 1929-го; был стилизован под «правдивую историю из опыта боксерского менеджмента». Персонаж Туз Йессел, чернокожий боксер-тяжеловес, также появляется в произведении «Жульничество» (“Double Cross”): написано в 1928 году, впервые опубликовано посмертно в 1983-м в антологии «Стальные кулаки».

Как известно, Говард серьезно увлекался боксом. Знаменитые спортсмены своего времени так вдохновили его, что он вырос страстным поклонником всех видов особо жестоких, опасных видов поединков и сам начал поднимать тяжести, практиковаться в боксе и борьбе со своими друзьями. Теме единоборств были посвящены цикл автора о драчливом моряке Стиве Костигане, чемпионе подпольных турниров, и условный цикл не связанных между собой рассказов о боксерах «Отлитые из железа» (“Iron Men”). Данная история примечательна тем, что в ней представлен отчетливый сверхъестественный элемент, чего не наблюдается в других «боксерских» историях Говарда, тяготеющих к грубому реализму.

Луна Большого Зимбабве

1. Ужас в сосновом бору

Тишина соснового бора мрачной пеленой окутала душу Бристоля Мак-Грата. Черные тени вокруг казались столь же неумолимыми, как суеверие, тяжелым мороком довлевшее над этой забытой глубинкой. В душе Мак-Грата пробудились смутные первобытные страхи. Бристоль был рожден среди этих лесов, и даже за те шестнадцать лет, что он провел в путешествиях вдали от дома, тени не рассеялись. Страшные истории, которые заставляли его дрожать в детстве, украдкой вползали назад в его сознание — сказки о тех, кто снует по глухим лесным полянам в полночные часы…

Проклиная детские воспоминания, Мак-Грат пошел немного быстрее. Темная тропа петляла между толстыми стволами гигантских деревьев. Неудивительно, что в далекой прибрежной деревне не нашлось желающих отвезти его в поместье Болвиллей: дорога была непроходима для транспорта, повсюду валялись гнилые бревна, из грязи тут и там торчали небольшие кусты.

Внезапно Мак-Грат резко остановился и замер. Полная тишина была нарушена таким неожиданным и пугающим звуком, что ему показалось, будто он почувствовал ледяное покалывание на тыльной стороне ладони. Звук, несомненно, был стоном человека, пребывающего в крайне мучительной агонии. Мак-Грат мгновение постоял неподвижно, а затем проскользнул за следующий поворот дороги с молчаливой грацией охотящейся пантеры.

Короткоствольный синий револьвер в мгновение ока лег в его правую руку. В левой руке Мак-Грат инстинктивно сжимал листок бумаги, объяснявший само его присутствие в этой темной чащобе. Бумага была не чем иным, как отчаянным, озадачивающим криком о помощи; подписанная злейшим врагом Мак-Грата, она поминала имя давно умершей женщины.

Мак-Грат прошел последний поворот пути; каждый нерв в его теле был напряжен. Он был начеку и готов ко всему… кроме того, что увидел перед собой. Испуганными глазами он мгновение смотрел на темную фигуру, а затем пробился сквозь стену деревьев. Кругом ничего не шевелилось. Всего в нескольких ярдах от тропы ничего не было видно в жутких сумерках — здесь могло скрываться что угодно. Мак-Грат опустился на колени рядом с фигурой, лежащей на дорожке перед ним.

Это был мужчина, привязанный веревками за руки и за ноги к четырем столбам, вбитым глубоко в твердую землю; смуглокожий, с черной бородой и крючковатым носом.

— Ахмад! — пробормотал Мак-Грат. — Слуга-араб Болвилля! Мой Бог!..

Однако тусклый блеск в глазах араба вызывали не тугие узы. Более слабого человека, чем Мак-Грат, могло бы стошнить при виде увечий на теле мужчины — следов острых ножей. Бристоль понял, что над телом араба потрудился настоящий знаток искусства мучений, и все же в сильном теле Ахмада все еще тлело последнее дуновение жизни. Серые глаза Мак-Грата сузились, когда он пригляделся к связанной жертве. Он тут же припомнил другие, гораздо более зловещие чащи, где на шесте свисал чернокожий слуга белых людей. Его кожа была полусодрана — как бы намекая белым хозяевам жертвы, что самонадеянно вторгаться в заповедные земли точно не стоит.

Бристоль Мак-Грат перерезал веревки и уложил умирающего в более удобную позу. Это было все, что он мог сделать. Он увидел, как блеск бреда на мгновение исчез из налитых кровью глаз, и в них вспыхнуло осознание. Хлопья кровавой пены забрызгали спутанную бороду араба. Его губы молча разжались, и Мак-Грат увидел обрубок вырезанного языка.

Пальцы араба начали царапать грязь. Они дрожали, но Ахмад отчаянно и настойчиво пытался что-то вывести на земле. Мак-Грат низко наклонился — и увидел кривые линии под дрожащими пальцами. Собрав последние силы, араб оставил сообщение на родном языке. Мак-Грат увидел имя: «Ричард Болвилль»; после этого последовало слово «опасность», затем человек махнул слабой рукой в направлении тропы, а после — и тогда-то каждый мускул в теле Мак-Грата напрягся — вывел «Констанс». В последнем усилии ослабевший палец написал: «Джон Де Эл…». Мучительный спазм охватил залитое кровью тело; узкая жилистая рука дернулась — и наконец безвольно упала. Ахмад ибн Сулейман покинул мир живых.

Мак-Грат встал, отряхнул грязь с рук. Он остро ощущал напряженную тишину леса, из глубины которого доносился тихий шорох, который не был шумом ветра. Бристоль смотрел на изуродованную фигуру, не испытывая большой жалости, ибо слишком хорошо знал, каким испорченным было сердце араба — таким же черным и злым, как и у хозяина Ахмада, Ричарда Болвилля. Казалось, на хозяина и слугу, какими бы свирепыми они ни были, наконец-то нашлась управа — но кто это был или что?

Более ста лет Болвилли безраздельно властвовали в этом отдаленном краю. Они держали сотни рабов на своих обширных плантациях, а позже закабалили и потомков своих подневольных. Ричард, последний из Болвиллей, ничуть не отличавшийся от своих деспотов-предков, установил кошмарные жестокие порядки в личном маленьком царстве посреди сосновых лесов. И все же крик отчаяния, донесшийся до Мак-Грата в виде телеграммы, которую он теперь крепко сжимал в кармане пальто, исходил из того самого края, где люди на протяжении столетия преклонялись перед Болвиллями как перед богами.

За шорохом последовала тишина — более жуткая, чем любой звук. Мак-Грат знал, что за ним наблюдают; он знал, что место, где лежало тело Ахмада, обозначало невидимую черту, которую он не имел права пересечь. Он верил, что ему будет позволено беспрепятственно вернуться в далекую деревню, а шаг вперед — это гарантированная смерть. Так что, повернувшись, Бристоль побрел обратно тем же путем, каким пришел.

Он продолжал идти, пока не миновал другой поворот тропинки. Там он остановился, прислушался. Все было тихо. Он торопливо вытащил из кармана телеграмму, разгладил ее и еще раз прочел послание от человека, которого ненавидел больше всего на свете:

Бристоль! Если ты все еще любишь Констанс Бранд, то, ради Бога, забудь свою ко мне ненависть и поспеши в поместье Болвиллей без отлагательств, будто все дьяволы у тебя на хвосте!

Р. Б.

И более — ни слова. Телеграмма дошла до Мак-Грата в далеком городке на Западе, где он жил после возвращения из Африки. Если бы в ней не упоминалось имя Констанс Бранд, он бы просто проигнорировал ее. Но речь шла о Констанс, и он схватился за забившееся будто в агонии сердце — и вскоре уже планировал маршрут возвращения в те края, где родился и вырос. Три года он считал ее погибшей — ту единственную женщину, которую он, Бристоль Мак-Грат, когда-либо любил.

Он положил телеграмму обратно в карман, сошел с тропы и направился на запад, протискиваясь своим крепким телом между густыми деревьями. Бристоль двигался по ковру из сосновых иголок практически бесшумно — недаром он провел свое детство в стране могучих сосен. Шагов через триста он пришел к узкой грунтовой тропе, заросшей молодыми кустиками; она вилась между густыми соснами параллельно дороге. Мак-Грат знал, что по ней придет к задворкам поместья Болвиллей; он предположил, что скрытные наблюдатели не патрулируют этот путь. Откуда им знать, что Бристоль помнит о том, что такой окольный путь вообще существует?

Он пошел по тропе на юг, напрягая слух, чтобы уловить звук. В этих лесах доверять своим глазам было нельзя. Сейчас до дома оставалось всего ничего — он находился в том месте, где еще при жизни деда Ричарда были поля, расстилавшиеся почти до широких лугов, окружавших виллу. Однако полвека назад поля были заброшены и поглощены лесом, который продолжал разрастаться.

Теперь Мак-Грат мог видеть поместье Болвиллей — крошечный кусочек могучего здания, мелькающий над верхушками сосен перед ним. Человеческий крик ножом прорезал тишину, и сердце Мак-Грата подскочило к самому горлу. Он не мог сказать, женщине или мужчине принадлежал этот полный боли вопль, но одна только мысль о том, что могла кричать женщина, толкала его вперед. Бристоль смело бросился к зданию, которое мрачно возвышалось сразу за растущими вразброс деревьями.

На некогда обширных лугах уже проросло тут и там несколько молодых сосен. Все строения здесь были ветхими. За виллой виднелись полуразрушенные амбары и хозяйственные постройки, где раньше жили рабы. Особняк возвышался над прогнившими обломками — скрипучий великан, обглоданный крысами, готовый в любой момент рухнуть.

Бристоль Мак-Грат подступил к окну изящной походкой тигра. Звуки шли именно оттуда; их отчаяние контрастировало с умиротворенными лучами солнечного света, уже потихоньку просачивавшимися через заслон деревьев. Страх все больше охватывал Мак-Грата.

Готовясь к тому, что может ожидать его внутри, он осторожно заглянул в помещение.

2. Суровая пытка

Он заглянул в большую пыльную комнату, которая до войны могла служить бальным залом. С высокого потолка свисала паутина; резные дубовые панели были черными и грязными. Огонь полыхал в большом камине — маленький язык пламени, достаточный лишь для того, чтобы подсвечивать узкие железные прутья, огораживающие очаг.

Но не сразу Бристоль Мак-Грат обратил внимание на камин. Словно завороженный, он уставился на хозяина дома — уже второй раз за день ему пришлось смотреть на умирающего, подвергнутого пытке.

К обшитой панелями стене была прибита тяжелая балка, к которой крепилась грубая перекладина. Запястья Ричарда Болвилля были привязаны к перекладине веревками. Пальцы его ног едва касались земли, ибо он продолжал в агонии тянуться вверх в попытке облегчить вес на напряженных руках. Веревки глубоко врезались в его запястья, с них капала кровь, а пальцы потемнели и распухли. Он был голым, и Мак-Грат понял, что раскаленными добела щипцами неведомый изверг рвал из его тела куски мяса. На бледной груди был выжжен странный символ; на спину Мак-Грату будто легла ледяная рука, ибо он знал смысл этого знака. Снова его память унеслась через полмира и годы назад, в те черные, мрачные, жуткие джунгли, наполненные грохотом барабанов, где обнаженные жрецы отвратительного культа в освещенной огнем тьме впечатывали страшное клеймо в дрожащую, подгорающую человеческую плоть.

Между очагом и умирающим сидел коренастый чернокожий мужчина в одних рваных грязных штанах. Он располагался спиной к окну, так что хорошо были видны внушительные плечи. Его массивная, как у лягушки, голова прямо сидела на этих могучих плечах; казалось, мужчина изучал лицо человека, свисающего с перекрестья.

Налитые кровью глаза Ричарда Болвилля напоминали глаза измученного животного, хотя он выглядел совершенно нормальным и в полном сознании. В этих глазах светилась отчаянная воля к выживанию. Он поднял голову и окинул взглядом комнату. За окном Мак-Грат инстинктивно вздрогнул. Он не знал, видит ли его Болвилль, но беспокоился, что реакция Ричарда может раньше времени выдать его присутствие черному извергу. Тем временем негр устремил взгляд на огонь и протянул длинную обезьяноподобную руку к одному из раскаленных железных прутьев — в глазах Болвилля блеснула ужасная, настойчивая мольба, которую никак нельзя было неправильно истолковать. Мак-Грат перепрыгнул через подоконник как раз в тот момент, когда испуганный чернокожий вскочил на ноги и развернулся с обезьяньей ловкостью.

Мак-Грат не вытащил пистолет. Он не осмеливался стрелять, так как выстрел мог привлечь внимание других врагов. У негра за поясом был мясницкий нож; казалось, тот сам прыгнул в руку чернокожего, точно живой. Мак-Грат схватился за свой афганский кинжал со «злым» изогнутым лезвием — этот стальной друг хорошо послужил ему в бесчисленных прошлых схватках.

Зная преимущества внезапной, безжалостной атаки, Бристоль не колебался ни секунды. Едва его ноги коснулись земли после прыжка, как он бросился на огорошенного негра.

Непонятный крик сорвался с толстых красных губ врага. Дико вращая глазами, он отвел мясницкий нож назад — и выпростал его вперед с быстротой атакующей кобры; такой выпад наверняка достал бы человека менее прыткого и удалого, чем Бристоль Мак-Грат.

Замахиваясь для удара, чернокожий отпрянул назад, и это инстинктивное движение замедлило его ровно настолько, чтобы Мак-Грат совершил уклон молниеносным поворотом туловища. Длинное лезвие прошло у него под мышкой, пронзив одежду и кожу, — и в этот момент афганский кинжал вонзился в черную жилистую глотку.

Негр свалился без крика, лишь сдавленно булькая горлом, из которого бил кровавый фонтан. Мак-Грат вышел из смертоносного замаха прыжком, напоминающим волчий. Он оценил невозмутимым взглядом проделанную работу — негр мертв, его голова наполовину отделена от тела. Эта внезапная атака в прыжке вбок, убивающая бесшумно и перерезающая горло до шейных позвонков, была одним из самых опасных приемов дикарей с Хайберского перевала. Меньше дюжины белых людей освоило этот прием. К числу этих умельцев относился и Бристоль Мак-Грат.

Он повернулся к Ричарду Болвиллю. На его обожженную обнаженную грудь капала пена, изо рта хлестала кровь. Мак-Грат опасался, что Болвиллю, как и слуге Ахмаду, уже успели вырвать язык — впрочем, агония и шок от других ран тоже могли лишить Ричарда дара речи. Мак-Грат перерезал веревки и осторожно помог ему возлечь на старый потрепанный диван. Жилистое тело Болвилля дрожало в руках Мак-Грата, будто свитое из натянутых стальных канатов. Он прокашлялся, и все-таки ему удалось заговорить.

— Я знал, что ты придешь! — выпалил Ричард, корчась от боли, когда его обожженная спина коснулась дивана. — Я ненавидел тебя много лет подряд, но — знал, знал…

Голос Мак-Грата был жестким, как терка:

— Почему ты назвал в письме Констанс Бранд? Она умерла.

На тонких губах Болвилля расплылась жуткая улыбка.

— Нет, она жива! Но недолго проживет, если ты не поторопишься. Прошу, дай же мне бренди! Там, на столе, — этот гад не все вылакал…

Мак-Грат поднес бутылку к его рту, и Болвилль жадно отпил. Железными нервами этого человека оставалось лишь восхищаться. Было видно, что он в агонии. Сейчас он должен кричать от боли и балансировать на грани безумия. И все же Болвилль был в здравом уме и говорил отчетливо, хотя его голос звучал лишь жалким мучительным хрипом.

— У меня осталось не так много времени, — сдавленно прохрипел он, — так что не перебивай меня. Прибереги свои проклятия на потом. Мы оба любим Констанс Бранд. Но она любила только тебя. Она пропала три года назад. Ее одежду нашли на берегу реки, но тело — нет. Ты отправился в Африку, чтобы забыть свою боль, я удалился в поместье моей семьи и стал отшельником. Но чего ты не знал, чего не знал никто в мире, так это того, что Констанс поехала со мной! Нет, она не утонула. Эта уловка — целиком моя идея. Констанс Бранд прожила в этом доме три года! — Он рассмеялся жутким смехом. — Бристоль, не смотри так потрясенно. Констанс пошла со мной не по своей воле — она слишком любила тебя. Я похитил ее и силой привез сюда, Бристоль! — Его голос перешел в дикий визг. — Если ты убьешь меня, ты никогда не узнаешь, где она!

Сведенные судорогой руки Мак-Грата, крепко сжимавшие связанное горло Болвилля, медленно ослабли, и из красных глаз Бристоля постепенно ушло безумие.

— Продолжай, — прошептал он не своим голосом.

— Я ничего не мог с собой поделать, — выдохнул умирающий. — Она ведь единственная женщина, которую я когда-либо любил, — ох, перестань насмехаться, Бристоль. Остальные не в счет. Я привел ее сюда, потому что здесь я всем правлю. Она не могла ни сбежать, ни отправить сообщение. Кроме потомков черных рабов, принадлежавших моей семье, в этом районе никто не живет. И мое слово было их единственным законом. Клянусь, я ничего ей не делал. Я просто держал ее здесь в плену и пытался заставить выйти за меня замуж. Я хотел ее, но только если она станет моей женой. Я был безумцем, но ничего не мог с собой поделать. Я происхожу из рода самодержцев, которые всегда брали то, что им нужно, и не признавали иного закона, кроме личного желания. Ты это знаешь, Бристоль, ты понимаешь. Ты и сам — кровь от крови таких людей. Черт возьми, Констанс ненавидит меня, если это тебя утешит! Она тоже сильная. Я думал, что смогу сломить ее волю. Но я не смог этого сделать — по крайней мере без хлыста, а я не мог заставить себя использовать его.

Злобная ухмылка расползлась по лицу Болвилля, когда Мак-Грат невольно издал дикий рык. Глаза здоровяка сделались как раскаленные угли, его сильные руки сжались в железные боевые молоты. Болвилля трясло от судорог, кровь текла с его губ. Его улыбка исчезла, и он продолжил:

— Все шло хорошо, пока бес не попутал меня послать за Джоном де Эльбором. Его я встретил много лет назад в Вене. Он родом из Восточной Африки — дьявол в человеческом обличье! Он только взглянул на Констанс, и его тут же охватило желание к ней. Когда я наконец осознал этот факт — попытался убить его. Однако обнаружил, что он сильнее меня и что он провозгласил себя повелителем и главарем черных — моих рабов, для которых мое слово всегда было законом! Он рассказал им о своем дьявольском культе…

— Вуду, — пробормотал Мак-Грат.

— Нет! Вуду просто ребячество по сравнению с этой черной чертовщиной! Взгляни на символ у меня на груди — де Эльбор заклеймил меня раскаленным добела железом. Ты был в Африке. Ты знаешь — это знак Большого Зимбабве! Де Эльбор настроил против меня моих черных. Я пытался сбежать с Констанс и Ахмадом, но меня загнали в угол собственные рабы! Благодаря верному мне человеку я смог отправить тебе телеграмму, но его быстро заподозрили и пытали, пока он во всем не признался. Джон де Эльбор принес мне его голову на блюде. Я знал, что они скоро примутся и за меня, и спрятал Констанс там, где никто не сможет ее найти, кроме тебя. Де Эльбор мучил Ахмада, и тот признался, что я послал за другом девушки, чтобы он помог ей. После этого де Эльбор отправил своих людей на дорогу с тем, что осталось от слуги: его труп должен был послужить предупреждением, если ты взаправду прибудешь. Я спрятал Констанс ночью перед тем, как негры схватили меня. Но даже Ахмад не знал, где… де Эльбор пытал меня, заставляя рассказать…

Умирающий сжал кулаки, и глаза его сверкнули яростной страстью. Мак-Грат знал, что даже муки тысячи адов никогда не смогли бы выведать эту тайну у Болвилля.

— Это меньшее, что ты мог сделать, — вымолвил он резким от противоречивых чувств голосом. — Из-за тебя я три года жил в аду — и Констанс тоже. Ты заслуживаешь смерти — и не будь ты прямо сейчас на ее пороге, я бы сам тебя убил.

— Треклятый! Думаешь, я хочу, чтобы ты меня простил? — выдохнул умирающий. — Я рад, что тебе пришлось страдать. Если бы Констанс не нуждалась в твоей помощи, я бы хотел увидеть, как ты умрешь так же, как я, но вместо этого буду ждать тебя в аду. Ладно, довольно дрязг!.. Де Эльбор отлучился некоторое время назад — пошел убедиться, что Ахмад действительно мертв. Потом эта тварь вернется, чтобы выпить моего коньяка и еще немного меня помучить. Слушай, я спрятал Констанс в Забытой пещере. Никто во всем мире не знает, что она существует, даже чернокожие — только ты и я. Давным-давно я приказал поставить у входа железные ворота и убил человека, который делал эту работу; так что секрет сохранен. Ключа нет. Ты можешь открыть их, только нажав на определенные точки на двери… — Болвиллю становилось все труднее ясно выражать свои мысли. По его лицу струился пот, руки дрожали. — Проведешь пальцами по краю двери, пока не найдешь три выступа, образующих треугольник. Их нельзя увидеть, их нужно почувствовать. Нажми их против часовой стрелки по одному, всего три раза. Затем отведи болт в сторону. Дверь откроется. Возьми Констанс и пробейся обратно. Если ты уверен, что они до тебя доберутся, застрели ее сначала! Не дай ей попасть в руки этого черного зверя…

Голос Болвилля поднялся до крика. Пена брызнула с мертвенно-бледных кривящихся губ, а затем он сел почти прямо — и в следующий миг безвольно упал обратно. Железная воля, которая так долго поддерживала жизнь измученного тела, оборвалась, как перетянутая проволока.

Мак-Грат уставился на неподвижную фигуру, еле сдерживая обуревавший его гнев. Затем он сердито обернулся и достал револьвер.

3. Черный жрец

В дверном проеме, ведущем в большой внешний зал, стоял мужчина — высокий, в странных восточных одеждах. На нем был тюрбан и шелковое пальто, подвязанное ярким поясом. На ногах были турецкие тапочки. Его кожа была ненамного темнее, чем у Мак-Грата; тяжелые очки не могли скрыть восточный разрез глаз.

— Кто ты, черт возьми, такой? — спросил Мак-Грат, пристально глядя на него.

— Али ибн Сулейман, эфенди, — ответил мужчина на безупречном арабском языке. — Я явился в это гиблое место по просьбе моего брата Ахмада ибн Сулеймана, да благословит его Аллах. Его письмо пришло ко мне в Новый Орлеан. Я сразу же направился сюда. Когда я полз через лес, то увидел чернокожих, которые тащили тело моего брата к реке. Однако я продолжал искать его хозяина. Мой брат искренне любил его, — добавил он. — Я отомщу за своего брата и его господина. Эфенди, позволь мне идти с тобой.

— Будь по-твоему! — Мак-Грат сгорал от нетерпения. Он знал о фанатичной клановой преданности арабов; знал, что единственной достойной чертой Ахмада была неколебимая преданность преступнику, у которого он состоял на службе. — Следуй за мной. — Удостоив последним взглядом хозяина дома и распростертое перед ним черное тело, Мак-Грат вышел из камеры пыток. Вот так в темные века мог умереть один из воинственных царей-предков Болвилля — и так же у его ног лежал убитый раб, чей дух обречен служить своему господину и в потустороннем мире.

Мак-Грат вернулся к зарослям, опоясывающим дом. Сосны маялись в полуденном зное. Араб следовал за ним по пятам. Издалека легкий неустойчивый бриз доносил мягкие волны каких-то звуков, очень похожих на далекий бой барабана.

— Идем! — Мак-Грат прошел мимо хозяйственных построек, а затем исчез в лесу, который вырисовывался позади них. Здесь тоже когда-то были поля, составлявшие богатство аристократических Болвиллей, но многие годы ими пренебрегали. Не ведущие никуда тропы пересекали буйный подлесок.

Наконец Бристоль и араб вошли в лес. Деревья росли всё гуще, и вот путники оказались в тех местах, где никогда не стучал топор дровосека. Мак-Грат искал дорогу наугад. Он хорошо помнил свое детство. Эти воспоминания, хоть и заслоненные другими событиями, накрепко отпечатались в его памяти. Вот он нашел дорожку, которую искал, — темную тропинку, петляющую между деревьями.

Мужчины были вынуждены идти гуськом. Одежда рвалась о ветки; ноги то и дело увязали в ковре сосновых игл. Тропа шла чуть под уклон. Кое-где сосны уступали место кипарисам; из-под деревьев блестели пенистые лужи стоячей воды. Вокруг орали жабы, а гнус жужжал с такой настойчивостью, что почти сводил с ума. Снова по сосновому лесу прокатился далекий барабанный бой.

Мак-Грат утер с лица пот. Звук навеял воспоминания, которые слишком уж хорошо подходили к этой мрачной обстановке. Его мысли вернулись к ужасному символу, выжженному на голой груди Ричарда Болвилля. Болвилль полагал, что он, Мак-Грат, знает его значение, но это не так. Он знал, что знак имеет отношение к черному ужасу и чистому безумию — но и только, а видел его лишь однажды, в далеком краю под названием Большой Зимбабве, куда отваживались дойти немногие белые и откуда только один из них вернулся живым. Этим человеком, собственно, и был Бристоль Мак-Грат, и даже он отважился дойти лишь до границ этой ужасной земли, состоявшей исключительно из первобытных лесов и черных болот. Он не зашел достаточно далеко в Запретное Царство, а потому не мог подтвердить или опровергнуть рассказы о древних культах, которые якобы выдержали испытание временем и чьи последователи поклонялись чудовищу, сам облик которого бросал вызов устоявшимся законам природы. Он увидел очень мало, но и этого хватило, чтобы напитать его душу таким жутким ужасом, что до сих пор время от времени Бристоля преследовали кровавые кошмары о тех краях.

Мужчины не обменялись ни словом с тех пор, как вышли из поместья. Мак-Грат упорно пробирался сквозь заросшую тропу. Толстый водяной щитомордник проскользнул у него под ногами и исчез. Видимо, где-то неподалеку — водоем; еще через несколько шагов это предположение подтвердилось. Бристоль и его спутник-араб встали на краю болота, затянутого от края до края ряской и воняющего гниющей растительностью; болото лежало в тени кипарисов. Путь обрывался здесь. Топь, казалось, тянулась бесконечно в мрачных, влажных сумерках.

— Что теперь, эфенди? — спросил Али. — Как считаешь, мы сможем здесь проплыть?

— Безрассудство. — Мак-Грат качнул головой. — Даже негры, что знают эти сосновые леса как свои пять пальцев, никогда не осмеливались пересекать эту проклятую трясину. Но есть способ добраться до холма, что торчит прямо из этого болота. Можно пробраться к нему, держась за ветви кипарисов! Много лет назад, когда Болвилль и я были детьми, мы обнаружили старую, очень старую индейскую тропу, ведущую к этому холму. В этом холме есть пещера, и в этой пещере томится женщина. Вот куда я собираюсь. Ты хочешь пойти со мной или подождать меня здесь? Путь через топь опасен.

— Я иду с тобой, эфенди, — без колебаний ответил араб.

Мак-Грат одобрительно кивнул и стал пристально рассматривать окружающие деревья. И вот он наконец нашел то, что искал: слабое клеймо на огромном кипарисе, едва узнаваемый древний знак. Давным-давно он сам оставил этот след. Уверенно шагнув в ту сторону и ухватившись за низко свисающую ветвь, он опустил ноги в грязную зеленоватую муть; ряска облепила подошвы его ботинок, но выше не поднялась. Он стоял на сплющенной скале — или, вернее, на целом нагромождении скальных обломков. Верхний камень лежал прямо под спокойной поверхностью воды. Заметив далеко в тени болота еще один разросшийся кипарис, Мак-Грат устремился прямо к нему, ступая очень осторожно, переходя от одной скользкой глыбы к другой, держась за ветви, с трудом различимые в темноте.

Они пересекли болото, следуя отметкам, которые служили ориентирами. Мак-Грат снова задумался, что вдохновило прокладчиков этой тропы много лет назад привезти издалека огромные камни и закопать их в грязь. Должно быть, они приложили огромные усилия, требующие определенных технических навыков. Зачем индейцы построили дорогу к Забытому острову? Видимо, и сам остров, и холм, и пещера имели для краснокожих какое-то обрядовое значение; возможно, это место также было их убежищем от более сильного врага.

Они продвигались медленно; один неверный шаг — и коварная трясина поглотит вмиг, утянет на дно. Впереди кое-где между деревьями выглядывал остров — небольшой холм, окруженный наносным песком. Сквозь листву виднелась скала, отвесно вздымавшаяся над берегом на пятьдесят-шестьдесят футов. Цельная глыба гранита возвышалась над ровным песчаным участком. На вершине скалы едва ли произрастала хоть былинка.

Мак-Грат был бледен, дышал быстро и прерывисто.

Когда они вышли на пляжную полосу, Али с сочувствующим взглядом достал из кармана маленькую бутылочку.

— Выпей коньяку, эфенди, — предложил он, а потом в типичной арабской манере поднес бутылку прямо к губам. — Это пойдет тебе на пользу.

Мак-Грат знал, что Али счел его усталость результатом недавней нагрузки. Однако сам он лишь смутно помнил все трудности и опасности, которые пришлось преодолеть. Он не был истощен усилиями — его глодали эмоции, бушевавшие внутри: мысль о Констанс Бранд, чей прекрасный облик преследовал его в беспокойных снах в течение трех лет. Он отхлебнул из бутылки, не чувствуя вовсе вкуса напитка, и вернул ее Али.

— Ну давай же!

Стук собственного сердца почти оглушал его, когда он продирался сквозь удушающе густую растительность у основания скалы. Наконец на серой каменной стене над зеленым поясом мелькнул странный символ, который он видел много лет назад; тогда он привел его и Ричарда Болвилля к тайной пещере. Мак-Грат отодвинул в сторону плотно сплетенные лианы и папоротники — и охнул, увидев тяжелые железные ворота, встроенные в узкий проем в гранитной стене.

Пальцы Мак-Грата дрожали, касаясь металла; за спиной он слышал тяжкое дыхание Али: казалось, волнение белого человека передалось и арабу. Руки Мак-Грата коснулись трех выступов, расположенных треугольником, — они лишь слабо прощупывались и были невидимы невооруженным глазом. Бристоль попытался унять нервную дрожь и нажал на выступы так, как велел ему Болвилль. Тотчас же он почувствовал, как те слегка поддаются под его пальцами. Затаив дыхание, Мак-Грат схватил болт, вставленный в центр двери, и потянул. Смазанные маслом петли бесшумно двинулись, и дверь открылась.

Они оказались в широком тоннеле, который заканчивался другой дверью — фактически решеткой из железных прутьев. В тоннеле не было темно; он был чист и просторен, а в потолке пещеры были проделаны отверстия, чтобы впускать свет. Перед отверстиями были установлены защитные сетки от насекомых и рептилий. Мак-Грат увидел что-то за железными воротами и помчался по тоннелю; его сердце едва ли не выпрыгивало из груди. Али поспешил за ним.

Зарешеченная дверь не была заперта. Она распахнулась, едва Мак-Грат толкнул ее. Он застыл неподвижно — настолько сильные эмоции ошеломили его.

Его глаза ослепил золотой блеск: солнечный луч, проскользнув вниз под углом через одно из отверстий в каменной крыше, ярко вспыхнул на великолепной копне золотистых волос девушки, мирно спящей на резном дубовом столе, подложив под щеку руку.

— Констанс! — сорвался с мертвенно-бледных губ Мак-Грата страстный оклик.

Эхо подхватило его зов. Девушка подняла голову. Она выглядела удивленной. Руки ее взметнулись к вискам, рыжие волосы заструились по плечам. У Мак-Грата закружилась голова. Ему показалось, что девушка плывет в ореоле золотого света.

— Бристоль! Бристоль Мак-Грат! — воскликнула она с отчаянием и недоверием. Затем обхватила его своими белыми руками в яростном объятии, словно боялась, что он всего лишь призрак, который скоро исчезнет.

На мгновение мир вокруг Бристоля Мак-Грата перестал существовать. Он стал нем, слеп и глух ко всей вселенной. Его ошеломленные чувства знали только женщину в его объятиях, он был опьянен ее мягкостью, ее ароматом — он был совершенно потрясен, когда понял, что мечта, от которой он не отказывался три года, даже полагая ее несбыточной, теперь-то уж точно сбылась.

Когда снова вернулась способность ясно мыслить, Бристоль потряс головой, пытаясь выйти из транса, и огляделся, растерянный и беспомощный. Он находился в большом зале, вырубленном в твердой скале. Как и в тоннеле, сверху лился свет, и воздух был свеж и чист. Он увидел стулья, столы и гамак, коврики на каменном полу, жестяные банки и диспенсер для воды. Болвилль обеспечил своей пленнице минимальный уют.

Мак-Грат огляделся в поисках араба и увидел, что тот остался за решеткой, не решаясь прервать сцену воссоединения влюбленных, — о, восточная учтивость!

— Три года! — плакала девушка. — Три года я ждала. Я знала: ты придешь, чувствовала это! Но берегись — Ричард убьет тебя, если найдет… он убьет нас обоих!

— Он уже не сможет никого убить, — ответил Мак-Грат, — ибо мертв сам! Но нам все же стоит выбираться отсюда.

Глаза Констанс заблестели от страха.

— Ах да — еще этот ужасный человек, Джон де Эльбор!.. Болвилль сам боялся его. Вот почему он запер меня здесь. Он сказал, что пошлет за тобой. Я так переживала за тебя…

— Али! — окликнул Мак-Грат. — Заходи, друг! Сейчас мы пойдем отсюда, но сначала возьмем с собой немного воды и еды. Возможно, нам придется спрятаться в болотах из-за…

Вдруг Констанс вскрикнула и вырвалась из его объятий. Мак-Грат застыл от выражения ужаса в ее глазах — и тут же получил сильнейший удар по голове. Он не потерял сознание, но внезапно перестал чувствовать свое странно парализованное тело. Он рухнул на каменный пол, как пустой мешок, и распластался, будто мертвый. Он мог только беспомощно смотреть, как над ним разворачивалась дальнейшая сцена, и собственное бессилие доводило его до безумия — Констанс в диком отчаянии отбивалась от человека, которого он знал как Али ибн Сулеймана; теперь тот выглядел ужасно изменившимся.

Он снял тюрбан и очки. Даже белки его глаз потемнели, и теперь в них Мак-Грат мог видеть правду во всей ее зловещей полноте — этот человек не был арабом. Он был мулатом, наполовину черным. Впрочем, в его жилах наверняка текла и арабская кровь: его лицо имело типичные восточные черты, которые вместе с соответствующей одеждой делали его похожим на настоящего араба. Однако все это исчезло теперь разом, так что на первый план выступили черты ниггера; даже голос, ранее имевший звонкий арабский оттенок, теперь звучал гораздо гортаннее.

— Ты убил его! — кричала девушка, тщетно пытаясь освободиться от жестоких рук, крепко сжимавших ее белые запястья.

— Он еще не умер, — засмеялся мулат. — Дурак выпил отравленный бренди! Этот яд водится только в джунглях Большого Зимбабве. Он безвредно дремлет в теле жертвы до тех пор, пока нервная система не будет поражена сильным ударом, — тогда эффект налицо.

— Ты должен помочь ему! Пожалуйста! — умоляла она.

Притворщик ответил ей с жестоким смешком:

— Я? Должен? Он свою роль отыграл. Брошу его тут — и да обглодает его кости мерзкая болотная живность! Я бы хотел на это посмотреть, но мы будем далеко до наступления темноты. — Глаза злодея блестели, как будто он был животным, наслаждающимся своей добычей. Вид белой красавицы, отчаянно пытающейся вырваться из его хватки, казалось, наполнил человека из джунглей дикой похотью.

Ярость Мак-Грата, его агония отражались только в налитых кровью глазах. Он не мог пошевелить ни руками, ни ногами.

— Хорошо, что я вернулся на виллу один, — снова засмеялся мулат. — Подкрался к окну, пока этот дурак разговаривал с Ричардом Болвиллем. Тогда мне пришло в голову, что он может привести меня к тому месту, где ты спрятана. Я и не знал, что где-то в этих болотах может быть убежище. Я взял плащ, туфли и тюрбан араба — подумал, что они могут когда-нибудь пригодиться. Очки тоже помогли. Прикинуться не составило труда! К тому же этот человек никогда не видел Джона де Эльбора. Я родился в Восточной Африке и вырос рабом в доме араба; потом бежал в Большой Зимбабве. Но хватит болтовни — надо идти. Барабаны бьют весь день. Черные беспокойны. Я обещал им жертву для Зембы. Думал отдать служку Ахмада, но, когда выпытал из него все что нужно, — оказалось, больше он ни на что не годен. О, пусть стучат в свои дурацкие барабаны. Они хотят, чтобы ты стала невестой Зембы, но они не знают, что я нашел тебя раньше. Я спрятал моторную лодку в нескольких милях отсюда…

— Ты беспросветный идиот! — завопила Констанс, снова вырываясь. — Как тебе удастся перевезти через реку белую девушку, будто рабыню, с твоей-то черной рожей? Не думал?

— Я накачаю тебя дурманом, и ты станешь совсем как мертвая, — ответил он. — Тогда я положу тебя на дно лодки и накрою мешками. Когда сяду на пароход, который увезет нас отсюда, тебя отнесут в мою каюту в большом, хорошо проветриваемом сундуке. Ты даже не заметишь неудобств путешествия и проснешься уже в Африке…

Он стал искать что-то в кармане, и ему пришлось отпустить одну руку девушки. С негодующим криком Констанс отчаянно толкнула его, вырвалась на свободу и скрылась в тоннеле. Джон де Эльбор взревел от гнева и бросился за ней.

Красная пелена опустилась на воспаленные глаза Мак-Грата. Девушка умрет в трясине, если не вспомнит знаки… но, возможно, Констанс желала смерти. Возможно, она предпочла бы ее той судьбе, которую уготовил ей несносный мулат.

Оба теперь скрылись из виду в тоннеле; но вдруг Мак-Грат снова услышал крик Констанс, еще более ужасный, чем прежде. Взволнованные, хриплые обрывки речи достигли ушей Мак-Грата. Голос де Эльбора повысился в гневном протесте. Констанс жалобно зарыдала. Затем голоса исчезли. Мак-Грат мельком увидел сквозь густую завесу растений группу из нескольких человек, вышедших из тоннеля. На его глазах полдюжины черных великанов уволокли Констанс; мужчины выглядели как типичные обитатели этих сосновых лесов. Джон де Эльбор, протестуя и дико жестикулируя, спешил за ними. Все это промелькнуло в один миг, а потом у входа в пещеру стало пусто, и плеск воды — звук шагов черномазых — постепенно стих.

4. Голод Черного Бога

Бристоль Мак-Грат лежал в тишине пещеры, глядя в пустоту. Его душа саднила. Как же так! Как легко оказалось одурачить его, обвести вокруг пальца! Но откуда он мог знать? Он никогда прежде не видел де Эльбора — и думал, что тот черен как ночь. Болвилль звал его «черным зверем», вероятно, имея в виду его душу. Де Эльбор мог легко сойти за белого где угодно, и только дикарская искра в глазах обличала его.

Присутствие этих чернокожих могло означать только одно: они последовали за ним и де Эльбором и поймали Констанс, когда она выбегала из пещеры. Явный страх де Эльбора свидетельствовал о том, что он боялся чего-то ужасного; и разве он не сказал, что негры хотели принести в жертву Констанс? Теперь она попала в их руки.

— Боже всемогущий! — Эти два слова вырвались из груди Мак-Грата в необычайно сильном порыве, нарушив тишину и слегка напугав даже его самого. Тело ощущалось будто наэлектризованным. Несколько секунд он еще оставался неподвижным, но вот обнаружил, что может пошевелить губами, языком… Жизнь вползала в его тело через одеревеневшие конечности — они покалывали, будто в них восстанавливался кровоток. Двигая пальцами, кистями и запястьями, Бристоль как мог ускорял, разгонял этот процесс — и вот, сам не веря своей удаче, понял, что чувствительность рук и ног частично восстановлена. Либо де Эльбор не рассчитал дозу яда, либо не таким уж и действенным тот был. А может, всему виной было данное природой бычье здоровье Мак-Грата.

Они не заперли ворота тоннеля, и Мак-Грат знал почему: они не хотели блокировать доступ болотной фауне, которая вскоре накинулась бы на его беспомощное тело. Ну что ж, теперь исход не так однозначен. Мак-Грат встал; он шатался, как пьяный, но его железная воля к жизни крепла с каждой секундой.

Выйдя из пещеры, он не увидел ни одной живой души. Прошли часы с тех пор, как черные ушли со своей добычей. Он внимательно слушал барабаны. Все было спокойно. Мрачная тишина окутала окрестности невидимым туманом. Он спотыкался в воде, следуя каменистой тропой, которая привела его обратно на материк. Вернули ли негры своих пленников в особняк — или увели глубже в сосновый бор?

Их глубокие следы были хорошо видны в грязи: полдюжины босых, широких ступней, узкие следы ботинок Констанс и отметины турецких тапочек де Эльбора. Когда местность поднялась, а земля затвердела, ему стало трудно отслеживать путь.

Не увидь он клочок шелка, развевающийся на легком ветру, — ни за что не понял бы, где именно процессия свернула с темной тропы. Должно быть, платье Констанс зацепилось за ствол дерева, и его грубая кора сорвала немного ткани. Группа направлялась на восток, к вилле. В том месте, где он заметил лоскут платья, она резко повернула на юг. На ковре из сосновых иголок не было следов, но по сломанным стеблям и веткам Мак-Грат проследил их путь, пока наконец эти указатели не привели его к тропинке, ответвлявшейся на юг.

Кое-где на тропе были грязные пятна — там он находил отпечатки босых ног и ботинок. Мак-Грат спешил по дорожке с револьвером в руке, наконец обретя полный контроль над собой. Лицо его было мрачным и бледным. Нанеся коварный удар, де Эльбор не потрудился обезоружить его! И мулат, и местные негры считали, что он беспомощно лежит в Забытой пещере. По крайней мере, это было для него сейчас существенным преимуществом.

Мак-Грат продолжал тщетно прислушиваться к барабанам, как и ранее днем. Пока — затишье, но уверенности это ему не прибавило. При жертвоприношениях вуду барабаны должны были звучать непрерывно и неистово, но он знал, что здесь имеет дело с ритуалами более древними и отвратительными.

В конце концов, вуду — сравнительно молодая религия, зародившаяся в горах Гаити. Вуду было лишь вершиной айсберга — а ниже громоздились туземные африканские религии в неподвластном подсчету объеме. Ужасы вуду меркли и терялись в тени черного древнего колосса, возвышавшегося с незапамятных времен над древними землями Африки. Большой Зимбабве! Одно название пробуждало в Мак-Грате дрожь, символизируя ужас и боль. Не просто название позабытого древнего города и племени, населявшего его давным-давно, — что-то ужасно старое и злое, пережиток воистину темных эпох, культ народа Ночи, для которого никогда не было Бога, а только боги — очень темные боги.

Мак-Грат не увидел пока ни одной негритянской хижины. Он знал: они расположены дальше к юго-востоку, вдоль берега реки, у ручьев-притоков. Инстинкт понукал ниггеров строить жилища у воды точно так же, как они строили их в Африке вдоль Конго и Нила с незапамятных времен. Большой Зимбабве! Эти слова грохотали громом в голове Бристоля Мак-Грата. Даже спустя века душа черных не изменилась. Перемены могут прийти с шумом городских улиц, с грубыми ритмами Гарлема; но болота Миссисипи не столь отличаются от болот Конго, чтобы преобразить дух целого племени, древнего уже тогда, когда первый белый король повелел собрать солому для своего плетеного дворца.

Следуя по извилистой тропке в полумраке высоких сосен, Мак-Грат не мог не восхититься той стойкостью, с которой черные слизистые щупальца этого культа сумели протянуться через полмира из недр Африки сюда, на далекую чужбину. Но разве не здесь, в условиях, предельно близких к исконным туземным, подобной заразе цвести буйно и вольготно? Дебри соснового бора у реки были столь же непроходимы, как зловонные и густые джунгли Африки.

Следы теперь уходили в сторону от реки. Местность медленно, но верно поднималась, и вскоре вересковая пустошь окончилась, тропинка стала шире и всё больше напоминала хоженую дорогу. Мак-Грат нервничал — в любой момент он мог подвергнуться нападению. Он решил передвигаться по густому лесу параллельно тропе; теперь каждый шорох отдавался в его ушах пушечным залпом. Вспотев от нервного напряжения, Бристоль вдруг наткнулся на малую грунтовую дорогу, ведущую в нужном ему направлении; оказалось, что сосновый бор испещрен подобными дорожками, бегущими в разные стороны.

Здесь он продвигался легче и спокойнее. Вскоре тропа сделала изгиб, а потом подобралась к главной дороге и пересеклась с ней. У этого перекрестка стоял небольшой бревенчатый домик, а чуть поодаль — хижина. Между домиком и хижиной притаился высокий негр: укрывшись за высокой сосной рядом с тропинкой, он наблюдал за домиком — очевидно, кого-то стерег. Вскоре стало ясно, что пленником был де Эльбор. Подойдя к двери, мулат выглянул наружу — и его соглядатай-негр тут же напрягся и поднес пальцы ко рту, готовясь свистнуть. Увидев это, де Эльбор беспомощно пожал плечами и снова скрылся внутри. Негр расслабился, хотя и не утратил бдительности.

Мак-Грат не знал, что это значит, и не стал строить предположения. Когда он увидел де Эльбора, его глаза налились кровью; черная фигура негра-охранника, казалось, парила перед ним, как эбонитовый злой дух.

Даже пантера, приближающаяся к своей добыче, не могла бы красться тише Мак-Грата, который теперь практически скользил поперек тропы к присевшему чернокожему. У него не было неприязни к охраннику де Эльбора — тот был всего-навсего препятствием на пути его мести… Чернокожий был полностью сосредоточен на хижине, а потому не услышал крадущегося Мак-Грата. Казалось, он совершенно не обращал внимания на окружающее — не двигался и не поворачивался, пока приклад пистолета не врезался ему в череп с такой силой, что мир померк в его глазах, и он без сознания рухнул на сосновые иголки.

Мак-Грат присел рядом со своей неподвижной жертвой и прислушался. Вокруг не было ни звука — но издалека донесся протяжный визг. Кровь застыла в жилах Мак-Грата. Он уже слышал этот визг раньше — на невысоких лесистых холмах, простиравшихся до границы запретного Большого Зимбабве. Его черные проводники тогда побледнели и все как один пали ниц. Бристоль не знал, кто или что издает этот визг, а объяснения дрожащих от ужаса туземцев были слишком неправдоподобны: они утверждали, что так подает голос один из богов Большого Зимбабве.

Мак-Грат пробежал по дорожке и бросился на дверь хижины. Он совершенно не ведал, сколько чернокожих поджидало его там, — впрочем, для него это не имело значения. Он бушевал от горя и гнева. Дверь рухнула от его удара; он шагнул внутрь, пригнувшись, держа револьвер на уровне бедра.

Однако в домике был только один человек — Джон де Эльбор, который вскочил с испуганным вскриком. Оружие выпало из рук Мак-Грата — теперь ни свинец, ни сталь не могли воздать должное его ненависти. Он хотел действовать голыми руками и расправиться со своим врагом так, как это делали на алой заре первобытных времен.

С рычанием, больше похожим на рык атакующего льва, чем на крик человека, Мак-Грат крепко сжал руками горло мулата. Де Эльбор отлетел назад от силы удара, мужчины вместе упали на койку — и та сломалась под ними. Когда они покатились по заплеванному полу, Мак-Грат приготовился убить своего врага голыми руками. Мулат был крупнотелым, с длинными сильными конечностями, — но не имел ни единого шанса против разъяренного белого человека. Его закрутило, как мешок с соломой, и яростно швырнуло оземь. Стальные пальцы, сдавливавшие его горло, впивались в плоть все глубже и глубже, пока язык не показался между отверстыми синими губами, а глаза не полезли из орбит. Когда мулат был на волосок от смерти, разум Мак-Грата прояснился.

Он мотнул головой, как бешеный бык, затем ослабил смертельную хватку и зарычал:

— Где девушка? Быстрее, пока я не убил тебя!

Де Эльбор поперхнулся и стал хватать ртом воздух, пепельная серость расползлась по его лицу.

— Черные! — выдохнул он. — Они взяли ее! Они хотят сделать ее невестой Зембы! Я их не смог остановить — им нужна жертва. Я сказал им взять тебя, но они решили, что ты все равно умрешь там… Они оказались умнее, чем я думал: проследили за мной от того места, где я бросил араба, до самого поместья, а затем — до острова. Они вышли из-под контроля и обезумели от жажды крови. Я знаю чернокожих лучше, чем кто-либо другой, — но совершенно забыл, что даже жрец Большого Зимбабве не может их контролировать, когда в их венах горит огонь поклонения. Я для них господин, но, когда я попытался спасти девушку, меня посадили сюда и поставили снаружи негра, чтобы стерег меня до окончания церемонии. Думаю, ты его убил, — иначе он не впустил бы тебя!

Мак-Грат схватился за револьвер в холодной, темной ярости.

— Ты пришел сюда как друг Ричарда Болвилля, — бесстрастно произнес он. — Констанс Бранд должна была стать твоей — вот почему ты превратил рабов в дьяволопоклонников. Ты заслуживаешь смерти за это. Если европейцы, которые правят Африкой, поймают жреца Большого Зимбабве, они повесят его, так что жизнь твоя в любом случае потеряна. Но из-за твоих адских выходок Констанс Бранд умрет, и поэтому сейчас я вышибу тебе мозги.

Джон де Эльбор вжал голову в плечи.

— Она еще не умерла, — выпалил он, и с его посеревшего лица покатились крупные капли пота. — Она и не умрет, пока луна не поднимется высоко над соснами. Луна Большого Зимбабве сегодня полная. Не убивай меня — только я могу спасти ее. Знаю, не сумел сделать этого раньше, — но, если я пойду к ним, появлюсь среди них неожиданно, без предупреждения, они подумают, что сверхъестественные силы помогли мне удрать от сторожа. Мой престиж вернется… Без меня тебе не совладать с ними, пойми! Ну подстрелишь горстку негров — но остальные никуда не денутся. Их там явно больше, чем у тебя патронов! Но у меня есть план. Да, я — жрец Большого Зимбабве. Когда я был мальчиком, я бежал в те края от моего арабского хозяина. Там я стал мужчиной — и священнослужителем. А потом кровь белых предков в моих венах повлекла меня в цивилизованный мир, где я хотел быть похожим на белых людей. Приехав в Америку, я, кажется, притащил за собой Зембу — не могу сказать, как это произошло. Позволь мне спасти Констанс Бранд!

Де Эльбор вцепился в Мак-Грата. Все его тело лихорадочно трясло.

— Я люблю ее так же, как любишь ее ты. Я поступлю по совести с вами обоими, клянусь! Мы сможем сразиться за нее позже, и тогда я убью тебя, если смогу!

Эта откровенность окончательно убедила Мак-Грата, что мулат не врет. Де Эльбор вел отчаянную игру, но если мерзавец останется в живых, то это ничем не повредит Констанс. Надо воспользоваться любой возможностью спасти ее, иначе к полуночи девушка будет мертва.

— Где капище для жертвоприношения?

— В трех милях к югу отсюда, на открытой поляне, — ответил де Эльбор. — К нему ведет дорожка от этой хижины. Там собрались все негры, кроме охранника и нескольких других, наблюдающих за ведущей отсюда тропой. Они рассеяны вдоль всего пути. До ближайшего тут всего ничего! У них свои сигналы — обычно это свист… Вот мой план. Ты ждешь здесь, в хижине, или в лесу — это ты сам решай. Я обхожу наблюдательные посты стороной, а потом внезапно появляюсь у Дома Зембы на глазах у негров. Как я уже говорил, такое внезапное появление произведет на них глубокое впечатление. Думаю, мне не удастся убедить их отказаться от жертвы, но я заставлю их отложить жертвоприношение до восхода солнца. У меня будет достаточно времени, чтобы выкрасть девушку и сбежать с ней. Потом я вернусь в твое убежище, и мы вместе пробьемся наружу.

Мак-Грат рассмеялся.

— Думаешь, я круглый идиот? Ты натравишь на меня своих негров, они разорвут меня, а ты сам убежишь с Констанс — хорош план, нечего сказать! Я пойду с тобой — спрячусь на краю поляны, чтобы быть рядом, если тебе понадобится помощь. И если ты сделаешь хоть одно неверное движение, я убью тебя без промедлений.

Темные глаза мулата сверкнули, но он согласно кивнул.

— Помоги мне приволочь охранника сюда, — велел Мак-Грат. — Он скоро оклемается — я не убил его, лишь оглушил. Свяжем его, заткнем рот и оставим здесь.

Солнце зашло. В сосновом бору царили сумерки, когда Бристоль Мак-Грат и Джон де Эльбор крались через него. Они свернули на запад по широкой дуге, чтобы обойти часовых, и теперь шли по бесчисленным узким тропам, пересекавшим лес. Подозрительно тихо было в лесу.

— Земба любит тишину, — пробормотал де Эльбор. — В ночь полнолуния от заката до рассвета барабаны должны молчать. Если собака позволяет себе брех — ее убивают. Если плачет, проснувшись, ребенок — с ним обходятся так же. Уста людей плотно сомкнуты в тот час, когда сам Земба не визжит. Только его голос звучит в ночь Луны Зембы.

Мак-Грат скривился. Гнусное божество — всего лишь неосязаемый дух, существующий только в легендах, но де Эльбор говорил о нем, как о живой твари.

В небе сверкала россыпь звезд. Тени поползли через густой лес, пряча во тьме стволы деревьев. Мак-Грат чувствовал, что Дом Зембы близок, улавливал присутствие множества людей, хотя ни одного из них не слышал.

Де Эльбор, шедший впереди, вдруг остановился, присел. Мак-Грат тоже замер, силясь что-нибудь рассмотреть за переплетением ветвей.

— Что происходит? — спросил он, потянувшись к револьверу.

Де Эльбор покачал головой, выпрямившись. Мак-Грат не увидел камня, поднятого бесчестным полукровкой с земли.

— Ты что-то услышал? — требовательно спросил Мак-Грат.

Де Эльбор жестом велел наклониться вперед, словно желая прошептать что-то ему на ухо. Удивленный, Мак-Грат подался вперед. Он почти догадался о коварном намерении мулата, но было уже слишком поздно. Камень в руке де Эльбора с силой врезался в висок белому. Мак-Грат рухнул на землю, а жрец Большого Зимбабве поспешил прочь по тропе и растворился, как призрак, во тьме.

5. Голос Зембы

Прошло какое-то время, прежде чем Мак-Грат, лежавший на лесной тропинке во тьме, снова смог двигаться. Ошеломленный и неуверенный, он встал. Этот отчаянный удар мог расколоть череп человеку, не обладавшему физической силой и волей к жизни, как у быка. Голова Мак-Грата кружилась, на виске запеклась кровь; но больше всего он злился на то, что снова стал жертвой вероломства Джона де Эльбора. И все же — как он мог угадать этот удар? Бристоль знал, что де Эльбор убьет его, если предоставится шанс, но не ожидал нападения до спасения Констанс. Этот парень был опасен и непредсказуем, как кобра. Была ли его просьба спасти Констанс попыткой избежать верной смерти от рук Мак-Грата?

Когда Бристоль посмотрел на звезды между черными ветвями, голова закружилась еще больше. Он вздохнул с облегчением, когда увидел, что луна еще не взошла. В сосновых лесах этой местности тьма была почти осязаема — такая, что хоть ножом ее режь.

Мак-Грат был признателен судьбе и родителям за свое крепкое телосложение. Сегодня Джон де Эльбор дважды обхитрил его, и дважды он пережил нападение благодаря своему тренированному телу. Револьвер был на месте, в кобуре, нож — в ножнах. Де Эльбор не удосужился обыскать его и нанести второй удар — просто на всякий случай. Видимо, мулат был близок к панике.

Но это не сильно изменило ситуацию. Бристоль предполагал, что де Эльбор попытается освободить девушку, и намеревался присутствовать при этой попытке, чтобы либо проделать все в одиночку, либо броситься на помощь мулату. Сейчас было не время поддаваться ненависти: на карте стояла жизнь Констанс. Подгоняемый заревом, поднимающимся на востоке, он наугад брел по тропинке.

Вскоре он добрался до поляны. Луна еще висела малиновым плодом над низкими ветвями — достаточно высоко, чтобы освещать поляну и черную толпу, сидящую на земле большим полукругом. Все собравшиеся завороженно смотрели на ночное светило. Они бдели в тени, их глаза блестели молоком, а лица застыли гротескными масками. Никто не говорил. Никто не повернул головы к кустам, где Мак-Грат укрылся.

Он ждал пылающих костров, окровавленного алтарного камня, перестука барабанов и песен безумных культистов, потому что именно таковы были церемонии вуду. Но вера Большого Зимбабве не имела с вуду ничего общего. Ни костра, ни жертвенника — лишь эти вот молчаливые молельщики. Воздух с шипением вырвался сквозь стиснутые зубы Мак-Грата. В далекой-далекой стране он когда-то тщетно искал ритуалы Большого Зимбабве — и вот теперь наконец-то мог наблюдать их всего в сорока милях от того места, где родился.

Посреди поляны возвышался небольшой плоский эшафот из досок. На нем укрепили тяжелый, обитый железом столб — остроконечный ствол могучей сосны, глубоко засаженный в землю. К стволу было приковано что-то живое… Мак-Грат недоверчиво выдохнул.

Он смотрел на бога Большого Зимбабве. Негры рассказывали об этом существе жуткие байки, идущие из далеких и забытых стран. Их повторяли с трепетом проводники у костров в джунглях, и они дошли даже до ушей белых торговцев рабами. Мак-Грат никогда по-настоящему не верил в эти россказни, хотя и занимался иногда поисками мифических существ. В историях говорилось о звере, который богохулен по своей природе, звере, который ищет несвойственную его виду пищу…

Тварь, прикованная к столбу, была обезьяной, но такой, какая и в кошмарах не пригрезится. Густой и короткий серый мех отливал серебром в лунном свете. Тварь выглядела гигантской, даром что сидела на корточках. Распрямившись на своих кривых ногах, она стала бы ростом с человека, но была много шире и толще. Ее цепкие пальцы были увенчаны когтями, но не плоскими и тупыми, присущими антропоидам, а ужасными, острыми, точно кинжалы, — когтями огромного плотоядного животного. Мордой чудовище напоминало гориллу: низкие брови, раздутые ноздри, скошенный подбородок. Когда тварь рычала, ее широкий плоский нос морщился, как у гигантской кошки, а рот-пещера открывал саблевидные клыки — неоспоримый признак хищника. Это был Земба — существо, священное для обитателей Большого Зимбабве, — чудовищное создание, нарушающее законы природы: плотоядный примат. Многие люди смеялись над рассказами о нем — охотники, натуралисты и торговцы.

Но теперь Мак-Грат знал: такие существа на самом деле жили в Большом Зимбабве, где им поклонялись, ибо первобытные народы привыкли чтить чудовищную силу и страшиться ее гнева. Существа эти чудом уцелели с доисторической эпохи — с той поры, когда эволюция еще экспериментировала со множеством видов. Звериное ужасное прошлое, из которого человечество мучительно выползало тысячи и тысячи лет, отчетливо проступало в чертах этой твари, которой надлежало кануть в пыль забвения вместе с гигантскими ящерами, мастодонтами и саблезубыми тиграми.

Тварь казалась намного тяжелее любого современного зверя — она была создана по лекалам иной эпохи, когда вещи отливались в более могучих формах. Мак-Грат задавался резонным вопросом: сможет ли выстрел из револьвера причинить хоть какой-нибудь вред этому чудовищу? Боже, с помощью каких тайных зловещих сил Джону де Эльбору удалось привести этого зимбабвийского зверя в здешний край сосновых лесов?!

Теперь на поляне что-то происходило — об этом возвестил зверь, который снова и снова вскидывал голову вверх, отчего его цепь звенела.

Из тени деревьев вышла шеренга чернокожих женщин и мужчин. Все они были молоды и наги, если не считать плащей из обезьяньих шкур и перьев попугая на плечах. (Без сомнения, эти обрядовые наряды сюда привез Джон де Эльбор.) Негры выстроились полукругом на безопасном расстоянии от прикованного животного, встали на колени и склонили перед ним головы до земли. Они повторили это трижды. Затем они снова встали, выстроились в две шеренги, мужчины против женщин, и начали танцевать, если можно назвать это танцем. На самом деле их ноги едва двигались, зато все остальные части тела находились в постоянном движении — крутились, дергались и извивались. Их неторопливые движения не имели ничего общего с танцами вуду, которые знал Мак-Грат. Этот танец был возмутительно архаичным, более дегенеративным и животным, он облекал в набор движений незамутненную варварскую страсть.

Танцоры не шумели, как и остальные культисты, согнувшиеся в три погибели вокруг поляны. Обезьяна, явно разгневанная постоянным мельтешением тел, приподняла голову и издала в ночи тот ужасающий визг, какой Мак-Грат слышал до этого дня лишь однажды в холмах, окаймляющих Большой Зимбабве. Животное натянуло конец тяжелой цепи. Оно билось в гневе и скалило клыки. Танцоры разбежались, как будто их подхватил сильный порыв ветра. Чернота брызнула во все стороны — и Мак-Грат выскочил из своего укрытия… и едва успел подавить крик.

Из глубоких теней появилась фигура, сияющая золотисто-коричневым, что выделяло ее на фоне угольно-черных тел вокруг. Это был Джон де Эльбор в накидке из ярких перьев на голое тело, коронованный золотым венцом — украшение выглядело так, будто его ковали в самóй древней Атлантиде. Он опирался на золотой посох — скипетр верховного жречества в Большом Зимбабве.

Позади него появилась шокирующая своей белизной фигура — и лес, залитый светом луны, расплылся перед глазами Мак-Грата.

Констанс, явно чем-то опоенная или введенная в транс, вышагивала следом за мулатом поступью лунатика. Она не подозревала, похоже, ни об опасности, в которой находилась, ни о том, что ее раздели донага. Вокруг ее бледной шеи была обвязана веревка, другой конец которой находился в руке у Джона де Эльбора: он волок девушку к зверю, беснующемуся в центре поляны. Лицо мулата глянцево блестело в лунном свете, заливающем поляну тонким слоем расплавленного серебра; пот каплями выступал из пор по всему его телу. Глаза де Эльбора сверкали в ужасе — но и в безжалостной решимости. Мак-Грат вмиг уразумел, что мулат потерпел-таки неудачу и что теперь, дабы оправдаться в глазах своей подозрительной паствы, он лично ведет девушку к кровавому месту жертвоприношения.

Ни звука не доносилось со стороны собравшихся, дикари лишь с шипением втягивали воздух сквозь зубы. Шеренга черных тел раскачивалась в такт, будто тростник на ветру.

Огромная обезьяна вскочила. Ее звериные грубые черты подобрались в сморщенную слюнявую маску. Она выла от ужасного желания, скаля крупные клыки, уже жаждавшие вонзиться в мягкую белую плоть девушки и испить ее крови. Монстр потянул за цепь, и прочно вкопанный столб накренился. Мак-Грат замер в кустах, парализованный ужасом. Джон де Эльбор тем временем встал позади ничего не соображающей Констанс и толкнул ее прямо в когтистые лапы твари.

