Фрэнк Краке

Последний свидетель. История человека, пережившего три концлагеря и крупнейшее кораблекрушение Второй мировой

Frank Krake

THE LAST SURVIVOR: THE MIRACULOUS TRUE STORY OF THE HOLOCAUST PRISONER WHO SURVIVED THREE CONCENTRATION CAMPS

© Estate of Frank Krake, 2021

Published by arrangement with Sebes & Bisseling Literary Agency and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

В оформлении переплета использована иллюстрация: Martin Novak, lassedesignen, o.hudzeliak, Chris Smithe, HUANG Zheng, Dariusz Gora / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Estate of Frank Krake, 2021

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление

* * *

Посвящается Джо

Пролог

Залив Любека, Германия, 3 мая 1945 года

Истребители появились с юга. Фосфорные бомбы и ракеты обрушились на огромный океанский лайнер «Кап Аркона», перевозивший пять тысяч узников концлагерей. Корабль мгновенно превратился в огненный ад. Немецкие зенитки не могли отразить атаку, треск пулеметов и беспрерывные взрывы дополняли картину безумия. Истощенные узники тщетно пытались найти укрытие.

Виму нужно было действовать быстро. Он огляделся вокруг. Роскошный бальный зал был завален трупами и частями тел. Капающая кровь пятнала белоснежные панели и богато украшенные потолки. Повсюду метались солдаты. Мертвецки пьяные и охваченные слепой паникой, они стреляли во все, что движется.

Вим скорчился под столом и заставил себя мыслить трезво.

Через несколько минут «Тайфуны» исчезли так же быстро, как появились, и вокруг воцарилась потусторонняя тишина. Корабль сильно пострадал, но все же оставался на плаву. И вот раздались крики и стоны истекающих кровью раненых. Немецкие фольксштурмисты (именно им поручили охрану заключенных) выкрикивали команды. Большинство эсэсовцев сбежали еще предыдущей ночью.

Нужно было выбираться. Нужно было как можно быстрее покинуть корабль – Вим это отлично понимал. Он много месяцев провел в самом страшном немецком концлагере, в нечеловеческих условиях. Все, кто находился там рядом с ним, умерли от голода, болезней и жестокостей немцев. «Хузумский ад» – так называли они этот лагерь. А потом он работал до изнеможения в лагере Нойенгамме. Садисты-эсэсовцы придумали собственный девиз: Vernichtung durch Arbeit, то есть «Истребление через труд». Заключенные здесь погибали от изнеможения, отчаяния и царящего вокруг безумия. Он сумел выжить – и не спрашивайте как. Неужели его жизнь оборвется вот так, когда свобода уже совсем близка?

Он собрал всю волю в кулак. Ни за что!

Вместе с двумя немецкими заключенными Вим стал выбираться наверх, на палубу, на свежий воздух. Они были не единственными. Сотни людей давили друг друга, чтобы выбраться. Если, конечно, можно назвать эти скелеты в лохмотьях людьми. Они давили друг друга, прижимаясь к железному корпусу корабля. Корабль начал крениться и сильно нагреваться. Немецкие солдаты стреляли во всех, кто попадал в перекрестье их прицелов.

А потом самолеты вернулись. Они не заметили поднятый капитаном белый флаг – да его и невозможно было разглядеть сквозь дым. Тонущий корабль вновь подвергся обстрелу. Взрывались бомбы, автоматные пули свистели вокруг Вима. Он подбежал к небольшой лесенке, бросился вниз через две ступеньки разом и укрылся под металлической платформой.

Весь дрожа, он одним глазом смотрел на происходящее сквозь железные поручни. На палубе царила та же безумная паника. Солдаты не переставая ругались и стреляли в воздух. Когда очередная атака стихла, он осторожно выбрался и осмотрелся. Море было покрыто трупами. В воздухе стоял запах смерти – этот запах был ему хорошо знаком с того момента, когда немцы впервые схватили его во время облавы, а потом начался путь по камерам пыток Амстердама и концлагерям Европы. В нацистской Германии были лагеря и без газовых камер, но они были не менее эффективны. Нечеловеческие условия жизни за колючей проволокой, и единственный выход – труба крематория. Десятки тысяч гражданских лиц были замучены и убиты, и воздух вокруг Нойенгамме на годы окрасился в серый цвет пепла и пропитался зловонием – таким стало наследие замученных жертв. Узники прибывали сюда из России, Нидерландов, Польши и Дании. Из Германии, Италии, Бельгии и Франции. По большей части это были молодые мужчины, в самом расцвете лет.

Виму удалось выжить. Он весил меньше сорока килограммов, но железная воля не позволяла сдаться и упасть. Войска союзников приближались с каждым днем, и тогда последних выживших погрузили в вагоны для скота и отправили на север, в последнюю часть нацистской Германии, где в царстве ужаса господствовали СС. Этот путь многим стоил жизни.

Вим чувствовал, что палуба уходит из-под ног. Корабль содрогнулся – где-то внизу произошло несколько взрывов. Он смотрел на иссиня-серые волны, где среди трупов выжившие дрались за спасательные жилеты и фрагменты деревянной обшивки.

Солдаты выискивали в море выживших, которые один за другим уходили под воду. Приказ рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера был предельно ясен: «Ни один узник не должен попасть в руки врага живым».

Приказ есть приказ, и солдаты стреляли. Измученные узники, которым каким-то чудом удалось укрыться от пуль, становились жертвами ледяной воды. Мышцы их леденели, они медленно погружались на дно Любекского залива.

«Это были британцы! Британцы!» – стучало в висках Вима. Он узнал очертания «Тайфунов». Освободители, которых все так долго ждали, принесли истощенным узникам новые страдания и смерть.

Для британской авиации большой налет на немецкие суда стал колоссальным успехом. Они считали, что разбомбили корабль, на котором эсэсовцы и лидеры нацистской партии пытались бежать в Скандинавию. Известный и заслуженный командир 198-й эскадрильи Королевских военно-воздушных сил Джонни Болдуин, руководивший налетом, к этому времени уже сидел за триста километров от Любека вместе с другими английскими пилотами и попивал холодное пиво.

А на палубе пылающего «Кап Аркона» Вим все еще боролся за жизнь. Мысленно он вернулся к матери и сестре, которые остались в Амстердаме. Он должен увидеть их вновь, рассказать свою историю. Горячий воздух сжигал ему легкие.

Вим сделал глубокий вдох, закрыл глаза и прыгнул.

1

Тайное убежище

Амстердам, Нидерланды, 1932 год

– Ах ты, мелкий говнюк! Я знаю, что ты здесь, паразит!

Вим услышал, что шаги приближаются. Он спрятал лицо в коленях и крепко зажал нос, чтобы не расчихаться от огромного количества пыли. Он надежно спрятался за стиральной доской. Доска толщиной в полсантиметра укрывала его от чужих глаз – и от трепки. И для этого ничего не было нужно. Отчим, как это часто бывало, был мертвецки пьян, а в таком состоянии ему всегда хотелось выплеснуть свою злобу и ненависть на своего девятилетнего пасынка.

– Выходи, паразит, и ты увидишь, что с тобой будет!

Вим слышал тяжелое дыхание своего мучителя. Сквозь узкую щель в стиральной доске он видел, что отчим стоит совсем близко. Хендрику Алозерию приходилось упираться обеими руками, чтобы не упасть. Левой рукой он схватился за стиральную доску, а правой все еще держался за ручку двери.

В эту субботу Вим играл в маленькой кухне и вдруг услышал, как открывается входная дверь. По нетвердым шагам на лестнице он сразу же понял, что нужно прятаться.

– Быстро уходи отсюда, – шепнула мать.

Он кинулся по лестнице на чердак. Он осторожно ступил на узкую балку под стропилами и принялся считать шаги. Через двадцать пять шагов он оказался за стиральной доской. Дорогу к лучшему убежищу он мог найти даже в кромешной темноте. Места здесь хватало, чтобы сидеть съежившись и затаив дыхание ждать, когда отчим начнет розыски.

– Маленький говнюк!

От излюбленного ругательства Алозерия Вим содрогнулся всем своим худеньким телом, но лишь на мгновение. Времена, когда он дрожал как лист, остались в далеком прошлом. И все же он порой просыпался посреди ночи весь в поту, когда ему снилось, что отчим поймал его и задал трепку.

Он видел, как тонкие губы Алозерия дрожат от ярости. Длинное лицо, лысая загорелая макушка, выпученные светлые глаза. Уши у отчима были такими огромными, что даже в такой страшный момент Вим не смог удержаться от улыбки. Он был по-настоящему счастлив, что Алозерий – не его настоящий отец, что он пойдет по жизни с обычными, нормальными ушами другого мужчины. А еще у него были красивые вьющиеся волосы, четко прорисованные брови и плутоватая усмешка, которая, несмотря на юный возраст, уже сделала его очень популярным у местных девчонок.

Алозерий отправился искать пасынка в спальне, напротив ванной комнаты. В спальне стояла кровать старшей сестры Вима, Джо, а другую Вим делил со сводным братом, Хенком. Не найдя пасынка и в спальне, Алозерий, непрерывно сыпля ругательствами, зашагал к себе, чтобы рухнуть и захрапеть. Вим слышал, как он, шаркая ногами, направляется к лестнице и медленно спускается. По крайней мере, сегодня он не так пьян, как несколько дней назад, когда пересчитал все ступеньки собственной задницей.

Семья жила в маленькой квартирке в доме 78 по Кляйне Каттенбургерстраат. Ничего просторного или роскошного, хотя в сравнении с большинством других детей этого маленького острова в восточной части Амстердама Виму было не на что жаловаться. Его приятель Пит Клавер, живший неподалеку, делил спальню с четырьмя братьями. Отец их погиб в результате несчастного случая в порту, и теперь семья жила на пособие. Им помогали соседи, мать и мальчишки брались за любую мелкую работу и худо-бедно выживали. За квартиру они платили всего 1,75 гульдена в неделю – вот почему им пришлось поселиться на острове.

В маленьком доме Вима дети слышали все. Внутренние стены были тоньше несущих, да и несущие были всего в семь сантиметров толщиной. Зимой на внутренней стороне окон намерзал толстый слой льда. А когда дул восточный ветер, сквозь все поры фасада проникал ледяной холод. Когда температура на улице падала ниже нуля, в спальне было ненамного теплее.

Отчим Вима получал зарплату по субботам. Он работал на стройке, и ему платили 17 гульденов в неделю. За эти деньги он работал шесть дней в неделю по десять часов в день, таскал по строительным лесам мешки с цементом и стройматериалами. Когда в субботу рабочая неделя заканчивалась, он шел прямо в кафе «Ньиве Анлег» на углу Кляйнестраат и Маринирспляйн, а домой возвращался лишь через несколько часов.

Не всегда это заканчивалось хорошо. Несколько месяцев назад дети с матерью сидели вокруг парафиновой печи на кухне и вдруг услышали, как открылась входная дверь, а потом раздался громкий, резкий удар, словно упало что-то тяжелое. Мать Вима кинулась вниз и обнаружила Алозерия в странной позе. Он лежал на почти вертикальной лестнице мертвецки пьяный. Мать потащила его вверх по лестнице – невероятно, что ей это удалось. Она громко ругала мужа, чтобы тот очнулся. Наверху она втащила его в спальню, обшарила его карманы и забрала последние несколько гульденов, оставшихся от зарплаты, – этого едва хватало на оплату жилья. Женщина горько разрыдалась. Дети молчали, не зная, что делать.

Через десять минут мать собралась с духом и отправила Джо к молочнику, занять немного денег. Джо вернулась с шестью гульденами. Вид у нее был самый несчастный. Эти шесть гульденов матери придется вернуть как можно быстрее. Хоть бы Алозерий не пропил свою зарплату.

Виму приходилось гораздо хуже, когда отчим возвращался домой просто пьяным, а не бесчувственным. Спиртное делало его агрессивным, и он не всегда сразу же падал в постель и засыпал. В такие моменты убежище за стиральной доской было единственным спасением Вима. А иногда он просто убегал из дома, бродил по островам вместе с Питом, играл в камешки с мальчишками с соседнего острова Виттенбург или злил хромого зеленщика с Остенбургерграхт, непрерывно звоня ему в дверь.

До переезда на остров они снимали красивый новый дом на Ван Спилбергенстраат, на другом конце города. Вим никогда не понимал, почему его мать вышла замуж за Хендрика Алозерия с Каттенбурга.

– Я твой отец, – сказал он Виму при первой встрече, чтобы наладить отношения с мальчишкой.

– Ты не мой отец, – огрызнулся Вим.

Странный человек посмотрел на мальчишку по-дружески. Он нашарил в кармане мелкую монетку и попытался всунуть ее в маленький кулак. Глаза Вима зло блеснули.

– Мне не нужны твои деньги – и ты не мой отец!

Он развернулся, выбежал на улицу и уселся на тротуаре. Вим никогда не видел своего настоящего отца – тот умер от какой-то легочной болезни незадолго до его рождения. Джо уже сказала ему, что их мать встречается с другим мужчиной. Вим и сам об этом догадывался. Обычно их семья редко ходила в церковь, но в последние полгода они стали бывать в церкви почти каждую неделю. В церковь Святой Анны на Виттенбургерграхт с чудесными витражами, почти такими же высокими, как деревья у церкви. Когда месса кончалась, к матери подходил лысый мужчина с загорелой макушкой и светлыми глазами, тот самый, который только что назвал себя его отцом.

Вим так задумался, что не заметил, как рядом села сестра. Джо была на год старше него, но они были неразлучны. Мать всегда следила за тем, чтобы Джо была аккуратно одета – белое платье, белая лента в темных волосах. Вим не знал, как ей это удавалось, но за гроши, что у нее были, мать всегда умела сделать из дочери куклу. Вим любил Джо и страшно гордился тем, что он – ее младший брат. И что у них общий отец. После школы они все время проводили вместе, и у них не было секретов друг от друга – только о тайном убежище под крышей Вим не рассказывал.

2

Жизнь на острове Каттенбург

Амстердам, 1935 год

Во второй половине XVII века в восточной части Амстердама построили три острова на реке Эй: самый западный – Каттенбург, а прямо за ним Виттенбург и Остенбург. С востока от порта их отделяла Улица Петра Первого, Царпетерстраат. Жители маленьких, зачастую ветхих домов гордились своим районом. Себя они называли «островитянами».

В этом районе жили кораблестроители. Когда-то на огромных верфях строили сотни судов для голландской Ост-Индской компании. Морской склад находился совсем рядом с Каттенбургом. Некогда эта крепость играла важную роль в жизни Амстердама. Кафе «Золотая голова» граничило с Морской площадью, Маринирспляйн. Здесь жили начальники множества корабельных компаний. Их дома совсем не походили на лачуги рабочих. Тем не менее чем беднее были жители Каттенбурга, тем больше гордились они своей частью острова. Зависть была им чужда. Чувство принадлежности побеждало неравенство в доходах.

В этом тесном мирке у Вима не было друзей, но там жили многочисленные его тетушки и дядюшки. В тяжелые времена они помогали друг другу. Вим убедился в этом, когда их мать, которая почти никогда не болела, зимой 1935 года свалилась с высокой температурой. Как всегда, весь район пришел ей на помощь. Мясник Адольфс в воскресенье принес жареный бифштекс – настоящее мясо, которого они никогда не ели. Когда им хватало денег на маленький кусок мяса, мать всегда покупала конину – подешевле.

На Каттенбурге всегда кипела жизнь. Торговцы продавали вещи прямо с велосипедов и громко расхваливали свой товар. Матери высовывались из окон, чтобы развесить постиранное белье и присмотреть за детьми. Матросы в отпуске и докеры, у которых было мало денег и еще меньше занятий, заполняли улицы острова, соединенного с остальными районами Амстердама многочисленными мостами. Вим шакалил везде, где удавалось: зеленщик угощал его яблоком, мясник отрезал кусочек ветчины – там он особенно любил бывать. За несколько центов у бакалейщика на углу Твейде Каттенбургердварстраат, совсем недалеко от их дома, можно было купить целый пакет сладостей. Сладости он приберегал для воскресных прогулок с Джо. После церкви они обычно съедали по паре сэндвичей дома, а потом отправлялись куда глаза глядят. Куда угодно, лишь бы выбраться из дома.

* * *

Мать Вима выросла в оживленном историческом городе Маастрихт на юге Нидерландов. Она почти избавилась от акцента – он проявлялся, лишь когда она уставала. Детство ее было нелегким. После смерти матери ее забрали монахини, а когда ей исполнилось восемнадцать, ее без предупреждения выставили из монастыря.

Идти ей было некуда, и она обратилась к сестре матери, тетушке Тоос. Тетушка ее приютила, но через несколько недель выставила из дома. Муж тетушки, которому было почти шестьдесят, быстро положил глаз на молоденькую племянницу. Мать Вима скиталась, пока не добралась до Роттердама, где поселилась у своего приятеля, Джоханнеса Вейманса, настоящего отца Вима.

Когда Хендрик Алозерий женился на ней, он усыновил Вима и его младшего сводного брата Хенка, и с того времени они стали носить одну фамилию. А вот Джо он не удочерил, решив, что это ему не подобает.

Виму и Джо не было дела до Хенка. Для них он не представлял интереса, а мать никогда не рассказывала им, кто его отец. Раньше, когда они жили на Да Костакаде на западе Амстердама, а Виму было три или четыре года, мать сдавала комнаты, чтобы свести концы с концами. У них жили разные люди, и Хенк появился как раз в то время.

Хенк был настоящей занозой в заднице, особенно для Джо. По субботам они мылись в большой цинковой ванне, которую ставили на плитку за домом. На троих у них было всего одно полотенце, а Хенк всегда хотел мыться первым – в теплой и чистой воде. Вытершись, он «случайно» ронял полотенце в ванну, и Джо и Виму приходилось ломать голову, как вытереться. Зимой мытье превращалось в настоящую пытку, потому что невозможно было войти в дом голым и мокрым, не нарвавшись на скандал. Потом мать надрала Хенку уши и положила конец этим безобразиям, но тот быстро придумал что-то новенькое.

Вот так шла жизнь на Каттенбурге. Для Вима это было вполне беззаботное время. Он научился держаться подальше от отчима. Привык быть невидимкой. Он двигался как тень, за обедом держал рот на замке, притворяясь, что его здесь нет. Но постоянно был начеку, чтобы не нарваться на затрещину или подзатыльник.

Как-то летом в воскресенье руки Хендрика Алозерия в очередной раз зачесались. Они только что вернулись домой с утренней службы в церкви Святой Анны. Вим и Джо немного задержались; сначала они хотели пройтись перед передними скамьями, которые занимали более состоятельные прихожане. Иногда там можно было найти мелочь – монетки предназначались для церкви, но падали, и их не всегда подбирали. Они нашли два цента – достаточно, чтобы купить сладостей для прогулки. Через несколько минут алтарник выгнал их из церкви, но монетки уже лежали в их карманах.

За обедом Вим заработал пару подзатыльников, прежде чем получил первый сэндвич. Первый – за то, что громко чавкал, а второй – за то, что схватил что-то, не спросив разрешения. Когда Вим потянулся за третьим сэндвичем, Алозерий рявкнул:

– Ты не обожрешься?

Со злобной гримасой он указал наверх, где находился туалет. Вим, не глядя на отчима, продолжал есть.

Как только стало можно, они с Джо выскочили из-за стола. Они задумали долгую прогулку, подальше от дома.

– На озеро? – предложила Джо.

– Отлично! Погуляем по пляжу!

Там всегда можно было встретить симпатичных девчонок, хотя Вим в этом и не признавался. Ему было уже двенадцать, и он стал грозой девичьих сердец. Девчонки вешались ему на шею, стоило ему начать рассказывать о своих приключениях. И их не волновало, что все это происходило на крохотном клочке земли на этих же островах.

Вим и Джо устроились в отличном месте. На пляже, прямо за городом, они сгрызли прихваченные сладости. Чуть дальше в воду текли нечистоты из канализационной трубы.

Ветер дул не с той стороны, и народу на пляже было немного. Когда ветер и течение позволяли, на пляже можно было купаться и грести совершенно бесплатно, а вот пятицентовый пляж на озере Ньиве-Дип гордился своей репутацией. Там детям ничего не обломилось бы.

Но вонь стала невыносимой, а вода потемнела от нечистот. Через десять минут брат с сестрой собрали вещички и пошагали назад. Домой им идти не хотелось. Они шагали вдоль реки Эй, забыв обо всем на свете. Через несколько часов они увидели вдали Хембруг, перекинутый через канал Северного моря. Они уселись у воды и стали смотреть, как по мосту туда и сюда катятся поезда между Амстердамом и Заандамом. Они устали после долгой прогулки. К тому же было очень жарко и душно. Прикончив последние сладости, они улеглись на траву, закрыли глаза – и заснули.

Когда Вим проснулся, он не сразу понял, сколько времени. Солнце стояло уже довольно низко. Он растолкал сестру.

– Мама будет волноваться, – сказала она. – А у тебя рубашка вся в траве.

Вим вытряс траву и мох из своей воскресной матроски, и они пошагали домой. Вернулись на Кляйне Каттенбургерстраат они чуть ли не в час ночи. Около их дома стояли человек двадцать, но мать они разглядели, только подойдя совсем близко. Она была такой маленькой, что за возбужденными соседями ее не было видно. Глаза ее были заплаканы. Она крепко обняла детей.

– Я думала, с вами что-то случилось, – шепнула она на ухо Джо.

– Ничего не случилось. Мы ушли к Хембругу и уснули там на траве.

– К Хембругу?! Но это же в пяти милях отсюда!

Соседи разошлись по домам. Для многих из них прошла добрая половина ночи – в шесть утра им нужно было вставать. Хендрик Алозерий ничего не заметил – он, как обычно, улегся спать в девять часов, словно ничего не случилось.

* * *

Через несколько дней Вим заболел. Он стал белым как бумага и стонал от мучительной боли в животе. Что бы мать ему ни давала, ничего не помогало. Он не мог идти в школу и два дня провел в постели. Отчаявшись, мать поехала на трамвае в город, на элегантную Плантаж-Мидденлан, где жил доктор Дасберг. У этого еврейского врача лечились состоятельные жители Амстердама, но он принимал и бедных пациентов. Мать уже обращалась к нему, когда была замужем за отцом Вима.

На доктора Дасберга всегда можно было положиться. Он пообещал заехать после приема основных пациентов. Поговорив с Вимом, которому особо нечего было сказать, Дасберг прощупал его живот.

– Аппендицит, – сурово сказал он, достал из коричневого кожаного саквояжа маленький флакон с таблетками и протянул матери.

Еще он написал бумагу, чтобы Вима взяли в больницу. Через час Дасберг вернулся, чтобы убедиться, что диагноз был верен.

– Я на девяносто девять процентов уверен, что дело в аппендиксе, – сказал он. – Нужна операция, но через неделю-другую ты будешь в полном порядке.

Доктор пожал Виму руку и потрепал по голове. Через две недели Вим уже снова играл с местными мальчишками на Каттенбургерпляйн, словно ничего и не случилось. В точности как говорил Дасберг.

Удивительно, но в этот момент Алозерий проявил свои человеческие качества. Он навещал Вима в больнице, приносил ему фрукты и хлеб с джемом, который Вим обожал. Но мальчик не доверял отчиму. Всего за месяц до болезни Алозерий сбросил Вима с лестницы. Мальчишка был покрыт синяками и ссадинами, а правая рука почти не работала. Может быть, отчим испытывал угрызения совести? Хотя он вряд ли помнил, что случилось.

3

Открытый гроб

Амстердам, 1937 год

Живот матери постепенно рос. Ей было уже почти сорок, а Виму почти четырнадцать. В доме Алозерия не говорили о птичках и пчелах, а когда мать заговаривала про аиста, Вим и Джо просто переглядывались. Они уже давно нашли в материнской спальне особую книгу и все знали.

И все же это было интересно. Когда родится их маленький брат или сестра? Вим отлично понимал, что с рождением этого ребенка пропасть между ним и отчимом станет еще шире. Это же будет настоящий ребенок Хендрика Алозерия.

Мать Хендрика тоже ждала рождения этого ребенка. Бабушка жила на Каттенбургерстраат и питала нежность к Виму. Только ему она подсовывала что-то тайком, когда дети ее навещали. Ни Хенку, ни Джо ничего не перепадало. Бабушка поднимала верхнюю юбку и доставала из кармана на нижней юбке пенни. Джо бабушку не любила и даже побаивалась, но Вим любил пить у нее чай – так он мог побыть подальше от ее сына, который с каждым днем становился все злее.

Из бабушкиной гостиной на третьем этаже виден был вход в морской склад на Каттенбургерстраат. Вход охраняли солдаты. Бабушка всегда показывала ему украшения на надвратной башне, в большом алькове, устремленном вверх. Эти ворота построили в XVII веке – бабушка говорила об этом так, словно сама была тому свидетелем.

Как-то в апреле Вим только что получил пенни от бабушки, и вдруг его охватило неприятное чувство. Он простился и побежал вниз по лестнице. Ужин уже, наверное, готов. Он осторожно пробирался между маленькими грузовичками, матерями с колясками и торговцами с их повозками. Через пять минут он был дома. И здесь его ждал сюрприз. Матери не было. Джо сказала, что ее забрали в больницу. Что-то с животом. Алозерий тоже уехал. Они поужинали у тети Сьян, где их уже ждали.

Примерно в восемь вечера отчим вернулся – возбужденный, с блестящими глазами. Он был полон сил и, на удивление, трезв.

– У меня сын! Сын! – кричал он. – Собирайтесь, уходим!

Вим еле успел поблагодарить тетю Сьян, и они убежали, а соседка с улыбкой смотрела им вслед, качая головой.

Мать лежала в больнице Вильгельмины Гастхейс. Когда Вим увидел ее смертельно бледное лицо, он испугался. Она не была похожа на ту бодрую, полную сил женщину, которая еще утром провожала его в школу. Роды оказались очень тяжелыми, и мать стала совсем другим человеком. На ее животе лежало крохотное существо, завернутое в белые пеленки с бежевой каймой.

– Бертус, – с гордостью объявил Алозерий.

Вим не знал, смотреть ли на мать или на младенца. Младший сводный брат смотрел на него крохотными слезящимися глазами. Виму это показалось забавно, но он не осмелился взять младенца на руки. В палате чем-то резко пахло. Вим не понимал, что это, но у него закружилась голова. Через пять минут ему захотелось уйти. На щеке Бертуса он заметил родинку. Джо пришла через час. В свои шестнадцать она уже была молодой женщиной и не могла остаться равнодушной к этой трогательной сцене. А вот Вим был рад уйти. Он шагал по бесконечным белым коридорам к выходу, бормоча под нос: «Бертус… Бертус…»

Мать Вима была уже немолода, и восстановление после родов затянулось. Из больницы она вернулась лишь через три недели. В тот же вечер к ним пришел достопочтенный Бруссел – навестить мать и ребенка и отпраздновать это событие с отцом. Бруссел не первый раз был у них дома и отлично знал, что у Алозерия всегда припрятана бутылочка. Раньше Джо любила сидеть на коленях священника, но теперь ей было шестнадцать, и она старалась избегать его. Джо спряталась за дверями кухни, но пристально наблюдала за мужчинами, сидевшими в гостиной. Алозерий надеялся получить финансовую помощь от церкви, и он с интересом смотрел на священника.

– Она поправляется, – сказал он, – но ей не помешал бы добрый кусок говядины.

– Говядины? Боюсь, ей удастся только посмотреть на мясо, – ответил священник и налил себе еще.

Для Джо слова Бруссела стали настоящей пощечиной. Она поняла, что между братской любовью, о которой священники говорят в церкви, и реальными их делами есть огромная разница. Мать окрестила их с Вимом, когда они были совсем маленькими. Конфирмацию они тоже прошли, но теперь Джо совсем не хотелось ходить в церковь. И слова священника лишний раз ее в этом убедили.

Вим незамеченным выскользнул из дома и вернулся с корзиной угля. В гостиной он подбросил угля в печь. По дому он двигался как тень. После этого он поднялся наверх, к матери.

Алозерий недолго радовался появлению своего единственного сына. Он быстро вернулся к прежнему пьянству, и поведение его стало еще более непредсказуемым. Он по-прежнему возвращался домой пьяный, пропивал большую часть зарплаты, а однажды даже приехал домой на такси, потратив на это кучу денег. Протрезвев на следующее утро, он полчаса орал:

– Где мой кошелек?

Он наверняка оставил его в машине, но, конечно же, не хотел в этом признаться. С диким взглядом он вошел в гостиную, подошел к раскаленной печи и собирался схватиться за нее голыми руками. Мать Вима отбросила вязание, вскочила и схватила мужа как раз вовремя.

– Ты что делаешь?! Ты же обожжешься!

Алозерий вздрогнул и медленно осел на пол. Через несколько минут он поднялся на ноги и побрел в кухню, что-то бормоча под нос. Мать Вима осталась в гостиной, не зная, что думать.

В последующие месяцы поведение Алозерия стало очень странным. Мать Вима уже несколько раз вызывала к нему доктора Дасберга. Тот осмотрел отчима и дал направление в больницу. Единственное, что могла сказать мать, так это то, что пьянство его погубило. На тумбочке у ее постели лежала карточка с телефоном больницы – туда следовало позвонить, если положение мужа окончательно ухудшится.

Долго ждать не пришлось. Приближалась зима. Ледяные осенние ветра насквозь продували ветхие дома на острове. К счастью, ветер дул с востока, и в гостиной дома тети Сьян было тепло. А вот спальня на третьем этаже нависала над улицей и продувалась насквозь. Виму казалось, что в доме дует так же, как на улице, и он закутался в одеяло с головой. Хенк уже спал, Джо собиралась ложиться.

Неожиданно они услышали дикий крик матери. Джо уже ложилась, Хенк продолжал посапывать. Брат и сестра бросились вниз со всех ног и увидели, как их мать, прижав к груди Бертуса, оттаскивает отчима от открытого окна. В комнате выл ветер. Мать левой рукой захлопнула окно. Алозерий был словно в трансе. Он что-то бормотал и прошел мимо них, не узнав.

– Все, пора звонить, – на удивление спокойно сказала мать. – Джо, присмотришь за Бертусом? Отец хотел выбросить его из окна – я еле-еле успела его остановить.

Вим и Джо неверяще смотрели на мать. У них не было слов. У соседей снизу был телефон. Крик матери их разбудил, и они открыли дверь. Мать поспешила вниз, а Вим и Джо остались ждать ее в гостиной.

Через несколько минут раздался дикий крик, но на этот раз это был крик ярости. Мать выскочила из дома Тикенсов, выкрикивая имя мужа. Алозерий снова открыл окно спальни, спустил брюки и начал мочиться прямо на улицу.

Ей удалось его успокоить, и она сидела с ним, пока через четверть часа за ним не приехали из больницы. Его поместили в третье психиатрическое отделение – «корзину для психов».

Через четыре недели Хендрик Алозерий лежал в гостиной в открытом гробу. Голова его была в повязках – об этом Виму рассказала Джо. Мальчика не пустили к покойному, да он и сам не хотел. Все в доме испытали облегчение. Ни печали, ни эмоций, ни душераздирающих сцен. Все было правильно.