Мак-Грат инстинктивно рванулся вперед, сжимая в руке револьвер. Когда он выстрелил, обезьяна злобно взвизгнула, затем отпрянула и обхватила уродливую голову широкими ладонями.

На мгновение негры замерли, широко раскрыв глаза; их белки сверкали в лунном свете. Прежде чем хоть один из них успел пошевелиться, обезьяна с окровавленным черепом развернулась, обеими руками схватила цепь — и разорвала ее с такой легкостью, будто тяжелые звенья были сделаны из бумаги.

Парализованный ужасом Джон де Эльбор оказался прямо на пути раззадоренного животного. Земба бросился на мулата и подмял под себя. Бритвенно-острые когти вспороли ему живот, раскидали по сторонам внутренности. Один удар тяжелой лапы — и голова де Эльбора растеклась в багровую кашу.

В ярости монстр набросился на тех, кто ему поклонялся. Он полосовал их черные тела, рвал их на части, давил с осатанелым кличем. Негры отчаянно кричали, оступались, бежали прямо по головам тех, кто не успевал спастись. Мужчины и женщины падали под ударами кинжальных когтей Зембы, его безжалостные челюсти крушили тут и там негритянские кости. Это было обагренное кровью зрелище из первобытных времен — слепое побоище с обезумевшей зверюгой в самом его сердце. Кровь и мозговое вещество залили землю, по всей поляне были разбросаны черные тела и оторванные конечности.

Мак-Грат выпрыгнул из укрытия почти сразу же, как только начал стрелять. Его не заметили перепуганные негры, и сам он едва осознавал дикую бойню вокруг себя, когда бежал через поляну к белеющему телу, обмякшему возле окованного железом бревна.

— Констанс! — позвал он девушку, прижимая ее к груди.

Она с трудом приоткрыла свои чудесные затуманенные глаза. Мак-Грат крепко обнял ее, не обращая внимания на окружавшую их бойню. Память медленно возвращалась к Констанс.

— Бристоль? — прошептала она в замешательстве, а потом вскрикнула и обхватила его, всхлипывая: — Бристоль! Они сказали, что ты мертв! Черные… эти ужасные негры! Они хотели убить меня! И де Эльбора тоже, но он пообещал жертву…

— Забудь, любимая, забудь! — Он прижал ее крепче, тщась унять колотивший ее озноб. — Теперь все хорошо…

Вдруг воплощение первобытного кошмара выросло прямо перед ними, таращась в их лица с ужасной бездумной ухмылкой. Закончив терзать уже мертвых жертв, Земба обратил внимание на последнюю живую пару посреди поляны. Кровь била фонтаном из пробоины в его голове — именно эта рана и сводила с ума чудовище.

Мак-Грат прыгнул наперерез зверю, чтобы защитить лежащую на земле девушку. Его револьвер рявкнул, когда он послал свинцовую очередь в могучую грудь приближающегося чудовища.

Однако выстрелы, казалось, не причинили твари никакого вреда — и уверенность Мак-Грата пошла на убыль. Пуля за пулей с громким треском врезались во внутренности гигантской обезьяны, но та неуклонно приближалась. В конце концов Мак-Грат изо всех сил метнул разряженный револьвер в жуткую морду… Безуспешно. Земба снова подпрыгнул, крутанувшись в воздухе, и сгреб его. Когда массивные лапы со сверхъестественной силой сомкнулись на теле Бристоля, тот потерял всякую надежду — но его боевые инстинкты еще не умерли; он вонзил кинжал глубоко в лохматое брюхо зверя.

Нанеся удар, он почувствовал, как могучая дрожь охватила монструозную тушу. Массивные лапы разжались — и Мак-Грат упал на землю, а чудовище затряслось в финальном предсмертном спазме и зашаталось. Мгновение оно, уже мертвое, нависало над Мак-Гратом, а затем рухнуло наземь, дернулось в последний раз — и наконец замерло. Даже обезьяна-людоед из Большого Зимбабве не смогла выдержать полного заряда свинца с близкого расстояния.

Когда мужчина неуверенно поднялся, Констанс тоже встала, бросилась ему в объятия и громко заплакала.

— Теперь все в порядке, Констанс, — выдохнул он, прижав ее к себе. — Зембе конец… де Эльбору и его неграм конец… вероломного Болвилля — и того больше нет! Так что теперь нас никто не задержит! Для них луна Большого Зимбабве не сияет больше благосклонно — теперь она горит лишь для нас двоих!

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1934 году. Первая публикация — посмертно, в журнале “Weird Tales”, февраль 1935-го. Большой Зимбабве (Великий Зимбабве) — название каменных руин древнего южноафриканского города, расположенного в провинции Масвинго государства Зимбабве. Город, как считается, был главной святыней и культовым центром предков народа шона (народ группы банту); был основан ок. 1130 г. н. э. и просуществовал на протяжении двух-трех столетий. В 1928–1929 гг. руины Большого Зимбабве исследовала британский археолог Гертруда Катон-Томпсон, работавшая в Африке не один год. Она утверждала, что руины имеют африканское происхождение. Возможно, работая над данным рассказом, Говард был в какой-то мере вдохновлен опубликованными в середине 30-х годов исследовательскими отчетами Томпсон.

Гиена

Знахарю Сенекозе я не доверял с того момента, как впервые увидел его, и это безотчетное недоверие со временем превратилось в ненависть.

Я только недавно перебрался на восточное побережье, африканский образ жизни был для меня все еще в новинку, и я руководствовался не рассудком, а импульсами. Приехав из Вирджинии, я был полон предубеждений по поводу всего, что было мне чуждо; вдобавок при каждой встрече Сенекоза пробуждал во мне чувство неполноценности — это, разумеется, способствовало моей антипатии к нему.

Он был удивительно высок, около двух метров, но его худощавое тело было настолько тренированным и развитым, что весило более девяноста килограммов — вес почти невероятный при таком субтильном телосложении: этот чернокожий великан словно сплошь состоял из мускулов. Чертами лица Сенекоза не походил на негритянского чистокровку и смахивал скорее на бербера, чем на банту: высокий куполообразный лоб, тонкий нос, узкие прямые губы. Но волосы вились, как у бушменов, и он был даже чернее любого масаи[12]. Его блестящая кожа отличалась цветом от оттенков других туземцев, и я предположил, что он принадлежал к какому-то неизвестному мне племени.

Мы редко видели его на ранчо. Обычно он появлялся без предупреждения, или мы встречали его гуляющего по степи в высокой траве. Иногда Сенекоза был один, иногда его сопровождали на почтительном расстоянии несколько более диких масаи — те, как правило, держались на некотором расстоянии от построек, нервно сжимая копья и подозрительно поглядывая в нашу сторону.

Сенекоза всегда приветствовал нас с выдающимся изяществом; вообще он казался вежливым и чинным, но это выглядело как-то наигранно. У меня всегда было смутное ощущение, что этот черный мужчина насмехается над нами. Голый великан бронзового цвета приходил к нам, чтобы выменять самые простые вещи — медный котел или мушкет, — потом передавал привет от вождя и исчезал.

Он мне не нравился, и, невзирая на молодость и неопытность, я высказал это мнение Людвигу Штролвауссу, очень дальнему родственнику — десятиюродному брату или что-то вроде того, — на чьем ранчо я остановился.

Людвиг лишь усмехнулся в свою светлую бороду и ответил, что знахарь — это «свой человек».

— Это правда, что он имеет некоторую власть над туземцами, — заявил он. — Они все побаиваются его. Но для белых людей он — друг. Серьезно.

Людвиг долгое время жил на восточном побережье. Он знал туземцев так же хорошо, как и австралийский скот, который выращивал; впрочем, я считал его человеком, лишенным воображения, если не сказать — ограниченным.

Здания ранчо были огорожены забором и стояли на склоне холма, откуда открывался вид на лучшие пастбища Африки. Забор был очень прочен и даже напоминал крепостную стену; в случае восстания масаи за ним можно было полностью укрыть тысячное стадо, которым Людвиг так гордился.

— Сегодня — тысяча, — приговаривал он, сияя, как новенький грош, — уже целая тысяча. А скоро… да, скоро, наверное, будет десять тысяч, а потом еще столько же. У меня хорошее начало, но это только начало, о да!

Должен признаться, что сам я не был в восторге от крупного рогатого скота. Туземцы ухаживали за ним и сбивали в стада; все, что Людвиг и я должны были делать, — разъезжать по ранчо и отдавать приказы. Ему была по душе такая работа, и я позволял ему делать бóльшую ее часть.

Моим любимым развлечением были конные прогулки по степям — в одиночку или в сопровождении оруженосца. Я был плохим стрелком и не смог бы попасть даже в слона с близкого расстояния; впрочем, в любом случае я вовсе не считал пустой отстрел животных достойным делом, скорее уж наоборот — позорным. Если передо мной останавливалась антилопа, я просто сидел и смотрел на нее, любуясь стройным, гибким телом и загипнотизированный грациозной красотой животного, а бесполезная винтовка оставалась за лукой седла.

Туземный парнишка, служивший мне оруженосцем, стал подозревать, что я нарочно не стреляю в зверей, и втайне насмехался над моей нехваткой мужественности. Я был молод, поэтому мне было важно мнение даже неопытного туземного мальца. Это, конечно, было в высшей степени глупо, но его молчаливое неодобрение задевало мою гордость, и однажды я сбросил его с лошади и лупил до тех пор, пока он не взмолился о пощаде. С тех пор мой авторитет больше не ставился под сомнение.

Однако в присутствии знахаря я все еще чувствовал себя неполноценным. Я не мог заставить других туземцев рассказать мне побольше о нем. Они складывали пальцы в знак, отводящий дурной глаз, и ограничивались отговорками — дескать, знахарь живет среди племен, которые обосновались в глубине суши, он «не из наших». Все, казалось, сходились на том, что Сенекозу лучше оставить в покое.

Однако вскоре произошло событие, которое придало таинственности знахаря довольно мрачный оборот.

В Африке вести распространяются быстро, но очень редко доходят до белых; тем не менее мы узнали, что Сенекоза рассорился с одним из младших вождей. Новость звучала расплывчато и походила на ничем не подтвержденный слух, однако вскоре обнаружили труп этого вождя, наполовину растерзанный гиенами. Само по себе это не было чем-то необычным, но, когда туземцы узнали об этом, их обуял страх. Вождь ничего для них не значил — на самом деле он был настоящим негодяем. И все же его смерть напугала и ошарашила людей до степени, опасной для широких масс: когда примитивный люд охвачен таким страхом, он не менее опасен, чем загнанная в угол пантера. В следующий раз, когда Сенекоза пришел к нам, все негры в испуге вскочили и разбежались — они вернулись только после его ухода.

Мне казалось, что между этим страхом, тем фактом, что вождя растерзали, и знахарем есть скрытая связь — я просто еще не мог ее уловить.

Чуть позже это предположение подкрепилось еще одним случаем. Я ускакал далеко в степь в сопровождении моего слуги. Когда мы остановились возле небольшого холма дать лошадям передышку, я увидел там гиену, наблюдающую за нами. Весьма удивленный — эти животные отнюдь не славятся тем, что так смело и близко подходят к людям в разгар дня, — я поднял винтовку и прицелился, потому что всегда ненавидел этих зверей. Однако мой слуга схватил меня за руку.

— Не надо, бвана, не стреляйте! — вскричал он в исступлении, возбужденно бормоча на своем родном языке, которого я не понимал.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил я.

Он продолжал бормотать и дергать меня за руку, пока я наконец не понял, что гиена была каким-то идолом.

— А, ладно, что за вопрос, — наконец сдался я, опуская винтовку. Гиена повернулась и скрылась из виду. В этом тощем, отталкивающем звере и его неуклюжей, но грациозной, гибкой походке было что-то такое, что навело меня на глупую аналогию. Смеясь, я сказал, указывая на животное: — Ну точно сам знахарь Сенекоза оборотился в гиену!

При этом простом замечании страх туземца, казалось, усилился еще больше. Он развернул своего пони, оглянулся на меня с испуганным выражением лица и молниеносно поскакал обратно к ранчо.

Разозлившись, я последовал за ним. По пути я размышлял: гиены, знахарь, растерзанный вождь, целое племя перепуганных туземцев — какая связь между всем этим? Я был озадачен и сконфужен, но я был новичком в Африке, молодым и нетерпеливым, — и вскоре выбросил это из головы.

В следующий раз, когда Сенекоза пришел на ранчо, он стоял прямо передо мной. На мгновение его блестящие глаза встретились с моими. Я невольно вздрогнул и сделал шаг назад, чувствуя себя так, будто смотрю прямо в глаза змее. Казалось, знахарь ведет себя со мной обыкновенно, вовсе не ища ссоры, однако я ясно почувствовал скрытую угрозу. Когда во мне снова проснулась нордическая жажда битвы, его уже не было. Я никому не сказал про тот случай, но уяснил, что Сенекоза обозлился на меня и тайно замышляет мою смерть, — но почему? С того дня недоверие к знахарю переросло в глухую ярость, а затем и в горькую неприязнь.

А потом на ранчо прибыла Эллен Фарел. Почему она выбрала факторию на востоке Африки, чтобы отдохнуть от Нью-Йорка, я не знаю. Африка — не место для женщины. Людвиг, приходившийся ей двоюродным братом, тоже намекнул ей на это, но все равно был сам не свой от радости видеть ее. Женщины меня никогда особенно не интересовали — обычно рядом с ними я чувствовал себя дураком, а потому радовался, когда удавалось избежать их соседства. Однако белых в этом районе было немного, к тому же я начал уставать от однообразного общества Людвига.

Когда я впервые увидел ее, Эллен стояла на широком крыльце: стройная, славная молодая женщина с румяными щеками, золотыми волосами и большими серыми глазами. Краги, холщовые брюки, авиаторская куртка и легкий шлем — в этом откровенно мужском наряде она смотрелась на удивление очаровательно. Сидя на жилистом африканском пони и глазея на нее, я чувствовал себя крайне неуклюжим, грязным и глупым.

Она, в свою очередь, увидела перед собой коренастого парнишку среднего роста, с волосами соломенного цвета и водянистыми глазами за стеклами очков, в запыленной от частой верховой езды джинсовой куртке, перепоясанного патронташем, за которым торчали охотничий нож и крупнокалиберный кольт.

Я слез с лошади, и она подошла ко мне с протянутой рукой.

— Я Эллен, — представилась она, — а вы, должно быть, Стив. Кузен Людвиг рассказал мне о вас.

Я пожал ей руку и удивился тому, как занервничал от одного только прикосновения.

Ранчо ей сразу понравилось. Ей вообще, казалось, нравится все на свете. Редко видал я кого-то с бóльшим интересом к жизни и энтузиазмом, кто получает столько радости от любых повседневных впечатлений. Жизнерадостность буквально исходила от нее этакой золотистой аурой. Людвиг выделил ей лучшего скакуна из своих конюшен, и мы часто ездили верхом по ранчо и в степь.

Быт черных тоже заинтересовал Эллен — а те, со своей стороны, боялись ее, будучи абсолютно не привычными к виду белых женщин. Она охотно играла с негритятами, если те не разбегались при ее чудном виде, и не понимала, почему к неграм стоит относиться не более как к грязи под подошвами. Мы долго спорили с ней об этом. Мне не удалось ее переубедить, поэтому я прямо сказал ей, что она мало что смыслит в жизни — да и вообще, лучше ей прислушаться к бывалому человеку вроде меня. В ответ она бросила с укором:

— Ты ужасный чурбан, Стиви.

Когда я стал возмущаться такой несправедливой оценкой, она пришпорила скакуна — да так, что он понес с грацией антилопы, — и, заливисто смеясь, канула в вельд[13]. Ее волосы, свободно падавшие на плечи, развевались на ветру.

Будь я проклят, если ей не удалось очаровать меня! Как ни странно, мне и в голову не приходило, что я могу стать ее возлюбленным, — и не потому, что она была на несколько лет старше меня, и не потому, что у нее уже был любовник (или даже несколько, как я подозревал) в Нью-Йорке. Я просто обожал Эллен, ее присутствие опьяняло меня, и я не мог придумать ничего другого, чем просто исполнять ее прихоти, как преданный раб.

Однажды я чинил седло, когда она подбежала ко мне.

— О, Стиви! — воскликнула она. — К нам нынче пожаловал такой интересный человек из местных! Подойди скорее и скажи мне, как его зовут.

Она вывела меня на крыльцо.

— Вот он, — она простодушно указала в его сторону. Там стоял, скрестив руки и высоко, не без надменности, подняв голову, Сенекоза. Людвиг, который разговаривал с ним, не обращал внимания на девушку, пока не заключил со знахарем сделку. Затем он повернулся и схватил ее за руку, и они вместе вернулись в дом.

Я снова оказался один на один с этим дикарем, но на этот раз он смотрел не на меня. Невозможно описать охватившую меня ярость, когда я понял, что глядит он на Эллен, и его колкий, цепкий взгляд выражал такое…

В следующий момент мой пистолет был уже у него под носом. Меня охватил такой необузданный гнев, что рука дрожала, как лист на ветру. Надобно застрелить Сенекозу, этого змея подколодного, — да не просто застрелить, а колесовать, размотать в ворох тряпья!

Мимолетное выражение исчезло из его глаз; теперь они сосредоточились на мне — и не выражали никакого беспокойства. Просто так взять и застрелить спокойного, безоружного человека я не мог!

Мы смотрели друг на друга мгновение. Затем он повернулся и ушел, а я смотрел ему вслед и скрежетал зубами в бессильном гневе.

Я уселся прямо на крыльцо. Каким загадочным был этот дикарь! Какими особыми способностями он обладал? Не ошибся ли я, уловив в его взгляде на Эллен мужской интерес? В моем юношеском пылу казалось невероятным, что чернокожий, какое бы положение он ни занимал, может вот так смотреть на белую женщину. Но удивительнее всего для меня было то, что я не смог выстрелить в него…

Я подпрыгнул, когда кто-то взял меня за локоть.

— Что у тебя на уме, Стиви? — спросила Эллен с улыбкой и, прежде чем я успел ей ответить, добавила: — Ну разве не великодушен этот вождь — или кто он там, — благородный этот дикарь? Пригласил нас в гости к себе в крааль[14] — так это, кажется, зовется? Это где-то в степях, и мы туда отправляемся.

— О нет! — в ужасе воскликнул я, вскакивая. — Нечего там делать!

— Но, Стив, — удивилась она, — как ты груб! Вождь настоящий джентльмен, не так ли, кузен Людвиг?

— Да-да, — спокойно кивнул тот, — возможно, скоро мы навестим его в краале. Действительно, это славный дикарь. Может быть, я смогу заключить хорошие сделки и с его верховным вождем.

— Нет! — сердито повторил я. — Если кому-то позарез нужно поехать туда, тогда пусть это буду я, — а Эллен и близко не подойдет к этому шельме!

— Что еще за новости! — вскричала Эллен возмущенно. — Похоже, этот благородный юноша возомнил, что он — мой босс!

Настолько же красива, сколь и упряма! Хоть я долго отговаривал ее, на следующий день она все же решила посетить деревню вместе с Людвигом.

Ночью я сидел на крыльце в лунном свете, когда девушка вышла из дома и присела на подлокотник моего кресла.

— Ты не злишься на меня, правда, Стиви? — грустно спросила она, обнимая меня за плечи. — Ты не сердишься, не так ли?

Сердился ли я?.. Нет, едва ли. Но меня чуть с ума не сводило ощущение ее нежного тела — я чувствовал безоговорочную рабскую преданность к ней. Мне хотелось ползти по грязи перед ней и целовать ее изящные туфли. Неужто женщины никогда не поймут, какое влияние они оказывают на мужчин?

Я нерешительно взял ее руку и прижал к своим губам. Я подозреваю, что она могла чувствовать то же, что и я, — хотя бы отчасти.

— Мой дорогой Стив, — пробормотала она, и ее слова показались мне усладой для ушей. — Давай немножко прогуляемся при лунном свете.

Мы отошли от забора; следовало лучше подготовиться к этой прогулке: у меня не было с собой оружия, кроме большого турецкого кинжала, который я всегда носил с собой, так как использовал его как охотничий нож, — но ее желание было для меня законом.

— Расскажи мне об этом Сенекозе, — попросила она, и я решил воспользоваться такой оказией. Но в следующий же момент я задался вопросом, что я мог бы сказать ей на самом деле. Что гиены растерзали вождя масаи? Что туземцы боялись знахаря? Что он явно питал к ней неподобающий интерес?

Внезапно девушка громко вскрикнула, когда из высокой травы выскочила неясная фигура. В лунном свете она была видна лишь наполовину.

Затем тяжелое мохнатое нечто врезалось мне в плечи, и агрессивные клыки впились в мою вытянутую руку. Я упал на землю и стал отбиваться с необузданной силой, которую придал мне ужас. Исполосовав куртку в лохмотья, клыки уже были близки к тому, чтобы зарыться мне в горло, — но тут моя рука нащупала нож, вытащила, рубанула вслепую. Враг почти сразу отпрянул, улепетнул черной тенью — я отчетливо почувствовал, как лезвие вошло в его тело. Я вскочил на ноги и встал, покачиваясь. Эллен обняла меня и помогла мне кое-как отдышаться.

— Что это было? — выдохнула она, ведя меня к забору.

— Гиена, — ответил я. — Эту тварь легко узнать по запаху. Но я впервые сталкиваюсь с тем, чтобы она вот так бросалась на человека…

Эллен вздрогнула. Позже, когда моя разорванная рука была перевязана, она подошла ко мне очень близко и сказала красивым приглушенным голосом:

— Стив, я решила не ходить в деревню, если ты этого не хочешь.

Когда раны на моей руке зажили, мы с Эллен снова стали регулярно кататься верхом. Однажды мы ушли довольно далеко в степь, и она вызвала меня на скачки. Ее лошадь легко обогнала мою. Наконец она остановилась и подождала меня, смеясь. Она встала на небольшой холм и указала на группу деревьев поодаль.

— Смотри, там лесок! — сказала она. — Поехали туда. В степи так мало деревьев.

Вскоре она уже мчалась вниз по склону. Я последовал за ней, но инстинкт подсказал мне быть осторожным, поэтому я расстегнул кобуру и вытащил нож, сунув его в ботинок, чтобы он не был на виду. Мы были на полпути к деревьям, когда из высокой травы появились Сенекоза и человек двадцать воинов; они бросились на нас.

Один схватил под уздцы коня Эллен, остальные атаковали меня. Напавший на мою спутницу почти сразу упал с пулей между глаз, и следом я вырубил еще одного, пальнув вдогонку, — но потом метко брошенная боевая дубина выбила меня из седла, наполовину оглушив. Меня обступили черные, и я увидел, как лошадь Эллен, обезумев от удара копьем, громко заржала и встала на дыбы; негр, державший ее, отскочил в сторону, и животное поскакало с острием в пасти.

Сенекоза ловко запрыгнул на моего скакуна и помчал вдогонку, бросив через плечо какой-то приказ своим дикарям. Вскоре оба всадника скрылись за холмом.

Воины связали меня по рукам и ногам и поволокли в рощу. Там, среди деревьев, стояла лачуга из коры и соломы. Вид ее почему-то напряг меня. Лачуга казалась мрачной, отталкивающей, неописуемо зловещей; при взгляде на нее на ум невольно приходили развращенные ритуалы вуду и прочие кошмары вельда. Не знаю почему, но один вид одинокой, укромной туземной хижины вдалеке от деревни или кочевья вызывал у меня дурные предчувствия — возможно, по той причине, что так уединенно живут лишь чернокожие, повредившиеся в уме или же столь порочные, что собственное племя отреклось от них.

У самого входа меня швырнули на землю.

— Когда Сенекоза вернуться с девушка, ты будешь войти, — сообщили похитители на ломаном наречии, а затем с гоготом удалились, оставив одного воина стеречь меня. Страж злобно пнул меня в бок. То был звероподобный негр, вооруженный мушкетом.

— Твоя — тупица, — насмешливо сказал он. — Они идти убивать белых! Идти на ранчо и фактории. Сначала — к тот самодовольный шишка, англичанин. — Он явно имел в виду Смита, чье ранчо находилось неподалеку от нашего.

Негр продолжал, выкладывая все больше и больше подробностей. Он хвастал, что замысел принадлежит самому Сенекозе и что все белые на побережье будут изловлены и убиты.

— Сенекоза — он не просто человек, — произнес негр. — Твоя, — тут он понизил голос и оглянулся по сторонам, сверкнув белками из-под густых черных бровей, — будешь увидеть волшебство знахаря Сенекозы. — Он ухмыльнулся, обнажив сточенные клыки. — Моя есть людоед, выгнан прочь из племя. Но Сенекоза не против меня!

— Сенекоза, по-моему, не против и белых, — решил поддеть стража я.

Он свирепо посмотрел на меня темными глазами:

— Я убью твоя, белый человек.

— Не посмеешь.

— Это правда, — признал он, сердито добавив: — Так как Сенекоза убьет твоя лично.

Эллен тем временем мчала вперед с отчаянным мужеством. Ей удалось увеличить отрыв от знахаря, но она не могла повернуть в сторону ранчо, потому что он преграждал ей путь и заставлял все дальше и дальше уходить в степь.

А черный страж развязал мои путы. Его логика была настолько легко читаема, что казалась почти абсурдной. Возможно, ему нельзя убить пленника знахаря, но если вдруг тот попытается сбежать, он сможет это сделать! Жажда крови довела его до безумия. Он сделал несколько шагов назад и нацелил мушкет, наблюдая за мной, как змея за кроликом.

Должно быть, примерно в это же время, как позже сказала мне Эллен, ее лошадь оступилась и скинула ее. Прежде чем девушка смогла снова подняться на ноги, знахарь схватил ее своими сильными черными руками. Она кричала и боролась, но Сенекоза лишь крепче прижимал ее к себе. Она беспомощно висела у него на руках, пока он смеялся над ней. Знахарь разорвал ее куртку и связал полосами ткани руки и ноги пленницы, затем посадил девушку в полубессознательном состоянии в седло и взобрался на лошадь позади нее.

Тем временем я медленно поднялся с земли перед хижиной. Я потер свои только что освободившиеся запястья, прошел немного в сторону негра, потянулся, наклонился вперед и растер ноги — а потом кошачьим прыжком бросился на стража, быстро выхватив нож из-за голенища.

Мушкет выстрелил, однако я успел ударить ногой по стволу, и заряд просвистел над моим ухом. В честной рукопашной схватке я бы, конечно, не справился с таким великаном, — но при мне был нож. Я подобрался слишком близко, и он не успел оглушить меня прикладом — да он и не сразу сообразил, что мог так поступить. Пока сторож безуспешно пытался размахнуться, я отчаянным толчком вывел его из равновесия и по самую рукоять вонзил нож в его черную грудь.

Я тут же рванул лезвие назад, ибо патронов к мушкету не нашлось, — нож оставался моим единственным оружием. Я понятия не имел, в каком направлении умчалась Эллен, но предположил, что она повела лошадь к ранчо, — и бросился туда: надо было предупредить Смита. Воины были далеко впереди меня; возможно, они уже рыскали по ранчо, захватив его.

Не успел я пройти и четверти пути, как услышал сзади топот копыт и обернулся. Лошадь Эллен скакала ко мне — без седока. Я поймал поводья, когда она пробегала мимо, и сумел остановить ее. Я вполне мог предположить, что произошло. Либо Эллен удалось спастись и отпустить лошадь, либо — и эта возможность показалась мне гораздо более вероятной — девушку схватили, а лошадь сбежала.

Взгромоздившись в седло, я помчался к ранчо Смита: до него было недалеко, черные дьяволы наверняка еще не успели расправиться с хозяином, а мне, если уж я намеревался спасти Эллен от Сенекозы, следовало раздобыть ружье.

Примерно в полумиле от ранчо Смита я нагнал мародеров и промчался сквозь них, словно сквозь облако дыма. Рабочие на ранчо Смита, зуб даю, были поражены, завидев, как какой-то дикий всадник мчится прямо к частоколу с криками: «Масаи! Масаи! Масаи! Бунт, дурачье!», а затем выхватывает у первого попавшегося человека оружие и, заложив разворот, уносится обратно в степь.

Когда дикари добрались до ранчо, то обнаружили группу воинственных охранников, которые оказали им такой радушный прием, что после первой же атаки нападавшие развернулись и бежали обратно в степь. Я тем временем гнал так, как никогда раньше себе не позволял. Моя кобыла была совершенно истощена, но я неустанно толкал ее вперед, дальше и дальше!

Я подъехал к месту, которое казалось наиболее вероятным: к той хижине в рощице; я предполагал, что знахарь вернется туда. Задолго до того, как показалась эта недобрая лачуга, в высокой траве появился стремительный всадник, несшийся прямо на меня сбоку, и в следующее мгновение наши измученные лошади столкнулись и упали на землю.

— Стив! — Это был крик радости, смешанной со страхом. Эллен лежала неподалеку на земле со связанными руками и ногами и испуганно смотрела на меня.

Сенекоза набросился мгновенно. Его изогнутый нож ярко блестел в свете африканского солнца. Довольно долго мы топтались на месте, ударяя и парируя, нападая и уклоняясь, и никто не имел шанса на быструю победу — ведь мои ярость и увертливость противостояли его свирепости и ловкости.

Наконец знахарь решился сделать сильнейший выпад, но я был начеку — отбросил его руку в сторону и быстрой контратакой и резким поворотом обезоружил его. К сожалению, прежде чем я успел воспользоваться своим преимуществом, он отпрянул в высокую траву и где-то там исчез.

Разрезав путы Эллен, я помог ей подняться. Бедняжка крепко держалась за меня, и за руку я отвел ее к лошадям. Но расслабляться было рано. Как оказалось, Сенекоза залег в траве с винтовкой — пуля вдруг свистнула точно у меня над головой.

Я схватил поводья — и увидел, что моя кобыла совершенно измотана; тогда я помог Эллен взобраться на другую лошадь.

— Езжай на ранчо, — приказал я ей. — Мародеры где-то там, но ты прорвешься, уверен. Скачи быстрее, но постарайся, чтоб не заметили!

— А как же ты, Стиви?

— Пошла, пошла!

Я подхлестнул ее лошадь. Скача прочь, Эллен бросила на меня обеспокоенный взгляд через плечо. Я взял винтовку и пригоршню патронов, которые прихватил на ранчо Смита, и бросился в высокую траву. Итак, в тот безумный жаркий день в Африке мы с Сенекозой решили поиграть в прятки на выживание. Мы ползали и скользили по сухим кустам степи, приседали в высокой траве и по очереди стреляли друг в друга. Движение в траве, хруст веточки или шорох травинки тотчас сопровождались выстрелом, которому в свою очередь отвечал другой.

Патронов у меня было мало, и я старался их экономить, но настал момент, когда я дослал самый последний в свою довольно громоздкую одностволку, заряжающуюся с казенной части (увы, на ранчо у меня не было времени выбрать себе что-то получше).

Я таился в своем укрытии, ожидая, когда знахарь неосторожным движением выдаст себя. Между травинками — ни единого звука… Где-то в дальнем конце степи гиена издала свой дьявольский смех, и тут другая, чуть поближе, ответила ей. Холодный пот выступил у меня на лбу.

Но что это?.. Топот множества конских копыт! Неужели мародеры вернулись? Я рискнул взглянуть — и чуть не закричал от радости: ко мне скакали не менее двадцати мужчин — белые и работники ранчо, и Эллен возглавляла этот отряд! Расстояние между нами стремительно сокращалось. Скользнув за высокий куст, я поднялся из него во весь рост и начал размахивать руками, привлекая внимание кавалькады всадников.

Они громко кричали и указывали на что-то позади меня. Я резко обернулся — и увидел огромную гиену примерно в сотне футов от себя. Она надвигалась с невиданной прытью. Я окинул быстрым настороженным взглядом степь кругом — где-то там, среди травы, все еще укрывался Сенекоза. Выстрел мог выдать меня с головой, да и патрон — последний. А мои спасители все еще слишком далеко, за пределами досягаемости…

Я снова посмотрел на гиену. Она гнала прямо на меня, не оставляя сомнений в своих намерениях. Ее глаза блестели, как у демона прямо из ада; по шраму на ее шкуре я понял, что это то самое животное, которое уже нападало на меня раньше.

В этот самый момент меня пронзила ужасная дрожь — и я, закинув на локоть старую винтовку-слонобой, с грохотом всадил последнюю пулю в чудовище.

С криком, прозвучавшим до одури по-человечески, гиена повернулась и на быстрых, но нетвердых лапах ретировалась в кусты.

В следующее мгновение меня окружили мои спасители. Залп из винтовок растрепал кусты, откуда Сенекоза произвел последний выстрел. На этот раз ответки не последовало.

— Будем охотиться на этого вероломного гада до победного конца, — заявил кузен Людвиг с отчетливым бурским акцентом, проступившим от сильного волнения.

Мы рассредоточились по степи и тщательно прочесали ее до последнего закутка, однако не нашли никаких следов знахаря — лишь его винтовку, уйму стреляных гильз и — что было действительно странно — следы гиены, удалявшиеся от оружия.

Невероятный ужас вдруг обуял меня. Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Мы переглянулись — никто не сказал ни слова, — и в молчаливом согласии пошли по следам гиены.

Они водили нас туда-сюда по траве высотой до плеч, и по ним я понял, как животное подкралось так близко ко мне — совсем как тигр, выслеживающий свою добычу. Наконец мы нашли место, где я его подстрелил, — здесь охотница скрылась в кустах. Кровавый след показал нам, куда она уползла. Мы последовали за ней.

— А следы-то ведут к хижине, — пробормотал один из англичан. — Тут, джентльмены, какой-то чертовщиной попахивает…

После того кузен Людвиг велел Эллен не ходить дальше и оставил с ней для охраны двоих мужчин.

Мы углубились по тропе через холм в рощу. Она вела прямо ко входу в хижину. Мы осторожно прокрались вокруг постройки, но никаких следов, уводящих от нее, больше не было. Зверь должен был находиться в хижине. С оружием наготове мы выбили дверь.

Никакие следы не вели ни от хижины, ни внутрь нее, кроме следов гиены, и все-таки зверя в хижине не оказалось. Там на земляном полу лежал знахарь Сенекоза — и черная его грудь была разворочена тяжелой пулей, пущенной из моего слонобоя!

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1924 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, март 1928-го. На русском языке был напечатан единственный раз в 1999 году в рамках собрания сочинений издательства «Северо-Запад» («Гиена Сенекозы», пер. Дм. Старкова); публикация в настоящем сборнике — вторая по счету. Рассказ кажется обреченным на странную непопулярность и в зарубежных изданиях: он редко включается в подборки лучшего, хотя, по историческим свидетельствам, был написан вторым по счету, сразу после «Копья и клыка». Возможно, историю считают вторичной по сравнению с «Волкоглавом» (в «Гиене» отрицательным персонажем вновь выступает оборотень-ликан, но уже чуть более «классический») и с «Луной Большого Зимбабве», где также фигурирует злодей-негр, пожелавший заполучить белую женщину.

Роберт Говард обычно принимался за работу над новым произведением, когда получал сообщение, что предыдущее утвердили к публикации. Таким же образом была начата и «Гиена» еще в 1924 году; в самом начале 1925-го рукопись приняли в “Weird Tales”, но на страницах журнала по неизвестному стечению обстоятельств рассказ появился лишь три года спустя.

Черный Ханаан

1. Зов Ханаана

— Беда на ручьевине Тулароза!

От такого предупреждения любого, кто вырос в затерянной стране чернокожих — в Ханаане, пролегшем между Туларозой и Блэк-Ривер, — прошиб бы холодный пот, и этот человек, где бы он там ни был, со всех ног бросился бы в тот болотистый край. Слова эти выкрикнула еле волочащая ноги дряхлая карга — и растворилась в толпе раньше, чем я подошел к ней. Но и их мне хватило с лихвой.

Не нужно подтверждений. Нет нужды дознаваться, каким из неисповедимых путей черного люда весть с берегов Туларозы дошла до той негритянки. Нет смысла гадать, какие неведомые силы Блэк-Ривер развязали ей язык. Вполне достаточно уже и того, что предупреждение прозвучало… и я услышал его. Как бывший житель Ханаана мог истолковать сказанное? Однозначно: старый котел с зельем сызнова вскипел среди болот, тени заскользили среди кипарисов, и смерть начала свое гордое шествие по деревням ниггеров на заросших мхом берегах безотрадной Туларозы.

Через час Новый Орлеан остался у меня за спиной, продолжая удаляться с каждым поворотом резвого колеса парохода. Любой уроженец Ханаана был привязан к тем местам незримой нитью, и она тянула его назад, как только родине грозили призраки, обосновавшиеся в зарослях и топях более полувека назад.

Самые быстрые лодки, какие я только смог раздобыть, казались невыносимо медленными для этой гонки вверх по большой реке и по более мелкому, но более бурному потоку. Я уже сгорал от нетерпения, когда сошел на берег в Шарпсвилле, а ведь еще предстояло преодолеть последние пятнадцать миль пути. Было уже далеко за полночь, но я поспешил в конюшню, где по традиции, насчитывающей полвека, всегда есть лошадь — днем или ночью.

Пока сонный чернокожий мальчик застегивал подпруги, я повернулся к владельцу конюшни Джо Лонгли; он зевал и таращился на меня в свете фонаря, который держал в руке.

— Ходят слухи о неприятностях на Туларозе?

Он побледнел в свете фонаря.

— Не знаю. Я слышал разговоры. Но вы, люди в Ханаане, — община запечатанных уст. Никто во внешнем мире не знает, что у вас там происходит…

Ночь поглотила свет его фонаря, его заикающийся голос стих — я устремился на запад.

Красная луна заходила за черные сосны. Где-то далеко в лесу ухали совы, гончая выла в своей древней ночной тоске. В темноте, предвещающей рассвет, я пересек ручей Ниггер-Хед — полосу сияющей черноты, окаймленную стенами сплошных теней; копыта коня шлепали по мелководью и цокали по мокрым камням, и эти звуки поразительно громко раздавались в тишине. За ручьем начиналась местность, которую люди называли Ханаан.

Направляясь в то же болото, что дает начало Туларозе, Ниггер-Хед течет прямо на юг, чтобы впасть в Блэк-Ривер в нескольких милях к западу от Шарпсвилля, в то время как Тулароза течет на запад, чтобы встретиться с той же рекой в более высоком месте. Воды Блэк-Ривер бегут с северо-запада на юго-восток. Так эти три потока образуют большой неправильный треугольник, известный как Ханаан.

В Ханаане жили сыновья и дочери белых приграничников, первыми заселивших эту страну, а также сыновья и дочери их рабов. Джо Лонгли был прав: мы — изолированная, замкнутая порода, самодостаточная, всегда ревниво относившаяся к уединению и независимости.

За Ниггер-Хед лес рос гуще, дорога сужалась, петляя по неогороженным сосновым полям, поросшим теперь живыми дубами и кипарисами. Не было слышно ни звука, кроме мягкого цоканья копыт по тонкой пыли и скрипа седла. Затем кто-то гортанно рассмеялся в тени.

Я остановился и пригляделся. Луна зашла, и рассвет еще не наступил, но слабый отблеск дрожал среди деревьев, и при его свете я различил смутную фигуру под поросшими мхом ветвями. Моя рука инстинктивно потянулась к рукоятке одного из пары дуэльных пистолетов, которые я носил, и сей жест вызвал еще один низкий, музыкальный смешок — сардонический, но в то же время соблазнительный. Я мельком увидел смуглое лицо, пару сверкающих глаз, белые зубы, обнаженные в наглой улыбке.

— Кто ты такая, черт возьми? — требовательно окликнул я.

— С чего это ты так поздно спохватился, Кирби Бакнер? — прозвучал с насмешкой ее вопрос. Акцент был экзотическим и незнакомым; в нем чувствовался легкий негроидный призвук, но он был таким же влекущим и чувственным, как фигура обладательницы голоса. В блестящей копне темных волос бледно мерцал в темноте большой белый цветок.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я. — Хижины ниггеров далековато отсюда. Да и я тебя, если что, не знаю!

— Я прибыла в Ханаан после твоего отъезда, — ответила она. — Я живу на ручьевине, но что-то заплутала. А мой бедный брат повредил ногу и не может больше идти…

— Где твой брат? — спросил я обеспокоенно. Ее безупречный английский застал меня врасплох — слишком уж я привык к неуклюжему жаргону чернокожего люда.

— Там, в лесу… далеко позади! — Она указала на чащу завлекательным движением своего гибкого тела, а не жестом руки, дерзко улыбаясь при этом.

Я знал, что никакого раненого брата не было, и она знала, что я это знаю, и смеялась надо мной. Но странная мешанина противоречивых эмоций вдруг всколыхнулась во мне. Я никогда раньше не обращал внимания на чернокожую или смуглую женщину. Но эта девушка-квартеронка разительно отличалась от всех, кого я когда-либо видел. Черты ее лица были правильными, как у белой, а речь не походила на говор обычной девки. И все же она была варваркой — о том кричали и ее открытая соблазнительная улыбка, и блеск ее очей, и бесстыдная поза ее чувственного тела. Каждый жест и каждое движение отличали ее от обычных женщин; ее краса была неукротима и беззаконна, предназначена скорее сводить с ума, чем тешить; ослеплять и вызывать головокружение, пробуждать все необузданные страсти, унаследованные от диких предков.

Я почти не помню, как спешился и привязал свою лошадь. Кровь билась в висках, когда я хмуро смотрел на нее сверху вниз, подозрительный, но очарованный.

— Откуда ты знаешь мое имя? Кто ты такая?

С вызывающим смехом она схватила меня за руку и потянула куда-то глубже в тень. Очарованный огоньками, мерцающими в ее темных глазах, я едва осознавал ее действия.

— Кто же не знает Кирби Бакнера? Все жители Ханаана твердят о тебе, будь то белые или черные. Иди сюда! Мой бедный брат жаждет взглянуть на тебя! — И она рассмеялась со злобным торжеством.

Именно эта наглость привела меня в чувство. Циничная насмешка разрушила почти все гипнотические чары, чьей жертвой я чуть не пал. Я резко остановился и отбросил ее руку в сторону, рыча:

— Что за дьявольскую игру ты затеяла, девка?

Мгновенно улыбающаяся сирена превратилась в обезумевшую от духа крови дикую кошку джунглей. Ее глаза воспылали убийственным огнем, алые губы разошлись в оскале — и она отпрыгнула назад, пронзительно крича. На ее зов мигом ответил топот босых ног. Первый слабый свет утренней зари пробился сквозь ветви, явив моих противников — трех тощих черных гигантов. Я видел сверкающие белки их глаз, обнаженные блестящие зубы, блеск стали в их руках.

Моя первая пуля угодила в голову самому высокому мужчине, сбив его с ног на ходу. На втором выстреле оружие дало осечку. Я швырнул его в черное лицо. Когда мужчина упал, наполовину оглушенный, я выхватил охотничий нож и закрылся лезвием от другого нападающего. Я парировал выпад, и мой встречный удар рассек мышцы его живота. Он завопил, как болотная пума, и попытался схватить меня за запястье с ножом, но я ударил его в рот сжатым левым кулаком и почувствовал, как его губы сплющило, а зубы крошатся от удара. Черномазый отшатнулся назад, дико размахивая ножом. Прежде чем он восстановил равновесие, я бросился за ним, нанес удар и попал ему под ребра. Он застонал и соскользнул на землю, в лужу собственной крови.

Я развернулся, ища другого. Он как раз поднимался, кровь текла по его лицу и шее. Когда я направился к нему, он издал панический вопль и нырнул в подлесок; я слышал его топот, затихающий вдали.

Загадочной квартеронки и след простыл.

2. Чужак на Туларозе

Странное свечение, которое сопровождало появление квартеронки, уже исчезло. В своем замешательстве я совсем забыл о нем. Но я не стал тратить время на напрасные догадки относительно его источника, а вернулся на дорогу, осторожно нащупывая обратный путь. Зло ныне обреталось в этих сосновых лесах. Призрачный свет, витавший среди деревьев, был лишь его составной частью.

Моя лошадь фыркнула и рванулась с привязи, напуганная запахом крови, который висел в тяжелом и влажном воздухе. Копыта застучали по дороге, и в свете пробуждающегося дня обрисовались фигуры. Голоса звучали с вызовом.

— Кто это? Выйди и назови себя, прежде чем мы начнем стрелять!

— Обожди, Исав! — выкрикнул я. — Это я — Кирби Бакнер!

— Кирби Бакнер, разрази меня гром! — воскликнул Исав Макбрайд, опуская пистолет. Высокие стройные фигуры других всадников маячили позади него.

— Мы услышали выстрел, — сказал Макбрайд, — когда патрулировали дороги в округе Гримсвилля. Мы этим занимаемся каждую ночь, вот уже неделю — с тех самых пор, как убили Ридли Джексона.

— А кто его убил?

— Болотные ниггеры. Это все, что мы знаем. Однажды ранним утром Ридли вышел из леса и постучал в дверь капитана Сорли — бледный, как призрак. Попросил, чтобы капитан во имя человеколюбия впустил его, — хотел рассказать ему что-то ужасное. Сорли стал спускаться, чтобы открыть дверь; не успев сойти с лестницы, он услышал ужасно громкий собачий брех снаружи и крик — будто Ридли и кричал. Когда капитан добрался до двери, снаружи не оказалось ничего, кроме мертвой псины — валялась с пробитой головой, — а все ее товарки буквально на стену лезли. Позже нашли Ридли в соснах, в нескольких сотнях ярдов от жилища Сорли. Судя по тому, как была вспахана земля и кусты, его утащили так далеко четверо или пятеро мужчин. Может быть, им надоело таскать его за собой. Так или иначе, они разбили ему голову в пух и прах — да так и оставили труп лежать там.

— Будь я проклят! — пробормотал я. — Ну, там, в кустах, лежит пара ниггеров. Я хочу посмотреть, знаете ли вы их. Потому что мне они точно знакомцами не приходятся!

Мгновение спустя мы стояли на крошечной поляне, белой в лучах разгорающегося рассвета. Черная фигура распростерлась на спутанной сосновой пали, голова ее покоилась в луже крови и мозгов. На земле и в кустах по ту сторону небольшой поляны виднелись широкие пятна крови, но раненый черномазый исчез.

Макбрайд перевернул труп ногой.

— Один из тех ниггеров, которые пришли с Солом Старком, — пробормотал он.

— Кто это, дьявол меня раздери? — поинтересовался я.

— Чудной тип, который поселился здесь после твоего отъезда. Говорит, что приехал из Южной Каролины. Засел в той старой хижине в Перешейке — знаешь, в лачуге, где раньше жили ниггеры полковника Рейнольдса.

— Давай-ка ты поедешь со мной в Гримсвилль, Исав, — сказал я, — и расскажешь мне об этом деле по дороге. А товарищи твои пусть разведают округу да посмотрят, нет ли тут где покоцанного ниггера в кустах.

Они согласились без вопросов: члены семейки Бакнер всегда считались негласными лидерами в Ханаане, и для меня было естественно взять на себя контроль над ситуацией. Никто другой не смеет отдавать приказов белым людям в Ханаане.

— Я так и знал, что ты примчишься, — сказал Макбрайд, когда мы двигались по белеющей тропе. — Обычно тебе удается быть в курсе того, что происходит в Ханаане.

— А что происходит? — переспросил я. — Я не в курсе. Старая негритянка нашептала мне в Новом Орлеане, что тут неприятности. Естественно, я вернулся домой так быстро, как только смог. Три незнакомых негра подстерегли меня… — Мне, как ни странно, при нем не хотелось упоминать о той квартеронке. — Ну и теперь ты говоришь мне, что кто-то убил Ридли Джексона. Что все это значит?

— Болотные ниггеры угробили Ридли, чтобы заткнуть ему рот, — объявил Макбрайд. — Иначе и быть не может. Они, верно, подстерегли его, когда он постучал в двери капитана Сорли. Ридли работал на этого человека бóльшую часть жизни — он был высокого мнения о старике. На болотах творится какая-то чертовщина, и Ридли хотел предупредить капитана. Вот как я это представляю.

— Предупредить его — но о чем?

— Мы не знаем, — признался Макбрайд. — Вот почему мы все на взводе. Должно быть, планируется восстание черномазых.

Этих двух слов было достаточно, чтобы вселить леденящий страх в сердце любого жителя Ханаана. Чернокожие восставали в 1845 году, и прежний террор не был забыт, как и три меньших бунта до него, когда рабы устроили пожар и резню от Туларозы до берегов Блэк-Ривер. Страх перед восстанием черномазых навсегда затаился в глубинах этих мест; даже дети впитывали его с молоком матери.

— Почему ты так думаешь? — уточнил я.

— Во-первых, все ниггеры поуходили с полей. У них у всех появились дела в Гесеме. Я уже неделю не видел ни одного черного рядом с Гримсвиллем. Городские ниггеры все как один ушли.

В Ханаане мы все еще чтим различие, родившееся в довоенные времена. «Городские ниггеры» — потомки домашней прислуги прежних времен, и большинство из них живет в Гримсвилле или поблизости. Их мало по сравнению с общиной «болотных негров». Те обитают на крошечных фермах вдоль ручьев и на краю болот или в черной деревне Гесем на Туларозе, — эти потомки полевых рабочих прошлых дней, не тронутые цивилизацией, облагородившей натуру домашней прислуги, остаются такими же примитивными, как и их африканские предки.

— Куда подевались городские ниггеры? — спросил я.

— Никто не знает. Отчалили неделю назад. Наверное, все схоронились на Блэк-Ривер. Если мы победим, они вернутся, а будет иначе — найдут себе работенку в Шарпсвилле.

Он говорил так, словно восстание было неизбежным, и это встревожило меня.

— Ну, и какие же меры ты предпринял? — спросил я с вызовом.

— Мы мало что смогли сделать, — прямо сказал он. — Одно только убийство Ридли и случилось — и мы не смогли разобраться, кто это сделал и почему. Но дело определенно попахивает керосином. Трудно отделаться от мысли, что за этим стоит Сол Старк.

— Да кто он такой, этот парень? — воскликнул я.

— Я уже рассказал тебе о нем все, что знаю. Он получил разрешение поселиться в той старой заброшенной хижине на Перешейке — огромный черный дьявол, который говорит по-английски лучше, чем хотелось бы слышать от негра. Он был достаточно почтителен. С ним из Южной Каролины явились три или четыре лба и коричневая сучка, которая ему то ли дочь, то ли жена, то ли сестра. В Гримсвилле он ни разу не был, но через несколько недель после его приезда в Ханаан ниггеры стали вести себя странно. Тогда кое-кто из парней захотел поехать в Гесем и поговорить с черномазыми по душам, но решил повременить, чтобы не попасть впросак.

Я понял: ребята опасаются повторения ужасной истории, рассказанной нашими дедами, — о том, как карательная экспедиция из Гримсвилля однажды попала в засаду и была вырезана среди густых зарослей, окружавших Гесем, а тем временем еще одна банда черномазых опустошила Гримсвилль, оставшийся беззащитным после этого безрассудного вторжения.

— Могут потребоваться все силы, чтобы поймать Сола Старка, — пробормотал Макбрайд. — Но нельзя оставлять город без защиты. Скоро нам придется… так, а это еще что?

Мы как раз въезжали в деревню Гримсвилль, общественный центр белого населения Ханаана. Она не была какой-то особенной, но чистых побеленных деревянных домов имелось здесь в достатке. Маленькие домики теснились близ больших домов в старинном стиле, приютивших грубую аристократию лесной глуши. Все семьи «плантаторов» жили в «городе», а в «сельской местности» обосновались их арендаторы и мелкие независимые фермеры — как белые, так и черные.

Небольшая бревенчатая хижина стояла недалеко от того места, где дорога выходила из густого леса. Оттуда доносились угрожающие голоса, а в дверях стояла высокая долговязая фигура с винтовкой в руке.

— Будь здоров, Исав! — приветствовал нас этот человек. — Будь я проклят, если это не Кирби Бакнер с тобой, — рад видеть, старина!

— Что случилось, Дик? — спросил Макбрайд.

— У меня в хижине ниггер, пытаюсь заставить его говорить. Билл Рейнольдс видел, как он пробирался за окраиной города перед рассветом, и схватил его.

— Что за негр? — спросил я.

— Кип Сорли. Джон Уиллоуби уже отправился за этой болотной гадюкой.

Тихо ругнувшись, я спрыгнул с лошади и вошел в хижину следом за Макбрайдом. Полдюжины мужчин сгрудились над фигурой, съежившейся на старой сломанной койке. Кип Сорли, чьи предки приняли фамилию семьи капитана Сорли, владевшей ими в дни рабства, выглядел жалко — кожа посерела, зубы спазматически щелкали, глаза закатились, сверкая белками.

— А вот и Кирби Бакнер! — воскликнул один из мужчин, когда я проталкивался сквозь группу. — Держу пари, он заставит эту шваль заговорить!

— Джон несет щекоталку! — крикнул кто-то, и новая дрожь пробежала по телу Кипа Сорли. Я оттолкнул в сторону рукоятку уродливого хлыста, нетерпеливо сунутого кем-то мне в руку.

— Кип, — сказал я, — ты много лет проработал на одной из ферм моего отца. Разве кто-то из семейки Бакнер когда-нибудь обращался с тобой несправедливо?

— Нет, сэр, — донеслось в ответ еле слышно.

— Тогда чего тебе бояться? Почему не говорить погромче? Что-то в последнее время у нас на болотах неспокойно, и я хочу, чтобы ты рассказал нам — почему это все городские ниггеры разбежались, почему был убит Ридли Джексон, почему болотные ниггеры ведут себя так загадочно?

— И что этот Сол Старк, чертово отродье, готовит на Туларозе! — добавил крикливо один из мужчин.

Кип, казалось, замкнулся в себе при упоминании Старка.

— Я не знаю! — Негр содрогнулся. — Он отправит меня в болото!

— Кто, Кип? — твердо спросил я. — Неужто Старк? Он что, колдун какой?

Кип уронил голову на руки и ничего не ответил. Я положил ладонь ему на плечо.

— Друг, — сказал я, — ты знаешь: если заговоришь — мы защитим тебя. Если ты не будешь говорить — вряд ли Старк обойдется с тобой шибко грубее, чем это могут сделать господа в этой комнате. А теперь выкладывай — что все это значит?

Он поднял полные отчаяния глаза.

— Вы должны позволить мне остаться здесь. — Он содрогнулся. — Охранять меня и дать мне денег, чтобы я мог уйти, когда неприятности закончатся.

— Так и поступим, — мигом согласился я. — Ты можешь оставаться прямо здесь, в этом домике, пока не будешь готов уехать в Новый Орлеан — или куда захочешь.

Он капитулировал: рухнул мне в ноги, и слова полились с его побелевших губ.

— Сол Старк — колдун! Он приехал сюда, потому что здесь — глушь, край черных. Он попытается убить всех белых в Ханаане…

Люди кругом зарычали. Так волки, учуяв опасность, переговариваются меж собой.

— Он хочет провозгласить себя королем Ханаана. Он послал меня шпионить за вами этим утром, посмотреть, что станет делать миста Кирби. Еще он послал людей на дорогу, зная, что миста Кирби вернется в Ханаан. Уже с неделю на Туларозе занимаются вуду. Ридли Джексон хотел обо всем рассказать капитану Сорли, но люди от Старка догнали и прикончили его. Это просто свело Старка с ума. Он-то не хотел убивать Ридли. Он хотел его бросить в болото вместе с Танком Биксби и остальными.

— О чем это ты толкуешь? — спросил я.

Далеко в лесу раздался странный, пронзительный крик, похожий на крик птицы, — но подобного птичьего крика в этих местах раньше не слышали. Кип вскрикнул, словно в ответ, и съежился. Он опустился на койку в настоящем параличе страха.

— Слышали? Условный сигнал! — рявкнул я. — Кто-нибудь — метнитесь на разведку!

Полдюжины человек поспешили последовать моему приказу, а я попытался снова разговорить Кипа. Но это было гиблое дело. Какой-то ужасный страх сковал его губы. Он лежал, дрожа, как раненое животное, и, казалось, не улавливал наших вопросов. Даже до хлыста дело не дошло — любой мог видеть, что Кип парализован таким ужасом, из какого болью не выведешь.

Вскоре группа разведчиков вернулась ни с чем. Они никого не приметили; на толстом ковре из сосновых иголок следов не обнаружилось. Мужчины выжидающе посмотрели на меня. От меня, сына полковника Бакнера, ожидали лидерства.

— Как нам быть, Кирби? — спросил Макбрайд. — Брекинрэдж и остальные только что вернулись. Они так и не нашли ниггера, которого ты обкорнал.

— Был еще третий, его я лишь ударил пистолетом, — сказал я. — Может, он вернулся и помог раненому. — До сих пор я не мог прийти в себя, вспоминая ту коричневую девушку. — Оставьте Кипа в покое. Может, через какое-то время он отойдет. И пусть все время кто-нибудь охраняет хижину. Негры болот могут попытаться прикончить его, как Ридли Джексона. Исав, вышли людей — пусть патрулируют дороги вокруг города. Кто-то из заговорщиков может прятаться в лесу неподалеку.

— Хорошо. Я думаю, ты захочешь зайти к себе домой и встретиться со своими.

— Да. И я хочу поменять эти игрушки на парочку стволов сорок четвертого калибра. Потом я отправлюсь на прогулку — поговорю с белыми арендаторами, чтобы те ехали в Гримсвилль. Но если и будет восстание, мы покамест не знаем, когда оно начнется.

— Ты не поедешь один! — запротестовал Макбрайд.

— Со мной все будет в порядке, — бесстрастно парировал я. — Дело может так ничем и не кончиться, но лучше подготовиться. Вот поэтому я и хочу отправиться к арендаторам. Не стоит кому-то ехать со мной. Если ниггеры рехнутся настолько, что попробуют атаковать город, то у вас на счету будет каждый человек. Но если вдруг я смогу встретиться с кем-то из болотных, то переговорю с ними — и тогда, надеюсь, никто не станет нападать на город.

— Ты не сможешь увидеть черных даже мельком, — заявил удрученно Макбрайд.

3. Тени Ханаана

Еще до полудня я выехал из деревни, направляясь на запад по старой дороге.

Густой лес сразу поглотил меня. Стены сосен встали слева и справа, изредка уступая место полям, обнесенным шаткими-валкими изгородями. Возле таких полей частенько стояли бревенчатые срубы домов арендаторов или фермеров, вокруг которых носились растрепанные детишки и тощие псы.

Теперь же и эти срубы опустели. Их обитатели, если были белыми, уже перебрались в Гримсвилль. Если черными — ушли в болота или спрятались в тайные схроны городских ниггеров, по выбору. Так или эдак, пустующие жилища рождали у меня самые зловещие ожидания.

Напряженная тишина царила в сосновых лесах. Я не торопился, порой сворачивая с главной дороги, чтобы предупредить обитателей какой-нибудь уединенной хижины, тихо примостившейся на очередном отвороте ручья, густо заросшем кустарником. Почти все эти дома стояли в стороне от дороги. Белые не селились так далеко на севере, потому что в той стороне находится ручьевина Тулароза — и непроходимые болота, вытянувшиеся к югу бухточками, как указующие персты. Мое предупреждение было кратким — не нужно было что-то объяснять или вступать в перебранку. Не слезая с седла, я кричал:

— Уходите в город! На ручьевине Тулароза — беда!..

Лица бледнели, люди бросали свою работу, что бы ни делали. Мужчины хватались за ружья и сгоняли мулов, чтобы запрячь их в фургоны. Женщины связывали в узлы самое необходимое и созывали детей. Пока я ехал, слышалось, как поселенцы трубили в бычьи рога, собирая тех, кто ушел вверх или вниз по ручьям, зовя людей с отдаленных полей. Я знал, что так они предупреждают каждого белого в Ханаане. Сельская местность у меня за спиной пустела. Тонкими, но непрерывными потоками стекались люди в Гримсвилль.

Солнце низко висело над верхушками сосен, когда я добрался до сруба Ричардсона — самого западного жилища белых в Ханаане. Позади этого сруба лежал Перешеек — треугольный островок суши между Туларозой и Блэк-Ривер, лесистый участок, где стояли исключительно негритянские хижины.

Миссис Ричардсон озабоченно позвала меня с крыльца своего жилища.

— Привет тебе, Кирби, — сказала она. — Рада видеть, что ты вернулся в Ханаан. Мы весь вечер только и слышим, как трубят в рога. Что это значит? Это ведь не…

— Вам с Джо лучше бы собрать ребятишек и до темноты перебраться в Гримсвилль, — ответил я. — Ничего пока не случилось, а может, и не случится, но лучше подыскать пока местечко побезопаснее. Почти все белые уже в пути, остальные ведут сборы.

— Поедем прямо сейчас! — воскликнула она и сорвала передник. — Боже! Кирби, думаешь, они могут добраться до нас раньше, чем мы попадем в город?

Я покачал головой:

— Если черные вообще нападут, то сделают это ночью. Мы на всякий случай принимаем меры безопасности. Может, все еще обойдется.

— Могу поспорить, что тут-то ты ошибаешься, — заметила она, торопливо собираясь. — Я слышала, как бьют в барабаны у хижины Сола Старка. Снова и снова бьют, уже неделю кряду. Они призывают к большому походу. Мой отец много раз рассказывал мне о таком. Ниггеры однажды содрали кожу с его брата живьем. Рога трубят вверх и вниз по ручью, а барабаны бьют еще громче… Ты поедешь с нами, Кирби?

— Нет. Я отправляюсь на разведку в дебри.

— Не заезжай слишком далеко — вдруг угодишь прямо в лапы Сола Старка и его слуг. Боже! Где этот копуша? Джо! Джо!..

Когда я поехал дальше по дорожке, ее пронзительные крики еще долго раздавались у меня за спиной. За фермой Ричардсона сосны уступили место дубам. Подлесок стал гуще. Порывистый ветерок принес запах гниющих растений. Я случайно заметил негритянскую хижину, прикрытую низкими ветвями. Близ нее стояла тишина и было как-то пустынно. Брошенный негритянский сруб означал одно: черные собирались в Гесеме, в нескольких милях к востоку от Туларозы. И это тоже что-то да значило.

Моей целью была хижина Сола Старка — после бессвязного рассказа Кипа я решил наведаться в нее. Без сомнения, Сол Старк являлся ключевой фигурой в этой паутине тайны, с ним-то и нужно было иметь дело. Пусть я рисковал жизнью — кому-то в этих краях придется сделать всю трудную работу, иначе никак.

Солнце светило сквозь нижние ветви кипарисов, когда я добрался до жилища Старка — низкого сруба среди сумрачных тропических джунглей. В нескольких шагах позади него начинались необитаемые болота, среди которых темный поток Туларозы вливался в воды Блэк-Ривер. В воздухе повис тяжелый, гнилостный запах. Деревья обросли серым мхом, а ядовитый плющ разросся буйными зарослями.

— Старк! Сол Старк! Ты где, шельма? — выкрикнул я.

Никто не ответил. Первобытная тишь застыла над крошечной полянкой. Я спешился, привязал коня и подступил к грубой, тяжелой двери. Возможно, в этом срубе был ключ к тайне Сола Старка. По меньшей мере, в ней могли обнаружиться орудия и принадлежности его вредоносного колдовского искусства.