Одинокой матери с четырьмя детьми пришлось нелегко. Ни работы, ни денег, ни здоровья. Мать была слишком слаба даже для того, чтобы шить на ножной машинке, поэтому Джо часто не могла гулять и играть – ей нужно было помогать матери шить подгузники для сводного братца. Но эта работа ей по-настоящему нравилась – ведь теперь она вырвалась из-под ярма отчима.

Но легче всего стало Виму. После школы он отправился играть с Питом, чтобы не видеть гроба. Отчим наконец-то умер, но даже теперь Вим предпочитал держаться от него подальше. Через неделю все забылось, и в доме воцарился покой.

Мать много раз общалась с работниками социальной службы. В их доме то и дело появлялись странные люди. Один мужчина поднялся прямо наверх и стал копаться в их шкафах, чтобы понять, не слишком ли у них много вещей, чтобы претендовать на пособие. Его называли «смотрителем бедных».

В конце концов мать стала получать пятнадцать гульденов в неделю и специальные купоны от муниципалитета Амстердама. Виму не все нравилось. Одежда, которую приходилось носить, была ему ненавистна.

Они не могли выбирать одежду. Матери выдавали купоны в единственный магазин на Принсенграхт в самом центре города, и вся эта улица отлично видела, откуда взялась новая одежда Вима. Вим пытался замаскировать ее другой одеждой, но в школе все понимали, стоило лишь посмотреть на его черные гетры с двумя красными полосками. Вим чувствовал, что его заклеймили.

К счастью, в классе он был не единственным. Многие мужчины лишились работы и оказались на пособии от государства. У этого положения были свои преимущества. Виму и еще пятнадцати его одноклассникам позволялось спускаться в школьный подвал. Свет там был таким тусклым, что он видел лишь мальчика, который стоял в очереди прямо перед ним. Здесь детям из бедных семей выдавали овсянку на пахте, обезжиренных сливках. У Вима была собственная маленькая эмалированная миска; на дне он выцарапал свои инициалы. Вот так он, в одежде из магазина для бедных, стоял в очереди, держа миску в руке и дожидаясь нескольких ложек каши.

Мать переживала трудные времена отважно. Она почувствовала себя лучше, и ее прежнее обаяние отчасти вернулось. Но это продлилось недолго. На нее вскоре положил глаз брат Алозерия, дядя Гус.

Как-то раз во время обеда в кухне мать откашлялась и сказала:

– Мы уезжаем.

Дети непонимающе смотрели на нее.

– Мы уезжаем с Каттенбурга. Я не хочу иметь ничего общего с семьей вашего отчима. Я поищу маленький домик близ Остерпарка. У меня есть там знакомые – я жила там до встречи с ним.

4

Тяжело в работе

Амстердам, 1938–1940 годы

Семья переехала в дом 103 по Твейде Остерпаркстраат. Квартира по-прежнему располагалась наверху, но район был намного лучше. Прямо за углом располагался зеленый Остерпарк. Вима все еще тянуло в Каттенбург, но времени на визиты не оставалось. По воскресеньям он иногда проходил несколько километров, чтобы побродить по улицам вместе с Питом, как в старые времена. Порой он заглядывал к бабушке, которая никак не могла пережить трагическую смерть сына. Выпив чаю у бабушки, он рассказывал каттенбургским приятелям о своей первой работе – он стал помощником продавца обоев на фабрике «Рат и Додхефвер».

Бизнес быстро расширялся, фабрике нужны были люди, а Вим увидел объявление в газете. Он был полон энтузиазма и энергии и быстро получил работу в отделе рекламы, где работал шесть дней в неделю. Каждый день он отправлялся во «Дворец обоев», элегантный офис на Принсенграхт.

Вим быстро во всем разобрался. Он сортировал образцы обоев для альбомов, которые отправлялись с фабрики на Дуйвендрехтсекаде в главный офис. Больше всего ему нравилось ездить вместе с торговцами к клиентам по всему Амстердаму. Вим тащил тяжелые альбомы с образцами. Он носил красивые брюки и пиджак – свою гордость и радость. Эту одежду он тщательно берег.

Когда ему позволяли бывать на фабрике, он всегда надевал что-то старое, хотя и перестал носить гетры из магазина для бедных. В неделю он зарабатывал три гульдена и 30 центов оставлял себе, а остальное отдавал матери. Мать позволяла ему покупать себе новые носки.

Вим был рад получить такую отличную работу. Джо зарабатывала в неделю всего 2,5 гульдена, а работать ей приходилось гораздо тяжелее. Она нашла место в доме профессора с семью детьми и чаще всего работала на кухне. Она готовила еду, убиралась и присматривала за детьми после уроков. Чистя картошку, она мечтала о том, как станет акушеркой и будет встречать младенцев в новом мире. Но крики детей быстро возвращали ее в суровую реальность. Мать оставляла ей двадцать пять центов из заработанного.

Когда Виму исполнилось шестнадцать, ему разрешили пойти в класс танцев. Он давно об этом мечтал и вычеркивал дни из старого школьного блокнота. Теперь каждую субботу он отправлялся на танцы с тем же пылом, что и на работу. Домой он часто возвращался с шоколадками и делился ими с братьями и сестрой. Шоколадки ему в карман совала одна из партнерш, чтобы заполучить его только для себя.

Свои романы он обсуждал с Джо. Между ними по-прежнему не было секретов, хотя она уже несколько месяцев с кем-то встречалась. Вим учил сестру новым танцам со своих уроков. Он терпеливо показывал ей новые шаги в гостиной, а Джо повторяла вслед за ним. Так они вдвоем учились танцам по цене одного.

Матери нравилось наблюдать за их воскресным ритуалом. Она гордилась своими детьми и была счастлива, что они избавились от Алозерия. Ей даже не приходилось быть строгой – дети отлично знали, что можно, а чего нельзя. Единственное, в чем она их поправляла, так это в амстердамском сленге.

– Скажи все на нормальном голландском, – тут же поправляла она.

После урока танцев с сестрой Вим, Хенк и мать шли в церковь, а Джо оставалась дома присматривать за Бертусом. Обычно Вим не слушал пастора. Он скользил взглядом по скамьям и проходам, где всегда сидели его партнерши по танцам и другие девушки. Большинство из них он знал хотя бы по именам. Когда их взгляды встречались, Вим обещающе улыбался. Он был всегда аккуратно и красиво одет и производил хорошее впечатление. Все считали его достойным и благочестивым юношей.

У них частенько стал бывать приятель Джо, Йоп Плуг. Чаще всего он приезжал по выходным, потому что жил довольно далеко, в городе Хорн во Фрисландии[1]. Джо познакомилась с ним на кухне профессорского дома, куда он доставлял продукты. Вместе со своим приятелем Гером Йоп закупал фрукты и овощи в деревнях к северу от Амстердама и доставлял их состоятельным горожанам на конной повозке. Виму этот парень нравился – он был исключительно честен и добр. Но он чувствовал, что постепенно теряет сестру. Впрочем, быстро позабыл об этом, потому что у него было достаточно собственных дел.

Перед ним открылась замечательная возможность. Десять лет он ходил в лавку мясника Адольфса. Он рос на глазах у мясника, и тот относился к нему по-доброму. Адольфс частенько отрезал ему лишний кусок колбасы, а то и давал мясо для семьи. Хотя теперь он жил в получасе ходьбы, Вим частенько заглядывал к мяснику поболтать и рассказать о матери.

На этот раз Адольфс попросил его задержаться, пока он не закроет лавку. Вим терпеливо ждал, гадая, что хочет сказать ему мясник.

– Тебе нравится работать на фабрике обоев, Вим? – спросил мясник, еще не сняв шапочку и белый фартук.

Вим стал рассказывать мяснику о своей работе, коллегах и поездках. Но Адольфс нетерпеливо перебил его:

– А ты никогда не думал о мясницкой лавке? Я хочу открыть вторую лавку, но сам не могу – мне нужен помощник. Тебе шестнадцать. Тебя еще многому надо учить, но я знаю, что ты трудолюбив и умен. На это уйдет несколько лет, но если ты станешь моим учеником, то скоро сможешь открыть свой магазин возле Остерпарка. Я тебе помогу. И со временем ты будешь зарабатывать со мной столько же, сколько на своей фабрике.

Вим просиял. Собственная лавка, мясницкая лавка, Адольфс готов ему помочь – эти слова звучали музыкой для его ушей.

– Мне нужно обсудить это с матерью, господин Адольфс, – сказал он. – Но большое спасибо за предложение.

– Да, конечно, поговори с матерью и скажи, что я загляну к ней рассказать о своих планах – о, прости, о наших планах.

Через два месяца, 1 марта 1939 года, Вим стал учеником Адольфса. Он сразу почувствовал себя как дома. Большинство покупателей он отлично знал. Начальник его был человеком строгим, но справедливым. Хотя приходилось нелегко, но Вим скоро стал зарабатывать на гульден больше, чем на фабрике. Детей у Адольфса не было, и к Виму он относился как к собственному сыну. Ему нравилось все объяснять и показывать своему ученику.

Как-то летним воскресеньем Адольфс пригласил Вима на свою лодку, чтобы показать центр Амстердама с воды. Вим был зачарован совершенно иным видом знакомого города. Выйдя на берег, он спросил у Адольфса о старых лодках, причаленных в ряд.

– Двадцать гульденов, и любая будет твоей, – ответил мясник. – Но тебе придется самому ее чинить.

– Я никогда не смогу себе этого позволить, – приуныл Вим.

– Знаешь что? Я одолжу тебе деньги. Без процентов. Будешь отдавать мне по гульдену в неделю.

* * *

Теперь по выходным Вим каждую свободную минуту посвящал своей лодке. Работал он на задворках конюшен пивоварни «Амстел». Здесь тягловых лошадей с мощными ногами чистили и готовили к поездкам по местным кафе. Вим частенько болтал с кучерами, которые забирали своих лошадей из конюшен. Иногда, когда поездка была короткой, ему позволяли прокатиться. Кучера были люди могучие, в кожаных фартуках, почти такие же крепкие, как их лошади. Такими они и должны были быть – ведь им предстояло вручную разгружать здоровенные бочки с пивом. В кафе на пол, туда, где тяжелая бочка соприкасалась с полом, подкладывали небольшую подушку, чтобы бочка не разбилась. Как только ее подключали к крану, кучеру и его временному помощнику наливали по небольшой кружке. Так Вим впервые попробовал пиво.

Четыре недели Вим все выходные драил шкуркой, законопачивал щели, красил и снова проходился шкуркой. И вот наконец лодка была готова. Старая лодка, покрытая отслаивающейся коричневой краской, превратилась в ярко-красную лодочку с гордой белой надписью: «ВИМ».

Дома все чаще говорили о возможной войне. Мать говорила, что Гитлеру нельзя доверять. И она не удивится, если Нидерланды станут его следующей жертвой. В апреле 1940 года немцы взяли Австрию, Чехословакию и Польшу.

За ужином Вим рассказывал услышанное в мясницкой лавке в Каттенбурге. Восемнадцатилетних мальчишек призывали одного за другим. Перед уходом матери покупали им хорошее мясо, и Вим точно знал, кого призвали в армию. С этими парнями он учился и бродил по улицам в поисках приключений. Многих он знал лучше, чем собственных братьев. И это его тревожило. Через год ему тоже будет восемнадцать. Мысль о том, что лавку и блестящее будущее ученика мясника придется сменить на армейскую форму, была для него ненавистна.

5

Война

Амстердам, 1940–1942 годы

Хотя Гитлер обещал уважать нейтралитет Нидерландов, 10 мая 1940 года нацисты вторглись на территорию страны. Обещание Гитлера оказалось пустыми словами. Крупный портовый город Роттердам, расположенный всего в 60 км южнее Амстердама, был стерт с лица земли, и через пять дней голландцы сдались. Первые месяцы оккупации Вим почти не заметил. Армия вермахта захватила Амстердам без тяжелых боев, и летом для Вима почти ничего не изменилось. Он целыми днями работал в лавке, потом шел домой. Все оставалось как прежде. Изменилось лишь одно: теперь мать всеми фибрами души ненавидела и проклинала немцев. Вим никогда не знал, что она на это способна. Случайно она обмолвилась, что в детские годы в Маастрихте постоянно общалась с немцами и довольно хорошо знала немецкий язык. Но больше она ничего не говорила – и Вим так и не знал, что же там произошло.

Впрочем, у семьи было достаточно еды. Кроме того, Вим частенько мог прихватить из лавки кусок мяса. Сахар и бобы выдавали по карточкам еще до войны, во время оккупации количество таких продуктов увеличилось. Сначала добавились кофе, чай и хлеб. Но начиная с сентября 1940 года все покупатели в Каттенбурге приходили к мяснику не только с деньгами, но еще и с карточками. Адольфс страшно злился и постоянно ворчал. Он был принципиально против «этих чертовых карточек» и ненавидел всю систему управления, что стояла за ними. Впрочем, сделать он ничего не мог, и приходилось мириться с тем, что есть.

В лавку часто заходили немецкие солдаты, разместившиеся в морском складе. Они приходили за мясом и не собирались предъявлять никакие карточки. Для них у Адольфса был специальный лист, где отмечались вид мяса и вес. И тут легко было смухлевать. Превратив тройку в восьмерку, Адольфс мог продать лишний фунт мяса постоянному покупателю, у которого по какой-то причине не хватало карточек. Одного из немцев Вим прозвал Бисмарком – имя этого прусского канцлера он запомнил еще из уроков истории. У солдата был такой же массивный нос и густые висячие усы, как и у его знаменитого соотечественника. Громовой голос этого немца раздавался в лавке не реже раза в неделю.

Вим, как и его мать и Адольфс, думал, что немцы в Нидерландах не задержатся и особого вреда не причинят. С одной стороны, мать искренне их ненавидела, но с другой – всегда говорила, что их восточные соседи «высшая раса, создавшая богатую культуру и отличающаяся хорошими манерами». И Вим матери верил.

Джо и Йоп поженились накануне войны. Они поселились в трех домах от квартиры Вима, на Твейде Остерпаркстраат. Отношения брата и сестры изменились, хотя жили они совсем рядом. Вим скучал по Джо и старался заглядывать к ней при любой возможности – не только по воскресеньям, но и в течение недели, когда доставлял мясо покупателям в этом районе и у него выдавалась свободная минутка.

В январе 1941 года у Джо родился сын Ринус. Вим не мог наглядеться на племянника. Он был готов не отрываясь смотреть, как Джо купает и кормит ребенка. Он заглядывал к ней поболтать, а потом садился на свой велосипед и отправлялся доставлять следующий заказ.

Жизнь текла как прежде: по рабочим дням Вим работал в лавке, субботними вечерами танцевал в школе Ван дер Линден, а по воскресеньям, если погода позволяла, плавал на своей лодке. Иногда он проводил свободное время в одиночестве, но чаще всего брал с собой девушку, с которой познакомился накануне. Девушки с радостью принимали его приглашения. Ему было семнадцать, и он наслаждался жизнью. Какое ему дело до этих немцев?

Сводный брат Вима Хенк из занозы в заднице превратился в мелкого преступника. Ему исполнилось тринадцать, и большую часть времени он бесцельно слонялся по улицам. Мать пыталась удерживать его после школы дома, чтобы он не влип в неприятности, но Хенк умело ускользал – окно и водосточная труба были ему в помощь. Он воровал по зову сердца и с каждым днем становился все хуже. Мать часто обсуждала эту проблему с Джо – она просто не знала, что делать. Но Джо была занята собственным малышом, а Вим никогда не был для Хенка авторитетом. Джо и Вим никогда не любили сводного брата и старались держаться от него подальше. У них хватало забот, чтобы думать еще о малолетнем преступнике, слоняющемся по улицам.

В Амстердаме практически у всех были еврейские друзья или знакомые: по школе, по работе или просто соседи. Вим никогда не задумывался об их еврействе – ему не было до этого никакого дела. Но со временем зловещие намерения немцев стали яснее. Все началось с увольнения всех евреев-чиновников, работавших на муниципалитет. Пострадали отцы нескольких приятелей Вима. Теперь они сидели дома, не получая никаких денег. Вим этого не понимал. Как немцы могут быть такими несправедливыми? Но вскоре оккупанты стали действовать еще более жестоко. На улицах начались беспорядки. Все началось в первые недели февраля, когда стали возникать стычки между членами Weerbaarheidsafdeling («Отдела жизнестойкости»), военизированного подразделения национал-социалистского движения (НСД) в Нидерландах, и вооруженными еврейскими группами.

Джо постоянно навещала свою подругу Эмму, которая жила в самом центре Еврейского квартала, и там она слышала, какие ужасные вещи творятся в городе. Это предвещало новые беспорядки. Однажды Джо не смогла побывать у Эммы, поскольку немцы оцепили весь квартал. Через неделю все повторилось – на сей раз из-за гибели члена НСД Хендрика Коота, который погиб в стычке с коммунистами. Теперь Джо приходилось показывать свои документы, чтобы навестить подругу. Сотни евреев были схвачены и увезены в неизвестном направлении. Через несколько дней, 25 февраля 1941 года, возникли яростные протесты против такой несправедливости. Члены коммунистической партии распространяли листовки с призывами к забастовке. Клич «ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА!» находил отклик не только в Амстердаме, но и по всей стране.

Через день все было кончено. Оккупанты жестоко подавили любые попытки сопротивления. И все же Вим гордился жителями своего города. Они попытались защитить своих еврейских друзей от этих немцев. Но через несколько месяцев облавы начались снова, и снова пропало множество евреев. Брат и сестра не могли этого не заметить.

– Йоп стоял у входной двери и смотрел, что происходит, – рассказывала Джо, – и тогда парень из НСД ударил его кулаком в лицо.

– Они хуже немцев, – вздохнул Вим. – Когда они входят в нашу лавку, я ухожу в подсобку и делаю вид, что их не вижу.

В январе 1942 года по всему городу появились небольшие таблички с надписью «Евреям вход воспрещен». Через неделю указом оккупационных властей евреям было предписано нашить на одежду желтую звезду. Это добром не кончится, твердила мать. Она оказалась недалека от истины, поскольку евреев с каждым днем загоняли в угол. В лавке мясника Вим слышал, что некоторые евреи ушли «в убежище». Сначала он не понимал смысла этого выражения, но, узнав об облавах, догадался, в чем дело.

В течение года оккупанты издали множество указов, предписывающих мужчинам в обязательном порядке отправляться на работу на германские предприятия – Arbeitseinsatz. Поначалу требовались только квалифицированные работники для металлургических предприятий, но в августе стали забирать и других. Адольфс волновался все сильнее.

– Скоро они и тебя загребут…

– Вряд ли, – пожал плечами Вим. – Я никогда не работал на фабриках. Если поставить меня перед станком, тот точно сломается.

– Я бы не был так уверен, от этих тварей всего можно ожидать. Поживем – увидим.

Хенка арестовали за ограбление кассы лавки зеленщика Весселса на углу Слойсстраат и Шинкелькаде. Весселс увидел, что происходит, в зеркале, поймал Хенка за воротник и вызвал полицию. Поскольку мальчишке было всего четырнадцать, в тюрьму его не отправили, но три месяца он должен был провести в Национальной исправительной колонии Де Крусберг в Дутинхеме, на востоке Нидерландов. Джо пришла утешить мать. Они сидели за кухонным столом, когда с работы вернулся Вим.

– Он просто ничему не учится, – сказала Джо. – Пусть хоть там его научат, что брать чужое нельзя.

– Я уже давно носила кошелек в кармане передника, – вздохнула мать. – Он никогда не мог пройти мимо, чтобы что-нибудь не стащить.

– А помнишь, накануне моей свадьбы? Мое дорогое постельное белье – я несколько лет экономила, чтобы купить его. Он все украл, а деньги прогулял. Я так и не смогла купить новое, и нам пришлось воспользоваться старым бельем родителей Йопа.

– Поеду его навестить, – вздохнула мать. – Нельзя же просто оставить его там без присмотра. Может быть, хоть это его чему-нибудь научит.

Начиная с июня 1942 года оккупанты стали постепенно ограничивать свободу передвижения обычных граждан. Вим порой все еще перевозил корзины мяса для Адольфса, но приходилось быть настороже, поскольку перевозить овощи больше не позволялось. Приятель зятя Вима, Гер, теперь лишь изредка приезжал в Амстердам из Цваага с местным урожаем. Это становилось слишком опасно.

Летом немцы конфисковали все двухколесные средства передвижения.

– Они называют это реквизицией – эти ублюдки просто украли наши велосипеды, – сквозь зубы ругался Адольфс.

Ему пришлось оформлять специальное разрешение на курьерский велосипед Вима. Через несколько дней он триумфально вернулся в лавку, размахивая пропуском. На какое-то время их велосипед оказался в безопасности, но Вим тревожился за собственный гоночный велосипед. Ездил он на нем в последний раз почти год назад. Он спрятал его в маленьком сарае, накрыл большим одеялом, а сверху поставил цветочные горшки.

6

Arbeitensatz (рабочее задание)

Амстердам, февраль 1943 года, –

Брунсвик, Германия, январь 1944 года

Как-то днем в лавку Адольфса вошли двое немецких солдат в сопровождении двух мужчин, с ног до головы одетых в черное. Вим заметил у них на рукавах красно-черную эмблему НСД и понял, что его ожидает. Прятаться было бессмысленно – его уже заметили. Первым заговорил старший из НСД.

– Чем здесь занимается этот парень?

– Это мой ученик, – ответил Адольфс. – В следующем году он открывает собственную мясную лавку возле Остерпарка.

– Разве вам не известно, что все мужчины в возрасте от 18 до 35 лет должны зарегистрироваться в службе занятости и работать на Великий Германский рейх?

– Когда вышел этот указ, он все сделал, как положено. В его документах отмечено, что он необходим мне для работы.

– Необходим? Это решать нам. И что же делает его таким необходимым? В его обязанностях нет ничего особенного! Что такого он делает, чего ты не можешь сделать сам?

– Я не могу все делать сам. Он мне помогает и поддерживает. Кроме того, он уже заканчивает обучение на мясника. У него отлично получается.

Адольфс изо всех сил пытался скрыть ярость, но подрагивающие уголки губ его выдавали.

Заговорил младший из НСД:

– Согласно моему списку он живет с матерью и двумя братьями на Твейде Остерпаркстраат, и его мать получает пособие. Все очень просто. Он уже давно должен был работать в Германии. Тебе он не нужен – Великий Германский рейх нуждается в нем сильнее. Если его мать хочет и дальше получать пособие, он будет немедленно мобилизован после получения письменного приказа. Повестка будет доставлена ему домой.

– Но мне без него не обойтись! Мясная лавка – это тяжелый труд. Может быть, вы этого не понимаете, но мне одному не справиться.

– Адольфс, все решено: он отправится на работы в Германию!

НСДшники кивнули немецким солдатам, которые молча ждали у дверей. Они развернулись и вышли из лавки.

– И что же теперь, господин Адольфс? – прошептал Вим.

Мясник покачал головой, не зная, что сказать. Какое-то время они оба молчали.

– Боюсь, у тебя нет выбора… По крайней мере, если твоя мать хочет и дальше получать пособие.

Вим тяжело вздохнул. Он знал, что матери нужны деньги, и понимал последствия. Вечером мать никак не могла успокоиться. Вим изо всех сил пытался ее утешить.

– У меня будет комната и пансион. И я смогу экономить деньги и присылать вам.

Он знал, что его друзья, которые уже работали в Германии, присылали домой спокойные письма, иногда даже с деньгами. Впрочем, его слова не возымели на мать никакого действия.

Все протянулось дольше, чем он ожидал. Но через три недели этот момент наступил, и на коврик у двери легла повестка. Виму отводилось пять дней на то, чтобы подать заявление на получение паспорта в Государственном регистре. Получив паспорт, он должен был явиться в здание Атланты, напротив парка Лейдсебосе. Теперь ничто не могло уберечь его от отправки в Германию. Еще чуть-чуть, и все останется позади: мать, братья, сестра… Мясник… И Сиска…

С ней он познакомился лишь несколько недель назад, но она казалась ему невероятно красивой и привлекательной. Она была на год его младше – девятнадцать лет – и жила на Ньиве-Лелиестраат в квартале Йордан, чуть западнее центра города. Вима всегда тянуло к юным блондинкам, но при первой встрече им так хорошо танцевалось друг с другом, что только в кафе после танцев Вим понял, что у Сиски темно-русые волосы, красивыми волнами лежащие на плечах. И прекрасные карие глаза. Может быть, бабочки в его животе и не запорхали, но он точно знал, что она очень красива.

В воскресенье 21 февраля 1943 года в восемь утра на трамвайной остановке Вим поцеловал мать и Джо и крепко обнял Сиску. Она не хотела его отпускать. Вим потрепал Бертуса по голове. Хенк так и не появился.

Вим взвалил на плечо вещмешок со своим скромным барахлишком и сел в трамвай, который шел на Лейдсепляйн. Трамвай медленно тронулся. Вим замахал родным, и через полминуты они скрылись из виду. Он высунулся из окна, но больше их не увидел… И ничего не увидел… Мозг не фиксировал увиденное. «Германия, – эхом отдавалось у него в ушах. – Германия». Он никогда там не был и теперь страшно нервничал.

В службе занятости пришлось десять минут ждать, пока в руки ему не сунули пакет с документами. Он расписался в получении и вытащил небольшую желтую карточку с надписью «Брунсвик» и адресом. Вим никогда не слышал об этом месте. Клерк дал ему подробные инструкции – все остальное прояснится по дороге. Он должен явиться на Центральный вокзал. Там будут собирать молодых мужчин, каждый из которых направлялся в разные точки того, что германские солдаты частенько меланхолично называли die Heimat – «Родина». Расспросив окружающих, Вим понял, что ему нужно еще целый час ждать своего поезда. На платформе становилось все более многолюдно, и это немного успокоило Вима. Если они едут такой большой группой, то все, наверное, организовано неплохо.

На каждой остановке в поезд садились новые люди, чаще всего молодые, но были и мужчины за тридцать. У всех было одно общее: лица оставались напряженными. Расставаться с семьями и близкими было нелегко, да и будущее представлялось неопределенным. Вим искал тех, кто тоже направлялся в Брунсвик, но безуспешно. Туда отправили его одного.

Через несколько часов поезд остановился в немецком городе Ганновер. Вим показал кондуктору свою карточку, и тот дал понять, что ему следует остаться в поезде, как и еще нескольким голландцам. Чуть позже поезд тронулся. Вид за окном не разочаровал Вима. Пейзаж мало чем отличался от окрестностей Амстердама. Зелень, поля, маленькие деревушки – но много разбомбленных домов и заводов.

Ближе к вечеру поезд остановился на центральном вокзале Брунсвика. Вим взял свой вещмешок, вышел и нервно огляделся вокруг. Поможет ли ему кто-нибудь? Захочет ли кто-то помочь ему в этой стране, которая ведет войну? С потоком людей он направился к лестнице, надеясь, что это выход. Пройдя метров тридцать, он увидел девушку лет двадцати пяти. Она была довольно легко одета для зимы и на первый взгляд казалась не особенно симпатичной. Он направился к ней со своей самой неотразимой улыбкой, остановился примерно в метре и показал свою карточку. Девушка подняла глаза и улыбнулась в ответ.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она по-немецки.

Вим ни слова не понял, но она уже прочла его карточку.

– А, голландец, – сказала она и потянула Вима за рукав.

Они прошли под путями и вышли перед большим зданием вокзала. Не говоря ни слова, девушка подвела Вима к трамвайной остановке.

– Ждать здесь, понял? – сказала она.

Вим понял. Он указал правой рукой вниз.

– Ждать здесь, – повторил он.

Девушка по-дружески посмотрела на него, пожала ему руку и пошла назад к вокзалу.

– Спасибо большое, малышка! – крикнул он ей вслед по-голландски, но она не обернулась.

На какое-то время Вим позабыл о Сиске, и настроение его резко изменилось. Похоже, Германия неплохая страна. Вот только устрашающие флаги со свастикой на здании вокзала его терзали. Он почти двадцать минут пытался понять, что же ему делать. Солнце пекло голову так сильно, что он вытащил из мешка шапку. Тут подошел трамвай. Он показал кондуктору свою карточку, тот прочитал и вернул ее назад.

– Залезай, – сказал он по-голландски, – я сейчас вернусь.

Вим изумленно посмотрел на него, вошел в трамвай и стал искать место. Через пару минут к нему подошел кондуктор:

– Сейчас у меня нет времени, но тебе нужно ехать до конечной, а там я тебе все объясню. Не бойся, я тебе помогу.

Вим поблагодарил кондуктора и немного расслабился. Скоро глаза его закрылись. Во сне он видел, как идет под руку с той девушкой с вокзала. Вокруг поля, коровы, а в руке у него корзинка для пикника, а не вещмешок.

– Ты сходишь или собираешься здесь заночевать? – раздался громкий окрик.

Вим открыл глаза и затряс головой.

– Нет, нет, я схожу! Я иду с вами!

Он судорожно схватил свои вещи и вслед за кондуктором вышел к скамье на оживленной улице.

– Меня зовут Йохан, – сказал кондуктор. – Я приехал сюда работать четыре года назад, и у меня все получилось. Дома я целый год был без работы. Мне повезло, что я наконец нашел место.

Вим представился и снова показал свою карточку.

– Да, я такие уже видел. У всех, кто прибывает из Нидерландов, есть такие. Но тогда тебя отправят в Lager – и это тебе не понравится.

Вим непонимающе посмотрел на него.

– Я тебе потом объясню. Пошли со мной. Я живу в десяти минутах отсюда, в центре города у хорошей женщины. Думаю, у нее есть свободная комната – я давно не видел француза, который жил здесь раньше. А завтра тебе нужно зарегистрироваться в трамвайной компании – ее называют Strassenbahn, – там наверняка есть работа. Ты сам быстро во всем разберешься.

Они шли, и Йохан рассказывал Виму про город. Красивые фасады, высокие дома, теплая и уютная атмосфера города очаровали Вима. Примерно через десять минут они остановились перед высоким старым домом 6 по Штехерштрассе со множеством небольших окон на фасаде. Йохан достал ключ и открыл дверь. В доме он представил Вима фрау Баслинг, у которой действительно оказалась свободная комната. Вим просиял: пока все шло лучше, чем он себе представлял. Йохан все переводил. Вим понял, что может остаться, пока будет платить за жилье – пять рейхсмарок в неделю. Вим вопросительно посмотрел на Йохана, тот знаком показал, что все нормально, и Вим получил ключ.

Было уже почти девять вечера. Глаза у Вима горели от усталости. Фрау Баслинг провела его в комнату. Пришлось подняться по винтовой лестнице на два этажа. Комната его располагалась в конце небольшого коридора. Комната была невелика, но ему нужно-то было всего кровать, стул и шкаф. В доме было довольно тепло, но тесновато. Вим распахнул окно и рухнул на кровать. Он устал, но был доволен. Через несколько минут ему уже снова виделась девушка, корзинка для пикника и куда более приятные вещи.

На следующее утро Вим поднялся довольно бодрым и плотно позавтракал (он надеялся, что завтрак входит в цену комнаты). Пройдя примерно два километра, на углу широкой улицы он увидел большое здание, куда въезжали и откуда выезжали трамваи. Именно так ему все и описывал голландский кондуктор. Он показал охраннику документы, и тот вежливо направил его дальше. На улицу Вим вышел примерно через час. У него уже была работа. «Arbeit bei der Strassenbahn».

– Работа в трамвайной компании, – сказал ему пожилой мужчина, заполнив кучу документов.

Вим подписал контракт и даже кое-что понял. «7:30 Uhr» – похоже, это начало рабочего дня. «30 Reichsmark» – наверное, это зарплата в неделю. Вечером он показал бумаги Йохану, и тот объяснил ему самое главное. Его обучат работе по металлу, а потом он будет работать на заводе, где производят запчасти и ремонтируют трамваи. Действительно, получать он будет 30 рейхсмарок в неделю. К удивлению Вима, его еще и обедом обеспечат. Пока все было неплохо. Его не направили на военный завод и дали время на обучение. Если он будет экономить, то сможет регулярно отправлять деньги матери.

Для Йохана неожиданное появление молодого соотечественника стало приятной неожиданностью. Он был полностью предоставлен сам себе, и, кроме работы, ему было нечем заняться. И он сделал все, чтобы Вим освоился на новом месте. Через несколько недель Вим уже достаточно сносно говорил по-немецки, чтобы его понимали. Когда он терялся в городе, то просто подходил к кому-то и спрашивал дорогу. Каждый день он узнавал что-то новое о бытовой жизни Германии.

Офис трамвайной компании находился там же, где и депо. Два здания разделял проход шириной метров двадцать. В другом здании из красного кирпича на бетонном полу стояли огромные верстаки. Через каждые несколько метров в стене имелись небольшие окна. По утрам, когда свет еще не горел, разглядеть что-то было трудно. Вим еще только учился новой работе и выполнял небольшие поручения под наблюдением опытного работника. На его верстаке лежали бумаги. Закончив очередное поручение, Вим делал отметку в списке. Так он научился работать с металлом.

Начальником его был немец лет сорока и довольно больного вида. Он был болезненно полным, с пепельно-серым лицом. Весь день он кашлял и задыхался от самого легкого движения, но настроен был вполне по-дружески и объяснял Виму все необходимое. Вим называл его Босс и так никогда и не узнал его настоящего имени. Начальник говорил, что ход войны его беспокоит. Все больше немецких рабочих призывают на воинскую службу, а его единственной защитой является слабое здоровье.

Вим жалел начальника. Тот уже двенадцать лет занимался не самой полезной для здоровья работой и все же гордился своей компанией. За первые месяцы он рассказал Виму, что в Брунсвике не меньше 36 километров рельсов, 95 трамвайных двигателей и 78 трамваев – и за всем этим нужно следить, потому что за год трамваи перевозят 18 миллионов пассажиров. Начальник часто повторял эти цифры, и Вим их запомнил. Когда он шел по городу и видел проезжавшие мимо желтые трамваи с зелеными полосами и яркими фарами, его переполняла гордость. Ведь это и благодаря ему они ездят по городу.

Пока что у него все было неплохо – в сравнении с нищей жизнью на Каттенбурге.

Через пару недель Вим уже овладел основными навыками. Он решил сделать запасной ключ от своей комнаты, взял стальную пластину и начал обтачивать ее, пока не получил заготовку ключа. Работа заняла несколько недель, и начальник не возражал, поскольку знал, где Вим находится и чем занят.

Виму выделили собственный верстак и дали первую настоящую работу: он обследовал и при необходимости чинил удерживающую систему на металлической дуге, которая соприкасалась с электрическими проводами. Нечто вроде металлического шкива прижимало дугу к проводу, как только контакт терялся. Большинство систем оказывались вполне нормальными, и Вим откладывал их в сторону, а потом переходил к следующей. Он мог работать в собственном темпе, лишь бы в деревянном ящике с деталями для контроля не накапливалось их слишком много.

Почти каждый день он ходил в большое депо, где работали люди всех национальностей. Молодые польки и русские целыми днями бродили с тяжелыми ведрами, тряпками и швабрами. Они мыли трамваи снаружи и изнутри. Там же работали десять французских солдат – они черной краской красили днища трамваев. Работали они предельно медленно и при любой возможности старались на пару часов ускользнуть. Вим понимал, что это военнопленные, но они могли свободно перемещаться не только по депо, но и по окрестностям. Они носили собственную форму, но на спине была пришита большая цветная полоса. За ними наблюдал надсмотрщик-бельгиец. Этот человек симпатизировал нацистам и добровольно отправился на работу в страну своей мечты. С ним работали две его дочери – уборщицами. Вроде бы они не делали ничего плохого, но, учитывая их настроения, Вим старался держаться от них подальше.

Он старался аккуратно писать матери и Джо. Он писал, что у него все хорошо и о нем можно не беспокоиться. Мать отвечала, что получила его деньги, но он должен хорошо питаться и тепло одеваться – ведь приближается осень. Это письмо Вима развеселило – мама всегда остается мамой.

Он написал и Сиске – писал, что получил другую работу, чуть тяжелее той, что он занимался первые месяцы. Теперь он занимался металлическими колпаками, которые закрывали колеса трамваев и уберегали пассажиров от травм. Начальник обучил его работе с автогеном и отливке металлических деталей. Вим переливал расплавленный металл в бронзовый чан, а затем в форму. Затем ему нужно было залудить металл, прежде чем формировать шов. В процессе работы выделялись газы – вряд ли они были полезны для здоровья. Полуфабрикаты Вим отправлял в мастерскую, где в них прорезали желобки для масла и использовали в дальнейшей работе.

Хотя Вим работал усердно, при любой возможности он старался ускользнуть – в конце концов, он же работал на немцев. К этому времени он познакомился со многими работниками и отлично знал, где можно поболтать и укрыться утром или днем, не привлекая особого внимания.

Наступила осень. Вим жил и работал в Брунсвике уже шесть месяцев и начинал чувствовать, что вторую половину года ему не продержаться. Он замечал это в мелочах. Люди становились раздражительными, нервными и вели себя по-другому. Купить лишний кусок мяса у мясника стало труднее. Проходя по мастерской и депо, Вим чувствовал на себе взгляды немцев.

Перед Рождеством он написал матери, Джо и Сиске поздравительное письмо. Тревожить их он не хотел, поэтому об изменившейся атмосфере писать не стал. «Я получаю деньги за легкую работу, – писал он. – Мне вполне хватает на еду». По сути, это не было ложью – но чутье Вима не подвело.

В середине декабря 1943 года власти Брунсвика приняли радикальные меры: всех иностранцев перевели в Lager. Легкие бараки, о которых предупреждал Вима Йохан, находились в чистом поле, неподалеку от вокзала. Вим простился с хозяйкой, но Йохан решил сначала сам все разведать. Он уже давно жил в Германии и не думал, что все будет так плохо.

Вима вместе с тремя другими голландцами отправили в деревянный барак, расположенный в дальнем конце поля. Барак напомнил Виму маленькую деревянную хижину, каких было много в Амстердаме, – любимое место бойскаутов. За такое жилье из зарплаты Вима вычитали пять рейхсмарок. Конечно, в сравнении с уютной комнатой у прежней хозяйки такое жилье и одной марки не стоило.

Каждый вечер Вим проводил в центре города, чтобы как можно меньше времени проводить в обществе четверых своих соседей в крохотном помещении. Прошло всего несколько недель, и он бараки возненавидел, но руки у него были связаны. Рождество пришлось отмечать в лагере вместе с парнями со всех концов Нидерландов, и они постарались устроить себе настоящий праздник.

В январе 1944 года союзники стали усиленно бомбить немецкие города с целью полного уничтожения гражданского населения. Даже Брунсвик не избежал налетов. Начальник Вима страшно боялся, что целью бомбардировок может стать депо. Чтобы все трамваи не были уничтожены разом, при звуках воздушной тревоги их выводили из депо и как можно быстрее отправляли в город. Виму пришлось пройти ускоренный курс обучения на водителя трамвая.

В депо ввели специальную ночную смену, обязательную для всех в добавление к обычной работе. По ночам все дежурили по очереди. Шестеро дежурных спали в бетонном бункере с минимальными удобствами – лишь несколько матрасов, брошенных прямо на пол. Если повезет, удавалось проспать всю ночь, но чаще приходилось, рискуя жизнью, выводить трамваи в безопасное место. Если ночных налетов было несколько, рабочим иногда давали выходной, чтобы оправиться от шока и выспаться.

Несмотря на нарастающее напряжение, работа Виму почти что нравилась. Когда звучала сирена, он вскакивал в трамвай и гнал его в темноту по путям. Искры летели от проводов, словно те горели. Начальник каждый раз устраивал ему выговор – ведь подобная езда могла стать ориентиром для самолетов противника.

В бараках, конечно же, постоянно обсуждали ход войны. Они не знали, чему верить, поскольку немцы постоянно говорили разное. Иногда удавалось услышать по радио что-то другое. Но и это не улучшало настроения. Вим чувствовал, что у него все меньше свободы. Как-то он разговорился с одним из своих приятелей по бараку, Клаасом ван Дорном. Клаас вырос близ Роттердама, ему тоже было чуть за двадцать. Он был единственным человеком, с которым Вим открыто говорил о своих тревогах и планах.

Иногда Клаас заговорщически посматривал на Вима.

– Я здесь надолго не задержусь, – уже несколько раз говорил он.

Поначалу Вим считал это пустыми разговорами, но, услышав последние новости о войне, он решил как-нибудь серьезно поговорить с приятелем.

Начальник Вима сидел перед ним. Руки у него дрожали. Сколько Вим его помнил, у того всегда было серое лицо с глубокими морщинами. Но сейчас начальник походил на смертельно бледного зомби. Газы расплавленного олова оказали на него губительное влияние, но дело было не только в этом. Ему сообщили, что его вот-вот отправят на жуткий Восточный фронт. Сначала в учебную часть, а потом на фронт, сражаться с русскими.

Виму было его жаль. В таком состоянии этот человек представлял больше опасности для своих сослуживцев, чем для любого хорошо обученного русского солдата – и явный нервный срыв никак не улучшал ситуацию.

– Когда я уйду… – начал тот, и голос его дрогнул, но он быстро собрался с силами. – Когда я уйду, Вим, ты меня заменишь.

Вим почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он на такое не рассчитывал. Это означало, что теперь ему придется принимать участие в производственном процессе и дышать ядовитыми газами целый день.

Вим посмотрел на начальника и, не сдержавшись, выпалил:

– Das ist grosse Scheisse. Вот чертово дерьмо!

Начальник кивнул:

– Dieser ganze Krieg ist ja grosse Scheisse. Вся эта война чертово дерьмо.

7

Бегство

Брунсвик – Амстердам, январь 1944 года

– Знаешь, что, Клаас? Они следят за мной, – сказал Вим.

– Что ты говоришь? Кто за тобой следит? – удивился Клаас.

– Начальство. Они уже давно присматривались ко мне, но с тех пор как ушел мой начальник, я в этом уверен. На работе за мной постоянно ходят. Я никуда не могу отойти незамеченным. Когда хочу пойти в депо, охранник спрашивает, куда я направляюсь.

Они сидели в углу своего плохо освещенного барака у самодельного стола на старых стульях. Стол они сколотили из двух козел и досок, а стулья стащили из депо, чтобы хоть немного отдыхать вечерами. Вим обычно здесь не засиживался, предпочитая гулять по городу, но сейчас он хотел поговорить с Клаасом наедине.

Плохие известия от начальника не вселяли оптимизма. Кроме того, его предупредил Вилли, тот старик, который помогал ему заполнять документы сразу по приезде. Вилли симпатизировал Виму. Раз в неделю они пили вместе чай в его маленьком кабинете. Вилли сказал Виму, что его имя включено в список тех, за которыми нужно пристально следить – и на работе, и вне ее. У Вима упало сердце – предчувствие его не обмануло. Вилли не знал, почему за ним следят. Или не хотел знать.

– Клаас, – сказал Вим, – ты говорил, что надолго здесь не задержишься. Ты хотел сбежать?

Клаас молча кивнул.

– Я хочу вернуться в Нидерланды, – сказал Вим. – Я здесь больше не выдержу. Меня здесь все давит. Все неправильно.

Клаас по-прежнему молчал и смотрел прямо на Вима. А потом он поднялся, подошел к своей кровати, вытащил из мешка с вещами маленькую книжечку и протянул Виму. На серой обложке красовался германский орел, держащий в когтях свастику. Вверху было написано «ГЕРМАНСКИЙ РЕЙХ», внизу, под свастикой: «ПРОПУСК». Вим изумленно посмотрел на Клааса.

– Так ты немец?

Клаас тихо хохотнул.

– Нет, моя мать немка. Ее семья переехала в Нидерланды тридцать лет назад, а потом она вышла замуж за моего отца, коренного жителя Роттердама. Но благодаря ей я смог подать прошение о германском пропуске. Я это и сделал в самом начале войны – так, на всякий случай. Об этом никто не знает. Ты первый, кому я это показал. С этим пропуском я могу отправиться в Нидерланды. А тебе придется испытывать судьбу.

– Надо убираться отсюда как можно быстрее. – Вим отлично понимал, какому риску подвергается. – У меня есть идея. Через два дня мы будем в ночной смене. Скорее всего, на следующий день нам дадут выходной, чтобы отоспаться. И тогда у нас будет целый день, чтобы убраться подальше. Наше отсутствие заметят только в начале следующей ночной смены, а к этому времени мы уже будем в Нидерландах.

Клаас план одобрил.

Через три дня Вим и Клаас сидели друг напротив друга в вагоне третьего класса в поезде на Ганновер.

Билеты они купили без проблем. С кассиром разговаривал Клаас, но его пропуск даже не потребовался. В 8:11 они сели на поезд и двинулись на запад, к дому. Они договорились почти не разговаривать в пути, чтобы никто не догадался, что они голландцы. Двигаться они собирались через Дортмунд и Эссен на Дуйсбург, а там пересесть в поезд на Эммерих, практически на границе. Через Бентхайм Вим ехать не хотел, хотя это был самый быстрый путь – 90 километров к северу. Если их хватятся, то немцы будут поджидать их именно там.

Пока они плохо представляли, как будут пересекать границу. Границу наверняка хорошо охраняют, поэтому они хотели забраться на грузовой корабль близ голландской деревушки Лобит и плыть на нем по Рейну.

В поезде было много солдат, но Вим и Клаас вели себя как совершенно обычные пассажиры и их никто не остановил. Всю дорогу Вим видел следы бомбардировок союзной авиации. Особенно сильно пострадали города. В Дортмунде разрушенных домов оказалось гораздо больше, чем в Брунсвике. Похоже, здесь царил настоящий ад.

В Эммерих поезд прибыл днем. Вим и Клаас сошли и спросили у пожилой женщины, как пройти к Рейну. По их расчетам, до порта должно было быть пять километров. Они пошли по главной дороге – там на них никто не обратил бы внимания. Мимо них проезжали машины и велосипедисты, шли прохожие. Когда кто-то с ними здоровался, они отвечали жестами.

Примерно через час они поднялись на небольшой холм и наконец-то увидели реку, которая протянулась перед ними как длинная лента, изгибами уходящая за горизонт. Они находились в пятистах метрах от Рейна, когда заметили приближающийся патруль и быстро спрятались в кустах. К величайшему их облегчению, солдаты, не нарушая строя, прошли мимо. Вим и Клаас двинулись дальше под прикрытием деревьев и зарослей. Подмораживало, дул холодный восточный ветер, но Вим не чувствовал холода из-за выброса адреналина. Минут десять они шли по замерзшей земле, иногда по щиколотку проваливаясь в жидкую грязь. И тут перед ними оказалась двухметровая стена с колючей проволокой наверху. Стена отделяла их от доков.

Они остановились и оценили ситуацию. В нескольких сотнях метров справа они увидели четыре баржи. Нужно было как-то добраться до одной из них, но баржи охраняли не меньше трех солдат. Стена тянулась прямо по полю, отделявшему их от барж. Вим и Клаас переглянулись и поняли расклад.

– Может быть, с другой стороны охрана не такая многочисленная, – шепнул Вим.

Они еще полчаса пробирались по пустым полям, перепрыгнули не меньше семи канав и снова подошли к стене. Они ее попросту обошли. Теперь баржи находились слева от них, но положение ничуть не улучшилось. Напротив: отсюда им был виден большой собачий питомник, рядом с которым курили двое солдат. Раньше они их заметить не могли. Судя по всему, миссия оказалась невыполнимой. Вим и Клаас, не говоря ни слова, разочарованно повернули назад.

Снова оказавшись на дороге, они уселись на валунах, где их не видно было за зарослями. Нидерланды были совсем близко, но в то же время очень далеко. Доедая последние бутерброды, они обсуждали план действий. Другого выхода не оставалось – только Бентхайм со всеми вытекающими из этого рисками. На работе их хватились бы только вечером, так что время у них еще было – хотя рассиживаться было некогда.

Клаас снова отправился за билетами, и снова никаких проблем, хотя пропуск пришлось показать. Беря деньги, кассир в Эммерихе дружески ему улыбнулся. Зажав в руке два билета, Клаас подмигнул приятелю, и они вместе вышли на небольшую платформу. Меньше чем через полчаса они уже ехали в Дуйсбург, а там пересели в поезд на Мюнстер, где предстояла еще одна пересадка на Бентхайм.

В Мюнстере возникли проблемы. Поезд стоял на платформе подозрительно долго. Когда Вим начал тревожиться, сдвижная дверь открылась, и перед ними появились два немецких солдата. У Вима и Клааса не было даже возможности испугаться и полезть за документами. Через десять секунд их под руки вывели из вагона, и они оказались на платформе в небольшой группе мужчин. Все были иностранцами. Вим слышал английскую, французскую и голландскую речь. Командовал один из солдат, – судя по нашивкам, чин его был выше. Он по очереди допрашивал задержанных, откуда они и с какой целью путешествуют. Восьмерых после допроса увели в неизвестном направлении.

Настала их очередь. Они повторили историю, которую вызубрили наизусть: в Брунсвике их разбомбили, и они потеряли все свои вещи. А теперь они направляются к семьям, которые ждут их на границе. Там они получат новую одежду и вещи и вернутся в Брунсвик. Оба говорили так убедительно, что даже сами начали в это верить. Немец явно сомневался. Клаас протянул ему свой паспорт. Солдат серьезно пролистал документ, а потом дал знак подчиненным.

– Nach Bentheim, – сказал он, указывая на Клааса и Вима. – На Бентхайм.

Те бросились за своими мешками.

Они уселись в том же купе, откуда их выводили, и по-дружески кивнули другим пассажирам. Было холодно, но Вим чувствовал, как по шее течет пот. Через несколько минут поезд тронулся, и через час они уже выходили в Бентхайме.

Они шли по платформе, словно это было самым обычным делом, и судорожно высматривали поезд на Арнем в Нидерландах. Солнце уже садилось, и им пришлось уйти с вокзала вместе с другими пассажирами.

– Подождем до темноты, – сказал Вим. – А потом залезем в какой-нибудь торговый поезд.

Он указал на вагоны, стоявшие по другую сторону вокзала.

– Хорошо, – кивнул Клаас. – Но давай отойдем чуть подальше, чтобы залезть в вагон, пока поезд идет еще медленно. Тогда нас не заметят с вокзала.

Первый товарняк они пропустили, внимательно за ним наблюдая.

– В следующий прыгаем, – прошептал Клаас.

– Хорошо. Ты первый, а я за тобой.

Вдали показался тяжелый локомотив. Они услышали его еще издалека и вскоре увидели луч света в ночном воздухе. В поезде было около тридцати вагонов. Когда половина вагонов пронеслась мимо них, они вылезли из своего убежища и побежали по насыпи к путям. Когда осталось всего три вагона, Клаас схватился за ручку. Ему удалось поставить ногу на порог, подтянуться изо всех сил и прижаться грудью к стенке вагона. Тогда Вим видел своего друга в последний раз. Он бежал изо всех сил и почти поравнялся с последним вагоном. Уже готовясь ухватиться за ручку, он поскользнулся на замерзших камнях и рухнул на землю.

Минуту он не шевелился. Лежа на животе, он поднял голову и увидел, как поезд скрылся в темноте. Он все еще слышал звук локомотива и чувствовал ритмичное подрагивание рельсов – всего в полуметре от собственной головы. Он понял, как ему повезло, что он пытался забраться в последний вагон.

Вим вернулся на вокзал. Он снова был один. Положиться было не на кого. Клаас, наверное, спрятался между двумя вагонами, как они договаривались. Может быть, он уже в Нидерландах. Нужно следовать за ним как можно быстрее, пока не объявили тревогу. Прыгать в движущийся поезд у него не получилось, и он попробовал забраться на крышу стоящего вагона. Он выжидал полчаса, пока на вокзале не появился пассажирский поезд. На первом вагоне было написано «Арнем». То, что нужно. Он забрался под стоящий рядом товарняк и принялся ждать. Когда все стало ясно, он побежал к последнему вагону стоящего поезда, где была небольшая площадка. По узкой лесенке Вим забрался на покатую крышу вагона, прополз метров десять и спрятался за вентиляционной трубой.

Поезд медленно набирал скорость, но примерно через пятьдесят метров снова остановился. Неожиданно все вокруг осветилось. Он огляделся и с ужасом обнаружил, что стоит прямо под вокзальным фонарем. Фонарь светил тускло, но все же давал слишком много света, и Вим быстро прополз еще несколько метров в более темное место. Через четверть часа он услышал, как кондуктор кричит:

– Поезд на Арнем отправляется!

Вим вздохнул с облегчением. Поезд медленно тронулся, и Вим почувствовал, как ветер раздувает его волосы. Казалось, его ласкает сама свобода, но радоваться было рано. Повернуться он побоялся и медленно пополз задом, к вентиляционной трубе, где можно было укрыться от ветра и ухватиться за трубу обеими руками. Вскоре он потерял все свои вещи – а вместе с ними и чувство времени. Только увидев на одной из станций табличку «Хенгело», он окончательно понял, что уже в Нидерландах.

Сразу за Хенгело, когда поезд еще набирал скорость, Вим спустился по той же лесенке и подошел к двери купе. Он вошел и поздоровался с четырьмя пассажирами.

– В моем купе страшно холодно, – сказал он, – а я там один. Я подумал, а не присоединиться ли к вам.

Пассажиры смотрели на него с изумлением. Вим даже не подумал, что грязная одежда и разбитое лицо могут сыграть с ним злую шутку. Он умолк и спокойно присел на скамью.

В Арнеме он пересел на поезд в Утрехт. Пока все шло гладко. Никаких проверок – почти слишком хорошо, чтобы быть правдой. В Утрехте предстояла последняя пересадка на Амстердам – и он будет дома.

В Утрехте все оказалось гораздо хуже. На вокзале Вим заметил, что немецкие солдаты ожидают пассажиров для проверки. Он не стал мешкать, открыл дверь с другой стороны вагона, осмотрелся и, никого не увидев, спустился на пути и пошел к дальней платформе. Поезд на Амстердам, о котором он так мечтал, прибыл довольно скоро, хотя, чтобы добраться до него, Виму пришлось пролезть под другим стоящим поездом. Он проскользнул в купе и забился в угол. Сердце его отчаянно билось, но документы никто не проверял. Вскоре поезд тронулся. Так он выехал из Утрехта.

* * *

Примерно через полчаса он увидел заветную табличку «Центральный вокзал Амстердама». Комендантский час давно наступил. Вокруг царила непроглядная темнота. Хорошо, что этот район Вим знал как свои пять пальцев. Он был так счастлив, выходя с Центрального вокзала, что неосторожно наткнулся на молодую девушку. Извинившись, он спросил, куда ей нужно.

– Восточный Амстердам, – ответила она.

Вим предложил ее проводить. Трамваи уже не ходили, а ему нужно было в ту же сторону. Они вместе направились к центру города.

И вдруг непонятно откуда появились два немецких солдата.

– Вы вместе?

– Нет, мы не знаем друг друга, – честно ответил Вим.

Слова вылетели из его рта автоматически, прежде чем он успел их обдумать. В мозгу оставалась единственная мысль: меня поймали!

– Тогда ты уходи, – сказал один из солдат и оттолкнул Вима.

Похоже, солдат больше заинтересовала симпатичная девушка, чем проверка документов Вима. Естественно, Вим мгновенно ретировался.

Домой он вернулся около полуночи. Будить мать Вим не хотел, поэтому постучался к сестре. Джо приоткрыла дверь и с изумлением уставилась на брата. Он был страшно грязным, одежда и обувь покрыты грязью и пылью, но ей не было до этого дела. Она бросилась ему в объятия, утирая слезы правой рукой, и сразу же втянула Вима в дом. Той ночью он спал на диване в гостиной.

8

Похоронен заживо

Цвааг и Баарсдорпермер, Нидерланды,

январь-июль 1944 года

На следующий день рано утром на кухне Джо собрались Вим, Джо, ее муж Йоп и их мать. На коленях Джо сидел двухлетний Ринус, плутовато посматривая на Вима. Джо утром сбегала к матери и привела ее к себе. Мать уже три раза кидалась обнимать Вима. Такие проявления любви его удивили – даже в детстве мать не особо баловала его объятиями и поцелуями.

Йоп засыпал Вима вопросами. Он хотел знать о его жизни в Брунсвике абсолютно все. Как дела в Германии? Как немцы переживают войну? Известно ли Виму что-то особое? Вим терпеливо рассказал все, что знал, не забывая про бутерброд с беконом и эрзац-кофе, сваренный Джо специально для него.

Но радость длилась недолго. Вим отлично понимал, что не может долго оставаться у сестры. Немцы придут искать его – сначала у матери, а не найдя его там, пойдут в дом сестры. Йоп сказал, что уже интересовался у надежных друзей адресочком убежища, конечно, не упоминая, что это нужно Виму. Они сидели за столом и смотрели друг на друга. Ни у кого не было хорошей идеи.

Этот разговор оставили на потом. Беседа шла о другом – о трамваях, кислой капусте и о старом начальнике Вима с лицом могильщика.

Через два дня после обеда у Джо появился лучший друг Йопа, Гер Йонг. Его родители жили близ Хорна, в краю фермеров и садоводов. Отец Гера зарабатывал на жизнь, батрача в разных местных хозяйствах. У семьи был небольшой клочок земли у дома, но он был слишком мал, чтобы сводить концы с концами. Гер часто подрабатывал на фермах соседей, хотя был скорее не фермером, а торговцем. До войны он загружал большую повозку овощами и фруктами и объезжал соседние города и деревни, где у него было много постоянных покупателей. Но теперь почти все продукты распределялись по карточкам, и такой бизнес стал слишком опасным. И все же Гер порой приторговывал фруктами и бобами, но носил их в небольшом рюкзаке. Джо всегда была рада получить от него подарок – это позволяло хоть немного дополнить скудный рацион семьи.

На сей раз Гер оставил рюкзак дома. Около получаса он травил байки на кухне, а потом спросил Йопа, не могут ли они поговорить в гостиной – лишь втроем. Они поставили стулья рядом, чтобы никто больше не слышал разговора.

– Я рассказал отцу про Вима и спросил, что нам делать, – сказал Гер. – Он немного поворчал, но сегодня сообщил мне отличные новости. Вим может поселиться у моих родителей как работник. Днем он будет работать на земле, а ночевать станет на чердаке. Там все равно никто не живет. Сделаем вид, что они наняли его для работы – у отца артрит, и состояние его ухудшается. Он может нанять помощника. Платить мы ничего не сможем, но у Вима будет кров и еда – и безопасность.

– А соседи? – спросил Вим. – Им можно доверять? Они меня не выдадут?

– Об этом можешь не волноваться, – успокоил его Гер. – В Цвааге и Блоккере многие укрывают беглецов. Членов НСД совсем мало, и они предпочитают держать язык за зубами.

Йоп хлопнул Гера по плечу и поблагодарил за такую бесценную помощь. Вим тоже поднялся и крепко пожал Геру руку.

– Твои родители серьезно рискуют ради меня, – сказал он. – Мне никогда вас не отблагодарить.

Гер просто кивнул и сказал, чтобы Вим на следующий день приходил в дом 10 по Уньерпад в деревне Цвааг. Джо сказали, что Вим уходит в убежище, не уточняя, куда именно.

Джо совсем не обрадовалась и долго твердила, что нужно быть очень осторожным.

– Никогда не знаешь, чего ждать от этих немцев. Когда ты уехал, со мной случилось кое-что ужасное. Я не собиралась тебе рассказывать, чтобы не волновать, но раз ты уходишь в убежище, тебе нужно знать. Я шла через парк Ветерингплантсон, и меня остановили два немецких офицера. Они собрали еще несколько человек, просто останавливая их на улице. И нам пришлось смотреть, как они расстреливают голландцев из центра задержания на Ветерингшанс. Одного за другим. Не преступников, а из движения Сопротивления – тех, кого нашли в убежищах, тех, кто мешал немцам. Они нашли в канале мертвого немецкого солдата, вытащили голландцев из камер и расстреляли их. А когда я пыталась отвернуться и не смотреть, мне к спине приставили пистолет.

Вим обнял сестру. Гер уже слышал эту историю. Он взял куртку, попрощался и сказал Виму:

– Увидимся завтра.

Расставаться с семьей Виму не хотелось. На этот раз Сиска его не провожала. После нескольких месяцев ожидания она нашла нового парня, и больше Вим о ней ничего не знал. Но это было нормально. Он жаждал свободы, которая ждала его впереди. Работа на немцев – это была не свобода. Свобода – это возможность делать то, что нравится, дышать свежим воздухом, наслаждаться природой.

Семья Йонгов приняла Вима тепло, и он быстро почувствовал себя как дома. В первые недели ему пришлось помогать ремонтировать соседский амбар. Он постепенно привыкал к сельской жизни. Как-то утром он шел с банкой масла смазывать детали машин, потом красил металлоконструкции. Йонг-старший глазам не поверил, когда увидел, как Вим обработал металлические конструкции плуга, которые нужно было соединить.

– Ты работаешь как настоящий кузнец! – пораженно сказал он.

Прошло несколько месяцев. Весной 1944 года начались полевые работы на бескрайних фризских пастбищах. Улица Уньерпад соединяла деревни Цвааг и Броккер. Переулки примыкали к главной дороге, соединявшей две деревни. Йонг предупредил, что именно там нужно остерегаться немецких патрулей. Заметив немцев, Вим прятался среди слив и вишен, чтобы его не заметили. В такие моменты он вспоминал о том, что идет война. У Йонгов был радиоприемник, и Вим знал о продвижении советских войск на Украине и ситуации в других странах. Но о долгожданной высадке союзников и атаках на Западном фронте так ничего и не было слышно.

Работа на полях и в теплицах отвлекала Вима от тяжелых мыслей. Еды хватало, а мать Гера прекрасно готовила. Вим стал для нее благодарным гостем – он никогда ничего не оставлял на тарелке.

Через пару месяцев Гер сказал, что им предстоит поработать у соседа. Это был его начальник, член НСД.

– Но он хороший человек.

Сосед спросил у Гера, не хочет ли их парень немного подзаработать. У него было несколько больших теплиц, которые все называли «складами». Виму предстояло рыхлить землю вокруг винограда и помидоров. Работы на несколько недель, но Вим не возражал. Ему нужно было чем-то заниматься, да и карманные деньги не помешали бы.