Слабый ветерок неожиданно стих. Тишина стала такой напряженной, словно вот-вот должен был грянуть гром. Я замер, будто некий внутренний инстинкт предупредил меня о надвигающейся опасности. Точно так человек в темноте чувствует присутствие гремучей змеи или болотной пумы, спрятавшейся в кустах. Я вытащил пистолет, оглядел деревья и заросли, но не заметил ни тени, ни подозрительного движения засевших в засаде врагов. Но мои инстинкты были безошибочны. Опасность, которую я учуял, скрывалась не в лесу. Она таилась внутри хижины, выжидая. Пытаясь отогнать это чувство и неопределенные подозрения, я заставил себя идти вперед. И вновь я замер, ступив на крошечное крылечко и вытянув руку с намерением открыть дверь. Холодная дрожь прошла по телу — чувство, какое охватывает человека, вдруг увидевшего в бурю, меж вспышек молний, раскинувшего перепончатые крыла диавола или небесное огненное знамение. Впервые в жизни я понял, что боюсь. Черный ужас затаился в этом угрюмом срубе, спрятавшемся под кипарисами, обросшими мхом; он пробудил во мне примитивные инстинкты, унаследованные сквозь века от древних пращуров. Паника, увы, тоже давала о себе знать.

И тут во мне проснулись полузабытые воспоминания. Я вспомнил историю про то, как люди, исповедовавшие вуду, оставляли свои хижины под охраной могущественного духа джуджу, который мог свести с ума или убить любого незваного гостя. Белый человек приписывал такие смерти суеверным страхам и гипнотическому внушению… Ужас, которым я дышал, словно невидимым туманом, исходил из отвратительного сруба. Я почувствовал, насколько реален джуджу — гротескный лесной образ, которым вудуисты символически помечали свои жилища.

Сола Старка здесь не было. Но он оставил злого духа охранять это логово.

Я отступил. Мои руки покрылись бусинами пота. Люди и звери — не единственные существа, обитающие на этой планете. Существуют и невидимые твари — черные духи из глубин болот и с топкого речного дна. Негры знают о них, и одно такое безымянное нечто поджидало меня в темной хижине, в чьи окна я с опаской заглядывал.

Мой конь дрожал словно лист и звал меня жалобным ржанием. Я вскочил в седло, отвязал поводья, борясь с желанием ударить его шпорами и сломя голову поскакать по тропинке прочь. Невольно я выдохнул с облегчением, когда угрюмая поляна пропала из вида. Едва сруб исчез из поля зрения, я почувствовал себя круглым дураком, но слишком уж ярко отпечаталось в моей памяти пережитое там. И дело было даже не в страхе, который на меня нагнал тот пустой сруб. Я отступил из чистого инстинкта самосохранения — такого же, как тот, что не дает белке забежать в логово гремучей змеи.

Мой конь зафыркал и резко метнулся в сторону. Пистолет оказался в моей руке, прежде чем я разглядел, что испугало скакуна. Снова — тот низкий издевательский смешок, уже знакомый!..

Девушка прислонилась к наклоненному стволу дерева. Руки она заложила за голову, нагло выставляя напоказ грудь и бедра. Дневной свет ничуть не рассеивал ее варварские чары. Близость сумерек усиливала и приумножала их.

— Почему ты, Кирби Бакнер, не зашел к джуджу? — усмехнулась она, опустив руки и шагнув вперед. Она была одета так, как никогда не рядились женщины с болот. Сандалии из змеиной кожи расшиты узором морских ракушек — в этих краях их никто не собирал. Короткая темно-красная юбка из шелка, закрывавшая полные бедра, держалась кушаком со вшитыми бусинами. Дикарские браслеты на запястьях и лодыжках позвякивали при каждом движении — тяжелые украшения из грубо выкованного золота выглядели исконно африканскими. Больше на ней ничего не было. На животе и груди я различил слабые штрихи ритуальной татуировки.

Квартеронка рисовалась передо мной, явно насмехаясь. Ее глаза триумфально и злобно сверкали, красные губы кривились в жестоком веселье. Глядя на нее, легко можно было поверить в истории о суровых пытках и увечьях, наносимых женщинами-туземками захваченным врагам. Она выглядела чужой даже здесь, на болотах. Этой дикарке больше подошла бы другая обстановка — дикие, клубящиеся знойными испарениями джунгли, костры каннибалов, залитые кровью алтари языческих богов.

— Кирби Бакнер! — Она, казалось, ласкала язычком каждый слог моего имени, при этом интонация ее была оскорбительной. — Почему же ты не вошел в дом Сола Старка? Дверь же не заперта! Ты испугался того, что сидит внутри? Испугался, что выйдешь оттуда слабоумно бормочущим и седым аки лунь?

— Что спрятано в том доме? — прямо спросил я.

Девица засмеялась мне в лицо и прищелкнула пальцами на странный манер.

— Там один из тех, кто пришел аки тать в нощи, когда Сол Старк сыграл на барабане и прочитал черные заклинания, вызывая богов, ворочающихся в бездне болот.

— Что надобно твоему Старку? До его появления черный люд в Ханаане жил спокойно!

Ее алые губы презрительно скривились.

— Эти черные псы? Они все — его рабы. Если ослушаются, он убьет их или бросит в болото. Долго мы высматривали место, где можно установить свою власть. Мы избрали Ханаан, и теперь белые должны отсюда уйти. Но, как мы знаем, они никогда не уйдут со своих земель. Так что придется убить их!

Такое заявление заставило меня рассмеяться.

— Ниггеры уже пытались сделать это в сорок пятом.

— Но у них не было такого предводителя, как Сол Старк, — заметила она.

— Ну, допустим, они выиграют. Думаешь, этим все и кончится? После этого в Ханаан придут другие белые и перебьют всех ниггеров.

— Они не пересекут границы Ханаана, — отрезала девушка. — Мы сможем защитить берега реки и ручьев. У Сола Старка в болотах множество слуг. Он царь черного Ханаана. Никто не сможет пересечь водной черты этого царства против его воли, он будет править своим племенем, как его отцы правили древней черной землей.

— Безумие какое-то! — пробормотал я. Потом любопытство вынудило меня спросить: — Так кто же этот безумец, Сол Старк? Кем ты ему приходишься?

— Он сын колдуна из Конго и великий жрец вуду из древней земли, — ответила она, снова рассмеявшись. — Ну а я? Сможешь узнать, кто я, если придешь в полночь на болото, в Дом Дамбалы.

— Вот как? — усмехнулся я. — А что помешает мне прямо сейчас забрать тебя с собой в Гримсвилль? Ты ведь знаешь ответы на накопившиеся у меня вопросы.

Она хохотнула — словно ударил бархатистый хлыст.

— Ты потащишь меня в деревню белых? Но в ночь, когда черные восстанут, все белые умрут. Что бы ни случилось, ад сохранит меня для Танца Черепа, который мне предстоит исполнить в полночь в Доме Дамбалы. Это ты, Кирби, — мой пленник. — Она рассмеялась, когда я стал озираться, вглядываясь в тени вдоль дороги. — Никого там нет. Я одна, а ты — самый сильный мужчина в Ханаане. Даже Сол Старк остерегается тебя. Поэтому он и послал меня с тремя мужчинами убить тебя, прежде чем ты доберешься до деревни белых. Однако ты — мой пленник. Если я позову вот так, — она игриво поманила меня, сгибая указательный палец, — то ты последуешь за мной к кострам Дамбалы и к его ножам для пыток.

Я рассмеялся, но мое веселье было неискренним. Я не мог отрицать невероятного магнетизма темнокожей чаровницы. Очаровывая и зовя, она манила меня к себе гораздо сильнее, чем я предполагал. Я чуял это точно так, как угрозу, скрывавшуюся в хижине, где прятался джуджу. То, что я заворожен, было для нее очевидно. Очи девицы вспыхнули.

— Черные люди глупы, — прошептала она. — Да и белые не лучше… Я — дочь белого человека, который жил в хижине черного короля и был женат на его дочери. Я знаю силу и слабину белых людей. Ночью, встретив тебя в лесу, я просчиталась. — Дикое ликование звучало в ее голосе. — Но с помощью крови из твоих жил я поймала тебя в ловушку. Нож человека, которого ты убил, поцарапал твою руку, и семь капель крови упало на сосновые иглы. А мне, чтобы забрать твою душу, большего и не надо! Когда белые стрелки уехали, я собрала твою кровь, а Сол Старк отдал мне человека, который убежал. Сол Старк трусов не жалует. С горячим, трепещущим сердцем труса и семью каплями твоей крови, Кирби Бакнер, там, в глубине болот, я сотворила заклятие, на которое никто не способен, кроме Невесты Дамбалы. Ты уже чувствуешь его действие! Да, ты сильный! Человек, которого ты ранил ножом, умер меньше получаса назад. Но теперь ты не сможешь биться со мной. Твоя же кровь сделала тебя моим рабом. Я прокляла тебя!

Великий Боже… то, что она говорила, было безумием! Гипнотизм, магия — зовите это как хотите, — я чувствовал, что она пытается заворожить мой разум и отнять волю. От нее исходили слепые, бездумные импульсы, толкающие меня к краю безымянной бездны.

— Я сотворила чары, которым ты не сможешь противиться! — приговаривала она. — Когда я позову тебя, ты ко мне придешь! Ты последуешь за мной в самые глубины болот. Ты увидишь Танец Черепа и узнаешь, какая судьба уготована дураку, пытавшемуся встать на пути у Сола Старка… возомнившему, что он сможет сопротивляться Зову Дамбалы. В полночь Сол Старк отправится на болото вместе с Танком Биксби и четырьмя другими дураками, которые попытались противостоять ему. Ты узришь это представление, узнаешь и поймешь, какая судьба ждет тебя. И потом ты сам отправишься в глубину топей, в эти темные и безмолвные глубины — такие же темные, как ночи в Африке! Но прежде чем тьма поглотит тебя, будут острые ножи и угли костра… Ты будешь кричать, призывая смерть, — даже после того, как тело твое умрет.

С криком я выхватил пистолет и нацелил его в грудь квартеронки. Боек был взведен, палец лежал на курке. В этот раз я не должен был промахнуться. Но она смотрела в черное дуло пистолета и смеялась… смеялась… смеялась так дико, что кровь стыла в моих венах.

Я сидел в седле, нацелив на нее пистолет, и не мог выстрелить! Ужасный паралич охватил меня. Совершенно точно я знал, что моя жизнь зависит от того, надавлю ли я на спусковой крючок, но я не мог согнуть палец — не в силах был, хотя каждый мускул моего тела дрожал от напряжения и пот ледяными каплями тек по лицу. Девица перестала смеяться и встала, зловеще глядя на меня.

— Ты никогда не сможешь выстрелить в меня, Кирби Бакнер, — спокойно заявила она. — Я пленила твою душу. Ты не сможешь найти истоки моей силы, но ты уже попался. Так соблазняет Невеста Дамбалы! Кровь, которую я смешала с помраченными водами Африки, раньше текла в твоих венах. В полночь ты придешь ко мне в Дом Дамбалы.

— Ты лжешь! — Слова, сорвавшиеся с моих губ, прозвучали неестественно хрипло. — Ты загипнотизировала меня. Ты — дьяволица. Поэтому я не могу спустить курок. Но ты не сможешь заставить меня отправиться ночью на болота.

— Ты обманываешь сам себя, — печально ответила она. — Ты и сам знаешь, что лжешь. Можешь возвращаться в Гримсвилль или отправиться куда глаза глядят, Кирби Бакнер. Но когда солнце сядет, когда черные тени выползут из болот, я призову тебя — и ты явишься. Я давно решила твою судьбу, Кирби Бакнер, еще когда впервые услышала, как говорили о тебе белые люди Ханаана. Это я послала вниз по реке слово, что привело тебя сюда. Даже Сол Старк не знает, что я придумала для тебя… На заре Гримсвилль сгинет в огне, головы белых людей покатятся по залитым кровью улицам. Ночь станет временем Дамбалы, и все белые будут принесены в жертву черному богу. Спрятавшись среди деревьев, ты будешь наблюдать Танец Черепа; потом тебя призовут — и ты умрешь! А теперь иди куда хочешь, дурень! Хоть беги — так быстро, как сумеешь. Когда сядет солнце, то, где бы ни был, ты повернешь коня и явишься в Дом Дамбалы!

Прыгнув, словно пантера, она исчезла в густых зарослях кустов — и тут же странный паралич, обуявший меня, прошел. Я выдохнул проклятие и вслепую выстрелил ей вслед, но только издевательский смех послужил мне ответом.

В панике я пришпорил коня и поскакал по тропинке. Рассудительность и логика испарились, оставив меня в объятиях слепого, примитивного страха.

Я чувствовал, что меня подчинила сила взгляда темнокожей женщины. Теперь же быстрая скачка полностью захватила меня. У меня возникло дикое желание ускакать как можно дальше до того, как солнце утонет за горизонтом и черные тени выползут из болот.

Однако я знал, что не смогу удрать от проклятья вуду. Я чувствовал себя как в кошмарном сне, когда силишься спастись от чудовищного призрака за спиной. Подъезжая к дому Ричардсона, я услышал топот копыт впереди — и мгновением позже, за поворотом тропы, едва не сбил высокого, тощего человека на худой лошади. Он закричал и подался назад, когда я, натянув поводья, нацелил пистолет ему в грудь.

— Стой, Кирби! Это я — Джим Брэкстон! Боже мой, да ты выглядишь, словно призрака увидел! Кто за тобой гонится?

— Куда ты едешь? — поинтересовался я, опуская пистолет.

— Присмотреть за тобой. Ты не вернулся вместе с беженцами. Ребята забеспокоились, что тебя нет так долго, и послали меня за тобой. Мистер Ричардсон сказал, что ты поехал дальше. Где ты был, черт возьми?

— У хижины Сола Старка.

— Ты сильно рисковал. Что ты там делал?

Вид белого человека успокоил меня. Я открыл рот, чтобы рассказать о приключении, и был поражен тем, что сказал вместо этого:

— Ничего. Его там не было.

— Не так давно я слышал пистолетный выстрел, — заметил он, оглядывая меня со всех сторон.

— Пришиб гадюку, — ответил я и содрогнулся.

Против своего желания я не стал рассказывать о встрече с квартеронкой. Я не мог поведать ему о ней — как не смог нажать на спуск, держа ее на мушке. Лютый ужас охватил меня, когда я это осознал. Заклятия, пугавшие черных, оказались правдивы. Значит, есть демоны в человеческом облике, которые могут контролировать поведение обычного человека!

Брэкстон странно посмотрел на меня.

— Кип Сорли бежал, — обронил он.

— Вот как? — Мне стоило больших усилий взять себя в руки.

— Том Брекинрэдж был с ним в хижине. После разговора с тобой Кип не проронил ни слова. Только лежал и дрожал. Потом из леса донесся какой-то вой. Том пошел к двери, держа ружье наготове, но ничего не увидел. Так вот, стоя там, он не заметил, что творилось у него за спиной. Только повалившись на пол, он понял, что на него сзади прыгнул этот безумный ниггер Кип — и удрал в лес! Том стрелял ему вслед, но глазомера не хватило свалить подонка… Ты как думаешь, отчего Кип удрал?

— Он услышал Зов Дамбалы! — прошептал я. Меня прошиб холодный пот. Проклятье! Вот бедняга!

— Что? О чем ты говоришь?

— Ради Бога, не будем здесь оставаться! Солнце заходит! — В яростном нетерпении я стегнул коня, направив его дальше по тропинке. Брэкстон последовал за мной в полном недоумении. Огромных усилий стоило мне сдержать себя. Сложно поверить, но Кирби Бакнер дрожал, охваченный диким страхом! Это было мне не свойственно, и неудивительно, что Джим Брэкстон не мог взять в толк, что же беспокоит меня.

— Кип убежал не по собственной воле, — сказал я. — Он не мог сопротивляться этому зову. Гипноз, кровавая магия, вуду — называй как хочешь, но Сол Старк обладает силой, которая порабощает волю людей. Черные собрались на болотах для какой-то дьявольской церемонии вуду, кульминацией которой, насколько я понимаю, будет убийство Кипа Сорли. Если получится, нужно добраться до Гримсвилля. Думаю, что на заре черные нападут на деревню.

Даже в полутьме было видно, как побледнел Брэкстон. Он не спросил меня, откуда я все это знаю.

— Мы отыщем их. Неужто грядет резня?

Я не ответил на этот вопрос. Мой взгляд неотрывно следил за заходящим солнцем; когда оно окончательно ушло за деревья, я задрожал ледяной дрожью. Тщетно твердил я себе, что нет сверхъестественных сил, которые смогут повести меня куда-то против моей воли. Если колдунья могла повелевать мной, почему она не заставила меня последовать за собой от хижины джуджу? Или квартеронка играет, как кошка играет с мышью, позволяя почти убежать — но только для того, чтобы снова схватить?

— Кирби, что с тобой? — услышал я встревоженный голос Брэкстона. — Ты потеешь и трясешься, словно старик. И почему ты остановился?

Я бессознательно натянул поводья, и мой конь встал. Он задрожал и стал фыркать, когда я направил его по узкой тропинке, уходившей от дороги, по которой мы ехали.

— Послушай! — с трудом вымолвил я.

— Что за звук? — Брэкстон потянулся за пистолетом. Короткие сумерки хвойного леса сменились глубокой тьмой.

— Разве ты не слышишь? — прошептал я. — Барабаны! Барабаны бьют в Гесеме!

— Я ничего не слышу, — тяжело пробормотал он. — Если они бьют в Гесеме, то сюда бы звук попросту не дошел.

— Глянь туда! — Мой резкий выкрик заставил его повернуться. Я показал на тропинку, скрытую тенями. Меньше чем в сотне футах от нас кто-то стоял. Я разглядел в темноте женщину. Ее странные глаза сверкали, улыбка искусительницы играла на алых губах.

— Проклятая мерзавка Сола Старка, — пробормотал я, потянувшись к кобуре. — Боже правый, Джим, ты что, ослеп? Ты видишь ее?

— Я никого не вижу! — прошептал он, мертвенно побледнев. — О чем ты, Кирби?

Мой взгляд скользнул по тропинке, снова и снова я вглядывался в темноту. В этот раз ничто не сдерживало мою руку. Но улыбающееся лицо квартеронки смотрело на меня из теней. Гибкая рука поднялась, палец властно поманил за собой, а потом девушка пошла прочь, и я, пришпорив коня, направил его по узкой тропинке, пустынной и заброшенной. Словно черный поток подхватил и понес меня вопреки моему желанию.

Смутно слышал я крики Брэкстона, а потом он оказался рядом со мной, схватил мои поводья, заставил коня повернуть. Помню, совершенно не соображая, что делаю, я ударил его рукоятью пистолета. Все черные реки Африки вздымались и пенились в моей голове, с грохотом сливаясь в единый поток, который нес меня в океан гибели.

— Кирби, ты совсем сбрендил? Этим путем ты в Гесем попадешь!

Дивясь сам себе, я покачал головой. Пена водяного потока бурлила в моей голове. Собственный голос показался мне очень далеким:

— Возвращайся! Скачи в Гримсвилль! Я еду в Гесем!

— Кирби, да ты с ума сошел!

— Пусть так, но ты меня не остановишь, — отрезал я. Я был полностью в сознании, понимал, что делаю, сознавал невероятную глупость своего поступка и знал, что ничто мне не поможет. Какие-то обрывки здравомыслия понуждали меня скрывать страшную правду от моего спутника, предполагавшего, что я просто обезумел. — Сол Старк сейчас в Гесеме. Он виновен во всем происходящем. Я убью его. Это остановит восстание.

Брэкстон задрожал, как в лихорадке.

— Я поеду с тобой.

— Ты езжай в Гримсвилль, подними людей, — настаивал я, пытаясь говорить логично, но чувствуя, что меня все настойчивей, непреодолимо тянут куда-то… заставляют ехать дальше.

— Парни и так выставят охрану, — упрямо возразил Брэкстон. — Им не требуется мое предупреждение. Я пойду с тобой, и точка. Не знаю, что происходит, но я не дам умереть в одиночестве самому Кирби Бакнеру в этих проклятых чащах.

Я не мог взять его с собой. Слепящие потоки раз за разом накатывали на меня. Чуть впереди, на тропинке, я видел стройную фигуру, различал блеск сверхъестественных глаз, манящий палец… Галопом я помчался по тропе, различая, как копыта лошади Брэкстона застучали у меня за спиной.

4. Болотные жители

Настала ночь, и луна светила сквозь деревья, кроваво-красная за черными ветвями. С лошадьми становилось все труднее управляться.

— У них больше здравого смысла, чем у нас, Кирби, — пробормотал Брэкстон.

— Возможно, где-то здесь хищный зверь, — рассеянно ответил я, вглядываясь во тьму на тропе впереди.

— Нет, не в этом дело. Чем ближе мы подходим к Гесему, тем хуже им приходится. И каждый раз, когда мы приближаемся к ручью, они пугаются и фыркают.

Тропа еще не пересекла ни один из узких илистых ручьев, протекавших через этот край Ханаана, но несколько раз проходила так близко к одному из них, что мы заметили черную полосу — воду, тускло поблескивающую в тени густых зарослей. И каждый раз, насколько я помнил, лошади проявляли признаки страха.

Но я едва ли заметил это, борясь с ужасным принуждением, которое двигало мной. При этом я не смахивал на человека в гипнотическом трансе: был бодр и оставался в полном сознании. Даже оцепенение, в котором я, казалось, слышал рев черных рек, ушло, оставив мой разум ясным, а мысли чистыми. Отчетливо и остро осознавать свою глупость, но быть неспособным победить ее — тяжелая доля.

Я ясно понимал, что еду навстречу пыткам и смерти и веду верного друга к тому же концу, но продолжал двигаться вперед. Мои старания разрушить чары почти лишили меня рассудка, но я продолжал. Я не могу объяснить свое принуждение, так же как не могу объяснить, почему предмет из стали влечет к магниту. То была злобная сила, недоступная пониманию; базовая, элементарная вещь, по сравнению с которой известный нам гипноз — лишь скудные крохи, рассыпанные наугад. Неподвластная мне сила влекла меня в Гесем и за его пределы; большего я не могу объяснить, как кролик не смог бы объяснить, почему глаза танцующей змеи притягивают его в ее разинутую пасть.

Мы были недалеко от Гесема, когда лошадь Брэкстона сбросила седока, а моя начала фыркать и вихлять.

— Они не подойдут ближе! — выдохнул Брэкстон, дергая поводья.

Я соскочил с лошади, перекинул поводья через луку седла.

— Ради бога, Джим, вернись! Я пойду дальше пешком.

Я услыхал, как он проскулил ругательство, а затем его лошадь поскакала вслед за моей — прочь от нас. Джим последовал за мной пешком. Мысль о том, что ему придется разделить мою участь, вызывала у меня отвращение, но я не мог отговорить его; а впереди в тени танцевала гибкая фигура, заманивая все дальше-дальше-дальше…

Я больше не тратил пули на эту насмешливую иллюзию. Брэкстон не мог ее видеть, и я знал, что она была частью моего наваждения — вовсе не настоящая женщина из плоти и крови, а рожденный в аду блуждающий огонек, издевающийся надо мной и ведущий меня сквозь ночь к ужасной смерти. Люди Востока, которые мудрее нас, называют это явление «провозвестник».

Брэкстон нервно вглядывался в окружавшие нас стены черного леса, и я знал, что по его телу бегут мурашки от страха перед обрезами, могущими внезапно выстрелить в нас из тени. Но я боялся отнюдь не свинца или стали… И вот мы вышли на залитую лунным светом поляну, на которой располагались хижины Гесема.

Два ряда бревенчатых хижин, между ними — пыльная улица, один конец которой шел по берегу ручьевины Тулароза. Ступени крылец почти нависали над черными водами. Ничто не двигалось в лунном свете. Не было видно огней; из труб, сделанных из палок и грязи, не поднимался дым. Так могло выглядеть мертвое поселение, брошенное и всеми позабытое.

— Ловушка! — прошипел Брэкстон; его глаза превратились в щелочки. Он наклонился вперед, как крадущаяся пантера, держа в каждой руке по пистолету. — Они ждут нас в этих хижинах!

Ругаясь, он последовал за мной, когда я широким шагом устремился по улице. Я не обращал внимания на безмолвные хижины. Я знал — Гесем пуст; чувствовал это. Однако меня не покидала уверенность, что кто-то следит за нами. Я и не пытался убедить себя в обратном.

— Они ушли, — нервничая, прошептал Брэкстон. — Я не чувствую их запаха. Я всегда чую запах ниггеров, если их много поблизости. Ты говорил, они пойдут в рейд на Гримсвилль?

— Нет, — прошептал я. — Сейчас они все в Доме Дамбалы.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Это кусочек земли на берегу Туларозы в трех милях к западу отсюда. Мой дед рассказывал об этом месте. В прошлом, во времена рабства, ниггеры держали там своих языческих шаманов. И еще…

— Послушай! — Я стер ледяной пот с лица. — Напряги слух!

Через тьму леса, еле слышным шепотом на ветру, скользя вдоль затененных берегов Туларозы, доносился до нас бой барабанов. Брэкстон задрожал.

— Все правильно, это они. Но ради Бога, Кирби… посмотри!

С проклятием метнулся он к дому на берегу ручья. Я стоял позади него и лишь мельком разглядел черную неуклюжую фигуру, спускающуюся по берегу к воде. Брэкстон взял ее на прицел, потом опустил оружие и разразился бранью. Существо со слабым всплеском исчезло. По сверкающей черной глади шла рябь.

— Что это было? — спросил я.

— Ниггер, ползающий на четвереньках! — бросил Брэкстон. Его лицо в свете луны было болезненно бледным. — Он прятался за хижинами, следил за нами!

— Это, должно быть, аллигатор. — Что за таинственная штука — человеческий разум, готовый спорить со здравомыслием и логикой! — Ниггер вынырнул бы, чтобы глотнуть воздуха.

— Он проплыл под водой и вынырнет в тени у берега, там, где мы его не заметим, — возразил Брэкстон. — Теперь он отправится предупредить Сола Старка.

— Не думаю! — Жилка вновь вздулась у меня на виске. Рев пенной воды неодолимо захлестнул меня. — Я пойду… по болотам. Последний раз говорю тебе: возвращайся!

— Нет! В своем ты уме или совсем спятил, но я буду с тобой!

Ритм барабанов звучал неравномерно. Чем ближе мы подходили, тем отчетливей он становился. Мы боролись с густой растительностью — всюду запутанные лианы тщились остановить нас, сапоги вязли в грязи. Мы вышли на окраину топи. Ноги проваливались здесь все глубже, а заросли становились все гуще, пока мы пробирались по необитаемым болотам, в нескольких милях к западу от места, где Тулароза впадала в Блэк-Ривер.

Луна пока не села. Тени лежали под переплетением ветвей, поросших пластами мха. Мы ступили в первый ручей, который должны были пересечь. Это был один из грязевых потоков, питающих Туларозу. Вода в нем доходила лишь до бедер. Поросшее мхом дно казалось неестественно твердым. Сапогом я нащупал край подводной ямы и предупредил Брэкстона:

— Осторожно, здесь глубоко. Держись прямо за мной.

Ответ его был неразборчивым. Добравшись до крутого берега, я вскарабкался вверх по грязи, цепляясь за корни. Вода позади меня взволновалась. Брэкстон что-то закричал и спешно вылез на берег, едва не сбив меня с ног. Я обернулся. Пистолет сразу оказался у меня в руке.

— Черт возьми, что случилось, Джим?

— Кто-то схватил меня за ногу! — задыхаясь, сказал он. — В той глубокой яме. Я вырвался и рванул на берег. Я тебе скажу, Кирби: это та самая тварь, что стерегла тут нас. Ниггерское чудовище, плавающее под водой!

— Значит, это обычный ниггер, просто хорошо плавающий. Может, это он подплыл под водой и попытался утопить тебя?

Брэкстон покачал головой, глядя в черную воду. В руке его тоже был пистолет.

— Он вонял, словно ниггер. Более того: он и выглядел, словно ниггер. Но мне показалось, что это не человек.

— Ладно. Значит, аллигатор, — пробормотал я, отворачиваясь. Как всегда, когда я останавливался, рев властных, не терпящих возражения рек делался столь нестерпимым, что я едва не терял сознание.

Брэкстон зашлепал по моим следам, ничего не сказав. Тина доходила нам здесь до лодыжек. Мы перелезали через обросшие мхом поваленные стволы кипарисов. Впереди неясно замаячил другой ручей, еще шире, и Брэкстон взял меня за руку.

— Не ходи дальше, Кирби! — задыхаясь, прошептал он. — Если мы снова войдем в воду, эта тварь наверняка нас утащит.

— Так кто же это?

— Я не знаю. Он нырнул с берега в Гесеме. Та же тварь схватила меня в том ручье. Кирби, давай повернем назад.

— Повернем назад? — Я горько рассмеялся. — Хотел бы я повернуть — если б мог… Или Сол Старк, или я — кто-то должен умереть до рассвета.

Мой спутник облизал сухие губы и прошептал:

— Тогда пойдем. Я с тобой, и пусть мы попадем в рай или в ад. — Он засунул пистолет обратно в кобуру и вытащил из сапога длинный нож. — Пошли же, ну!

Я спустился по скользкому берегу и ступил в воду, которая дошла мне до лодыжек. Неясно вырисовывавшиеся ветви кипарисов образовывали над водой обросшие мхом арки. Вода была черной. Брэкстон ступал позади меня. С трудом выбрался я на мель на противоположном берегу и подождал, стоя по колено в воде, повернувшись и глядя на Джима Брэкстона.

Все случилось в один миг. Я увидел, как Брэкстон резко остановился, глядя куда-то назад, на берег. Он закричал, выхватил пистолет и выстрелил. В момент вспышки я разглядел гибкую тень, метнувшуюся назад, и черное, дьявольски искаженное лицо. Потом, после ослепляющей вспышки выстрела, Джим Брэкстон снова закричал.

Зрение и рассудок мой на мгновение прояснились, и я увидел, как вспенилась вода. Что-то округлое, черное вынырнуло совсем рядом с Джимом… а потом Брэкстон надрывно завопил и рухнул со всплеском, неистово молотя руками по воде. С бессвязными криками я прыгнул в ручей, споткнулся и пал на колени, едва не окунувшись с головой. Вынырнув, я увидел, как на поверхности мелькнула голова Брэкстона, залитая кровью. Я рванулся к нему. Но его голова исчезла, а на ее месте появилась другая — черная. Я яростно ударил ее, но мой нож рассек лишь воду, потому что мгновением раньше тварь исчезла.

Я крутанулся, ибо удар пришелся на пустое место, а когда восстановил равновесие, никого уже не было. Я позвал Джима, но не получил ответа. Холодная рука страха сжала мою душу. Я выбрался на берег, мокрый и дрожащий. Оказавшись на мелководье, где воды было не выше чем по колено, я подождал, хоть и не знал, чего жду. Вскоре я заметил ниже по течению какой-то крупный предмет, лежащий на мелководье у берега.

Я прошел к нему по липкой грязи, цепляясь за лианы. Это был Джим Брэкстон, и он был мертв. На голове у него не было ни одной раны, которая могла бы стать смертельной. Возможно, когда его утащили под воду, он ударился о камень. Но следы пальцев душителя черными пятнами проступили у него на шее. При их виде ужас охватил меня: человеческие руки не могли оставить таких отметин!

Я видел голову, поднявшуюся над водой, — голову, которая выглядела так, будто принадлежала негру, хоть черты лица в темноте было не рассмотреть. Но ни один человек, будь он белым или черным, не смог бы вот так убить Джима Брэкстона… Мне показалось, что в отдаленном бое барабанов слышится насмешка.

Я вытащил тело на берег и там оставил его. Больше я не имел права тут оставаться, потому что безумие снова вскипело в моей голове, подгоняя раскаленными шпорами… Выбравшись на берег, я обнаружил, что кусты испачканы кровью, и был потрясен, поняв, что это означает.

Я помнил фигуру, которая качнулась в свете выстрела пистолета Брэкстона. Это она ждала меня на берегу, а потом… да нет, никакая это не иллюзия — девица из плоти и крови! Брэкстон выстрелил и ранил ее — но рана оказалась не смертельной, потому что в кустах я не нашел никакого трупа, и мрачные силы гипноза, тащившие меня все дальше и дальше, ничуть не ослабли. У меня голова пошла кругом, когда я понял, что колдунью можно убить, как обычную смертную.

Луна скрылась за горизонтом. Слабый свет проникал сквозь тесно переплетенные ветви. Ни один широкий ручей больше не преграждал мне путь — только узкие ручейки, через которые я торопливо перебирался. Правда, я считал, что на меня здесь не нападут. Дважды обитатель ручьев появлялся и, игнорируя меня, атаковал лишь моего спутника. С ледяным отчаянием понял я, что избавлен от такой зловещей участи. В любом ручье, через который я перебирался, могло прятаться чудовище, убившее Джима Брэкстона. Все эти водотоки соединялись в единую водную сеть. Тварь легко могла последовать за мной — но я боялся ее намного меньше, чем колдовства, рожденного в джунглях и затаившегося в глазах колдуньи.

Пробираясь через заросли, я все время слышал впереди ритмичный и демонически насмешливый бой барабанов — все громче и громче. Вскорости к их звукам прибавился человеческий голос — долгий крик ужаса и агонии проник во все фибры тела и заставил меня содрогнуться. Я почувствовал жалость к несчастному. Пот струился по моей липкой коже. Вскоре я и сам буду так кричать, когда меня подвергнут неведомым пыткам… Но я по-прежнему шел вперед. Ноги двигались сами собой, отдельно от тела, управляемые уже не мною, а кем-то другим. Бой барабанов стал громче, и впереди, среди черных деревьев, замерцал огонь.

Теперь, согнувшись среди ветвей, я смог разглядеть кошмарную сцену, от которой меня отделял широкий черный ручей. Я остановился, повинуясь тому же принуждению, что привело меня сюда. Смутно я понимал, что это сделано для того, чтобы я вкусил ужас, — время для моего выхода еще не настало. Когда оно придет, меня позовут.

Низкий, поросший деревьями полуостров почти разделял черную протоку надвое и был соединен с противоположным берегом узкой полоской земли. На его нижнем конце ручей превращался в сеть отплесов, вьющихся среди мелких островков, гнилых бревен и поросших мхом, увитых лианами групп деревьев. Прямо напротив моего убежища берег островка чуть отступал, обрываясь над глубокой черной водой. Обросшие мхом деревья стеной стояли вокруг маленькой прогалины, отчасти скрывая хижину. Между хижиной и берегом сверхъестественным зеленым пламенем горел костер. Всполохи огня извивались, словно змеиные языки. Несколько дюжин черных сидело на корточках в тени нависших деревьев. Зеленый свет, высвечивая их лица, делал их похожими на утопленников.

Посреди поляны, словно статуя из черного мрамора, стоял гигантский негр. На нем были оборванные штаны, на голове сверкала золотая диадема с огромным красным самоцветом. Черты его лица казались не менее впечатляющими, чем тело. Самый настоящий ниггер: вывернутые ноздри, толстые губы, угольная кожа. Я понял, что передо мной Сол Старк — колдун.

Сол Старк смотрел на тело, лежавшее перед ним на песке. Потом, подняв голову, он отвернулся и звонким голосом закричал. От черных, жмущихся под деревьями, раздался ответ, будто ветер с воем пронесся среди ночных деревьев. И призыв, и ответ прозвучали на незнакомом мне языке — гортанном, примитивном.

Снова Старк позвал. В этот раз странный, высокий вой был ему ответом. Дрожащий вздох сорвался с уст черного люда. Глаза всех негров неотрывно следили за черной водой. И вот что-то стало медленно подниматься из глубин. Неожиданно меня затрясло. Из воды высунулась голова негра. Потом одна за другой появились остальные — и вот уже пятерка голов торчала из черной воды в тени кипарисов. Это могли быть обычные негры, сидящие по горло в воде, но я знал, что тут что-то не так. У меня на глазах происходило что-то откровенно дьявольское. Молчание высунувшихся из воды черномазых, застывшие позы и все остальное — ужасно!.. В тени деревьев истерически заплакала женщина.

Тогда Сол Старк поднял руки, и пять голов тихо исчезли.

— Жители болот! — Могучий голос Старка разнесся над узкой полосой воды. — Теперь Танец Черепа усилит нашу молитву! — Барабаны ударили снова, рыча и громыхая.

Ведьма пообещала мне именно это зрелище — Танец Черепа.

Сидя на коленях, черные раскачивались, распевая гимн без слов. Сол Старк стал вышагивать в такт барабанному бою вокруг фигуры, лежащей на песке, руками выделывая загадочные пассы. Потом он повернулся и встал лицом к другому концу поляны. Взяв из темноты оскаленный человеческий череп, он швырнул его на влажный песок рядом с телом.

— Невеста Дамбалы! — прогремел голос Сола Старка. — Жертва ждет!

Наступила пауза ожидания. Песнопение смолкло. Все уставились на дальний конец прогалины. Старк стоял, выжидая. Я видел, как он нахмурился, словно недоумевая. Когда он повторил зов, среди теней появилась квартеронка.

При взгляде на нее меня охватила холодная дрожь. Мгновение девушка стояла, даже не шевелясь. Отсветы пламени играли на ее золотых украшениях, но голова ее свесилась на грудь. Стояла напряженная тишина. Я увидел, как Сол Старк внимательно осматривает девушку. Она казалась беспомощной, однако стояла в отдалении, странно склонив голову.

Потом, словно проснувшись, она стала раскачиваться в дерганом ритме, зашлась в замысловатом танце, что древнее океанов, утопивших безумных королей Атлантиды. Я не могу его описать. Бесовскими были сами ее движения — безумно крутящийся вихрь поз и жестов, которые, должно быть, демонстрировали танцовщицы фараонов. И брошенный Солом череп танцевал вместе с ней — подпрыгивал и метался по песку. Он подскакивал и крутился, словно живая тварь, отвечая каждому прыжку и кульбиту танцовщицы.

Но вдруг что-то пошло не так. Я это сразу уловил. Руки квартеронки вяло повисли, ее опущенная голова раскачивалась из стороны в сторону. Ноги подгибались и ступали не так уверенно, заставляя тело крениться и выпадать из ритма. Черный люд стал шептаться. Недоумение читалось на лице Сола Старка. Действо ночи повисло на волоске, ведь любое мельчайшее изменение ритуала могло разорвать паутину магических пактов.

Что до меня, то, пока я наблюдал страшный танец, по мне градом катился холодный пот. Невидимые кандалы, которыми сковала мое тело эта женщина-дьявол, душили меня. Я знал, что танец близится к апогею. Скоро колдунья призовет меня из укрытия и заставит пройти через черную воду в Дом Дамбалы, к моей смерти.

Потом она повернулась, плавно замедляя движения, и наконец остановилась, держась в равновесии на носочках; ее лицо оказалось повернутым ко мне. Я понял, что она видит меня так же отчетливо, как если бы я стоял на открытом пространстве. Понял я также, что лишь она одна знает о моем присутствии. Я почувствовал себя словно на краю бездны.

Девушка подняла голову, и я даже на таком расстоянии увидел, как пылают ее глаза. Ее лицо превратилось в маску триумфа. Медленно подняла она руку, и я почувствовал, как, подчиняясь ее животному магнетизму, начали подергиваться мои ноги и руки. Она открыла рот…

Но изо рта вырвалось лишь сдавленное бульканье, и неожиданно ее губы окрасились красным. Колени женщины внезапно подогнулись, и она повалилась ничком на песок.

Когда она упала, я тоже упал, утонув в грязи. Что-то взорвалось у меня в голове, обдав пламенем…

А потом я сидел среди деревьев, слабый и дрожащий. Я не представлял, что человек может чувствовать такую легкость в конечностях. Дьявольские чары, сковывавшие меня, были разорваны. Грязное чародейство отпустило мою душу. Вдруг будто молния взрезала тьму много чернее африканской ночи.

Когда девушка упала, ниггеры пронзительно закричали и вскочили на ноги, дрожа, словно в лихорадке. Я видел, как сверкали белки их глаз и зубы, оскаленные в улыбках страха. Сол Старк воздействовал на их примитивную природу, доведя людей до безумия, желая повернуть их бешенство против белых во время битвы. Как легко жажда крови превратилась в ужас! Старк резко закричал на своих рабов. Но девушка в своем последнем конвульсивном движении перевернулась на влажном песке, и меж ее грудей явилось до сих пор изливающее кровь отверстие от пистолетной пули. Оказывается, выстрел Джима Брэкстона нашел-таки свою цель.

Вот тогда я впервые почувствовал, что эта колдунья не совсем человек. Дух черных джунглей владел ею, придавая невероятную, сверхъестественную живучесть, чтобы она смогла закончить свой танец. Она ведь говорила, что ни смерть, ни ад не помешают ей исполнить Танец Черепа. И после того, как пуля убила ее, пробив сердце, она пробиралась через болота от ручья, где ее смертельно ранили, в Дом Дамбалы.

И Танец Черепа она танцевала, уже будучи мертвой.

Я был ошеломлен. Словно осужденный, получивший помилование, я пытался понять значение сцены, которая теперь разыгрывалась предо мной. Черные были в бешенстве. Во внезапной и необъяснимой смерти колдуньи они увидели ужасное предзнаменование. Они не знали, что колдунья уже была мертвой, когда вышла на поляну. Они считали, что их жрица, свалившаяся мертвой у всех на глазах, была поражена невидимой смертью. Такая магия выглядела еще более зловещей, чем колдовство Сола Старка, и, очевидно, была направлена против черного народа.

Ниггеры стали метаться, словно насмерть перепуганный скот. Завывая, крича, рыдая, один за другим они продирались сквозь стену деревьев к перешейку. Сол Старк стоял, пригвожденный к месту, не обращая внимания на подданных, и внимательно рассматривал мертвую девушку. Неожиданно я пришел в себя, и вместе с пробуждением меня охватила холодная ярость и желание убивать. Я вытащил пистолет, прицелился в неровном свете костра и потянул за спусковой крючок. Порох в моих пистолетах, заряжавшихся со ствола, отсырел — раздалось бесплодное глупое «щелк».

Сол Старк поднял голову и облизал губы. Звуки убегающей толпы стихли вдалеке, и теперь он один стоял на поляне. Его взгляд шарил по черным деревьям, среди которых я прятался. Белки глаз колдуна сверкали. Он подхватил тело, лежавшее перед ним на песке, и потащил в хижину. Как только Старк исчез, я направился к острову, переходя вброд протоки в нижней его части. Я почти достиг берега, когда бревно плавуна выскользнуло из-под ноги, и я рухнул в глубокий омут.

Немедленно вода вокруг меня забурлила, и рядом со мной из воды поднялась голова. Едва различимое лицо оказалось неподалеку от моего. То была рожа негра, Танка Биксби. Но теперь он стал нечеловеческой, лишенной рассудка бездушной тварью, существом, которое позабыло о своем людском происхождении. Грязные уродливые пальцы сжали мое горло, и я вогнал нож в перекошенный рот. Кровь залила лицо бывшего ниггера. Тварь безмолвно исчезла под водой, а я вылез на берег — в густые заросли.

Старк выбежал из хижины с пистолетом в руке. Он дико озирался, встревоженный шумом, но я знал, что он не видит меня. Его пепельная кожа сверкала от пота. Он правил при помощи страха, но теперь сам стал его жертвой — и боялся неведомой руки, которая сразила его госпожу; боялся негров, которые убежали от него; боялся бездонных болот, окружавших со всех сторон, и чудовищ, коих сам создал. Сол Старк издал нечеловеческий вопль. Голос его дрожал от страха. Он позвал снова, и только четыре головы высунулись из воды. Снова и снова звал он, но тщетно.

Четыре головы заскользили к нему, и четыре фигуры выбрались на берег. Сол Старк застрелил свои создания одно за другим. Чудовища даже не пытались увернуться от пуль. Они шли прямо на своего повелителя — и падали одно за другим. Он выстрелил шесть раз, прежде чем упала последняя тварь. Выстрелы скрыли треск кустов, через которые я продирался. Я был рядом, у него за спиной, когда Сол Старк повернулся.

Я понял: он узнал меня. Это было написано у него на лице. Когда он осознал, что придется иметь дело с живым существом, его страх исчез. Он швырнул в меня разряженный пистолет и ринулся вперед, подняв нож.

Поднырнув, я парировал выпад и нанес контрудар ему под ребра. Он поймал и сжал мое запястье. Мы сцепились. Его глаза сверкали в звездном свете, точно у безумного пса, а мускулы натянулись, словно стальные канаты.

Я обрушил каблук сапога на его босую ногу, сокрушая кости. Он взвыл и потерял равновесие. Я, выхватив освободившейся рукой нож, вонзил его в живот врагу. Хлынула кровь, но Сол Старк потащил меня за собой на землю. Рванувшись, я освободился и поднялся, но он, приподнявшись на локте, метнул нож. Стальной клинок просвистел у меня над ухом. И тогда я ударил колдуна ногой в грудь. Опьяненный кровью, я опустился на колени и перерезал ему горло от уха до уха.

За поясом у мертвеца я нашел мешочек с порохом. Прежде чем пойти дальше, я перезарядил свои пистолеты. Потом, вооружившись факелом, зашел в хижину. И тогда я понял, какую судьбу уготовила мне чернокожая колдунья. Постанывая, на койке лежал Кип Сорли.

Колдовство, которое должно было превратить его в бездумное, бездушное существо, обитающее в воде, было не завершено, но бедный Кип уже сошел с ума. Произошли и некоторые физические изменения. Каким образом это безбожное колдовство выбралось из черных африканских бездн, я и знать не хотел. Тело негра округлилось и вытянулось, его ноги стали короче, ступни более плоскими и широкими, пальцы — невероятно длинными, и между ними появились перепонки! Шея его была теперь на несколько дюймов длиннее, чем раньше. Черты лица не изменились, но его выражение стало даже менее человеческим, чем у рыбы. И тогда, помня о Джиме Брэкстоне, отдавшем за меня жизнь, я приложил дуло пистолета к голове Кипа и выстрелил, оказав ему эту суровую милость.

Кошмар кончился. Белые люди Ханаана не нашли на острове ничего, кроме тел Сола Старка и квартеронки. Они решили, что в тот роковой день болотные негры убили Джима Брэкстона, покончившего с ведьмой, а уж я разобрался с Солом Старком. Я сделал все, чтобы белые так думали; они никогда не узнают о тенях, которые скрывали воды Туларозы. Этот секрет я разделю с испуганными черными обитателями Гесема, и мы никогда никому не поведаем о нем.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1934 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, июнь 1936-го, посмертно. В существующих русских переводах допускается традиционная ошибка в транскрипции названия: правильнее — не «Канаан», а «Ханаан» (аллюзия на библейский город Ханаан в Финикии). Рассказ был проиллюстрирован для журнала художником Гарольдом С. Дилэем. По итогам читательского голосования он занял первое место среди произведений июньского номера 1936 года. Публикация сопровождалась следующим комментарием редакции: «Когда этот номер журнала готовился к печати, нас обескуражило известие о внезапной смерти Роберта И. Говарда в Кросс-Плейнсе, штат Техас. В течение многих лет мистер Говард был одним из самых популярных авторов в стране. Он владел ярким литературным стилем и обладал неисчерпаемым воображением. Его стихи были гениальными. <…> Именно в “Weird Tales” появились лучшие его произведения. Мистер Говард был одним из наших литературных открытий. Его литературный дебют состоялся в журнале “Weird Tales” за июль 1925 года, когда он еще был студентом Техасского университета. С тех пор шестьдесят произведений, вышедших из-под его пера, появились в этом журнале. Как бы ни был он плодовит, его гений сиял во всем, что он писал, и он не снижал свой высокий литературный стандарт ради простого объема. Его уход будет остро ощутим» (перевод Дмитрия Квашнина).

«Черный Ханаан» стал своего рода «антивизиткой» писателя в современном дискурсе, особенно когда речь заходит о расизме. Литературовед Пол Шовлин характеризует эту историю как «самый спорный пример расовых стереотипов в корпусе текстов Говарда», и даже биограф Говарда Марк Финн описывает эту историю как «откровенно оскорбительную» и добавляет: «Трактовка Робертом южной негритянской культуры обсуждается в основном с точки зрения “Голубей ада” и “Черного Ханаана”. Поклонникам Говарда трудно защитить эти рассказы от постмодернистской критической интерпретации». В то время как иные критики пытались поместить «Ханаан» в общелитературный контекст, мало кто пытался поместить его в контекст того, когда и где он впервые появился в печати — а именно в контекст издательской политики журнала “Weird Tales”. Проблемы расы и расовых предрассудков, характерных и естественных для того времени, были не чужды изданию, охотно публиковавшему рассказы о вуду таких писателей, как Генри Уайтхед, Сибери Куинн, Артур Дж. Беркс и др. И все же одна из лучших историй, которую можно противопоставить «Черному Ханаану», — рассказ в том же антураже и на те же темы (вуду, колдовство, расизм, темень сосновых лесов) “Black Cunjer” («Черный знахарь») Изабель Уокер (опубликован в журнале в июле-августе 1923-го; на русский язык не переводился). Это единственная публикация Изабель в “Weird Tales” — возможно, писательнице не удалось продать другие свои рассказы, или это имя являлось чьим-то псевдонимом. Как бы то ни было, эта история имеет некоторое странное сходство с рассказом Говарда с точки зрения языка и обстановки. Учитывая дату, есть даже вероятность, что сам Роберт Говард, возможно, читал «Знахаря» в его первой и единственной публикации, хотя в своих письмах он не упоминает журнал; кроме того, предыстория «Черного Ханаана» засвидетельствована лучше, чем у большинства рассказов Говарда. Все началось с письма Г. Ф. Лавкрафту: «Вероятно, самой колоритной фигурой в краю Холли-Спрингс была фигура Келли-Знахаря — человека, который пользовался солидным влиянием среди чернокожего населения в 70-х годах. Келли был сыном Конго и жил отдельно от своей расы, в молчаливом величии, на реке. Он, должно быть, был великолепным образчиком дикаря: статным и гибким, как черный тигр, с молчаливой надменностью в манерах, которая распространялась как на белых, так и на черных. Он никогда не был склонен к праздным разговорам. Он не работал и никогда не брал подачек, живя в таинственном одиночестве. Всегда носил красную рубашку, а большие медные серьги в ушах добавляли колорита его внешности. Он исцелял болезни с помощью заклинаний и фетишей, трав и измельченных змеиных костей. Чернокожие называли его “доктор Келли”, и его основным занятием было их исцеление; позже он начал заниматься более темными практиками. Ниггеры приходили к нему, чтобы снять проклятия врагов.

Методы знахаря, должно быть, были ужасающи, судя по диким россказням, которые распространились впоследствии. Среди белых чахотка была явлением редким, но негров она буквально косила, и Келли утверждал, что лечил больных ею, разрезая им руки и просеивая сквозь раны порошок, приготовленный из измельченных змеиных костей. В конце концов негры начали сходить с ума от его чудес; была ли причина физической или психической — неизвестно по сей день, но черное население стало бояться его так, как не боялось дьявола, и Келли все больше и больше приобретал мрачный, сатанинский аспект темного величия и зловещей силы. Когда он начал бросать свои задумчивые взгляды на белых людей, будто их души принадлежали ему тоже, он тем самым предрешил свою судьбу. В тех речных землях жили отчаянные персонажи — белые люди, немногим превосходившие негров в цивилизованности, гораздо более опасные и агрессивные. Они начали бояться колдуна, и однажды ночью он исчез. Нетрудно представить, что произошло в этой одинокой хижине, затененной сосновым лесом: треск выстрела в ночи, удар ножа, угрюмый всплеск в темных водах Уачиты… и Келли-колдун навсегда исчез с глаз людей» (декабрь 1930 года). Ответ Лавкрафта не сохранился, но в следующем письме становится очевидным, что он поощрял своего коллегу из Техаса превратить байку в полноценную историю. Говард написал ему в ответ: «Келли-Знахарь — неплохой персонаж, но, боюсь, я не смог бы отдать должное такой теме, какую вы описываете. Я надеюсь, что вы осуществите свой замысел, написав упомянутую вами историю о негроидном африканском жреце вуду, прикинувшемся рабом с плантации. Что касается того, что я справляюсь с этой темой лучше, чем вы, то это за гранью возможного, независимо от каких-либо знаний из первых рук о прошлом, которыми я мог бы обладать. <…> Я надеюсь, что когда-нибудь вы напишете эту историю; если что-то из моих баек о сосновых лесах и ниггерских преданиях может быть использовано или даст вам какие-то идеи — добро пожаловать» (январь 1931 года). Лавкрафт ответил Говарду: «Не согласен с тем, что вы не смогли бы воздать должное Келли-Знахарю и его пращурам-атлантам в рассказе, — и вы когда-нибудь попробуете это сделать. У меня есть целая книга, полная набросков идей, которые я никогда не смог бы реализовать, даже проживи я тысячу лет» (30 января 1931 года). В книге набросков Лавкрафта действительно есть две записи такого рода, хотя они датируются 1923 годом: «Образованный мулат хочет вытеснить личность белого человека и занять его тело»; «Древний негритянский колдун вуду в хижине на болоте вселяется в белого человека». Идея обмена разумов и смешения личностей будет занимать видное место в нескольких более поздних рассказах Лавкрафта — «За гранью времен» (1936) и «Твари на пороге» (1937).

Крысы-трупоеды

1. Мертвая голова

Cол Уилкинсон, вздрогнув, проснулся и какое-то время лежал в темноте, ощущая, как стекают по лицу и плечам капельки морозного пота. Привидевшийся кошмар все еще стоял у него перед глазами.

Но к дурным сновидениям ему было не привыкать. С младых ногтей они преследовали его. Ужас совсем иного рода сдавил его сердце сейчас — кто-то тихо шагал рядом с ним, вслепую шарил руками… эти звуки, производимые непрошеным гостем, и стали причиной его пробуждения.

Кто это вышагивает по его дому?

Никто. Просто крысы возятся посреди ночи.

Сол сунул дрожащую руку под подушку. Если забыть о крысиной возне, дом его был спокоен и тих. Просто разыгравшаяся фантазия населяла темную комнату чудовищами. И все же — не только она. Дуновение сквозняка подсказывало, что дверь отворена, а Сол прекрасно помнил, что перед отходом ко сну проверил, заперта ли она. Понимал он и то, что в этот час ни один из его братьев не мог заявиться сюда. В жизни их семьи, насквозь пропитанной ненавистью и страхом, никто не стал бы входить в чужую комнату, не оповестив о визите заранее, если собственная шкура была дорога.

Они жили в таком напряжении с тех пор, как старая вражда погубила старшего брата четыре дня тому назад. Джон Уилкинсон был застрелен на улице небольшого провинциального городка Джоэлом Миддлтоном. Совершив убийство, Джоэл подался в бега, укрывшись на лесистых холмах, и теперь наверняка вынашивал против Уилкинсонов еще более зловещие планы, чем прежде. Вытаскивая из-под подушки револьвер, Сол думал о том, что ждет его семью впереди.

Встав с постели, он поежился от полускрипа-полустона пружин. На секунду замер, стараясь не дышать и напряженно вглядываясь во мрак. Брат Ричард спал наверху, там же обосновался и Гаррисон — детектив из города, нанятый Питером в надежде на скорую поимку Джоэла Миддлтона. Сам Питер занимал комнату, располагавшуюся этажом ниже в другой части дома. Если бы кто-то из них закричал, тут же поднялась бы пальба — ведь злодей мог затаиться в любом темном углу.

Сол напомнил себе, что эту битву должен выиграть самостоятельно, сражаться в одиночку. Именно он, кровь от крови рода Уилкинсонов, обязан сразить опасного врага — пусть даже кругом не видно ни зги, а душу сотрясают ненавистные детские страхи. Но как же все-таки нервирует эта бесконечная крысиная возня!..

Украдкой ступая вдоль стены и проклиная даже стук собственного сердца, Сол напрасно силился ослабить напряжение, сковавшее нервы. Серые тусклые квадраты окон чуть подсвечивали расставленную по комнате мебель, но дальние углы все равно оставались «слепыми зонами». Наверняка Джоэл Миддлтон где-то там, скорчился у старого камина, недосягаемый для глаз.

К чему промедление, в таком случае? И почему проклятая крысиная возня будто бы целиком сосредоточена у камина — что привлекает туда этих грызунов? Сол припомнил, что слышал подобное шебуршание в мясной лавке, когда крысы неистовствовали, не в силах допрыгнуть до сочной туши, подвешенной на крюк, вбитый высоко — под самым потолком.

Тенью Сол проскользнул вдоль стены, направляясь к двери. Ежели в комнате чужак, его можно будет обнаружить с той позиции: свет от окна падет в нужный угол. Но чем дальше продвигался Сол, в своих белых ночных одеждах смахивающий на призрак, тем меньше оставалось намеков на чей-нибудь силуэт. Добравшись до двери, Сол затворил ее, дрогнув при мысли о чернильной тьме, царящей сейчас в коридоре.

Ничего не происходило. Слышались лишь дикое биение его сердца, громкое тиканье старых часов на каминной полке и сводящий с ума, играющий на нервах топоток незримых крыс. Сол сцепил зубы. Ужас рос в нем, в голове заезженной пластинкой крутился вопрос: что же серые вредители выискивают в той стороне, откуда несется производимый ими шум?

Наконец он понял, что больше не выдержит этого напряженного выжидания. То, что дверь была приоткрыта, ясно указывало на факт проникновения Миддлтона или кого-то еще (или же чего-то еще?) в спальню. Но если это Миддлтон — для чего, как не для расправы, он сюда проник? И почему, ради всего святого, он до сих пор не напал? Чего ждал?

И вот Сол сорвался. Мрак давил на него, адские крысиные бега били по нервам, как дикарские ладони — по туго натянутой коже барабана. Во что бы то ни стало нужно зажечь свет, пусть даже это будет стоить ему жизни.

Нетвердым шагом он прошел к камину, зашарил по полке в поисках лампы. И тогда — закричал, но крик вышел жалкий, сдавленный, придушенный ужасом, неспособный найти дорогу из жуткой комнаты. Двигая рукой, Сол вдруг почувствовал у себя под пальцами чьи-то волосы — живые, не парик, растущие из человеческой головы!

Недовольный визг воспрянул из темноты у его ног, и острая боль пронзила щиколотку — одна крыса укусила его, напала как на злоумышленника, стремящегося украсть ее с трудом обретенную ценность.

Сол, толком не осознавая, что произошло, пинком отшвырнул кусачую тварь. Голова шла кругом от испытанного потрясения. Он вспомнил, что на столе лежат спички и свечи, и кое-как, меся руками мрак, побрел в нужном направлении. Наконец он добрался до стола. Запалив фитиль свечи, он повернулся, держа револьвер в подрагивающей руке; в комнате, не считая крыс и его самогó, не было ни одной живой души. Но взглядом Сол почти сразу нашел то, что стояло на каминной полке, — и это было…

Он примерз к месту. Его мозг не сразу согласился принять то, что обнаружили глаза. Страшно, по-звериному, захрипев, Сол разжал пальцы — и револьвер упал ему под ноги.

Не было никаких сомнений в том, что Джон Уилкинсон умер — ибо пуля поразила его точно в сердце. И прошло уже три дня с тех пор, как Джона опустили в свежесколоченный гроб и предали земле на старом участке кладбища, принадлежавшем Уилкинсонам, — этому Сол был прямым свидетелем.

И все же сейчас с полки на него смотрели остекленело глаза Джона Уилкинсона — с бледного, мертвого лица! Нет, ему это не снится… на полке стояла грубо отсеченная голова старшего брата. А перед камином металась, визжа, серая тварь с глазами, похожими на капли крови, снедаемая нечестивым голодом и сама не своя оттого, что для нее недосягаемо холодное мясо.

Сол Уилкинсон захохотал — и смех перешел в захлебывающийся, душераздирающий вопль, перекрывший вредительские писки и визги. Он пошатнулся на нетвердых ногах — и вопль перешел в сдавленные рыдания, чье эхо долго звучало под сводами старого дома, будя тех, кто еще спал. Никакого намека на разум не слышалось в этих звуках. Кошмарное зрелище заставило рассудок трепетать, будто огонек свечи на ветру.

2. Озверевший

Крики разбудили Стива Гаррисона, спавшего в одной из верхних комнат. Толком еще не продрав глаза, он поспешил вниз по темной лестнице, держа в одной руке пистолет, в другой — фонарик. Увидев свет из-под одной из закрытых дверей, он пошел на него — но тут его кто-то опередил. Детектив направил луч фонарика на пересекающую коридор фигуру.

Оказалось, это был Питер Уилкинсон — высокий жилистый малый с кочергой в руках. Издав какой-то несвязный возглас, он двинул дверь локтем и ворвался в комнату. Детектив услышал, как он вскрикнул:

— Сол! Что такое! Зачем ты…

Затем — краткий миг тишины и новый крик:

— Господи Боже!..

Кочерга, лязгая, полетела на пол — и Сол зашелся новым приступом дикого плача.

Гаррисон достиг двери. Напуганный ничуть не меньше остальных, он понимал, что топтаться снаружи нельзя. Он увидел двух мужчин в ночных рубашках, сцепившихся при свечном свете, в то время как с каминной полки холодное мертвое белое лицо слепо взирало на них, а серая крыса бешено кружила у их ног.

В эту сцену ужаса и безумия Гаррисон и протолкнулся могучим третьим персонажем. Питер Уилкинсон уже успел схлопотать — из раны на голове обильно шла кровь, вдобавок к тому Сол душил его, крепко сцепив пальцы на гортани родственника. Нездоровый блеск глаз Сола явно указывал на временное помешательство. Сдавив своей ручищей буйному шею, Гаррисон оторвал его от жертвы с явным усилием, против которого не смогла устоять даже проснувшаяся в Соле первобытная бездумная дикость. Сол и прежде был крепким малым, но в руках детектива мог только извиваться и рычать от невозможности впиться врагу в горло. Гаррисон отшвырнул от себя безумца и опрокинул мощным ударом кулака в подбородок. Сол рухнул как подкошенный, с пустыми глазами, конвульсивно дергая руками и ногами.

Питер с трудом поднялся на ноги. Его лицо пунцовело, он надсадно кашлял, как при сильных позывах к рвоте.

— Веревку, скорее! — приказал Гаррисон, поднимая обмякшее тело Сола и бросая его в большое кресло. — Или вон ту простынь рвите на путы — нужно повязать его, покуда в себя не пришел. Ох, чертовщина!

Крыса попыталась тяпнуть полуобморочного Сола за босую ногу. Гаррисон двинул ей ногой, но она, упрямо взвизгнув, бросилась в новую атаку. Гаррисон наступил ей точно на голову — и лишь тогда оборвалось сводящее с ума визжание.

Тяжело дыша, Питер передал детективу полоски ткани, оторванные от простыни, и Гаррисон принялся связывать обмякшие руки и ноги Сола. Почти закончив работу, он поднял взгляд — и увидел на пороге комнаты Ричарда, самого младшего в семействе, с лицом белее мела.

— Ричард! — придушенно выдохнул Питер. — Не смотри! Тут голова нашего Джона!..

— Да я уж вижу… — Ричард облизнул пересохшие губы. — Но зачем вы Сола спеленали?

— Он будто спятил! Принеси-ка виски! — велел Гаррисон.

Когда Ричард потянулся за бутылкой, стоящей на занавешенной полке, на крыльце послышались чьи-то шаги, а за ними — голос:

— Эй, там! Дик! Что у вас там стряслось?

— Наш сосед, Джимми Эллисон, — негромко пробормотал Питер. Через коридор он прошел к парадной двери и повернул ключ в очень старом с виду замке. С крыльца вошел мужчина с всклокоченными волосами, явно чувствовавший себя не в своей тарелке. Его ночная рубашка была кое-как заправлена в наспех надетые выходные брюки.

— В чем дело? Слышу — кто-то кричит, кинулся сюда со всех ног. Что это вы с Солом вытворяете, Боже правый? — Тут он увидел мертвую голову над камином, и весь живой цвет сошел с его лица.