У соседа была дочь примерно того же возраста, что и Вим. Новый работник ее явно заинтересовал. Она спросила у отца, что это за парень и откуда. Гер слышал, как сосед сказал ей:

– Он из большого города, а здесь подрабатывает.

Гер помогал в меру сил, но иногда без предупреждения исчезал на несколько дней. «По работе», – поясняли родители. Вим никогда не спрашивал, что это за работа. Домашним он писал короткие письма, никогда не оставляя обратного адреса и никак не намекая на место своего убежища, на случай, если Гера арестуют. Гер был надежным курьером – он отвозил письма Йопу и Джо, а те показывали их матери. Вим получал их письма тем же образом.

Писать особо было не о чем. Никаких событий в жизни деревни не происходило. Вплоть до ночи 31 мая 1944 года.

Сосед попросил Вима помочь осушить несколько канав. Работа была тяжелая, и вечером Вим быстро заснул. Он лег, когда не было еще десяти. Все кости у него ныли, на руках образовались мозоли. В комнате было тепло и влажно. Вим, не снимая рубашки, лег поверх одеяла.

Разбудили его звуки далеких взрывов. Он сел на постели, не представляя, сколько сейчас времени и сколько он проспал. Взрывы раздались вновь. Похоже, это было довольно далеко, но через открытые окна все было хорошо слышно. Потом в стороне Блоккера началась стрельба. Через несколько минут все стихло, и Вим снова заснул.

На следующий день Цвааг и Блоккер гудели. За завтраком только и говорили о ночном происшествии. Перестрелка произошла всего в километре от дома Йонгов. Члены фризского Сопротивления наткнулись на полицию НСД возле старого аукционного дома в Вестерблоккере. В перестрелке двое полицейских погибли. Один из партизан тоже погиб. Говорили, что он из соседней деревни Беркхаут, но точно Йонг не знал. Вим сразу понял, что ничего хорошего ему это не сулит, но пытался успокоиться.

– Сначала узнаем, что случилось. Пока что тебе лучше держаться дома, – сказал Йонг-старший. – Иди чистить амбар, это займет тебя на какое-то время.

Через несколько дней одного из погибших полицейских похоронили – он оказался из Цваага. Вим из осторожности остался дома. Он наблюдал за происходящим на улице через щель между карнизом и деревянной рамой, не открывая занавесок. Ему была видна вся Уньерпад до главной дороги. Вдали он видел похоронную процессию. Ему было жаль жену и детей погибшего полицейского – они шли впереди.

Днем Вим работал в амбаре, и тут к нему подошел Йонг.

– Плохие новости, – сказал он. – Меня вызвал мэр Блоккера, Коман. Он член НСД, но неплохой человек. Немцы будут мстить. Он не сказал когда. Но он сказал мне: «Твоему парню нужно уходить – и немедленно».

Вим почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он не знал, что сказать. Но старый, опытный Йонг был спокоен.

– Днем я разузнаю получше, – сказал он. – Все уже запущено. С тобой ничего не случится. Иди собирай вещи, и как только я узнаю, где тебе укрыться, мы тут же выходим.

Ночевал Вим уже в новом месте, в стогу сена в восьми километрах от Цваага. Гер отвез его туда на велосипеде. Цвааг был крохотной деревней, где ничего не случалось, но сейчас Вим оказался на настоящем хуторе – несколько маленьких ферм посреди полей.

Вим проснулся на рассвете. Со всех сторон его щекотала солома. Он сразу же вспомнил, где находится. Вим выбрался из стога, отряхнулся, приник к щели в деревянной двери и осмотрелся. Он видел очень далеко, но не заметил ни одного дома или постройки.

Дирк Йонг сказал, что отправляет его к своему приятелю в Баарсдорпермер, близ Зюйдермера и Вогнума. Название было Виму незнакомо. Про Зюйдермер и Вогнум он что-то слышал, но про Баарсдорпермер ничего не знал. Впрочем, если он такого названия не слышал, может, и немцы тоже. Это немного успокаивало. Ему снова повезло с адресом. Семья ван Дьепенов приняла его очень тепло. Глава семьи был настроен против немцев и не хотел иметь ничего общего с «этими предателями» – членов НСД он иначе и не называл. Гер хорошо знал этого человека; иногда по ночам они куда-то уходили вместе. Никто не знал куда, даже их семьи.

Виму разрешили есть на кухне, но спать в доме было слишком опасно. Пока что ему предстояло жить в сенном амбаре, пока не найдется надежного места. Ван Дьепен пришел позвать его на кухню, принес пару поношенных деревянных башмаков и сказал, что это лишь на несколько дней. У Йонгов у Вима были прочные рабочие ботинки, но теперь пришлось довольствоваться деревянными. Они ему почти подходили по размеру, хотя каждый шаг давался с трудом.

Он неуклюже заковылял за фермером от сенного сарая к кухне. Шапку он натянул так глубоко, что почти ничего не видел. За столом его ожидал сюрприз. Оказалось, что здесь прячется не только Вим. Рядом с женой Ван Дьепена сидели еще двое парней примерно его возраста – Кор и Бернд. Кор прятался у соседей, но приходил к Ван Дьепенам обедать.

Преодолев неловкость, Вим принялся за суп. Хозяйка отрезала каждому из гостей по несколько солидных кусков хлеба. Никто не разговаривал. Десятеро детей в возрасте от года до двенадцати лет с любопытством следили за Вимом. Под их взглядами он почувствовал себя еще более неловко.

После обеда фермер поговорил с гостями. Бернду предстояло к вечеру перебраться в дом в Баарсдорпермере. «Груз лучше разделить». Вим может остаться. Он будет помогать Кору в работе. Кор вырос в Хорне, в семье пекаря – вполне обеспеченной. Светлые волосы он носил на прямой пробор и говорил без типичного фризского акцента. Его отец тоже прятался. Кор упомянул что-то о поддельных документах на собственность для обмана немцев – вот почему им с отцом теперь и пришлось прятаться. Позже Вим случайно узнал, что фамилия Кора – Сомбек, но сразу же про это забыл. Знать такое было слишком опасно.

Смена адресов не была чрезмерной осторожностью. Ван Дьепен поделился с парнями последними новостями. В отместку за убийство двух членов НСД нацисты застрелили доктора Витема прямо перед его домом. Деталей Ван Дьепен не знал, но вскорости все будет известно.

Вим был потрясен. Он знал, что у доктора трое маленьких детей. Именно в такие моменты немецкие оккупанты проявляли свою подлинную натуру. Он покачал головой. К чему все это? Он вообще не понимал этой войны. В Брунсвике он встречал множество хороших, достойных немцев. Это были обычные, хорошие люди, как те, что собрались за столом. И тут такое – он не понимал, что должно было с ними произойти. А члены НСД? Были ли они хорошими или плохими? Он уже ничего не понимал. Ван Дьепен хлопнул его по плечу:

– С тобой все в порядке, парень?

Вим поднял глаза и пробормотал что-то утвердительное. Молча он помог убрать тарелки в раковину.

– Тебе придется еще пару ночей провести в амбаре, – сказал Ван Дьепен. – Пока мы не удостоверимся, что побережье чистое, а фрицы уже получили свое. Тогда мы отправим тебя в новое убежище. Его уже готовят. Ты глазам не поверишь, когда увидишь.

Два дня Вим прятался в амбаре и спал на сене. Он научился ходить в деревянных башмаках и частенько болтал с Кором. Кор ночевал в маленькой мансарде над соседским домом – почти в такой же, где Вим жил раньше. Но у этой фермы была соломенная крыша. Кор говорил, что по ночам оттуда вылезает разная живность. Он слышал топот лапок по деревянным планкам над головой, но не знал, кто это.

– Они крупнее мышей, потому что я их слышу. И звук совсем другой.

– Крысы или хорьки, – предположил Вим. – А, может быть, это кошка гоняется за мышами.

Эта мысль их насмешила.

Вим подружился с Кором. Кор жил здесь уже шесть месяцев и ничего не знал о своем отца. Отсутствие новостей – это всегда хорошо, но твердой уверенности у него не было. Как бы то ни было, кормили здесь хорошо, сказал он. В первое время ему пришлось привыкать, потому что дома он никогда не ел сала, а здесь это считалось в порядке вещей. Вим сотню раз рассказывал о своей жизни в Брунсвике, но прежние свои адреса не упоминал.

Через два дня Ван Дьепен вывел его в поле.

– Все успокоилось, так что можно немного расслабиться. Но ты не можешь и дальше оставаться в сенном амбаре – во время облав амбары обшаривают так же, как и дома. Я нашел тебе новое убежище. Пошли.

Они перепрыгнули через две канавы – поздней весной они почти пересохли. Примерно в 80 метрах от дома фермер остановился в роще. Он указал на землю между двумя кустами. Вим посмотрел, но не увидел ничего необычного.

– Присмотрись получше, – сказал Ван Дьепен.

Вим видел большую канаву с шестами для проволоки на границе поля, траву, кусты и небольшой холмик. Ван Дьепен подтащил его поближе к канаве.

– Вот твоя входная дверь!

Вим присмотрелся, но, чтобы разглядеть что-то, ему пришлось низко наклониться – так хорошо вход был замаскирован. Ему пришлось проползти по канаве, чтобы найти маленькую дверцу примерно полметра шириной и сорок сантиметров высотой. Дверь была выкрашена в зеленый цвет и была практически неотличима от растительности.

– Заползай внутрь, – велел Ван Дьепен.

Вим протиснулся сквозь отверстие, благо был достаточно строен.

Через пару секунд он оказался внутри. Землянка была довольно глубокой, пол засыпан соломой, так что Вим не ушибся. Фермеру пришлось сложнее, но через полминуты он тоже протиснулся внутрь. Вим с любопытством осматривал свое новое убежище. Оно напоминала большой ящик – два с половиной метра в длину и метр в ширину. Там можно было лежать и сидеть на коленях. Ван Дьепен закрыл дверь. Вим разглядел вентиляционные отверстия в потолке – одно над головой, другое в ногах.

– Если пойдет дождь, придется нелегко, – сказал Ван Дьепен. – Ты наверняка промокнешь. Но немцы никогда не будут искать тебя здесь. После лета фрицев здесь уже не будет – или мы найдем тебе другое убежище, потеплее. А пока ты здесь в безопасности.

Виму оставалось лишь надеяться, что лето и осень будут сухими и теплыми. Перспектива спать в ящике под землей в мороз его просто пугала.

С начала июня 1944 года Вим каждый день помогал Ван Дьепену в поле. Часто к ним присоединялся Кор и другие парни. По акценту он сразу же понимал, местные это ребята или такие же, как он. Обычно они обедали на ферме, и жена Ван Дьепена каждый раз удивляла их своей щедростью и кулинарным мастерством. Фруктов и овощей хватало. Труднее всего было с мясом, поскольку мясо по-прежнему распределялось по карточкам.

Как-то раз Кор издали сделал Виму знак – он вилами ворошил только что скошенное сено. Кор стоял за амбаром. Он указал на Вима, потом на дом. Вим не представлял, в чем дело, но понял, что нужно идти в дом. Через мгновение он открыл небольшую дверь и услышал голос матери. Вим сбросил деревянные башмаки и вбежал в гостиную, где мать беседовала с женой фермера.

– Мне просто нужно было тебя увидеть, – сказала она. – Я знаю, это опасно. Материнское сердце не обманешь. Но никто не знает, что я здесь. Гер привез меня минуту назад и скоро заберет, чтобы мне не пришлось ни у кого спрашивать дорогу.

Сначала Вим встревожился, но такая практичность заставила его улыбнуться. Мама все продумала. Он спокойно смотрел в лицо матери. Несмотря на все трудности военного времени, она оставалась обаятельной и ухоженной. Это румяна или просто подействовал свежий воздух деревни? Матери явно понравилось, как он выглядит, потому что она смотрела на него с довольной улыбкой.

Жена фермера приготовила на кухне чай и оставила мать и сына вдвоем. Гер появился через полчаса. За это время мать рассказала обо всей семье и сообщила последние новости. Жена фермера приготовила матери Вима большой кусок бекона и ветчины, чтобы она взяла с собой в Амстердам. Простившись с матерью, Вим понял, что забыл половину из того, что она рассказывала. Важнее всего было то, что мать, Джо и Йоп здоровы и благополучны. Вим был рад, что господин Адольф о нем тоже не забыл. Мясник часто заглядывал к матери – и никогда не приходил с пустыми руками. Матери Вима он говорил, что после войны Вим сможет начать все сначала.

Но когда кончится война? В последние недели на кухне обсуждали только продвижение союзников после успешной высадки в Нормандии. Ван Дьепен всегда приносил последние новости. Даже Вим не знал, где на ферме спрятан радиоприемник.

А тем временем немецкая армия и приспешники фашистов продолжали творить ужасные жестокости. Стало известно, почему убили доктора Витема. Немцы велели мэру Коману, члену НДС, сообщить имена и адреса известных жителей деревни. Коман назвал имя доктора, и трое солдат отправились к нему. Они позвонили в дверь, сказали, что один из них тяжело ранен. Когда Витем открыл дверь, они хладнокровно застрелили его прямо на глазах жены. Гер сказал, что с немцами был голландец, Воутер Моллис. Он даже вступил в СС. Вим слушал, не произнося ни слова. Вот ублюдки!

В ту ночь он никак не мог уснуть в своем ящике. Ему вспоминались фрагменты разговора. Все произошло совсем рядом с домом, где он укрывался совсем недавно. Война подходила все ближе.

Через неделю он испугался не на шутку. Преимуществом его убежища была прохлада, а в тот день на улице было очень жарко. Ночью он накрылся тонким одеялом и быстро заснул, но среди ночи его разбудили шаги возле убежища. Вим мгновенно проснулся и затаил дыхание. Шаги приближались. Он инстинктивно потянулся за палкой, которую всегда держал под рукой, чтобы отпугивать мелких грызунов. Но это был не зверь. Виму стало страшно. Тихо отворилась дверь, и Вим услышал знакомый голос.

– Вим, это я, Кор.

– Кор?

– Да, успокойся… Я войду… В деревне облава.

Вим подвинулся, чтобы приятель поместился рядом.

– Старик разбудил меня и вытолкал через заднюю дверь, – сказал Кор. – Он отправил меня к тебе. Полиция обшаривала дом за домом. Они вот-вот могут появиться. Я еле успел сбежать.

На следующее утро они не осмеливались выйти наверх, боясь, что кто-нибудь может их поджидать. Прошло несколько часов с рассвета, когда кто-то постучал в их дверь палкой.

– Эй, кроты, есть не хотите?

Ван Дьепен громко расхохотался. Парни на четвереньках выбрались из своего убежища и уселись рядом с фермером в сухой канаве. Они щурились от яркого света. Перед ними стояла корзинка с бутербродами с сыром и кувшин молока.

– Эти твари прочесали половину деревни прошлой ночью, – ворчал Ван Дьепен. – Они забрали четверых. Теперь, ребята, нам нужно быть еще более осторожными.

9

Неверное решение

Баарсдорпермер, июль 1944 года, – Амстердам,

август 1944 года

После облавы солдаты и полицейские не заглядывали в Баарсдорпермер. Казалось, мир и покой вернулись. Лето было благосклонно к фермерам. Теплые, солнечные дни чередовались с сильными грозами. Канава лишь однажды заполнилась водой, и Виму пришлось приложить сноровку, чтобы не замочить ног, забираясь в свое убежище. Сквозь вентиляцию влажность почти не проникала, а высокий порог не позволял воде затечь в ящик. Через несколько дней канава снова просохла.

Кор и Вим часто разговаривали о том, что будут делать, когда война закончится. Кор хотел открыть собственную пекарню. А Вим сказал, что после освобождения вернется в лавку Адольфса, начнет все сначала и, возможно, даже сможет открыть свою мясную лавку. Но союзникам лучше поторопиться. Ван Дьепен сказал, что во Франции немцы ожесточенно сопротивляются – этого никто не ожидал, даже сами союзники. А им нужно запастись терпением.

В начале августа работы на земле почти не было. Для уборки урожая было еще слишком рано. Чаще всего парни ворошили сено, разбрасывали навоз и чистили просохшие канавы. Как-то днем, когда работа была закончена, они разговорились с Кесом Босом с соседней фермы. Кесу было около тридцати пяти лет, он носил очки в металлической оправе и имел огромные, оттопыренные уши. По его хилому виду трудно было сказать, что он хорошо работает, но это была лишь иллюзия. Жилистый Кес набирал на вилы столько же навоза, сколько Кор и Вим вдвоем. Они разговорились с соседями перед домом и не обращали внимания на то, что происходит вокруг.

Первым их услышал Кес. Он поднял глаза и прошипел парням:

– Полицейские! Я узнаю звук их мотоциклов. Двое!

Головой он указал на ферму отца, а потом на дорогу за полем, где они работали.

– Они уже заметили нас и разделились. Вам нужно бежать!

Полицейские пытались поймать их. Один заходил спереди и следил за входом в дом Ван Дьепена. Другой блокировал им отступление, медленно приближаясь к ним по дороге с дальней стороны поля. Единственный путь – по задворкам фермы Ван Дьепена. Кор и Вим бросили вилы в канаву и изо всех сил понеслись по полю к дому. Они слышали, как приближаются мотоциклы.

Первым до амбара добежал Кор. Он распахнул дверь и забрался на сеновал. Вим захлопнул за собой дверь и уставился на гору сена и соломы. Он протиснулся между тюков и нашел место, где прятался в первые ночи. Он сдвинул тюки за собой и оказался в своеобразной пещере. Он осторожно уселся на тюк. Задняя стена амбара была совсем близко. Пытаясь успокоиться, он подумал, где Кес. Наверное, он тоже побежал по задворкам. В амбаре его точно не было.

Глаза стали постепенно привыкать к полумраку, но времени не хватило. Дверь амбара резко распахнулась. Темноту прорезал солнечный луч. Вим видел контуры фигур полицейских. Эти парни времени даром не теряли.

– Мы видели вас! Выходите! – орали они.

«Хрен вам! – подумал Вим. – Вам меня здесь никогда не найти!»

Он зажал нос пальцами, чтобы случайно не чихнуть. Полицейские вошли в амбар и принялись тыкать палками в сено, но никого не нашли.

– Если не выйдете, мы будем стрелять и сожжем здесь все!

Молчание. Вим не мог представить, что они действительно будут стрелять в соотечественников, но внезапно раздался оглушительный выстрел. Он посмотрел в щель между тюками и увидел, что высокий полицейский держит в руке пистолет. Он стрелял в воздух, но Кору этого хватило.

– Не стреляйте! Не стреляйте! Я выхожу!

– Где двое других? – спросил тот, что пониже.

– Я не знаю, – прохрипел Кор. – Я бежал первым и не видел других. Может быть, они убежали в поле.

Полицейские переглянулись. Вим не знал, что делать. Бросить друга? А что, если эти предатели начнут обыскивать фермы? Или сожгут дом Ван Дьепена? Может быть, все и не так уж плохо. В худшем случае его отправят назад, в Брунсвик. Но он вспомнил рассказы Джо о жестокости полиции. В конце концов, дело не только в Коре.

Он поднялся и стал пробираться между тюками соломы. Полицейские уже вели Кора к двери. Услышав шорох, они остановились и обернулись. К их изумлению, Вим, подняв руки, шел к ним. И он сразу же понял, что поступил неправильно.

Кора и Вима посадили на полицейские мотоциклы, стоявшие возле фермы. Руки их привязали к хромированным багажникам так, чтобы они могли держаться на ходу. Полицейские повесили автоматы на плечи так, чтобы они висели на груди. Как только они завели моторы, из дома выскочил пылающий гневом Ван Дьепен.

– Эй! Отпустите моих парней! – крикнул он.

– Твоих парней? Твоих парней? Они укрываются здесь незаконно. Мы отвезем их в участок и допросим!

– Но они нужны мне на ферме, – настаивал Ван Дьепен. – Я нанял их и плачу за работу.

– Если не заткнешься, мы тебя тоже арестуем. Укрывать людей незаконно, и это может дорого тебе обойтись.

Поняв, что игра становится опасной, Ван Дьепен умолк. Полицейские не стали дожидаться и тронулись с места. Через минуту ферма Ван Дьепена скрылась из виду.

Они ехали на юг, к Хорну. Через четверть часа они остановились возле полицейского участка прямо в центре города. Было очень жарко, солнце нещадно палило голову Вима. Веревки на руках ослабили. Ему велели стоять рядом с мотоциклом.

Вим стоял спиной к центральной площади, а полицейский отправился искать ключи от камер. Пот тек по лбу Вима – он уже не понимал, от жары или от страха. Величественные дома центральной площади подавляли его.

Другой полицейский возился с веревкой, связывавшей Кора, и на Вима внимания не обращал. Он легко мог сбежать. Сбросить деревянные башмаки и кинуться бежать. Но он не осмеливался – он не представлял, что его ждет. Ему все еще казалось, что его просто отправят назад в Брунсвик, и он не хотел рисковать. Он отлично понимал, что полицейские могут попросту застрелить его в спину.

Через десять минут Вим сидел в холодной камере. Когда его запирали, он спросил про Кора, но ему не ответили. Захлопывая железную дверь, полицейский сказал лишь, что его отправят в Амстердам. Лязгнул замок. Добыча доставлена, можно отправляться за новой.

После беспокойной ночи на жестких нарах под колючим одеялом Вим проснулся очень рано. Все тело его окостенело. В камере было темно, и ему на мгновение показалось, что он спокойно лежит в своем деревянном ящике и еще не рассвело. Но тут зазвенели ключи, и дверь распахнулась. Полицейский принес ему тарелку с несколькими бутербродами. Вел он себя спокойно, но когда Вим спросил, что его ждет, тот промолчал. Вим подумал, что они и сами не знают. Наверное, им нужно связаться с немецкими властями и трамвайной компанией, где он работал. Разыскивают ли его там? Удалось ли Клаасу сбежать? И где Кор?

Днем в его камеру вошли двое полицейских средних лет.

– Поедешь с нами в Амстердам, сынок, – сказал тот что повыше, плохо выбритый, лохматый, с глубоко посаженными водянистыми глазами.

Без лишних церемоний полицейские подхватили его под руки и поволокли из здания. По дороге к вокзалу Вим видел выражение горечи и беспомощности в глазах соотечественников, ставших свидетелями этой сцены. Полицейские не обращали на них внимания. Не сбавляя шага, они вышли на платформу. Поезд уже стоял. В Амстердаме они сели на трамвай, но не на тот, что так часто подвозил его на Остерпаркстраат, а на южный. Эти улицы и кварталы были Виму почти незнакомы.

Вим начал тревожиться. Все, что он знал, осталось позади, а впереди ждала неизвестность. Достаточно было посмотреть на лица полицейских, чтобы понять, что ничего хорошего его не ждет. Они даже не смотрели на него, а когда он попытался что-то спросить, на него рявкнули:

– Заткнись!

Они переехали канал, и у Вима перехватило дыхание. Он точно знал, где они сейчас, – Северный Амстел-канал, впадающий в реку Амстел. Он так часто плавал здесь на своей лодке. Он начал догадываться, куда его везут. С начала оккупации улица Ойтерпестраат пользовалась зловещей репутацией. Здесь располагалось гестапо и центральный участок полиции.

Ойтерпестраат. Это название произносили только шепотом, когда люди рассказывали друг другу об исчезнувших родственниках, соседях и коллегах. Один из друзей Гера пробыл там две недели и вышел совершенно неузнаваемым. Когда-то здесь находилась школа для девочек, теперь же тут мучили, терзали и убивали людей. Множество борцов Сопротивления нашли здесь свою смерть, а многих мучили так, что они теряли рассудок. После историй, рассказанных Гером, Вим несколько ночей не мог заснуть.

– Пошевеливайся! – рявкнул полицейский, когда они сошли на остановке.

Пассажиры не осмеливались смотреть, как его выталкивают из трамвая. Вим чуть не упал. Они миновали пост охраны и подошли к входу. Вверху развевался черный флаг с зигзагами молний. Когда документы были оформлены, голландец в форме немецкой службы безопасности (СД) повел его в здание. Повсюду Вим видел людей в форме СД и СС, говоривших по-немецки. Он иногда видел таких на Каттенбурге, но никогда еще их не было так много. Они прошли по длинному коридору, голландец открыл дверь камеры, втолкнул Вима туда и запер дверь. Вим во второй раз за два дня оказался в тюрьме.

На нарах сидел мужчина лет сорока. Он сказал, что его зовут Фредерик и он из Утрехта.

– Зови меня Фред. – Он пожал руку Вима и сделал приглашающий жест: – Садись, парень.

Лицо у Фреда распухло, под глазом налился большой синяк. Весь он был покрыт кровью, синяками и ссадинами.

– Они обрабатывали меня два часа, – сказал Фред, – но я ничего не сказал.

– Что ты сделал? – спросил Вим.

– Тебе лучше не знать, чтобы этого из тебя не выбили. Этот Аус дер Фюнтен хуже всех. Чертов фриц! Товарищи предупреждали меня о нем. Настоящий садист, да еще и эсэсовец. Узнаешь, каковы немцы. А они еще называют себя высшей расой. Этому типу нравится смотреть, как другие мучаются. Грязную работу он оставляет подчиненным, руки пачкать не хочет.

– Я всего лишь сбежал из Германии, – сказал Вим. – Меня отправили туда на работу. Я же ничего больше не сделал…

– Им нет дела… Они захотят узнать, как ты сбежал, кто тебе помогал, кто укрывал, где ты брал еду. Они будут мучить тебя, пока ты не скажешь даже то, чего не знаешь.

Той ночью Вим не мог заснуть. Слова Фреда крутились у него в голове: «Чего не знаешь, того из тебя не выбить!»

На следующее утро дверь камеры с лязгом распахнулась.

– Алозерий! Выходи! – рявкнул надзиратель с дубинкой.

Было около семи утра, и за окном уже светило солнце. Фред спал – или притворялся.

Вим вышел. Надзиратель повел его по лестницам, несколько раз они свернули налево, потом направо. От надзирателя сильно пахло спиртным, и Вима замутило. Когда тот втолкнул его в кабинет и вышел, Вим почти обрадовался.

Голые стены. На столе в углу поблескивали непонятные железные предметы. Стол с черным бакелитовым телефоном. За столом сидел эсэсовец.

– Вильгельмус Йоханнес Алозерий? – спросил он на удивление высоким голосом.

– Да, господин. Это я.

Виму никак не удавалось взять себя в руки. Он обливался потом, голос его дрожал. Зазвонил телефон. Эсэсовец какое-то время молча смотрел на него, потом снял трубку. Двадцать секунд он слушал, потом бросил трубку. Он поднялся, открыл дверь и вызвал надзирателя:

– Sofort abführen! Убрать его, немедленно!

Слово sofort было Виму знакомо. Он и опомниться не успел, как снова оказался в камере. Вим изумленно огляделся. Фреда не было. Вима продержали там еще две ночи. Каждую минуту он ждал, что его вызовут и потащат на пытку. Мысли эти были мучительны сами по себе. В конце концов, он уже надеялся, что его замучают быстро, но надзиратели лишь приносили ему еду и воду. Его так и не вызвали, и Фреда он больше не видел.

На третий день рано утром охранник вошел в его камеру. Вим испугался, но не подал виду.

– Через полчаса тебя увезут. Собирайся!

Вим не понял, что ему собирать. Все его вещи забрали еще в Хорне. Ему оставалось лишь ждать. Полчаса тянулись, словно полдня. Что с ним сделают? Его снова будут допрашивать? В другом месте? Или что еще хуже? Вим попытался собраться с мыслями.

Шаги в коридоре стали громче. Два офицера СД открыли камеру и, не говоря ни слова, повели его из здания. На улице Вим всей грудью вдохнул свежий летний воздух, но времени, чтобы отдышаться, ему не дали. Через пять минут он снова сидел в трамвае, который шел на север, в центр города.

Когда они проехали Маурицкаде, он понял, куда его везут: центр для задержанных на Ветерингсшанс. Он знал этот дом, но никогда не был внутри – просто часто проезжал мимо, развозя заказы клиентам мясника. Здесь его передали другому человеку из СД, а тот привел его в комнату с грязными белеными стенами. Одна стена была покрыта красно-коричневыми потеками. За столом сидели трое из СД. Они спросили его имя и адрес. Вим честно все ответил. Тот, что сидел посередине (судя по нашивкам, он был старшим), сказал:

– А теперь мы сделаем твой портрет…

От того, как двое других хохотнули, холодок пробежал по спине Вима. Его поставили в тридцати сантиметрах от грязной стены, лицом к ней. Офицер ударил его ремнем по спине. Вим дернулся вперед, и голова его ударилась по стене. Удар был таким сильным, что он упал на колени. Все трое расхохотались, а он потерял сознание.

Камера была битком набита людьми. Вонь стояла такая, что он чуть не задохнулся. Духота коридоров в сравнении с камерой могла показаться морским бризом. Пять пар глаз смотрели на него. Вим пробормотал свое имя и сел прямо на пол в углу, где было свободное место. Камера была рассчитана на одного, максимум на двоих. У бетонной стены стояли деревянные нары, на полу валялась пара матрасов. В углу, справа от себя, он увидел железное ведро, туалет. Вонь от ведра смешивалась с запахом давно не мытых тел.

Вим дрожал. Он поднес руки к лицу и ощупал нос. Нос был покрыт кровью и жутко болел. Коснувшись лба, он вздрогнул. Все тело пронзила боль. На лбу он нащупал огромную шишку, налитую кровью. Верхняя губа была разбита, но зубы вроде бы уцелели. Сосед протянул ему миску с водой.

– Ополосни лицо. Хуже уже не станет.

Судя по чувству юмора, он был из Амстердама.

Настоящая боль пришла на следующий день. У Вима страшно болела голова. Все синяки и ссадины распухли и болели еще сильнее. Прошлой ночью он спал на бетонном полу. Хотя стояло лето, в камере было холодно и сыро. На паре тонких матрасов ему досталось не больше сорока сантиметров, и он скатился с них, даже не заметив. Его ели блохи, и он постоянно чесался. Вкуса еды он даже не почувствовал. Немного картошки и овощей, размятых в кашу, на металлической тарелке. Никакого мяса. Однажды охранник принес каждому по белому бумажному пакету с красным крестом. Там лежал помидор и немного сахара.

Заключенных периодически вызывали из камеры и после допроса возвращали дрожащих, с разбитыми головами. Через три или четыре дня Вим стал настолько грязным, что променял бы всю еду, лишь бы помыться. Голова напоминала перезрелую дыню.

Каждый день их на полчаса выводили на прогулку. Все двери распахивались одновременно, и их с громкими криками выгоняли в клетку на дворе. Эта клетка делилась на отделения, чтобы на открытом воздухе не оказалось слишком много заключенных. Повсюду были решетки – отсюда не убежишь.

Как-то днем в их крыло пришли восемь охранников. Дверь камеры напротив открылась, заключенных выволокли. Через пять минут все повторилось с камерой, расположенной по диагонали от камеры Вима. Шли часы. Вим гадал, в каком состоянии те вернутся. На следующее утро оказалось, что камеры все еще пусты. Кровь застыла у него в жилах. Его очередь вот-вот наступит.