— Позовите маршала, Джим! — приглушенным голосом сказал Питер. — Это все дело рук Джоэла Миддлтона!

Эллисон послушался, выбежав на нетвердых ногах и то и дело оглядываясь через плечо с болезненным любопытством. Гаррисон влил Солу в рот немного ликера, передал бутыль Питеру и отступил к камину. Протянул руку к мертвой голове с невольной дрожью — и подозрительно сощурился.

— Думаете, это Миддлтон выкопал гроб вашего брата и осквернил тело? — вопросил он.

— Кому еще такое придет в голову? — Питер поморщился в страхе.

— Ну, с Солом явно какой-то надлом произошел… может, его рук дело?

— Что вы такое говорите! — запротестовал Питер, вздрогнув. — Он был дома весь день. Еще утром, когда я наведался на старое кладбище, могила Джона была в идеальном порядке — а Сол был в здравом уме, когда ложился спать. Это вид отрезанной головы над камином помутил ему рассудок! Джоэл Миддлтон тайком побывал здесь и продолжает изводить нас! — Тут, хлопнув себя по лбу, Питер добавил высоким, срывающимся голосом: — Да ведь он сейчас может прятаться где-то в доме…

— Я это проверю, — успокоил его Гаррисон. — Ричард, побудьте пока со старшим братом — окажите любезность. А вы, Питер, ступайте со мной. Какая дверь дальше всего от любой из спален? — спросил он, выйдя в коридор и удостоверившись, что входная дверь накрепко заперта.

— Черный ход — тот, что на кухне, — сказал Питер и повел детектива за собой. Когда они оказались на месте, их встретила узкая полоса звездного неба, видневшаяся между косяком и неплотно прикрытой дверью.

— Думаю, отсюда он и пробрался. И ушел, скорее всего, этим же путем, — пробормотал Гаррисон. — Здесь точно было раньше заперто?

— Я закрывал лично, — ответил Питер. — Взгляните — там, снаружи, какие-то царапины на двери. А ключ валяется на полу с нашей стороны.

— Ну, здесь все ясно — замок старой модели. — Гаррисон хмыкнул. — Любой может взять кусок проволоки, выдавить ключ с той стороны — и так произвести взлом. Тихо, без особого шума — никто в большом доме и не всполошится.

Детектив вышел на широкое крыльцо черного хода. Большой двор-пустошь предстал его глазам. За ним простиралось пастбище, обнесенное проволочной оградой, а дальше виднелась густая белоствольная дубрава — остатки леса, теснимого деревней Лост-Кноб со всех сторон.

Питер посмотрел на этот лес — низкий, кажущийся непроглядным черным бастионом в слабом свете звезд, — и поежился.

— Миддлтон где-то там, — шепотом сообщил он. — Никогда не подозревал, что он осмелится напасть на нас под нашей собственной крышей. Я нанял вас, чтобы выследить его в округе… кто бы мог подумать, что вы понадобитесь, чтобы защищать нас здесь!

Не отвечая, Гаррисон спустился во двор. Питер остался сидеть на корточках на краю крыльца. Детектив пересек узкое пастбище и остановился у древней изгороди, за которой начинался лес. Тьма между деревьями царила первозданная, иначе и не сказать. Ни шелест листьев, ни шорох ветвей не выдавали чьего-либо потаенного присутствия. Если Джоэл Миддлтон скрылся в той стороне — он, должно быть, уже искал убежища в скалистых холмах, опоясывающих деревню.

Гаррисон повернул к дому. Он прибыл в Лост-Кноб накануне поздно вечером. Было уже немного за полночь, но ужасные новости распространялись даже глубокой ночью. Дом Уилкинсонов стоял на западной окраине города, дом Эллисонов был в принципе единственным жилищем в радиусе ста ярдов от него. Но Гаррисон увидел, как и в дальних окнах загораются огни.

Питер стоял на крыльце, вытянув голову на длинной шее, похожей на шею канюка.

— Нашли что-нибудь? — с тревогой окликнул он.

— На этой твердой земле следы не заметны, — проворчал детектив. — Что вы увидели, когда вбежали в комнату Сола?

— Сола и увидел — он стоял перед камином и голосил, широко раззявив рот, — ответил Питер. — И когда я сам заметил, на что он таращится там… я, наверное, закричал, выронил кочергу… а потом Сол набросился на меня, будто дикий зверь.

— Дверь в комнату Сола была заперта?

— Притворена, но не заперта. Замок случайно сломался пару дней тому назад.

— Еще один вопрос: Миддлтон когда-нибудь бывал в этом доме раньше?

— Насколько знаю, нет, — мрачно ответил Питер. — Наши семьи ненавидели друг друга в течение двадцати пяти долгих лет. Джоэл — единственный и последний наследник своей фамилии в этих краях.

Гаррисон зашел в дом. Эллисон уже успел вернуться с маршалом Маквеем — высоким, немногословным мужчиной, которого явно возмущал детектив-наймит. Их сопровождала группа разбуженных соседей. Собравшись во дворе сбоку от дома, все переговаривались вполголоса, и только Джим Эллисон весьма громогласно выражал свое негодование.

— Конец Джоэлу Миддлтону! — заявлял он на повышенных тонах. — Некоторые тут встали на его сторону, когда он убил Джона. Интересно, что бы они сейчас сказали? Где это видано — выкопать мертвого и отрезать ему голову! Варварство! Уж я бы не стал гадать, что там решат присяжные, а разобрался бы с ним сам!

— Лучше поймайте его, прежде чем начнете линчевать, — проворчал Маквей. — Питер, я отвезу Сола в окружной центр.

Питер молча кивнул. Сол приходил в сознание, но безумный блеск его глаз оставался неизменным. Гаррисон заговорил:

— Думаю, надо отправиться на кладбище, проверить участок Уилкинсонов — глянуть, что мы там сможем найти. Вдруг реально отследить Миддлтона оттуда?

— Уилкинсоны пригласили тебя сделать работу, для которой, по их мнению, я недостаточно хорош, — прорычал Маквей. — Ну, ступай — только мне с тобой не по пути. Я повезу Сола в город.

Маршал приказал своим помощникам поднять спеленутого безумца и вышел. Ни Питер, ни Ричард не последовали за ним. Долговязый мужчина выступил вперед и неловко обратился к Гаррисону:

— То, что делает маршал, — его личное дело, но мы все здесь готовы помочь чем угодно, если хотите собрать отряд и прочесать округу.

— Спасибо, но я уж как-нибудь сам, — ответ Гаррисона прозвучал непреднамеренно резко. — Лично ты можешь помочь мне, убравшись с дороги прямо сейчас. Я управлюсь с делом — один и по-своему, как маршал мне и предложил.

Соседи стали расходиться по домам, молчаливые и обиженные. Джим Эллисон после минутного колебания последовал за ними. Когда все ушли, детектив Гаррисон закрыл дверь и повернулся к Питеру.

— Проводите меня на кладбище?

Питер вздрогнул.

— Оправдан ли такой риск? Миддлтон своей выходкой показал, что ни перед чем не остановится, ничем не побрезгует…

— А с чего бы ему останавливаться? — Ричард расхохотался. Его губы скривила горькая усмешка, на лице проступили глубокие страдальческие морщины. — Мы и сами никогда не прекращали травить Миддлтона. Джон обманул его, отнял последний клочок земли — вот почему Джоэл его убил. За что мы, по сути, благодарить его должны!

— Ты несешь чушь! — воскликнул Питер.

Ричард с горечью усмехнулся:

— Ты гнусный лицемер. Мы просто хищные звери — все мы, Уилкинсоны… как и эта тварь! — Он злобно пнул дохлую крысу. — Мы все терпеть не могли друг друга. Ты рад, что Сол свихнулся, рад, что умер Джон. Теперь остался разве что я, а у меня неладно с сердцем. И не смотри на меня так, я ведь не идиот! Как говорил шекспировский Арон, «выкапывал я трупы из могил и выставлял их на крыльцо друзьям»!

— Да ты и сам, смотрю, свихнулся! — яростно воскликнул Питер.

— Вот, значит, как? — Ричард явно распалялся. — А какие у нас есть доказательства, что это не ты отрезал Джону голову? Ты-то точно знал, что Сол был невротиком, что подобное потрясение может свести его с ума! И еще: ты вчера был на кладбище!

Лицо Питера исказилось от ярости. Затем, сделав над собой явное усилие, он взял себя в руки и тихо сказал:

— Ты переутомился, Ричард.

— Сол и Джон ненавидели тебя, — бросил тот, — и мне известно, за что. Все потому, что ты не согласился сдать нашу ферму на Уайльд-Ривер в аренду той нефтяной компании. Если бы не твое упрямство, мы все могли бы разбогатеть.

— Ты знаешь, почему я не сдал ее в аренду, — огрызнулся Питер. — Бурение на том участке сгубило бы сельскохозяйственную ценность земли, и мы потеряли бы верную прибыль. А вся эта нефть — рискованная авантюра.

— Это ты так говоришь, — усмехнулся Ричард. — Но предположим, что это лишь верхушка айсберга! Вдруг ты просто решил остаться единственным живым и дееспособным наследником и хочешь заделаться нефтяным магнатом в одиночку — без братьев, которым причиталась бы доля…

Вмешался Гаррисон:

— Вы что, на всю ночь растянете эти семейные дрязги?

— Нет! — Питер повернулся к брату спиной. — Я отведу вас на кладбище, детектив. Уж лучше я встречусь с Джоэлом Миддлтоном ночью, чем буду и дальше слушать бред этого сумасшедшего.

— Я никуда не пойду, — бросил Ричард. — Там, под покровом ночи, у тебя слишком уж много шансов убрать еще одного наследника. Я пойду переговорю с Джимом Эллисоном. — Сказав это, он открыл дверь и исчез в темноте.

Питер снял мертвую голову с полки и завернул ее в ткань, слегка дрожа при этом.

— Вы заметили, как хорошо сохранилось лицо? — прошептал он. — Казалось бы, за три дня… а, пустое. Я заберу ее и положу обратно в могилу, где ей и место.

— А я выкину труп крысы за дверь. — Гаррисон повернулся — и замер. — Надо же… куда-то исчезла, дохлятина!

Питер Уилкинсон побледнел, когда его взгляд скользнул по пустому полу.

— Вон там она лежала, — прошептал он, указывая. — Мертвая — и точка! Вы раскроили ей голову подошвой — не могла она после такого отряхнуться и дать деру!

— Ну, это ведь нас тут не задержит, верно? — Гаррисон не собирался тратить время на эту ерунду.

Глаза Питера устало поблескивали в свете свечей.

— Это была крыса-упырь, крыса-трупоед, — шепотом сообщил он. — Я никогда раньше не видел этих тварей в жилом доме, в городе. Индейцы рассказывали о них странные байки — говорили, мол, это не просто грызуны, а злые демоны-каннибалы, в которых вселялись духи нечестивых мертвых людей, чьи трупы они глодали!

— Адово пламя! — ругнулся Гаррисон, задувая свечу. Ему вдруг стало неуютно — правда же, не могла раздавленная крыса уползти сама по себе?

3. Призрак в уборе из перьев

Облака скрыли звезды, воздух был жарким и душным. Узкая, изрытая колеями дорога, вившаяся на запад в холмы, ужасала обилием ухабов. Но Питер Уилкинсон умело управлял своим древним «фордом», и деревня позади них быстро скрылась из виду. Они больше не проезжали мимо домов. По обе стороны дороги густые заросли дубов теснились вплотную к заборам из колючей проволоки.

Питер внезапно нарушил молчание:

— Как эта крыса попала в наш дом? Они наводняют леса вдоль ручьев и кишат на каждом сельском кладбище в горах, но в деревне я их вообще не видел. Наверное, она за Джоэлом Миддлтоном прошмыгнула — на запах мертвой головы…

Автомобиль вдруг подбросило вверх, и Гаррисон невольно выругался. Заскрежетали натужно тормоза, и «форд» остановился.

— Шину спустило, — буркнул Питер. — Ничего, думаю, быстро заменим. А вы пока за лесом следите — Миддлтон может прятаться там, где не ждем!

Совет был, вне сомнений, дельный. Пока Питер корпел с домкратом, Гаррисон стоял между машиной и ближайшим краем чащи, держа руку на револьвере. Полуночный ветер раскачивал кроны деревьев. Разок детективу почудился блеск крохотных глаз в подлеске.

— Вот и все, — наконец объявил Питер, собирая инструменты. — Отправляемся. Мы и так потеряли достаточно времени.

— Прислушайтесь-ка…

Гаррисон вздрогнул, напрягся. Откуда-то с западной стороны донесся внезапный крик боли или страха. Затем послышался топот бегущих ног по твердой земле, треск кустарника, как будто кто-то вслепую мчался через кусты в нескольких сотнях ярдов от дороги. В одно мгновение Гаррисон перемахнул через забор и устремился на звук.

— Помогите! Помогите! — испуганно кричал кто-то. — Боже правый, помогите мне!

— Ко мне! — крикнул детектив, выскочив на открытое место.

Невидимый беглец, услышав его, очевидно, сменил направление. Тяжелые шаги стали громче — но вот раздался ужасный крик; фигура, пошатываясь, показалась из кустов на противоположной стороне поляны и упала плашмя.

Тусклый свет звезд проявил неясный силуэт, прянувший на нее следом. На глазах у Гаррисона блеснула сталь, прозвучал удар. Он вскинул револьвер и пальнул наугад. Тут же неведомый душегуб отпрянул, подскочил и с нечеловеческой прытью скрылся в кустарнике. Детектив бросился вперед — странный холодок пробежал по его спине из-за того, что увидел он в кратковременной вспышке выстрела.

Он присел на корточки у края кустов и заглянул в них, склонившись над лежавшим человеком; включил фонарик. Это был старик — дикий, неопрятный, со спутанными седыми волосами и бородой. Теперь эта борода была испачкана красным, а из глубокой раны в спине сочилась кровь.

— Кто на тебя напал? — требовательно спросил Гаррисон, видя, что бесполезно возиться со столь глубокой раной — старик все равно не жилец. — Это был Джоэл Миддлтон?

— Кто угодно, но не он. — Питер встал рядом с детективом. — Это же Джош Салливан, дружок Джоэла! Он наполовину юродивый, но я подозревал, что он поддерживал связь с беглецом и давал ему советы…

— Джоэл Миддлтон, — пробормотал старик. — Я должен был найти его, чтобы сообщить новости о голове Джона…

— Где прячется Джоэл? — допытывался детектив.

Салливан поперхнулся кровью, сплюнул и покачал головой.

— Я вам никогда не скажу. — Жуткий взгляд умирающего вперился в Питера. — Несешь голову братца назад к яме, Пит Уилкинсон? Смотри, как бы тебе самому там не оказаться до конца этой ночи! Печать Каина лежит на твоем имени! Дьявол получит твою душонку, а крысы сожрут твой труп! О, в этой ночи бродят призраки…

— Что ты несешь? — прорычал Гаррисон, хватая старика за грудки. — Кто напал на тебя?

— Мертвец! — выплюнул слово Салливан. — Когда я возвращался со встречи с Джоэлом Миддлтоном, я встретил его — охотника на волков, которого твой дедушка убил так давно, Питер Уилкинсон! Он погнался за мной и ударил меня ножом. Я ясно видел его при свете звезд — голого, в набедренной повязке, в перьях и краске… точно такого, каким я видел его, когда был ребенком! Таким он был до того, как твой дедушка убил его! Это он достал голову твоего брата из могилы! — Голос Салливана упал до зловещего шепота. — Он вернулся прямиком из ада исполнить проклятие, наложенное на твоего деда, когда тот выстрелил ему в спину, — твой дед убил его, чтобы получить землю, на которую претендовало племя. Берегитесь! Это мертвец бродит в ночи, а крысы — слуги его! Крысы… трупоеды…

Кровь выплеснулась на белую бороду в последний раз, и старик обмяк.

Гаррисон выпустил труп и поднялся на ноги с мрачной миной.

— Пускай тут и лежит. Позаботимся о теле на обратном пути. Сейчас — на кладбище!

— Вы серьезно? — Лицо Питера побелело. — Живых людей я не боюсь, пусть даже это сам Джоэл Миддлтон, — но мертвец?!

— Не валяйте дурака, — фыркнул детектив. — Разве не вы сейчас сказали, что этот старик — юродивый?

— Но что, если Миддлтон прячется где-то рядом…

— Я сыщу на него управу! — Гаррисон был непрошибаемо уверен в своих способностях бывалого бойца. Чего он не сказал Питеру, когда они возвращались к машине, так это того, что он мельком увидел убийцу во вспышке своего выстрела. При воспоминании об этом мимолетном образе у него встали дыбом волосы на затылке — ему привиделась обнаженная фигура, если не считать набедренной повязки, мокасин и головного убора из перьев.

— И кто этот охотник на волков, про которого сказал старик? — спросил Гаррисон, как только «форд» двинулся дальше.

— Вождь Тонкава, — пробормотал Питер. — Он подружился с моим дедом и позже был убит им, как и сказал Джош. Говорят, его кости и по сей день лежат на старом кладбище.

Питер погрузился в молчание, по-видимому, предавшись мрачным думам.

Примерно в четырех милях от города дорога вилась мимо тускло освещенной поляны. Это и был могильный надел Уилкинсонов. Ржавый забор из колючей проволоки окружал группу могил, чьи белые надгробия кренились всякое на свой лад. Сорняки росли тут густо, беспорядочно кроя низкие холмики.

Белые дубы теснились со всех сторон, дорога петляла меж ними, мимо покосившихся ворот. За верхушками деревьев, почти в полумиле к западу, просматривалась бесформенная громада, которая, как понял Гаррисон, была крышей дома.

— Это наш старый фермерский дом, — пояснил Питер, проследив за его взглядом. — Я там родился, и братья тоже. Никто не жил в нем с тех пор, как мы переехали в город десять лет назад. — Нервы Питера были на пределе. Он со страхом оглядел черный лес вокруг себя; его руки дрожали, когда он зажигал фонарь, взятый из машины. Он напрягся, поднимая круглый предмет, завернутый в ткань, с заднего сиденья, — возможно, представил себе холодное, белое, каменное лицо, скрытое тканью.

Проходя через низкую калитку и прокладывая путь между заросшими сорняками холмиками, он пробормотал:

— Мы дураки. Если Джоэл Миддлтон затаился там, в лесу, он может прикончить нас обоих так же легко, как подстрелить кроликов.

Гаррисон не ответил, и мгновение спустя Питер остановился и посветил фонариком на холмик, на котором не было сорняков. Земля была взрыхлена, и он воскликнул:

— Смотрите-ка! Я думал, могила останется раскопанной. Как считаете, почему Джоэл взял на себя труд закидать ее землей снова?

— Посмотрим, — проворчал Гаррисон. — Вы готовы к эксгумации?

— У меня в руках — отрезанная голова, — мрачно напомнил Питер. — Думаю, уж теперь мне хватит духу смотреть на обезглавленный труп, твердо стоя на ногах… В сарае неподалеку есть лопата — давайте принесу.

Вернувшись вскоре с киркой и лопатой, Питер поставил зажженный фонарь на землю, а рядом с ним положил завернутую в ткань голову. Он был жутко бледен, пот крупными каплями выступил у него на лбу. Фонарь отбрасывал две тени, гротескно искаженные, на заросшие сорняками могилы. В воздухе повисла гнетущая атмосфера. На темном горизонте время от времени мелькали притушенные облачной завесой вспышки молний.

— Это еще что за звук? — Гаррисон сделал паузу, подняв кирку. Повсюду вокруг них слышались шорохи и хруст сорняков. За границей круга света, идущего от фонаря, на земле поблескивали гроздья крошечных красных бусин.

— А это, сэр, — Питер невесело усмехнулся, налегая на лопату, — крысы! Могильные крысы, будь они неладны! — Подобрав с земли камень, он швырнул его в темноту, и гроздья глаз рассредоточились с возмущенным писком. — На кладбище эти вредители просто кишмя кишат. Верю, они и живого бы сожрали, не сумей тот дать им отпор. Прочь, мерзкие прихвостни дьявола, прочь!

Гаррисон налег на кирку, сбивая комья глины с холмика.

— Это не должно быть тяжелой работой, — проворчал он. — Если он выкопал его сегодня или рано вечером, земля будет рыхлой до самого низа…

Тут детектив резко остановился. Кирка ударилась о землю, выпав из его руки. Ему на плечо будто легла тяжелая холодная рука, и в напряженной тишине он услышал, как крысы-трупоеды снуют в траве.

— В чем дело? — Новая бледность окрасила лицо Питера в серый цвет.

— Я натолкнулся на твердую почву, — медленно пояснил Гаррисон. — Через три дня эта глинистая земля становится твердой, как кирпич. Но если бы Миддлтон или кто-то другой вскрыл эту могилу и засыпал ее сегодня, земля осталась бы рыхлой до самого дна. Но тут — не так. Ниже нескольких дюймов она совсем твердая. Вверху немного разрыхлена, но никто не вскрывал захоронение — все так же, как было трое суток назад!

Питер, пошатнувшись, схватился за голову.

— Стало быть, это правда! — вскрикнул он. — Вождь Тонкава вернулся из ада и по пути прихватил с собой голову Джона, не раскопав могилы! Значит, это он послал демона в наш дом, демона-крысу — призрачную, бессмертную, неубиваемую! Прочь от плоти моей, прочь от духа моего, изыди в геенну…

— Держите себя в руках! — Гаррисон обхватил насмерть перепуганного мужчину за плечи, но Питер вырвался, отстранившись, повернулся и побежал — не к припаркованному у кладбища «форду», а к ограде аккурат напротив. Он перемахнул через ржавую проволоку, оставив на ней клочья одежды, и скрылся в зарослях, не обращая внимания на летящие ему вдогонку крики Гаррисона.

— Проклятье! — ругнулся детектив. Где, как не в краю черных холмов, могло случиться такое? Он сердито схватился за инструменты и вонзил их оба разом в утрамбованную глину, запеченную палящим солнцем почти до железной твердости. Пот лился с него ручьями, он кряхтел и ругался, но упорно продолжал, используя всю мощь своих натруженных мышц. Он хотел подтвердить или опровергнуть подозрение, зародившееся в его голове, — подозрение, что тело Джона Уилкинсона никогда не клали в эту могилу.

Молнии сверкали все чаще и ближе, и на западе послышались глухие раскаты грома. По мере того как холмик рядом с могилой становился все выше, а человек, копавший там, погружался все глубже и глубже в землю, шорох в траве делался все громче, а в сорняках вновь начали поблескивать алые бусины. Гаррисон услышал жуткий стук крошечных зубов вокруг себя и выругался, вспомнив ужасные слухи, которые негры в пору его детства распускали о крысах, облюбовавших кладбища.

Могила была неглубока. Очевидно, никто из Уилкинсонов не захотел тратить много усилий на покойного брата. Наконец глазам Гаррисона предстал грубо сколоченный гроб. Киркой он поддел крышку, навел на нутро гроба фонарь — и вздрогнул. Испуганная брань сорвалась с его губ. Гроб не был пуст. В нем покоилась скорчившаяся безголовая фигура.

Детектив выбрался из могилы. Его мозг лихорадочно работал, силясь собрать воедино кусочки головоломки. Разрозненные прежде, сейчас они вставали на свои места, складываясь в узор, — пока неочевидный и неполный, но мало-помалу обретающий форму.

Он поискал взглядом завернутую в ткань голову — и похолодел.

Та исчезла!

Он поднял фонарь и посветил вокруг. В траве рядом с кустами на краю поляны что-то белело — отрез материи, в который была завернута голова… а за ним копошилась черная, бесформенная, многотелая груда.

Ругаясь, он прыгнул вперед, нанося удары руками и ногами. Крысы с хриплым писком отхлынули от головы, разбегаясь перед ним мечущимися черными тенями. Гаррисон вздрогнул: в свете фонаря на него смотрело уже не лицо, а белый ухмыляющийся череп, к которому прилипли лишь клочья обглоданной плоти.

Пока детектив копался в могиле, крысы-трупоеды сожрали голову Джона Уилкинсона. Наклонившись, Гаррисон поднял отвратительную штуковину, обмотал тканью. Выпрямился — и сызнова пробудившееся чувство тревоги застало его врасплох.

Он был окружен со всех сторон сплошным кругом сверкающих красных искр, так и сыпавших из травы. Сдерживаемые лишь инстинктивной опаской, крысы окружили его со всех сторон, разъяренно визжа.

Негры считали их одержимыми демонами, и в тот момент детектив Гаррисон готов был охотно согласиться с таким суеверием.

Омерзительные грызуны расступились перед ним, когда он повернулся к могиле, и он не увидел темную фигуру, которая выскользнула из кустов за его спиной. Прогремел гром, заглушивший даже писк крыс, и Гаррисон услышал быстрые шаги позади себя за мгновение до того, как по нему был нанесен удар.

Гаррисон обернулся, пригибаясь и одновременно выхватывая пистолет, но едва он оказался лицом к лицу со злоумышленником, как подобный раскату грома звук раздался уже у него в голове — и словно искры посыпались из глаз.

Качнувшись назад и выстрелив вслепую, Гаррисон закричал, когда вспышка осветила того, кто нанес ему удар: страшного, полуголого, в краске и перьях, с томагавком в руке.

Могила лежала разверстой точно позади детектива. Он упал — прямо в ее земляную гостеприимную пасть.

Очутившись в могиле и едва не разбив голову об угол гроба, он ощутил мгновенное головокружение и тошноту. Затем мощное тело Гаррисона обмякло — и со всех сторон к нему, подогреваемые голодом и жаждой крови, устремились крысы.

4. Адские грызуны

Ошеломленному разуму Гаррисона казалось, что его тело лежит в темноте на затемненных этажах ада, во мраке, разгоняемом лишь сполохами пламени от вечных огней. Торжествующий визг демонов стоял у него в ушах, когда они протыкали его раскаленными докрасна вилами. Теперь он увидел их самих — пляшущих чудовищ с заостренными носами, красными глазами и сверкающими зубами. Острая боль волной расползалась по телу.

И вдруг морок рассеялся. Он лежал вовсе не на полу в преисподней, а на крышке гроба, на дне могилы. Огни были вспышками молний с черного неба, демоны — крысами, которые роились вокруг него, полосуя острыми, как бритва, зубами.

Гаррисон закричал и конвульсивно дернулся, и при его движении крысы испуганно отпрянули. Но они не покинули могилу — плотной толпой стояли вдоль ее стен, их глаза сверкали красным.

Гаррисон понимал, что был без сознания всего несколько секунд, — иначе эти серые упыри уже содрали бы живое мясо с его костей, как содрали мертвую плоть с головы человека, на гробу которого он лежал. Укусы горели по всему телу, одежда тут и там пропиталась кровью и липла к коже.

Проклиная все на свете, он попытался приподняться — и озноб ужаса охватил его. При падении его левая рука оказалась под крышкой гроба, на который он рухнул всем своим весом. Детектив подавил поднимающуюся в нем волну паники.

Он не сможет вытащить руку, если не поднимется с крышки. Но именно защемленная конечность и не позволяла ему это сделать.

В ловушке!

Он — в могиле убитого человека, его рука — в гробу с обезглавленным трупом, и целая орда серых крыс-кровопийц не уймется, покуда не сожрет его заживо!

Словно уловив его беспомощность, крысы набросились с новыми силами. Гаррисон боролся за жизнь, как в кошмарном сне. Он пинался, он кричал, он ругался, он бил их тяжелым шестизарядным револьвером, который все еще сжимал в пальцах. Их клыки рвали его, разрывая одежду и плоть, от их едкого запаха его тошнило; они почти закрывали его своими извивающимися, корчащимися телами. Детектив отбивал их атаки, крушил их тела, орудовал рукоятью револьвера, не рискуя тратить пули.

Живые каннибалы набросились на своих мертвых братьев.

В отчаянии Гаррисон согнулся пополам и прижал дуло пистолета к крышке гроба.

При вспышке огня и оглушительном грохоте грызуны бросились врассыпную.

Снова и снова он нажимал на спусковой крючок, пока обойма не опустела. Тяжелые пули пробили крышку, отколов от края большой кусок. Детектив извлек свою ушибленную руку из образовавшегося отверстия.

Задыхаясь и дрожа, он выбрался из могилы и, пошатываясь, поднялся на ноги. В его волосах запеклась кровь из раны, которую он получил при ударе томагавком от… призрака? А еще кровь сочилась из бесчисленных ран от укусов крыс. Молнии сверкали постоянно, но фонарь все еще светил. Неожиданно Гаррисону показалось, что он не стоит на земле, а словно парит в воздухе… Через секунду детектив осознал, что его держит в руке мужчина — высокий, в черном дождевике. Глаза незнакомца опасно горели под широкими полями шляпы.

Черный револьвер в свободной руке смотрел детективу в живот.

— Ты, должно быть, тот проклятый законник из низин, которого Пит Уилкинсон сюда приволок по мою душу! — прорычал этот человек.

— Тогда ты — Джоэл Миддлтон! — прорычал Гаррисон.

— Конечно! — бросил в ответ преступник. — Где Пит, старый черт?

— Он испугался и убежал.

— Может, повезло, и он тронулся умом, как Сол, — усмехнулся Миддлтон. — Передай ему, коль увидишь, что у меня уже давно припасена пуля для его уродливой рожи! И еще одна — для его братца Дика!

— Зачем ты пришел сюда? — требовательно спросил Гаррисон.

— Услыхал пальбу. Пришел как раз в тот момент, когда ты из могилы вылезал. Что это с тобой такое? Кто разбил тебе голову?

— Не знаю его имени, — ответил Гаррисон, поглаживая волосы над саднящей раной.

— Ну, мне-то без разницы. Но только скажу тебе вот что: не я отрубил голову Джону. Да, я застрелил его — ничего другого не оставалось, — но этим и ограничился! — Миддлтон зашелся руганью и сплюнул в сторону.

— Я знаю, что ты этого не делал, — ответил детектив.

— А? — Преступник был явно поражен.

— Ты знал, в каких комнатах спят Уилкинсоны в их городском доме?

— Не-а. — Миддлтон фыркнул. — Никогда в жизни под их поганой крышей не бывал.

— Я так и думал. Тот, кто оставил голову Джона на каминной полке в доме Сола, — знал. Задняя кухонная дверь была единственной, где замок можно было взломать, никого не разбудив. Замок на двери Сола был неисправен. Ты не мог знать о таких вещах. С самого начала я почти не сомневался, что голову Джона подкинул кто-то из находящихся в доме. Кухонную дверь взломали, чтобы выглядело так, будто поработал посторонний, зашедший снаружи!

— Не шутишь?

— Если бы! Ричард невольно дал мне пищу для раздумий, и я пришел к выводу, что подбросил голову именно Питер. Поэтому я решил прийти с ним на кладбище и посмотреть, выдержит ли он вид открытого гроба обезглавленного брата. Но почти сразу же я понял, что могилу не раскапывали. Это подтолкнуло меня к иному выводу, и я сразу же догадался, как все было.

— И как же?

— Больше всех хотел избавиться от братьев именно Питер. Когда ты убил Джона, это помогло ему найти способ доконать Сола. Тело Джона сперва находилось в гробу в доме Уилкинсонов, и только на другой день его похоронили. За мертвым никто не присматривал. Питер без труда мог войти в гостиную, пока братья спали, поднять крышку гроба и отрезать Джону голову. Потом он хранил ее где-то во льду. Когда я прикоснулся к ней, голова была насквозь промерзшая, будто мясо с ледника!

— И никто не прознал об этом?

— Так как гроб больше не открывали — никто. Джон не был истовым прихожанином, обошлось без долгих отходных молитв. Бывает, что родные и друзья хотят в последний раз проститься — но не в нашем случае. Ну а после, ночью, голову подкинули в спальню Сола… и он от испуга совершенно обезумел. Чего я не понимаю, так это зачем Питер решил отвезти меня на кладбище. Сдается мне, малый и сам не вполне нормален — вряд ли он намеревался убить меня по пути сюда. Когда стало ясно, что могилу не раскапывали, он это заметил и понял: игра окончена. Да, мне стоило быть поумнее и придержать язык при нем — но я был настолько уверен, что Питер раскопал могилу и взял голову, что, едва поняв, что ее не вскрывали, проговорился, перебирая в уме и другие варианты. Питер притворился, что запаниковал, и сбежал. Позже он отправил своего сообщника избавиться от меня.

— И кто же этот его сообщник? — спросил Миддлтон.

— Да если бы я знал! Какой-то парень, похожий на индейца!

— Ага, эта старая байка о мести вождя и тебя проняла? — усмехнулся Миддлтон.

— Я не говорю, что это был призрак, — раздраженно бросил детектив. — Он был вполне реален для того, чтобы прикончить твоего друга Джоша Салливана!

— Что? — вскричал Миддлтон. — Джош убит? Кто это сделал?

— Тот индеец — кем бы он на самом деле ни был. Тело лежит примерно в миле отсюда, у дороги, в зарослях, ежели мне не веришь.

— Клянусь богом, кто-то за это поплатится! Оставайся на месте! Не собираюсь стрелять в безоружного человека, но, если попытаешься меня остановить, я убью тебя, черт возьми. Так что держись подальше, если хочешь жить. Я ухожу, и не пытайся следовать за мной!

В следующее мгновение Миддлтон швырнул фонарь на землю, где он погас; звякнуло стекло. Гаррисон моргнул от внезапно наступившей темноты, и последовавшая вспышка молнии показала, что он стоит один на древнем кладбище.

Преступник исчез.

5. Крысы пируют

Чертыхаясь, Гаррисон нащупал землю, освещенную вспышками молний. Он нашел разбитый фонарь — и обнаружил кое-что еще.

Капли дождя били ему в лицо, когда он шел к кладбищенским воротам. Он споткнулся в бархатной темноте, и в следующее мгновение косые надгробия засияли белизной в ослепительном сиянии. У Гаррисона ужасно болела голова. Только случай и крепкий череп спасли ему жизнь. Предполагаемый убийца, верно, подумал, что удар стал смертельным, и сбежал, забрав голову Джона Уилкинсона — неизвестно с какой ужасной целью. Гаррисон поморщился при мысли о том, что ливень зальет открытую могилу, но у него не было ни сил, ни желания снова засыпать ее землей. Оставаться на темном погосте, вполне возможно, равносильно смерти. Душегуб может вернуться.

Перелезая через забор, Гаррисон оглянулся. Дождь потревожил крыс; сорняки кишели бегающими тенями с огненными глазами. Вздрогнув, детектив направился к «форду», залез внутрь, нашел свой запасной фонарик и перезарядил револьвер.

Дождь усилился. Скоро изрытая колеями дорога в Лост-Кноб превратится в месиво из грязи. В нынешнем состоянии он вряд ли одолеет обратный путь через бурю по отвратному большаку. Но до рассвета оставалось недолго. Старый фермерский дом приютит его до той поры.

Гаррисон повел машину сквозь пелену дождя. Из-под колес летели брызги; фары почти не рассеивали мрак. Ветер неистовствовал в порывах, и даже частокол дубов не в силах был погасить его пыл. В какой-то момент детектив недоверчиво прищурился: ему — и в этом он мог бы поклясться! — при свете молнии привиделась крадущаяся между деревьев голая фигура, размалеванная и украшенная перьями!

Дорога вилась вверх по поросшему густым лесом холму, мимо берега мутного ручья. На вершине холма примостился старый дом. Сорняки и низкие кусты, растущие в окрестном лесу, подобрались к покосившемуся крыльцу. Гаррисон припарковал машину как можно ближе к дому и выбрался наружу, борясь с ветром и дождем.

Детектив приготовился сбить замок с двери выстрелом из револьвера, но дверь подалась под его рукой. Он ввалился в пахнущую плесенью комнату, освещаемую то и дело сполохами молний сквозь щели в ставнях.

Его фонарик высветил грубую койку, пристроенную у боковой стены, тяжелый стол ручной работы, кучу тряпья в углу. От нее во все стороны метнулись черные юркие тени.

Крысы! Опять крысы!

Неужели в эту ночь их никак не миновать?

Он закрыл дверь, зажег фонарь и поставил его на стол. Сломанный дымоход заставил пламя танцевать и мерцать, но сквозняк не смог его задуть. Три двери, ведущие внутрь дома, были закрыты. Пол и стены — сплошь изрыты дырами, прогрызенными крысами.

Крошечные красные глазки уставились на него из россыпи отверстий.

Гаррисон сел на койку, положив фонарик и пистолет на колени. Он приготовился бороться за жизнь до самого рассвета. Питер Уилкинсон, несмотря на грозу, наверняка где-то недалеко, и он жаждет убийства; кем бы ни была эта таинственная раскрашенная фигура — его сообщником или кем-то еще, — она такой же враг. И уже совершенно неважно, живой ли это человек в маскировке или настоящий мертвый индеец. Ставни защитили бы сыщика от нападения из темноты в любом случае: чтобы добраться до Гаррисона, врагам пришлось бы войти в освещенную комнату, уравняв шансы, — а о большем здоровяк детектив сейчас и не мечтал.

Чтобы отвлечься от блеска омерзительных красных глаз, уставившихся на него с пола, Гаррисон достал предмет, который нашел рядом с разбитым фонарем, — его, должно быть, обронил убийца.

Это был гладкий овальный кусок кремня, прикрепленный к рукоятке ремешками из сыромятной кожи, — старинный индейский томагавк. Глаза детектива вдруг сузились: на кремневом лезвии виднелась кровь, часть которой, несомненно, была его собственной. И все же с другого конца, как он заметил, к темной запекшейся корке прилипли пряди более светлых, чем у него, волос. Может быть, это — от Джоша Салливана? Но нет, старика убили ножом…

Кто-то еще, кроме него, погиб в эту ночь.

Еще одно жестокое преступление было совершено во тьме.

Тем временем крысы возвращались — они выползали из своих нор, сбегались к груде тряпья в дальнем углу, копошились там. Гаррисон лишь теперь понял, что перед ним ковер, свернутый в рулон, длинный и узкий. Но с чего же вдруг крысы бегут к нему, почему скачут по нему, визжа и вгрызаясь в ткань?

В контурах загадочного предмета чувствовалось что-то невыразимо страшное. И чем больше вглядывался детектив, тем более жуткими казались ему эти очертания.

Крысы, повизгивая, брызнули в стороны, когда он прошагал через комнату, одним рывком развернул ковер — и увидел тело Питера Уилкинсона.

Голова была проломлена сзади. Бледное лицо исказила гримаса ужаса, сохранившаяся даже после смерти.

На миг разум детектива затуманился, встревоженный полумистическими догадками. Но он возвратил себе ясность мысли, преодолел власть шепчущей тьмы и воющей ночи, черных диких лесов и древних холмов — и пришел к единственно разумному выводу.

Он мрачно оглядел мертвеца. Оказалось, что там, на кладбище, Уилкинсон действительно запаниковал, — сыщик зря усомнился в нем. В слепой панике Питер бросился к стенам своего детства, надеясь, что они помогут, — но за ними его уже ждала смерть вместо спасения.

Внезапно Гаррисон вздрогнул, расслышав вопль, перекрывший рев бури: страшный отзвук индейского боевого клича. Убийца приближался к нему! Детектив подбежал к окну и всмотрелся в щель ставни, ожидая, когда полыхнет в очередной раз молния. Вот она, как и положено, сверкнула — и не мешкая он выстрелил, целясь из револьвера в коронованную перьями голову, торчащую из-за дерева неподалеку от «форда».

В темноте, наступившей после двух вспышек разом, он пригнулся в ожидании. Когда все снова озарилось белым светом, попытался выстрелить снова — но оружие дало осечку.

Человек в перьях по-прежнему стоял там, и теперь Гаррисон разглядел его получше. В свете молнии его голова выглядела белоснежной. Вот только это была не живая голова, а череп Джона Уилкинсона, обглоданный, в нахлобученном поверх головном уборе индейца, сплетенном из перьев. Какая коварная уловка! Оказывается, детектив палил все это время по ложной мишени!

Отскочив от окна, Гаррисон бросился к фонарику на столе. Суть обманного маневра была ясна: привлечь его внимание к той стороне дома, откуда видна дорога, пока убийца подбирается к нему с тыла.

Крысы визжали, разбегаясь по углам. Детектив не успел еще дотянуться до фонаря, как внутренняя дверь начала со скрипом открываться. Он снова выстрелил — на этот раз без осечки: пуля крупного калибра пробила дверную филенку насквозь. Раздался стон, и за ним — звук оседающего на пол тела.

Но когда детектив протянул руку, чтобы взять наконец фонарь, старый фермерский дом вдруг вздрогнул от крыши до основания. Голубые языки пламени пробежали по стенам от потолка к полу. Один из них мимолетом лизнул голень Гаррисона — и детектива будто кувалдой наотмашь ударили. Секунду спустя он понял, что лежит на полу. Нахлынувшие на мгновение слепота и боль отступили. Стол перевернулся, упавший с него фонарь погас, но комнату и без того заполнял зловещий свет.

Ясно было, что молния ударила в дом, и верхний этаж загорелся. Не спуская взгляда с оброненного при падении пистолета, Гаррисон, пошатываясь, встал. Оружие валялось на полпути к дальней от него стене, но стоило ему шагнуть в том направлении, как пробитая пулей дверь распахнулась. Он замер.

В комнату, хромая, вошел человек в набедренной повязке и мокасинах. Впрочем, при нем имелось вполне современное оружие — револьвер в его руке грозил детективу черным тупым зрачком. Полустертая краска на теле вошедшего мешалась с кровью, идущей из раны на бедре.

— Значит, это ты надумал стать нефтяным магнатом, Ричард, — произнес Гаррисон.

— Да, и я в двух шагах от цели. — Младший из братьев недобро хмыкнул. — И ни с кем не придется ничем делиться — вот как удобно, правда? Мои братья… вот уж кого, а их я ненавидел больше, чем они — меня! Не дергайся, детектив, — ты едва меня не угробил, когда стрелял через дверь. Я не дам тебе второго шанса, но позволю хотя бы знать, за что умрешь… Как только вы с Питером отправились сюда, я понял, где дал промаху: днем раньше надобно было вскопать не только верхний слой земли — ведь вы наверняка добрались до глины и смекнули, что гроб никто не доставал. Но тебя, конечно, нужно было любой ценой вывести из игры. Я взял ту раздавленную крысу, пока никто не смотрел, выкинул ее — и ее пропажа…

— Разбередила суеверную натуру Пита?

— Ну да, точно! Он же верил во всякую чушь! Я поскакал на кладбище через лес на быстрой лошади. Переодеться в индейца я задумал давно. Благодаря отвратительной дороге, задержавшей вас, я добрался до кладбища раньше «форда». Правда, по дороге я спешился и остановился, чтобы убить того старого дурака Джоша Салливана. Я боялся, что он мог увидеть меня и понять, кто…

— Зря взял грех на душу — старик тебя не признал.

— Но мог ведь! Я наблюдал, как вы раскапываете могилу. Когда Питер запаниковал и побежал через лес, я догнал и убил его, а тело принес сюда, в старый дом. Затем я вернулся за тобой. Я намеревался приволочь сюда твой труп — ну или то, что от него останется: я-то думал, те озверевшие крысы с кладбища обглодают тебя минут за двадцать. Но вот откуда ни возьмись вылез этот идиот Джоэл Миддлтон, и пришлось бежать за ним. Не улыбалось мне встречаться с этим скорострельным дьяволом где бы то ни было! Я собирался сжечь этот дом с вашими телами внутри. Когда нашлись бы кости среди пепла, все бы подумали, что Миддлтон убил вас обоих и спалил в доме… Явившись сюда, ты попал прямо в мои руки. Молния ударила в дом, и он горит! О, сегодня сам Господь благоволит мне!

Глаза Ричарда полыхали смесью остервенелой ярости и не менее безумной алчности. Последний из Уилкинсонов был вне себя, но рука его не дрожала, дуло револьвера было направлено в одну точку на Гаррисоне, и тот мог лишь стоять, беспомощно сжимая могучие кулаки.

— Ты поляжешь здесь, с моим гадким братцем Питером! — выплюнул Ричард. — С пулей в башке! Все это местечко славно прогорит — никто не поймет, что здесь случилось, и все улики против меня уничтожит огонь! А потом законники отловят Миддлтона и нашпигуют свинцом, не дав и слова молвить в самозащиту. Сол сгниет в приюте для душевнобольных, ну а я… я буду якобы невинно спать у себя дома до рассвета, а после заживу жизнью богача, почтенного человека, и никто не узнает… никогда…

Палец убийцы опасно дрожал на спусковом крючке. Ричард по-волчьи скалился, и его размалеванное под индейца лицо выглядело как еще одна из устрашающих масок старухи с косой.

Гаррисон припал к полу, напрягшись в отчаянии, готовый с голыми руками броситься на убийцу, попытать удачи в комнате, где разминуться с пулей было невозможно, но вот…

Дверь пробили вовнутрь позади него, и в зловещем свете показалась высокая фигура в промокшем дождевике.

Бессвязный вопль взвился к самой крыше, и пистолет прогремел в руке нового гостя. Снова и снова он рявкал, наполняя комнату дымом и громом. Ричард Уилкинсон дергался всем телом, пока в него влеплялась одна пуля за другой.

Сквозь пороховой дым Гаррисон увидел, как негодяй падает. Но, прежде чем ничком растянуться на полу, тот успел выстрелить несколько раз и сам.

Пламя уже охватило потолок, и в его свете Гаррисон видел, как фальшивый «индеец» корчится в пыли, а его противник, прижав руку к простреленной груди, столбом стоит в проеме.

Крики умирающего Уилкинсона-младшего были страшны, как у одержимого.

Миддлтон — а вошел именно он — выпустил револьвер, и тот упал к ногам Гаррисона.

— Услыхал пальбу, — вымолвил он с большим трудом. — Подоспел, смотрю, вовремя… теперь-то, думаю, вражде конец… — Он рухнул вперед совершенно безжизненным грузом, но Гаррисон успел подхватить тело.

А вопли Ричарда все не умолкали. Крысы уже обратили на него внимание. Кровь из его ран капала в пространство под ветхими половицами, где они жили, и распаляла их голод. Стая, не шарахаясь ни от криков, ни от конвульсий, ни даже от трескучего огня, накинулась на эту новую перспективную добычу. Крики Ричарда превратились в тонкий, слабеющий визг. Он корчился неподалеку от тела убитого им Питера, а захлестнувшее их обоих серое копошение насыщалось, срывая плоть с их костей и прихлебывая кровь из ран.

С телом Джоэла Миддлтона на руках Гаррисон покинул дом. Этот бежавший от руки закона человек, по его мнению, всяко заслуживал лучшего ухода, чем его убийца. Будь сейчас даже и малый шанс спасти Ричарда Уилкинсона, детектив закрыл бы на это глаза.

Но шанса не было — крысы-трупоеды получили свое.

Во дворе он мягко опустил свою ношу. Поверх треска пламени до сих пор слышались жуткие визги и завывания. Через охваченный огнем дверной проем Гаррисон мельком увидел, как окровавленный Ричард Уилкинсон последним усилием воли поднялся и встал, покачиваясь, окутанный серо-черной пелериной из сотни цепляющихся за него крысиных телец. Вдруг стало ясно различимо его лицо — уже скорее безглазая маска, проеденная до самой кости. Затем пылающая крыша со стоном осела и скрыла из виду это непотребство. Искры и языки пламени взметнулись к темному небу, когда начали проседать и валиться стены дома.

Гаррисон поволок мертвеца к «форду». Беспокойный рассвет неохотно расцветал над дубовыми рощами на черных холмах.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1936 году. Первая публикация — журнал “Thrilling Mystery”, февраль 1936-го. Представляет собой скорее детектив или триллер с вкраплениями сверхъестественного, однако имеет все характерные черты «говардовского хоррора» и часто включается в тематические хоррор-антологии. Детектив Стив Гаррисон — еще один сквозной персонаж автора, герой десяти рассказов (девять из них полностью написаны Говардом, десятый после смерти мэтра был завершен писателем Фредом Блоссером).

Дети Ночи

Помнится, мы вшестером сидели у Конрада в его кабинете, полном всяких занятных штуковин из разных уголков света и уставленном книжными шкафами, в которых можно было найти самые разнообразные книги — от Боккаччо, изданного «Мандрейк Пресс», до “Missale Romanum”, переплетенного в дубовые дощечки и отпечатанного в Венеции в 1740 году. Еще помню, что Клеменс и профессор Кироуэн ввязались в какой-то спор на антропологическую тему, приведший ко взаимному раздражению. Клеменс отстаивал теорию, четко вычленявшую отдельную альпийскую расу, профессор же именовал эту расу «так называемой» и видел в ней лишь ответвление основной и изначальной арийской, образованное, вероятно, в результате смешения нордических и средиземноморских народов.

— Ну и каким образом, — спрашивал Клеменс, — вы в таком случае изволите объяснять их брахицефалию? Как известно, средиземноморцы — такие же длинноголовые, как и арийцы. По-вашему, два долихоцефальных народа, смешавшись, произвели круглоголовый промежуточный тип?

— Специфические условия жизни вполне могли изменить изначально длинноголовую расу, — отрезал Кироуэн. — Боаз, да будет вам известно, уже показал, что у американских иммигрантов форма черепа, бывает, разительно изменяется уже в следующем поколении. А согласно изысканиям Флайндерса Петри, ломбарды в течение нескольких веков сделались из длинноголовых круглоголовыми!

— Но что могло привести к таким переменам?

— Науке еще многое неизвестно, — ответствовал Кироуэн, — так что не будем цепляться за жесткие догмы. К примеру, до сих пор не установлено, отчего люди британского и ирландского происхождения, живущие в австралийской области Дарлинг, достигают необычайно высокого роста, так что их даже прозвали «кукурузными стеблями». А их родичи, переселившиеся в Новую Англию, спустя несколько поколений демонстрируют утоньшение челюстных костей. Вселенная полна явлений, до сих пор остающихся непознанными!

— То есть, если верить Махену, не особенно интересных, — рассмеялся Тэверел.

Конрад покачал головой.

— Вот с этим я не могу согласиться. Лично меня непознанное именно в силу своей природы завораживает и влечет…

— Ага, так вот откуда все эти труды по ведовству и демонологии, которые я вижу на полках в ваших шкафах, — указывая на ряды корешков, сказал Кетрик.

Тут разрешите вставить несколько слов касаемо Кетрика. Все мы шестеро были, так сказать, соплеменниками, то есть британцами либо американцами британского происхождения. Под «британцами» я здесь разумею всех коренных обитателей Британских островов. В наших жилах текли разные сочетания английских и кельтских кровей, но различий между ними, по сути, было немного. Кетрик являлся единственным исключением. Лично мне этот человек всегда казался каким-то чужаком среди нас. Внешнее различие проявлялось особенно четко, если присмотреться к глазам. Они были янтарными, почти желтыми, и едва заметно раскосыми. А при взгляде под определенным углом Кетрик выглядел чуть ли не китайцем. Вот так.

Не только мое внимание привлекала эта черта его внешности, весьма удивительная в человеке ничем не разбавленных англосаксонских кровей. Обычно его объясняли какими-то факторами воздействия, имевшими место еще до рождения Кетрика. Профессор Хендрик Брулер однажды обмолвился, что наружность Кетрика, несомненно, объяснялась атавизмом — в нем, мол, проявились черты невероятно далекого монголоидного предка; явление тем более своеобразное и уникальное, что подобные черты не были замечены ни у одного из членов семьи.

Все это при том, что Кетрик происходил из уэльской ветви сассекских Кетриков, его фамильное древо подробно расписано в «Книге пэров». Там можно проследить непрерывную линию его предков, уходящую по крайней мере во времена короля Канута. Никаких монголоидных вливаний нет и в помине, да и откуда бы им взяться в старой Англии, населенной племенами англов и саксов? Учтем также, что «Кетрик» — современная форма древнего имени Седрик, и, хотя данная ветвь семьи укрылась в Уэльсе во дни нашествия датчан, ее наследники мужеска пола постоянно женились на представительницах английского приграничья, оставаясь, таким образом, могущественной линией сассекских Седриков — Сетриков — Кетриков, то есть практически чистых саксов. Что же касается конкретно нашего собеседника, упомянутый дефект — если это позволительно назвать дефектом — глазного устройства да изредка проявлявшаяся шепелявость речи являлись его единственными недостатками. Это был человек не среднего ума и добрый товарищ — если не считать слегка отчужденной манеры держаться и временами черствого безразличия, которые, как всем известно, иной раз скрывают под собой исключительно чувствительную натуру.

Ответить на его замечание, касавшееся книг по демонологии, выпало мне, и я сказал со смешком:

— Конрад у нас весь устремлен в непознанное и странное, как иные — в сферы любовной романтики. То-то у него в шкафах теснятся собрания восхитительных ужасов всевозможного свойства…

— Здесь, — кивнул хозяин кабинета, — гурман в самом деле найдет немало изысканных блюд. Махен, По, Блэквуд, Матюрэн — чем не роскошный пир для утонченного вкуса? Вот, к примеру, «Кошмарные тайны» маркиза де Гросса. Подлинное, кстати, издание восемнадцатого века.

Тэверел обвел взглядом полки.

— Фантастика ужасов, — проговорил он, — тесно соседствует с трудами по колдовству, темной магии и практикам вуду…

— Верно, — сказал Конрад. — Историки и хронисты зачастую бывают скучны, новеллисты же — никогда… Мастера, я имею в виду. Например, жертвоприношение вуду может быть описано настолько занудно, что вся духовно-религиозная сторона начисто улетучится, оставив лишь убийство, столь же грязное, сколь и заурядное. Я готов признать, что к истинным высотам ужаса приближаются лишь очень немногие из фантастов. Большинство предпочитает оперировать материями слишком земных категорий и форм. Однако в таких произведениях, как «Падение дома Ашеров» По, «Черный парус» Махена или «Зов Ктулху» Лавкрафта — эти трое, на мой взгляд, являются ведущими мастерами ужасного, — читателя буквально уносит в темные области запредельного, куда не может дотянуться наша, так сказать, дневная фантазия… Однако гляньте, — продолжал он, — во-он туда! Там, втиснутая между кошмарами Хусмана и уолполовским «Замком Отранто», стоит книга фон Юнцта «Безымянные культы». Вот что с гарантией способно обеспечить вам бессонную ночь!

— Читал я ее, — сказал Тэверел. — И пришел к выводу, что у автора не все дома. Так и кажется, что взялся беседовать с ненормальным. То он потрясающе ясно и четко все излагает, то вдруг раз! — и пошел какой-то бред, бессмысленный и бессвязный…

Конрад покачал головой.

— А вам не приходило в голову, что писать в подобной манере его заставила именно величайшая ясность рассудка? Что, если автор просто не решается доверить бумаге все, что ему стало известно? Что, если фразы, кажущиеся бессвязными, на самом деле суть таинственные намеки, ключи к загадкам, — и предназначены для других знающих?

— Пфуй! — отмахнулся Кироуэн. — Уж не хотите ли вы нас уверить, будто какие-то из чудовищных культов, упоминаемых фон Юнцтом, существуют в живой традиции до сего дня? Если они вовсе когда-либо существовали в реальности, а не только в воспаленном мозгу лунатика от поэзии и философии…

— Не он один склонен пользоваться намеками и скрытыми смыслами, — возразил Конрад. — Перечитайте работы известнейших поэтов: очень многое у них имеет двойное значение. Мало ли на какие тайны мироздания люди наталкивались в прежние времена — и зашифровывали постигнутое в поэтических строках, невразумительных для простецов? К примеру, помните фразу фон Юнцта, содержащую намек на «город среди пустыни»? Ну и как вам в таком случае строки Флекера:

Вглубь не стремись! Средь каменной страны,

Как говорят, та роза расцветает,

Чьи лепестки румянца лишены,

А сердцевина не благоухает.

Каково? Это я к тому, что, в отличие от иных, случайно натолкнувшихся на запретные вселенские тайны, фон Юнцт глубоко в них проник. Кстати, он был одним из очень немногих, читавших «Некрономикон» в наиболее раннем греческом переводе…

Тэверел на это лишь передернул плечами, а профессор Кироуэн, хоть и фыркал вовсю и пыхтел трубкой, но так ничего напрямую и не возразил, ибо он, как и сам Конрад, заглядывал лишь в латинскую версию упомянутой книги и обнаружил там вещи, которые даже самый беспристрастный ученый не мог ни опровергнуть, ни подтвердить.

— Ну ладно, — сказал он в конце концов. — Предположим, мы признаем былое существование культов, связанных с поклонением таким невнятным и таинственным существам, как Ктулху, Йог Сотот, Цатоггва, Гол-горот и им подобные. Но даже тогда я не допускаю и мысли, чтобы подобные религии могли еще и теперь практиковаться где-то в затерянных уголках мира!

К нашему общему удивлению, ответил ему Клеменс. Он был рослым, худощавым и очень неразговорчивым. В юности ему пришлось сражаться с отчаянной нищетой, и тяготы прежних дней избороздили его лицо морщинами не по возрасту. Как многие люди искусства, он вел литературную жизнь сразу в двух ипостасях. Довольно-таки хулиганские повести Клеменса приносили ему неплохой доход, а положение редактора в «Раздвоенном копыте» давало простор для самовыражения. Пестрая и новаторская начинка этого поэтического журнала временами повергала консервативных критиков в форменный шок, но и интерес у них пробуждала неизменно.

— Позволю себе напомнить о так называемом культе Брана, который упоминает фон Юнцт, — сказал наш товарищ, набивая свою трубку особо злодейской разновидностью грубого табака. — Кое-кто из вас, наверно, слышал, как мы с Тэверелом его обсуждали намедни…

— Насколько я понял из туманных намеков автора, — огрызнулся Кироуэн, — фон Юнцт заносит данный конкретный культ в графу еще существующих. Какая чепуха!

Но Клеменс вновь отрицательно покачал головой.

— Когда я мальчишкой грыз гранит науки в одном университете, со мной в комнате жил парень — такой же нищий, как я, и такой же честолюбивый. Назови я вам его имя, вы бы, право, весьма удивились… Он происходил из очень старинного рода скоттов Гэллоуэя, но, несмотря на это, внешность имел далекую от арийского образца…

Должен предупредить — то, что я сейчас расскажу, должно остаться строго между нами. Так вот, мой сосед по комнате нередко разговаривал во сне. Я невольно прислушивался… и постепенно вычленил кое-что связное из его бормотания. Вот тогда-то я в самый первый раз и услышал о поклонении, упоминаемом фон Юнцтом. О короле, который правил Темной Империей — наследницей более древней и малоизвестной империи, существовавшей в каменном веке. О затерянной и безымянной пещере, где хранится статуя Темного Человека — прижизненный образ Брана Мак Морна, великого короля минувших времен. К этому изваянию каждый верный Брану единожды в жизни совершает паломничество… Вот вам и культ, доныне практикуемый мужчинами и женщинами, потомками племени Брана. Молчаливое, никому не ведомое течение в колоссальном океане нашей жизни… Эти люди ждут, чтобы статуя Брана в одночасье наполнилась жизнью и обрела речь и движение, дабы выйти из пещеры на свет и восстановить былую империю во всем ее древнем величии…

— Что же за народ создал такую империю? — спросил Кетрик.

— Пикты, — ответил Тэверел. — Не подлежит сомнению, что племя, известное позже как «дикие пикты Гэллоуэя», было в основном кельтского происхождения. Там смешались гэлы, кимры и какие-то аборигены, дополненные, возможно, тевтонскими элементами. То ли они назвали себя именем предшествующей расы, то ли, наоборот, перенесли на нее свое собственное название — еще не выяснено до конца. Но когда фон Юнцт пишет «пикты», он имеет в виду невысоких, смуглых, едящих много чеснока людей средиземноморской крови, — тех, что принесли в Британию неолитическую культуру. То есть, по сути, это были самые древние поселенцы, которым мы обязаны всеми этими историями о гоблинах и духах земли…

— Вот это последнее утверждение позволю себе оспорить, — сказал Конрад. — Легенды вполне определенно говорят об уродствах и не вполне человеческой внешности данных персонажей. В пиктах же не было ничего такого, что вызвало бы ужас и неприятие со стороны арийских народов. Вот если предположить, что средиземноморцам предшествовали какие-то монголоиды, стоявшие на очень низкой ступени развития, — все обретает смысл…

— Совершенно верно, — вмешался Кироуэн. — Только, на мой взгляд, едва ли они проникли в Британию раньше субъектов, которых вам угодно называть пиктами. Легенды о троллях и гномах имеют хождение по всему континенту, и я склонен предполагать, что к нам их с материка занесли как арийцы, так и средиземноморцы. Еще следует предположить, что эти ранние монголоиды если и напоминали людей, то весьма отдаленно…

— По крайней мере, — сказал Конрад, — вот вам каменный топор, который нашел в холмах Уэльса и передал мне один шахтер. Эта находка так и не получила внятного объяснения. Артефакт никак не назовешь типичным неолитическим изделием. Начнем с того, что по сравнению со сходными инструментами каменного века он удивительно мал. По виду — чуть ли не детская игрушка, но на удивление увесистая. Это оружие, вполне способное нанести смертельный удар. Я сам приделал к нему деревянную рукоять… Кто бы знал, до чего трудно оказалось подобрать форму и размер топорища, добиваясь гармонии и баланса с головкой!

Мы долго разглядывали топор. Вещицу отличала искусная обработка, она была гладко отполирована, как и другие известные мне неолитические изделия… но, как и обещал Конрад, разительно отличалась от всех виденных мной. Скромные размеры топорика вселяли смутное беспокойство, ибо ничем иным, кроме размеров, детскую игрушку он не напоминал. Наоборот, весь облик его дышал чем-то смутно зловещим — примерно как жертвенный ацтекский кинжал. Конрад с немалым искусством вырезал дубовое топорище и, прилаживая его к каменной головке, сумел сохранить присущую ей ауру неестественности. Он даже воспроизвел приемы соединения деталей, использовавшиеся первобытными мастерами: головка топора, зажатая в расщепе рукояти, удерживалась полосками сыромятной кожи.

— Бог ты мой!.. — Тэверел неуклюже замахнулся топориком на воображаемого врага и едва не раскрошил драгоценную вазу династии Шань. — Как сбалансирована эта штука? Где у нее вообще центр? Чтобы с ней управляться, лично мне бы потребовалось пересмотреть все понятия о равновесии и механике движений…

— Дай-ка сюда… — Кетрик потянулся к топорику и стал вертеть его в руках, пытаясь примериться. В конце концов, в явном раздражении, он размахнулся и с силой ударил по старинному щиту, висевшему поблизости на стене. Случилось так, что я стоял рядом; я своими глазами увидел, как проклятый топорик вертанулся у него в руке, словно живая змея, и увел ее далеко от намеченной траектории. Я еще успел услышать чей-то предупреждающий вскрик… а потом топорик соприкоснулся с моей головой, и перед глазами взорвалась тьма.

Я медленно выплывал из ниоткуда, возвращаясь к реальности… Сперва пришло тупое ощущение слепоты и полное непонимание того, кто я и что я такое. Потом — смутное осознание существования и жизни… и еще — чего-то твердого, упиравшегося мне в ребра. И наконец туман, окутавший разум, рассеялся, и я пришел в себя полностью.

Я лежал на спине, половину тела прикрывали какие-то кусты, а в голове пульсировала свирепая боль. Мои волосы свалялись и слиплись от крови, потому что кожа на голове была располосована. Скосив глаза, я оглядел свое тело… Я лежал почти обнаженным, если не считать набедренной повязки из выделанной оленьей кожи и сандалий из того же материала. Еще я увидел, что других ран на мне не было. А предмет, доставивший столько неудобств моим ребрам, оказался моим собственным топором, на который меня угораздило свалиться.

В это время моего слуха коснулось какое-то ужасающее бормотание, и от этого звука сознание прояснилось окончательно. Бормотание определенно содержало смысл, но очень мало напоминало язык в том смысле, в каком привыкли понимать его люди. Гораздо больше оно было похоже на шепелявую перекличку множества огромных змей.

Я присмотрелся… Я лежал в глубине огромного, угрюмого леса. В лощине царила тень, здесь и среди бела дня было довольно-таки темно. Да, этот лес следовало назвать воистину темным — холодным, молчаливым, громадные деревья казались зловещими. Я вгляделся в сумрак лощины…

Передо мной было побоище. На земле неподвижно лежало пять человек… верней, то, что осталось от пяти человек. При виде жутких увечий, нанесенных обезображенным телам, моя душа содрогнулась. А кругом толпились… эти. Твари. В какой-то мере — люди, хотя все во мне противилось и не желало признавать их человеческими существами. Это были коренастые коротышки, с головами, слишком крупными для тощих костлявых тел. Сальные косицы волос, широкие квадратные рожи с плоскими носами, раскосыми щелями глаз и узкими прорезями ртов… Довершали облик остроконечные уши. Существа были одеты в звериные шкуры, как и я сам, только шкуры, служившие им одеждой, едва изведали обработку. Твари держали в руках маленькие луки и стрелы с кремневыми головками, дубинки и каменные ножи. И они переговаривались на языке, столь же уродливом, как и они сами. Звук их шипящей, змеиной речи наполнил меня ужасом и отвращением…

О да! Лежа там, я испытывал жгучую ненависть. Мой мозг пламенел добела раскаленной яростью. К тому же и память вполне вернулась ко мне. Мы отправились на охоту — мы, шестеро юношей из племени Меча. И далеко забрели в этот сумрачный лес, который люди нашего народа имели обыкновение избегать. Утомленные погоней, мы расположились на отдых, и мне досталась самая первая стража, — ибо в те дни ложиться спать, не выставив дозорного, было небезопасно. И теперь все мое существо корчилось от стыда, ибо я задремал и тем предал своих товарищей. Они лежали истерзанные, жутко изуродованные — их прикончили, покуда я спал. И сделали это никчемные существа, никогда не дерзнувшие бы встать против них в равном бою. И всему виной был я, Ариара, не сумевший исполнить свой долг!

Да, теперь я все вспомнил… Я спал, мне снилась охота, и прямо посреди этого сна в моей голове полыхнули огненные искры — и я провалился в еще более глубокую черноту, где уже не было никаких сновидений. А теперь я принимал кару за это. Тот, кто подкрался ко мне в лесной темноте и оглушил ударом по голове, отчего-то не задержался, чтобы растерзать мое тело. Меня бросили, посчитав мертвым, — и поспешили к своей кровавой отвратительной трапезе. Возможно, обо мне на какое-то время просто забыли. Я сидел чуть в стороне от своих товарищей, а когда меня ударили — закатился под эти кусты. Что ж, в скором времени твари обо мне вспомнят. Так что больше мне не охотиться. Не танцевать танец охоты, любви и войны. И плетеных хижин племени Меча мне тоже никогда больше не видать…

Но я даже не думал о том, чтобы улизнуть потихоньку и вернуться домой. Куда мне было возвращаться с такой-то повестью стыда и позора? Выслушивать страшные слова поношения, которыми закидает меня племя, смотреть, как девушки станут презрительно тыкать пальцами в парня, который заснул в дозоре и отдал своих товарищей на расправу ничтожному сброду?

Слезы обожгли мне глаза. Яростная ненависть медленно закипала у меня в сердце, затопляя мозг. Мне никогда уже не носить меча, не называть себя воином. Мне не побеждать достойных врагов, и славная смерть под стрелами пиктов, под топорами племени Волка или племени Реки — не для меня. Меня свалит с ног толпа тошнотворных существ, которых пикты давным-давно загнали, точно крыс, в глубину непроходимых лесов…

Вот тут меня обуяла жуткая ярость, которая разом осушила мои слезы и взамен наделила меня неистовством берсерка. Если людям-змеям суждено было прикончить меня, уж я позабочусь, чтобы они надолго запомнили мою гибель. Если только эти твари были способны что-нибудь помнить…

Очень, очень осторожно я начал передвигать руку, пока она не легла на рукоять топора. А потом я воззвал к Ил-маринену — и вскочил, взвившись с места, как тигр. И, точно тигр, одним прыжком оказался в гуще врагов — и разнес чей-то плоский череп, как человек раскалывает змеиную голову. Мои жертвы разразились невнятными воплями ужаса, а в следующий миг — взяли меня в кольцо, нанося удар за ударом. Каменный нож рассек мне грудь, но я не обратил на рану никакого внимания. Перед глазами у меня плавал багровый туман, мое тело, руки и ноги в точности повиновались приказам бешено работавшего разума. Я рычал, я вертелся, я разил — тигр, окруженный ползучими гадами! Еще немного — и они шарахнулись прочь, а потом побежали, покинув у меня под ногами с полдюжины уродливых тел. Только мне было этого мало.

Я мчался по пятам за самым рослым из них, чья голова доходила примерно мне до плеча. Кажется, это был их предводитель. Он удирал вниз по тропинке, вереща, точно ящерица-переросток, а когда я оказался прямо у него за спиной, — нырнул в кусты, словно уползающая змея. Я, однако, был для него слишком проворен. Я нагнал его, выволок из кустов и убил. Самым жестоким и кровавым способом, какой только успел прийти мне на ум.

А за кустами виднелась дорожка, которой он пытался достичь. Она вилась между деревьями, узенькая, почти непроходимая для человека обычного роста. Я отрубил мерзкую голову предводителя и, держа в левой руке кровавый трофей, а в правой — обагренный топор, двинулся по дорожке змеелюдей.

Быстро шагая вперед — а каждый мой шаг отмечали пятна крови, щедро плескавшей наземь из разорванных жил убитого, — я думал о тех, кого взялся преследовать. Да, мы их ни во что не ставили. До такой степени, что при свете дня охотились в посещаемом ими лесу. Мы даже не знали, как эти существа называли сами себя, потому что никто из нашего племени не озаботился понять шипящие звуки, служившие им речью. Мы называли их по-своему — Детьми Ночи.

И это имя соответствовало истине, потому что плоскоголовые были ночными существами и таились в темных дебрях лесов, укрываясь в подземных пещерах и выходя в холмы лишь ночами, когда победоносные завоеватели спали. Вот тогда, под покровом тьмы, они и творили свои гнусные злодеяния. Быстрый полет стрелы с каменным наконечником — и падала мертвой корова, а то и замешкавшийся человек. Заигравшийся ребенок выбегал из деревни — и потом никто его никогда больше не видел…

Но не только поэтому мы дали им такое название. Они по самой сути своей были народцем ночной тьмы. Жуткой тенью, задержавшейся на земле из давно прошедших веков. Ибо эти существа были немыслимо древними; они воистину пережили свое время. Когда-то они владели всей этой землей. Их загнали во тьму маленькие, смуглые, свирепые пикты — народ, с которым мы теперь враждовали. Объединяли нас только жгучая ненависть и презрение к змеелюдям.

Пикты очень отличались от нас внешне. Они уступали нам ростом, были темноволосыми, темноглазыми и темнокожими, а мы — рослыми, светлоглазыми, могуче сложенными, с желтыми волосами. И все же мы признавали друг друга за людей… а вот Дети Ночи людьми в нашем понимании не были. Эти уродливые недомерки с желтой кожей и змеиными мордами… Сброд, дрянь!

Мой мозг чуть не лопался от ярости при мысли, что этой-то дрянью мне предстояло досыта накормить свой топор — и потом умереть. О-о-о!.. Невелика честь передавить множество змей, после чего испустить дух от укусов! Неутоленное бешенство желало скорее излиться на вызвавших мою ненависть, и, бредя вперед сквозь алый туман, волновавшийся перед глазами, я призывал в свидетели всех Богов, каких только знал, и клялся устроить змеелюдям такой кровавый разгром, что уцелевшие меня надолго запомнят!

Мое племя не станет воздавать мне почестей. Для этого оно слишком презирало Детей Ночи. Но те из карликов, что избегнут моего топора, станут вспоминать меня и содрогаться…

Так я твердил себе, бешено сжимая рукоять бронзового топора, вставленного в расщеп дубового топорища и крепко примотанного сыромятным ремнем…

И вот моего слуха коснулись звуки свистящей, шипящей речи, а обоняния достиг гадостный запах — вроде бы человеческий, но все-таки не совсем. Еще несколько мгновений — и я покинул густую тень леса, выйдя на широкое открытое пространство. Я никогда еще не видел поселений Детей. Передо мной было скопище земляных куполов с низкими дверными отверстиями, заглубленными в землю; грязные полуземлянки, о которых я когда-то слышал от стариков. Те же старики утверждали, будто жилища Детей соединялись подземными коридорами, так что деревня напоминала то ли муравейник, то ли сплетение змеиных нор. Не было ли там более длинных тоннелей с выходами далеко в стороне от селения? Оставалось только догадываться…

Перед куполами виднелась обширная толпа тварей. Они оживленно шипели, бормотали, несли какой-то вздор на своем языке.

Я загодя ускорил шаги и, вырвавшись из тени, помчался со всей скоростью, присущей моему быстроногому племени. Заметив приближение мстителя, плоскоголовые разразились криком. Я вылетел из леса — рослый, весь окровавленный, с пылающими глазами. Издав свирепый боевой клич, я швырнул в них отсеченную голову предводителя — и сам прыгнул следом, точно раненый тигр!

Вот теперь им больше некуда было бежать, негде спастись. Попытайся они укрыться в своих тоннелях, я ворвался бы за ними туда и преследовал бы их до самых недр преисподней. Они сообразили, что им оставалось только убить меня, — и сомкнулись вокруг, числом не менее сотни.

Я сражался, не мечтая о славе, как в бою против достойных врагов. Но древнее боевое бешенство, унаследованное от предков, кипело в моей крови, и запах крови и смерти щекотал мои ноздри.

Я не знаю, скольких убил. Я только помню, что они клубились вокруг меня и были подобны змее, опутавшей волка, а я рубил и рубил, пока не затупилось лезвие топора и он не превратился в простую дубину, но и тогда я продолжал сплющивать черепа, проламывать головы, крошить кости, разбрызгивать кровь и мозги, творя кровавую жертву Ил-маринену, богу племени Меча.

Кровь текла из полусотни ран, что нанесли мне враги, я почти ничего не видел из-за удара, пришедшегося по глазам, я почувствовал, как глубоко в пах мне вонзился каменный нож, а удар дубинки рассек кожу на голове. Я упал на колени, но, шатаясь, вновь поднялся. В густом багровом тумане плавали косоглазые, оскаленные в ухмылках, гнусные рожи врагов. Я ударил не целясь, точно умирающий тигр, — и еще несколько змеиных морд растеклись кровавыми пятнами.

Этот яростный удар заставил меня потерять равновесие, и тотчас татуированная лапа вцепилась мне в горло, а в ребра вошло кремневое лезвие и злобно провернулось в ране. Я вновь свалился под градом ударов, но тварь с ножом оказалась как раз подо мной — и моя левая рука нащупала шею врага и сломала ее, не дав гадине уползти.

Жизнь быстро покидала меня… Сквозь шипение и завывание Детей Ночи я внятно услышал голос Ил-маринена. И я упрямо поднялся еще раз — невзирая на сущий водоворот дубинок и копий. Теперь я уже совсем не мог видеть врагов. Я лишь чувствовал их удары и знал, что они совсем рядом. Покрепче утвердившись на ногах, я цепко перехватил скользкое от крови топорище… И, вновь призвав Ил-маринена, я высоко вознес топор и вложил всю силу в последний страшный удар. Должно быть, я умер прямо стоя, ибо ощущение падения мне не запомнилось. Прежде чем тьма и небытие окончательно захлестнули меня, я испытал последний миг свирепого восторга — черепа еще крошились под моими руками, я еще мог убивать…

…Я очнулся как от толчка. Я лежал, раскинувшись, в большом кресле, и Конрад брызгал на меня водой. Голова раскалывалась от боли, кожу на лице стянула полузасохшая струйка крови. Кироуэн, Тэверел и Клеменс взволнованно суетились вокруг… а Кетрик стоял прямо передо мной, еще держа в руках топорик и натянув на лицо выражение вежливого смятения, в котором, впрочем, не участвовали глаза.

При виде этих чертовых глаз меня вновь охватила багровая ярость.

— Ну вот, — говорил между тем Конрад. — Я же сказал, что сейчас он очнется. Подумаешь, легкий ушиб! Ему и покрепче доставалось, и ничего. Ну что, О’Доннел, как ты, в порядке?

Тут я растолкал их всех и, тихо зарычав от ненависти, бросился на Кетрика. Захваченный врасплох, он не имел возможности защититься. Мои руки сомкнулись у него на шее, и мы вместе упали, разнеся в щепы диван. Остальные разразились возгласами изумления и ужаса и бросились нас разнимать… Вернее — отрывать меня от моей жертвы, ибо косоватые глаза Кетрика уже лезли из орбит от удушья.

— Бога ради, О’Доннел! — силясь разомкнуть мою хватку, вскричал Конрад. — Что на тебя такое нашло? Кетрик совсем не хотел тебя ударить… Да отпусти же, идиот!

Невозможно передать словами гнев, обуявший меня. И это были мои друзья! Мужчины моего племени!.. Как же я клял и их, и их несчастную слепоту, пока они отдирали от горла Кетрика мои пальцы!.. Наконец он сел, пытаясь отдышаться и ощупывая синие пятна, оставленные моими руками. А я все бранился на чем свет стоит и рвался к нему, и, правду молвить, едва не расшвырял четверых державших меня.

— Глупцы!.. — кричал я. — Руки прочь! Пустите! Дайте мне исполнить долг перед племенем! Близорукие глупцы!.. Да какое мне дело до этого удара, что он нанес! Он и его народ творили худшие дела во тьме минувших веков! Глупцы, он помечен числом зверя, числом рептилии! Он из тех змеелюдей, которых мы искореняли много столетий назад! Я должен его растоптать, истребить, стереть с земли, чтобы он ее не поганил!..

Так я бредил, вырываясь, и Конрад шепнул Кетрику через плечо:

— Вон отсюда, скорей! Видишь, он не в себе… Поди прочь, пока он в помрачении чего похуже не натворил!

…И вот я смотрю на спящие склоны, на лес за дальними холмами — и размышляю. Каким-то образом случайный удар древнего каменного топора отбросил меня далеко в прошлое, в иную эпоху. Я в самом деле стал Ариарой, и, пока был им, ни о какой иной жизни я даже не подозревал. Сон? О нет, это был не сон… Это был шальной осколок реальности, в которой я, Джон О’Доннел, когда-то жил и погиб и в которую меня нечаянно занесло сквозь бездны времен. Эпохи подобны плохо подогнанным шестерням, скрежещущим во мраке. Редко — очень редко! — но все же случается, что их зубцы совпадают. Тогда части головоломки на мгновение складываются воедино, и людям удается бросить взгляд за пелену будничной слепоты, которую мы называем реальностью.

Будучи Джоном О’Доннелом, я в то же время был Ариарой, мечтавшим о славе на охоте, на пиру и на войне — и умершим на куче окровавленных вражеских тел… когда-то очень давно, в незапамятную эпоху. Когда же это могло произойти? И где?

На последний вопрос я могу вам ответить. Горы и реки изменяют свой облик, пейзажи становятся неузнаваемыми… но безлесных холмов перемены касаются в самую последнюю очередь. Я смотрю на них сегодня — и вспоминаю, и вижу их глазами не Джона О’Доннела, но Ариары. Они не слишком-то изменились. Лишь громадный лес съежился, а во многих местах и вовсе исчез. Но не подлежит сомнению, что именно здесь, на этих холмах жил, сражался и любил Ариара, а вон в том лесу встретил свою гибель. Кироуэн ошибался… Маленькие, смуглые, свирепые пикты не были самым первым народом, населившим острова. И до них здесь жили… да-да, те самые Дети Ночи. И мы уже знали о них, когда настал наш черед завоевывать земли, позже названные Британскими островами. Мы с ними встречались за много столетий до переселения. О них рассказывали наши легенды и мифы. И здесь, в Британии, мы вновь увидели Детей Ночи, потому что пикты не смогли их начисто уничтожить.

Да и пикты — кто бы что ни говорил по этому поводу — нас не так уж сильно опередили. Мы теснили их перед собой, продвигаясь вперед из дебрей Востока. Я, Ариара, знал стариков, хорошо помнивших этот путь, измерявшийся столетиями. Желтоволосые женщины рожали их среди лесов и степей. Становясь юношами, они шагали впереди переселенческих орд…

Что касается «когда», на этот вопрос ответить сложнее. Но я, Ариара, был совершенно точно арийцем, как и все мое племя. А оно было капелькой в одном из бесчисленных ручейков, распространивших по белому свету желтоволосых голубоглазых людей. Кельты были не первыми, кто явился в западную Европу. Я — Ариара — по крови и внешности соответствовал людям, разрушившим Рим, но моя ветвь была куда старше. Бодрствующий разум Джона О’Доннела не сохранил даже эха наречия, которым я пользовался, но я знал, что родной язык Ариары имел такое же отношение к древнекельтскому, как сам древнекельтский — к современному гэльскому.

…Ил-маринен! Я помню древнего бога, к которому взывал Ариара, — древнего, древнего бога, учившего людей обработке металлов. Тогда это была бронза. Ибо Ил-маринен являлся одним из основных арийских божеств, от которого произошла уйма других; в эпоху железа он был Виландом и Вулканом. Но для Ариары это был Ил-маринен.

А сам Ариара? Его племя являлось частицей множества, ибо племя Меча прибыло в Британию не в одиночку. Племя Реки жило здесь прежде нас, а племя Волка появилось позже. Они были арийцами, как и мы, — светлоглазыми, рослыми и белокурыми. Мы с ними воевали. Просто по свойству разных ветвей арийцев враждовать между собой. Так ахейцы дрались с дорийцами, так резали друг другу глотки кельты с германцами. Уместно вспомнить и эллинов с персами — это ведь некогда был единый народ, который столетия переселений разделили надвое. Их встреча, случившаяся через века, залила кровью и Грецию, и Малую Азию.

Поймите правильно: будучи Ариарой, я ничего этого, конечно, не знал. Ариара понятия не имел о вековых миграциях, волнах и ветвях своей расы. Я только знал, что мое племя живет здесь по праву завоевания, что сто лет назад мои предки обитали на широких равнинах где-то далеко на востоке, и там жило еще множество таких же свирепых, желтоволосых, светлоглазых людей, как я сам. Мои предки отправились на запад в ходе великой перекочевки. И в пути, сталкиваясь с людьми других рас и племен, мои соплеменники втаптывали их в пыль. А когда перед ними оказывались такие же светлоглазые и белобрысые, принадлежавшие то к более старым, то к более юным ветвям, — завязывался беспощадный яростный бой, диктуемый древним, лишенным всякой логики арийским обычаем. Вот что знал Ариара. И я, Джон О’Доннел, знающий так много и так мало по сравнению с я-Ариарой, сумел сложить воедино познания этих двух разных личностей и сделать выводы, которые наверняка удивили бы многих именитых историков и ученых.

Известный факт: в условиях мирной оседлости арийцы деградируют, причем быстро. Кочевой образ жизни — вот их стихия. Когда они садятся на землю и принимаются за сельское хозяйство, они своими руками прокладывают себе дорогу к упадку. Оградив же себя городскими стенами, арийцы тем самым подписывают себе приговор. Будучи Ариарой, я хорошо помнил рассказы стариков о том, как на путях великого кочевья сыны Меча обнаруживали деревни белокожих светловолосых людей, ушедших на запад многими веками ранее и отказавшихся от кочевой жизни, чтобы поселиться среди смуглых поедателей чеснока и, подобно им, добывать пропитание на земле. Старики рассказывали, какими мягкотелыми и слабыми оказывались те люди, как легко они уступали бронзовым клинкам племени Меча…

А теперь посмотрите-ка — разве не такова вся история сыновей ариев? Смотрите, как легко перс последовал за мидийцем, грек — за персом, римлянин — за греком… а за римлянином — и германец. А чуть позже путем германских племен проследовали и нордические — когда первые достаточно размякли, проведя столетие или около того в мирном безделье. И сделали своей добычей уже награбленное на юге.

Однако позвольте же наконец рассказать вам про Кетрика… Ха! У меня волоски сзади на шее встают дыбом от ненависти, стоит только произнести его имя!.. Ходячий атавизм? О да! Возврат к древнему, давно забытому физическому типу? Верно и это. Но не к типу какого-нибудь добропорядочного китайца или монгола позднейших времен. Датчане загнали его предков в холмы Уэльса; и вот там в какой-то несчастный день средневековой эпохи и подмешалась аборигенская струйка в чистую саксонскую кровь кельтского происхождения… чтобы долго, очень долго ничем себя не проявлять… Когда и как это могло произойти? Ни пикты, ни уэльские кельты никогда с Детьми Ночи не сочетались. Но среди тех наверняка нашлись уцелевшие; сброд, прятавшийся в угрюмых горах, пережил все времена и эпохи. Во дни Ариары они едва напоминали людей. Что же должна была сделать с ними еще тысяча лет вырождения и упадка?

Что за гнусная тень прокралась в замок Кетриков в какую-то позабытую ночь? Или выпрыгнула из тьмы, чтобы схватить женщину их рода, заплутавшую среди холмов?

Я едва могу заставить себя вообразить такую картину… Но мне совершенно точно известно: когда Кетрики поселились в Уэльсе, там еще водились пережитки отвратительной змеиной эпохи. А может, водятся и посейчас. Но это исчадие тьмы, носящее благородную фамилию Кетрик, отмечено знаком змеи — и мне не знать отдыха и покоя, пока оно не будет уничтожено. Ибо теперь я знаю, кто это есть на самом деле. Его дыхание поганит чистый воздух, а прикосновение оставляет на зеленой земле скользкий след. Звук шепелявого, шелестящего, шипящего голоса наполняет меня ужасом, а вид раскосых глаз будит в душе боевое безумие.

Ибо сам я происхожу из царственной расы. Существование таких, как он, — оскорбление и угроза для нас, оно сродни шипению змеи, прижатой сапогом, но еще не растоптанной. Моя раса — раса королей, хотя бы сейчас от беспрестанного прилития крови побежденных она и испытывала упадок. Эта-то кровь сделала темными мои волосы, а коже придала смуглость. Но величавую осанку и синие глаза царственного арийца я еще сохранил!

И, подобно предкам — подобно Ариаре, который давил ногами змееподобную дрянь, — я, Джон О’Доннел, искореню ползучую тварь, этого монстра, порожденного грязной капелькой рептильной крови, так долго дремавшей в чистых саксонских жилах, этого пережитка, продолжающего дразнить и тревожить сынов ариев. Кое-кто говорит, будто после удара по голове я чуточку повредился в рассудке; на самом деле все наоборот — тот удар открыл мне глаза, позволив узреть истину. Мой наследный враг часто в одиночку гуляет по пустошам, влекомый — пусть он сам того не осознает — древними побуждениями. Во время одной из таких прогулок наши пути обязательно пересекутся. И когда это произойдет, его гнусная шея хрустнет в моих руках — так же, как, будучи Ариарой, я ломал шеи нечистым порождениям ночи… давно, очень давно…

А потом пускай они хватают меня — и пускай уже мою шею сворачивает веревочная петля, если они пожелают. В отличие от моих друзей, я прозрел. И перед лицом древнейшего арийского бога я сохраню верность своему племени. И что за дело мне до суда слепцов?

Перевод М. Семеновой

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, апрель-май 1931-го.

В 1930 году Говард через посредство Фарнсворта Райта заочно познакомился с Лавкрафтом и, как и многие писатели «лавкрафтовского круга», попал под очарование вселенной Мифов Ктулху. «Дети Ночи» созданы без попыток подражать концептуальному стилю «затворника из Провиденса», но под очевидным его влиянием — с вероятными отсылками к историям Джека Лондона о «памяти предков» и реинкарнации. К подобным темам, а также к образам представителей вырождающихся человеческих цивилизаций Роберт Говард возвращался еще не раз.

В этом рассказе также впервые упоминается говардовская мистификация — книга «Невыразимые культы» (нем. Unaussprechlichen Kulten) некоего барона Фридриха Вильгельма фон Юнцта, ставшая одной из пяти основных «запрещенных книг» в Пантеоне «Мифов Ктулху», наряду с гораздо более известным «Некрономиконом», «Книгой Эйбона», “Cultes des Goules” («Культы упырей») и “De Vermis Mysteriis” («Таинства Червя»). В письме к своему школьному товарищу Тевису Клайду Смиту Роберт Говард упоминает о письме от Лавкрафта, полученном им на днях: «Получил письмо от Лавкрафта, в котором он, к моему большому огорчению, сообщает, что Ктулху, Р’льех, Юггот, Йог-Сотот и многие другие боги и места — всего лишь плоды его собственного воображения. Он пишет: “Все они упоминаются в трудах доктора де Кастро [имеются в виду написанные в соавторстве с Лавкрафтом рассказы Адольфо де Кастро «Электрический палач» и «Последний эксперимент»] лишь потому, что этот джентльмен — мой клиент; в его рассказы я вставил этих персонажей просто для смеха. Если кто-либо еще из моих клиентов опубликует свои произведения в “Weird Tales”, вы, наверное, найдете в них еще больше упоминаний о культе Ктулху и ему подобных. «Некрономикон» и араб Абдулла Аль-Хазред — тоже мои выдумки. Абдулла вообще мой любимый персонаж, я сам называл себя так, когда мне было пять лет и я был в восторге от «Тысячи и одной ночи» в переводе Эндрю Лонга”. <…> И я собираюсь спросить Лавкрафта, нельзя ли мне использовать его мифологию в моих рассказах — в качестве дани уважения, конечно…» (Техас, Кросс-Плейнс, сентябрь 1930 года). В этом письме хорошо видно, как он задумывается о вымышленных книгах вымышленных авторов. Итогом этих размышлений Роберта Ирвина Говарда стала его собственная вымышленная книга, впоследствии ставшая черной книгой “Unaussprechlichen Kulten”, — то есть «Невыразимые культы» в известной степени были собственным авторским аналогом лавкрафтовского «Некрономикона». Наиболее вероятным представляется, что у «Культов» был реальный прототип (как и у самого фон Юнцта) — в «Детях Ночи» кроме всего прочего упоминается английское издание 1796 года готического романа под названием “Horrid Mysteries” («Ужасные таинства») авторства маркиза фон Гроссе (1768–1847), немецкого авантюриста, журналиста и естествоиспытателя. Книга “Horrid Mysteries” повествует об ордене иллюминатов и о якобинской конспирологии. Оригинальный немецкий текст Карла Фридриха Августа Гроссе, под названием “Der Genius”, вышел в четырех томах в 1791–1795 годах в городе Халле (первое русскоязычное издание — в «Литературных памятниках» под названием «Гений», в переводе С. Шика, 2009). На английском языке книга “Der Genius” была издана в Лондоне в 1796 году, в издательстве «Минерва Пресс», в переводе немецкого лютеранского пастора Петера Вилля под названием “Horrid Mysteries: A Story from the German of the Marquis of Grosse” («Ужасные таинства: История из Германии маркиза Гроссе»). Примечательно, что Говарду книга очень нравилась, а вот Лавкрафт в своем эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» оценил фон Гроссе крайне низко, добавив, что роман «затянут и тяжеловесен». Говард оспаривал эту оценку Лавкрафта тем, что «Ужасные мистерии» были плохо переведены на английский; лондонские редакторы добавили туда много «скандальных деталей», дабы привлечь массового читателя, а немецкий оригинал был гораздо более талантливым. История эта напоминает детали литературной легенды научного труда фон Юнцта, который также был в свое время издан на английском языке в «коммерческом» варианте, скомпрометировавшем мистическую ценность «Невыразимых культов». Роман Карла Гроссе очень интересовал Говарда, он даже обсуждал его с Кларком Эштоном Смитом, что косвенно следует из переписки Смита с Лавкрафтом в 1931 году.

Повелитель Кольца

Входя в студию Джона Кирована, я был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на изнуренное лицо его гостя, красивого молодого человека.

— Здравствуйте, Кирован. Привет, Гордон. Давненько вас не видел. Как поживает Эвелин?

Не успели они и слова сказать, как я, не в силах сдерживать восторг, похвастал:

— Приготовьтесь, друзья: вы сейчас позеленеете от зависти! Я купил эту вещь у грабителя Ахмета Мехтуба, но она стоит тех денег, которые он с меня содрал. Взгляните!

Я извлек из-под пальто инкрустированный алмазами афганский кинжал — настоящее сокровище для собирателя древнего оружия.

Знавший о моем хобби Кирован проявил лишь вежливый интерес, но поведение Гордона меня просто шокировало. Он отпрыгнул со сдавленным возгласом, опрокинул стул, а потом стиснул кулаки и выкрикнул:

— Не приближайся, не то…

— В чем дело? — испуганно заговорил я, но тут Гордон, продемонстрировав совершенно неожиданную смену настроения, рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях. Его широкие плечи тряслись. — Он не пьян? — спросил я.

Кирован отрицательно покачал головой и, плеснув бренди в бокал, протянул его Гордону. Тот поднял несчастные глаза, схватил бокал и осушил одним глотком, как будто умирал от жажды. Затем встал и смущенно посмотрел на нас.

— Прошу прощения, О'Доннел, — сказал он. — Я очень испугался вашего кинжала.

— Ну… — произнес я в замешательстве. — Видимо, вы решили, что я хочу вас заколоть.

— Да, решил! — Видя недоумение на моем лице, он добавил: — На самом деле я так не думал — это был лишь слепой первобытный инстинкт человека, на которого идет охота.

У меня мороз пошел по коже от этих слов и отчаяния, с каким они были произнесены.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился я. — Охота? С какой стати? Разве вы совершили преступление?

— В этой жизни не совершал, — пробормотал он.

— Что вы имеете в виду?

— Возможно, гнусное преступление в предыдущей жизни.

— Чепуха! — фыркнул я.

— Вы так считаете?! — воскликнул уязвленный Гордон. — А вы когда-нибудь слышали о моем прадеде, сэре Ричарде Гордоне Аргайле?

— Разумеется. Но при чем тут…

— Вы видели его портрет? Разве я не похож на него?

— Отчего же, вполне, — признал я. — За исключением того, что вы кажетесь честным человеком, а он — хитрым и жестоким, уж извините…

— Он убил свою жену, — сказал Гордон. — Предположим, гипотеза о переселении душ верна. В таком случае почему бы не допустить, что за преступление, совершенное в одной жизни, можно понести наказание в другой?

— Вы считаете себя воплощением прадеда? В таком случае, раз он убил свою жену, следует ожидать, что Эвелин убьет вас. Фантастика! — заключил я с сарказмом в голосе. Представить жену Гордона — эту милую, нежную девочку — в роли убийцы невозможно.

Ответ меня ошеломил:

— На этой неделе жена трижды пыталась меня убить.

Ответить мне было нечего, и я беспомощно посмотрел на Джона Кирована. Он сидел в своей обычной позе, подперев сильными, красивыми руками подбородок. Лицо ничего не выражало, но темные глаза блестели от любопытства. В тишине гулко, как над ложем мертвеца, тикали часы.

— Гордон, расскажите все с самого начала, — попросил Кирован. Словно острый нож полоснул по стягивающей нас удавке напряжения — так подействовал его спокойный, ровный голос.

— Как вы знаете, со дня нашей свадьбы не прошло и года, — начал Гордон. — Говорят, не бывает идеальных семейных пар, но мы никогда не ссорились, Эвелин самая спокойная женщина на свете.

Но неделю назад случилось нечто из ряда вон выходящее. Проезжая по горной дороге, мы решили сделать остановку, вылезли из машины и стали собирать цветы. На краю тридцатифутового обрыва Эвелин вытянула руку, показывая мне цветы, которых особенно много растет у подножия холма. Я глянул вниз и едва успел подумать, смогу ли спуститься, как сорвался от сильного толчка в спину. Катясь по склону, я весь покрылся синяками и ссадинами, а костюм превратился в лохмотья. Будь обрыв отвесным, я бы сломал шею. Подняв голову, я увидел наверху насмерть перепуганную Эвелин.

«О, Джим! — воскликнула она. — Ты не ушибся? Как это случилось?» У меня едва не сорвалось с языка, что ее шутки заходят слишком далеко. Но тут мне пришло в голову, что она могла толкнуть меня случайно и сама того не заметить. Я ответил какой-то глупой остротой, и мы отправились домой. Там Эвелин смазала царапины йодом и пожурила меня за неосторожность. Я не стал спорить.

Через четыре дня я снова едва не погиб! Жена подъезжала к дому на автомобиле, а я шел по дорожке навстречу. Когда Эвелин приблизилась, я сошел на траву. Увидев меня, она улыбнулась и притормозила, словно хотела что-то сказать. И вдруг ее лицо исказилось, а нога надавила на акселератор. Машина рванулась ко мне, как живая, и только стремительный прыжок спас меня от смерти под колесами. Пронесясь по газону, машина врезалась в дерево. Я побежал, распахнул дверцу… Эвелин была невредима, но билась в истерике, лепеча сквозь слезы, что не справилась с управлением. Я отнес ее в дом и послал за доктором Доннелли. Осмотрев мою жену, он счел истерический припадок результатом испуга и потрясения.

Через полчаса Эвелин пришла в себя, но с тех пор наотрез отказывалась садиться за руль. Как ни странно, за меня Эвелин испугалась больше, чем за себя. Кажется, она смутно сознавала, что едва не задавила меня, но стоило завести об этом разговор, как у нее опять начиналась истерика. Я сделал вид, будто ее объяснение меня вполне устраивает, и она приняла это как должное! Но я-то видел, как она выкрутила баранку! Я знаю: она пыталась меня сбить, хотя одному Богу известно почему.

Я старался гнать от себя страшные мысли. Прежде я не замечал за ней нервозности, она всегда держалась спокойно и естественно. Но чем черт не шутит — вдруг моя жена подвержена приступам безумия? Кто из нас не испытал желания ни с того ни с сего прыгнуть с крыши высокого дома? А иногда хочется причинить кому-нибудь боль — просто так, без причины. Ты берешь пистолет и думаешь, как легко одним нажатием на спуск отправить к праотцам друга, который сидит напротив и улыбается. Разумеется, ты спохватываешься, если психически здоров и способен держать себя в руках. А если нет?

— Чепуха! — возразил я. — Эвелин выросла у меня на глазах. Если она захворала, это случилось уже после вашей свадьбы.

Наверное, не стоило этого говорить. Гордон сразу ухватился за мои слова.

— Да-да, верно, после свадьбы. Это проклятие! Черное жуткое проклятие выползло из прошлого, как змея! Говорю вам, когда-то я был Ричардом Гордоном, а она — Элизабет, моей… его женой!

Голос его упал до шепота, от которого оставался неприятный осадок в душе. Я вздрогнул: страшно смотреть на человека, совсем недавно блиставшего умом и вдруг превратившегося в безумца. Но как, почему это случилось с моим другом?

— Вы говорили о трех попытках, — тихо напомнил Кирован.

— Взгляните! — Гордон задрал рукав и показал повязку. — Нынче утром иду в ванную и вижу, что Эвелин собралась кроить платье моей лучшей бритвой. Как и большинство женщин, она не видит разницы между бритвой, кухонным ножом и ножницами. Слегка осерчав, я говорю: «Эвелин, сколько раз тебе повторять: не трогай мою бритву! Положи на место, я дам складной нож». — «Извини, Джим, — отвечает она. — Я не знала, что лезвие от этого тупится. Держи…» — и приближается ко мне с раскрытой бритвой в руке. Я хотел было взять, но тут словно внутренний голос шепнул: «Берегись!» Наверное, меня испугали ее глаза — такими они были в тот день, когда она едва меня не задавила. Короче говоря, прежде чем я перехватил ее запястье, Эвелин рассекла мне руку — а пыталась перерезать горло. Несколько мгновений она вырывалась, как дикий зверь, потом сдалась, и на лице появилось изумление, а бритва выпала из пальцев. Я отпустил ее и отошел. Эвелин едва держалась на ногах. Из раны на моей руке хлестала кровь, и я поплелся в уборную, но едва достал из аптечки бинт, как услышал испуганный крик жены и оказался в ее объятиях. «Джим! — причитала она. — Как тебя угораздило так сильно порезаться?»

Гордон тяжело вздохнул.

— Боюсь, на сей раз я не сдержался. «Хватит, Эвелин! — вырвалось у меня. — Не знаю, что на тебя нашло, но на этой неделе ты уже в третий раз пытаешься меня убить». Эвелин съежилась, как от удара, прижала ладони к груди и уставилась на меня, будто на призрак. Она молчала, а из меня слова лились потоком. Наконец я махнул рукой и отошел, а Эвелин осталась на месте, бледная и неподвижная, как мраморная статуя. Кое-как перевязав рану, я поехал к вам, поскольку не знал, что еще делать. Поймите, Кирован и О'Доннел… Это проклятие! Моя жена подвержена припадкам безумия… — Он сокрушенно покачал головой. — Нет, не могу поверить. Обычно у нее ясные и умные глаза. Но, пытаясь меня убить, она превращалась в маньяка. — Он с силой ударил кулаком о кулак. — И все же это не болезнь рассудка! Я работал в психиатрической лечебнице и насмотрелся на душевнобольных. Моя жена в здравом уме.

— В таком случае… — начал было я, но замолчал, встретясь с жестким взглядом Гордона.

— Остается одно, — заявил он. — Старое проклятие, которое легло на меня в те годы, когда я жил с сердцем чернее ада и творил зло, презрев законы божеские и человеческие. Эвелин знает это, к ней иногда возвращаются обрывки воспоминаний, и в такие минуты она становится Элизабет Дуглас, несчастной женой Ричарда Гордона, убитой им в порыве ревности.

Он опустил голову и закрыл лицо ладонями.

— Вы говорили, что у нее были необычные глаза, — нарушил Кирован наступившую тишину. — В них была злоба?

— Нет. Из них полностью исчезали жизнь и разум, зрачки превращались в пустые темные колодцы.

Кирован понимающе кивнул и задал странный вопрос:

— У вас есть враги?

— Если и есть, мне о них неизвестно.

— Вы забыли Джозефа Рюлока, — вмешался я. — Вряд ли этот хлыщ задался целью вас извести, но, будь у него возможность сделать это без особых усилий и риска, он бы ни секунды не раздумывал.

Обращенный на меня взгляд Кирована стал вдруг пронизывающим.

— Кто такой Джозеф Рюлок?

— Некий молодой щеголь. Он едва не увел у Гордона Эвелин, но она вовремя опомнилась. Свое поражение Рюлок воспринял очень болезненно. При всей своей обходительности это очень напористый и темпераментный человек, что принесло бы свои плоды, не пребывай он в вечной праздности и меланхолии.

— Не могу сказать о нем ничего плохого, — возразил щепетильный Гордон. — Наверняка он понимал, что Эвелин его не любит. Просто ей слегка вскружила голову романтичная латинская внешность этого чудака.

— Джим, я бы не назвал его внешность латинской, — возразил я. — Рюлок больше похож на уроженца Востока.

— Не пойму, при чем здесь Рюлок, — буркнул Гордон. Чувствовалось, что нервы у него на пределе. — С тех пор, как мы с Эвелин поженились, он относился к нам по-дружески. Неделю назад даже прислал ей кольцо — символ примирения и запоздалый свадебный подарок, так говорилось в приложенной записке. Еще он писал, что отказ Эвелин — не столько его беда, сколько ее. Самонадеянный осел!

— Кольцо? — Кирован оживился. — Что за кольцо?

— О, это фантастическая вещица — чешуйчатая медная змейка в три витка, кусающая себя за хвост. Вместо глаз у нее желтые алмазы. Думаю, он приобрел это кольцо в Венгрии.

— Он бывал в Венгрии?

Удивленно посмотрев на Кирована, Гордон ответил:

— Кажется, да. Говорят, Рюлок весь свет объездил. Он ведет жизнь избалованного миллионера, не докучая себе работой.

— Но знает он очень много, — вмешался я в разговор. — Я бывал у него несколько раз и признаюсь — ни у кого не видел такой библиотеки.

— Мы все спятили! — крикнул Гордон, вскочив с кресла. — Я-то надеялся получить помощь, а вместо этого сижу и перемываю косточки Джозефу Рюлоку. Придется идти к доктору Доннелли…

— Погодите. — Кирован удержал его за руку. — Если не возражаете, мы поедем к вам домой. Мне хотелось бы поговорить с вашей супругой.

Гордон молча пожал плечами. Испуганный, томимый мрачными предчувствиями, он не знал, что делать, и был рад любой поддержке.

До особняка Гордона мы добрались на его машине. В пути никто не проронил ни слова. Гордон сидел, погруженный в скорбные думы, а где блуждали мысли Кирована, я мог только догадываться.

Он походил на статую: загадочные темные глаза устремлены в одну точку, но не в пустоту, а в какой-то далекий, одному ему видимый мир.

Считая Кирована своим лучшим другом, я тем не менее очень мало знал о его прошлом. В мою жизнь он вторгся так же внезапно, как Джозеф Рюлок — в жизнь Эвелин Эш. Мы познакомились в клубе «Скиталец», где собираются те, кому не сидится дома, кому не по душе разъезженная колея жизни. В Кироване меня привлекали удивительная сила духа и потрясающая эрудиция. Ходили слухи, что он — отпрыск знатного ирландского рода, не поладивший со своей семьей и немало побродивший по свету.

Упомянув о Венгрии, Гордон заставил меня призадуматься. Иногда в наших беседах Кирован касался одного из эпизодов своей жизни. В Венгрии, как можно было догадаться по его намекам, он испытал боль обиды и горечь утраты. Но как это случилось, он не рассказывал.

Эвелин встретила нас в прихожей. Она держалась радушно, но в словах приветствия и жестах сквозило беспокойство. От меня не укрылась мольба во взгляде, устремленном на мужа. Это была стройная, красивая молодая женщина; ее ресницы чудно трепетали, а в черных глазах светились живые искорки. И это дитя пыталось убить своего любимого мужа? Какая чудовищная нелепость! Я вновь решил, что у Джеймса Гордона помутился рассудок.

Мы пытались завести непринужденную беседу, как советовал Кирован: давненько, мол, собирались к вам заглянуть, — но не обманули Эвелин. Разговор скоро стал натянутым, и наконец Кирован не вытерпел:

— Какое замечательное у вас кольцо, миссис Гордон. Можно взглянуть?

— Придется отдать его вместе с рукой, — улыбнулась Эвелин. — Сегодня пыталась снять — не получается.

Она протянула изящную белую руку. Кирован внимательно рассматривал металлическую змейку, обвившую палец Эвелин. Лицо его оставалось бесстрастным, тогда как я испытывал необъяснимое отвращение к этой потускневшей меди.

— Какая она жуткая! — с содроганием произнесла Эвелин. — Сначала мне понравилась, но теперь… Если удастся снять кольцо, я его верну Джозефу… мистеру Рюлоку.

Кирован хотел что-то сказать, но тут позвонили в дверь, и Гордон вскочил как ужаленный. Эвелин тоже быстро поднялась.

— Я встречу, Джим. Я знаю, кто это.

Вскоре она вернулась в сопровождении двух наших знакомых — доктора Доннелли, чьи упитанность, веселый нрав и громовой голос удачно сочетались с острым умом, и Билла Бэйнса — худого, жилистого и необычайно ехидного старика. Эти преданные друзья семьи Эш всюду бывали вместе. Доктор Доннелли вывел Эвелин в свет, а Бэйнс всегда был для нее дядей Билли.

— Добрый день, Джим! Добрый день, мистер Кирован, — проревел доктор. — О'Доннел, надеюсь, вы сегодня без огнестрельного оружия? В прошлый раз вы едва мне голову не снесли из «незаряженного» кремневого пистолета…

— Доктор Доннелли!

Мы все обернулись. С лицом белее мела Эвелин стояла возле широкого стола, опираясь на него обеими руками.

— Доктор Доннелли, — повторила она, с усилием выговаривая слова. — Я позвала вас и дядю Билли по той же причине, по которой Джим привел сюда мистера Кирована и Майкла. Произошло нечто страшное и непонятное. Между мной и Джимом выросла зловещая черная стена…

— Помилуй Бог! Девочка, что случилось? — встревожился Доннелли.

— Мой муж… — голос ее прервался, но она собралась с духом и договорила: — …обвинил меня в покушении на его жизнь.

Наступившую тишину прервал яростный рев Бэйнса, который замахнулся на Гордона трясущимся кулаком.

— Ах ты, сопливый щенок! Да я из тебя дух вышибу!

— Сядь, Билл! — Огромная ладонь Доннелли уперлась в грудь старика, и тот рухнул в кресло. — Сначала выясним, в чем дело. Продолжай, милая, — обратился он к Эвелин.

— Нам нужна помощь. Это бремя нам одним не по плечу. — На лице Эвелин промелькнула тень. — Сегодня утром Джим сильно порезал руку. Он уверяет, будто это сделала я. Не знаю. Я протянула ему бритву, и тут, кажется, мне стало плохо. Придя в себя, я увидела, что он промывает рану и… Он сказал, что это я его ударила.

— Что ты затеял, болван? — прорычал воинственный Бэйнс.

— Молчи! — рявкнул Доннелли и повернулся к Эвелин. — Милочка, тебе в самом деле стало плохо? На тебя это непохоже.

— В последние дни такое случалось. Впервые — когда мы были в горах и Джим сорвался с обрыва. Мы стояли на самом краю, и вдруг у меня потемнело в глазах, а когда я очнулась, он катился по склону. — Она опять вздрогнула. — Потом возле дома, когда я вела машину и врезалась в дерево. Помните, Джим вас вызывал?

Доктор Доннелли кивнул.

— Насколько мне известно, раньше у тебя не бывало обмороков.

— Но Джим утверждает, что с обрыва его столкнула я! — воскликнула Эвелин. — А еще пыталась задавить его и зарезать!

Доктор Доннелли повернулся к несчастному Гордону.

— Что скажешь, сынок?

— Суди меня Бог, если я лгу, — мрачно ответил Гордон.

— Ах ты, брехливый пес! — опять вспылил Бэйнс. — Вздумал развестись, почему не идти законным путем, без грязных уловок?

— Проклятие! — взревел Гордон. — Еще слово, и я тебе глотку разорву, старый…

Эвелин закричала. Схватив Бэйнса за лацканы сюртука, Доннелли швырнул его в кресло. На плечо Гордона легла твердая ладонь Кирована. Гордон поник.

— Эвелин, ты же знаешь, как я тебя люблю, — произнес он с дрожью в голосе. — Но если так пойдет дальше, я погибну, а ты…

— Не надо, не говори! — воскликнула она. — Я знаю, Джим, ты не умеешь лгать. Если ты утверждаешь, что я пыталась тебя убить, значит, так оно и было. Но клянусь, по своей воле я не могла этого сделать. Наверное, я схожу с ума! Вот почему мне снятся такие дикие, страшные сны…

— Что вам снилось, миссис Гордон? — спросил Кирован.

— Черная тварь, — пробормотала она. — Безликая, жуткая. Она гримасничала, бормотала и хватала меня обезьяньими лапами. Она снится каждую ночь, а днем я пытаюсь убить любимого человека. Я схожу с ума. Может быть, я уже обезумела, но не замечаю этого?

— Не волнуйся, милочка. — При всей своей искушенности в медицине Доннелли не сомневался, что имеет дело с самой заурядной женской истерией. Его деловитый голос немного успокоил Эвелин. — Не надо плакать, все будет в порядке, — добавил он, доставая из жилетного кармана толстую сигару. — Дай мне спички, девочка.

Она машинально похлопала ладонью по столу, а Гордон так же машинально подсказал:

— Эвелин, спички в ящике бюро.

Она выдвинула ящик и стала в нем рыться. Внезапно Гордон, охваченный страшным предчувствием, вскочил на ноги.

— Нет, нет! — вскричал он, побледнев. — Задвинь ящик! Не надо…

Как раз в этот момент она напряглась, нащупав какой-то предмет. При виде перемены с ее лицом мы все, даже Кирован, застыли на месте. Искорки разума в зрачках молодой женщины угасли, глаза ее стали такими, как описывал их Гордон, — пустыми и темными.

Эвелин выпрямилась, и на Гордона уставилось дуло пистолета. Грохнул выстрел. Покачнувшись, Гордон застонал и упал с залитым кровью лицом.

Несколько секунд Эвелин непонимающе глядела на него, держа в руке дымящийся пистолет. Затем наши уши резанул дикий крик:

— Боже, я его убила! Джим, Джим!

Она оказалась рядом с ним раньше всех, упала на колени и обхватила руками окровавленную голову мужа. Ее глаза были полны горя и страха. Вместе с Доннелли и Бэйнсом я бросился было к нашему злосчастному другу, но Кирован остановил меня, схватив за рукав.

— Оставьте, вы ему сейчас не поможете, — сказал он, кипя от гнева. — Мы охотники, а не врачи. Везите меня в дом Джозефа Рюлока!

Ни о чем не спрашивая, я выбежал из дому и уселся в автомобиль Гордона. В выражении лица моего спутника было нечто такое, что заставило меня безрассудно нажать на газ. Мы помчались, лавируя среди встречных и попутных машин. Я казался себе участником трагического спектакля и чувствовал приближение страшного финала.

Я резко затормозил возле высокого здания, на верхнем этаже которого в причудливо обставленных апартаментах жил Джозеф Рюлок. Казалось, нетерпение Кирована передалось даже лифту. В мгновение ока мы очутились наверху. Я указал на дверь в квартиру Рюлока; распахнув ее плечом, мой друг ворвался в прихожую. Я не отставал ни на шаг.

Рюлок лежал на диване в расшитом драконами шелковом китайском халате и, часто затягиваясь, курил сигарету. При нашем появлении он поспешно сел, опрокинув бокал вместе с ополовиненной бутылкой, стоявшей у него под рукой. Прежде чем Кирован успел заговорить, у меня вырвалось:

— Джеймс Гордон застрелен!

— Застрелен? Когда? Когда она его убила?

— Она? — Я удивился. — Откуда вам известно…

Но тут сильная рука Кирована оттеснила меня, и я заметил мелькнувшую на лице Рюлока тревогу. Они разительно отличались друг от друга, эти двое: высокий, бледный от гнева Кирован и стройный, смуглый, темноглазый, с сарацинской дугой сросшихся бровей Рюлок. Они обменялись ненавидящими взглядами.

— Ты не забыл меня, Йозеф Вралок? — Лишь железное самообладание помогало Кировану говорить спокойно. — Когда-то в Будапеште мы вместе пытались постичь тайны черной магии. Но я не рискнул переступить черту, а ты пошел дальше, погрузился в мерзкие глубины запретного оккультизма и дьявольщины. С той поры ты стал меня презирать и отнял у меня единственную женщину, которую я любил. С помощью злых чар ты совратил ее и затащил в свою зловонную трясину. С какой радостью я бы убил тебя, Йозеф Вралок, вампир по природе своей и по имени, — не будь ты надежно защищен колдовством. Но сегодня ты попался в собственную западню. — В голосе Кирована звучали громовые раскаты. От утонченности и культуры не осталось и следа, рядом со мной стоял свирепый первобытный человек, жаждущий крови ненавистного врага. — Ты пытался погубить Джеймса Гордона и его жену, которую тебе не удалось соблазнить. Ты…

Рюлок вдруг засмеялся, пожав плечами.

— Ты спятил! Я не видел Гордонов несколько недель. С чего ты взял, что я виноват в их семейных неладах?

— А ты не изменился: все так же лжив! — прорычал Кирован. — Повторить слова, сказанные тобой минуту назад? «Когда она его убила?» Ты ждал этой вести, Вралок. Приобщенный к колдовскому могуществу, ты знал: дьявольский план вот-вот осуществится. Но и не проговорись ты, я бы не сомневался, что гибель Гордона — твоих рук дело. Чтобы обо всем догадаться, достаточно было увидеть кольцо на пальце Эвелин, которое она не сумела снять. Это древнее кольцо Тот-Амона, будь оно проклято! Его с незапамятных времен передают из рук в руки злобные служители колдовских культов. Я знал, что кольцо теперь твое, знал, какие чудовищные обряды пришлось тебе пройти, чтобы завладеть им. Знания магии тебе было недостаточно, и ты вступил в сговор с Повелителем Кольца, черным первобытным духом из глубин ночи и веков. Здесь, в этой проклятой комнате, ты совершал гнусные ритуалы, стремясь отделить душу Эвелин Гордон от тела, а тело отдать во власть богопротивного эльфа из чуждой людям вселенной. Но Эвелин слишком чиста и добродетельна, она преданна своему мужу, и демон не смог завладеть ее телом. Лишь изредка и ненадолго удавалось ему вытеснить душу Эвелин в пустоту и занять ее место. Но и того оказалось достаточно, чтобы осуществить твой замысел. И все же не радуйся: отомстив за поражение, ты навлек на себя погибель.

Голос Кирована стал пронзительным, он едва не срывался на крик:

— Какую плату запросил демон, которого ты вызвал из Бездны? Ага, Йозеф Вралок, ты пятишься! Не ты один познал запретные тайны! Когда я в смятении и тоске покинул Венгрию, то вновь стал изучать черную магию, решив любой ценой изловить тебя, мерзкая гадина! Я побывал на развалинах Зимбабве, в дальних горах Внутренней Монголии, на безлюдных, покрытых джунглями островках южных морей. От всего, что я открыл и разгадал, меня с души воротило, и я навеки проклял оккультизм. Но я узнал о существовании черного духа, который по велению волшебника, владеющего кольцом, убивает людей руками их возлюбленных. Не мни себя властелином нечисти, Йозеф Вралок. Тебе не одолеть демона, которого ты разбудил!

Рюлок судорожно рванул воротник. Его лицо вдруг оказалось очень старым, словно с него упала маска.

— Лжешь! — прохрипел он. — Я не обещал ему свою душу.

— Нет, не лгу! — кричал разъяренный Кирован. — Я знаю, какую цену приходится платить тому, кто появляется из темных пучин. Взгляни! За твоей спиной в углу шевелится сатанинская тварь. Она смеется! Она глумится над тобой! Она сделала свое дело и пришла получить по счету!

— Нет! Нет! — завизжал Вралок, разрывая влажный ворот. От его самоуверенности не осталось и следа, на наших глазах этот человек превратился в ничтожество. — Я обещал ему душу… но не свою, а девчонки или Джеймса Гордона…

— Дурак! — напирал Кирован. — Зачем ему невинные души? Неужели ты не знаешь, что он над ними не властен? Демон мог убить молодоженов, но поработить их души он не в силах. Зато твоя черная душа для него — сущий клад, и он не откажется от такой добычи. Посмотри! Вот он, за твоей спиной!

Внезапно я ощутил неземной холод; по коже побежали мурашки. Можно ли объяснить то, что я увидел под гипнотическим воздействием слов Кирована? Не знаю. Можно ли объяснить игрой света и теней появление смутных контуров антропоморфа за спиной у Вралока? Сомневаюсь. Тень на стене росла, колыхалась, а Вралок все не оборачивался. Он глядел на Кирована, выпучив глаза; волосы у него на голове стояли дыбом, а по мертвенно-бледной коже струился пот. Меня бросило в дрожь от слов Кирована:

— Обернись, глупец! Я его вижу! Он пришел! Он здесь! Он стоит, разинув пасть в немом хохоте! Он тянет к тебе уродливые лапы!

Вралок круто повернулся, взвизгнул и закрыл голову руками. И тут же его затмила огромная черная тень, а Кирован схватил меня за руку и потащил прочь из богомерзкой комнаты.

* * *

В той же газете, что сообщила о несчастном случае в доме семьи Эш, хозяин которого, неосторожно обращаясь с заряженным револьвером, нанес себе поверхностное ранение в голову, говорилось о скоропостижной кончине Джозефа Рюлока, состоятельного и эксцентричного члена клуба «Скиталец». По мнению врачей, Рюлок умер от разрыва сердца.

Эти заметки я прочитал за завтраком, чашку за чашкой глотая черный кофе, который ставили передо мной все еще дрожащие руки хозяйки дома. Напротив меня сидел Кирован. Как всегда, у него отсутствовал аппетит. Мой друг был погружен в раздумья, заново переживая события давно минувших лет.

— Гипотеза о переселении душ, выдвинутая Гордоном, выглядела фантастично, — произнес я наконец. — Но то, что мы с вами увидели, еще более невероятно. Скажите, Кирован, вы меня тогда не загипнотизировали? Может быть, это ваши слова заставили меня увидеть черное чудище, которое возникло невесть откуда и вырвало душу Йозефа Вралока из живого тела?

Кирован отрицательно покачал головой.

— Неужели вы думаете, что такого негодяя можно убить гипнозом? Нет, О'Доннел. За пределами нашего восприятия обитают жуткие уродливые создания, воплощения космического зла. Вралока прикончила одна из этих тварей.

— Но почему? — допытывался я. — Если они и впрямь заключили сделку, тварь поступила нечестно. Ведь Джеймс Гордон не погиб, а только лишился чувств.

— Вралок об этом не знал, — ответил Кирован. — А я убедил его в том, что он попал в собственную ловушку и теперь обречен. Упав духом, он стал легкой добычей для твари. Демоны всегда ищут слабину в партнере. В отношениях с людьми обитатели Тьмы никогда не были особо щепетильны. Тот, кто заключит с ними сделку, обязательно останется внакладе.

— Какой безумный кошмар! — пробормотал я. — И все же, мне кажется, вы тоже приложили руку к кончине Йозефа Вралока.

— Не знаю, — задумчиво произнес Кирован. — Но, откровенно говоря, мне самому хочется верить, что Эвелин Гордон спасена не без моего участия… и что я в конце концов отомстил за девушку, погибшую много лет назад в далекой стране.

Перевод Г. Корчагина

Примечание

Рассказ написан в 1932 году. Первая публикация — в журнале “Weird Tales”, июнь 1934-го. Является вторым по дате написания рассказом, где фигурирует сквозной персонаж ирландец Джон Кирован, а также содержит хронологически третье (после «Детей Ночи» и «Черного камня») упоминание книги-мистификации барона фон Юнцта «Невыразимые культы».

Пламя Ашшурбанипала

Тщательно нацелив вороненый ствол «Ли-Энфилда», Яр Али воззвал к Аллаху, как подобает правоверному, и послал пулю в голову налетающему всаднику.

— Аллаху акбар! — возликовал здоровяк афганец и взмахнул оружием над головой. — Всевышний велик! Сахиб, я отправил в ад еще одного пса!

Его спутник, долговязый, жилистый Стив Клэрни, осторожно выглянул из окопа, который они вырыли в песке голыми руками.

— Неплохая работа, старина, — похвалил он. — Осталось четверо. Гляди-ка, они подались назад.

И правда, всадники в белых одеждах отъехали на расстояние, лишь самую малость превышающее дальность выстрела. Там они остановились, сбились в кучку. Похоже, совещались. На путешественников напали семеро, но винтовочные пули из песчаного окопа летели метко.

— Смотри, сахиб! Никак они решили, что мы им не по зубам!

Яр Али бесстрашно встал во весь рост, и вслед уезжающим всадникам понеслись оскорбительные слова. Один седок обернулся и пальнул, взметнув песок футах в тридцати перед ямой.

— Так стреляют только собачьи дети! — тоном превосходства заявил Яр Али. — Сахиб, ты видел, как мой свинец вышиб из седла того негодяя? Давай догоним остальных и перебьем!

Клэрни пропустил мимо ушей столь нелепый призыв. Афганец не может без бахвальства, такова уж его натура. Стив встал, отряхнул бриджи, посмотрел вдогонку всадникам — теперь лишь крапинкам на горизонте — и задумчиво проговорил:

— Эти парни едут так, будто что-то задумали. Трусы после хорошей взбучки удирают совсем по-другому.

— Верно, — здравомысленно согласился Яр Али; и куда только делась еще миг назад обуревавшая его кровожадность. — Отправились за подкреплением. Эти ястребы не из тех, кто легко отказывается от добычи. Сахиб Стив, надо бы нам поскорее убраться отсюда. Бандиты обернутся за пару часов или несколько дней — зависит от того, как далеко отсюда оазис их племени. Они непременно снова будут здесь. У нас есть жизнь и оружие — им нужно и то и другое.

Афганец выбросил из патронника стреляную гильзу и перезарядил винтовку.

— Последний патрон, сахиб.

Клэрни кивнул:

— И у меня три штуки.

Искать боеприпасы на трупах было бесполезно — уцелевшие разбойники, прежде чем ретироваться, обшарили своих павших товарищей. Стив встряхнул флягу: воды осталось мало. Он знал, что у Яра Али ее чуть больше. Дородному афридию, выросшему в жарких бесплодных краях, требовалось меньше воды, чем американцу, хотя тот был поджарым и жилистым, как волк.

Клэрни свинтил колпачок с фляги. Делая скупые глотки, он восстанавливал в памяти цепь событий, которая привела его в этот дикий край.

Двое странников, искателей приключений, оказались вместе по воле случая, и теперь их связывала глубокая взаимная приязнь. Свой поход Стив и Яр Али начали в Индии, пересекли Туркестан, а затем Персию. Очень необычная получилась у них команда — и способная на многое. В каждом жила неуемная тяга к странствиям, каждый стремился к вожделенной цели. Они внушали себе, и довольно успешно, что разыскивают таинственное, неведомое миру сокровище. Может, горшок с золотом, зарытый у края еще не родившейся радуги?

В древнем Ширазе компаньоны услышали легенду о Пламени Ашшурбанипала. Дряхлый персидский купец сам едва ли верил в то, о чем рассказывал путникам. В далекой юности повстречал он безумца, с чьих лепечущих полубессмыслицу уст сорвалось это название. Тогда, пятьдесят лет назад, юный перс путешествовал с караваном скупщиков жемчуга по южному берегу Персидского залива. Услышав там легенду о редчайшей жемчужине, хоронящейся в сердце пустыни, торговцы вознамерились ее отыскать. Драгоценность, якобы поднятую с морского дна ныряльщиком и украденную шейхом одного из тамошних племен, они не нашли, зато встретили по дороге турка с пулей в бедре, едва живого от голода, жажды и кровопотери. В предсмертном бреду он говорил, что далеко на западе, среди ползучих песков, стоит безмолвный и безлюдный город из черного камня. А еще этот человек рассказал о пламенеющем самоцвете, который сжимают костлявые пальцы сидящего на древнем троне мертвеца. Турок не осмелился забрать камень. По его словам, в том городе царит необъяснимый ужас. Этот ужас, да еще жажда изгнали пришельца обратно в пустыню, и там он повстречал бедуинов. Они-то и ранили его. Турку все же удалось оторваться от преследователей, но он насмерть загнал коня.

Злополучный охотник за сокровищем испустил дух, не успев рассказать, как ему удалось добраться до мистического города. Но старый купец полагал, что этот человек пришел в Черный Город с севера. Скорее всего, дезертир из турецкой армии предпринял отчаянную попытку достичь залива.

Караванщики не рискнули пойти вглубь пустыни на поиски города. По словам старца, они были убеждены, что это древнее-предревнее обиталище зла, о котором упоминается в «Некрономиконе» безумного араба Аль-Хазреда, — град мертвых, в незапамятные времена зачарованный гнусными чарами. В легендах можно найти смутные упоминания о нем. Арабы называют его Белед-эль-Джинном, Городом Демонов, а турки — Кара-Шехром, Черным Городом. Светящийся же камень зачарован, он когда-то принадлежал царю, которого греки именовали Сарданапалом, а семитские племена — Ашшурбанипалом.