Утром по лестницам выводили заключенных с верхнего этажа. Охранники громко орали и ругались. Когда заключенные проходили мимо его камеры, Вим всматривался в их лица. Похоже, их портреты тоже остались на той стене, но это были не те люди, которых увели днем раньше. Вим вспомнил историю, которую рассказывала Джо: про заключенных, которых вывели из камер и расстреляли.

На следующей неделе увели еще две группы заключенных. Никто так и не вернулся. Каждый раз Вим замирал на полу, надеясь, что охранники пройдут мимо. И два раза так и случалось. Мысль о том, что из-за пьяного немца, утонувшего в канале, могут расстрелять целую камеру, сводила Вима с ума. За две недели, проведенные здесь, он уже был на грани безумия. Он не мог представить, что есть место хуже, чем этот рассадник блох и вшей посреди Амстердама.

10

Пересыльный лагерь Амерсфорт

Амстердам, август 1944 года, –

Амерсфорт, Нидерланды, сентябрь 1944 года

Лето медленно, но уверенно близилось к концу – как и время Вима в центре задержания и мучительная неопределенность. 28 августа 1944 года охранник вытащил Вима из камеры и сообщил, что его переводят в концлагерь Амерсфорт. Вим спросил, что это значит, и ему сказали, что это трудовой лагерь. Вим не смог сдержать вздоха облегчения. В Брунсвике тоже приходилось работать – и он был не против. Кроме того, Амерсфорт недалеко от дома, километров пятьдесят, не больше. Может быть, мать и сестра смогут его навещать.

Тем же утром он покинул Амстердам на поезде. С обеих сторон сидели охранники. На этот раз ему даже руки связывать не стали. Но кобуры на ремнях охранников душили любую мысль о побеге в зародыше.

С вокзала его повели в лагерь. На улицах было многолюдно, но никто не обращал на него никакого внимания. Люди привыкли, что охранники постоянно ведут кого-то в лагерь.

Они шли дальше. Через четверть часа домов стало меньше, начались поля и леса. Справа и слева Вим видел красивые особняки, расположенные на опушке леса. Он чувствовал запах хвои, наслаждался солнцем.

Возле большого бука охранники свернули налево и вскоре остановились перед шлагбаумом, где навытяжку стоял солдат. Они поздоровались, солдат изучил документы и поднял шлагбаум. Узкая песчаная дорожка вела дальше в лес. Вим подумал, что они вошли в лагерь, но пришлось идти еще минут десять.

И вот перед ними появился лагерь. Они вошли в ворота. Первое, что бросилось Виму в глаза, это обилие колючей проволоки. Бараки были выкрашены в черный цвет. Он насчитал восемь. На окнах висели занавески. К своему удивлению, Вим даже горшки с цветами на подоконниках увидел. Повсюду он видел охранников в черной форме и инстинктивно съежился, втянув голову в плечи, чтобы стать незаметным.

Через двадцать метров охранники поволокли его вправо. Они прошли вдоль длинного здания и вошли в деревянную дверь. Эсэсовец взял у них документы, и они ушли, не сказал Виму ни слова. Эсэсовец какое-то время его рассматривал – тоже молча. «Может, здесь и ничего», – подумал Вим, но разумно держал язык за зубами.

Из-за стола, стоявшего в тени у задней стены, поднялся пожилой мужчина с бритой головой. Одет он был в старую форму голландской армии. Шаркая ногами, он подошел к Виму и дружески пробормотал:

– Добро пожаловать в рай!

С этим словами он вручил Виму стопку одежды и мешок с позвякивающими предметами. На стопке стояли старые деревянные башмаки, а в них лежали полоски ткани с номерами.

– Твое барахло, – сказал он. – Иди дальше, снимай одежду и надевай это. Номера пришьешь слева на грудь и на бедро. Тебе помогут. Удачи.

Сзади раздался громкий окрик:

– Häftling, mitkommen!

Вим уже достаточно хорошо знал немецкий, чтобы понять, что теперь его называют «заключенным» и что ему следует идти. Он развернулся и пошел за поджидавшим его эсэсовцем. И вот тут-то он увидел настоящий концлагерь, такой же огромный, как и эсэсовский, откуда он пришел. Над деревянными воротами высилась огромная каменная арка. У ворот стоял охранник. Одну створку открыли, он вошел и следом за эсэсовцем пошел к ближайшему бараку. Там за столом сидел другой заключенный. Тот знаком дал Виму понять, что он должен раздеться до белья и сесть на стул в углу. Через пять минут Вим был абсолютно лыс – светлые кудри остались в прошлом.

– Ты кишишь паразитами, парень, – сказал цирюльник. – Вши и другие насекомые. Мы тебя быстро от них избавим.

Теперь пришлось снять и белье. Вим встал под душ. Холодная вода освежила не только тело, но и разум. Ему выдали тряпку, которая служила полотенцем. Вим развязал выданный на входе мешок и разложил содержимое на бетонном полу. Когда Вим немного обсох, он натянул лагерную одежду. Белье было довольно чистым, но на штанах он заметил пятна крови прежнего владельца, а на армейской куртке виднелись темные масляные пятна. Штаны оказались слишком большими, а куртка маловата. Все походило на старую немецкую форму. Подошла только шапка.

– Что не подошло, можно поменять, – сказал наблюдавший за ним со стороны цирюльник.

Вим расстелил мокрое полотенце на полу и стал по одному доставать вещи из мешка: два тонких одеяла, оловянная миска с чашкой и ложкой, кусок мыла. Одеяла он перебросил через плечо, а все остальное завязал в полотенце. Осталась пара носков, старые деревянные башмаки и две полоски с цифрами. Присмотревшись, он разглядел на них число 6178.

Сзади снова появился охранник, и Вим пошел за ним. Он надел носки и башмаки и пошагал по большому пыльному двору к деревянному бараку, на котором мелом было написано «БЛОК III».

Внутри охранник сдал Вима другому заключенному, который назвался Blockälteste. Вим не понял, что это означает, но вскоре понял, что этот человек обладает в лагере определенной властью.

– Пошли, – велел тот. Они прошли между нарами. – Справа – твоя Stube, место 3С.

Заключенный указал на трехъярусные нары справа от прохода.

– Твоя средняя, а это твой шкафчик. – Он указал на шесть шкафчиков между нарами. – Шагай и жди, когда Stubenälteste закончит свою работу. Он покажет тебе остальное.

Вим огляделся. По обе стороны от прохода высились деревянные нары, но с другой стороны они были двухъярусными, потому что потолок там был ниже. В центре на двадцать метров тянулись столы со скамьями. Запах в бараке был не очень, но в сравнении с камерой на Ветерингшанс совсем неплох.

Прошло полчаса, а ни Stubenälteste, ни другие заключенные не появились. Виму захотелось в туалет. Он поднялся на цыпочки, посмотрел вдоль прохода и увидел то же самое, что и вокруг себя. Никакого туалета. Но природа брала свое, и он оглянулся назад. В середине барака он нашел дверь, за которой находились два туалета.

Как только он вернулся, раздался шум от массы людей. Через окно он видел, как сотня заключенных выстраиваются во дворе аккуратными рядами по пять человек. Шапки они держали в правой руке, руки по швам. У всех были выбриты головы, одежда не подходила никому. На всех была старая, поношенная форма голландской армии, национальной почты и разных логистических компаний. Никто не думал об единообразии. Одежда была порванной, грязной, куртки подвязаны проволокой и веревками, на штанах прорехи.

– Mützen auf! – раздалась команда.

Единым движением сто человек одновременно надели шапки. Через десять секунд прозвучала другая команда:

– Mützen ab!

Также слаженно заключенные прижали шапки к правому бедру. Вим попытался разглядеть, кто отдавал команды.

Неожиданно сзади раздался голос:

– Коталла!

Вим вздрогнул и повернулся. Меньше чем в метре от него стоял высокий мужчина с почти девичьим лицом. Испуг Вима насмешил Stubenälteste.

– Хотел увидеть, кто отдает команды? – спросил он. – Обершарфюрер СС Йозеф Коталла. Сегодня его смена. Держись от него подальше – с ним лучше дела не иметь.

Вим посмотрел туда, куда Stubenälteste указывал пальцем. Перед заключенными стоял небольшой человек в эсэсовской форме. Фуражка ему была явно велика. Он отдавал команды заключенным, которые только что вернулись с работы.

– Augen links!

Заключенные, как дрессированные цирковые животные, одновременно повернули головы налево.

– Augen rechts!

Головы повернулись направо.

– Какой идиот! – сказал Вим.

Stubenälteste сердито посмотрел на него.

– Если хочешь здесь выжить, никогда такого не говори. В лучшем случае можешь подумать.

– Wegtreten! Marsch! Marsch! (Разойдись! Марш! Марш!), – скомандовал Коталла.

Заключенные рассыпались по двору и направились к своим баракам. Вим рассматривал их, надеясь увидеть Кора, но так и не увидел, даже когда бараки медленно заполнились людьми.

В лагере содержали самых разных узников. Тех, кто, как Вим, сбежал с работы, а еще контрабандистов, мелких жуликов, евреев и политзаключенных – всего несколько тысяч человек. Женщин Вим не увидел. Он уже усвоил самый важный урок: если не хочешь нарваться на неприятности, главное – не высовываться. Нужно смешаться с толпой. На перекличке он старался держаться в центре группы, чтобы взгляды охранников (и их дубинки) падали на других. Он научился чувствовать все, что происходило вокруг, и словно обрел глаза на затылке.

Он узнал, что среди заключенных существует собственная иерархия. Во главе стоял Lagerälteste, главный заключенный лагеря. Узники спали в бараках – блоках. В каждом блоке был свой Blockälteste. Блоки делились на две части – Stuben, и в каждой был свой Stubendienst. Многие заключенные провели здесь уже несколько лет и успели подняться по иерархической лестнице. Чем выше был ранг, тем больше привилегий имел заключенный.

Все дни в лагере походили один на другой. Утром, в половине седьмого, раздавался первый сигнал. У Вима был час, чтобы умыться и одеться. За бараками находилось отдельное здание – Abort. Там над длинным цинковым желобом располагались краны. Там же находились туалеты, разделенные тонкими перегородками без дверей – все оставались на виду. Нужно было аккуратно застелить постель, туго скатать одеяла и соломенные матрасы, прежде чем прозвучит второй сигнал. Обычно это происходило около восьми утра.

Затем происходила поверка. Поскольку заключенных ждала работа, поверка много времени не занимала. Blockälteste выстраивал заключенных в ряды. Те, кто стоял впереди, выкрикивали номера своих рядов на немецком: Eins, Zwei, Drei, Vier и т. д. После поверки раздавалась команда: «Abmarschieren!», и заключенные отправлялись на работу.

Вим попал в команду Состерберг. Каждый день они отправлялись на аэродром в одноименном городе. После поверки команда шла по длинной лесной дороге, выходила за ворота и направлялась к трамвайной остановке. Рядом с Вимом шагал парень, который спал на нижних нарах, прямо под ним. Звали его Дрес, и он попал в лагерь из Дрибергена, города, расположенного неподалеку от Амерсфорта. Каждое утро невеста бросала ему пакет с бутербродами, который он прятал под курткой. Виму тоже частенько перепадал кусочек хлеба.

Заключенные сходили с трамвая в Состерберге и шли на военную базу, Fliegerhorst, где начиналась настоящая работа: заключенные закапывали воронки и убирали неразорвавшиеся бомбы. Работать лопатой целый день было нелегко – ущерб от бомб союзников был велик. Кроме того, работа была чрезвычайно опасной. Вим орудовал лопатой предельно осторожно – особенно когда капо, мастер или, того хуже, эсэсовец-охранник не смотрели в его сторону. А заметив их взгляды, Вим начинал работать с чуть большим энтузиазмом. Эсэсовцы хитроумно переложили свою опасную работу на заключенных. Когда работы проходили за территорией лагеря, за порядком следили капо и многочисленные мастера, которых легко было узнать по повязкам на рукаве. За ними следили молодые эсэсовцы – настоящие фанатики, за которыми присматривали старшие офицеры, способные вывести этих голодных волков из равновесия. Так что заключенные находились под постоянным контролем.

Капо – Kameradschaftpolizei – товарищеский полицейский. Эти узники пользовались широкими привилегиями. Они получали лучшую пищу, более теплую одежду, имели собственные места для сна. Их не избивали и не подвергали психологическим пыткам. А в обмен они помогали держать других заключенных под полным контролем и заставляли их работать в полную силу. Они обращались с ними как с собаками. Можно было все – избивать, пинать, мучить, даже убивать. Капо знали: если они не проявят достаточно жестокости, то потеряют свое место и окажутся среди обычных узников, которые, разумеется, не забыли, как те к ним относились. Система поддерживала сама себя, и СС могли обходиться меньшими силами. А капо еще и платить не нужно было – сплошная экономия. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер внедрил эту дьявольскую систему во всех концлагерях и гордился ею.

В первую же неделю работы Вима в Состерберге произошел побег. Днем во время обеденного перерыва проходила поверка, чтобы охрана знала, что все на месте. Оказалось, что не хватает одного человека. Капо пересчитал заключенных три раза. Все были на месте – кроме одного. Капо пришел в ярость. Он стал спрашивать, не видел ли кто чего. Естественно, никто ничего не видел. В наказание капо забрал всю еду и демонстративно сжег. Поскольку утром заключенных не кормили, от вида сгорающей еды у всех скрутило живот. Но никто ничего не сказал.

В пять часов работы остановили. После поверки заключенных повели на трамвайную остановку, а оттуда в лагерь, где в шесть часов прошла следующая поверка. Если повезет, можно было получить еду около половины седьмого, но если у офицеров СС было плохое настроение, все могло затянуться часов до восьми.

Лагерный повар Франс, тоже узник, изо всех сил старался готовить из тех жалких продуктов, что ему выделяли, что-то разнообразное. Кухня, построенная из красного кирпича под черепичной крышей, высилась в центре лагеря, рядом с плацем для поверки. Кухня содержалась в отличном порядке. Тележку, которая развозила пищу с кухни по баракам, называли «лагерным экспрессом». Самые ближние деревянные бараки пищу получали первыми, так что Виму повезло. Ему не приходилось ждать так долго, как заключенным из дальних, каменных бараков.

Раздавали пищу по строгим правилам. Виму было позволено выходить вперед с миской и кружкой, только когда называли номер его места в бараке. Чтобы избежать споров и драк, все получали равное количество супа или каши, хлеба и тушеной капусты с картошкой.

Еды было мало. Вим видел, что происходит с узниками, которые уже провели в Амерсфорте какое-то время. Они худели, глаза у них тускнели, словно они уже смирились со своим положением. На лицах и телах многих виднелись следы работы Коталлы.

Вим весил 70 килограммов и выглядел довольно здоровым. В тюремном центре он потерял несколько килограммов, и вернуть их не представлялось возможным. Поскольку он занимался тяжелой работой, после семи вечера ему выдавали дополнительный паек – половину порции хлеба с чем-нибудь (иногда даже с ломтиком колбасы). Он делился этим с узниками, которым еда была нужнее, чем ему.

Во время поверки заместитель начальника лагеря Коталла орал и топал ногами как бешеный, если узники выполняли команды недостаточно быстро.

– Исправить! – орал он прямо в ухо несчастному.

На пятый день пребывания Вима в Амерсфорте один из заключенных от усталости, а может быть, из страха перед дьяволом-коротышкой, случайно уронил шапку, когда Коталла скомандовал: «Mützen ab!» Хотя он сразу же ее поднял, судьба его была уже решена. С налитыми кровью глазами Коталла кинулся к нему и безжалостно врезал прикладом автомата бедняге между ног. Тот с криком упал на землю, хватая воздух ртом. Его сосед пытался что-то сказать, но тут же получил удар в пах и свалился рядом. Никто ничего не сказал, но глаза заключенных пылали яростью. Другие эсэсовцы громко хохотали. Как всегда пьяный, Коталла вернулся на свое место.

Через день Вим узнал, что такое «розовый сад». Молодой парень лет восемнадцати украл в своей Stube картошку. Коталла вместе с голландским эсэсовцем Вестервельдом схватили его. Они безжалостно избили его палками и ногами, в полубессознательном состоянии вытащили на полосу земли пятьдесят метров длиной и три метра шириной. Эта полоса отделяла плац для поверки от лагеря СС. Со всех сторон ее окружала двойная ограда из колючей проволоки. В этом «розовом саду» несчастный сидел на корточках, вытянув перед собой руки и держа во рту картошку. Коталла стоял за ним. Каждый раз, когда руки заключенного опускались, когда он наклонялся назад или вперед, он получал жестокий удар. Вима и других заключенных заставили смотреть на это больше часа, прежде чем распустили на ужин. Они больше никогда не видели этого беднягу. В «розовом саду» кого-то наказывали почти каждый день. Обычно заключенному приходилось стоять там целый день без еды и воды. Как только он пытался сесть, эсэсовец безжалостно его бил.

Наблюдая за происходящим и разговаривая с опытными заключенными, Вим понял, что такое лагерь Амерсфорт. Он узнал, что не все эсэсовцы одинаковы: среди них были настоящие звери, но были и обычные люди. Важно было найти работу в лагере, чтобы тебя не включили в команду и тебе не приходилось каждый день подвергаться риску – ведь неразорвавшиеся бомбы в любой момент могли разнести всех на куски.

Все работы носили немецкие названия. Над Вимом спал клерк, Schreiber. Он сказал, что в администрации лагеря работает семь человек, и работа у них вполне сносная. Они работали в помещении, за ними не следили эсэсовцы, и иногда им даже удавалось «организовать» (так в лагере называли кражу или добычу чего-либо для собственного выживания) дополнительную кормежку. Вим решил попытаться стать разносчиком, Lagerläufer, или маляром, Maler. Можно было попытать удачу в кузнице, плотницкой или швейном цехе.

* * *

Ко вторнику, 5 сентября, Вим провел в лагере уже неделю. В то утро, впервые со дня прибытия, поверки не было. Команды не отправили на работу. По лагерю ходили страшные слухи. У механиков в гараже был маленький радиоприемник, и они сказали, что немцы, солдаты, эсэсовцы и даже члены НСД в панике бегут из Нидерландов в Германию. Начальство лагеря вело себя странно. Некоторым узникам раздали гражданскую одежду и отпустили. Вим не мог понять, кого выпускают, а кого нет. Он с нетерпением ждал, когда назовут его имя и он сможет вернуться домой. Он впервые увидел начальника лагеря, унтерштурм-фюрера СС Карла-Петера Берга. Непонятно, где он находился раньше, но, когда опасность возросла, он нервно расхаживал по лагерю. Вим видел, как он отдает команды – многочисленные чемоданы грузили в машины. Узников охватила эйфория. Неужели освобождение близко?

Радость оказалась преждевременной. Паника быстро прошла, и постепенно все успокоилось. Имя Вима так и не назвали.

Вместе с друзьями он сидел за столом в центре своего блока. Понурив голову, вошел Stubenälteste.

– Ложная тревога, – сказал он. – Союзники не взяли Бреду. И Амстердам. И Роттердам. Их вообще нет.

Сердце у Вима упало. Ни освобождения, ни возвращения в Амстердам… А завтра снова закапывать воронки в Состерберге.

И все же через несколько дней он собирался покидать лагерь. Но дорога предстояла не домой, а в Германию. Половину лагеря эвакуировали – по слухам, в Гамбург, на 400 километров на восток, в Северную Германию.

Утром 8 сентября более тысячи заключенных вышли из лагеря Амерсфорт на вокзал. Вим держался в середине группы. Как и все, он был одет в свою гражданскую одежду – в лагере ее даже выстирали и выдали ему со склада. Это было единственное хорошее в его жизни.

Колонна заключенных привлекла внимание. Охранники-эсэсовцы следили, чтобы прохожие ничего не передавали заключенным. И все же им отовсюду кидали фрукты и хлеб. Охранники никак не могли этому помешать. Те, кто шел с краю, быстро рассовывали еду по карманам или совали в рот. Дорога заняла около часа – заключенные переходили с бега на шаг и обратно. С каждым шагом Вим все дальше уходил от дома и все больше приближался к Германии. На вокзале их ждал старый пассажирский поезд. Длинная вереница вагонов протянулась вдоль всей платформы. В одном вагоне должны были разместиться сто заключенных с вооруженной охраной. Остальные охранники остались на вокзале. Уходя, один из них сунул Виму пакет с бутербродами.

– Знаешь, куда вас везут? – спросил он.

– Я ничего не знаю, – ответил Вим.

– В лагерь уничтожения.

11

Концлагерь Нойенгамме

Нойенгамме, Германия, август 1944 года

Когда последние узники оказались в поезде, охранники заперли двери, и поезд тронулся. Взрослые, более опытные узники быстро разобрались в новой ситуации. Только присмотревшись, можно было понять, что они внимательно все осматривают. Двое заключенных лет тридцати, сидевшие напротив Вима, плечами осторожно попробовали задвижку на окнах. Она сдвинулась на сантиметр, не больше, и они быстро вернули ее на место. Они узнали достаточно.

Во время посадки Вим видел, что в концах вагона расположились охранники с автоматами, готовые стрелять. Любая попытка бегства могла закончиться смертью. Тем не менее группа заключенных все же попыталась бежать. В первые полчаса Вим слышал много выстрелов – чаще всего, когда поезд сбавлял скорость. Но поезд все равно не останавливался.

Когда они подъехали к мосту через Иссель, близ Девентера, скорость сбавили. Заключенные, сидевшие напротив Вима, всей силой навалились на окно и вывалились наружу. В вагоне началась суета, но прежде чем другие заключенные попытались вырваться на свободу, раздались выстрелы. Охранники стреляли в воздух и орали, что всадят пулю в любого, кто приблизится к окну хотя бы на метр. Наставив на заключенных автоматы, они приказали закрыть окно.

Поезд продолжал свой путь не останавливаясь до Алмело. Вим тщетно надеялся, что им дадут хотя бы попить. Он написал короткое письмо матери: «Дорогая матушка, я на пути в Германию. С любовью, Вим». Письмо он бросил на платформу в надежде, что кто-нибудь его найдет и отправит. Поезд снова тронулся и свернул в сторону. Примерно через час они прибыли на станцию Хенгело, хотя дальше не поехали. По несколько часов поезд стоял в Олдензале и Бентхайме – причина такой задержки Виму была неясна. Он уже бывал на этом пограничном пункте раньше, но сейчас ситуация была совершенно другой. Поезд тронулся, и они направились вглубь вражеской территории. Узники не представляли, что их ждет.

Снаружи было темно, свет в вагоне выключили. Немцы не хотели стать легкой целью для самолетов союзников. Обычно те бомбили крупные немецкие города, но, заметив поезд, не брезговали и им. Вим, зажатый между другими заключенными, задремал. Он утратил чувство времени. Мысли его вернулись к Каттенбургу, во времена, когда он беззаботно бродил по островам и работал у Адольфса. Что-то с ним теперь будет?

Когда он представлял, как принимает роскошный душ в бане у Киппебруга, его кинуло вперед, и он ударился головой о плечо узника, сидевшего напротив. Заскрипели тормоза, поезд остановился. В мгновение ока охранники вскочили и заперли за собой двери.

Они не успели выскочить из поезда, когда Вим услышал рев бомбардировщиков. Потом он увидел лучи, бьющие со стороны немецкой батареи противовоздушной обороны. Лучи выискивали вражеские самолеты – те самые, которых узники так радостно, хотя и тайно, приветствовали в лагере Амерсфорт.

Бежать было некуда. Прыгать из окон – чистое самоубийство: немцы оцепили поезд и нацелили на окна автоматы. Узники могли лишь лечь на пол и молиться, чтобы все обошлось. Они слышали, как слева и справа падают бомбы, но поезд уцелел. Вскоре рев двигателей затих вдали. «Герои» в немецкой форме вернулись в поезд, держа автоматы на изготовку. Они заняли свои места, словно ничего не случилось.

Такое повторилось еще несколько раз, и снова бомбы в поезд не попали. Поезд двигался медленно. Они часто останавливались, а когда двигались, ползли черепашьим шагом. В Ганновере поезд простоял полдня. Те скромные запасы еды, что заключенным удалось захватить с собой, давно закончились. Жажда становилась невыносимой – и вонь тоже. В поезде стояли ведра, но добраться до них было нелегко, да и наполнялись они слишком быстро.

Краны гамбургского порта показались на горизонте уже в сумерках. Город лежал в руинах – Гамбург разбомбили еще год назад во время операции «Гоморра». Английская авиация целую неделю бомбила город, сбросив тонны зажигательных бомб. В жутком пламенном океане погибли десятки тысяч жителей. В тот год выдалось на редкость жаркое и сухое лето, и температура при взрыве зажигательных бомб поднималась выше восьмисот градусов. Те, кто пытался укрыться в бомбоубежищах, погибали от недостатка кислорода и отравления ядовитыми газами. Последствия этого кошмара навсегда врезались в память узников.

Впрочем, размышлять времени не было. Снова завыла сирена воздушной тревоги, и охранники кинулись прочь из поезда. Как и всем узникам, Виму ничего не оставалось, кроме как съежиться в страхе. Он следил за лучами, выслеживающими в небе самолеты. Потом страшный взрыв сотряс поезд. На крышу вагона посыпались обломки, снаружи раздались крики. Узники инстинктивно прикрыли головы руками. Но каким-то чудом поезд вновь уцелел. Через несколько часов они снова двинулись в путь.

Ночью поезд вполз на территорию концентрационного лагеря Нойенгамме. Вагоны осветили прожекторами, заключенные очнулись. Наконец-то можно покинуть этот жуткий поезд. При мысли о свежем воздухе, бодрящем душе и, возможно, хоть какой-то постели Вим попытался подняться. Но ноги у него затекли – ведь он больше 48 часов провел в одном положении.

При сходе с поезда пострадали все. Ни платформы, ни лесенок не было, поэтому приходилось быстро прыгать. Кто задерживался, тех выталкивали охранники. Узники падали на колени или спотыкались о тех, кто уже лежал на земле. Со сторожевых вышек ярко светили прожектора, ослепляя несчастных.

– Aussteigen! Raus! Raus! Schneller! Schneller! – во все горло орали охранники. – Встать! Выходи! Выходи! Быстро! Быстро!

Вим покатился по земле между путями и заработал удар дубинкой по шее:

– Los! Los! Schneller! Schneller! Шагай! Шагай! Быстро! Быстро!

Через мгновение последовал новый удар.

Вим поднялся и побежал вместе с другими заключенными. Кошмар усиливался еще и страшным ливнем. Эсэсовцы подгоняли узников ударами дубинок и прикладов. Заключенные ничего не понимали. Они были беззащитными жертвами, измученными голодом и жаждой. В двадцати метрах от них стояли другие эсэсовцы, не пытавшиеся сдерживать своих овчарок. Они образовали своеобразный туннель, куда охранники прикладами загоняли вновь прибывших. Те, кто оказывался слишком близко от собак, становились их жертвами. Виму чудом удалось избежать укусов.

– Weiter! Weiter! Zu Fünft! Вперед! Вперед! По пять!

Не все сразу поняли, что идти нужно шеренгами по пять человек, и эсэсовцы безжалостно объяснили все ударами прикладов и дубинок.

* * *

По мере приближения к лагерю тошнотворный запах становился все сильнее.

– Mützen ab! Шапки долой! – раздалось в ночи.

Примерно через пятьсот метров узников, промокших до нитки, загнали в подвал каменного здания. Ничего не понимающий, потрясенный Вим присел на каменный карниз. Ему казалось, что он очутился в кошмаре. Здесь им позволили немного утолить жажду из котлов с водой.

Каждые десять минут пятьдесят человек должны были выходить из помещения. Если кто-то задерживался, его избивали прямо в подвале. Охранниками здесь были не эсэсовцы, а такие же заключенные с большими зелеными треугольниками на одежде. Удивительно, но они орали еще громче эсэсовцев и избивали заключенных с еще большей жестокостью. Казалось, они хотят заслужить хорошую оценку у своих хозяев.

Зелеными треугольниками в лагере помечали уголовников. Это были самые отбросы общества. Многие попали сюда из тюрем. Убийцы, насильники, мошенники и психопаты – Вим оказался в полной власти этих людей.

Когда настала его очередь выходить, он постарался держаться в центре группы. На улице им велели снять всю одежду и кинуть в большие корзины. У некоторых еще оставалась еда, и им пришлось быстро запихивать ее в рот. Группу повели в большой блок – Effektenkammer – склад личных вещей. Ничего ценного – часов, обручальных колец, украшений, денег – у заключенных уже не оставалось, но даже семейные фотографии пришлось сложить в коричневые бумажные пакеты. У Вима ничего не было, и он сдал пустой пакет. Имена тех, у кого что-то было, записывали на пакетах и вносили в большую книгу.

Голых заключенных перегоняли в следующее помещение, где эсэсовцы светили им в рот фонариками. Потом им приказывали наклониться, и охранники заглядывали уже им в зад, светя теми же фонариками и засовывая палочку с острым концом. Виму прятать было нечего, но узник, который шел за ним, попытался так спрятать обручальное кольцо. Кольцо отобрали, а потом охранники с зелеными треугольниками жестоко избили этого человека. Он, истекая кровью, валялся на полу. Эсэсовцы наблюдали за происходящим с садистским удовольствием.

В следующем блоке заключенных обрили. Вима побрили еще в Амерсфорте, и волосы почти не отросли. Но потом им сбрили все волосы с тела – заключенным приходилось лежать на чем-то вроде мясницкой колоды, широко разведя руки и ноги.

Из того, что он слышал, Вим понял, что этой работой занимались русские пленные. Тупые, поломанные старые бритвы чаще резали заключенных, чем сбривали волосы. Новички кричали и дергались от боли. Но любая задержка мгновенно каралась ударами дубинок.

За темпом следили эсэсовцы:

– Schneller! Schneller! Быстро! Быстро!

Вим весь был в порезах. Еще один заключенный быстро протер его тело «лизолем», и он закричал от боли. Он быстро прикусил губу, но все же заслужил удар дубинкой от охранника, который решил, что он слишком задержался. Вим быстро перешел в следующее помещение.

– Zu Fünft! По пять! – орал эсэсовец.

Двадцать пять человек шеренгами по пять вошли в холодное помещение. Окна с обеих сторон были открыты. Несколько узников постарше более не могли выносить этих мучений и рухнули на бетонный пол. Их подняли ударами сапог и дубинок. Охранники орали во все горло. Тех же, кто подняться уже не смог, за руки и за ноги оттащили в угол.

Вим замер под душевой насадкой. По потолку шли трубы, из которых валил горячий пар. От пара порезы заболели еще сильнее. Потекла горячая вода. Виму казалось, что он весь горит, но он не шевелился, боясь получить очередной удар.

Горячий поток неожиданно сменился ледяным, и Вим задохнулся от неожиданности. Охранники разразились хохотом, но он его почти не слышал.

– Los! Los! Schnell! Schnell! Шагай! Шагай! Быстро! Быстро!

В следующем блоке, Bekleidungskammer, им предстояло получить одежду. Вим шагал по широкому коридору. Справа и слева находились небольшие отсеки, разделенные перегородками. В первом ему швырнули старое полотенце. Он быстро вытерся в полумраке, пока полотенце не отобрали. Вим оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что охранники достаточно далеко. В следующем отсеке ему выдали белье, потом полосатые штаны, куртку и шапку. Одежда была грязной и вонючей. В последнем отсеке он получил деревянные сандалии и какие-то лохмотья – предполагалось, что это носки.