Восток богат на мифы, сказки и небылицы, их тысячи и тысячи, — какой только чепухи не услышишь! Но Стива эта история совершенно заворожила, и он убедил себя, что в ней сплошная правда, — а значит, у него и Яра Али появился шанс найти тот заветный горшочек у радуги. До афганца же и раньше доходили слухи о городе среди песков. Их приносили караваны, что шли на восток по холмам Персии и пустыням Туркестана, а затем пересекали страну великих гор. То были туманные и обрывочные упоминания — словно далекий шепот черного города джиннов, таящегося в мареве зачарованной пустыни.

И вот компаньоны пустились по следу легенды. Они вышли из Шираза, и добрались до деревни на арабском берегу Персидского залива, и там кое-что узнали от человека, который в молодости промышлял ловлей жемчуга, а на склоне лет сделался разговорчивым. Старик узнал немало легенд от побывавших в его деревне гостей из ближних и дальних племен, а до этих племен добирались вести от диких кочевников. Снова Стив и Яр Али услышали рассказ о Черном Городе с исполинскими каменными статуями зверей и о скелете султана с блистающим камнем в руке.

Вот тогда-то, молча кляня себя за безрассудство, и решил Стив добраться до этого города, а Яр Али, твердо веривший, что все на свете происходит по промыслу Всевышнего, согласился сопровождать друга. Оставшихся денег как раз хватило на двух ездовых верблюдов и скромный запас пищи. Карту заменяли россказни о предполагаемом местонахождении Кара-Шехра. А что еще нужно авантюристам, чтобы очертя голову ринуться в неизвестность?

День за днем преодолевали компаньоны трудный путь, погоняя измученных животных, экономя пищу и воду. А когда забрались в самую глубь пустыни, на них обрушилась слепящая песчаная буря. Тогда-то и лишились они верблюдов. Дальше шли пешком, увязая в песке, изнемогая под палящим солнцем, мучительно отмеряя долгие мили. Теперь жизнь зависела от воды в быстро пустеющих флягах и пищи, которую Яр Али нес в суме. Друзья уже не мечтали разыскать мифический город, просто брели наугад и чаяли наткнуться на источник. Знали, что невозможно добраться пешком до ближайшего оазиса, оставшегося позади. Шагать вперед и надеяться на чудо — отчаянный выбор, но другого все равно не было.

А потом из дымки на горизонте вынырнули ястребы пустыни и напали на путешественников. Те наскоро вырыли мелкий окоп; завязалась перестрелка. Дикие всадники носились кругами во весь опор, пули залетали в импровизированное укрепление, швыряли обороняющимся в глаза песок, вырывали клочья из одежды. Но благодаря случайности обошлось без ранений. «Единственная наша удача», — отметил Стив, кляня себя на все корки. Дернул же его черт пуститься в безумную авантюру! Мыслимое ли дело — вдвоем отправиться в пустыню и вернуться оттуда живыми, уже не говоря о том, чтобы вырвать из ее бездонного чрева тайны веков! А эти бредни о мертвом городе, о скелете, сжимающем в руке пламенный камень! Как же можно было соблазниться такой чепухой?! «Не иначе, у меня тогда был помрачен разум», — решил американец.

Получается, что лишения и опасности — отличное лекарство для рассудка.

— Ладно, старина, — сказал Стив, поднимая винтовку. — В путь. Может, мы умрем от жажды или нас подстрелят разбойники, но все равно надо идти. Здесь мы уж точно ничего хорошего не дождемся.

— Аллах милостив, — весело согласился Яр Али. — Солнце садится, скоро за нас возьмется ночной холод. Может, все-таки удастся найти воду. Взгляни, сахиб: на юге меняется земля.

Клэрни притенил ладонью глаза от закатных лучей. Впереди он увидел несколько миль голой равнины, а дальше и впрямь местность становилась пересеченной. Тут и там угадывались всхолмья.

Американец повесил винтовку на плечо и тяжело вздохнул.

— Идем вперед, если не хотим стать кормом для стервятников.

Солнце опустилось за горизонт, взошла луна, затопила пустыню призрачным серебром. Кругом мерцали песчаные волны, словно в один миг окоченело море. Стив, жестоко страдающий от жажды и не смеющий ее до конца утолить, тихо бранился. Пустыня под луной прекрасна, но это красота коварной нимфы, завлекающей мужчин в смертельную западню.

«Глупец, самонадеянный авантюрист!» — повторял изнуренный мозг снова и снова.

Стив едва переставлял ноги, и с каждым его шагом драгоценный камень по имени Пламя Ашшурбанипала все дальше отступал в лабиринты нереального. Окружающая путников пустыня утрачивала свою материальность, она превращалась в море серого тумана, море, в чьих глубинах дремлют минувшие тысячелетия и исчезнувшие цивилизации.

Клэрни оступился и выругался: он что, уже с ног валится? Яр Али шагал как ни в чем не бывало, горец вообще казался неутомимым, и Стив, сжав зубы, заставил себя брести из последних сил. Путешественники наконец добрались до пересеченной местности, и сразу стало труднее идти. Земля была покрыта мелкими ложбинами и узкими оврагами, словно некий разъяренный великан беспорядочно иссек ее ножом. Большинство этих углублений почти до краев полнились песком. И никаких признаков воды.

— Здесь когда-то был оазис, — определил Яр Али. — Его, как и многие города Туркестана, погубили пески. Лишь Аллах ведает, сколько веков назад это случилось.

Они поплелись дальше, точно мертвецы по блеклой долине смерти.

Луна, склоняясь к горизонту, окрасилась в зловещий багрец. На равнине поселились ночные тени. Все же до воцарения кромешной мглы путникам удалось достичь того места, откуда было видно, что лежит за участком пересеченного рельефа. Теперь даже двужильный афганец с трудом передвигал широченные ступни, а Стив держался лишь ценой невероятного напряжения воли.

Наконец они взобрались с северной стороны на невысокий кряж. Дальше к югу простирался пологий склон.

— Привал, — распорядился Стив. — Нет ни капли воды в этом аду, а значит, нет и смысла тащиться дальше. У меня ноги, что твои ружейные стволы, совсем не гнутся. Вот подходящий уступ, он человеку по плечо и обращен к югу. Можно переночевать под его прикрытием.

— Сахиб Стив, а кто караулит первым?

— Никто, — ответил Клэрни. — Обойдемся без караула. Если нам спящим арабы перережут глотку, так даже лучше. Все равно мы уже покойники.

Сделав этот оптимистический вывод, Клэрни с оханьем и кряхтеньем улегся на мягкий песок. Но Яр Али остался на ногах. Чуть наклонясь вперед, он вглядывался в коварную мглу, что превратила многозвездный небосвод в колодец, наполненный туманами и тенями.

— Там на южном горизонте что-то есть, — встревоженно пробормотал он. — Холм? Отсюда не разобрать. А может, просто мерещится.

— Уже видишь миражи? — раздраженно проговорил Стив. — Ложись спать.

И с этими словами он сам провалился в сон.

Его разбудило яркое солнце. Он сел, зевнул, и тотчас о себе напомнила жажда. Клэрни взял флягу, смочил губы. Остался один глоток. Яр Али все еще спал. Взгляд Стива добрался до южного горизонта. Американец вздрогнул, а в следующий миг толкнул ногой афганца.

— Эй, проснись! Али, похоже, ты вчера видел не мираж. Вон он, твой холм. И до чего же странно выглядит…

Афридий пробудился, как дикий зверь: миг — и сна ни в одном глазу. Рука скользнула к длинному кинжалу, взгляд пробежался по окоему в поисках врагов. Затем глаза обратились в ту сторону, куда показывал пальцем Стив, и тотчас полезли на лоб.

— Ля иляха илля Аллах! — воскликнул он. — Мы в стране джиннов! Это не холм, а каменный город среди песков!

Стив взвился на ноги — словно распрямилась стальная пружина. Затаив дыхание вгляделся, а через мгновение из его горла вырвался дикий крик. Прямо из-под ног вниз уходил широкий и ровный склон, а вдали, за этой желтой гладью, постепенно обретал форму «холм» — словно мираж вырастал из ползучих песков. Стив уже различал высокие неровные стены, массивные укрепления. И всюду заползал песок; будто щупальца живой, чуткой твари, он взбирался на стены, смягчал изломанные контуры. Неудивительно, что путешественники сначала приняли этот город за возвышенность.

— Кара-Шехр! — воскликнул донельзя взволнованный Клэрни. — Белед-эль-Джинн, Город Мертвых. Значит, это все-таки не морок, не сказка! Мы его нашли! Клянусь небом, мы его разыскали! Вперед!

Яр Али не разделял восторгов товарища. Он озабоченно покачал головой и что-то пробормотал насчет злобных демонов, но все же пошел следом. При виде руин Стив забыл про голод, жажду и усталость, от которой не избавился, проспав несколько часов. Он бежал со всех ног, презрев крепнущую жару; глаза светились исследовательским азартом. Нет, не только мечта о легендарном сокровище, не одно лишь стремление разбогатеть заставляло Стива рисковать жизнью в этих мрачных дебрях. Он нес многовековое бремя белого человека, в глубине его души дремало желание познать все тайны мира; разбуженное древними легендами, желание это сделалось нестерпимым.

Путешественники пересекли гладкий склон, что отделял погибший оазис от города, и полуразрушенные стены приобрели четкую рельефность; они как будто врастали в утреннее небо. Похоже, здесь все было построено из огромных блоков черного камня, но определить высоту стен не представлялось возможным, слишком много намело к ним песка. Он похоронил под собой обломки, заполнил многочисленные бреши.

Солнце достигло зенита, и жажда грозилась одолеть искательский раж, но Стив героически терпел мучения. У него запеклись, распухли губы, и все же он решил беречь последний глоток воды, пока не окажется на руинах. Яр Али поднес ко рту собственную флягу, но лишь увлажнил губы. Оставшуюся воду он предложил другу. Стив отрицательно мотнул головой, упорно шагая к цели. Посреди дня в убийственной жаре они добрались до стены, прошли через широкий пролом и увидели мертвый город.

Вездесущий песок затопил древние улицы, придал фантастические формы огромным рухнувшим колоннам. И так давно царила здесь разруха, так долго душила Кара-Шехр песчаными щупальцами пустыня, что о первоначальной его планировке можно было теперь лишь догадываться. Кругом наметенный песок да крошащийся камень, и над развалинами невидимым облаком висит аура древности.

Но прямо перед путешественниками лежала широкая улица; пескам и ветрам, этим губительным орудиям времени, не удалось стереть ее с лица земли. По сторонам улицы выстроились исполинские колонны. Они не казались особенно высокими из-за песка, в котором утонули их основания, но явно были чрезвычайно массивными. Венчала каждую колонну статуя, вырубленная из цельного камня, — огромная, зловещая, объединяющая человеческие черты со звериными. Скульптуры эти добавляли мрачности городским руинам.

Стив, увидев изваяния, ахнул:

— Крылатые быки Ниневии! Бычьи тела, человеческие головы! Али, клянусь всеми святыми, старые легенды не лгут, этот город возведен ассирийцами! Все правда, от первого слова до последнего! Должно быть, когда вавилоняне разрушили Ассирию, ее жители перебрались сюда! Я видел восстановленные постройки древней Ниневии, они точные копии здешних! Взгляни!

Он указал на другой конец улицы, на колоссальное, жуткого вида сооружение, чьи колонны и стены из черного камня устояли под натиском ветров и песков. Желтое ползучее море упиралось в фундамент, затекало в дверные проемы, но ему понадобятся еще тысячи и тысячи лет, чтобы затопить все здание.

— Логово демонов! — В голосе Яра Али угадывался страх.

— Храм Ваала! — возразил Стив. — Идем! Боюсь, здесь все дворцы и храмы засыпаны песком, и нам придется копать, чтобы добраться до самоцвета.

— Что проку, если и докопаемся? — прошептал Яр Али. — Все равно мы здесь погибнем.

— Похоже на то. — Стив откупорил флягу. — Давай допьем воду. Одно хорошо — арабы нам сейчас не опасны. Слишком они суеверны, чтобы сунуться в этот город. Наверное, жить нам осталось всего ничего, но давай все же разыщем Пламя Ашшурбанипала. Я хочу держать его в руке, отдавая Богу душу. Может, через несколько веков какой-нибудь удачливый искатель приключений наткнется на наши кости. Кем бы ни был этот парень, пусть камень достанется ему.

Высказав невеселое пожелание, Клэрни осушил свою флягу, и Яр Али последовал его примеру. Они сыграли последним козырем, а что будет дальше, пусть решит Всевышний.

Путники зашагали по широкой улице, и Яр Али, которого не устрашил бы никакой враг в облике человеческом, опасливо поглядывал вправо и влево, словно ожидал, что из-за колонны вдруг высунется кошмарная ухмыляющаяся башка. Стив всей кожей ощущал зловещую древность города. Пожалуй, он бы не удивился, если бы вдруг донесся грохот колесниц бронзового века или грозный рев медных рогов. «В мертвых городах, — подумалось ему, — безмолвие давит на психику сильнее, чем в открытой пустыне».

Они приблизились к порталам храма. По бокам проема высились ряды мощных колонн, а на пороге песка накопилось по лодыжку. От высоких и тяжелых дверей остался только покосившийся бронзовый переплет, полированное же дерево сгнило в незапамятные времена. Путешественники вошли в заполненный туманным сумраком огромный зал, чей темный каменный свод поддерживали колонны, как древесные стволы — лесную кровлю. Вся эта архитектура наводила благоговение, и дух захватывало от такой роскоши и величия, а на ум шли мысли о неких угрюмых великанах, построивших обитель для своих суровых кумиров.

Яр Али ступал осторожно, словно боялся разбудить этих богов. Стив, не разделявший суеверий афридия, тем не менее робел перед мрачным величием храма. Как будто чьи-то недобрые длани тяжко легли на душу.

На полу, обильно устланном пылью, не было видно никаких следов. Прошло уже полвека с того дня, как по этим тихим залам пробежал охваченный ужасом, преследуемый демонами турок. Что же до бедуинов, то понятно, почему эти суеверные дети пустыни сторонятся призрачного города. Он и впрямь населен призраками — пусть не людей, но утраченной пышности и могущества.

Пока компаньоны брели по песку через казавшийся бесконечным зал, у Стива в голове роились вопросы. Как удалось ассирийцам, бежавшим от мятежа, построить этот город? Как они ухитрились пересечь враждебную страну? Ведь Вавилон находился между Ассирией и Аравийской пустыней. А впрочем, куда еще они могли податься? На западе лежала Сирия и море, север и восток кишели «непокорными мидянами», этими свирепыми ариями, что помогли Вавилону повергнуть в прах его врага. Стив предположил, что Кара-Шехр, или как там на самом деле назывался город в далекие времена, еще до падения ассирийской империи был построен в качестве ее форпоста на приграничной территории, и впоследствии сюда перебрались уцелевшие ассирийцы. Судя по всему, Кара-Шехр пережил Ниневию на несколько столетий. Конечно же, сей загадочный град-отшельник был наглухо отрезан от остального мира. И Яр Али, безусловно, прав: когда-то это была плодородная страна с обеспеченными водой оазисами. На том пройденном ночью участке пересеченной местности остались следы карьеров, где добывался камень для строительства города.

Что же стало причиной падения Кара-Шехра? Может, ползучий песок засыпал источники, и людям пришлось их оставить? Явилась ли беда извне, зародилась ли в этих стенах? Погубила жителей гражданская война или их вырезали могущественные враги, напав из пустыни? Клэрни покачал головой, теряясь в догадках. Ответы на его вопросы таятся в лабиринте минувших веков.

— Аллаху акбар!

Они наконец добрались до противоположного конца сумрачного зала и увидели грандиозный алтарь, за которым угадывались черты древнего бога, черты звериные, страшные. Стив узнал чудовищный облик и пожал плечами: да, это Ваал. Когда-то здесь, на чернокаменном алтаре, ему отдавали свое окровавленное сердце бесчисленные вопящие, корчащиеся жертвы. Неописуемая жестокость, самое лютое зверство — вот чем полна душа демонического города, и эту адскую сущность олицетворяет идол Ваала.

«Да уж, — подумал Стив, — строители Ниневии и Кара-Шехра мало похожи на нас, современных людей. Тогдашние культура и искусство, при всей их помпезности и монументальности, с нашей точки зрения напрочь лишены человечности. Архитектура не радует глаз, а, напротив, вызывает отвращение. Конечно, надо отдать должное высокому мастерству зодчих, но мрачность и жестокость, которой дышат эти массивные сооружения, кажутся непостижимыми».

Компаньоны обнаружили в стене возле идола узкую дверь и прошли через ряд просторных, темных, пыльных комнат с колоннами. Шагая в сером призрачном свете, они добрались до широкой лестницы; массивные каменные ступени вели вверх и там исчезали во мраке. Перед этими ступенями Яр Али остановился.

— Сахиб, разумно ли будет идти дальше? — пробормотал он.

Клэрни понял, о чем думает афганец, и задержался, хоть и горел нетерпением.

— Считаешь, нам не надо подниматься по этой лестнице?

— У нее такой зловещий вид… Куда она ведет, в какие чертоги безмолвного ужаса? Джинны, что селятся в брошенных домах, обычно хоронятся в верхних покоях. В любой момент демон может накинуться и отгрызть нам головы.

— Мы все равно обречены, — проворчал Стив. — Но давай поступим так: ты вернешься в зал и постережешь, а то не ровен час явятся арабы, ну, а я поднимусь.

— Что толку следить за ветром на горизонте? — мрачно отозвался афридий, взяв ружье на изготовку и проверив, легко ли выходит из ножен длинный клинок. — Никакие бедуины сюда не придут. Пошли, сахиб. Ты сумасшедший, как и все франки, но я не отпущу тебя одного к джиннам.

Компаньоны двинулись вверх по массивному лестничному маршу, и при каждом шаге стопа полностью тонула в вековой пыли. Подъем казался бесконечным. Они взбирались на невероятную высоту. Внизу пространство давно заполнилось туманной мглой.

— Сахиб, мы слепо бредем навстречу року, — тихо проговорил Яр Али. — Ля иляха илля ллах Мухаммад расулю-Ллах! Я чую присутствие спящего зла. И сдается, больше никогда мне не услышать голос ветра на родном Хайберском перевале.

Стив не ответил. Ему тоже не нравилось дыхание тишины в этом доисторическом храме. Не нравился и серый призрачный свет, сочившийся непонятно откуда. Наверху отступил мрак, и компаньоны вошли в огромный круглый зал, тускло осиянный лучами, которые проникали через отверстия в высоком своде. Но были и другие лучи, вносившие свою лепту в освещение. С уст Стива сорвался возглас, и ему вторил крик Яра Али.

Друзья стояли на последней ступеньке широкой лестницы перед просторным залом с плитчатым полом и голыми черными стенами. В центре зала массивные ступеньки, покрытые вездесущим песком, примыкали к каменному возвышению, и на этом возвышении стоял мраморный трон. Над троном мерцал неестественный свет, и путешественники, увидев его источник, благоговейно ахнули. Там на престоле развалился человеческий скелет, почти бесформенная масса гнилых костей. На широком мраморном подлокотнике лежала вытянутая рука, и в ее мертвой хватке пульсировал, содрогался, как живое существо, небывалой величины красный самоцвет.

Пламя Ашшурбанипала!

Даже найдя забытый город, Стив не отваживался поверить, что они разыщут и драгоценный камень — или что тот хотя бы существует в действительности. Но как теперь усомниться в увиденном собственными глазами? Глазами, в которые льется невероятный злой свет?

С неистовым криком Стив устремился к возвышению, взбежал по ступенькам к трону. Яр Али, следовавший по пятам, остановил в последний момент его руку, не позволил схватить драгоценность.

— Постой, сахиб! — воскликнул магометанский богатырь. — Не спеши! На древних сокровищах всегда лежит проклятие, а эта вещь, несомненно, проклята трижды! Иначе как бы она оставалась здесь, в стране грабителей, нетронутой тьму веков? Не дело это — тревожить достояние мертвых.

— Чепуха! — фыркнул американец. — Предрассудки! Бедуины страшатся мифов, которые у них передаются из поколения в поколение. Вдобавок жители пустыни, кочевники, всегда недолюбливали города, и мы с тобой знаем, что этот город, пока был жив, приобрел дурную репутацию. Кроме бедуинов, его до нас видел только тот турок, а он, должно быть, помешался от пережитого в дороге. Кости могут принадлежать упомянутому в легенде царю — сухой воздух пустыни способен хранить мощи вечно. Но вряд ли это монарх. Скорее всего, простой ассириец или даже араб. Нищий бродяга завладел камнем, а затем помер на троне по той или иной неизвестной причине.

Его слова едва доходили до сознания афганца. Тот неподвижно взирал на Пламя Ашшурбанипала — так загипнотизированная птица смотрит в змеиный глаз.

— Сахиб, — прошептал он, — что же это за диво? Уж точно руки смертного нипочем бы не создали такую вещь. Смотри, как она вздрагивает, как бьется — ни дать ни взять сердце кобры!

Американец смотрел, и его самого пробирала странная тревога. Он знал толк в драгоценностях, однако подобного камня не видел никогда. Поначалу предположил, что это чудо-рубин из легенд. А теперь вовсе не был в этом уверен да вдобавок с опаской подозревал, что Яр Али прав: сей камень ненормального, неестественного происхождения. И не определить, в какой манере он обточен, а до чего же ярко светится — нельзя смотреть долго в этот огонь…

Да и вся обстановка здесь явно не предназначена для успокоения нервов. Толстый слой пыли говорит о древности и забвении, серый сумрак бередит чувство нереальности, а мощные черные стены, возвышаясь угрюмо, будто намекают на замурованные в них клады.

— Берем камень и уходим, — пробормотал Стив, поддаваясь несвойственной ему панике.

— Погоди! — У Яра Али сверкали глаза, хотя он не на самоцвет смотрел, а ощупывал взглядом стены. — Мы мухи в паутине! Сахиб, клянусь Аллахом, в этом городе ужасов затаились не только призраки былых чудовищ! Я ощущаю присутствие зла. Со мной такое бывало и раньше — в джунглях перед норой с хоронящимся во тьме питоном, в храме тугов-душителей, готовых наброситься на нас из укрытий. И теперь то же ощущение, только десятикратно сильнее!

У Стива волосы встали дыбом. Яр Али — тертый калач, он бы не поддался беспричинному страху. Американец хорошо помнил те события, помнил и другие случаи, когда телепатический инстинкт предупреждал друга об опасности за миг до того, как она становилась видимой или слышимой.

— О чем ты, Яр Али? — прошептал Стив.

Афганец молча покачал головой. Его глаза были полны мистического света, разум пытался истолковать смутные оккультные предостережения подсознания.

— Не знаю… Одно могу сказать: враг рядом. Он очень древний и жестокий. Наверное…

Он умолк и резко повернулся кругом, из глаз исчезло загадочное сияние, сменившись волчьим блеском тревоги и подозрительности.

— Внемли, сахиб! — рявкнул он. — По лестнице взбираются привидения или мертвецы.

Стив окоченел — его слух уловил крадущиеся шаги обутых в сандалии ног по пыльным ступеням.

— Будь я проклят! — воскликнул он. — Али, там кто-то есть…

Древние стены отразили его слова эхом, которому вторил дикий рев многочисленных глоток, и в зал хлынула свирепая орда. На миг охваченный паникой Стив поверил, что его атакуют воскресшие воины былой эпохи, но хлопнул выстрел, и возле уха свистнула пуля, излечив его от наваждения. Запахло пороховым дымом, а значит, это вполне материальные супостаты. Конечно же, арабы, те самые преследователи. Клэрни выругался: надо же было так опростоволоситься! Они с Яром Али уверовали в безопасность — и угодили, как крысы, в ловушку.

Не успел американец вскинуть ружье, а уже грянула винтовка афганца. Яр Али стрелял от бедра, однако попал точно в цель. В следующий миг он швырнул разряженное оружие в толпу и ураганом ринулся вниз по ступенькам; в волосатой руке сверкал трехфутовый хайберский нож.

Будь перед афганцем не люди, а призраки, он бы не столь бесшабашно устремился в бой. Пуля сорвала с его головы тюрбан, но первый же рубящий удар горца раскроил арабу череп.

Высокий бедуин взял афганца на мушку, но не успел нажать на спуск — Клэрни пулей вышиб ему мозги. На афганца набросилось столько врагов, что они мешали друг другу. Вдобавок тот двигался с тигриной быстротой, пальнешь в него — уложишь кого-нибудь из своих. Толпа роилась вокруг Яра Али, каждый норовил достать его скимитаром или прикладом, а другая часть шайки хлынула по ступенькам к Стиву.

На такой дистанции промахнуться было невозможно. Американец просто ткнул стволом в бородатую башку и выстрелил; полетели кровавые брызги. Но остальные разбойники не устрашились, они напирали, завывая, как пантеры. Клэрни, у которого остался последний патрон, вдруг разом увидел две угрозы: бородатого, с занесенным скимитаром воина прямо перед собой и другого, опустившегося на колено, чтобы тщательно прицелиться в Яра Али. Стив моментально принял решение и выстрелил над плечом атакующего рубаки, уложив стрелка. Он добровольно жертвовал собой ради товарища. Араб уже крякнул, со всей силы нанося удар, но тот не достиг цели — нога в сандалии поскользнулась на мраморной ступеньке, и кривой клинок, резко отклонясь, лязгнул о винтовку. Стив мигом перехватил свое оружие и махнул, как дубиной, не жалея крепких мышц. Череп врага и винтовочное ложе дружно разлетелись на куски.

Но тут в плечо американцу ударила тяжелая круглая пуля, и он захлебнулся болью. Пока Стив шатался, силясь прийти в себя, бедуин обвил ему ноги размотанным тюрбаном и неистово рванул. Клэрни полетел со ступенек головой вперед, да так ударился, что едва не лишился чувств. Коричневая рука занесла приклад, чтобы выбить ему мозги, но вдруг раздалась команда:

— Не убивать! Связать по рукам и ногам.

В Стива вцепились со всех сторон, и он, слабо сопротивляясь, успел подумать, что этот властный голос кажется знакомым.

Через считаные секунды американец был повален. Когда грянул его второй выстрел, Яр Али рассек кочевнику руку, но и сам получил парализующий удар прикладом в левое плечо. Куртка из бараньей кожи, которую он носил в пустыне несмотря на жару, дюжину раз защитила его от клинков. Мушкет выстрелил перед самым лицом афганца, сильно опалив кожу; горец ответил на это бешеным ревом и замахнулся окровавленным ножом на стрелка. А тот, мигом побледнев от ужаса, вскинул над головой обеими руками ружье, чтобы защититься. Не тут-то было — афридий извернулся с проворством камышового кота и вонзил длинный клинок арабу в живот.

Однако тотчас на голову Яра Али обрушился приклад — со всей силой, какую только нашел в себе его озлобленный владелец, — и рассек кожу на темени, повергнув афганца на колени. Горец с молчаливым свирепым упорством своего племени кое-как поднялся и двинулся на врагов, слепо размахивая клинком, — кровь из раны заливала ему глаза. И снова рухнул под градом ударов, который не прекратился, даже когда избиваемый лишился чувств.

Его бы мигом прикончили, если бы не новый властный окрик вождя. Тогда Яра Али подтащили и бросили на пол рядом со Стивом, который оставался в полном сознании и страдал от жгучей боли в простреленном плече.

Клэрни с ненавистью смотрел на высокого араба, который стоял поблизости и взирал сверху вниз на пленников.

— А скажи-ка, сахиб, — раздался голос, и Стив окончательно убедился, что он принадлежит не бедуину, — узнаешь ли ты меня?

Американец скривился. Пулевое ранение — не лучший помощник, когда надо сосредоточиться.

— Вроде где-то тебя видел… Будь я проклят! Это ты! Нуреддин аль-Мекру!

— Сахиб меня не забыл! Я глубоко польщен. — Нуреддин отвесил насмешливый поклон. — И ты, конечно же, не запамятовал, при каких обстоятельствах я получил от тебя вот этот подарок?

В смоляных глазах зажглась лютая ненависть, и шейх дотронулся до подбородка, на котором сбоку белел шрам.

— Я все помню, — прорычал Стив; боль и гнев не располагали к восточным церемониям. — Это было в Сомалиленде, несколько лет назад. Ты тогда промышлял работорговлей. От тебя сбежал доходяга ниггер, и я дал ему приют. Однажды вечером ты нагло заявился в мой лагерь, устроил склоку и получил мясницким ножом по морде. Жаль, что я тогда не рассек твою грязную глотку.

— У тебя был шанс, — кивнул араб. — А теперь кости легли в мою пользу.

— Мне казалось, твои угодья находятся к западу отсюда, — проворчал Клэрни. — В Йемене и Сомали.

— Я уже давно не торгую рабами, — ответил шейх. — Не столь уж и прибыльное занятие. В Йемене у меня была шайка грабителей, но и оттуда пришлось убраться. Я отправился сюда с горсткой верных людей, и, клянусь Аллахом, эти дикари не хотели следовать за мной, они едва не перерезали мне горло. Но моя воля одержала верх над их предрассудками, и теперь у меня достаточно воинов — столько еще не бывало никогда. С несколькими ты дрался вчера, это была посланная вперед разведка. Я не охотился за тобой, наша встреча случайна. Много дней мы продвигались по пустыне к заброшенному городу, и, когда разведчики вернулись и сообщили о двух чужаках, я решил не отклоняться от выбранного пути — сначала побываю в Белед-эль-Джинне и выполню задуманное. Мы въехали в город с запада и увидели на песке следы. А вы, как слепые и глухие буйволы, даже не заметили нашего появления.

— Черта с два ты одолел бы нас так легко, — прорычал Стив, — если бы мы допускали мысль, что бедуины решатся войти в Кара-Шехр.

— Но я-то не бедуин, — ухмыльнулся Нуреддин. — Я много путешествовал, повидал уйму стран и народов, прочитал тьму книг. Уж мне-то известно, что страх — это слабость, что мертвец — это мертвец, а джинны, призраки и проклятия — всего лишь дымки, которые унесет ветер. В эту дремучую глушь меня влекла легенда о красном камне. Не один месяц я склонял моих людей к этому походу. И вот я здесь! Ты тоже здесь — какой восхитительный сюрприз! Наверняка ты уже догадался, почему я решил взять тебя живым. Твою персону, как и этого пуштунского черта, ждет множество самых разнообразных развлечений. Сейчас заберу Пламя Ашшурбанипала, и мы тронемся в обратный путь.

Шейх повернулся к трону, но его помощник, бородатый одноглазый великан, воскликнул:

— Стой, господин! Здесь царит древнее зло еще со времен, не знавших Мухаммеда! В этих залах завывали джинны, и люди видели в лунном свете пляшущих на крепостной стене призраков. Тысячу лет смертные не отваживались проникнуть в Черный Город. Единственный глупец, сделавший это полвека назад, умчался отсюда с безумным визгом. Ты приехал из Йемена; там не знают о древнем проклятии, лежащем на этом обиталище зла, и о гнусном самоцвете, что пульсирует, как алое сердце шайтана. Вопреки здравому смыслу мы отправились с тобой, потому что ты показал себя сильным вождем и вдобавок заявил, что имеешь амулет против всякой нечисти. Ты говорил, что всего лишь хочешь взглянуть на таинственный камень, но теперь нам ясно: ты решил прибрать его к рукам. Не делай этого, Нуреддин! Не буди джинна!

— Нуреддин, не буди джинна! — хором поддержали одноглазого бедуины.

Горстка отъявленных негодяев, с самого начала сопровождавшая шейха, стояла в стороне от бедуинов и помалкивала. Эти люди слишком очерствели душой в бандитских набегах, чтобы разделять суеверия жителей пустыни, которые из поколения в поколение слушали жуткие истории о прóклятом городе. И как бы ни сильна была ненависть к Нуреддину, Стив все же отдавал должное гипнотической власти этого человека. Надо быть прирожденным вождем, чтобы одержать верх над вековыми страхами и традициями.

— Проклятие предназначалось для неверных, которые угрожали городу, — ответил Нуреддин, — а не для истинных слуг Аллаха. Разве не в этом зале мы одолели наших врагов-кафиров?

Седобородый воин пустыни отрицательно покачал головой:

— Проклятие древнéе Мухаммеда, оно не делает разницы между народами и религиями. На заре времен этот город возвели дурные люди. Они угнетали наших предков, живших в темных шатрах, и враждовали между собой. Да, черные стены богомерзкого Кара-Шехра нередко пятнались кровью, среди них разносилось эхо омерзительных оргий и шепот подлых интриг. Рассказать тебе, как здесь появился светящийся камень? При дворе Ашшурбанипала жил волшебник, постигший недобрую мудрость веков. Жажда власти и почестей привела его в неведомый мрачный край, в безымянную пещеру, и у духов, кишащих в ее глубинах, он забрал самоцвет, высеченный из адского пламени. Сильный чародей, познавший все тонкости черной магии, он сумел усыпить охранявшего древнее сокровище демона и совершить кражу. А страж так и остался в пещере, не проснувшись и не узнав о содеянном.

Потом этот маг, носивший имя Ксутлтан, жил при дворе султана Ашшурбанипала, творил чудеса и предсказывал события, для чего ему было достаточно заглянуть в пылающие глубины камня. И только он один мог так делать, не рискуя ослепнуть. А люди назвали самоцвет Пламенем Ашшурбанипала — в честь своего царя.

Но вдруг на страну посыпались беды, и народ возопил, что причиной тому проклятие джинна. Устрашась, монарх повелел Ксутлтану отнести камень назад, бросить его в пещеру, откуда тот был добыт.

Но маг вовсе не желал расставаться с сокровищем, что делилось с ним заветными тайнами доадамовых времен. Он сбежал в мятежный Кара-Шехр, и там вскоре разразилась гражданская война: люди сражались друг с другом за обладание Пламенем Ашшурбанипала. Правитель города, взалкав колдовского камня, приказал схватить мага и предать мучительной смерти. Вот в этом самом зале государь следил за страданиями чародея — восседая на троне и держа Пламя Ашшурбанипала в руке. Так и сидит он уже многие века.

Араб указал пальцем на мраморный трон с полуистлевшими останками, и дикие сыновья пустыни съежились в страхе. Даже подручные Нуреддина отшатнулись и затаили дыхание. Сам же шейх остался невозмутим.

— Но прежде чем испустить под пытками дух, — продолжал старый бедуин, — Ксутлтан проклял камень, чье волшебство не спасло его, и прокричал роковые слова, тем самым сняв чары с пещерного демона, освободив чудовище. Он взывал к забытым богам Ктулху, Кофу и Йог-Сототу, ко всем Великим Древним, что обитают на дне морском и в пещерах земных, и молил забрать им принадлежащее. Так, умирая, он накликал беду на самозваного правителя, обрек сидеть на троне и держать в руке Пламя Ашшурбанипала, пока трубный глас не объявит о приходе Судного дня.

И камень вскричал, как кричит живая тварь. И увидели государь и его воины, как всклубилась над полом черная туча. И подул из нее смрадный ветер, и сгустился он в адское страшилище, и протянуло оно громадные лапы, и возложило их на правителя. А тот заверещал в ужасе — и умер от этого прикосновения. Охваченные паникой, воины разбежались, горожане с воплями кинулись прочь из города, чтобы частью погибнуть в пустыне, частью добраться до других городов, до спасительных далеких оазисов. А Кара-Шехр опустел, затих, и с тех пор в нем обитают лишь ящерицы да шакалы.

Когда же нашлись смельчаки среди детей пустыни, они пробрались в город и увидели на троне государя — он так и держал блистающий камень в неживой руке. Но никто из пришедших не рискнул присвоить драгоценность, ибо ведал: где-то рядом затаился демон, он веками сторожит Пламя Ашшурбанипала. Он и сейчас тут, следит за нами.

Разбойники содрогнулись, услышав эти слова, и тревожно заозирались.

— Почему же он не появился, когда сюда пришли франки? — осведомился Нуреддин. — Почему его не разбудил шум боя? Неужто он глухой как пень?

— Мы не дотрагивались до камня, — объяснил старый бедуин, — не посягали на него и франки. Узревший его останется жив, но любой смертный, прикоснувшийся к нему, обречен.

Нуреддин хотел было заговорить, но заглянул в мрачные, упрямые лица кочевников и осознал слабость своих аргументов. А потому резко сменил линию поведения.

— Здесь командую я! — рявкнул он, хватаясь за оружие. — В нелепые сказки не верю, при виде светящихся камней не трясусь от ужаса. Не для того я проделал такой трудный путь, чтобы теперь из-за ваших суеверий отказаться от добычи. Всем отойти назад! Кто посмеет заступить мне дорогу, лишится головы!

Он был сама ярость, глаза метали молнии. И банда уступила, почувствовав свирепую, беспощадную силу. Нуреддин отважно ступал по мраморным ступеням, арабы же пятились к выходу. Тишину нарушил лишь слабый стон пришедшего в себя Яра Али.

«О боже! — подумал Стив. — Какая варварская сцена! Мы лежим связанные на пыльном полу, кругом воинственные дикари с оружием в руках. Едко пахнет кровью и порохом, в жутких красных лужах лежат трупы, рядом разбрызганы их мозги и раскиданы кишки, а на возвышении — шейх с ястребиным лицом, и нет ему дела ни до чего, кроме багряного сияющего камня, что держит в руке покойник на мраморном троне».

В напряженной тишине Нуреддин протянул руку — очень медленно, словно загипнотизированный ритмичными алыми вспышками. А у Стива в голове содрогнулось слабое эхо — казалось, кто-то огромный и отвратительный пробудился вдруг от векового сна. Инстинктивно американец обежал взглядом мрачные циклопические стены. Странным образом изменилось сияние камня, став темно-красным, гневным, грозным.

— Сердце вселенского зла, — прошептал шейх. — Ответь, сколько князей пытались завладеть тобой от сотворения мира, сколько принцев поплатились за это жизнью? Несомненно, в тебе пылает кровь властителей. Султаны, царевны, полководцы, носившие на себе Пламя Ашшурбанипала, давно забыты, они теперь лишь пыль под ногами живых. Ты же, светоч земной, лучишься, как прежде, и не меркнет величие твое…

И Нуреддин схватил камень. Хором взвыли арабы, но их заставил умолкнуть пронзительный нечеловеческий вопль. Он был поистине ужасающим, и Стиву показалось, что это камень кричит, как живое существо.

Должно быть, шейх обронил его, но со стороны выглядело так, словно Пламя Ашшурбанипала по собственной воле соскользнуло с ладони Нуреддина и поскакало вниз по ступенькам. Главарь банды устремился следом, исторгая проклятия и безуспешно пытаясь схватить беглеца. Камень ударился об пол, резко свернул и огненным мячиком покатился к стене, и густая пыль не была для него помехой. Нуреддин уже почти догнал его. Вот самоцвет стукнулся о стену и отскочил; сейчас он окажется в руке шейха…

Напряженную тишину разорвал вопль, полный смертельного ужаса. Внезапно образовалось отверстие в толстой стене, из него вынырнуло щупальце и обвило Нуреддина, как обвивает свою жертву питон. Рывок — и человек головой вперед улетел во мглу.

Тотчас отверстие исчезло, стена опять сделалась глухой. Лишь доносился из ее глубины протяжный визг; хоть и приглушенный, он студил кровь в жилах у тех, кто его слышал. Охваченные ужасом арабы кинулись наутек, и мигом в проеме образовалась вопящая, безумно дергающаяся пробка. Тот, кому удавалось вырваться из нее, с нечленораздельным воем уносился вниз по широкой лестнице.

Вдали уже стихали звуки панического бегства разбойников, а беспомощные в своих путах Стив и Яр Али как завороженные смотрели на стену, в которой исчез шейх. Оба онемели от ужаса; у обоих волосы стояли дыбом. Вдруг раздался слабый шорох, как будто металл или камень скользил по желобу. Вновь отворилась потайная дверь, и Стив уловил блеск во мгле. Может быть, это сверкают глаза чудовища? Он закрыл собственные глаза, чтобы не видеть ужаса, подкрадывающегося из темноты. Стив знал: бывают потрясения, которых не выдержать человеческому рассудку. Все первобытные инстинкты кричали, что происходящее — бред сумасшедшего, кошмарный сон наяву. Он чувствовал, что Яр Али точно так же лежит зажмурившись и не дыша, точно мертвец.

Клэрни не слышал ни звука, но ощущал присутствие зла — кромешного, невыразимо и непостижимо страшного. Не иначе, эта адская тварь явилась из черной космической бездны. В зале воцарилась лютая стужа. Блеск чужих зрачков бурил Стиву веки, замораживал ему разум. И американец не сомневался: если открыть глаза, если взглянуть на чудовище, мигом окажешься во власти черного безумия.

Лица коснулось зловонное до тошноты дыхание, и Клэрни понял, что монстр склонился над ним. Американец не шелохнулся, он оцепенел, как спящий, которому снится ужасный сон. Разум держался за одну спасительную мысль: ни Стив, ни Яр Али не дотронулись до камня, охраняемого демоном.

И вдруг исчез мерзкий запах, холод ослаб до терпимого, и снова скрежетнула в пазу потайная дверь — нечисть возвращалась в свое логово. В этот момент все легионы преисподней не помешали бы Стиву размежить веки. Он успел лишь на долю секунды заглянуть в проем, прежде чем тот исчез. И этого взгляда хватило, чтобы сознание — все, до последней крупицы — покинуло мозг. Стив Клэрни — матерый искатель приключений, человек с железными нервами — впервые в своей богатой потрясениями жизни лишился от страха чувств.

Сколько времени продолжался обморок, он потом не узнал, но не похоже, что долго. Очнуться Стива заставил шепот Яра Али:

— Не шевелись, сахиб. Я чуть подвинусь и дотянусь зубами до твоей веревки.

Вскоре Клэрни ощутил, как заработали крепкие челюсти афганца. Сам он лежал лицом в толстом слое пыли. Напомнила о себе рана — в плече пульсировала острая боль. Американец мало-помалу приходил в чувство, собирал воедино клочья рассудка. Что из пережитого в этом городе правда, а что порождено жаждой, так сильно иссушившей горло? Схватка с арабами — это действительно было, подтверждением тому узы и раны. Но ужасная смерть шейха, тварь, выползшая из черного проема в стене, — не иначе как горячечные видения. Главарь разбойников провалился в колодец или яму…

Руки освободились. Стив сел, достал не замеченный арабами карманный нож. Он не смотрел вверх и по сторонам, когда перерезал веревки на лодыжках. Затем американец избавил от пут Яра Али. Работать пришлось одной рукой — раненая совсем не двигалась.

Наконец афганец поднялся и помог встать другу.

— А где бедуины? — спросил тот.

— О Аллах! — прошептал Яр Али. — Сахиб, не пострадал ли твой рассудок? Неужели ты забыл, что здесь произошло? Уходим поскорее, пока не вернулся джинн.

— Это просто дурной сон, — пробормотал Стив. — Гляди, камень как был на троне, так и…

Он не закончил фразу. Снова на древнем престоле пульсировало алое сияние, отражалось от черепа мертвеца; снова голые кости сжимали камень по имени Пламя Ашшурбанипала. Но у подножия трона лежал предмет, которого там раньше не было, — отделенная от туловища голова Нуреддина аль-Мекру смотрела невидящими очами на каменный свод, с которого падал в зал серый свет, и в этих очах отражался невыразимый ужас. Бескровные губы были растянуты в жуткой ухмылке, поблескивали зубы. И рядом в толстой пыли остались следы: самоцвета, что докатился до стены, шейха, что гнался за ним, и еще бесформенные, не звериные и не человеческие, — отпечатки когтистых лап огромной адской твари.

— Боже! — ахнул Стив. — Так это все правда… И демон… Я его видел собственными глазами…

Стиву запомнилось бегство из того храма, как запоминается кошмарный сон. Они с товарищем пронеслись сломя голову вниз по бесконечной лестнице, что казалась полным ужаса колодцем, вслепую промчались по пыльным галереям, миновали сияющего идола в просторном зале, и лишь очутившись под жгучим солнцем пустыни, рухнули без сил.

Чуть отдышавшись, Стив услышал радостный возглас афридия:

— Сахиб! Воистину Аллах милосерден!

Точно в трансе, Клэрни повернулся и взглянул на компаньона. Одежда на могучем афганце превратилась в лохмотья, пропитавшая ее кровь уже запеклась, голос звучал хрипло. Но в глазах ожила надежда. Яр Али показал дрожащим пальцем:

— Вон там, в тени полуразрушенной стены! Ля иляха илля Аллах! Кони убитых нами воинов! Я вижу фляги с водой, на седельных луках висят сумки со снедью! Псы удрали поджав хвост, они даже не забрали осиротевших лошадей!

У Стива откуда только силы взялись. Он встал, шатаясь, облизал сухим языком почерневшие губы и проговорил:

— Надо убираться отсюда, да побыстрее!

Точно ходячие мертвецы, они доковыляли до коней, отвязали их и кое-как уселись верхом.

— Возьмем запасных лошадей, — прохрипел Стив, и Яр Али энергичным кивком выразил согласие.

— Да, без них нам будет трудно добраться до побережья.

И как ни манила изнуренных путников плескавшаяся во флягах вода, они сначала развернули коней и проехали по длинной песчаной улице Кара-Шехра, между руинами дворцов и поверженными колоннами, пробрались сквозь стену и удалились в пустыню. И никто не оглянулся назад, на черное обиталище ужаса, пока развалины не скрылись в дымке на горизонте. Только тогда компаньоны натянули поводья и утолили жажду.

— Ля иляха илля ллах! — вздохнул Яр Али. — Эти собаки отдубасили меня на славу — кажется, не осталось ни одной целой кости. Прошу тебя спешиться, сахиб, я попробую вынуть проклятую пулю.

Перевязывая другу рану, афганец старался не встречать его взгляд.

— Сахиб, ты говорил… говорил, что видел кого-то? Ради Аллаха, скажи, как он выглядел?

Стальные мышцы Стива сотрясла крупная дрожь.

— Ты что, не смотрел, как… как эта тварь… вложила камень в руку скелета и бросила возле трона голову Нуреддина?

— Не смотрел, клянусь милостью Всевышнего! — воскликнул Яр Али. — Мои глаза не раскрывались — как будто шайтан залил их расплавленным железом.

Стив не отвечал, пока друзья не уселись снова в седла. Впереди лежал долгий и трудный путь к побережью, однако запасные лошади, вода и пища давали неплохой шанс его одолеть.

— А я видел, — угрюмо произнес американец. — О чем теперь очень жалею. Наверняка до конца жизни меня будут мучить кошмары. Лишь на секунду передо мной показалось это чудовище, и описать его, как описывают земное существо, я не возьмусь. Клянусь богом, оно не принадлежит нашему миру! Человек заблуждается, считая себя первым и единственным владетелем планеты Земля. Задолго до его появления здесь царили Древние; они и поныне живы, эти реликты жутких былых эпох. Быть может, иные, чуждые сферы незримо вторгаются в нашу материальную вселенную. С незапамятных времен чародеи умеют вызывать демонов и управлять ими с помощью магии. Отчего бы не предположить, что ассирийский заклинатель пробудил в недрах земли демонического элементаля, дабы тот отомстил за него?

Сейчас я попытаюсь описать тебе увиденное за кратчайший миг, и больше к этому разговору мы не вернемся. Гигантский силуэт чернее ночной тени. Монстр передвигается тяжело и неуклюже, на двух ногах, как человек, но прыжками, точно жаба. И у него крылья и щупальца. Видел я его только со спины; повернись он передом, я бы наверняка спятил. Правду сказал нам старый араб: это демон. Он вышел на зов Ксутлтана из чрева земного, из непроглядного мрака пещер — и с тех пор сторожит добытое колдуном в аду Пламя Ашшурбанипала!

Перевод Г. Корчагина

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — посмертно, в журнале “Weird Tales”, декабрь 1936-го. Существуют две версии истории создания данного произведения. Рассказ «Пламень Ашшурбанипала» первоначально был написан в начале 1930-х как сугубо приключенческая история с «восточным колоритом», без какого-либо мистического элемента. Нет сведений о том, в какие журналы эта версия рассказа была отправлена (хотя есть основания предполагать, что предназначалась она для “Argosy”). Говард позже пересмотрел историю, добавив сверхъестественный финал. Эта версия была отправлена в журнал “Weird Tales” после смерти Говарда его отцом, Айзеком Мордекаем Говардом. Глен Лорд обнаружил оригинальную версию рассказа в архивах и впервые опубликовал ее в альманахе “The Howard Collector” весной 1972 года.

Черный камень

Впервые я прочел об этом в удивительной книге фон Юнцта, немецкого эксцентрика, чья жизнь была столь же занятна, сколь мрачна и таинственна смерть. Мне посчастливилось узнать о «Безымянных культах» из самого первого издания так называемой «Черной книги». Она вышла в Дюссельдорфе в 1839 году, незадолго до того, как ее автора настиг неумолимый рок. С «Безымянными культами» библиофилы знакомы в основном по дешевым и неряшливым переводам, пиратски изданным в Лондоне в 1845-м, а также по изуверски сокращенному тексту, выпущенному в 1909-м нью-йоркским «Голден Гоблин Пресс». Мне же в руки попал настоящий немецкий том, вместивший в себя труд фон Юнцта от первого до последнего слова, — увесистая книга в кожаной обложке с ржавыми стальными накладками. Вряд ли во всем мире сохранилось более полудюжины ее сестренок, поскольку тираж был мизерным, а вдобавок, когда по свету разнеслась весть о трагическом конце автора, многие обладатели его книг в страхе поспешили их сжечь.

Всю свою жизнь (1795–1840) фон Юнцт посвятил запретным темам. Он много путешествовал, посетив все части света; его приняли в бессчетные тайные общества; он прочел неисчислимое множество малоизвестных эзотерических книг и рукописей на самых разных языках. И в главах «Черной книги» (где поразительная ясность изложения то и дело сменяется двусмысленностью и маловразумительностью) попадаются утверждения и намеки, от которых у читателя с нормальным рассудком стынет в жилах кровь. Следя за умозаключениями, кои фон Юнцт не побоялся отразить на страницах своей книги, вы не избежите мучительных домыслов о том, чего он сказать не решился. К примеру, каким загадкам посвящались убористо исписанные страницы неопубликованной рукописи, над которой он, не разгибая спины, трудился несколько месяцев кряду, вплоть до своей кончины? От тех страниц остались только мелкие клочки на полу наглухо запертой изнутри комнаты, где нашли труп фон Юнцта со следами когтей на горле. Так и не удалось выяснить, что было в той рукописи, ибо ближайший друг покойного, француз Алексис Ладю, после всенощной состыковки клочков предал их огню, а затем полоснул бритвой себе по горлу.

Но и опубликованные откровения германского мистика — не самая удобоваримая пища для размышлений. Общее впечатление большинства читателей таково: «Черная книга» суть метания поврежденного ума.

Штудируя ее, я в числе всевозможных загадок то и дело встречал упоминания о Черном Камне — занятном и страшноватом монолите, с незапамятных времен известном горцам Венгрии. С ним связано немало мрачных легенд. Правда, фон Юнцт не слишком подробно о нем писал — его вызывающие дрожь и зубовный перестук исследования посвящены главным образом культам и атрибутам черной магии, с которыми он соприкасался в свое время. Похоже, Черный Камень — материальный след некой религии, исчезнувшей столетия назад. Фон Юнцт назвал его «одним из ключей» — эта фраза повторяется многажды и с вариациями, являя собой одну из головоломок, которыми изобилует книга. Автор вскользь намекает на загадочные явления вблизи этого монолита; они бывают в Иванов день — вернее, в Иванову ночь.

Он упоминал гипотезу Отто Достмана о том, что Черный Камень появился во времена нашествия гуннов, его возвели в память о победе Аттилы над готами. Эту идею фон Юнцт решительно отмел, но увы, не подкрепил свое возражение убедительными фактами, лишь заметил, что связывать происхождение Камня с гуннами не более логично, чем Стоунхендж — с походами Вильгельма Завоевателя.

Как бы то ни было, эта ссылка на монументы глубокой древности донельзя раздразнила мое любопытство, и я, преодолев некоторые затруднения, нашел-таки пострадавший от крыс и плесени экземпляр «Следов исчезнувших империй» Достмана (Берлин, 1809, «Дер Драченхауз Пресс»). И не без разочарования обнаружил, что Черному Камню Достман уделил еще меньше строк, чем фон Юнцт, сочтя этот артефакт слишком молодым по сравнению с греко-римскими развалинами Малой Азии, которые были его любимым коньком. Он признавался, что не может классифицировать монолит по внешним признакам, но без колебаний относил его к монгольской культуре.

Не скажу, что я почерпнул у Достмана много нового, но в памяти запечатлелось название села по соседству с Черным Камнем — Стрегойкавар. В переводе — что-то наподобие Ведьмина города. Не правда ли, жутковато звучит? Копание в путеводителях и путевых заметках ничего не дало. Я даже на картах не нашел Стрегойкавар — он лежит в труднодоступной глуши, в стороне от туристских маршрутов. Но кое-что любопытное обнаружилось в «Мадьярском фольклоре» Дорнли. В главе о мистических сновидениях упомянут Черный Камень, а также удивительные суеверия, с ним связанные. Согласно поверью горцев, если вы уснете рядом с этим монолитом, то вас потом всю жизнь будут мучить чудовищные кошмары. Дорнли цитировал рассказы крестьян о слишком любознательных, которые осмеливались посетить Черный Камень в Иванову ночь, а потом сходили с ума от страшных снов и умирали.

Книга Дорнли сама по себе весьма увлекательна, но еще больше меня заинтриговала явственная и зловещая аура Черного Камня. Вновь и вновь попадалось мне это название в старинных фолиантах, вновь и вновь находил я загадочные намеки на сверхъестественные явления в Иванову ночь, и в душе моей всякий раз пробуждался некий инстинкт — подобный инстинкту лозоходца, улавливающему ток черной подземной реки.

И вдруг я увидел связь между этим Черным Камнем и странной стихотворной фантазией безумца Джастина Джеффри «Люди монолита». Порасспросив знатоков литературы, я узнал, что стихи эти Джеффри написал, путешествуя по Венгрии, — мог ли я сомневаться, что Черный Камень — тот самый монолит, которому посвящены удивительные строфы?

Я еще раз внимательно прочитал стихотворение и вновь испытал смутное чувство, возникшее при первой моей встрече с названием «Черный Камень». Как раз в то время я подумывал, куда бы съездить на отдых, а посему недолго колебался в выборе. Я отправился в Стрегойкавар. В Темесваре сел на ветхий старомодный поезд и укатил в невообразимую глушь, а потом три дня трясся в допотопной карете, пока наконец не очутился в деревушке, что лежит в плодородной долине посреди заросших хвойными лесами гор.

Поездка не изобиловала впечатлениями, разве что в первый день путешествия я побывал на знаменитом поле Шомвааль, где доблестный польско-венгерский рыцарь граф Борис Владинов героически, но недолго сдерживал победоносную армию Сулеймана Великого в 1526 году, когда полчища турок затопили Восточную Европу. Возница показал мне груду камней на близлежащем холме — там, по его словам, покоились останки смелого графа.

Мне вспомнился отрывок из «Турецких войн» Ларсона. В очерке «После стычки» (той самой, в которой граф Борис и его крошечная армия выдержали атаку турецкого авангарда) сказано:

«Когда граф, стоя на холме у полуразрушенной стены старого замка, наблюдал за передислокацией своих отрядов, оруженосец принес ему лакированную шкатулку — ее нашли на теле знаменитого турецкого историка и летописца Селима Багадура, павшего в этой битве. Граф вынул пергаментный свиток, развернул, но успел прочесть лишь несколько фраз.

Лицо его обрело меловую белизну, без единого слова он вернул пергамент в шкатулку, закрыл ее и спрятал под полой своего плаща. И в тот же миг открыла шквальный огонь замаскированная турецкая батарея, и на глазах ужаснувшихся солдат стены древнего замка рухнули и погребли отважного рыцаря. Лишенная командира крошечная армия сопротивлялась недолго, героических венгров изрубили в куски. Наступили смутные, кровавые времена, и многие годы никому не было дела до останков благородного полководца. И теперь селяне показывают проезжим бесформенную груду камней — развалины замка Шомвааль, под которыми уже несколько веков тлеют кости Бориса Владинова».

Наконец я добрался до Стрегойкавара. На первый взгляд снулая бедная деревенька ни в коей мере не оправдывала свою грозную славу. Складывалось впечатление, будто прогресс решил во что бы то ни стало обойти ее стороной. Диковинные здания, диковинная одежда, диковинные манеры — Стрегойкавар безнадежно отстал от времени. Обыватели вели себя гостеприимно, быть может, оттого, что иностранный гость в тех краях — птица очень редкая.

— Тут уже был один американец, десять лет назад, — сообщил мне владелец таверны, где я снял комнату. — Задержался на несколько дней. Молодой совсем, чуток не от мира сего, все глядел в одну точку да бубнил под нос. Может, поэт?

Я не сомневался, что он говорит о Джастине Джеффри.

— Да, он был поэт, — ответил я, — и сочинил стихи о том, как побывал в вашей деревне.

— Да что вы говорите?! — с неподдельным интересом воскликнул селянин. — В самом деле? Должно быть, он теперь знаменит — все великие поэты чудаковаты в речах и поступках. А уж он-то был первейший чудак.

— Увы, как часто бывает с гениями, львиная доля славы пришла к нему после смерти, — посетовал я.

— Так он что, преставился?

— В лечебнице для душевнобольных, заходясь криком от ужаса. Пять лет назад.

— Эх, жалость-то какая, — опечалился хозяин таверны. — Вот бедолага. Зря он так долго смотрел на Черный Камень.

У меня екнуло сердце, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я сказал с напускной беспечностью:

— Черный Камень? Что-то я о нем слыхал. Если не ошибаюсь, он где-то поблизости?

— Ближе, чем хотелось бы добрым христианам, — ответил мой собеседник. — Гляньте! — Он подвел меня к зарешеченному окну и показал на лесистые склоны хмурых синеватых гор. — Видите белый утес, точно собачий клык? На нем-то и стоит проклятый Камень. Эх, рвануть бы его, да размолоть в порошок, да сбросить в Дунай, чтобы унесло в море-океан! Находились тут смельчаки, стучали по нему кувалдами и молотками… Страшна была их доля. Нынче мы Камень за версту обходим.

— Чем же он так опасен?

— В нем демон живет, — неохотно ответил селянин, и его слегка передернуло. — Знал я в детстве одного залетку с равнины, он все потешался над нашими суевериями. В такой раж вошел, что затеял провести возле Камня Иванову ночь. А на зорьке воротился паренек — ноги заплетаются, язык не шевелится, умишко напрочь отшибло. Так и молчал до самой смерти, а уж она себя ждать не заставила. А вот еще случай с моим племянником. Он тогда совсем мальчонкой был. Пошел гулять, заплутал в горах — да и переночевал возле Камня, и с тех пор его мучат дурные сны, он аж вопит по ночам и в холодном поту просыпается. А впрочем, герр, давайте лучше о чем-нибудь другом потолкуем. Негоже это — всуе поминать Черный Камень.

Я высказался насчет преклонного возраста таверны и услышал гордый ответ:

— Фундаменту лет четыреста будет. Только он и остался целехонек, когда спустился с гор треклятый Сулейман и спалил дотла всю деревню. Говорят, здесь, на этой самой кладке, стоял штабной шатер писца Селима Багадура, когда басурманы разоряли округу.

Я узнал, что нынешние обитатели Стрегойкавара — вовсе не потомки людей, живших здесь до 1526 года, памятного турецким нашествием. Мусульманская коса беспощадно прошлась по этой земле, в кровавой бойне полегли все жители деревни, до последнего младенца. А когда турок выгнали, в разрушенном Стрегойкаваре поселились трудолюбивые и неприхотливые крестьяне с равнин.

Владелец таверны без особого почтения отзывался о вырезанных турками стрегойкаварцах; я пришел к выводу, что к горцам его предки относились едва ли не хуже, чем к туркам. На мои вопросы о причинах той вражды он отвечал неохотно, но я все же понял, что коренные стрегойкаварцы промышляли разбоем и похищением девушек и детей. Хуже того: они, по словам моего собеседника, были другой крови. Когда крепкие, статные мадьяро-славяне смешиваются с вырождающимся племенем аборигенов, стоит ли удивляться, что на свет появляются хилые уродцы? Кто были те аборигены — о том мой визави знать не знает и ведать не ведает. По слухам, они себя называли патанами и жили в горах с незапамятных времен, задолго до великого переселения народов.

Я не придал особого значения этой легенде, хоть и увидел в ней параллель со смешением кельтских племен и аборигенов Средиземноморья на холмах Галлоуэя, что привело к появлению нескольких смешанных рас (одна из них — пикты — заняла достойное место в шотландском эпосе). Время причудливо перелицовывает фольклор. Мифология пиктов сплелась с устными сказаниями пришедших им на смену монголоидов, в результате чего эпический пикт приобрел отталкивающие черты: этакое безликое ничтожество, свирепый низкорослый дикарь с куриными мозгами. Так отчего же не предположить, что жителей раннего Стрегойкавара можно найти, если постараться, в мифологии древних пришельцев с Востока — гуннов и монголов?

На другое утро я злоупотребил вежливостью хозяина таверны — уговорил объяснить, как добраться до Черного Камня. Оставив доброго венгра с великой тревогой на челе, я покинул гостеприимный кров и несколько часов поднимался по лесистому склону, пока не вышел к иззубренному голому утесу. Его огибала узкая тропка; карабкаясь по ней, я оглянулся на живописную долину Стрегойкавар. Казалось, синеватые горы охраняют, точно часовые, ее мирный сон. С того места я не увидел деревни (ее заслонял утес), зато различил рассеянные по долине пастбища и пашни; они будто съежились пред величием хмурой горы, служившей постаментом Черному Камню.

За гребнем утеса оказалось плато, покрытое густым лесом. Пришлось идти сквозь заросли, благо недалеко. Вот и широкая поляна, о которой говорил селянин, а в ее центре — громадное изваяние из черного камня, восьмиугольник футов шестнадцати в высоту и толщиной фута полтора. Когда-то он был превосходно отшлифован, а теперь на нем сплошь выбоины — следы упорных попыток расколоть. Но кувалды лишь сточили письмена, выстроенные по спирали от центра до краев. До высоты десять футов надпись исчезла без следа, выше дело обстояло лучше: иные письмена можно было разглядеть, если постараться. Вскоре я понял, что они не принадлежат ни одному из сохранившихся доныне языков. Более того, я отлично помню все иероглифы, известные археологам и филологам, и вполне уверен: с письменами Черного Камня они не имеют ничего общего. Разве что гигантские грубые царапины на загадочном симметричном камне в затерянной долине Юкатана чем-то схожи с ними… Помню, когда я показал те царапины своему спутнику, археологу, он был склонен объяснить их выветриванием или же тем, что какой-нибудь индеец от нечего делать решил попрактиковаться в наскальной живописи. Когда же я высказал предположение, что этот камень — основание давно исчезнувшей колонны, друг поднял меня на смех. По его мнению, колонна на таком огромном фундаменте должна быть не меньше тысячи футов в высоту, иначе нарушаются законы архитектурной симметрии. Но меня его довод не убедил.

Я не утверждаю, что буквы Черного Камня схожи с рисунками на том юкатанском колоссе, скажу лишь, что и те и другие представляют собой загадку. Как и материал, из которого вытесан восьмиугольник. Камень тускло отсвечивает; когда глядишь на те места, где нет выбоин, возникает иллюзия полупрозрачности.