Вим натянул все на себя. Прежде чем выйти через последнюю дверь, ему пришлось остановиться у стола, за которым с ручками наготове сидели несколько заключенных. За ними расхаживали эсэсовцы. У Вима спросили имя, дату и место рождения и место жительства. Называя адрес матери, Вим почувствовал острую боль в сердце. На него нахлынули воспоминания. Когда его спросили о профессии, он назвался слесарем.

Ему выдали маленькую металлическую бляху с номером на веревочке и две полоски ткани размером 10×3 сантиметров с тем же номером и черной буквой «Н» – Holland (Голландия). Он перестал быть Вимом Алозерием и стал номером 49019. То есть до него этот путь прошли почти пятьдесят тысяч человек.

На следующем столе лежали большие иглы и нитки, но Вим не мог взять иголку, так у него болели пальцы. Двое пожилых заключенных помогли ему пришить номера на левую сторону куртки и левую штанину.

Оказавшись на улице, Вим увидел, как узники меняются одеждой, пытаясь найти то, что им подойдет. Многие обматывали ступни и щиколотки тряпками, чтобы хоть как-то ходить в деревянных сандалиях. Вим научился этому еще в Амерсфорте и успел защитить ноги. В полосатой пижаме он походил на зебру. Вим весь дрожал. Осень еще не наступила, но холодные ночи и тяготы пути сделали свое дело.

Они простояли так не меньше получаса, выстроившись на плацу шеренгами по пять. Двадцать таких шеренг стояли друг за другом, пока не набралась вторая сотня. Наконец охранники погнали их в бараки. Колючей проволоки вокруг было столько, что Виму показалось, что он оказался в «розовом саду». Их блок был полностью отделен от других бараков, очертания которых он видел в полумраке. Впрочем, нужно было думать о другом – битва за спальные места была в полном разгаре.

В бараке были построены деревянные нары – трехъярусные, два метра высотой и всего 65 сантиметров шириной. Вим нашел пустую полку в дальней части барака и залез наверх. Рядом с ним мгновенно улегся другой молодой заключенный. Им удалось сохранить полку на двоих, а многим пришлось укладываться втроем. Так на трех полках оказывались девять человек.

Им позволили ложиться только в рубашках и белье. Тонкие одеяла тепла почти не давали. Во всяком случае Вим не заметил особой разницы. Измученный, он мгновенно заснул, даже не чувствуя деревянных планок под тоненьким соломенным матрасом толщиной всего в несколько сантиметров.

Ночь пролетела как один миг. Через несколько часов раздались крики охранников:

– Raus! Raus! Schnell! Schnell! Выходи! Выходи! Быстро! Быстро!

Вим оделся за минуту. Тех же, кто хоть чуть задерживался, с нар выволакивали Stubendienst, все те же охранники с зелеными треугольниками. Здесь они были гораздо хуже, чем в Амерсфорте. Управлял бараком Blockälteste и его приспешники-уголовники. Они ясно дали понять, что постели должны быть аккуратно заправлены.

«Какой абсурд!» – думал Вим. Ему пришлось свернуть жесткое, грязное одеяло и засунуть под еще более грязный соломенный матрас, а потом идеально все разровнять. Если поверхность была недостаточно ровной, об этом узник узнавал по ударам дубинкой. Кроме того, заключенные должны были еще и пол в бараке подметать щеткой. Соломинки, выпавшие из матрасов, ночью взмывали в воздух и оседали в другом месте.

За всем следил Stubendienst. Если заключенные работали недостаточно аккуратно или слишком медленно, удары дубинкой следовали незамедлительно. Когда все было сделано, Виму позволили встать в строй и получить кусок черствого хлеба, который раздавали у входа в барак. Держа хлеб в руках, он смог выйти на улицу. Было шесть утра.

Карантинный барак был отделен от основной территории лагеря колючей проволокой. Рядом с их блоком 10 стоял такой же барак с большой цифрой 11. Оба барака окружала полоса голой земли метров двадцать шириной. Это было единственное место, где можно было спокойно стоять на улице. К счастью, земля просохла, но Вима мутило от мерзкого зловония. Все новые узники, прибывшие прошлой ночью, держались вместе и выискивали знакомых или родственников из того же поезда. Но вскоре Blockälteste скомандовал:

– Antreten! Стройся!

Почти все знали, что такое поверка, еще по Амерсфорту. Но поскольку жизнь узников теперь полностью зависела от маленькой кучки местных охранников, заключенные изо всех сил старались им угодить. Вим кинулся в строй и оказался в середине третьего ряда. Он полностью подчинился командам Blockälteste и его подручных. Заключенных выстроили в двадцать рядов по пять человек. Между рядами прохаживались эсэсовцы. Если лицо заключенного им чем-то не нравилось, тот получал удар по спине или в живот. У них явно были проблемы со счетом, потому что заключенных считали, пересчитывали и снова пересчитывали. Виму это казалось бессмысленным – ведь их было ровно сто, но для начальства лагеря это была своеобразная игра. Тела и разумы заключенных нужно было разрушить как можно быстрее, чтобы извлечь максимальную выгоду из их насильственного труда и не иметь никаких человеческих проблем. Заключенных муштровали на плацу несколько часов. Все было неправильно. Некоторые упражнения повторяли двадцать, а то и тридцать раз.

– Richten! Равняйсь направо!

– Augen links! Равняйсь налево!

– Mützen ab! Шапки долой!

Эсэсовец указал на узника, и капо несколько раз его пнул, а потом еще и дубинкой отходил.

– Mützen auf! Шапки надеть!

Вим стоял в шапке, пока не раздалась команда:

– Abmarschieren! Разойдись!

К десяти утра первая поверка закончилась, и у заключенных появилось несколько часов свободного времени. В барак войти никому не позволили. Знакомцы снова принялись искать друг друга. Вим познакомился с теми, с кем сидел в вагоне. Сквозь колючую проволоку они пытались рассмотреть, что происходит в лагере. Бараки им мешали. Бараки длиной по сорок метров стояли вдоль всего барьера.

Издалека доносились военные марши. Вскоре десятки людей выстроились перед колючей проволокой, отгораживавшей карантинную зону. Они пытались понять, что за праздник в лагере. Поначалу настроение было почти веселым, но скоро все изменилось. Между двумя бараками они увидели пятнадцать истощенных музыкантов. За ними шли десять живых скелетов в лагерной одежде. Они из последних сил тянули повозку.

За колючей проволокой наступила мертвая тишина. Деревянная повозка была нагружена трупами, голыми, истощенными, с желтыми лицами и впалыми глазами. Заключенные, тянувшие повозку, мало чем отличались от трупов. Эти узники дошли до предела. Достаточно было оглянуться, чтобы понять, что их ждет. Они изо всех сил старались поспевать за маршевым ритмом. Но куда направлялась эта мрачная процессия?

Вим посмотрел вдаль. Там высилось каменное здание. Из трубы валил жирный желтоватый дым. Тошнотворный запах был сильнее обычного. Вим все понял, и его затошнило. Ему хотелось вырваться из кошмара, который становился все страшнее. Он повернулся и пошел к бараку, но перед дверью стоял охранник из Stubendienst. Нельзя. Вим глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться. Он дал себе обещание: никогда не превратиться в такой истощенный скелет. Никогда. Им его не сломить.

Blockälteste скомандовал возвращение в барак, и его подручные взялись за работу. Они просто помахивали дубинками, и заключенные стремительно втягивались в барак. В бараке Вим встал в очередь и получил исцарапанную коричневую эмалированную миску и ложку. Охранник из Stubendienst что-то помешивал половником в ржавом котле. На его зеленом треугольнике стояла большая буква «Р». Вим дружески кивнул ему и получил половник жидкой бурды неопределенного цвета – похоже, это был суп. Он нашел себе место на скамье за столом в середине блока. Вим принялся ложкой хлебать суп, пытаясь понять, что плавает на дне миски.

– Тебе повезло, – сказал молодой узник, сидевший рядом. – У тебя хоть картошка и брюква есть. Этот тип избил меня утром. Похоже, он меня запомнил, потому что налил мне с самого верху. Смотри – одна вода.

Он зачерпнул ложкой и вылил обратно в миску. Вим выловил несколько кусочков овощей и переложил в миску соседа. Ему действительно не хотелось есть эту слизь, которую называли брюквенным супом, но, вспомнив только что увиденную процессию, он заставил себя есть все. Еда – вот что отделяло жизнь от смерти. Порой новые узники оказывались настолько глупы, что оставляли свои миски и ложки на нарах. И они тут же их теряли – эта ошибка могла оказаться смертельной.

Не успел Вим съесть и половины, как охранники принялись кричать:

– Raus! Raus! Schnell! Schnell! Выходи! Выходи! Быстро! Быстро!

Он одним глотком выпил остатки супа и выбежал на плац.

Поверка длилась несколько часов, а потом их снова распустили. Солнце еле пробивалось сквозь серые тучи. Вим еще кое-что узнал о лагере. Вокруг бараков были устроены клумбы с красными и желтыми цветами, а за ними стояли лейки для полива. Вдали виднелся ряд бараков, обнесенный таким же двойным рядом колючей проволоки. Вим задумался, что это и почему те бараки отделены от основных.

Он познакомился со своим соседом по нарам, Йоханом, и соседом по столу, Сипом. Их мрачные истории не улучшили ему настроение. Это было не то, что требовалось, чтобы выжить здесь. Сипу было всего девятнадцать, он оказался на два года младше Вима.

– Держи нос выше, – сказал ему Вим. – Ты должен быть сильным, иначе они сделают с тобой все, что захотят.

Парень кивнул, но Вим чувствовал, что его слова пропали даром. Они вместе отошли в угол плаца, где собирались узники из основного лагеря. Среди них было несколько голландцев, и они делились опытом с несчастными новичками. Вим впитывал все как губка. Среди заключенных были те, кто провел в лагере уже несколько лет. Значит, это можно сделать – можно выжить в этих нечеловеческих условиях. Но заключенные рассказывали и о смертях. Каждый день люди умирали десятками, особенно те, кто работал во «внешних командах».

– Старайтесь побыстрее найти себе работу в лагере, – советовали опытные заключенные. – И старайтесь не попасть в Revier.

– Revier?

Вим понял, что ему еще многому нужно учиться.

– Это лагерная больница. Шансы выйти оттуда живым равны нулю. Если там кончатся места, получишь смертельный укол.

Вим спросил про узников с повязками с надписью «TORSPERRE».

– Это приговоренные к смерти: «Не позволено выходить». Видишь того парня с красным кругом на спине? Это мишень. Если он приблизится к изгороди, охранникам на вышках будет легко его пристрелить. Их судьба уже решена, просто никто не спешит исполнить приговор. Это может произойти завтра, а может и через год.

У одного из таких заключенных на голове была выбрита широкая полоса – «дорожка Туманна». Название она получила в честь оберштурмфюрера СС Туманна. Он «работал» во множестве концлагерей, даже в Дахау. В лагере его смертельно боялись. Такая странная «прическа» делала приговоренных еще более заметными, что окончательно лишало их даже призрачных шансов на побег.

Многие из таких узников не выдерживали психологического давления, особенно в темные зимние месяцы. Некоторые выбирали быструю смерть. По ночам по колючей проволоке пропускали ток в 15 тысяч вольт. Достаточно было броситься на изгородь, чтобы мучениям пришел конец – и не все могли устоять перед таким искушением.

Многие поляки, русские и венгры в бараке Вима уже провели в карантине какое-то время и перестали мыться. У них были грязные руки и ноги, раны на теле не заживали. Их соотечественники, потерявшие миски, передавали ржавые тарелки друг другу. Сип в панике сказал Виму, что потерял свою миску и ложку. Вим дал ему свои.

– Иди в начало очереди и ешь быстро. А потом вернешь миску мне, чтобы я получил свою пайку.

Сип послушался, и Вим получил свою порцию одним из последних. Еду раздавал охранник из русских. Даже если бы у Вима была лупа, он не смог бы разглядеть в своей миске хоть что-то твердое. Он посмотрел на охранника, тот сделал вид, что ничего не замечает. Вим видел, что половник стоит почти вертикально – на дне котла явно осталась гуща. Он ничего не сказал, чтобы не быть избитым, но многое понял. Особенно когда Blockälteste и пятеро охранников из Stubendienst потащили котел за деревянную перегородку в дальнем конце барака.

После «ужина» была вечерняя поверка. На этот раз она заняла два часа. Семерых избили, трое из них не смогли подняться. Все закончилось около девяти часов. Заключенных загнали в барак, а трое несчастных остались умирать. Одного из них Вим знал по поезду.

12

Подлагерь Хузум-Швезинг

Хузум, Германия, сентябрь 1944 года

28 августа 1944 года Гитлер отдал приказ о строительстве Фризской стены. Нацисты боялись, что союзники откроют второй фронт на северном побережье Германии или попытаются прорваться с севера в Рурскую область через Данию.

На германском побережье Северного моря под руководством главнокомандующего генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля стали строить укрепления, рыть противотанковые рвы и обустраивать бункеры по образцу Атлантической стены. В Дании и Шлезвиг-Гольштейне строились шесть линий обороны с западного до восточного побережья.

В армию призвали всех, кто мог держать в руках оружие. Германская армия из последних сил вела бои, а строительством укрепления занимались добровольцы, отставные солдаты, мальчишки из гитлерюгенда, крестьяне, раненые и инвалиды. Все, кто мог держать лопату. Но Кейтелю нужно было больше. Поскольку колоссальные укрепления строились в спешке, использовали и труд заключенных.

Эти укрепления были настолько важны, что Гитлер лично утвердил проект противотанковых рвов, Panzergräben. Эти ловушки для танков должны были задержать наступление противника. Одна из таких линий шла на север от фризского города Хузум до Бредштедта и дальше к датскому побережью на 40 километров на север.

Хузум был очень удобен для нацистов. На прошлых выборах подавляющее большинство жителей проголосовали за Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Здесь находилась военно-морская база, аэродром и база СС. В целом в городе с населением десять тысяч человек находилось более семи тысяч разнообразных военных.

На строительство в Хузуме заключенных доставляли из ближайшего концлагеря Нойенгамме, близ Гамбурга. Комендант лагеря, штандартенфюрер СС Макс Паули, сначала выделил 1100 заключенных. Часть их них отправились на работы прямо из Revier.

Близ Хузума вдоль железной дороги на Фленсбург находился старый лагерь из бараков, где накануне войны располагались 300 строителей, которые строили аэродром региона Хузум-Швезинг. Нацисты так никогда его и не использовали, а превратили в ложную цель, чтобы отвлечь бомбардировщики союзников от реальных целей. В первые годы войны Ausbildungsstammkompanie Швезинга использовала деревянные бараки для сбора моряков перед отплытием. С января 1944 года заброшенный лагерь пустовал.

Чтобы разместить заключенных, лагерь обнесли двойным рядом колючей проволоки, в четырех углах установили сторожевые вышки. Комендантом подлагеря назначили 42-летнего унтерштурмфюрера СС Ганса-Германа Грима. Он уже служил в разных подлагерях и был печально известен варварским отношением к узникам и пристрастием к спиртному. Грим заявил руководству, что закончит строительство противотанковых укреплений за шесть недель. Arbeitsamt, трудовой отдел лагеря Нойенгамме, отобрал капо для нового лагеря. Большинство из них были уголовниками, доставленными в лагерь из психиатрической лечебницы близ Люнебурга.

Но зеленые треугольники здесь были в меньшинстве. Большая часть заключенных носили на одежде красные треугольники – политзаключенные, коммунисты, противники системы. Еще одна категория – гражданские лица и мужчины, которых арестовали за нежелание работать на немцев. На их одежде цветных треугольников не было. У Вима была только буква «Н» и номер. В лагере он видел заключенных с черными треугольниками. Это были асоциальные элементы – цыгане, алкоголики, тунеядцы и все, кому не было места в идеальном обществе, построенном нацистами. У некоторых узников были розовые или желтые треугольники и номер 175 – номер уголовной статьи за гомосексуализм. С желтыми звездами Вим никого не видел – а ведь в Амстердаме евреи должны были постоянно носить этот знак.

* * *

После пары недель в карантине Нойенгамме Вим понял, что выживание в немецком концлагере – это настоящее искусство. Поскольку их пока не включали в команды, днем они могли наблюдать за жизнью лагеря. А эсэсовцы приучали новичков к дисциплине – у них было множество помощников, не менее злобных и готовых выполнить любую грязную работу.

Вима удивляло, что их изолировали так надолго просто для предотвращения распространения болезней в лагере. На основной территории он видел истощенных людей в лохмотьях. Ему казалось, что в лагере болезней больше, чем за его пределами. И он не видел ни одного заключенного, который не походил бы на живой скелет.

Укрываясь на ферме, он весил больше 70 килограммов. Несколько кило осталось в Амерсфорте, но в Нойенгамме он терял вес стремительно. Кормили здесь ужасно – и мало. Крепким парням вроде него еды хронически не хватало. Виму не нужны были весы, чтобы понимать, что весит он килограммов шестьдесят.

Как-то раз в конце сентября поверка особенно затянулась. Зеленые треугольники просто зверствовали и орали громче, чем обычно. Никогда еще узники не стояли так идеально. Слева вышел целый взвод СС. Раздались громкие команды:

– Mützen ab! Шапки долой!

– Augen richten links! Равняйсь!

Глядя прямо перед собой, эсэсовцы прошли мимо первой сотни заключенных, остановились, развернулись, как марионетки, и щелкнули каблуками. Командир взвода несколько минут не мигая смотрел на узников. Заключенные замерли, ожидая команды вытащить кого-нибудь из строя и избить, но все произошло иначе. Командир начал говорить. Он говорил, и говорил, и говорил, не собираясь останавливаться. Один из охранников Stubendienst, голландец, немного переводил. Эсэсовец говорил о Великом Германском рейхе, о грядущей победе и о благородной работе СС. Узники тоже могут внести свой вклад и стать частью новой Германии. После войны они смогут рассчитывать на достойное положение в новом гражданском обществе. Но сначала нужно нанести врагам последний удар, и они могут участвовать в этом, вступив в ряды СС. Тем, кто решится, будет позволено немедленно покинуть лагерь, и их ждет блестящее будущее.

Вим слушал вполуха. Он и представить не мог, что кто-то откликнется. Вступить в СС – значит сотрудничать с врагом. Кроме того, это верная дорога на фронт. Однако, к его изумлению, несколько узников сделали шаг вперед – сначала неуверенно. В конце шеренги вперед вышли трое. Командир приветствовал их кивком и нацистским приветствием. Офицер СС увел их в основной лагерь. Затем взвод прошел еще 50 метров, и все повторилось. Каждый раз несколько узников поддавались соблазну, но подавляющее большинство стояло в строю.

В тот же день от Blockälteste Вим узнал, что их барак отправится на внешние работы, и отправятся они сразу после ужина. Он не сказал, куда и как их отправляют, но Вим понимал, что покинуть лагерь можно лишь двумя способами – на поезде или через трубу.

Вечером подали поезд – товарняк с пятнадцатью открытыми вагонами для угля стоял на импровизированных путях. Охранники выстроили узников сотнями. По какой-то непонятной причине им пришлось стоять несколько часов, прежде чем эсэсовцы дубинками загнали их в вагоны. Виму удалось от ударов уклониться. Он нашел место с краю, где мог прислониться спиной к железной стенке. Узников разделили на две части, по проходу в центре расхаживал вооруженный эсэсовец. Прошло несколько часов, пока поезд не загрузили целиком. Особый вагон отвели Funktionshäftlinge – своего рода лагерному активу.

Огромный поезд тронулся около полуночи. Всем выдали по куску хлеба на дорогу, но в вагонах было так тесно, что невозможно было даже откусить. Они ехали всю ночь, и Вим не сомкнул глаз. В поезде снова не было воды, и заключенных страшно мучила жажда. Почти целый день они ехали туда, куда на нормальной скорости добрались бы за несколько часов. Ранним вечером они добрались до места, голодные, замерзшие. У всех было только два желания – туалет и хоть какая-то еда.

Поезд остановился возле импровизированного концлагеря Хузум-Швезинг. В свете прожекторов заключенных выгнали из вагонов. Вим прекрасно помнил, как их вышвыривали в Нойенгамме и, выждав час, осторожно выбрался из вагона. Его ноги еще не коснулись земли, как он получил первый удар по шее, чуть выше ключицы.

– Schnell! Schnell! Los! Los! Быстро! Быстро! Бегом!

С громким криком он вывалился из вагона и упал на землю. Упав, он рефлекторно покатился, прижимая подбородок к груди и закрывая голову руками. Большинство узников так легко не отделались – «комитет по встрече» избил их до черных синяков. Потом их выстроили в шеренги по пять в двадцати метрах от поезда. Новая охрана оглушительно орала, отводя душу на новичках. Молодой русский парень решил, что он умнее всех. Он подумал, что можно воспользоваться хаосом, и кинулся к лесу. Но пробежать ему удалось не больше двадцати метров. Ему всадили пулю в спину и за ноги отволокли к поезду. Там его и бросили, истекающего кровью.

Поезд разгружали вагон за вагоном. Потом началась поверка. Когда все выстроились ровными рядами, вперед вышел Грим. Красное лицо, фиолетовый от беспробудного пьянства нос, налитые кровью глаза. Он с ухмылкой оглядел заключенных и заявил:

– Husum ist ein Vernichtungslager. Hier gibt’s nur Lebendige und Tote. Es ist hier keine Versorgungsanstalt. Хузум – это лагерь уничтожения. Здесь есть только живые или мертвые. Это не богадельня.

Вим слишком хорошо его понял.

Затем его группу повели в лагерь и разместили в третьем бараке. В полумраке все пытались найти себе нары. Из-за спальных мест возникали скандалы и драки – 1100 заключенным предстояло разместиться в лагере, рассчитанном на 300 человек. Трехъярусные нары стояли так тесно, что между ними почти не было прохода. Вим оказался на деревянной полке шириной семьдесят сантиметров с двумя другими заключенными. Дрожа от холода и голода, он натянул на себя грязное одеяло. По обе стороны от лица торчали чужие ноги. Матрас оказался вдвое тоньше, чем в Нойенгамме. В первый день в Хузуме он ничего не ел, и желудок у него сводило. От страшной усталости он мгновенно заснул, но сон длился недолго.

По голове соседа слева ударила дубинка, задев ногу Вима.

– Raus! Raus! Schnell! Schnell! На выход! Быстро!

Из уха соседа текла кровь. Охранники из Stubendienst гоняли заключенных без малейшей жалости. Было четыре утра. Им дали час на то, чтобы умыться, одеться и застелить постели. Пол тоже следовало подмести – если останется хоть одна соломинка, удар дубинки или приклада неминуем. На то, чтобы сжевать кусок хлеба и запить черной жижей, обозначающей чай или кофе, отводилось меньше десяти минут.

– Schnell! Schnell! Los! Los! Быстро! Быстро! Бегом!

Поверка на широком проходе между бараками тянулась с пяти до семи утра. В Хузуме эсэсовцы считали не лучше. Дрожа от холода в своей тонкой полосатой одежде, Вим стоял среди заключенных из своего блока. Как всегда, он старался держаться в середине. Труп русского, пытавшегося бежать, валялся прямо на земле у плаца. В рот ему сунули картофелину. Охранники заявили, что он украл картошку.

Через два часа эсэсовцы наконец удовлетворились и повели заключенных на главную дорогу, соединяющую Хузум и Фленсбург. Рассвело, и только сейчас Вим увидел, в каком отвратительном состоянии бараки. Ночью он чувствовал, как свищет ветер, и теперь понимал почему. Все стены были покрыты трещинами, дырами и отверстиями. Многих окон не хватало. Лагерь был невелик – 200 метров в длину и 150 метров в ширину. На этой площади расположились девять бараков и четыре сортира. На территории имелись два пруда и большой сарай для инструментов. Туда они и направлялись. Каждому выдали лопату, мотыгу или кирку – если заключенный медлил, то в придачу получал еще и несколько тычков или ударов.

Заключенных окружили охранники – примерно 200 старых солдат с военно-морской базы. В таком возрасте им следовало играть с внуками или сидеть у пруда с удочками, но их мобилизовали ради спасения Германского рейха.

В семь часов раздалась команда:

– Abmarschieren! Марш!

Заключенные побрели по дороге к городу Хузум.

13

Первый день на работе

Хузум, сентябрь 1944 года

Они не прошли и километра, когда на отстающих посыпались первые удары. Виму тоже было трудно выдерживать такой темп. Он пока еще был в хорошей форме, но у него болели ноги. Заключенные шли в тех же старых сандалиях, но они никому не подходили – были велики или малы, а ремешки, которые должны были удерживать деревянные подошвы на месте, скукожились и натирали ступни сверху. Пальцы же упирались в край подошвы или выступали прямо на землю. Вим стиснул зубы и зашагал максимально быстро, чтобы не оказаться в конце группы. Слева и справа с интервалом в несколько метров шли вооруженные моряки.

Через четверть часа все растерли ноги в кровь. Заключенные ругались и стонали, охранники ругались на них. Плоская безжизненная равнина тянулась до горизонта. Дул сильный ветер. Редкие деревья и кусты никак не защищали узников. Иногда попадались редкие фермы со скромными домиками.

Примерно через полчаса четверть заключенных были сильно избиты, потому что шли слишком медленно, по мнению охранников. Погода ухудшилась. Мелкий дождь превратился в настоящий ливень.

Рядом с Вимом шел Ян Кок, тридцатилетний житель Амстердама.

– Когда я запою, – сказал он соседям по строю, – вы скажете, что я знаменитый голландский певец, хорошо?

Через сотню метров он действительно запел. Поначалу тихо и осторожно, но, поняв, что охранники не вмешиваются, он запел громче. Над полями Хузума разнеслись голландские и итальянские песни. Через какое-то время капо спросил, кто он. Заключенные пробормотали что-то о знаменитом певце из Амстердама, подтвердив его репутацию. Услышав это, капо велел Яну заткнуться и в восемь вечера явиться в барак СС. Никто не знал, хорошо это или плохо.

Они вошли в уютный городок Хузум. Шторы на всех окнах открылись. Немцы из своих теплых гостиных смотрели на изможденных заключенных. Несколько прохожих остановились. Никто не сказал ни слова, и охранники снова стали подгонять колонну криками. Но в городе они реже пользовались дубинками.

За мостом город кончился. Дорога сворачивала на восток, и тут главный капо остановил колонну. Отставшие заключенные только успели догнать колонну, как он скомандовал:

– Los geht’s! Вперед!

Им предстояло перепрыгнуть канаву и дальше идти по полю. По обе стороны канавы встали два мастера, и когда узник мешкал, они толкали его в спину. Канава была примерно метр шириной, и Вим легко ее перепрыгнул. На другой стороне его нога сразу же сантиметров на десять ушла в болотистую почву. Другим заключенным пришлось тяжелее. Тычки и крики мастеров не помогали. Не всем хватило сил перепрыгнуть канаву, и многие оказались в воде. Теперь им до конца дня предстояло работать в мокрой одежде. Охранникам это понравилось. Над теми, кто не допрыгнул, громко смеялись. Охранники от души хлестали их кнутами.

Так колонна продвигалась по полям от канавы к канаве. Унизительные сцены повторялись снова и снова. На каждой площадке оставалось по сотне заключенных. Идти по мягкой, влажной почве было невероятно тяжело.

Вим завяз в болоте по щиколотки. С каждым шагом брызгала вода, и его тонкие штаны не просто промокли, но еще и покрылись жидкой грязью. Вытягивать ноги из болотистой почвы было страшно тяжело, ремешки и завязки сандалий врезались в ноги, и ступни Вима покрылись ранами.

Через полкилометра Вим оказался на месте работы. Он видел только плоскую равнину. Ни домов, ни деревьев, ничего – только поля и канавы. Они полтора часа рыли ямы посреди абсолютной пустоты.

В дороге шестьдесят заключенных потеряли своих мастеров. В наказание их заставили бегать с одного конца поля на другой, а капо стояли и подгоняли их ударами. Они бегали так несколько часов, а мучители их громко хохотали. Сотни людей расставили в пятидесяти метрах друг от друга. Мастера разметили линию, где им предстояло рыть траншею шесть метров шириной и четыре с половиной глубиной.

Узники вонзили свои заступы во влажную землю – все, кроме двоих с фиолетовыми треугольниками на куртках. Они стояли не двигаясь. Маленький толстый капо с лицом, покрытым шрамами, медленно направился к ним. Вим видел, как двое мужчин тихо переговариваются, выпрямляются и стоят не двигаясь. Толстый капо остановился в метре от них и рявкнул:

– Что это вы делаете? Работать!

На заключенных обрушились удары. Они пытались защитить голову руками и объяснить:

– Нам не разрешено работать – мы не можем!

– Не разрешено работать! Сейчас мы вам покажем!!!

Под градом ударов один из заключенных крикнул:

– Наша религия не позволяет принимать участие в военных действиях.

Капо его не услышал или не захотел услышать. Он побагровел, окончательно вышел из себя и пошел прочь. Двое заключенных, не двигаясь, лежали на мокрой земле.

Вим несколько раз копнул влажную землю, и в яме стала накапливаться вода. Вим уже стоял в воде по щиколотки. Рядом с траншеей громоздилась куча земли. Через несколько часов глубина ямы достигла двух метров. Они продолжали копать. Это было нечто совсем другое, чем чистить канавы на голландских полях в собственном темпе на сытый желудок под теплым летним солнышком. Достаточно было поднять голову, чтобы получить очередной удар. Когда капо находился рядом, Вим усердно копал, но как только мучитель отходил достаточно далеко, начинал притворяться, копая воздух.

Около полудня появились эсэсовцы с большими котлами. Узникам разрешили отложить лопаты. Все выстроились в очередь за чем-то, что напоминало кофе. Двое заключенных разливали темную жижу по старым, ржавым мискам. Немецкий капо с покрытым шрамами лицом стоял рядом с очередью, дожидаясь любой ошибки или задержки. Теплую коричневую жижу получила уже почти половина группы Вима. Французский заключенный не сразу понял команду идти – капо только этого и нужно было. Он дубинкой ударил заключенного по коленям. Когда тот упал, крича от боли, капо стал бить его по голове и плечам, пока тот не покрылся кровью. Но и тогда его не оставили в покое. Капо принялся пинать его по голове. Вим слышал страшные, глухие удары.

Это садиста не удовлетворило. Он продолжал обшаривать взглядом колонну. Теперь заключенные держались от него на безопасном расстоянии, и дубинка просто рассекала воздух. Вены на шее капо надулись. Они уходили вниз, под воротник. Капо просто обезумел, и злобу свою выплеснул на котел с оставшимся кофе. Он пнул котел, жижа смешалась с водой.

– An die Arbeit! Schnell! Schnell! Работать! Быстро! Быстро!

Перерыв не продлился и десяти минут. Вим своего кофе так и не получил. Капо закурил и принялся переводить дух после такой тяжелой работы.

День тянулся мучительно долго. Вим вымотался и продрог. К вечеру в его теле болела каждая мышца. Тем не менее он продолжал копать или хотя бы убедительно притворяться, что копает.