Я все утро провел возле Черного Камня, а на обратном пути едва не вывихнул себе мозги. Откуда он вообще взялся? Где она, связь между ним и каким-либо другим артефактом моего мира? Такое впечатление, что Камень появился на свет без помощи землян. Его вытесали инопланетяне в своем далеком мире, а потом перевезли сюда, но не удосужились объяснить нашим предкам, с какой целью.

Терзаемый любопытством, я вернулся в деревню. Итак, я наконец-то увидел вожделенную диковину; что ж, теперь успокоиться на достигнутом? Ну уж нет, сказавши «а», надо говорить «бэ». Тем более что мне и самому не терпится сделать следующий шаг — выяснить, кто и для чего создал Черный Камень и водрузил на столовую гору. Я отыскал племянника хозяина таверны и расспросил о снах; он не боялся излагать свои сновидения, он просто мямлил и путался. Насколько я понял, сны повторялись и были невероятно ярки, но не запечатлевались в памяти. Он помнил только хаотичные кошмары с клубами дыма, гигантскими языками ревущего пламени и непрестанным уханьем черного барабана. А еще — Черный Камень, только не на лесистом плато, а на шпиле колоссального черного замка. Расспрашивал я и других жителей деревни, но они упорно не соглашались говорить о Черном Камне.

До откровенного разговора снизошел только школьный учитель — типичный сельский интеллигент, весьма любознательный и, в отличие от своих земляков, немало поездивший по свету. Меня поразила широта его кругозора и порадовал живой интерес, с каким он выслушал мой рассказ о фон Юнцте.

Насчет возраста монолита он был вполне согласен с немецким автором. По его предположению, в далеком прошлом у Черного Камня собирались ведьмы на шабаши, а все жители деревни поклонялись языческим богам плодородия; некогда этот культ угрожал распространиться на всю Европу и породил множество легенд и мифов о колдунах и ведьмах. Эту гипотезу, по его мнению, подтверждает то обстоятельство, что имя Стрегойкавар — не изначальное, многие века назад деревня называлась Ксутлтан, как и вся эта местность.

Услышав эти слова, я снова испытал необъяснимое беспокойство. Варварское название никак не вязалось со скифскими, славянскими или монгольскими нашествиями, какому же, спрашивается, народу принадлежали аборигены?

Несомненно, сказал учитель, что мадьяры и славяне окрестных равнин считали горцев язычниками и колдунами, — за что же еще могли они дать деревне такое название, пережившее даже турецкий геноцид и гибель всех прежних жителей и сохранившееся после того, как вполне добропорядочные католики отстроили деревню заново?

По мнению учителя, монолит, конечно, возвели не язычники, но они его сделали главным атрибутом своего культа. Опираясь на легенды дотурецких времен, он пришел к гипотезе, что вырождающееся племя пользовалось Черным Камнем как алтарем для заклания людей, чем и объясняется похищение девушек и детей в долинах.

Он не принимал всерьез поверья о жутких чудесах Ивановой ночи, а также любопытный миф о загадочном божестве, которое язычники Ксутлтана пробуждали своими заклинаниями и ритуалами с бичеванием друг друга и убийством жертв.

Сам он, по его словам, ни разу не бывал у Камня в Иванову ночь, однако вовсе не страх тому причиной. Все нечестивые деяния, связанные с монолитом, канули в глубь веков, он давно утратил свое значение и ныне всего лишь звено, связующее нас с далеким прошлым.

Однажды вечером, побывав в гостях у учителя, я возвращался в таверну, и вдруг меня как громом ударило: нынче же Иванова ночь! Та самая ночь, с которой связаны все страшные легенды о Черном Камне.

Не дойдя до таверны, я повернул и быстро пошел к околице. Стрегойкавар безмолвствовал, его жители рано укладывались спать; по дороге я не встретил ни души. Над долиной висела большая серебристая луна, поливала скалы и леса призрачным сиянием и четко обрисовывала тени. И ни единого ветерка в лесу, лишь таинственные, необъяснимые звуки: шорохи, шелест, хруст. Воображение красочно рисовало, как нагие средневековые ведьмы проносятся над долиной верхом на помельях, а их с диким хохотом и визгом преследуют демонические ухажеры.

Вот и утес. Мне стало слегка не по себе: в лунном сиянии он выглядел необычно, напоминая развалины циклопической зубчатой стены. Не без труда отделавшись от этой иллюзии, я поднялся на плато и после недолгих колебаний углубился во тьму леса. Казалось, весь мир затаил дыхание, как хищник перед броском на свою жертву. Э нет, так не годится, надо взять себя в руки. Впрочем, в таком страшноватом месте, да еще среди ночи, стоит ли удивляться дрожи в коленях?

Я пробирался через лес и не мог избавиться от ощущения, что за мной следят. Даже остановился разок, когда что-то холодное и влажное коснулось моей щеки. Или почудилось?

Наконец я вышел на поляну; посреди нее надменно и грозно возвышался над некошеной травой монолит. На краю поляны, ближе к обрыву, я увидел камень — вполне годится, чтобы присесть. Что я и сделал, обратившись к нему мысленно: не на тебе ли Джастин Джеффри сочинял мистические стихи? Хозяин таверны был уверен, что виновник его сумасшествия — Черный Камень, но на самом деле семена безумия проросли в мозгу поэта задолго до его приезда в Стрегойкавар.

Я глянул на часы: полночь близко. Сел поудобнее, прислонился спиной к камню. Посидим, подождем, может, и увидим что-нибудь занятное. Налетел ветерок, заиграл ветвями, и сразу почудилось, будто где-то вдали флейты затянули неземную и недобрую мелодию. Монотонный шелест ветра вкупе с моим неотрывным глядением на Черный Камень подействовали гипнотически — я клюнул носом. Как я ни боролся со сном, он все равно одолевал.

Монолит расплывался и качался, а затем и вовсе исчез.

Я открыл глаза и решил встать. Не тут-то было — ледяной ужас объял меня и удержал на месте. Я не один на поляне! Передо мной целая толпа! Как странно выглядят эти люди… И почему они молчат, будто воды в рот набрали? Мои зрачки, расширенные страхом, разглядели дивные варварские одеяния; потрясенный разум машинально заключил, что они слишком древние даже для этого захолустья.

Да ведь это жители деревни, у них тут что-то вроде маскарада!

Я пригляделся и понял, что передо мной вовсе не стрегойкаварцы. Эти люди гораздо ниже ростом, зато шире в кости, у них скошенные лбы, плоские, некрасивые лица. В облике некоторых заметны мадьярские или славянские черты, но — вырожденные, смешанные с незнакомыми мне. Костюмы не отличались красотой и сложностью покроя, доминировали шкуры диких животных. И мужчины, и женщины казались такими же грубыми и примитивными, как их одежда. Они внушали страх и отвращение, и слава Богу, что не замечали меня.

Образовав широкий полукруг перед монолитом, они затянули песнь, дружно взмахивая руками, ритмично кланяясь и выпрямляясь, не сводя глаз с вершины Камня, к которому, по всей видимости, они взывали. Но всего удивительнее были голоса. Не более чем в пятидесяти ярдах от меня сотни мужчин и женщин надрывали глотки в страстной молитве, а я едва слышал шепот, доносившийся, казалось, из глубин пространства… или времени.

Перед монолитом стояло нечто наподобие жаровни, а над ней клубился тошнотворный желтый дым, обвивал, как огромная беспокойная змея, черный столб. Радом с жаровней лежали двое — совсем молоденькая девушка, обнаженная и связанная по рукам и ногам, и грудной младенец. По другую сторону жаровни сидела на корточках мерзкая старая карга с диковинной формы черным барабаном на коленях и неторопливо постукивала по нему ладонями. Но я не слышал ударов.

Танцоры махали руками и раскачивались все быстрее. От полукруга поющих отделилась голая молодая женщина, глаза ее сверкали, длинные черные локоны взвивались и рассыпались по плечам. Бешено кружась на носках, она приблизилась к монолиту, простерлась ниц и более не шевелилась.

В следующий миг за ней последовал некто фантастический — набедренной повязкой ему служила козья шкура, лицо целиком пряталось под маской из огромной волчьей головы. Столь жуткое сочетание человеческих и звериных черт достойно горячечного кошмара. В руке этот человек держал вязанку лапника; в лунном свете поблескивала тяжелая золотая цепь на шее танцора. С нее свисала цепочка потоньше — видимо, для кулона, но его не было.

Люди неистово размахивали руками и, похоже, кричали вдвое громче. А чудовищный танцор в волчьей маске выделывал прихотливые коленца и приближался к Камню. Как только он оказался рядом с лежащей молодицей, принялся хлестать ее лапником, а она тотчас вскочила на ноги и вновь пустилась в умопомрачительный пляс. Ее мучитель танцевал рядом в бешеном ритме, повторяя все ее движения да еще осыпая ее обнаженное тело градом жестоких ударов. Каждый удар сопровождался исступленным возгласом, который тут же подхватывали остальные. Слово выкрикивалось вновь и вновь, но я не мог его разобрать, хоть и видел, как шевелятся губы пляшущих; для меня их голоса слились в один далекий шорох.

Двое кружились в бешеном темпе, а остальные по-прежнему раскачивались и взмахивали руками. И во всех глазах разгорались огоньки безумия. Все неистовей и бессмысленней движения танцоров, в них уже нет ничего человеческого, а старуха завывает и лупит в барабан как сумасшедшая, и летят в стороны ошметки лапника.

Молодица уже вся в крови, но удары дьявольской мощи и ярости лишь придают ей сил, и она вихрем кружится перед Камнем. А желтый дым протягивает к танцорам зыбкие щупальца, обнимает, ласкает; женщина так и льнет к нему, кажется, она хочет раствориться, бесследно исчезнуть в зловонном дыму. Вот она опять на виду, и человек в волчьей маске не отстал ни на шаг. Наконец — взрыв дикой, первобытной энергии, каскад неистовых движений, и на самом гребне этой волны безумия она вдруг падает на траву и хватает ртом воздух, и ее бьет крупная дрожь. Силы иссякли. А человек в маске все бьет и бьет, ярость его неуемна, и женщина ползет на животе к монолиту. Жрец (во всяком случае, я счел его жрецом) движется следом в танце и истязает беспомощную женщину. Та корчится, и я вижу на утоптанной траве широкую кровавую полосу.

Наконец женщина добралась до монолита и, задыхаясь от боли и изнеможения, приникла с распростертыми руками и осыпала страстными поцелуями холодный камень. И эта страшная, отталкивающая сцена слепого дикарского обожания подействовала на жреца как удар обухом. Он запнулся на месте и отшвырнул кровавый лапник, а остальные с воем и ревом вцепились друг в друга зубами и ногтями; клочья одежды полетели в стороны. Длинной рукой жрец схватил ребенка и выкрикнул имя божества; в тот же миг плачущее дитя полетело в монолит. На черной поверхности остались комочки мозга.

Холодея от страха, я смотрел, как жрец голыми руками рвет крошечное тельце и мажет кровью столб, как держит над жаровней истерзанный трупик, алым дождиком гася пламя, как озверевшие дикари за его спиной восторженно воют и снова и снова выкрикивают имя своего божества. Потом они вдруг все распростерлись на земле, а жрец торжествующе воздел кровавые руки. Я невольно открыл рот, но из горла вырвался не вопль ужаса, а только жалкий хрип. На вершине монолита восседала огромная тварь, похожая на жабу! Я видел ее плавные до тошноты черты, они колебались в лунном свете, пока не состроились в морду. Огромные мигающие глаза отражали бездну похоти, жадности, скотской жестокости и чудовищной злобы — иными словами, все пороки, доставшиеся сынам человеческим от их свирепых волосатых предков. Подобно городам, спящим на морском дне, те очи вобрали в себя гнусные действа и богомерзкие тайны; то были глаза гада, прячущегося от света дневного в глубинах затхлых и сырых пещер. И эта пакостная тварь, вызванная к жизни свирепым кровавым ритуалом посреди безмолвствующих гор, ухмылялась и моргала, взирая на своих бесноватых почитателей, что застыли в благоговении перед нею.

И тут жрец в звериной маске схватил слабо корчащуюся девушку и безжалостно повернул ее лицом к чудовищу на монолите. А оно сложило губы в дудочку и так плотоядно, так похотливо зачмокало, что в мозгу моем щелкнуло и я погрузился в спасительное беспамятство.

На белой заре я открыл глаза. Изумленно огляделся. Дул утренний ветерок, над поляной как ни в чем не бывало высился угрюмый и молчаливый Камень. Я поспешил к нему. Вот здесь танцоры вытоптали траву, а здесь женщина ползла к монолиту, кровью помечая свой путь.

Ни единого следа! Я с содроганием посмотрел на монолит, вспомнив, как жрец раскроил о него череп похищенного ребенка, — но и там не осталось ужасной отметины!

Сон! Все это — дичайший кошмар. А может?..

Я пожал плечами. Разве бывают сны такой поразительной четкости?

Я тихо вернулся в деревню и, никем не замеченный, вошел в таверну. И в своей комнате сел поразмыслить над удивительными событиями этой ночи. Чем больше я о них думал, тем меньше меня устраивала версия насчет сна. Да, никаких сомнений: это была иллюзия, мираж. Скорее всего, я заглянул в отражение тени минувшего, стал очевидцем действа, разыгравшегося в далекие дни. Но как узнать наверняка? Чем доказать себе, что тот шабаш на вершине столовой горы — сборище призраков, а не кошмарный сон перевозбужденного разума?

И тут словно в ответ полыхнуло в мозгу имя: Селим Багадур! По легенде, именно он, воин и летописец, командовал отрядом, который опустошил Стрегойкавар. Что ж, это вполне похоже на правду. А если так, то с этой выжженной земли он отправился прямиком к Шомваалю и там нашел свою погибель. Я так разволновался, что даже на ноги вскочил, с уст сорвался возглас. Манускрипт! Манускрипт, найденный на теле турка и заставивший содрогнуться графа Бориса! Не рассказывал ли он о том, что увидели в Стрегойкаваре турецкие завоеватели? Что еще могло напугать храброго поляка? И поскольку с тех давних пор никто не искал останки графа, вполне возможно, что лакированная шкатулка с таинственной рукописью все еще лежит под развалинами рядом с прахом Бориса Владинова.

Не теряя ни секунды, я начал собираться в дорогу.

Через три дня я остановился в деревушке в нескольких милях от поля битвы. Восход луны застал меня на вершине холма — не жалея сил, в лихорадочной спешке я раскидывал камни. Работенку я себе нашел каторжную: оглядываясь на прошлое, не возьму в толк, как я вообще с нею справился. Короче говоря, потрудился без передышки до самого рассвета. Когда над горизонтом показался край солнца, я откатил последний камень и увидел бренные останки графа Бориса Владинова — несколько раздробленных костей. А среди них лежала вожделенная шкатулка, вернее, то, во что ее превратили камни и время. За века лак сгнил без остатка.

Дрожа от волнения, я схватил находку и поспешил прочь, а в таверне, у себя в комнате, открыл шкатулку и достал весьма недурно сохранившийся пергамент. А затем и еще кое-что — вещицу, завернутую в шелк. Просто слов не подобрать, до чего мне не терпелось выведать тайны пожелтевшего манускрипта, но усталость взяла свое. Ведь я почти глаз не сомкнул после отъезда из Стрегойкавара. И вот я приказал себе лечь в постель и проспал мертвым сном до самого заката. Поужинал на скорую руку и наконец при трепетной свече уселся разбирать турецкую вязь.

Это оказалось нелегко, ведь я слабовато владел турецким, да и архаичный стиль сбивал с толку. Но я не сдавался и помаленьку разбирал слово за словом, фразу за фразой, — не замечая, как меня гложет подспудно растущий страх. Я не позволял себе отвлекаться даже на минуту, и по мере того, как легенда обретала все более четкую форму, в жилах моих леденела кровь, волосы поднимались дыбом и деревенел язык. В первых лучах рассвета я отложил рукопись, развернул шелк и достал вещицу. Глядя на нее красными от недосыпания глазами, я понял, что изложенная на пергаменте ужасная история не вымысел, хоть и кажется совершенно неправдоподобной.

Возвращая находки в шкатулку, я понимал, что не будет душе моей покоя и глаз я не сомкну, пока она, утяжеленная камнями, не отправится в глубины быстротечного Дуная, чтобы с божьей помощью вернуться в ад, откуда, несомненно, она появилась. В Иванову ночь под Стрегойкаваром я видел не сон! А Джастину Джеффри еще повезло, что подле Черного Камня он грезил при свете солнца, иначе его больной разум не выдержал бы ночных ужасов. Не пойму, как сам-то я не свихнулся.

Да, это не сон. Я воочию видел отвратительную оргию язычников, уже давно покойных. Они вышли из ада к своему капищу, чтобы свершить мерзостный обряд, как в стародавние времена. Духи поклонялись духу. Уж не знаю, что за гнусная алхимия или безбожное волшебство отворяет врата ада в Иванову ночь, но я своими глазами видел, что это происходит. И в ту ночь на вершине горы передо мною не было ни единой живой души.

Исписанный аккуратной рукой Селима Багадура пергамент поведал мне наконец о том, что обнаружили турецкий полководец и его конники в долине Стрегойкавар. В ужасающих подробностях там излагались богохульственные признания, слетавшие под пытками с губ язычников. А еще я прочел о затерянной высоко в горах сумрачной пещере, где перепуганные турки обнаружили чудовищную жабоподобную тварь, раздутую и колышущуюся. Под псалмы, которые были древними еще во времена юности Аравии, этого гада предали огню и благородной стали, освященной самим Магометом. И даже твердая рука старого Селима дрожала, когда описывала громовые, потрясающие земную твердь вопли и завывания чудовища, каким-то необъяснимым способом умертвившего напоследок полдюжины своих палачей. А маленький идол, оправленный в золото, висел на шее у жреца в волчьей маске, и Селим сорвал его с золотой цепочки.

Стоит ли осуждать суеверных турок за то, что прошлись огнем и ятаганом по богомерзкой долине? Такие зрелища, как тот шабаш на хмурой столовой горе, должны принадлежать мраку забвения, пучинам минувшей вечности. Нет, не страх перед демонической жабой заставляет меня дрожать в ночи. Она заточена в преисподней вместе со своей поганой ордой и лишь один раз в году, в самую колдовскую ночь, всего на час получает свободу. И не осталось на этом свете ее приверженцев. Но как одолеть навязчивые мысли о том, что некогда над душами людскими высились такие звероподобные существа? Все чаще я просыпаюсь в холодном поту, а днем боюсь листать тошнотворные откровения фон Юнцта. Ибо теперь мне ясен смысл многократно повторенной фразы о ключах! Он имел в виду ключи к Внешним Вратам, тем самым, что связывают наш мир с ненавистным языческим прошлым, а может быть, и с отвратительными сферами настоящего. Теперь я понимаю, почему племянник владельца таверны в неотвязных кошмарах видит Черный Камень над циклопическим черным замком. Если когда-нибудь в эти горы придут археологи, они, возможно, отыщут под лесистыми склонами кладезь самых невообразимых тайн. Сдается мне, пещера, в которой турки поймали адскую тварь, — не просто пещера. Страшно даже вообразить гигантскую реку вечности, текущую между нашим временем и эпохой, когда земля тряслась и вставала на дыбы, когда рождались эти синеватые горы и хоронили под собой немыслимое.

А может, и не найдется на свете храбреца, который вонзит кирку в землю под Черным Камнем и обнаружит шпиль и замок из снов…

Ключ! Да, это ключ, символ забытого ужаса. Ужаса, обреченного чахнуть, блекнуть в преисподней, откуда он тайно выполз однажды на черной заре мира. Но о каких еще дьявольских тварях упоминал фон Юнцт и чья чудовищная лапа сокрушила его горло? С той ночи, как мне удалось прочесть манускрипт Селима Багадура, я более не сомневаюсь: все сказанное в «Черной книге» — правда. Человек не всегда был царем земли. И ныне он разве не калиф на час? Не ждут ли в пучинах земных бесчисленные полчища адских гадов, когда на их улицу придет праздник?

Перевод Г. Корчагина

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — в журнале “Weird Tales”, ноябрь 1931-го. Содержит второе (после «Детей Ночи») упоминание книги-мистификации барона фон Юнцта «Невыразимые культы». Многими американскими исследователями наследия Роберта Говарда и работ писателей «первого лавкрафтовского круга» «Черный камень» считается «лучшим рассказом из числа “Мифов Ктулху”, написанным не самим Лавкрафтом».

Тварь на крыше

Крыла шелестят над изломами крыш,

Копыта гремят по мосту.

А я, затаившись в потемках, как мышь,

Купаюсь в студеном поту.

По чью же ты душу явился, о рок,

Из древних и тайных глубин?

Минует ли гибель? Пришел ли мой срок?

И кто ты, ночной исполин?

Джастин Джеффри, Из древней страны

Позвольте начать мой рассказ с упоминания о том, что просьба Тассманна о встрече явилась для меня сюрпризом. С этим субъектом я никогда не дружил и даже не приятельствовал, меня раздражали его торгашеские замашки, а три года назад мы и вовсе сошлись в яростном диспуте — Тассманн пытался дискредитировать мой научный труд «Свидетельства существования на Юкатане культуры науа», плод кропотливых многолетних исследований. Так что наши отношения можно было назвать какими угодно, но только не любезными.

Все же я согласился принять Тассманна. По-прежнему его манеры оставляли желать лучшего, он изъяснялся отрывисто и резко, но на сей раз это нельзя было объяснить неприязнью ко мне. Бросалась в глаза рассеянность, словно его занимало нечто несравнимо более важное, нежели наш давний конфликт.

Цель визита выяснилась очень скоро. Тассманну понадобилась моя помощь в поиске первого издания «Безымянных культов», прозванного читателями «Черной книгой» — не из-за цвета обложки, а из-за мрачного содержания. С таким же успехом он мог бы попросить, чтобы я разыскал для него оригинальный греческий перевод «Некрономикона». И пусть коллекционирование книг — моя страсть, которой после возвращения с Юкатана я отдавал почти все свободное время, мне никогда не доводилось слышать о том, что дюссельдорфское издание «Безымянных культов» фон Юнцта все еще существует.

Следует сказать несколько слов об этой редкой книге. Местами она крайне сумбурна, ее тема — невероятна, и по этим причинам автора долго считали маньяком, а его сочинение — бредом сумасшедшего. Но факт остается фактом: фон Юнцт сорок пять лет путешествовал по самым необычным местам, раскрывая загадки исчезнувших цивилизаций, и большинство его суждений до сих пор не опровергнуты. Тираж первого издания был невелик, и почти все экземпляры оказались сожжены их перепуганными владельцами, когда автор погиб при таинственных обстоятельствах. Он был задушен у себя в комнате, наглухо запертой изнутри, однажды ночью в 1840-м, через полгода после возвращения из Монголии. Чем он занимался в этой стране — тоже вопрос, оставшийся без ответа.

Через пять лет некто Брайдуолл, лондонский издатель-пират, опубликовал труд фон Юнцта. Том изобиловал дрянными иллюстрациями, орфографическими ошибками, переводческими огрехами и прочими несуразицами, обычными для таких дешевых, непрофессионально изготовленных книг. Это еще сильнее опорочило фон Юнцта; издатели и читатели надолго забыли о его произведении, и лишь в 1909-м оно было опубликовано в Нью-Йорке издательством «Голден гоблин пресс».

На сей раз текст подвергся столь тщательному редактированию, что от первоначального объема осталось три четверти. Зато книга красиво оформлена внешне, украшена изысканными внутренними иллюстрациями Диего Васкеса, а уж тот дал волю своей недюжинной фантазии. Первоначально издательство рассчитывало на массового потребителя, но в последний момент возобладали эстетические инстинкты. Так что себестоимость книги оказалась весьма высока — пришлось увеличивать и отпускную цену.

Все это я попытался объяснить Тассманну, но тот бесцеремонно прервал меня: дескать, в подобных вопросах он не является полным невеждой. Один экземпляр книги, выпущенной «Голден гоблин пресс», украшает его библиотеку. Именно в нем мой гость обнаружил некую фразу, возбудившую его интерес. И если я помогу ему заполучить том, выпущенный в 1839 году, мне не придется жалеть о потраченном времени. Он безусловно понимает, что бесполезно предлагать мне деньги, но в любом случае не останется в долгу. Скажем, как насчет отказа от всех обвинений в связи с моими юкатанскими исследованиями и полновесного извинения в «Сайентифик ньюс»?

Должен признаться, что это предложение меня потрясло. Разумеется, я понял: раз Тассманн идет на столь серьезные уступки, у него и впрямь ко мне дело огромной важности. Но я считал, что полностью опроверг его доводы и реабилитировал себя в глазах общественности, о чем и сказал ему напрямик. Однако добавил, что не желаю ставить его в унизительное положение и сделаю все от меня зависящее, чтобы выполнить просьбу.

Он рассеянно поблагодарил и удалился, напоследок дав понять, что хочет найти в «Черной книге» полный эпизод, который явно был сокращен при подготовке позднего издания.

Я разослал письма друзьям, коллегам и книготорговцам и вскоре понял, что взялся решать не самую простую задачу. Лишь через три месяца мои усилия увенчались успехом — с помощью профессора Джеймса Клемента из города Ричмонд, штат Виргиния.

Я оповестил Тассманна, и тот первым же поездом прибыл в Лондон. Горящими от волнения глазами он впился в толстый пыльный том с массивной кожаной обложкой и ржавым железным окладом. Его пальцы дрожали, листая пожелтевшие от времени страницы.

И когда Тассманн восторженно вскрикнул и ударил по столу кулаком, я понял: он нашел то, что искал.

— Слушайте! — велел он и прочел мне отрывок о древнем-предревнем храме, затерянном в джунглях Гондураса.

С незапамятных времен племя индейцев поклонялось там своему жуткому богу. Оно почти вымерло еще до прихода испанцев. Из уст Тассманна я услышал историю мумии последнего верховного жреца этого исчезнувшего народа; мумия лежит в пещере, вырубленной в скале, к которой пристроено святилище. Сморщенная шея мертвеца опоясана медной цепью с крупным кулоном — жабой, вырезанной из красного драгоценного камня. Фон Юнцт утверждал, что этот камень — ключ к сокровищу, хранящемуся под алтарем, в глубокой подземной крипте.

У Тассманна сверкали глаза:

— Я был в этом храме! Я стоял перед алтарем! Я видел наглухо запертую дверь в подземелье, где, по словам туземцев, лежит мумия жреца. Это весьма необычный храм, он совсем не похож на руины доисторических индейских построек, уже не говоря про архитектуру современной Латинской Америки. Живущие в окрестностях индейцы отрицали какую бы то ни было связь их племени с храмом. Они утверждали, что люди, оставившие это сооружение, принадлежали к совершенно иной расе; их предки жили на Юкатане, когда туда прибыли предки индейцев. Я считаю, это реликты цивилизации, исчезнувшей за тысячи лет до испанского вторжения.

Конечно, я бы проник в подземное хранилище, если бы располагал временем и необходимыми инструментами. Но я спешил, надо было добраться до побережья. Раненный шальной пулей в ногу, я набрел на храм сугубо по воле случая.

Я рассчитывал вернуться туда, но помешали обстоятельства. Зато теперь уже ничто не остановит меня! Читая книгу, изданную «Голден гоблин пресс», я наткнулся на описание храма. Но там было лишь краткое упоминание о мумии. Я заинтересовался и приобрел перевод, опубликованный Брайдуоллом, — и, к великому моему разочарованию, наткнулся на глухую стену. Горе-переводчик ошибся даже в местонахождении Храма Жабы, как назвал это сооружение фон Юнцт, — оно-де в Гватемале, а не в Гондурасе. Описание постройки изобиловало несуразицами, но тем не менее в тексте упоминался камень и было сказано, что это «один из ключей». Ключ к чему? О том изданная Брайдуоллом книга умалчивала. Уверен, тогда я остановился в шаге от великого открытия — конечно, если допустить, что фон Юнцт, вопреки утверждениям многих, не был душевнобольным. Он провел некоторое время в Гондурасе, это несомненный факт. В «Черной книге» храм описан в высшей степени убедительно, на такое способен лишь тот, кто побывал в джунглях Центральной Америки и увидел древнее сооружение собственными глазами. Откуда он узнал о существовании камня, для меня загадка. Ни о какой драгоценности индейцы, рассказавшие мне о мумии, не упоминали. Могу лишь предположить, что фон Юнцт как-то пробрался в заветную крипту. Он вообще был мастер находить спрятанное и раскрывать тайное.

Насколько я знаю, кроме меня и фон Юнцта лишь один белый человек увидел Храм Жабы — испанский путешественник Хуан Гонсалес, в 1793-м исследовавший некоторые районы этой страны. Он вкратце описал своеобразное культовое сооружение, нисколько не похожее на другие индейские руины, и скептически отозвался о туземной легенде, будто бы под этим храмом что-то сокрыто. У меня нет никаких сомнений: он имел в виду Храм Жабы.

Завтра я сажусь на пароход и отправляюсь в Центральную Америку. Книга мне больше не нужна, так что оставьте ее себе. На сей раз я полностью подготовлен; я выведаю, что спрятано в храме. Выведаю, даже если ради этого придется его уничтожить. Наверняка там лежит огромный запас золота! Оно не досталось испанцам — Храм Жабы был заброшен еще до их появления в этих краях. Конкистадоры не интересовались мумиями неведомого происхождения, они искали живых индейцев, чтобы отнять у них золото с помощью пыток. Но я-то обязательно доберусь до сокровища…

С этими словами Тассманн удалился. Я раскрыл книгу на том самом отрывке, что зачитывал мой гость, и просидел до глубокой ночи, погрузившись в дикое, местами сумбурное, но тем не менее захватывающее повествование фон Юнцта. И найденные там детали описания Храма Жабы взволновали меня донельзя, утром я даже попытался связаться с Тассманном, но безуспешно — он уже отбыл.

А через несколько месяцев я получил письмо. Тассманн звал меня в Сассекс, предлагал провести несколько дней в его обществе. И просил захватить с собой «Черную книгу».

Жилище Тассманна находилось на отшибе; я добрался туда уже в темноте. Это было без преувеличения феодальное поместье: громадное здание, сплошь увитое плющом, с широкими газонами и высокой каменной оградой. Шагая между зелеными куртинами от ворот к дому, я отметил, что в отсутствие владельца за парком ухаживали плохо. Между деревьями разросся бурьян, почти заглушив газонную траву. Во внешней стене зияла брешь, в кустах по щебню бродила то ли лошадь, то ли корова — я слышал стук копыт.

Дверь открыл слуга. Оглядел меня, не скрывая подозрительности, но согласился впустить. Тассманна я нашел в его кабинете, он расхаживал, как лев по клетке. За время, прошедшее с нашей последней встречи, он похудел и окреп, кожа под тропическим солнцем покрылась бронзовым загаром. На суровом лице углубились складки, и глаза светились ярче, чем прежде. От этого человека веяло разочарованием — и гневом.

— Здравствуйте, Тассманн, — поприветствовал его я. — Ну, как успехи? Удалось найти золото?

— Ни крупицы, — прорычал он. — Все это обман… впрочем, за одним исключением. Я проник в комнату за альковом и нашел мумию…

— А камень?! — воскликнул я.

Он полез в карман и вручил мне извлеченный предмет.

Я с любопытством рассматривал вещицу, что лежала на моей ладони, — крупный самоцвет, прозрачный и чистый, но со зловещим алым отливом. Кристалл, как и утверждал фон Юнцт, был обточен в форме жабы. Я даже содрогнулся, настолько отвратительными показались ее черты. И переключил внимание на крепившуюся к жабе медную цепочку — тяжелую, необычной ковки.

— Это что за символы вырезаны на звеньях? Буквы?

— Не знаю, — вздохнул Тассманн. — Вообще-то надеялся получить ответ от вас. По-моему, есть некоторое сходство между ними и полустертыми иероглифами монолита, находящегося в горах Венгрии и известного как Черный Камень. Расшифровать эти символы мне не удалось.

— Хотелось бы послушать, как проходило ваше путешествие.

Отчего-то эта просьба не вызвала у Тассманна воодушевления, но он не отказал. Наполнил стаканы виски с содовой, кивнул на кресло.

— Мне не составило труда снова разыскать храм, хоть он и затерян в безлюдном, редко посещаемом месте. Долина, где он пристроен к каменной круче, отсутствует на картах, и бесполезно спрашивать о ней у географов. Я не пытался установить возраст постройки, но смею вас уверить, что столь прочного базальта не видел больше нигде. Чтобы он выветрился до такой степени, должны были пройти бесчисленные века.

Большинство колонн, составлявших его фасад, развалилось, лишь рыхлые пни торчат из фундамента — ни дать ни взять гнилые зубы ухмыляющейся старой карги. Но внутри и стены, и подпирающие кровлю колонны остались целы и невредимы, они способны простоять еще тысячу лет, как и стены подземелья.

Главный зал имеет круглую форму, его пол состоит из огромных каменных квадратов. В центре расположен алтарь — массивный, покрытый причудливой резьбой блок из того же камня, что и плиты пола. Сразу за алтарем в скальной толще вырублена комната, там взаперти лежит мумия последнего жреца этого храма.

Я без особого труда проник в это помещение и обнаружил мумию. «Черная книга» не лжет ни в чем. И хотя останки на удивление хорошо сохранились, они мало сказали мне. Черты сморщенного лица и общая форма черепа позволяли предположить, что их обладатель скорее европеоидной, нежели индейской расы. Точнее, он принадлежал к какому-то деградировавшему, нечистокровному племени из тех, что населяли Нижний Египет. Но для более строгих выводов у меня нет оснований.

Как бы то ни было, камень оказался на мертвеце, цепочка опоясывала иссохшую шею…

Далее повествование было настолько сумбурным, что мне едва удавалось следить за его нитью, и я даже забеспокоился, уж не повредило ли тропическое солнце ум рассказчика. С помощью драгоценного камня он ухитрился открыть потайную дверцу в алтаре; как именно это было проделано, я не понял; да похоже, Тассманн и сам не разобрался толком в принципе действия ключа. Но то, что он справился с дверцей, очень не понравилось сброду, который нанялся в его экспедицию. Эти сомнительные личности наотрез отказались идти вслед за Тассманном в черный проем, столь мистическим образом возникший после прикосновения самоцвета к алтарю.

Тассманн отправился туда один, с пистолетом и электрическим фонарем в руках. Он нашел узкую каменную лестницу, по спирали уходившую в земные недра, и спустился в просторный коридор; там во мраке угадывался слабый лучик света.

С непонятной досадой мой собеседник упомянул о жабе, прыгавшей перед ним, сразу за краем светового круга, все время, пока он находился внизу.

Пробравшись по мглистым тоннелям и лестницам, он наконец приблизился к массивной двери, покрытой фантастическими резными узорами. Будучи уверен, что за этой дверью хранится золото древних прихожан, он прикладывал к разным ее местам каменную жабу. Очередная попытка дала желаемый результат — впереди образовался проход.

— А что же сокровище? — нетерпеливо перебил я Тассманна.

Он рассмеялся. И это был злой, самоуничижительный смех.

— Не нашел я там ни золота, ни каменьев. Вообще ничего мало-мальски ценного. — Помедлив, он добавил: — Я вернулся с пустыми руками.

И снова его рассказ утратил связность и внятность. Но все же я понял, что Тассманн спешно покинул храм, не предприняв дальнейших попыток разыскать сокровища. Он рассчитывал увезти мумию и подарить какому-нибудь музею, но не обнаружил ее, когда выбрался из подземелья. Суеверные спутники не пожелали транспортировать к побережью столь жуткий груз и сбросили его то ли в колодец, то ли в пещеру.

— Так что это предприятие не обогатило меня ни на грош, — заключил он.

— У вас есть камень, — напомнил я. — Наверняка это ценная вещь.

Он взглянул на жабу, и что-то затлело в его глазах… Нет, не любовь. Скорее — сильная, даже неистовая алчность.

— Как думаете, это рубин?

Я помотал головой:

— Не возьмусь определить.

— Вот и мне не удалось. Однако позвольте заглянуть в книгу.

Он медленно переворачивал тяжелые страницы, шевелил губами, читая. Вдруг задумчиво наморщил лоб. Я заметил, что взор Тассманна застыл на одной из строчек.

— Этот человек слишком глубоко зарылся в запретные тайны, — пробормотал мой собеседник. — Стоит ли удивляться, что его постигла такая загадочная, поистине мистическая судьба. Должно быть, он получал какие-то предвестия, недаром же наказывал людям не тревожить спящих.

На минуту-другую Тассманн полностью ушел в свои мысли.

— Да, спящие, — пробормотал он. — Их считают умершими, а на самом деле они ждут, когда найдется глупец, который их разбудит. Надо было мне раньше прочесть об этом в «Черной книге», тогда, покидая храмовый тайник, я бы надежно запечатал его. Но для этого пришлось бы расстаться с ключом, а я, вопреки воле ада, увез его с собой…

Оторвавшись от раздумий, он хотел еще что-то сказать, но осекся. Откуда-то сверху, с лестницы, донесся необычный звук.

— Что это было? — Тассманн с подозрением уставился на меня.

Я недоуменно пожал плечами, и тогда Тассманн подбежал к двери и позвал слугу. Через несколько мгновений тот появился — бледный как смерть.

— Ты был наверху? — спросил Тассманн.

— Да, сэр.

— Что-нибудь слышал? — резким, обвиняющим, чуть ли не угрожающим тоном осведомился хозяин усадьбы.

— Слышал, сэр. — У слуги на лице отражалось недоумение.

— И что же ты слышал? — прорычал Тассманн.

— Сэр, я боюсь, — с виноватым смешком ответил слуга, — что вы сочтете меня не совсем нормальным, но все же отвечу честно: это было похоже на стук лошадиных копыт по крыше.

Внезапно в глазах Тассманна появился совершенно безумный блеск.

— Болван! — раздался рев. — Вон отсюда!

Слуга съежился от страха, а Тассманн схватился за поблескивающую каменную жабу.

— Какой же я идиот! — бушевал он. — Почему не прочел целиком?! Почему не запер дверь?! Но видит небо, этот ключ — мой! Ни человек, ни дьявол его у меня не отнимет!

С этими странными словами он повернулся и взбежал по лестнице. Через секунду хлопнула тяжелая дверь. Туда поднялся слуга, вежливо постучал, выслушал ответ, вернулся и сообщил, что его уволили. Хозяин в гневе, он ругается на чем свет стоит и грозит пристрелить любого, кто попробует войти в его кабинет.

Не будь на дворе глубокая ночь, я бы тотчас покинул усадьбу. В том, что ее владелец начисто лишился рассудка, не было никаких сомнений. Перепуганный слуга проводил меня в гостевую комнату, но я не лег в постель, а раскрыл «Черную книгу» на той странице, которую недавно читал Тассманн.

Либо он всегда был сумасшедшим, что маловероятно, либо его рассудок повредился в Храме Жабы. Сперва Тассманн открыл дверь алтаря, и какое-то сверхъестественное явление напугало его людей. А потом он спустился в подземелье и там обнаружил вовсе не то, что рассчитывал найти.

Напрашивается предположение: когда охотник за сокровищами возвращался из Центральной Америки, кто-то следовал за ним. И причина погони — камень, который он называет ключом.

Надеясь найти ниточку к разгадке, я перечитал отрывок о Храме Жабы, о таинственном народе, что задолго до появления индейцев отправлял там свои ритуалы, и о его божестве, огромном хихикающем чудовище с копытами и щупальцами.

Тассманн говорил, что не дочитал до нужного места, когда книга впервые оказалась у него в руках. Заинтригованный этими словами, я добрался до предложения, которое заставило его столь крепко задуматься. Строчки были подчеркнуты ногтем. Что это, очередная двусмысленность? Труд фон Юнцта изобилует таковыми. Тут сказано, что бог храма — это сокровище храма…

Вдруг до меня дошел зловещий смысл, и на лбу выступил холодный пот.

Ключ к сокровищу! И это сокровище — бог! И спящие проснулись, когда отворилась дверь в их темницу! Точно удар хлыста, невыносимо ужасная догадка заставила меня вскочить на ноги.

И в этот момент раздался грохот, а затем в мои уши ворвался смертельный крик человеческого существа.

В мгновение ока я выскочил из комнаты и взлетел по лестнице. И слышал при этом звуки, из-за которых с той ночи сомневаюсь в здравии своего рассудка. Вот и дверь кабинета. Я трясущейся рукой повернул ручку — заперто. Стоя в нерешительности, я услышал жуткое писклявое хихиканье. За ним последовали отвратительные хлюпающие звуки, словно громадное и мягкое, как студень, тело протискивалось в окно. Это хлюпанье прекратилось, и клянусь, я затем уловил слабый шелест исполинских крыльев.

Кое-как преодолев страх, я высадил дверь. В кабинете клубился желтый туман; меня затошнило от убийственного зловония. Но все же я вошел. В комнате все было разломано и разбросано, но ничто не похищено, кроме алого кулона в форме жабы, который Тассманн называл ключом; эта вещь пропала бесследно. Подоконник был покрыт неописуемо мерзкой слизью, а посреди комнаты лежал Тассманн с раздавленной в лепешку головой. И на том, что осталось от его черепа и лица, запечатлелся след громадного копыта.

Перевод Г. Корчагина

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, февраль 1932-го. Одна из самых ярких «мифологических» историй Говарда; хотя и следует довольно стереотипной сюжетной линии лавкрафтовского хоррора, она наполнена фирменной энергичностью прозы Говарда. В 1973 году в серии комиксов «Комната страха» была выпущена графическая адаптация от художника Фрэнка Браннера, работавшего также над адаптацией «Обитателя холма».

Голуби ада

1. Свист во мраке

Пробуждение было внезапным. Грисвел резко сел, изумленно огляделся, пытаясь понять, где он находится. Через пыльные оконные стекла просачивался лунный свет. Огромная, пустая, с высоченным потолком и черным зевом камина комната казалась совершенно незнакомой, как будто она принадлежала иному, призрачному миру. Дрожали натянутые нервы, и было предчувствие неминуемой беды.

Сорвав наконец с себя липкую паутину сна, Грисвел вспомнил, что это за комната. Вспомнил и то, как он здесь очутился.

Повернув голову, Грисвел едва различил слабо посеребренный луной продолговатый холмик. И сообразил, что это спит рядом на полу его спутник, Джон Браннер.

Грисвел никак не мог понять, отчего проснулся он сам. И в доме, и снаружи царила тишина, только издали, из глубины соснового бора, доносилось жалобное уханье совы. И все же Грисвел сумел поймать ускользавшее воспоминание: это был не просто дурной, а до отказа насыщенный ужасом сон — тот самый случай, когда просыпаешься в холодном поту. Кошмар прекратился, но память сейчас воскрешала его картины, одну чудовищнее другой.

А было ли это сном? Наверное, как же иначе… Однако сновидения так причудливо переплелись с реальными событиями, что Грисвел не мог понять, где кончается действительность и начинается бред.

Похоже, во сне он вновь, и в мельчайших подробностях, пережил последние часы бодрствования. Сон начинался с того момента, когда Грисвел и Джон Браннер, досужие путешественники, забравшиеся далеко от родной Новой Англии, увидели перед собой усадьбу.

Дом чернел на фоне заходящего солнца — мрачный, старый, с галереями и балюстрадами. Фундамент утопал в кустарнике и бурьяне, а стены и крыша вздымались, резко очерченные мертвенной бледностью заката, что разливалась вдали за темными соснами.

За день оба устали, их укачала тряская езда по ухабистым лесным дорогам. При виде заброшенной усадьбы воображение разыгралось, рисуя картины довоенной роскоши и кромешного упадка. Друзья оставили автомобиль на обочине и направились к дому по мощенной кирпичом тропинке. Растрескавшиеся кирпичи едва проглядывали в буйной траве.

Вдруг с балюстрады сорвалась голубиная стая и с глухим шумом крыльев унеслась прочь. Дубовая дверь чудом держалась на сломанных петлях. На полу в просторной сумрачной прихожей и на широких ступенях лестницы, ведущей наверх, толстым слоем лежала пыль. Против входа Грисвел с Браннером увидели вторую дверь. Они вошли в большую комнату, пустую, с тускло сияющей в углах паутиной и все с той же пылью, щедро покрывшей даже угли в громадном камине.

Путники поспорили, идти за хворостом или нет, и решили обойтись без огня. Солнце заходило, быстро сгущалась ночная мгла соснового леса. Они знали, что в этих краях водятся гремучие и мокасиновые змеи, и обоим не хотелось бродить в потемках по зарослям. Неплотно поужинав консервами, они улеглись возле камина, завернулись в одеяла и мгновенно уснули.

Вот что приснилось Грисвелу.

Перед ним опять высился мрачный дом на фоне застывшего над горизонтом темно-красного солнца. Снова при появлении людей на дорожке из выветрелого кирпича снялась с балюстрады голубиная стая. В сумрачной комнате он увидел два холмика на пыльном полу — себя и своего друга под одеялами.

И в этот миг обыденное сменилось кошмарным. Грисвел заглядывал в просторную комнату, едва освещенную луной. Окна отсутствовали, и непонятно было, через какое отверстие проникает серый свет. Но Грисвел ясно увидел три неподвижных тела, висящих одно подле другого; зрелище это будило в душе ледяной страх. Он не слышал ни единого звука, но ощущал присутствие кого-то опасного, безумного, притаившегося в темном углу…

И вновь Грисвел очутился в пыльной комнате с высоким потолком, возле большого камина.

Лежа под одеялом, он напряженно глядел на лестницу с балясинами, куда из глубины верхнего коридора лился лунный свет. Там на седьмой от пола ступеньке стоял кто-то сгорбленный, темный, неразличимый. Смутно желтеющее пятно — лицо? — было обращено к камину, словно этот кто-то следил за Грисвелом и его спутником.

По венам побежал холодок страха, и Грисвел проснулся. Если, конечно, он спал.

Он протер глаза. Так же, как во сне, на лестницу падал сноп света. И никто на ней не стоял. Тем не менее страх, вызванный видением, не покидал Грисвела. Кожу стянуло ознобом, ноги словно окунулись в ледяную воду. Он невольно протянул руку, чтобы разбудить Браннера, и замер.

С верхнего этажа донесся свист. Жуткий и вместе с тем нежный, мелодичный, он звучал все отчетливей. У Грисвела душа ушла в пятки, но не от мысли, что рядом кто-то посторонний. Пугало нечто иное. Он и сам не понимал, почему ему так страшно.

Рядом зашуршало одеяло — это садился Браннер. В неполной мгле Грисвел увидел, как его приятель медленно поворачивает голову к лестнице, будто прислушивается. А сверхъестественный посвист меж тем набирал силу, он звал, он сладостно манил.

— Джон!

Грисвел хотел крикнуть, предупредить друга об опасности, сказать, что надо немедленно бежать из этого дома. Но слово даже не вырвалось из пересохшего рта.

Браннер встал и шаркая направился к двери. Неторопливо вышел в прихожую и слился с тенями, теснившимися вокруг лестницы.

Грисвел лежал ни жив ни мертв от страха и смятения. Кто там, на лестнице? Зачем свистит?

В луче света появился Браннер. Он задрал голову, словно рассматривая наверху, в коридоре, нечто невидимое Грисвелу. У Браннера было лицо лунатика. Он исчез из виду как раз в тот момент, когда друг хотел окликнуть его, взмолиться, чтобы возвращался.

Свист постепенно затих. Под размеренной поступью Браннера скрипели ступеньки. Вот он поднялся в верхний коридор — Грисвел слышал удаляющиеся шаги. Внезапно они смолкли; казалось, сама ночь затаила дыхание.

В следующий миг тишину разорвал ужасный вопль, и Грисвел вскочил, эхом вторя этому крику. Загадочное оцепенение, охватившее его и не отпускавшее до последней минуты, исчезло. Он двинулся к двери и замер. Шаги возобновились. Браннер возвращался.

Друг не бежал — поступь была тверже, уверенней, чем прежде. Вновь заскрипели ступеньки. В круге света появилась рука, скользящая по перилам. Затем Грисвел увидел вторую руку и затрясся от ужаса — она сжимала топор, а с лезвия капало что-то черное.

Может быть, это не Браннер, а кто-то другой спускается по лестнице?

Нет! Браннер! Луч высветил фигуру целиком, и сомнения исчезли. Грисвел закричал, увидев бледное лицо с остекленевшими глазами, залитое кровью из большой раны на темени.

Впоследствии Грисвел не сумел воспроизвести в памяти, как он выбрался из того проклятого дома. Остались лишь бессвязные обрывки безумных воспоминаний. Кажется, он проломился через пыльное, затянутое паутиной окно и вслепую, вопя от ужаса, продрался через цепкий бурьян лужайки.

Впереди высилась черная стена бора, луна плыла в кроваво-красном тумане. Грисвел не нашел в этой картине никаких подтверждений тому, что он остался в здравом уме, но потом увидел автомобиль — единственный маячок прозаической реальности во внезапно свихнувшемся мире.

Но едва дотронулся до дверцы, как услышал грозное шипение. Над чешуйчатыми кольцами, неподвижно лежащими на водительском сиденье, покачивалась в лунном свете узкая голова на длинной выгнутой шее. Змея с присвистом шипела, выбрасывая в сторону Грисвела раздвоенный язык.

Панически всхлипнув, он повернулся и помчался по дороге. Несся, ничего не соображая, не глядя под ноги; парализованный страхом мозг полностью утратил способность мыслить. Остался слепой первобытный инстинкт — бежать, бежать, бежать, пока не упадешь от изнеможения. Прочь отсюда!

Мимо плыли бескрайние стены сосен, и Грисвелу казалось, что он провалился в небытие. Внезапно сквозь туман ужаса, в котором он барахтался, проник звук — ровный, неотвратимый топот. Обернувшись, Грисвел увидел, что следом несется зверь. Он не разглядел, волк это или собака, но заметил, что глаза твари светятся, как зеленые огненные шары.

Грисвел захрипел и припустил что было сил. За поворотом он услышал ржание, потом увидел вставшего на дыбы коня. Всадник выругался, в его руке блеснула синеватая сталь.

Беглец зашатался, рухнул на колени и вцепился в стремя.

— Богом молю, помогите! — Он задыхался. — Эта тварь!.. Она убила Браннера! И теперь гонится за мной! Смотрите!

Сквозь бахрому кустов сияли огни-близнецы.

Всадник выругался снова, и ему вторил шестизарядник — выстрел, другой! Едва погасли пороховые искры, незнакомец вырвал стремя из рук Грисвела и пришпорил коня. Грисвел привстал в ожидании; его трясло, перед глазами все кружилось, он боялся упасть в обморок.

Всадник исчез за поворотом, но спустя минуту возвратился.

— В кусты подался, — сказал он. — Похоже, волк, хоть я и не слыхал, что здешние волки нападают на людей. А вы сами рассмотрели, что это был за зверь?

Грисвел едва нашел в себе силы, чтобы отрицательно покачать головой. Всадник, словно выгравированный в лунной ночи, высился перед ним, правая рука все еще держала дымящийся револьвер. Это был ладно скроенный мужчина средних лет. Широкополая плантаторская шляпа и сапоги выдавали местного жителя, так же как наряд Грисвела выдавал в нем чужака.

— Что же стряслось?

— Не знаю… — Грисвел беспомощно развел руками. — Моя фамилия Грисвел. Я путешествовал с другом, Джоном Браннером. Мы решили переночевать в пустом доме, там, у дороги. Кто-то… — Его вновь затрясло. — Господи! Кажется, я спятил! Кто-то стоял на лестнице и смотрел на нас. У него желтое лицо! Я думал — приснилось, но теперь уверен: это было на самом деле! Потом наверху раздался свист, Браннер встал и поднялся по лестнице. Он шел будто во сне или под гипнозом. И тут я услышал крик — его или кого-то другого, и Браннер вернулся с окровавленным топором в руке. О Боже! Он был мертв, сэр! Ему раскроили голову! Видели бы вы его мозги и лицо, залитое кровью! Это было лицо мертвеца! Но он спускался по лестнице! Бог свидетель — Джона Браннера убили там, наверху, а потом его труп вернулся с топором в руке, чтобы убить меня!

Всадник не отвечал. На фоне звездного неба он напоминал статую. Грисвел не видел его лица в тени от полей шляпы.

— Думаете, я спятил, — в отчаянии произнес Грисвел. — Что ж, на вашем месте я решил бы так же.

— Не знаю, что и сказать, — ответил всадник. — Случись это не в старом поместье Блассенвиллей, а в любом другом доме… Ладно, поглядим. Я Бакнер, здешний шериф. Отвозил арестанта в тюрьму соседнего округа, а сейчас возвращаюсь обратно.

Шериф слез с лошади и стал рядом с Грисвелом. Он оказался ниже долговязого уроженца Новой Англии, но значительно шире в плечах. На вид решительный, уверенный в себе человек — опасный противник в любом поединке.

— Не побоитесь вернуться в дом? — спросил он.

Грисвел задрожал, но кивнул. В нем проснулось упорство предков-пуритан.

— Даже подумать об этом страшно. Но… — Грисвел задохнулся от невыразимого ужаса. — Бедный Браннер! Надо забрать его тело. Боже мой! — воскликнул он, содрогнувшись. — Что мы там найдем? Если мертвец способен ходить…

— Увидим. — Шериф зажал в локтевом сгибе повод и пошел по дороге, на ходу пополняя патронами барабан массивного синеватого револьвера. Грисвел представил, что сейчас увидит Браннера, ковыляющего навстречу с кровавой маской на лице, и ноги вмиг стали ватными. Но за поворотом оказался только дом — призрачная громада в окружении сосен.

— Господи, — бормотал сотрясаемый дрожью Грисвел, — как зловеще выглядит этот дом среди черных деревьев! Он с самого начала показался мне жутким, когда на наших глазах с балюстрады взлетели голуби…

— Голуби? — Шериф бросил на него взгляд. — Вы видели здесь голубей?

— Ну да! Их на перилах сидела тьма-тьмущая.

Минуту двое шли в молчании, затем Бакнер сказал:

— Я прожил в этих краях всю жизнь и тысячу раз бывал в старом поместье — приезжал и днем и ночью. Но ни разу не видел поблизости голубей, и вообще в наших лесах они не водятся.

— Здесь была целая стая, — удивленно повторил Грисвел.

— Я знавал людей, которые клялись, что видели голубиную стаю на закате. Это были негры — все, кроме одного бродяги. Как-то вечером я проезжал мимо поместья и встретил его. Он развел костер во дворе, решил переночевать. Говорил, что на перилах сидели голуби. На следующее утро я возвращался и заглянул в поместье. Во дворе осталась зола от костра, жестяная кружка, сковорода, на которой он жарил свинину, и расстеленные одеяла. Но никто с тех пор его не встречал. Это случилось двадцать лет тому назад. Негры говорили, будто видели голубей, но ни один черномазый не посмеет пройти ночью по этой дороге. Они считают, что голуби — это души Блассенвиллей, которых на закате выпускают из ада, а красное зарево на западе — пламя преисподней. Мол, в это время врата ада отворяются, и Блассенвилли вылетают на волю.

— Кто такие эти Блассенвилли? — поежившись, спросил Грисвел.

— Тут раньше вся земля принадлежала им. Это франко-английское семейство, перекочевавшее сюда с одного из Вест-Индских островов незадолго до того, как правительство купило Луизиану. Как и многих других, Блассенвиллей разорила Гражданская война. Одни погибли в сражениях, другие умерли сами. Усадьба пустует с тысяча восемьсот девяностого года — с тех пор как ее покинула мисс Элизабет Блассенвилль, последняя в роду. Среди ночи девушка бежала отсюда как от чумы, только ее и видели. Это ваше авто?

Они остановились возле машины. Грисвел с тошнотворным страхом вглядывался в зловещий дом. Пыльные окна были тусклы и пусты, но ему мерещилось, будто из темных проемов за ним плотоядно следят призраки. Бакнер повторил вопрос.

— Да. Осторожно, на сиденье змея. Была, во всяком случае.

— Сейчас ее тут нет, — проворчал Бакнер, привязав коня и достав из седельной сумки электрический фонарь. — Ну что ж, давайте узнаем, в чем дело.

Он так спокойно и деловито перебрался через разрушенную кирпичную ограду, будто шел в гости к друзьям. Грисвел не отставал ни на шаг, сердце колотилось, легким не хватало воздуха. Ветерок доносил запахи плесени и гнили. В Грисвеле зрела глухая ненависть к источающим злобу черным лесам, к старым плантаторским усадьбам — проклятым гнездам южной гордыни и интриг, свидетелям забытых трагедий рабства. Раньше он считал Юг прекрасной землей — овеваемой ласковыми ветрами, покрытой пряными яркими цветами, где жизнь безмятежно и неторопливо течет под пение чернокожих тружеников на залитых солнцем хлопковых полях. Но сейчас он видел другой Юг — таинственную, мрачную обитель ужаса — и испытывал растущее отвращение к нему…

Как и в тот раз, заскрипела дубовая дверь. Шериф посветил фонарем в разбитое окно, но мгла в прихожей от этого лишь окрепла. Все же луч пронзил ее и пополз по лестнице. Грисвел сжал кулаки, затаил дыхание. Нет, тварь из безумного кошмара не ухмылялась незваным гостям со ступенек.

Двигаясь по-кошачьи легко и беззвучно, с фонарем в одной руке и револьвером в другой, Бакнер вошел в дом.

Когда, миновав лестницу, пятнышко света скользнуло по комнате, Грисвел закричал от невыносимого ужаса и едва не лишился чувств.

По полу тянулся кровавый след. Россыпь темных брызг пересекала одеяла Браннера и те, что принадлежали Грисвелу. На них и лежал вниз лицом Джон Браннер, и луч безжалостно являл взорам его пробитый череп… Вытянутая рука мертвеца сжимала топорище. Широкое лезвие, разрубив одеяло, застряло в полу — как раз там, где прежде лежала голова спящего Грисвела.

Тот зашатался и упал бы, не подхвати его шериф. Когда зрение и слух вернулись, Грисвел обнаружил, что стоит, прислонившись лбом к каминной полке. Его рвало. Бакнер направил ему в лицо луч фонаря. Голос звучал из-за слепящего круга, сам шериф при этом был невидим.

— Грисвел, в ваш рассказ трудно поверить. Я видел, как за вами гнался какой-то зверь, но это мог быть лесной волк или бешеная собака. Не вижу связи между тем животным и этой сценой. Если вы что-нибудь скрываете, лучше сразу признайтесь, иначе никакой суд не поверит, и вас обвинят в убийстве приятеля. Отвечайте, Грисвел: этого парня убили вы? Не могло ли случиться так: вы поссорились, он схватил топор и швырнул его в вас, но вы увернулись и бросили топор в него?

Грисвел опустился на корточки и закрыл лицо ладонями.

— Я не убивал Джона! — Он застонал, качая головой. — И зачем, с какой стати мне его убивать? Мы дружили с детства, со школьной скамьи. Я не обижаюсь, что вы не верите, но клянусь Богом, я не лгу.

Бакнер вновь осветил окровавленную голову, и Грисвел зажмурился. Через несколько секунд он услышал ворчание шерифа:

— Должно быть, вы убили Браннера тем топором, который у него в руке. На лезвии кровь, кусочки мозга и прилипшие волосы того же цвета, что и у покойника. Плохи ваши дела, Грисвел.

— Почему? — тупо спросил уроженец Новой Англии.

— О самообороне не может быть и речи. Разве мог Браннер бросить в вас топор после того, как вы этим топором раскроили ему череп? Должно быть, убив приятеля, вы всадили лезвие в пол, а пальцы мертвеца сомкнули на топорище, чтобы представить дело так, будто он напал на вас. Именно так все и выглядит…

— Я не убивал! — Грисвел всхлипнул. — И не собирался изображать убийство при самозащите.

— Это меня и сбивает с толку, — признался Бакнер, поднимаясь на ноги. — Какой убийца выдумает столь безумную историю, чтобы отвести от себя вину? Обычный преступник сочинил бы что-нибудь правдоподобное. Гм-м… Капли крови ведут к двери. Тело перетащили… Нет, похоже, не перетаскивали его. Кровь не размазана по полу. Наверное, вы убили Браннера в другом месте, а потом перенесли сюда. Но если так, почему на вашей одежде нет следов крови? Конечно, можно было переодеться и вымыть руки. Но этого парня зарубили совсем недавно. Я бы сказал, только что…

— Джон спустился по лестнице и пошел ко мне, — проговорил Грисвел безнадежным тоном. — Чтобы убить. Я это сразу понял. Не проснись я вовремя, он зарубил бы меня на месте. Видите разбитое окно? Через него я выпрыгнул.

— Вижу. Но если мертвец ходил тогда, почему он не ходит сейчас?

— Не знаю! Мне очень плохо, и мысли путаются. Боюсь, вдруг он поднимется и пойдет ко мне опять! Когда я услышал за спиной топот, то решил, что это Джон за мной гонится в потемках… с окровавленным топором, разрубленной головой и ухмылкой мертвеца. — У Грисвела застучали зубы, так ясно он представил эту картину.

Бакнер опустил фонарь.

— Капли крови ведут в коридор. Идемте туда.

— Они ведут к лестнице! — Грисвел съежился.

— Вы что, боитесь подняться со мной наверх? — нахмурился Бакнер.

Грисвел побледнел.

— Да. Но все равно поднимусь, с вами или без вас. Возможно, тварь, которая убила беднягу Джона, еще прячется там.

— Держитесь позади меня, — велел Бакнер. — Если кто-нибудь нападет, я с ним справлюсь. Но предупреждаю: я стреляю быстрее, чем прыгает кошка, и редко промахиваюсь. Если задумали ударить меня сзади, лучше выбросьте это из головы.

— Не говорите глупостей!

Взрыв негодования, похоже, убедил Бакнера больше, чем уверения в невиновности.

— Скажу откровенно, — произнес шериф, — в душе я успел и обвинить вас, и осудить. Но если хоть половина из сказанного вами правда, то вы побывали в дьявольской переделке. И все же вы сами должны понимать, как трудно в это поверить.

Не сказав в ответ ни слова, Грисвел усталым жестом предложил Бакнеру идти вперед. Они перешли в прихожую и остановились возле лестницы. Тонкая полоска крови, хорошо заметная в густой пыли, вела наверх.

— Следы, — пробормотал Бакнер. — Надо сразу разобраться, пока мы их не затоптали, так что пойдем помедленней. Гм-м… Одни следы ведут наверх, другие вниз. Шел один человек. Не вы, а Браннер — он крупнее вас. И пока он спускался, текла кровь… Она на перилах — видимо, держался окровавленной ладонью… Густое вещество, похожее… на мозг. Так, теперь…

— Мертвец спустился по лестнице, — дрожащим голосом произнес Грисвел. — Одной рукой он касался перил, а в другой сжимал топор, которым его убили.

— Или его несли, — пробормотал шериф. — Но в таком случае где следы?

Они поднялись наверх, в коридор — просторное помещение, где не было ничего, кроме пыли и теней, где окна, покрытые коркой грязи, едва отражали свет. Фонарь Бакнера, казалось, стал светить слабее. Грисвел дрожал как лист на ветру: здесь, во мраке и ужасе, умер Джон Браннер!

— Тут кто-то свистел, — пробормотал он. — Джон пошел на свист, как на зов.

У Бакнера блестели глаза.

— Следы ведут в зал, — произнес он. — Как и на лестнице — туда и обратно. Те же следы… Дьявольщина!

Грисвел едва удержался от крика, увидев то, что вызвало восклицание шерифа. В нескольких шагах от лестницы Браннер остановился и повернул обратно. И там, где он остановился, на пыльном полу темнело большое пятно крови и виднелись другие следы — босых ног, с узкой пяткой, но широкой стопой. Эти следы тоже поворачивали возле пятна.

Выругавшись, Бакнер опустился на корточки.

— Следы встречаются! И в том месте, где они сходятся, на полу кровь и мозг. Видимо, здесь и зарубили Браннера. Босой человек вышел из темноты навстречу обутому, затем обутый спустился по лестнице, а босой отправился назад по коридору.

Он поводил лучом света. Следы исчезали во мраке. Справа и слева тянулись ряды затворенных дверей — точно порталы, ведущие в царства роковых тайн.

— Предположим, ваша дикая история правдива, — пробормотал Бакнер, обращаясь скорее к себе, чем к Грисвелу. — Следы принадлежат не вам. Похожи на женские… Предположим, кто-то засвистел, и Браннер решил узнать, в чем дело. Следы это подтверждают. Но если так, то почему он не лежит там, где его убили? Неужели умер не сразу, а сумел отнять топор у того, кто его прикончил, и спуститься на первый этаж?

— Нет, нет! — На Грисвела вновь нахлынули воспоминания. — Я видел его на лестнице. Он был мертв. Ни один человек не остался бы жив с такой раной…

— Я тоже так считаю, — сказал Бакнер. — Просто какой-то бред. Либо наоборот, слишком хитро придумано… Нет, ни один нормальный человек не предложит столь изощренную и совершенно безумную версию, чтобы избежать наказания. Обычная картина самозащиты выглядела бы куда правдоподобнее. Ну что ж, пойдем по следам… Что это?

Будто ледяные пальцы сдавили Грисвелу сердце. Лампочка фонарика быстро угасала.

— Странно, — пробормотал Бакнер. — Батарейка новая…

Впервые Грисвел услышал в его голосе страх.

— Уходим, быстро! — скомандовал шериф.

От луча осталось слабое красноватое свечение. Тьма быстро сгущалась, подкрадывалась со всех сторон на черных мягких лапах. Бакнер пятился, толкая Грисвела спиной. Щелкнул взведенный курок. Послышался скрип, словно где-то неподалеку отворилась дверь. Грисвелу казалось, что тьма угрожающе вибрирует. Он знал, что Бакнер тоже это чувствует, — мышцы шерифа напряглись, как у готовой к прыжку пантеры.

Но все же Бакнер отступал к лестнице без спешки. Грисвел пятился, преодолевая страх, борясь с искушением закричать и вновь побежать сломя голову. Он мгновенно покрылся холодным потом, когда подумал: а вдруг мертвец подбирается к ним снизу с застывшей на лице ухмылкой и с топором, занесенным для удара?

Эта мысль завладела им целиком, и лишь в нижнем коридоре Грисвел осознал, что по мере того, как они спускались, фонарик светил все ярче и наконец засиял в полный накал. Но когда Бакнер направил луч в пространство над лестницей, тот не смог рассеять мглу, висевшую там, словно вполне осязаемый туман.

— Проклятье! Не иначе, эта тварь заколдовала фонарь, — пробормотал Бакнер.

— Посветите в комнату! — взмолился Грисвел. — Посмотрите, может быть, Джон… Джон…

У него заплетался язык, но Бакнер понял. Никогда в жизни Грисвел не подозревал, что при виде лежащего на полу окровавленного тела можно испытать такое облегчение.

— Он на месте, — проворчал Бакнер. — Если и ходил после того, как его убили, то теперь не ходит. Но что с фонарем?

Направив луч во тьму верхнего этажа, шериф стоял, хмурясь и покусывая губу. Трижды он поднимал револьвер.

Грисвел читал его мысли. Шериф боролся с искушением взлететь по лестнице и помериться силами с неведомым противником. Но осторожность взяла верх.

— В темноте мне там делать нечего, — пробормотал он. — Фонарь, думается, опять откажет. — Он повернулся и посмотрел на Грисвела в упор. — Нет смысла гадать, что да как. Тут кроется какая-то чертовщина, и кажется, я догадываюсь какая. Не думаю, что Браннера убили вы. Убийца сейчас там, наверху, кто бы он ни был. В вашем рассказе мало здравого смысла, но погасший фонарь тоже не так-то просто объяснить. Сдается мне, мы имеем дело не с человеком. Я никогда не боялся ночных засад, но на этот раз не пойду туда до рассвета. Он уже скоро, подождем на веранде.

Когда они вышли на просторную веранду, звезды уже поблекли. Бакнер уселся на балюстраду лицом к двери, не выпуская револьвера из руки. Грисвел устроился рядом, привалился лопатками к ветхим балясинам. И закрыл глаза, радуясь ветерку, приятно студившему голову.

Происходящее казалось дурным сном. Он пришелец в чужой земле, в обиталище черного ужаса. Над ним нависла тень петли, поскольку в этом таинственном доме лежит с раскроенным черепом Джон Браннер… Жуткие мысли витали в мозгу, словно тени, пока не утонули в серых сумерках сна, незваным гостем пришедшего к усталой душе.

Грисвел проснулся на рассвете, не забыв ни одного кошмара минувшей ночи. Сосны тонули в тумане, его гибкие щупальца переползали через разрушенную ограду. Шериф тряс за плечо:

— Проснитесь! Уже утро!

Грисвел поднялся, морщась от боли в затекших членах. Лицо у него было землистое, постаревшее.

— Готов идти наверх.

— Я там уже был. — В глазах Бакнера отражался свет зари. — Не стал вас будить. Поднялся, едва рассвело. И ничего не обнаружил.

— А следы босых ног?

— Исчезли.

— Исчезли?!

— Да, исчезли. Начиная от того места, где кончаются следы Браннера, в коридоре нарушен слой пыли. Она заметена в углы. Мы опоздали. Пока тут сидели, кто-то уничтожил следы, а я ничего не слышал. Я обыскал весь дом. Ума не приложу, где может прятаться убийца.

Грисвел содрогнулся, подумав о том, что спал на веранде один.

— Что теперь делать? — апатично спросил он. — Мне нечем доказать свою невиновность.

— Отвезем тело Браннера в главный город округа, — сказал Бакнер. — Объяснения я возьму на себя, иначе вас немедленно возьмут под стражу. Ни окружной прокурор, ни судья, ни присяжные вам не поверят. Я сам расскажу, что сочту нужным. Я не намерен вас арестовывать, пока не разберусь во всем окончательно. В городе никому ничего не говорите. Я сообщу прокурору о гибели Джона Браннера от рук неизвестного или группы неизвестных и о том, что я веду расследование. Вы рискнете провести здесь еще одну ночь? Спать в той же комнате, где спали вместе с Браннером?

Грисвел побледнел, но ответил так же твердо, как, наверное, его предки выражали решимость защищать свои хижины от индейцев-пекотов:

— Да, рискну.

— В таком случае помогите перенести труп в вашу машину.

Когда Грисвел увидел в белом свете зари бескровное лицо Браннера и прикоснулся к холодной, влажной коже, рассудок взбунтовался. Они несли свою страшную ношу через лужайку, и туман оплетал их ноги серыми щупальцами.

2. Змеиный брат

Вновь сосны отбрасывали длинные тени, и вновь по старой дороге ехали двое. Машина с новоанглийской лицензионной табличкой подпрыгивала на ухабах. За баранкой сидел Бакнер — у Грисвела слишком расшатались нервы. Он осунулся и побледнел, щеки его ввалились. Страх не покидал, парил над ним черным стервятником. Днем Грисвел не мог спать, не чувствовал вкуса еды.

— Я обещал рассказать о Блассенвиллях, — заговорил Бакнер. — Это были гордые, спесивые и чертовски жестокие люди. Со своими неграми они обращались похуже, чем другие помещики в округе; надо думать, сказывалась вест-индская закваска. Старики говорят, злобой от них так и веяло, особенно от мисс Селии. Из этого рода она самой последней перебралась в наши края. Уже и рабов давно освободили, а мисс Селия, по словам стариков, знай охаживала кнутом свою мулатку. Негры верили: когда испускает дух кто-нибудь из Блассенвиллей, в ближайшем сосняке его непременно дожидается дьявол… Так вот, после Гражданской войны они на удивление быстро перемерли, усадьба пришла в запустение. Остались только четыре молоденькие сестры. На полях за долю с урожая работало несколько чернокожих, живших в старых рабских бараках, но все равно девушки едва сводили концы с концами. Жили они замкнуто, стыдясь бедности. Бывало, их месяцами никто не видел. Если нуждались в припасах, отправляли в город негра.

Однако когда у сестер поселилась мисс Селия, в городе об этом узнали. Она прибыла с одного из Вест-Индских островов, откуда пошел весь их род. Красивая была женщина, видная, лет тридцати, может, чуть старше. Но с местными она общалась не чаще, чем сестры. Мисс Селия привезла с собой служанку-мулатку, и этой несчастной на своей шкуре довелось испытать жестокость Блассенвиллей. Один старый негр клялся, будто на его глазах мисс Селия привязала голую служанку к дереву и выпорола хлыстом. Когда мулатка исчезла, никто, понятно, не удивился. Люди решили, что она сбежала.

Однажды, было это весной тысяча восемьсот девяностого года, мисс Элизабет, самая младшая из сестер, сама отправилась за припасами, а до этого не появлялась в городе, почитай, целый год. Она кое о чем рассказала, правда, сбивчиво и туманно. Все негры куда-то ушли от Блассенвиллей со своим скарбом. Мисс Селия исчезла, ни с кем не попрощавшись. Сестры считают, сказала мисс Элизабет, что тетка вернулась на родину, но самой ей кажется, что та осталась в доме. Девушка отправилась домой, так и не объяснив, что имеет в виду.

Месяцем позже в город пришел негр и сообщил, что мисс Элизабет живет в усадьбе одна. Три сестры исчезли неведомо куда, и сама она не хочет оставаться в доме, но больше ей жить негде. Ни родственников, ни друзей у нее нет. Она чего-то боится до смерти, сказал негр. На ночь запирается в комнате и зажигает свечи.

И вот в грозовую весеннюю ночь мисс Элизабет примчалась в город на своем единственном коне, еле живая от страха. На площади она упала с седла. Оправясь от потрясения, сообщила, что нашла в доме потайную комнату, о которой Блассенвилли забыли лет сто назад. В комнате она увидела трех мертвых сестер, подвешенных к потолку. Когда она выбегала из дома, кто-то погнался за ней и едва не зарубил топором. Мисс Элизабет чуть с ума не сошла от ужаса и не смогла объяснить, кто ее преследовал. Ей показалось — женщина с желтым лицом.

Тотчас в усадьбу отправилось не меньше сотни добровольцев. Они перерыли весь дом, но ни потайной комнаты, ни останков сестер не обнаружили. Зато нашли топор, всаженный в дверной косяк, и срезанные этим топором волосы мисс Элизабет. Ей предложили вернуться в усадьбу и показать ту комнату, но она, услышав это, едва не отдала Богу душу.

Когда мисс Элизабет немного оправилась от пережитого, горожане собрали денег и уговорили ее взять их в долг, поскольку та милостыню брать не хотела, гордая была. Она уехала в Калифорнию.

В усадьбу она больше не возвращалась, но вскоре после отъезда прислала почтой деньги, которыми ее снабдили в дорогу. В городе узнали, что в Калифорнии она вышла замуж. Никто с тех пор не покупал дом. Как его оставила мисс Элизабет, так он и стоит по сей день. Правда, с годами белые бродяги растащили утварь. Ни один негр не решился бы приблизиться к поместью.

— А что обо всем этом думают люди?

— Большинство считает, что мисс Элизабет маленько тронулась умом, пока жила в одиночестве. Некоторые верят, что Джоан, молодая мулатка, не сбежала, а спряталась в лесу и отплатила ненавистным Блассенвиллям, убив мисс Селию и трех сестер. Ее искали, прочесали весь лес с собаками, но так и не нашли. Будь в доме потайная комната, служанка могла бы прятаться в ней… если она вообще имеет отношение к этой истории.

— Не могла она там прятаться столько лет, — пробормотал Грисвел. — И вообще, тот, кто скрывается в доме, — не человек.

Бакнер крутанул баранку, и машина свернула на едва приметную дорогу, петлявшую среди сосен.

— Куда вы меня везете?

— В нескольких милях отсюда живет старый негр. Хочу с ним потолковать. То, с чем мы столкнулись, выходит за пределы понимания белого человека. Черные в таких делах разбираются лучше. Этому старику лет сто. Когда он был мальчишкой, хозяин обучил его грамоте, а после, получив свободу, он попутешествовал больше, чем иной белый. Говорят, он знает тайны вуду.

Услышав это слово, Грисвел вздрогнул и обвел тревожным взглядом зеленые стены леса. Запах хвои смешивался с ароматами незнакомых трав и цветов, но все перебивал запах гнили и плесени. Вновь Грисвела захлестнула ненависть к этим темным, таинственным лесам.

— Вуду, — пробормотал он. — Совсем забыл об этом. Никак не связывал черную магию с Югом. Мне всегда казалось, что колдовство присуще только кривым улочкам приморских городов, остроконечным крышам, состарившимся еще до той поры, когда в Салеме вешали ведьм; туманным сумрачным аллеям и паркам Новой Англии, где бродят черные кошки и иные твари. Но то, с чем я встретился здесь, — эти угрюмые сосны, заброшенные плантации, загадочный черный народ, легенды о безумии и ужасе — все это гораздо страшнее, чем фольклор Нового Света. Боже, какие неведомые опасности таит этот континент, который глупцы называют юным!

— Лачуга старика Джекоба, — объявил Бакнер, притормаживая.

Грисвел увидел поляну и маленькую хижину, притаившуюся в тени огромных деревьев. Здесь росли не только сосны, но и стройные кипарисы, и кряжистые дубы с седыми космами мха на стволах. За хижиной начиналось болото, покрытое обильной растительностью; оно терялось в лесной мгле. Над глинобитной печной трубой курился синеватый дымок.

Следуя за шерифом, Грисвел поднялся на крошечное крыльцо и вошел в распахнутую дверь, висевшую на кожаных петлях. В лачуге царил полумрак, немного света проникало в единственное окошко. У очага сидел сутулый негр и смотрел на котелок с кипящей похлебкой. Когда появились белые, негр покосился на них, но не встал. Он выглядел невероятно старым: лицо сплошь изборождено морщинами, а глаза, темные и живые, то и дело затягивались пеленой — казалось, всякий раз, когда его мысли уносились куда-то вдаль.

Бакнер указал Грисвелу на плетеное кресло, а сам уселся на грубую скамью.

— Джекоб, — сказал он напрямик, — пора нам поговорить. Я знаю, тебе известна тайна поместья Блассенвиллей. Прежде это меня не касалось, но нынче ночью в доме убили человека. Если ты не скажешь, кто там прячется, вот этого парня могут повесить.

Старик посмотрел на Бакнера, и глаза блеснули, а затем вновь затуманились, словно у него в памяти поплыли облака давно минувших лет.

— Блассенвилли… — произнес он звучным, богатым интонациями голосом, не похожим на говор местных жителей. — Гордые они были, сэр. Гордые и жестокие. Нынче никого не осталось. Кто на войне погиб, кого на дуэли прикончили. Это я про мужчин… Некоторые умерли здесь, в поместье… В старом поместье… — Речь негра перешла в невнятное бормотание.

— Так как насчет поместья? — нетерпеливо спросил Бакнер.

— Мисс Селия была самая гордая из них, — пробормотал старик. — Самая гордая и жестокая. Черные ее ненавидели, а Джоан — пуще всех. В жилах Джоан текла кровь белых людей. Джоан тоже была гордая. Мисс Селия била ее кнутом, как рабыню.

— В чем тайна поместья Блассенвиллей? — настойчиво повторил Бакнер.

Пелена исчезла. Глаза старика чернели, как колодцы в лунную ночь.

— Что за тайна, сэр? Не понимаю.

— Понимаешь. Все ты понимаешь, Джекоб. Я хочу знать, почему негры сторонятся этого дома.

Старик помешал в котелке.

— Жизнь всем дорога, сэр, даже старому негру.

— Кто-то грозился тебя убить, если проговоришься? Я правильно понял?

— Не «кто-то». Не человек. Черные боги болот. Мою священную тайну охраняет Большой Змей — бог над всеми богами. Он пошлет младшего брата, и тот поцелует меня холодными губами. Маленький брат с белым полумесяцем на голове. Я отдал душу Большому Змею, а в награду он научил меня делать зувемби…

Бакнер напрягся.

— Я уже слышал это слово, — тихо произнес он. — Из уст умирающего негра, когда был маленьким. Что это означает?

Глаза старого негра наполнились страхом.

— Что я сказал? Нет! Я ничего не говорил!

— Зувемби, — напомнил Бакнер.

— Зувемби, — машинально повторил старик, и опять его взгляд затуманился. — Зувемби — это те, что когда-то были женщинами. О них знают на Невольничьем Берегу. О них рокочут по ночам барабаны на холмах Гаити. Творцов зувемби почитает народ Дамбалы. Смерть тому, кто расскажет о них белому человеку! Это одна из самых запретных тайн Бога-Змея.

Он замолчал.

— Так значит, зувемби — это женщина? — подстегнул его Бакнер.

— Была женщиной, — пробормотал старый негр. — Я плясал на Черном Обряде, я могу делать зувемби… Она узнала об этом, и пришла к моей хижине, и стала у порога, и попросила ужасного зелья… Того, что варится из змеиных костей, из крови летучих мышей-вампиров, из росы, снятой с крыльев козодоя… из других снадобий, несть им числа. Она тоже танцевала на Черном Обряде… Уже созрела, чтобы стать зувемби… оставалось только выпить черное зелье… Я не мог ей отказать…

— Кому? — взволнованно спросил Бакнер, но сморщенная стариковская голова уже упала на грудь.

Джекоб, похоже, задремал. Шериф встряхнул его.

— Ты дал женщине зелье, чтобы превратить ее в зувемби… Что такое зувемби?

Негр неохотно зашевелился и сонно проговорил:

— Зувемби — это уже не человек. Она не узнает друзей и родню. Принадлежит Черному Миру. Ей подчиняются демоны природы — совы, летучие мыши, змеи и волки-оборотни. Она может сгустить мрак и погасить слабый светоч. Ее можно убить свинцом или сталью, но если этого не сделать, она так и будет жить до скончания века, как летучая мышь, обходясь почти без пищи, ютясь в пещерах или брошенных лачугах… Время для зувемби — ничто; час, день или год — ей все едино… Она не говорит и не думает по-человечьи, но может загипнотизировать живое существо своим голосом, а когда убьет кого-нибудь, мертвое тело будет рабски подчиняться ей, пока в жилах не застынет кровь. А убийство — это для нее первейшее удовольствие…

— Почему она решила стать зувемби?

— Ненависть, — прошептал старик. — Ненависть! Месть!

— Ее звали Джоан? — так же тихо спросил Бакнер.

Казалось, имя пронзило туман старческого слабоумия и достигло сознания колдуна вуду. Он встряхнулся, с глаз сошла пелена, они заблестели, как влажный черный мрамор.

— Джоан? — медленно переспросил он. — Уже много лет о ней ни слуху ни духу. Прошу прощения, джентльмены, я, похоже, задремал. Старики, как дряхлые собаки, засыпают у очага. Вы спрашивали о поместье Блассенвиллей? Сэр, если я объясню, почему не могу вам ответить, вы назовете это суеверием. Хотя, да будет бог белых людей свидетелем…

С этими словами он потянулся за хворостом, лежавшим у очага, и вдруг с воплем отдернул кисть, в которую впилась зубами длинная извивающаяся тварь с узкой головой. Обвив руку колдуна по локоть, разъяренная змея снова и снова вонзала в нее ядовитые клыки.

Джекоб рухнул на очаг, опрокинув котелок и разбросав угли. А Бакнер схватил толстую хворостину, размозжил плоскую голову и с проклятием отшвырнул свившегося в узел гада. Старый негр затих, глядя вверх неживыми глазами.

— Мертв? — прошептал Грисвел.

— Мертв, как Иуда Искариот, — буркнул шериф, хмуро глядя на издыхающую змею. — Такой дозы яда хватило бы на десятерых стариков. Но мне кажется, он умер от страха.

— Что будем делать? — дрожа, спросил Грисвел.

— Перенесем тело на лежанку и уйдем. Если запереть дверь, ни кошки, ни дикие собаки сюда не проникнут. Ночью у нас будет чем заняться, а утром отвезем Джекоба в город. Ну, помогите мне.

Преодолев отвращение, Грисвел помог перенести труп на грубую кровать и поспешно вышел из лачуги. Солнце садилось, заливая ряды деревьев на горизонте слепящим алым пламенем. Они молча сели в машину и двинулись в обратный путь.

— Он говорил, что Великий Змей может послать к нему своего брата, — пробормотал Грисвел.

— Чушь! — фыркнул Бакнер. — На болоте полно змей. Они любят тепло, вот одна и заползла в хижину, пригрелась в хворосте, а Джекоб на свою беду разбудил ее. Ничего сверхъестественного. — Немного помолчав, шериф добавил уже другим тоном: — Впервые вижу, как гремучник кусает, не предупредив. И впервые вижу змею с белым полумесяцем на голове.

Они в молчании свернули на шоссе.

— Думаете, в доме до сих пор прячется мулатка Джоан? — спросил Грисвел.

— Вы сами слышали, что сказал старик Джекоб, — нахмурясь, ответил Бакнер. — Время для зувемби ничего не значит.

Они миновали последний поворот, и Грисвел увидел дом Блассенвиллей, чернеющий на фоне алого заката. Сразу же вернулось предчувствие опасности.

— Смотрите! — шепнул он пересохшими губами, когда машина съехала с дороги и остановилась.

Бакнер крякнул от удивления.

С балюстрады клубящимся облаком поднималась голубиная стая. Она понеслась прочь, на запад, и исчезла в мертвенно-бледном сиянии над горизонтом.

3. Зов зувемби

Проводив голубей взглядом, мужчины некоторое время неподвижно сидели в машине.

— Наконец-то я их увидел, — пробормотал Бакнер.

— Должно быть, они являются только обреченным, — предположил Грисвел. — Тому бродяге…

— Посмотрим, — спокойно ответил южанин, выходя наружу.

Грисвел заметил в руке у шерифа револьвер.

Дверь косо висела на сломанных петлях, в пыльных окнах играло пламя заката. Разносилось эхо шагов по растрескавшимся плитам дорожки. В просторной прихожей Грисвел увидел на полу черные пятна — следы мертвеца, ведущие к лестнице.

Бакнер расстелил возле камина взятые из машины одеяла.

— Я лягу возле двери, — сказал он. — Вы устраивайтесь там, где спали вчера ночью.

— Может, разведем огонь? — спросил Грисвел, со страхом думая о том, что после коротких сумерек лес погрузится во тьму.

— Нет. У вас есть фонарь, у меня тоже. Будем лежать в темноте и ждать. С револьвером обращаться умеете?

— Да… думаю, да. Никогда не стрелял из револьвера, но знаю, как это делается.

— Ладно, стрелять предоставьте мне. — Шериф уселся на одеяла, скрестив ноги, и стал перезаряжать большой синеватый кольт, внимательно осматривая каждый патрон.

Грисвел нервничал и бродил по комнате, расставаясь с уходящим днем, как скряга расстается с золотом.

Задержавшись у камина, он задумчиво посмотрел на пыльные головешки. Должно быть, в последний раз огонь в камине разводила мисс Элизабет Блассенвилль более сорока лет назад. Думать об этом не хотелось. Грисвел медленно разгреб ботинком золу. Среди угольков и кусков дерева что-то мелькнуло. Он поднял записную книжку со сгнившей картонной обложкой и пожелтевшими страницами.

— Что вы там нашли? — спросил Бакнер.

Он сидел на полу, щурясь и заглядывая в начищенный до блеска канал ствола.

— Похоже на дневник. Правда, чернила сильно выцвели, и бумага такая старая, что вряд ли удастся прочесть. Интересно, как он мог попасть в камин и не обгореть?

— Видимо, с тех пор никто не топил камин, — предположил Бакнер. — Бросить туда дневник мог неграмотный бродяга из тех, что разворовали мебель.

Грисвел листал ветхие страницы, пытаясь разобрать неровные строчки в свете фонаря. Вдруг он оживился.

— Кое-что понять можно. Слушайте. «Я знаю: кроме меня в доме кто-то есть. По ночам, когда заходит солнце и деревья за окном становятся черными, он скребется за дверью. Кто это? Одна из моих сестер? Тетя Селия? Если это она, зачем ей прятаться? Почему она пытается отворить мою дверь и уходит, когда я ее окликаю? Нет! Нет! Мне страшно. Боже, что делать? Я боюсь здесь оставаться, но куда идти?»

— О господи! — воскликнул Бакнер. — Это же дневник Элизабет Блассенвилль! Читайте дальше!

— На других страницах почти ничего не разобрать, — сказал Грисвел. — Лишь отдельные строки. «Почему после исчезновения тети Селии разбежались все негры? Мои сестры мертвы. Я знаю это. Кажется, я чувствовала, как они умирали — страшно, в мучениях. Но почему? Почему? Если кто-то убил тетю Селию, зачем ему понадобилось губить моих бедных сестер? Они всегда были добры к черным людям. Джоан…»

Грисвел наморщил лоб, пытаясь разобрать текст.

— Часть листа оторвана. Дальше идет запись, датированная другим числом, не могу понять, которым именно. «…ужасное, на что намекала старая негритянка. Она называла имена Джекоба Блаунта и Джоан, но не говорила прямо. Наверное, боялась…» Дальше неразборчиво. «Нет! Нет! Не может быть! Она или умерла, или уехала. Хотя… Она родилась в Вест-Индии и не раз намекала, что посвящена в тайны вуду. Она плясала на этих ужасных обрядах, я знаю. Но как она могла пойти на это? Боже, да неужели такое возможно? Не знаю, что и думать. Если она бродит в доме по ночам, топчется за дверью моей спальни и так странно, так нежно свистит… Нет, нет, я, видимо, схожу с ума. Если здесь останусь, меня ожидает такая же ужасная смерть, как и моих сестер. Я уверена в этом…»

Углубившись в чтение, Грисвел не заметил, как подкралась мгла, не обратил внимания, что рядом стоит Бакнер и светит ему фонариком. Вспомнив, где он находится, Грисвел вздрогнул и бросил пугливый взгляд во тьму коридора.

— Что вы об этом думаете?

— То же, что и прежде, — ответил Бакнер. — Решив отомстить мисс Селии, мулатка Джоан превратилась в зувемби. Должно быть, она ненавидела не только хозяйку, но и все семейство. У себя на родине, на островах, она участвовала в обрядах вуду, пока не «созрела», как выразился старик Джекоб. Все, что ей было нужно, — это «черное зелье». И Джоан его получила. Потом убила мисс Селию и трех девушек, и лишь случайность спасла мисс Элизабет. С тех пор зувемби живет в этом старом доме, как змея в развалинах.

— Но зачем ей понадобилось убивать незнакомца?

— Вы слышали, что сказал Джекоб? — напомнил Бакнер. — Убийство доставляет зувемби радость. Джоан заманила Браннера наверх, раскроила ему череп, вручила топор и отправила мертвеца вниз, приказав убить вас. Никакой суд в это не поверит, но если мы представим ее труп, это будет хорошим доказательством вашей невиновности. Мои показания тоже учтут. Джекоб сказал, что зувемби можно убить… В общем, отвечая на суде, я не стану вдаваться в лишние подробности.

— Она смотрела на нас с лестницы, — пробормотал Грисвел. — Но почему наверху не осталось ее следов?

— Возможно, вам померещилось. А может, зувемби способна посылать свое изображение… Черт! Зачем ломать голову, силясь объяснить необъяснимое? Лучше приготовимся и будем ждать.

— Не гасите свет! — воскликнул Грисвел. Спохватившись, он проговорил: — Впрочем, конечно, выключайте фонарь. Надо, чтобы было темно, как… — Он сглотнул. — Как тогда.

Но едва комната погрузилась во мглу, Грисвела охватил страх. Он лежал под одеялом и дрожал как в лихорадке. Сердце бешено колотилось.

— Эта Вест-Индия — чумное пятно на лике земли, не иначе, — задумчиво произнес Бакнер. — Я слышал о зувемби. Видимо, колдуны знают рецепт снадобья, от которого женщины сходят с ума. Хотя это не объясняет всего остального: гипнотическую силу, небывалое долголетие, власть над мертвецами… Нет, зувемби не просто безумная женщина. Это чудовище в облике человека, порожденное магией болот и джунглей… Что ж, поглядим.

Он замолчал. В тишине Грисвел слышал биение своего сердца. Из лесу донесся протяжный волчий вой. Ухнула сова. Затем, словно черный туман, опять сгустилась тишина. Грисвел усилием воли подавил дрожь. Он лежал под одеялом, не шевелясь.

Ожидание сделалось невыносимым; держать себя в руках стоило таких усилий, что он весь обливался холодным потом. Грисвел до боли стиснул зубы и сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Он и сам толком не знал, чего ждет. Невидимый враг, возможно, нападет вновь, но как? Опять послышится тихий свист, заскрипят под босыми ногами ступени… или внезапно во тьме на голову обрушится топор? Кого выберет убийца — его или Бакнера? А если Бакнер уже мертв?..

Грисвел ничего не разглядел во мгле, но услышал ровное дыхание. Очевидно, южанин обладал железной выдержкой.

А вдруг это не Бакнер дышит, а враг, убивший шерифа и занявший его место? Отделенная лишь полоской мглы от своей новой жертвы, ликующая адская тварь изготовилась к роковому удару…

Грисвел понял, что сойдет с ума, если не вскочит, не закричит и не выбежит сию же секунду из этого проклятого дома. Даже страх перед виселицей не мог заставить его лежать в темноте. Дыхание Бакнера участилось. Грисвел похолодел, услышав сверхъестественный манящий свист…

Нервы не выдержали, разум заволокла мгла, такая же кромешная, как и та, что его окружала. Некоторое время он абсолютно ничего не понимал, затем сознание вернулось: он стремглав бежал по дороге. Дорога была старая, вся в ухабах и ямах. В голове оставался туман, но Грисвел заметил, что сквозь черные ветви не проглядывает ни одна звездочка. Он испытывал смутное желание узнать, куда бежит.

Похоже, взбирается на холм, и это странно — днем он не видел холмов вблизи поместья.

Затем наверху, там, куда он поднимался, возникло слабое свечение. Карабкаясь по уступам, принимающим все более правильные очертания, он с ужасом понял, что слышит знакомый мелодичный, насмешливый свист. Туман мгновенно рассеялся.

Что с ним? Где он? И тут все стало ясно. Грисвел не бежал по дороге и не карабкался по склону холма, а поднимался по лестнице старого дома Блассенвиллей.

Из горла Грисвела вырвался нечеловеческий вопль. Свист звучал все громче, превращался в рев торжествующего победу дьявола. Грисвел попытался остановиться, схватился за перила. Хотел даже перевалиться через них. В ушах рвал перепонки его собственный крик. Но Грисвел был уже себе не хозяин, его тело отключилось от мозга, превратясь в послушный чужой воле механизм. Он выронил фонарь и забыл о револьвере в своем кармане. Размеренно ступая, ноги несли его вверх по лестнице, навстречу колдовскому свечению.

— Бакнер! — закричал он. — Бакнер! Помогите, ради бога!

Крик застрял в горле… Грисвел преодолел верхнюю ступеньку и затопал по коридору. Свист прекратился, но Грисвел был не в силах остановиться. Он не видел источника тусклого света, но заметил впереди неясный человеческий силуэт, похожий на женский. У женщин не бывает такой крадущейся походки, таких странных лиц. Это даже не лицо, а желтое пятно, злобная маска безумия. Он хотел крикнуть, но не смог. В занесенной для удара клешнеподобной руке сверкнула сталь…

Позади раздался оглушительный грохот, язык пламени проколол тьму, осветил падающее навзничь чудовищное существо. Выстрелу вторил пронзительный нечеловеческий визг. Стало темно.

Опустившись на колени, Грисвел закрыл лицо ладонями. Он не слышал, что говорил Бакнер. Наконец южанину, трясущему Грисвела за плечо, удалось привести его в чувство. В глаза ударил слепящий свет. Грисвел заморгал, отклоняясь от луча, и посмотрел вверх. Шериф был бледен.

— Вы целы? — с тревогой спросил Бакнер. — Господи, да что с вами, дружище? Вы не ранены? Тут на полу мясницкий нож.

— Я цел, — пробормотал Грисвел. — Вы очень своевременно выстрелили. Где она?

— Слушайте!

Неподалеку ерзал, бился об пол, корчился в предсмертных конвульсиях кто-то невидимый.

— Джекоб сказал правду, — мрачно произнес Бакнер. — Зувемби можно убить свинцом. Я не промахнулся, хоть и не решился включить фонарь. Когда она засвистела, вы встали и перешагнули через меня. Это был гипноз или что-то похожее. Я пошел за вами по лестнице, след в след, пригибаясь, чтобы она не заметила. И чуть не опоздал… Я остолбенел, когда ее увидел. Смотрите!

Он посветил в зал. На этот раз лампочка горела в полную силу. В стене зияло отверстие, которого прежде не было.

— Потайная комната! — воскликнул Бакнер. — Это о ней говорила мисс Элизабет. Идем!

Шериф бросился в коридор, и Грисвел на ватных ногах последовал за ним. Они осветили узкий лаз, по всей видимости, проходивший внутри одной из толстых стен. Бакнер без колебаний втиснулся туда.

— Может, она и не думает, как люди, — пробормотал он, продвигаясь впереди с фонарем в руке, — но вчера ночью у нее хватило ума замести следы, чтобы мы не нашли потайную дверцу. Вот она, комната!

— Боже мой! — воскликнул Грисвел. — Это же та самая комната без окон, которую я видел во сне! В ней было трое повешенных… О-о-о!

Бакнер застыл на месте, замер и луч фонаря, плясавший по круглой комнате. В пятне света виднелись три сморщенных, сухих, как мумии, тела в истлевших платьях, вышедших из моды в конце прошлого века.

Мертвецы были подвешены на цепях к потолку. На полу под ними лежали три пары шлепанцев.

— Сестры Блассенвилль! — прошептал Бакнер. — Выходит, мисс Элизабет не была безумной.

— Взгляните! — Грисвелу стоило больших усилий говорить членораздельно. — Вон там, в углу!

Пятно света переместилось в угол.

— Неужели эта тварь была когда-то женщиной? — прошептал Грисвел. — Вы только посмотрите на это лицо, на руки, похожие на клешни, на черные звериные когти! Да, раньше она была человеком — на ней остатки бального платья. Кстати, как могло оказаться на служанке это платье?

— Сорок с лишним лет эта комната служила ей логовом, — произнес Бакнер, присев в углу на корточки возле жутко ухмыляющейся твари. — Вот оно, доказательство вашей невиновности, Грисвел. Сумасшедшая с топором — все, что нужно знать судьям! Боже, но какая страшная, подлая месть! Надо быть сущим чудовищем, чтобы связаться с вуду…

— Мулатка? — прошептал Грисвел.

Бакнер отрицательно покачал головой.

— Мы с вами неверно истолковали бормотание старого Джекоба и записи мисс Элизабет. Должно быть, она все поняла, но фамильная гордость запечатала ей уста. Теперь я знаю: мулатка отомстила, но не так, как мы предполагали. Она не стала пить черное зелье, приготовленное для нее старым Джекобом. Снадобье досталось другому человеку, было тайком подмешано в питье. После этого Джоан сбежала, оставив прорастать посаженный ею зуб дракона.

— Так это… не мулатка? — прошептал Грисвел.

— Я понял, что это не мулатка, как только увидел ее в коридоре. Лицо — или то, что от него осталось, — еще хранит фамильные черты. Ошибка исключена: я помню ее портрет. Перед вами существо, некогда бывшее Селией Блассенвилль.

Перевод Г. Корчагина

Примечание

Один из самых известных рассказов ужасов Роберта Говарда из цикла «Сверхъестественный Юго-Запад». Опубликован после смерти автора, в 1938 году в журнале “Weird Tales”. По мнению Стивена Кинга и некоторых других авторитетных литераторов, является одним из наиболее страшных рассказов в англоязычной литературе. По стилистике новелла близка произведениям Уильяма Фолкнера, а по сюжету и общей концепции перекликается с рассказами Амброза Бирса, являясь бесспорным литературным шедевром так называемой южной готики. Рассказ входит в число тринадцати наиболее страшных рассказов по версии авторитетного американского журнала литературы ужасов «Сумеречная зона» (Twilight Zone). 6 июня 1961 года в США состоялась премьера эпизода ТВ-сериала «Триллеры Бориса Карлоффа» (эпизод 36 первого сезона; режиссер — Джон Ньюланд, автор адаптированного сценария — Джон Кнойбл, в главных ролях — Крэн Дентон и Брендон де Уайлд). В 1988 году в издательстве “Eclipse Comics” вышла иллюстрированная версия рассказа, оформленная художником комиксов Скоттом Хэмптоном. Существует и современная адаптация «Голубей преисподней» авторства популярного писателя хорроров Джо Р. Лансдейла в виде графической новеллы, с иллюстрациями Натана Фокса, опубликованная издательством “Dark Horse Comics” в 2008 году, действие в которой перенесено в наше время. Рассказ оказал значительное влияние на развитие всего жанра ужасов — в том числе на формирование современной концепции зомби в трактовке Джорджа Ромеро, являясь, по сути, переходным звеном от классического «зомби — марионетки вуду» к агрессивным «зомби-людоедам».

Сердце старого Гарфилда

Я сидел на крыльце, когда дедушка прихрамывая вышел из дома, опустился в свое любимое мягкое кресло и принялся набивать табак в трубку из кочерыжки кукурузного початка.

— Ты что, на танцы собрался? — спросил он.

— Жду дока Блейна, — ответил я, — мы с ним собирались навестить старика Гарфилда.

Дед раскурил трубку и сделал пару затяжек, прежде чем заговорил снова:

— Что, плохи дела у старины Джима?

— Док говорит, у него практически нет шансов.

— Кто ухаживает за ним?

— Джо Брэкстон, вопреки желанию самого Гарфилда. Но кто-то ведь должен с ним оставаться.

Дедушка с шумом затянулся и долго смотрел на полыхающие далеко в холмах зарницы, потом произнес:

— А ведь ты думаешь, что старый Джим — самый отъявленный враль в нашем графстве, разве не так?

— Ну… он рассказывает очень славные истории, — признал я. — Но отдельные события, в которых он, по его словам, принимал участие, должны были происходить задолго до его рождения.

— Я перебрался в Техас из Теннесси в 1870 году, — голос деда неожиданно стал резким, — и видел, как этот городишко, Лост Ноб, вырос на пустом месте. Паршивой дощатой бакалейной лавки и той не было, когда я очутился здесь, но старый Джим Гарфилд уже поселился там, где и сейчас живет, только тогда его домом была немудрящая бревенчатая хибара. И сегодня он не выглядит ни на день старше, чем в тот момент, когда я впервые его увидел.

— Ты никогда не упоминал об этом! — Признаться, я был удивлен.

— Да решил, что ты воспримешь это как старческий маразм, — ответил он. — Старый Джим был первым белым человеком, осевшим в этих местах. Он построил свою хижину в добрых пятидесяти милях к западу от границы. Бог его знает, как он решился на такое в этих холмах, кишевших команчами.

В ту пору, когда мы с ним впервые встретились, его уже называли старым Джимом. Помню, как он рассказывал мне те же самые истории, которые потом довелось услышать и тебе: о том, как он участвовал в битве у Сан-Хасинто еще совсем юнцом, и о том, как он разъезжал по прерии с Юэном Кэмероном и Джеком Хэйсом… Только вот я верил ему, а ты — нет.

— Но это же было так давно! — запротестовал я.

— Последний рейд против индейцев в этих краях состоялся в 1874 году, — погрузился в воспоминания дедушка. — Был бой, я был там, и там был старый Джим. Я лично видел, как он сшиб старого вождя Желтую Косу с мустанга из ружья для охоты на буйволов с расстояния в семь сотен ярдов.

Но еще до того мы вместе с ним побывали в переделке у излучины Саранчовой реки. Банда команчей пришла из мескеталя, убивая и грабя всех на своем пути, перевалила через холмы. Когда они уже возвращались вдоль Саранчовой, наш кордон встретил их и принялся преследовать, наступая на пятки. Мы схватились на закате в низине, заросшей мескетом, убили семерых из них, а остальные еле унесли ноги, скрывшись в зарослях кустарника. Но и трое наших парней полегло в этом бою, а Джиму Гарфилду копье пронзило грудь.

Рана его была ужасной. Джим мало чем отличался с виду от мертвеца, и неудивительно — никто не смог бы выжить после такого ранения, как это. Но тут из кустов откуда ни возьмись вышел старый индеец. Мы навели на него ружья, а он знаками показал, что пришел с миром, и заговорил по-испански. Не знаю, почему мы не изрешетили его на месте, ведь кровь так и кипела от желания драться и убивать; но было в нем что-то такое, что удержало нас от стрельбы. Он сообщил, что родом не из команчей, он-де старинный друг Гарфилда и хочет ему помочь. Он попросил нас перенести Джима в рощицу мескета и оставить с ним наедине. По сей день не пойму, почему мы послушали его, и все-таки мы это сделали.

Ох, и ночка была: раненый стонет и молит о воде, вокруг лагеря трупы разбросаны, темно хоть глаз выколи, и один Бог ведает, не подкрадутся ли во тьме вернувшиеся команчи… Мы решили заночевать прямо там, потому что лошади совсем выбились из сил; никто за всю ночь так и не сомкнул глаз, но команчи не появились. Что происходило в это время в зарослях мескета, я не знаю и индейца этого странного больше не видал, но только до самого утра я слышал бросающие в дрожь завывания — и испускал их явно не умирающий, да еще в полночь принялась где-то кричать и ухать сова.

А на рассвете в лагерь приковылял Джим Гарфилд, изможденный и бледный, но живой, рана на его груди закрылась и уже начала заживать. С тех самых пор он никогда не упоминал ни об этом ранении, ни о самой стычке с краснокожими, ни об индейце, что появился и исчез столь таинственно. И он перестал стареть — сейчас Джим выглядит точно так же, каким был тогда: мужчина чуть за пятьдесят.

Дедушка, закончив рассказ, умолк, и в тишине стало слышно, как внизу на дороге урчит машина, а вскоре сумрак прорезали два ярких луча света.

— Это док Блейн, — сказал я. — Когда вернусь, расскажу, как там Гарфилд.

Пока машина преодолевала три мили поросших дубами холмистых склонов, отделяющие Лост Ноб от фермы Гарфилда, док Блейн поделился со мной своим мнением насчет больного старика:

— Буду весьма удивлен, если мы застанем его в живых, — заявил он, — на нем места живого нет. Вообще, у человека его возраста должно бы хватить здравого смысла не браться объезжать молодую дикую лошадь.

— Не такой уж он и старый, судя по виду, — заметил я.

— В следующем году я отмечу свое пятидесятилетие, — ответил док Блейн. — Так вот, я знаю его всю свою сознательную жизнь и могу точно тебе сказать: к моменту нашего знакомства ему было никак не меньше, чем мне сегодня. Внешность может быть очень обманчива.

Жилище старого Гарфилда было настоящим пережитком старины. Доски приземистого, вросшего в землю домишки отродясь не знали покраски. Ограда фруктового сада и загоны для животных были сработаны из железнодорожных рельсов.

Старый Джим лежал на своей грубо сколоченной кровати, под суровым, но умелым и эффективным присмотром человека, которого док Блейн нанял вопреки протестам старика. Едва взглянув на него, я снова поразился его удивительной, но тем не менее очевидной жизнеспособности. Годы согнули тело, но не иссушили его, все еще упруги и эластичны были мышцы, прикрывающие старые кости. Достаточно было посмотреть в лицо этого человека, со стоическим спокойствием терпящего боль, чтобы понять, сколько в нем таится жизненной силы.

— У него бред, — сказал Джо Брэкстон с присущей ему флегматичностью.

— Первый белый в этих местах, — пробормотал старый Джим вполне отчетливо. — Никогда раньше в холмах не ступала нога белого человека. Стал старым. Хотел осесть. Перестать бродяжничать, вот чего я хотел. Поселиться здесь. Чудесный был край, пока его не заполнили переселенцы и скваттеры. Видел бы Ивэн Кэмерон эти места. Мексикашки расстреляли его. Будь они прокляты!

Док Блейн покачал головой:

— У него все внутри переломано. Не пережить старику этого дня.

Гарфилд неожиданно поднял голову и поглядел на нас абсолютно чистым, незамутненным взором:

— Ошибаешься, док, — просипел он с натугой, дыхание с хрипом выходило из его горла. — Я выживу. Что сломанные кости и перекрученные кишки? Чепуха! Тут все решает сердце. Доколе качает этот насос, человек не умрет. А мое сердце… Послушай! Почувствуй, как оно бьется!

Скривившись от боли, он ощупью нашел запястье доктора, потянул к себе и прижал его руку к своей груди, пристально глядя в лицо дока Блейна с жадным ожиданием.

— Исправен моторчик, разве нет? — выдохнул он. — И мощный, как бензиновый двигатель!

Блейн подозвал меня:

— Приложи-ка руку, — сказал он, пристраивая мою ладонь на обнаженную грудь старика, — весьма замечательная сердечная деятельность…

В свете масляной лампы я заметил огромный белесый шрам, который могло бы оставить копье с кремневым наконечником. Я положил руку прямо поверх шрама, и с губ моих сорвалось невольное восклицание. Под моей ладонью пульсировало сердце старого Джима Гарфилда, но его биение настолько отличалось от работы любого другого сердца, которое мне доводилось слушать… Мощь его поражала, — ребра старика все вибрировали в постоянном ритме. Это больше напоминало деятельность отлаженной динамо-машины, нежели человеческого органа. У меня возникло ощущение, будто рвущаяся из его груди удивительная сила влилась в мою руку, поднялась вверх по ней и заставила мое собственное сердце мощно забухать в унисон с этим непостижимым живым мотором.

— Я не могу умереть, — с трудом выговорил Джим, — я буду жить так долго, как сердце в моей груди. Только пулей в голову можно убить меня. И даже тогда я не буду в полном смысле мертв, ведь сердце мое будет продолжать биться. Оно, впрочем, и не мое, а принадлежит Человеку-Призраку, липанскому вождю. То было сердце бога, которому поклонялись липаны до того, как команчи вытеснили их с родных холмов.

Я познакомился с Призраком еще на Рио-Гранде, где побывал вместе с Ивэном Кэмероном. Как-то раз я спас его жизнь от мексиканцев. Он протянул между нами нить вампума духов, и отныне один из нас мог видеть или чувствовать, когда другой нуждался в помощи. И он пришел, узнав, что я попал в переделку, — тогда, когда заработал этот шрам. Я, почитай, был мертв, как полено. Копье рассекло мое сердце пополам, как нож мясника — кусок говядины.

Всю ночь Призрак колдовал, призывая мой дух обратно из страны теней. Я даже немного помню этот полет: было темно, потом тьму сменил сероватый сумрак; я плыл сквозь серые туманы и слышал вой и причитания мертвецов позади во мгле. И вождь таки вытащил меня оттуда.

Он извлек из моей груди то, что осталось от моего смертного сердца, и вставил на его место сердце божества. Оно все еще принадлежит ему; когда я окончу свой путь, он вернется за ним. Это новое сердце дало мне силу и неуязвимость, года обходили меня стороной. И что мне до того, что некоторые болваны здесь зовут меня старым брехлом? Я знаю то, что знаю. Но слушай…

Словно когти зверя, его пальцы молниеносно стиснули запястье доктора Блейна. Из-под косматых бровей сверкнули глаза, бесконечно старые и одновременно удивительно молодые; на мгновение старик напомнил мне орла, спикировавшего на добычу.

— Если вдруг, по несчастной случайности, сейчас или когда-нибудь позднее я все-таки умру, пообещай мне: ты вскроешь мне грудь и вынешь сердце, что одолжил мне давным-давно Человек-Призрак! Оно принадлежит ему. Пока оно бьется в моей груди, дух будет привязан к телу, даже если голова моя лопнет, как раздавленное яйцо! Живой дух в гниющем теле! Обещай мне!

— Хорошо, хорошо, обещаю, — с готовностью согласился док Блейн, потворствуя старику, и старый Джим Гарфилд откинулся назад со свистящим вздохом облегчения.

Он не умер ни той ночью, ни следующей, ни спустя еще одну. Я хорошо запомнил следующий день, потому что в этот день у меня вышла стычка с Джеком Кирби.

Люди скорее готовы поддерживать хорошие отношения с задирами, нежели заниматься кровопролитием. И оттого, что никто не взял на себя труд пристрелить его, Кирби возомнил, что вся округа его боится.

Он приобрел бычка у моего отца; когда отец пришел к нему за платой, имел наглость заявить, что отдал деньги мне — это была чистейшая ложь! Я отправился разыскивать Кирби и обнаружил его в компании собутыльников, хвастающего своим ухарством и расписывающего толпе, как он вздует меня и заставит сказать, что я получил от него деньги и самолично опустил в свой карман. От услышанного кровь ударила мне в голову, и я бросился на него, размахивая своей скотоводческой винтовкой. Я бил его по физиономии и бокам, по шее, по животу и груди; и жизнь его спасло только то, что окружающие оттащили меня.

Потом были предварительные слушания, меня обвинили в неправомерном нападении и нанесении телесных повреждений, но вынесение решения суда было отложено на неопределенный срок. На Кирби, как и положено заправскому драчуну, все заживало как на собаке, и скоро до меня уже дошли слухи, что он собирается мстить. Еще бы, — ублюдок был патологически тщеславен, а я так повредил его репутации «крутого парня»…

И пока поправлялся Джек Кирби, старик Гарфилд поправлялся тоже, к вящему изумлению окружающих и дока Блейна в особенности.

Я хорошо помню тот вечер, когда док Блейн снова взял меня с собой на ферму старого Джима Гарфилда. Я только устроился поудобней в забегаловке Ловкача Корлана, пытаясь заставить себя выпить те помои, которые он почему-то именовал пивом, когда вошел док и принялся уговаривать меня поехать с ним.

Мы ехали по продуваемой всеми ветрами разбитой дороге в машине дока, и я спросил:

— Почему вы так настаивали, чтобы я отправился с вами, и именно сегодня? Ведь эта поездка не связана с выполнением ваших профессиональных обязанностей, не так ли?

— Нет, — ответил он честно. — Джима оказалось не так-то просто укокошить. Он уже вполне оправился от повреждений, которых с лихвой хватило бы, чтобы убить быка. Сказать тебе по правде, дело в том, что Джек Кирби разгуливает по Лост Ноб, твердя, что пристрелит тебя, как только увидит.

— Боже правый, вот так здорово! — воскликнул я, порядком разозлившись. — Теперь каждый болван будет думать, что я смылся из города из страха перед ним. Поворачивайте и везите меня назад, черт побери!

— Будь благоразумен, — призвал док. — Все знают, что ты не боишься Кирби; ты низверг его с пьедестала, вот он и бесится. Но ты сейчас не в том положении, чтобы снова попадать в неприятности с ним, — судебный процесс только закончился…

Я рассмеялся и сказал:

— Что ж, если он так уж упорно меня ищет, то найдет у старого Гарфилда так же легко, как и в городе, ведь Ловкач Корлан слышал, как вы сказали, куда мы едем. А Ловкач меня терпеть не может с тех самых пор, как я обставил его на скачках прошлой осенью.

— Об этом я как-то не подумал, — озабоченно сказал док.

— Да черт с ним, забудьте, — посоветовал я. — У Кирби кишка тонка на что-нибудь кроме болтовни.

Но я ошибался: затронуть тщеславие хвастуна и задиры — все равно что ранить его в самое чувствительное место.

Когда мы добрались до фермы, кровать Джима пустовала, а сам он сидел в комнате, прилегающей к крыльцу и являющейся одновременно гостиной и спальней, посасывал трубку и пытался читать газету в тусклом свете масляной лампы. Все окна и двери были распахнуты настежь для прохлады, и около лампы вилась и жужжала мошкара, но старика это не беспокоило.

Мы присели и первым делом обсудили погоду, — и это не было, как могло показаться на первый взгляд, пустопорожней болтовней, в стране, где жизнь и благополучие людей зависят от солнца, дождя да того, смилостивятся ли над ними ветры и засуха. Разговор плавно перетек в другое русло, а еще некоторое время спустя док Блейн напрямую заговорил о том, что давно его грызло:

— Джим, — осторожно начал он, — той ночью, когда я совсем было решил, что ты помираешь… ты тогда говорил много всякого о своем сердце, об индейце, который тебе его «одолжил». Я вот что хотел узнать: какая часть из сказанного тобой была бредом?

— Ничего, док, — сказал Гарфилд, глубоко затягиваясь. — Все — чистейшая правда. Человек-Призрак, липанский жрец Богов Ночи, заменил мое мертвое, разрубленное сердце на другое, принадлежащее одному из тех, кому он поклоняется. Я сам не очень-то представляю, что это за существо такое — нечто бессмертное из глубины веков, так он сказал, старый вождь, — но, будучи богом, оно могло некоторое время обойтись без сердца. А когда я умру — это может произойти, только если разнести мне башку в пух и прах, — сердце должно быть возвращено его владельцу.

— Ты хочешь сказать, что совершенно серьезно предлагал вырезать сердце у тебя из груди? — потрясенно спросил док Блейн.

— Это необходимо сделать, — ответил старый Гарфилд. — Так сказал Человек-Призрак. Живая сущность в мертвом теле — что может быть противоестественнее?

— Да что за дьявол этот Призрак?

— Я уже говорил тебе: колдун и знахарь племени липан, владевшего этой страной до прихода команчей, которые вытеснили его за Рио-Гранде. Я был с ним дружен. Думаю, он единственный из липан, оставшийся в живых.

— В живых? До сих пор?

— Я не знаю, — признался старик. — Не знаю, жив он или мертв. Не знаю, жив ли он был, когда явился ко мне после той заварушки на Саранчовой, или даже тогда, когда мы впервые встретились в южных краях. Я имею в виду, живой в том смысле, как мы понимаем жизнь.

— Что за галиматья?! — воскликнул док, совершенно сбитый с толку, а я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове. Снаружи было безветренно и неестественно тихо, в черном небе подмигивали звезды, недвижимыми темными тенями замерли дубовые рощи. Лампа отбрасывала на стену гротескную тень старого Гарфилда. Глядя на нее, казалось, что обладатель тени начисто лишен человеческого облика, да и слова его были сродни тем, что можно услышать в кошмарном сне.

— Я знаю: тебе не понять, — сказал Джим. — Я и сам не понимаю, а просто чувствую и знаю, что это так, но не имею слов для объяснения. Липаны были ближайшими родственниками апачей, а к тем немало тайных знаний перешло от индейцев пуэбло. Человек-Призрак БЫЛ — вот и все, что я хочу сказать, — уж не знаю, живой или мертвый, но он БЫЛ. И более того, он ЕСТЬ.

— Интересно, кто из нас спятил: ты или я? — вставил док Блейн.

— Ну что ж, — сказал старый Джим, — тогда скажу тебе еще больше: Призрак знавал Коронадо.

— Так и есть, чокнулся, — пробормотал док Блейн. Вдруг он вздернул голову: — Что это?

— Лошадь свернула с дороги и остановилась, судя по звукам, — сказал я.

И как дурак подошел к двери и выглянул наружу. Представляю, как четко вырисовывалась моя фигура в свете горящей позади лампы! В сгустке теней, где, я знал, остановилась лошадь с седоком, сверкнуло, и раздался крик дока: «Осторожно!» — бросившись к двери, он сшиб меня с ног, и мы покатились по полу. В это же мгновение я услышал треск ружейного выстрела… Старый Гарфилд как-то странно хрюкнул и тяжело осел на пол.

— Джек Кирби! — пронзительно крикнул док Блейн. — Он убил Джима!

Я вскочил, слыша перестук копыт разворачиваемой лошади, сдернул со стены ружье старого Джима, без долгих раздумий выскочил на обветшалое крыльцо и разрядил оба ствола в размытые очертания движущейся цели на фоне звездного неба. Заряд был слишком легким, чтобы убить кого бы то ни было на таком расстоянии, но даже этот, опасный лишь для малой пичуги, выстрел ужалил коня — тот взбесился и понес, поднявшись на дыбы и крутанувшись на месте, через изгородь из рельсов прямо во фруктовый сад, не разбирая дороги. Толстый сук персикового дерева вышиб всадника из седла, он рухнул на землю и замер без движения. Я помчался туда и склонился над ним. Это и в самом деле оказался Джек Кирби, и шея его была сломана, как гнилая ветка.

Я оставил его валяться и побежал обратно к дому. Док Блейн уложил старого Гарфилда на скамью, которую затащил с крыльца, и лицо его было белее, чем я когда-либо видел. Старый Джим представлял собой жуткое зрелище: он был застрелен устаревшим патроном «45–70», и с такого расстояния тяжелая пуля буквально снесла ему полчерепа. Лицо и тело были забрызганы каплями крови и мозгов. Он располагался прямо за моей спиной, несчастный старый чертяка, и принял на себя свинец, предназначавшийся мне.

Дока Блейна трясло, как будто он был новичком в такого рода делах.

— Можешь ли ты утверждать, что он мертв? — спросил он.

— Вам виднее, — отозвался я. — Но даже самый полный осел сказал бы, что перед нами труп.

— Он ДОЛЖЕН БЫТЬ трупом, — голос дока был неестественно напряжен. — Уже явно наступило rigor mortis[15]. Но послушай его сердце!

Я повиновался — и невольно вскрикнул. Тело уже остыло и было каким-то влажным на ощупь, но в мертвой груди все так же равномерно бухало таинственное это сердце, словно динамо-машина в заброшенном доме. Кровь больше не текла по венам, а сердце все билось, и билось, и билось, как будто отстукивая пульс Вечности.

— Живая сущность в мертвом теле, — прошептал док Блейн, повторяя слова убитого; лицо его покрылось холодным потом. — Что может быть противнее природе? Знаешь, я собираюсь сдержать обещание, которое дал ему. Возьму на себя такую ответственность, — все это слишком чудовищно, чтобы просто проигнорировать.

Нашими хирургическими инструментами были нож для разделки мяса и слесарная ножовка. Звезды с небес взирали безмятежно на густые тени дубрав и на мертвеца, лежащего в саду. А внутри старинного дома в неярком свете масляной лампы двигались причудливые тени, дрожа и кривляясь, прячась по углам; тускло поблескивала кровь на полу и скамье, где покоилась залитая красным фигура. Единственными звуками в ночи были скрежет пилы по кости да уханье невидимой во тьме совы.

Док Блейн просунул окровавленную руку в сделанный им разрез и извлек наружу красный пульсирующий объект, попавший в полосу света от лампы. Он с криком отпрянул, вещь выскользнула из его пальцев и шлепнулась на стол. Я тоже невольно вскрикнул, ибо Это упало не с мягким чавкающим шлепком, какой издает брошенный кусок мяса, но с глухим инфернальным стуком ударилось о двухдюймовые доски. Движимый необъяснимым побуждением, я наклонился и осторожно поднял сердце старого Гарфилда. Ощущение было как от чего-то хрупкого, неподатливого, вроде стали или камня, но более округлого и эластичного, чем они. По размерам и форме это была копия человеческого сердца, только несколько более плавных очертаний. Красно-розовая поверхность блестела в свете лампы почище любого рубина. Оно продолжало биться, мощно вибрировать в моей ладони, гоня вверх по руке волны энергии и заставляя мое собственное сердце стучать в унисон. Это была какая-то космическая сила, выходящая за пределы моего понимания и заключенная в объекте, внешне напоминающем человеческое сердце.

Меня даже посетила мысль, что это — своеобразное динамо жизни, куда более близкое к бессмертию, чем подверженное разрушению человеческое тело, овеществление вселенского секрета, более удивительного, чем мифический фонтан, разыскиваемый Понсе де Леоном. На душу мою снизошло внеземное озарение, и я вдруг страстно пожелал, чтобы Это стучало и билось в моей собственной груди, на месте ничтожного сердчишки из мускулов и тканей.

Тут док Блейн что-то невнятно вскрикнул, я очнулся от своих грез и обернулся.

Шум от его появления был не больше, чем шорох ночного ветра в кукурузных стеблях. Еще секунду назад в дверях было пусто, а теперь там стоял он, высокий, смуглый, непроницаемо-таинственный — индейский воин преклонных лет, в боевой раскраске и головном уборе, в набедренной повязке и мокасинах. Его темные глаза горели, словно огни, сверкающие в глубине бездонных черных озер. Он безмолвно протянул руку, и я вложил в нее сердце Джима Гарфилда. Он без единого слова повернулся и двинулся в ночь. Но когда лишь мгновение спустя мы с доком Блейном, оправившись от потрясения, выбежали во двор, там не осталось ни единого следа человеческого присутствия. Он исчез, как ночной призрак, и только что-то похожее на большую сову промелькнуло в полоске света, летя в направлении встающей над холмами луны.

Перевод Г. Корчагина

Примечание:

Рассказ написан в 1933 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, декабрь 1933-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад». Основывается на историческом краеведческом материале (война с команчами в XIX веке и т. д.).

Примечания

1

Черт возьми (фр.)

2

Джакри (итсекири) — этническая группа в Южной Нигерии, расселенная вокруг города Варри.

3

Самец пумы.

4

Фалинь — канат, которым шлюпка привязывается к пристани или к кораблю.

5

От лат. quartus, «четверть» — женщина, у которой один из предков во втором поколении (бабушка или дедушка) принадлежал к негроидной расе.

6

Уильям Барклай Мастерсон по прозвищу Летучая Мышь — американский страж закона времен Дикого Запада, скаут армии, игрок в покер, охотник на бизонов, рыбак, спортивный журналист.

7

Уайатт Эрп (1848–1929) — американский страж закона и картежник времен освоения американского Запада. Получил широкую известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн.

8

Киновия — монашеское общежитие, братский монастырь, где все монахи, вплоть до настоятеля, не имеют права на личное имущество и всякий результат своего труда жертвуют общине.

9

Приблизительно 1 м 93 см.

10

Почти 104 кг.

11

Более 1 м 80 см.

12

Берберы, банту, бушмены, масаи — названия этнических групп и народностей, проживающих на разных территориях Африки.

13

Вельд — здесь: засушливое плато.

14

Крааль — поселение у африканских народов.

15

rigor mortis (лат.) — трупное окоченение.

Content

Роберт Ирвин Говард
Мифы Ктулху

Случай в Вильферском лесу

Волкоглав

Гадина из сна

Поверженный

Обитатель холма

Проклятье моря

Память покойницы

Могилы не надобно

Касание смерти

Оскал жабы

Призрак на ринге

Луна Большого Зимбабве

1. Ужас в сосновом бору

2. Суровая пытка

3. Черный жрец

4. Голод Черного Бога

5. Голос Зембы

Гиена

Черный Ханаан

1. Зов Ханаана

2. Чужак на Туларозе

3. Тени Ханаана

4. Болотные жители

Крысы-трупоеды

1. Мертвая голова

2. Озверевший

3. Призрак в уборе из перьев

4. Адские грызуны

5. Крысы пируют

Дети Ночи

Повелитель Кольца

Пламя Ашшурбанипала

Черный камень

Тварь на крыше

Голуби ада

1. Свист во мраке

2. Змеиный брат

3. Зов зувемби

Сердце старого Гарфилда

Примечания