Их работа никак не напоминала хорошо отлаженный механизм, как работали в Брунсвике и Амерсфорте. Дезорганизованные работы закончились по свистку в пять часов. Заключенных собрали в колонну. За долгие часы работы руки Вима намертво вцепились в лопату, в таком положении они и остались, когда он сунул лопату под мышку.

Они снова выстроились в поле. После поверки колонна двинулась назад. Если утром большинство заключенных были довольно бодры, то теперь они были измучены, обезвожены и голодны. Только капо оставались теми же фанатиками, что и утром. Почти половина заключенных остались в канавах. Их избили, да и сил на то, чтобы перебраться на другую сторону, не осталось. Но это никого не волновало – все промокли и были с ног до головы покрыты грязью.

На дороге их снова принялись подгонять. Многие не выдерживали темпа. Земляки пытались помогать друг другу. Почти половину колонны составляли голландцы, было много датчан, французов и бельгийцев, а также поляки и русские. Иногда двое заключенных поддерживали раненого товарища. Другие опирались на чьи-то плечи, а кому-то было достаточно слова поддержки. Так колонна двигалась в лагерь. Но сначала нужно было пройти через Хузум, где вечером на них смотрело гораздо больше любопытных горожан. Было около семи, и солнце только что село. Вид домов со светящимися окнами и каминами пробудил в узниках мучительную тоску по дому. Но им приходилось жить в ужасающей реальности.

У входа в лагерь они сдали лопаты и кирки, и началась поверка. Надежды на быстрый пересчет и теплый ужин не оправдались. Охранники устроили очередной цирк. Каждый, кто не стоял навытяжку, высоко подняв голову и держа шапку в правой руке, получал удары дубинками и кнутами. Тех, кто думал, что охранники тоже хотят оказаться в тепле и поесть, ожидало глубокое разочарование.

– Mützen ab! Mützen auf! Augen richten links! Augen richten rechts! Шапки снять! Шапки надеть! Равняйсь налево! Равняйсь направо!

Конца и краю этому не было. Пересчет, избиение, новый пересчет, еще более жестокое избиение. Холод и усталость безжалостно терзали узников. Через полтора часа пытка подошла к концу. Некоторые узники рухнули там, где стояли. В барак их пришлось тащить друзьям. Другие ковыляли сами, чувствуя облегчение, что первый день пережить удалось.

Внутри их ждал котел водянистого и чуть теплого брюквенного супа. Им выдали по куску хлеба и ломтику какой-то непонятной колбасы – это был завтрашний завтрак. За несколько минут вся пища была проглочена.

Заключенные расползлись по нарам. Просушиться было негде. Люди вытянулись на жестких досках, зажатые между другими грязными, мокрыми и вонючими телами. Вдалеке раздавалось пение амстердамского певца – он пел итальянские песни. Каждую ночь его заставляли петь для эсэсовцев, пока он не падал. За это он получал дополнительную еду, и его не гоняли на рытье противотанковых рвов.

Вим был измучен и мгновенно заснул, но в четыре утра его ударами согнали с нар. Новый день он начинал во все еще мокрой одежде.

14

Сломанные лопаты

Хузум, сентябрь-октябрь 1944 года

Обстановка в Хузуме ухудшалась с каждым днем. Все и вся были постоянно мокрыми. Ни дня не обходилось без дождя. В начале октября температура стала падать. Состояние узников стремительно ухудшалось. Десятки заключенных попали в лазарет – комендант позволил двум датским докторам оказывать хотя бы самую базовую помощь. Холод, сырость, плохое питание и убийственно тяжелый труд брали свое. А кроме того, в лагере были эсэсовцы, капо и мастера – уголовники и психопаты. Неудивительно, что у докторов быстро оказалось множество пациентов.

Через полторы недели после прибытия в Хузум дождь прекратился. Местные жители вышли из домов посмотреть на колонну истощенных, грязных и вонючих заключенных. Узников ругали, на них злились, над ними смеялись. Измученных заключенных осыпали грязными ругательствами. К счастью, не всё они понимали, но слова одной фермерши не понять было нельзя:

– Was sind das für Schweine? Ну что за свиньи?!

Между домами они мельком видели оживленный рыбацкий порт – напоминание о том, что реальный мир все же существовал параллельно с их призрачным существованием в лагере. Трое заключенных еле передвигали ноги. Они оказались в конце колонны. И вдруг в них стали швырять разные вещи: с верхних этажей на них выливали ночные горшки и сыпали им на голову мусор из мусорных ведер. Поняв, что происходит, они бросились подбирать картофельную шелуху, подгнившие яблоки, корки хлеба и другие остатки, но капо быстро загнали их назад в колонну. Нацистская пропаганда хорошо промыла мозги немцам. Они были убеждены, что заключенные – это асоциальные и жестокие преступники. Среди пестрой толпы, дважды в день проходившей через город, действительно были убийцы и насильники. И немцы искренне считали, что эти люди заслужили смертный приговор и должны быть благодарны, что их еще не расстреляли. А охранники – это добровольцы, пожертвовавшие собой, чтобы управлять этими отбросами во имя блага Великого Германского рейха. Они были героями, которые под ветром и дождем защищали Европу от злодеев. А злодеи? Они заслужили, чтобы им на голову сыпали мусор.

Первая неделя на болотах оказалась великим успехом в сравнении с последующими днями и неделями. Они все дальше углублялись в болотистые поля. Когда после мучительного марша заключенные приходили на место, где работали вчера, оказывалось, что траншеи осыпались. Рвы быстро заполнялись водой – иногда по колено, а порой до пояса.

После назначения новых мастеров организация работы улучшилась. Теперь узников расставляли группами по трое в нескольких метрах друг от друга. Естественно, никто не хотел спускаться и стоять по пояс в ледяной воде.

Иногда вода в траншеях подергивалась льдом. Когда начало работы затягивалось, капо дубинками загоняли в траншею самого высокого из троих. Бедняга промокал еще до начала работы. Стоя в ледяной воде, он набирал илистую массу на длинную лопату, поднимал ее на промежуточный уровень, а оттуда его товарищ перебрасывал землю еще выше. Третий заключенный отбрасывал выкопанную землю на метр в сторону. Затем кучи земли покрывали дерном, чтобы вражеские танки не видели, что перед ними, и, в соответствии с военной теорией нацистского руководства, неслись прямо в ловушку.

Вим не был слишком высок и обычно оказывался наверху. Но так получалось не всегда. В тот день, когда заключенных осыпали мусором, жуткий капо, голландец по прозвищу Рыжий Ян, медленно подошел к нему. На такой случай у Вима всегда имелась куча земли. Когда охранники что-то подозревали, он начинал энергично работать лопатой.

Это была игра в кошки-мышки. Рыжий Ян приближался. Боковым зрением Вим его заметил и выжидал подходящего момента. Но тут русский заключенный неожиданно выбрался на кучу Вима и начал яростно работать лопатой. Ошарашенный хладнокровием этого человека, Вим посмотрел в глаза капо – на секунду дольше, чем следовало. И тут же получил мощный удар, а через мгновение еще один.

– Тем, кто отказывается работать, здесь не место! – проорал Рыжий Ян.

Вим и слова сказать не успел, как оказался в траншее с подбитым глазом и в мокрой одежде. Он забрался на средний уровень, чтобы скрыться с глаз своего мучителя и не стоять по колено в воде. В тот день он легко отделался. Заметив, что на него смотрят капо или эсэсовцы, он начинал работать очень усердно. Когда горизонт был чист, он снова копал воздух.

Будучи внимательным и наблюдательным, Вим постоянно становился невольным свидетелем повседневного жестокого произвола, но сам ухитрялся как-то уцелеть. Он теперь хорошо знал всех капо и эсэсовцев, чтобы представлять, кто из них может в любую минуту превратиться в машину для убийства.

Одним из самых жестоких и непредсказуемых был капо по прозвищу Вентилятор. Его прозвали так, потому что он крутил свою дубинку действительно как вентилятор, а те, на кого она обрушивалась, не выживали, чтобы что-то рассказать. Чаще всего он расхаживал мимо работающих заключенных, скрестив руки, и при первой же промашке, а то и просто от скуки, выхватывал кого-то одного и отводил на нем душу, пока тот не терял сознание или просто не погибал.

Один из несчастных, работавших на ледяном ветру в нескольких метрах от Вима, окончательно повредился рассудком. Утром они с трудом помогли ему выйти на поверку, в дороге его поддерживали несколько друзей. Но во время работы он окончательно сломался и рухнул в воду. Вентилятор обладал чутьем на такое. Он мгновенно подскочил к бедолаге и пинками выгнал его наверх. Через какое-то время заключенный отбросил лопату и рухнул в траншею, с головой уйдя под воду. Друзья вытащили его, но он, собрав последние силы, прокричал:

– Я хочу умереть! Я хочу умереть! Я больше не могу!

Заключенные попытались объяснить капо, что происходит, надеясь на какое-то сочувствие. Вентилятор расхохотался им в лицо, но за дубинку сразу не взялся. Отчаявшийся заключенный снова рухнул в воду, и друзья вытащили его во второй раз. Они рисковали собственными жизнями, потому что должны были копать и дальше. Не прошло и четверти часа, как бедняга попытался бежать. Охранник его заметил и выстрелил в воздух. Узник развернулся, поднял руку над головой, приложил другую к сердцу и ждал смертельного выстрела. Выстрел не прозвучал. Вентилятор швырнул его на землю и принялся избивать своей чудовищной дубинкой. Казалось, в него вселился сам дьявол. Кровь хлестала из ушей и носа жертвы, но это лишь распаляло мучителя. Эсэсовец с ухмылкой смотрел, как Вентилятор пинает безжизненное тело. Потом ему надоело – он рявкнул, что капо даром тратит время и силы, заключенный ведь уже мертв. Довольный Вентилятор отправился вдоль траншеи, выискивая новую жертву. Труп пролежал в поле весь день, всего в нескольких метрах от Вима.

После ужина Вим забрался на свою полку, совершенно обессиленный, и попытался забыть о произошедшем. Если он хочет покинуть лагерь живым, так дальше продолжаться не может. Соломенный матрас слежался до сантиметра-двух. Он уже не замечал блох, вшей и клопов. Они стали естественной частью его существования между двумя грязными и вонючими телами соседей.

Следующий день был воскресенье. Вим надеялся, что моряки будут поспокойнее. Только с ними он изредка перебрасывался парой слов – но только когда рядом не было эсэсовцев.

Может быть, воскресенье – это день Бога, но про них Бог забыл, поэтому мучительная работа на болотистой равнине продолжалась как обычно. В четыре утра их с обычной жестокостью подняли и через час выстроили на поверку шеренгами по пять. Все стремились выстроиться побыстрее. Те, кто задерживался, привлекали внимание. Стоило не вовремя надеть или снять шапку, и тебя ожидало самое худшее.

Когда Blockälteste и Stubendienst заканчивали свою жуткую подготовку, заключенных оценивал эсэсовец. Нескольких заключенных всегда жестоко избивали. Когда пересчет окончательно удовлетворил эсэсовца, заключенных почтил своим присутствием пьяный в стельку комендант лагеря Грим. С багровым, почти фиолетовым лицом он стоял перед первыми рядами и невнятно разглагольствовал. Позор, что заключенным нужно столько времени, чтобы нормально выстроиться на поверку. Разве они не понимают, сколько ценного времени германских Ubermenschen тратят впустую? Ярость его нарастала. А потом он схватился за пистолет и принялся стрелять. Несколько человек упали. Грим, не посмотрев на них, зашагал к своему дому отсыпаться после пьянки. Эсэсовцы пинками подняли раненых на ноги. Те, кто не мог стоять, получили несколько ударов в лицо, а потом их оттащили в лазарет.

Других заключенных отправили в сортиры. Здесь им велели раздеться догола и стирать одежду ледяной водой в металлических желобах прямо на улице. И они принялись стирать – без мыла, без полотенец, при температуре всего три градуса выше нуля, на пронизывающем восточном ветру, от которого мороз, казалось, еще усиливался.

Многие узники страдали от диареи, и им пришлось стирать и свои штаны. Капо наблюдали за этим с громким хохотом и криками. Узникам пришлось натягивать мокрую одежду на себя. Дрожа от холода, они потянулись к баракам, где хотя бы от ветра укрыться можно.

Вим заставлял себя держаться, но как-то утром, умываясь, он по-настоящему испугался. Он смотрел на собственное тело и видел, насколько эффективны методы нацистов. Vernichtung durch Arbeit – «Уничтожение через труд». Именно это с ним и происходило. Он уже весил не больше пятидесяти килограммов. Он работал на земле, стремительно сжигая все свои запасы. Что-то нужно делать, но что? Бежать невозможно. Может быть, пораниться? В лазарет отправляли только самых тяжелых, а их с каждым днем становилось все больше. Впрочем, Вим был рад, что не входит в их число. Пока не входит. Каждый день из лазарета вытаскивали по несколько трупов. Вим долго думал, взвешивал все риски, обдумывал последствия возможных действий. Он никак не мог решить, что делать.

На следующий день повседневная жизнь узников неожиданно изменилась к лучшему. Похоже, число больных оказалось слишком высоким, и темпы работы снизились. В Хузум приехал комендант лагеря Нойенгамме. Вим мог только догадываться о причине, но с того дня их перестали маршем водить на работу. Каждое утро возле лагеря останавливался товарный поезд, в каждый вагон загружали 60 заключенных. Забраться в вагон было нелегко – ни лесенок, ни пандусов, ни платформ. Вим все еще был достаточно крепок. Он не участвовал в борьбе и быстро забирался в вагон. Но раненым и пожилым узникам приходилось нелегко. Они становились добычей капо, которые только и искали случая, чтобы кого-нибудь избить.

Поезд останавливался среди полей, после чего все равно приходилось пару километров шагать по полям, перепрыгивая канавы и уворачиваясь от дубинок.

В лагере им выдали сменную одежду. Они смогли избавиться от полосатых пижам. Им доставили гражданскую одежду, чуть потеплее. Одежда была старая и поношенная, с цветными заплатками на рукавах и штанинах и с большим желтым крестом на спине: если бы кто-то попытался бежать, в нем сразу узнали бы заключенного. Эта одежда плохо защищала от холода и дождя, но все же была чуть потеплее. Но и сохла она дольше, в чем Вим быстро убедился.

Заключенные быстро поняли, что некоторые вагоны имеют крышу, и они стали самыми популярными. Каждый день начинались драки – все хотели забраться именно туда. Вим и его соседи по нарам помогали друг другу. Они брались за руки и вместе шли на таран. Потом один наклонялся, становясь ступенькой для других. Но часто им это не удавалось, потому что и места было мало, и времени. Стоило найти место, как в вагон набивалось столько людей, что не пошевелишься. А если рядом оказывался кто-то с диареей или дизентерией, считай, что тебе не повезло.

И все же поезд стал большим облегчением. Хоть какое-то время можно было посидеть спокойно, не боясь быть избитым. Когда поезд по какой-то причине останавливался, все надеялись, что остановка продлится подольше.

Начальство лагеря использовало сэкономленное время, чтобы удлинить утреннюю поверку. В утренних сумерках эсэсовцам было трудно считать правильно, и заключенных пересчитывали снова и снова. Если оказывалось, что кого-то не хватает, эсэсовцы и капо отправлялись по баракам. Иногда там находили трупы – на нарах или в проходах. Иногда узники были настолько слабы, что не могли спуститься с нар. Но это не служило оправданием. Пинками и ударами их отправляли на поверку. Часто люди еле держались на ногах. А те заключенные, которым часами приходилось неподвижно стоять на морозе в мокрой одежде, промерзали до костей – и это еще до начала работы.

Вим чувствовал, что он на грани. Силы его таяли. И в один день он решил не копать. Как именно это сделать, он пока не знал, но продолжать работать в таком состоянии было верной дорогой к смерти.

На поле заключенных, как всегда, расставили группами по трое в нескольких метрах друг от друга. Накануне они достигли глубины три с половиной метра, но примерно полметра было покрыто водой, и им нужно было углубиться еще на метр. Вим огляделся. Он явно не был самым маленьким в своей тройке. Конечно же, ему не повезло, Капо столкнул в траншею именно его, и ему досталась самая тяжелая работа.

Порой во время работы случалось, что черенок лопаты неожиданно ломался пополам. Чуть в стороне Вим заметил такой обломок. Он подобрал его, зажал под мышкой и огляделся. Никто не обращал на него внимания. Он пошел по траншее, подняв голову и демонстративно держа в руках обломок лопаты. Вим прошел мимо первого капо, потом мимо двух мастеров. Никто ему ничего не сказал. Чуть дальше валялся еще один обломок. Вим подобрал и его тоже. Через несколько сотен метров на нашел третью сломанную лопату и прихватил ее с собой. За первый раз он собрал пять лопат, нуждающихся в починке.

Возле траншеи стоял охранник-моряк. Ему было под семьдесят, и он казался не таким злобным, как другие. Вим решил испытать судьбу. Он бросил три сломанные лопаты перед охранником, аккуратно разложил их на земле и медленно пошел прочь, держа две сломанные лопаты под мышкой.

Траншея была длиной с километр. Когда работавшие заключенные смотрели на него, он останавливался, чтобы проверить их лопаты, одновременно заменяя их на чуть лучшие. Охранники решили, что такое поручение дал ему кто-то из капо или эсэсовцев. Так ему удалось два дня избегать физического труда и немного восстановить силы. Старый моряк за обедом даже поделился с ним кусочком хлеба. После этого риск остаться незамеченным стал слишком высоким, и он решил снова скрыться среди узников, работающих на траншеях. Хотя короткий перерыв пошел ему на пользу, больше всего сил ему придавала мысль о моральной победе над жестокой системой.

15

Новички

Хузум, 19 октября 1944 года

Бараки, сортиры, склады, компостная куча за прудами – за три недели почти все превратилось в воняющую и гниющую помойку. Не то чтобы изначально все было аккуратно и упорядоченно, но в первую неделю в лагере хотя бы было довольно чисто. Отсутствие всего, главным образом мыла и дезинфицирующих средств, дало знать о себе. Гигиена практически отсутствовала, лазарет был переполнен. Из двух докторов один стоял одной ногой в могиле, а у другого не было ни лекарств, ни иных средств, чтобы справиться с валом больных.

Изматывающие марши и работа в поле приводили к тому, что у многих узников образовались раны на руках и ногах, и без лечения их состояние с каждым днем усугублялось. О покое и стерильных повязках можно было забыть. Люди с открытыми ранами стояли по пояс в грязной, холодной воде по десять часов в сутки.

В лагере свирепствовала дизентерия. Начальство не понимало, почему больные не могут работать. Десятки людей облегчались прямо на месте – в поезде, на земле или в траншее. В противотанковых рвах гной, экскременты и кровь смешивались с подземными водами. Последствия работы в таких условиях были катастрофическими.

Три недели работы на ледяном ветру в тонкой мокрой одежде привели к росту легочных и других заболеваний со всеми сопутствующими симптомами. Вим каким-то чудом оставался на ногах. Жизнь на фризской ферме дала ему сил больше, чем он предполагал. Но он знал, что болезнь – это лишь вопрос времени.

Утро 19 октября было совершенно обычным. Поверка затянулась дольше, потому что эсэсовцы дали волю своим садистским наклонностям. Во время поверки они болтали друг с другом. К облегчению Вима, Грим так и не появился. Приказы самому страшному мучителю Хузума, ротенфюреру СС Клингеру, отдавал заместитель коменданта лагеря, обершарфюрер Дорге. Тот в свою очередь инструктировал капо. Узников вернули в бараки. Blockälteste велел им сдвинуть нары поближе. Тем, кому повезло и кто спал вдвоем, пришлось потесниться. Теперь втроем должны были спать все. После долгих перестановок освободилось немного места – впрочем, бараки уже были переполнены.

В барак Вима ворвался голландский капо Рыжий Ян. На все нары, где спали по двое, он втиснул третьих. Когда работа была закончена, с инспекцией пришел Клингер. Заключенные затаили дыхание, но все обошлось. Обычно Клингер был зол как черт и постоянно кого-то избивал. Сейчас же он быстро осмотрелся и направился к дверям. Он кивнул Рыжему Яну и отправился в другие бараки.

Весь день по лагерю ходили разные слухи, но никто не осмелился спросить у капо или мастера, что происходит. Вряд ли те ответили бы, а нарываться на избиение никому не хотелось. Ведь забить могли и до смерти.

День тянулся мучительно долго. На поверке оказалось, что двоих не хватает. Узников пересчитывали снова и снова, но двух недосчитались. Вим подумал, что им, возможно, удалось бежать. Клингер подумал так же. Он указал на траншею и скомандовал:

– Марш! И заключенных с собой возьмите!

Мастера выхватили пятерых заключенных из первого ряда и поволокли их к ротенфюреру.

Двое пропавших плавали в канаве лицом вниз. Заключенным не хватило ни смелости, ни силы, чтобы дотащить трупы в лагерь, и они оставили их на месте. Теперь же страдать должны были все. Они стояли на поверке под проливным дождем, на холоде, на полчаса дольше, хотя мечтали только об одном – о миске теплого супа из брюквы и куске заплесневелого хлеба.

Клингер был в ярости. Он спросил, кто из заключенных в тот день работал с погибшими. Беднягу вытащили на плац и избили до полусмерти. Но, на удивление, Клингер все же остановился, и узник остался жив. Мастера отправили в поезд вместе с заключенными. Два трупа бросили в угол вагона, и бедняге пришлось сидеть на них.

После возвращения поверка длилась всего час. Эсэсовцев и Blockälteste было меньше, чем обычно. Затем все поспешили в бараки, где застыли в ужасе. Днем прибыла новая группа заключенных. В бараке Вима появилось сто пятьдесят новых лиц. Эти люди, ничего не подозревая, расположились на разных нарах. Многие оказались голландцами, что облегчило общение.

Stubendienst ни во что не вмешивались. Они лишь раздавали еду. Новичков быстро ввели в курс дела. Они никак не могли поверить, что придется спать втроем на одной полке или на земле, но, когда в бараке собрались все его обитатели, они поняли, что с ними не шутят. На некоторых нарах спать приходилось вчетвером. В бараке Вима те, кто вернулся с работы, были слишком измучены, а новички слишком изумлены, чтобы возникли какие-то драки. Судя по шуму в лагере, было ясно, что так мирно обошлось не везде.

Вим не понимал, как такое могло случиться. Первая тысяча заключенных еле разместились в лагере. Они набились в бараки как селедки в бочку, а теперь прибыла еще тысяча, которую распределили по семи баракам. В тот день начальству лагеря пришлось немало постараться, чтобы все пошло по плану.

Как бы то ни было, кухня явно не ожидала такого увеличения численности. Еды было слишком мало, котлы почти опустели, а в очереди стояли десятки человек. Началась ругань и скандалы, до реальных драк дело не дошло, потому что голодные люди мгновенно проглотили, что им выдали, и драться стало не за что.

Когда все немного успокоилось, начались расспросы. Всем было интересно. Новички хотели знать, что за жизнь в лагере и какой работой им предстоит заниматься. Но ответов никто не слушал. Люди просто не могли в это поверить – и это было понятно. Всего три недели назад эти люди были дома, занимались своей повседневной работой, и вдруг оказались здесь, где их, как свиней, загнали в хлев, а теперь рассказывают нечто такое, чего просто не может быть.

Многих голландцев привезли из Путтена, городка в регионе Велюве. Их схватили во время облавы после неудачной вылазки партизан из движения Сопротивления, 1 октября 1944 года арестовали более шестисот человек. Через день их отправили в Амерсфорт, а потом в Хузум через Нойенгамме, на строительство Фризской стены. Строительство укреплений было приказано максимально ускорить.

Вим заметил, что новички одеты гораздо теплее, чем они сами, когда только прибыли в Хузум. На них не было тонких полосатых пижам. Они прибыли в потрепанной гражданской одежде, а у некоторых были даже пальто. На спинах у всех были нарисованы желтые кресты. Из рукавов и штанин были вырезаны куски, а потом нашиты заплаты из кухонных занавесок. Жалкое зрелище, и все же эта одежда была теплее, чем полосатые костюмы. Лишь позже они узнали, что эта одежда, по большей части, поступала с одежного склада Аушвица.

Впервые после Амерсфорта Вим узнал о ходе войны. В Хузуме они были отрезаны от мира и могли лишь догадываться о продвижении союзников. Но услышанное его не порадовало. Значительная часть Южных Нидерландов была освобождена, но продвижение на север захлебнулось у Арнема. Немецкая армия не спешила признавать поражение. Вряд ли союзники смогут освободить их в ближайшем будущем.

Еще меньше было известно о положении на Восточном фронте, хотя ничто не указывало на то, что русские смогут спуститься в лагерь, как ангелы-освободители, раньше союзников. Похоже, им предстояла долгая зима.

На следующее утро Stubendienst разбудили их как обычно. Проснувшись, Вим сразу же услышал с улицы странный звук – казалось, кто-то подражает петуху. Рано утром над пустой равниной любой звук разносился на километры, но этот крик раздавался где-то поблизости, между сортиров. Вим отмахнулся, а потом отчетливо услышал, как орет и ругается Клингер. Потом снова послышалось сдавленное кудахтанье. По дороге в туалет он заметил, что группы заключенных пытаются разглядеть необычное представление.

Сортиры располагались на другой стороне прохода, в тридцати метрах от бараков. Охранники следили, чтобы узники не задерживались. Но Виму хватило одного взгляда.

Несчастного заключенного, который не доложил о смерти своих товарищей, Клингер заставил усесться на пожарный гидрант. На немецком гидрант назывался Wasserhahn, то есть «водяной петух». Поняв, что происходит, Вим побледнел. Рядом с узником, держа дубинку наготове, стоял капо. Металлический гидрант высотой в полтора метра находился между четырьмя сортирами. Сверху его накрывала небольшая металлическая пластина толщиной в несколько сантиметров. Пластина была привинчена двумя стальными болтами с острыми головками. Если жертва не кричала петухом каждые несколько секунд, капо опускал дубинку ему на шею. Узника били, когда он падал с гидранта, а это случалось постоянно – заключенный был измучен, да и форма гидранта была очень неудобной.

Все полтора часа, что Клингер проводил поверку, заключенные слышали хриплые крики петуха, глухие удары и ругань капо – к величайшему удовольствию ротенфюрера. Только когда их выводили из лагеря, крики стихли.

Вим находился в лагере Хузум уже месяц. В конце октября они работали в поле. Неожиданно раздался свисток на короткий перерыв. Вим работал на среднем ярусе. Он выбрался из траншеи, чтобы немного размять мышцы. И он сразу же заметил, что к нему идет человек, облик которого был ему смутно знаком. Этого не может быть! Он присмотрелся и покачал головой, словно желая удостовериться, что это не сон. Живой скелет в тумане оказался Кором. Узнать старого друга было почти невозможно. Жизнь в лагере его почти убила. Глаза запали, рот провалился, губы обметало. Медленно шаркая ногами, он шел к Виму, закутавшись в одеяло.

– Кор… – с трудом выдавил из себя Вим.

Кор, казалось, его не узнал.

– Нам еще далеко идти? – спросил он.

Вим узнал голос умирающего, но не был уверен, что тот имеет в виду.

– Американцы… Они ведь близко, правда? – спросил Кор.

– Да, – ответил Вим. – Американцы близко…

Кор слабо кивнул и с пустым взглядом побрел дальше вдоль траншеи. Он скрылся в тумане, а окаменевший Вим не мог двинуться с места. Больше он Кора не видел.

Как-то вечером, вскоре после этой встречи, Вим сидел за длинным столом в своем бараке и хлебал пустой суп. Рядом с ним сел француз лет сорока, Жан. Они давно сдружились. Жана тоже отправляли на работы в Германию, и он немного говорил по-немецки. Последние несколько недель они рассказывали друг другу о днях работы в Германии, общались по вечерам и старались не впадать в депрессию.

Жан сказал, что доктору Паулю Тигессену, который управлял лазаретом, позволили взять себе помощника на время до и после работы. Доктор просто не справлялся, поскольку больных было очень много. В лагере были два квалифицированных французских врача, которые работали наравне со всеми, а рано утром и поздно вечером помогали в лазарете.

– Меня спросили, не хочу ли я им помочь, – сказал Жан, – но я отказался. Я просто не могу. После работы я валюсь с ног.

Вим поблагодарил за совет, поднялся и направился прямо к Тигессену. Жан с изумлением смотрел ему вслед. Вим дождался, когда выйдет пациент, вошел и представился новым санитаром. Тигессен посмотрел на него, ни о чем не спросил, но сказал, что приходить можно только до и после обычной работы.

– Будьте у меня утром в пять.

Тигессена арестовали в Дании – он был редактором подпольной газеты. Он учился на психиатра, но для сотен заключенных он оставался единственной надеждой. Он даже в туалет не мог пойти, чтобы его не осаждали узники, которым были нужны лекарства или помощь, хотя помочь он мог только добрым словом. Когда он усаживался в сортире, те, кто сидел справа и слева от него, начинали рассказывать про свой стул на голландском, немецком, французском, польском, русском, испанском или итальянском языках:

– Trиs, trиs, trиs liquide, docteur, nix dobra, kamerad, diarrhoaea, scheisserei, acquosi, avec sang, mit schleim.

Сделав свои дела, доктору приходилось с трудом прокладывать себе путь среди этих несчастных, чтобы добраться до лазарета. Тигессен постоянно обращал внимание эсэсовцев на нечеловеческие условия жизни в лагере. Ответ всегда был один и тот же:

– Hier gibt es nur Lebendige und Tote. Здесь нет больных – только живые или мертвые.

Возле двери лазарета Вим появился вовремя. Там уже собралась длинная очередь ожидавших помощи. Ему дали задания: убраться в кабинете и пригласить следующего пациента. Тигессена заботили только больные, на Вима он внимания не обращал.

В семь часов, когда дали сигнал выдвигаться, Вим простился с доктором и присоединился к своей команде. Вечером он появился в лазарете ровно в семь. Теперь у него было какое-то занятие. Видел и слышал он намного больше, чем в собственном бараке, а работа была не слишком напряженной.

На второй день он снова отправился в лазарет, убрался, пересчитал пациентов, заполнил списки. Доктор провозился до двенадцати ночи, но очередь к нему не уменьшилась. Постоянно подходили все новые и новые люди.

На углу стола доктора стояла большая бутылка масла печени трески, которым он смазывал раны. Затем он перевязывал их полосками ткани от старых рубашек. У него еще оставалось немного марли – ее выдали давным-давно. Вим помогал удерживать повязку, пока доктор пытался ее закрепить.

Чтобы как-то регулировать поток пациентов и предотвращать драки, Тигессен поставил у входной двери крепкого санитара, голландца, отзывавшегося на странное имя Альбартус Доктер. Узники сначала рассказывали свои симптомы ему, а он определял, впускать их или нет. Получалось, что зачастую от него зависело, кому жить, а кому умереть.

Теперь Вим порой получал дополнительную еду. Кроме того, в кабинете и лазарете была дровяная печь, и в барак он мог вернуться в сухой одежде.

* * *

Однажды в поле умерли трое узников. Их убила болезнь и истощение, а может быть, просто прибили охранники. Их товарищам или землякам предстоял поистине адский путь в конце рабочего дня. Трупы следовало доставить в лагерь, иначе на поверке счет не сойдется. Порой люди просто падали от непосильного груза в течение долгого пути. Другие узники помогали им подняться и тащить трупы дальше. В лагере трупы складывали возле плаца поверки, а после пересчета их несли в морг, расположенный возле ворот.

После мучительной поверки измученные узники, которые еще могли ходить, расходились по баракам. Там в их ржавые миски наливали теплую подкрашенную воду. Оставалось лишь надеяться, что где-то на дне притаился кусочек старой картошки или брюквы. Хлеб, который доставляли из Хузума, с каждым днем становился все хуже. Вместо муки пекарь стал использовать опилки и молотые рыбьи кости – так он экономил сотни рейхсмарок и набивал свой карман. Впрочем, это никого не беспокоило: узники моментально набрасывались на хлеб, и он исчезал в мгновение ока.

Вим все еще искал способ уклониться от мучительной работы в поле. А для этого ему нужно было, чтобы какое-то необычное событие нарушило строгий порядок поверки. Что-то странное и непонятное могло бы помочь ему ускользнуть. Возможность представилась раньше, чем он ожидал. Грим и начальство лагеря готовились переезжать в новый лагерь. Большую группу заключенных предполагалось перевести туда, поскольку ситуация в перенаселенном Хузуме становилась почти неуправляемой. Лазарет был переполнен, и эсэсовцы и капо с трудом контролировали хаос, царящий в бараках.

Немцы хотели строить укрепления в десятках километров к северу, близ датской границы. Работу узников перераспределили, и три блока в дальней части лагеря полностью освободились. В конце концов тысячу узников погрузили на поезд и отправили в концлагерь Ладелунд. Грим отправился с ними, чтобы возглавить организацию лагеря на месте. Руководить лагерем остался его заместитель, обершарфюрер Эйхлер, а сам Грим появлялся лишь изредка. Самых тяжелых пациентов лазарета другим поездом отправили в Нойенгамме. Хаос еще больше осложнил организацию лагеря. Вим понял, что это его шанс. На следующее утро он не вышел на поверку и не прошел через ворота. Услышав команду отправляться, он отправился в лазарет и спрятался там. Когда поезда ушли, он доложился доктору, страшно его напугав.

– Но вы не можете так поступить – вы должны были уйти из лагеря вместе со всеми. Мне позволено иметь только одного санитара. Если эсэсовцы вас заметят, мне придется отвечать.

Доктор был в панике, но Вим сохранял спокойствие. Он сказал, что все будет в порядке. Он вернулся в лазарет и занялся мелкой работой. Так он прятался весь день, пока команды не вернулись с поля и не началась поверка. Тогда он снова доложился Тигессену. Все удалось – его никто не хватился. Ни на утренней, ни на вечерней поверке. Он перешел на нелегальное положение. Важно было как можно дольше оставаться незамеченным. Теперь он мог работать в помещении, не зависеть от жестокости капо и не терпеть дожди и морозы фризских полей.

16

Revier (лазарет)

Хузум, октябрь-ноябрь 1944 года

В первый месяц Вим выходил из ворот в темноте и возвращался в темноте. После поверки и ужина он около часа бродил вдоль бараков, но лагерь был таким маленьким, а охрана такой жесткой, что «организовать» ничего не удавалось.

Теперь, когда ему не нужно было уходить, он постепенно составил представление о том, что происходило в лагере. По утрам он работал с доктором, пока команды не уходили на работу. Blockälteste считал его, полагая, что он официально приписан к лазарету. Вим оставался внутри, пока, согласно правилам, не должен был возвращаться к доктору Тигессену. Он жил в тени. Ему всегда удавалось достать лишнюю еду, он жил в тепле и сухости, его не били, и ему не нужно было работать лопатой. Он помогал пациентам лазарета, передавал их вопросы доктору, и тот смог приходить в лазарет только в случае острой необходимости. После первого раза Тигессен больше не поднимал этот вопрос. Он стал поручать Виму мелкие медицинские процедуры – обработку и перевязку ран.

За кабинетом находился чулан с вениками и швабрами – полтора на полтора метра. Вим нашел чистый соломенный матрас и днем перебросил его через стену. Он замаскировал его шваброй и тазом, чтобы во время проверки никто не обратил на это внимания. После вечернего приема, когда доктор укладывался в своем кабинете, Вим доставал свои вещи из чулана, стелил матрас на пол и подпирал за собой дверь. Он спал на полу чулана по диагонали, подтянув колени к груди. Он не утратил старого навыка – все было как прежде. Только теперь ему приходилось прятаться не от одного отчима, а от тридцати – и каждый был настолько жесток, что отчим рядом с ними казался милым добрым папенькой.

Утром его будили узники, которые выстраивались у лазарета, желая быть первыми пациентами врача. Иногда очередь собиралась уже в три часа. Вим слышал их перепалки с Альбартусом Доктером, но потом засыпал. Его убежище надежно служило и днем. Когда появлялись капо, он съеживался за мешком с соломой и прижимался к деревянной стене. В темном чулане его не замечали.

В первую неделю работы барак, который примыкал к лазарету, к нему и присоединили. Это стало первым шагом. Узники пробыли в концлагере шесть недель, и каждую неделю какой-то барак переоборудовали. Количество больных стремительно росло, и порой узники просто падали замертво во время поверки или на работе. Тигессену приходилось нелегко. Моральная нагрузка была колоссальной.

Условия в лазарете ухудшались с каждым днем. Пациенты лежали вдвоем, а то и втроем на полке на трехъярусных нарах. Поскольку у них не оставалось ни жира, ни мышц, кожа попросту рвалась на костях. У людей не оставалось выбора – спать втроем можно было только на боку. У узников образовывались ссадины и открытые раны, куда попадала инфекция, и они становились еще больше. Многие страдали тяжелой диареей. Перед лазаретом установили большие бочки из-под масла, которые служили туалетами – несчастные просто не могли добраться до сортиров. Пациенты были так слабы, что спускались с нар не больше десяти раз в день, и у многих случалось недержание – люди этого просто не замечали. Раны тех, кто лежал рядом или под такими больными, инфицировались мгновенно, что вело к смертельному заражению крови.

В таких жутких условиях Вим раздавал еду и пытался убираться в меру сил. Он притворялся, что не видит, когда кто-то забирал порцию, предназначавшуюся соседу, который уже какое-то время не двигался. Зловоние скоро становилось настолько невыносимым, что труп выталкивали в проход. Такое случалось в среднем три-четыре раза за ночь. На следующее утро приходили узники из трупной команды и оттаскивали трупы в морг или сваливали в кучу возле сортиров, там, куда все ходили умываться.

Сквозь окно лазарета Вим много раз видел, как молодой фермер едет на плоской телеге и дважды останавливает лошадь – один раз перед сортирами, потом перед моргом. Гробов не было, поэтому трупы совали в бумажные мешки и сваливали на телегу. Если шел дождь, мешки рвались, и части тел свешивались с краев телеги. Парень, сгорбившись, сидел на козлах и правил лошадью. Шесть узников с лопатами на плечах в сопровождении охранника выходили из ворот и возвращались через несколько часов. От доктора Вим слышал, что трупы хоронят в большой могиле на кладбище Хузума.

Каждое утро до распределения работы комендант общался с капо и мастерами. Обычно речь шла о неудовлетворительном количестве метров отрытых рвов. Темпы работ следовало нарастить. За все отвечали капо. Узники должны копать быстрее. Если мягкими способами этого не добиться, нужно добиваться жесткими. А если капо не способны это сделать, они потеряют свои повязки и особые шапки и возьмутся за лопату сами. На их место достаточно претендентов. Эсэсовцы не будут отвечать за то, что с этими капо случится, как только они потеряют свой защитный статус и присоединятся к остальным заключенным. В том числе и ночью. После такой взбучки дубинки капо работали с удвоенной силой.

Вим не знал, но в начале ноября 1944 года всего в 500 километрах к югу американцы взяли Аахен, первый крупный немецкий город, а на востоке Красная армия вошла в Восточную Пруссию. Пищи в Хузуме стало еще меньше. Заключенные получали единственный кусок хлеба в день и еще более жидкий суп (если такое вообще возможно). Но карманы Грима не страдали. Днем, когда рабочие команды уходили, Вим видел, как из кухни тарелки с дымящейся картошкой отправлялись местным фермерам. Грим вел с ними собственный бизнес и пополнял свой банковский счет, а не желудки голодающих заключенных. Когда Вим сказал об этом Тигессену, доктор буквально взорвался от ярости. Он был страшно подавлен. Сказать о таком без риска для жизни было невозможно.

И все же он попытался, когда Грим вернулся в Хузум. Доктор заметил его возле лазарета. Он спросил у унтерштурмфюрера, нельзя ли с ним поговорить. Это уже было из рук вон выходящим поступком, но Тигессен был настоящим врачом и, как датчанин, принадлежал к арийской расе, поэтому Грим решил его выслушать. В тот день он, на удивление, был трезв. Вим спрятался в чулане и прильнул ухом к деревянной стенке.

– Герр комендант, можно вас кое о чем попросить? Поскольку больных у нас очень много и многие умирают, нельзя ли как-то изменить рацион питания? Тогда заключенные смогут лучше работать днем – и это пойдет на пользу всем, и Германскому рейху тоже.

Грим молча посмотрел на доктора, а потом резко ответил:

– Те заключенные, которые не могут здесь выжить, не имеют права существовать в новой Европе. Умрут они сейчас или позже – никакой разницы. Это не богадельня. Я просто закажу новый материал. Не беспокойте меня больше своими фальшивыми гуманитарными заблуждениями.

Он развернулся на каблуках и ушел в эсэсовский корпус, где отдал четкий приказ Клингеру.

На следующее утро в шесть утра два капо, одни из которых был Вентилятор, ворвались в бараки лазарета. Всех вытащили с нар и выстроили для специальной поверки, невзирая на состояние. Тех, кто не мог подняться, осыпали градом ударов. Те, кто не мог двигаться, уже были полумертвыми. Прибежал Тигессен. Он объяснил капо, что обследовал всех этих пациентов, и все они имеют освобождение от работы. Они просто не могут работать. Капо его не слушали. Несчастные больные толпились на плацу для поверки, опираясь друг на друга.

Вим с ужасом смотрел, как их заставляют показывать свои раны Клингеру. На губах эсэсовца играла зловещая усмешка. Неожиданно ротенфюрер принялся безжалостно избивать заключенных, стремясь попасть дубинкой прямо по открытым ранам. Кровь и гной летели во все стороны.

– Что значит «не могу работать»? Все могут работать! Ты или мертв, или работаешь! – орал Клингер.

Несчастных больных и раненых вывели из лагеря, погрузили на поезд и отправили в Ладелунд, чтобы они продолжали копать болотистую землю и тем самым способствовать победе Германского рейха.

* * *

Температура на улице стала резко падать, и количество больных увеличилось. Уже были полностью заняты три барака. Жалкие запасы марли давно кончились. Теперь доктор использовал для повязок бумажные салфетки, которые скреплял клейстером. Салфетки и мазь на основе масла печени трески – вот все, что у него было для пациентов.

Заказы на лекарства крайне редко поступали в местную аптеку. Когда же хоть что-то поступало в лагерь, оно оказывалось в руках СС. Особенно ценили они дезинфицирующие жидкости – и использовали их вовсе не для обработки ран. Тигессен не мог без них обходиться, но чаще всего после прибытия лекарств он видел, как по лагерю слоняются пьяные эсэсовцы.

Иногда медицинская помощь была нужна и мучителям. И это давало хоть какие-то возможности. Как-то вечером кухонный капо Мюллер обратился к доктору по поводу раны на голени. Тигессен занимался документами в своем кабинете. Он вызвал Вима и поручил пациента ему.

Осмотрев рану, он уверенно сказал:

– Мы с этим разберемся.

Вим смазал рану мазью с маслом печени трески и накрыл бумажной салфеткой.

– Это способствует нормальному заживлению, – сказал он с уверенностью человека, долго изучавшего медицину. – Не трогайте несколько дней, а потом приходите на осмотр.

Капо вздохнул с облегчением. Вим поднес пальцы ко рту и спросил:

– А как насчет еды?

– Завтра утром в шесть часов подходи к черному ходу кухни, – сказал Мюллер, – и постучи в окошко.

На следующее утро Вим получил два больших бутерброда с мармеладом.

Как-то холодным ноябрьским вечером Вим нес конверт со списками, составленными доктором Тигессеном, лагерному администратору. Он передал документы и осторожно закрыл за собой дверь. И тут из столовой СС вышел кот и важно пошагал по длинному пустому коридору. Вим позвал кота и опустился на колени. Кот с удовольствием подошел к Виму и позволил себя погладить. В благодарность за ласку кот несколько раз потерся о его ноги. Вим на ощупь чувствовал, что кот более упитанный, чем могло показаться на первый взгляд. Он мгновенно схватил животное за шкирку, спрятал под курткой и спокойно пошел дальше.

Ему нужно было пройти мимо комнаты, где было полно эсэсовцев. Вим знал, что с ним будет, если его поймают. До двери оставалось метр-два, когда он увидел, что ручка поворачивается. Вим мгновенно швырнул кота в направлении кабинета администратора. В ту же секунду в дверях появился Клингер. Вим прижался к стене, сорвал шапку с головы и уверенно посмотрел на эсэсовца. Клингер не удостоил Вима вниманием. Вим натянул шапку и пошагал к выходу. Ему казалось, что весь лагерь слышит, как стучит его сердце. На улице из его рта повалил пар. Прежде чем вернуться в лазарет, он прошелся по лагерю, чтобы справиться с всплеском адреналина.

В его отсутствие у дверей лазарета образовалась длинная очередь пациентов. Из Нойенгамме прибыл поезд с новым «человеческим материалом», по выражению Грима. Доктор Тигессен и Вим через десять минут поняли, что это не новые заключенные. Они увидели тех же больных, которых отправляли в основной лагерь. Шансы на возвращение к работе у них были нулевые. Теперь же они вернулись – и в еще более худшем состоянии, потому что проделали жуткий путь туда и обратно без какого-либо ухода. Большинству следовало отправиться прямо в лазарет, но тот и без того был переполнен. Им нужно было как-то спастись, и Тигессен попытался утром освободить пятый барак.

– У меня плохое предчувствие, – сказал он Виму, обследовав последнего пациента около одиннадцати вечера. – Очень плохое. Почти у каждого дизентерия, у половины отеки ног. Но самое плохое – мне кажется, что среди них есть больные туберкулезом.

Вим взял список из девяти имен. Этих больных Тигессен хотел перевести в четвертый барак. Там можно сделать перегородки из одеял, чтобы предотвратить распространение инфекции. Вим взялся за работу, и тяжелобольные пациенты беспрекословно последовали его инструкциям. Сделав все, он более тщательно, чем обычно, вымыл руки и воспользовался драгоценным жидким дезинфицирующим средством, выданным доктором.

На следующий день Тигессен действительно смог освободить пятый барак, благодаря чему контакты с туберкулезниками удалось свести к минимуму. Известие о страшной болезни быстро распространилось по лагерю, но у этого была и своя хорошая сторона. Теперь эсэсовцы, капо и Blockälteste не осмеливались заходить в лазарет.

Сделать анализы было невозможно, поэтому Тигессену пришлось полагаться на свои знания и интуицию. Вим по-прежнему работал в лазарете и изо всех сил старался сделать жизнь пациентов максимально приятной, насколько это возможно. Всем заразившимся дизентерией он дал единственно правильный совет: четыре-пять дней ничего не есть, чтобы остановить понос и не истечь кровью. Убедить голодных, больных узников в том, что им несколько дней вообще не следует есть, было почти невозможно. Такой подход требовал поистине героического самоконтроля, которым мало кто обладал. Соломенные матрасы с каждым днем становились все краснее и краснее, пока сосед не сталкивал безжизненное тело в проход. Единственным средством от диареи был древесный уголь. Вим каждый день выгребал его из печи в приемной с разрешения доктора.

Печь доктор использовал для дезинфекции. Ему почти каждый день приходилось вскрывать абсцессы, и нужно было предотвратить заражение крови. Обезболить пациента было невозможно, поэтому на помощь приходили те, кто еще обладал хоть какой-то силой. Они удерживали пациента на письменном столе, который в такие моменты превращался в операционный. Тигессен тщательно мыл старую острую бритву, брал ее за ручку мокрым полотенцем и по полминуты прокаливал на огне с обеих сторон, пока бритва не раскалялась докрасна. Потом он вскрывал абсцесс. Те, кому везло, теряли сознание от боли. Когда же они приходили в себя, рана была уже запечатана бумажной салфеткой, а они могли немного полежать. Таким средневековым приемом Тигессен спас бесчисленное множество жизней.

У Вима тоже появились проблемы с левой ногой. Тигессен считал, что это инфекция в колене. Делать было нечего – только надеяться, что все пройдет само по себе. А еще у него появились небольшие язвы на обеих ногах. Вим смазывал их той же мазью, какой обрабатывал раны сотен пациентов. Хуже-то точно не будет. Он стремился поддерживать свой вес на уровне хотя бы сорока килограммов. Колено и раны на ногах не заживали. Но работая каждый день и помогая другим пациентам, Вим не терял надежды на будущее, несмотря на печальные обстоятельства своей жизни.

Тигессен стал поручать ему все больше медицинских процедур, обычно с весьма хорошими результатами. Даже секретарь Lagerälteste обратился к нему по поводу ушной пробки. Тигессен дал Виму шприц, чтобы промыть ухо, и все прошло блестяще. Вим сам не ожидал от себя таких способностей. Пациент в благодарность вручил ему кусок хлеба с колбасой. Так ему удавалось получать достаточное количество пищи, чтобы выжить. В лагере он слышал страшные истории о том, как русские поедали с земли рвоту, но старался максимально отключаться от подобного. Так же как и от историй о несчастных узниках, которых заставляли целыми днями кричать петухом на пожарном гидранте, пока они в буквальном смысле слова не умирали на месте. Мир его ограничивался приемной, кабинетом доктора, лазаретом и чуланом.

Жан, который и рассказал ему о работе в лазарете, теперь с тяжелой дизентерией лежал в первом бараке. Вим время от времени приносил ему что-нибудь поесть. Жан рассказал, что лагерный кот все же не выжил. Виму повезло, что его не поймали в тот раз, потому что кот принадлежал эльзасцу, блокфюреру Георгу. Двое французских заключенных уклонились от работы в команде и спрятались под кроватью. Так они услышали, как Георг рассказывает про кота другому эсэсовцу. Они узнали, где он прячет кота, и судьба животного была решена. При первой же возможности они свернули коту шею, выпотрошили и зажарили на печи барака, где прятались. От кота не осталось даже косточки. Эсэсовцы безрезультатно искали его несколько дней.

17

Нет еды – нет врача

Хузум, ноябрь 1944 года, – Нойенгамме,

декабрь 1944 года

Тигессену приказали подготовить для лагерного начальства отчет по всем случаям болезни и оценить, сколько времени потребуется каждому пациенту, чтобы вернуться к работе. Несколькими днями раньше самых тяжелых отправили в Нойенгамме. Из Ладелунда в Хузум пришло несколько поездов. В лагере оставалось около тысячи заключенных, и судьба противотанковых укреплений явно тревожила начальство. До полутора месяцев, обещанных Гримом нацистскому руководству, оставалось всего две недели, а конца и края работе не предвиделось.

Доктор вместе с Вимом и еще несколькими помощниками прошелся по пяти баракам лазарета с листком бумаги и карандашом. Чаще всего Тигессен здесь не показывался и не знал, насколько тяжелое состояние многих пациентов. Вим и другие видели их ежедневно и могли сообщить доктору всю необходимую информацию.

Обход занял все утро, потом доктор составил списки в своем кабинете. Он попросил Вима привести одному из французов французского пастора, тоже заключенного. Француз умирал и хотел получить последнее причастие.

Вернувшись, Вим обнаружил, что доктор сидит, обхватив голову руками, и смотрит на листок на столе. Тигессен молча подтолкнул листок к нему:

Трудовой лагерь Хузум, 25.11.1944

В настоящее время в лазарете находится 734 больных заключенных.

А именно:

I Кишечные заболевания: 125

1) 45 тяжелых случаев кровавой диареи, от которой невозможно ожидать выздоровления. Значительную часть больных можно считать неизлечимыми.

2) 80 случаев обычной диареи средней тяжести, выздоровление возможно от двух недель до месяца. (Многие заключенные с легкой диареей продолжают работать в командах.)

II Другие внутренние заболевания: 139

1) 12 случаев легочных инфекций

6 случаев плеврита

6 случаев инфекций почек и мочевого пузыря

4 случая инфекций почек

11 пациентов с сердечными заболеваниями

2 случая ревматической лихорадки

3 случая язвы желудка

9 случаев рожистого воспаления

1 случай инфекции желчного пузыря

1 случай венозного воспаления

4 случая дифтерии

6 пациентов с туберкулезом

9 пациентов с тяжелыми отеками

2) 35 случаев общей слабости и истощения – не могут работать

30 случаев общей лихорадки. Эти пациенты, вероятно, смогут приступить к работе в течение 14 дней.

Кроме того, множество случаев ревматизма, много случаев стоматита, вызванного недостатком витаминов. Все пациенты работают в командах.

III Открытые раны: 470

1) 242 случая тяжелой инфекции мягких тканей, абсцессы, глубокие инфицированные язвы. Эти пациенты ни при каких условиях не должны работать, и большая их часть погибнут.

2) 228 случаев легкой инфекции мягких тканей. Значительная часть таких пациентов смогут вернуться к работе после 14 дней покоя и лечения.

На сегодняшний день зафиксировано 188 смертей.

На следующее утро на рассвете прямо за углом первого больничного барака произошло нечто такое, что, несмотря на ужасный конец, позволило им посмеяться. Отчет Тигессена не порадовал Грима и его подчиненных. Тигессен даже сомневался, дошел ли документ до вышестоящего руководства или так и остался в ящике его стола. Как бы то ни было, слишком мало заключенных могли работать во внешних командах. Эсэсовцы решили использовать и больных из лазарета. Боясь заразиться, они отправили туда капо. Вим быстро спрятался в чулане. Капо мгновенно прошлись по всем пяти баракам и вытащили на поверку всех, кто еще мог ходить. Один из капо крикнул, что все должны раздеться. Больные люди стояли на морозе голые, истощенные и несчастные, ожидая решения своей судьбы. Один из охранников спросил пациентов, чем они больны, и стал пересказывать их ответы:

– У меня температура, – сказал первый заключенный.

– У меня тоже температура, – ответил эсэсовец, указал на груду одежды рядом с плацем и на ворота: – Одевайся и марш на работу.

Такая судьба постигла почти всех. И вот эсэсовец подошел к датчанину аскетического вида, одному из самых старых в лагере. Этот человек был учителем и свободно говорил на нескольких языках.

– Что у тебя? – спросил эсэсовец.

Не моргнув и глазом, заключенный ответил:

– Ich bin ein Idiot. Я – идиот.

Охранник автоматически начал переводить:

– Ich bin auch ein Idi…

Тут ему стало ясно, в каком глупом положении он оказался. Он побагровел от ярости. Другие заключенные с трудом удерживались от смеха.

– Fünfundzwanzig am Arsch! Двадцать пять плетей!

Два капо уже держали ко́злы наготове. Датчанина швырнули на живот. Капо принялся лупить его кнутом, датчанин сам должен был считать удары. После первых пяти спина его превратилась в сплошную рану, а к концу истязания он с трудом шевелил языком. Друзья помогли ему подняться. Он был весь покрыт кровью – скорее мертв, чем жив. Капо приказал ему идти на работу. Датчанин тихо сказал друзьям:

– Его вспыльчивость, похоже, берет над ним верх.

Он указал взглядом на эсэсовца. Удивительно, но вечером датчанин вернулся живым. Его встречали как героя.

При наличии семисот больных ситуация в лазарете достигла такой степени, что 4 декабря в Нойенгамме снова отправился поезд, увозивший триста больных. Место в лазарете освободилось, но заполнение оставалось лишь вопросом времени. Вим уже сомневался, что немцы действительно надеются закончить строительство Фризской стены подобным образом. Когда он прибыл в лагерь, они были относительно крепки и здоровы и их было больше тысячи человек. Теперь же каждое утро на работу выходило менее трехсот абсолютно истощенных и больных узников, и каждый день они приносили с собой четыре, пять, а то и больше трупов. Так долго тянуться не могло. Молодой фермер на своей телеге приезжал в лагерь не реже трех раз в неделю, и каждый раз уезжал с полным грузом. Узники сходили с ума, воровали друг у друга. Приберегать хлеб на следующий день стало опасно, потому что ночью тебя могли избить, а то и убить другие заключенные. В блоках царила полная анархия. Контроль утратили даже Blockälteste и Stubendienst.

В подпольной экономике лагеря все выражалось в сигаретах – главном средстве обмена. Сигарет было мало, их жаждали всей душой, и их все еще можно было достать. Если у тебя были сигареты, ты без труда мог получить лишнюю пайку хлеба, колбасы или теплую одежду. Тонкий свитер стоил пять сигарет, теплый – семь. Сигареты поступали в лагерь в посылках от Красного Креста. Там же были и продукты. Их регулярно получали только датчане и норвежцы. Голландский Красный Крест в Нойенгамме в подлагеря ничего не присылал, поскольку занимался исключительно военнопленными.

Каждый, у кого были сигареты, старался как можно быстрее обменять их на еду. Один случай с ужасом обсуждал весь лагерь – о нем стало известно даже в лазарете. Два француза и поляк были освобождены от работы во внешней команде. Им приказали вычистить туалеты и места для мытья. Трудно сказать, какая работа была лучше. Заключенные жаловались друг другу на грязную работу и твердили, как им хочется есть. У одного из французов оставалось несколько сигарет, и он сказал земляку, что собирается обменять их на что-нибудь съестное. Поляк услышал слово «сигареты» и сделал им предложение. Его приятель работал на кухне СС и иногда подворовывал мясо. Конечно, это было строжайше запрещено и очень опасно. Но он мог выяснить у приятеля, есть ли у него что на обмен. Француз кивнул, и через полчаса поляк вернулся с хорошими новостями. Ночью он принесет кусок мяса в обмен на сигареты.

Они втроем встретились в условленном месте за одежной и обувной мастерской, в пятнадцати метрах от сортира, где валялась гора трупов. Они заглянули к доктору, огляделись вокруг. Света не было. Лагерь тонул во мраке. Единственный луч света пробивался из окна кухни, чтобы они видели, куда идти. На сторожевой вышке они заметили маленький огонек сигареты.

Дул сильный ветер, было страшно холодно, плац покрывал тонкий слой снега. Заключенные дрожали от холода и страха. Поляк протянул им пакет, завернутый в бумагу, и получил сигареты. Они не произнесли ни слова, и поляк скрылся в ночи.

Французы быстро вскрыли пакет. Там, как и было условлено, лежали два небольших куска мяса. По виду печенка. Они были голодны, готовить мясо было негде, поэтому они впились зубами в мясо и в мгновение ока съели все.

На следующий день они снова встретились в сортире. На этот раз с французами работал другой поляк. Француз, обменявший сигареты, дал ему понять, что мяса было очень уж мало. Поляк рассмеялся и принялся перешептываться со своим земляком. Француз настаивал на своем, началась свара. И тогда поляк сказал, что у него никогда не было приятеля на кухне. Когда началась драка, он открыл дверь сортира, указал на распотрошенный труп, валявшийся на общей груде.

– Смотрите, что вы ели.

Из раны торчали куски грубо откромсанной печени.

Заключенные, которые более не могли следить за собой, переставали мыться и зарастали грязью, уже были одной ногой в могиле. Вот почему Вим каждое утро тщательно мылся, несмотря на холод, и старался следить за своей одеждой в меру сил. Он мог обменять кусок хлеба на услуги портного, который мог зашить и залатать одежду. Он даже сумел стащить ботинки с умершего датчанина – ботинки были во вполне приличном состоянии.

С каждым днем становилось все холоднее. Каждый день шел дождь или снег. Наступил декабрь, и к лазарету добавляли все новые бараки. В конце концов больные заняли и последний, восьмой барак. Тигессена терзали чувства беспомощности и депрессии. Порой он по несколько дней лежал на своем матрасе, апатично уставившись в потолок и пытаясь привести мысли в порядок. Грим отлупил и его самого только за то, что он сказал, что пожилые заключенные и люди с большими открытыми ранами не могут работать в противотанковых рвах. Грим обвинил его в саботаже и заявил, что он пытается лишить Германский рейх живой силы. Комендант пригрозил отправить в траншеи и самого доктора.

А потом, утром 21 декабря, оставшихся заключенных не вывели на поверку среди ночи и не отправили на работу. Семь часов… Восемь… Ничего… Капо ворвались в бараки лишь в девять утра. Всех, и больных и здоровых, вытащили с нар и построили на плацу рядами по пять. Заключенные надели шапки, сняли, равнялись налево и направо в последний раз. Это было сюрреалистическое зрелище. Смертельно больные люди буквально висели друг на друге, их кости удерживала лишь тонкая, сморщенная кожа. Одежда висела на этих живых скелетах, как мокрый мешок. Через час раздалась команда:

– Abmarschieren. Марш!

Заключенные медленно двинулись к железной дороге. Прошло несколько часов, прежде чем все залезли в вагоны и нашли себе место. Капо орали и работали дубинками изо всех сил, но люди уже не обращали ни на что внимания. В лагере осталась лишь небольшая команда зачистки.

Вим нашел себе место в предпоследнем вагоне. Как и все, он сидел, прижав колени к груди, за следующим заключенным. Никто не мог лечь. Это положение было особенно мучительно для тех, чьи ноги были покрыты язвами. Чуть комфортнее расположились охранники. Они сидели между двумя группами заключенных на охапке соломы.

Поезд тронулся около полудня и прибыл в Нойенгамме через сорок часов.

Лагерный оркестр грянул «Alte Kameraden» («Старые товарищи»), как это часто случалось. Энергичный немецкий марш еще больше усугубил страдания заключенных. Эсэсовцы из «комитета по приему» видели почти всё, но из этих человеческих отбросов нечего было выбирать. Большинству приходилось помогать выбраться из поезда. Люди не могли стоять. Капо послали в вагон ничего не подозревающих французов. Те были потрясены. Вдоль стен на крюках на собственной одежде висели десятки трупов, чтобы живым хватило места.

На одном крюке висел Альбартус Доктер с раскроенным черепом. Он вошел в вагон здоровым человеком, но во сне все произошло очень быстро. Он долго пользовался своим положением привратника лазарета. Увидеть врача, не поделившись с Доктером солидным куском хлеба и, желательно, несколькими сигаретами, было невозможно. Ты мог истекать кровью изо всех щелей, мог умирать прямо на его глазах, его это не волновало: нет еды – нет врача.

В поездах не было даже ведер для туалета. Почти все заключенные были покрыты мочой и экскрементами. Вонь стояла невыносимая. Вим окончательно пришел в себя, лишь когда, обнаженный, стоял на плацу при минус десяти градусах на улице. Вновь прибывших сортировали доктора-эсэсовцы под руководством коменданта лагеря Паули. Самым тяжелым позволили ехать дальше на так называемое восстановление. Им предстояло отправиться в лагерь, который эсэсовцы цинично называли «Восстановительным лагерем Берген-Бельзен». Больных, но не до конца истощенных отправили в Revier Нойенгамме. Тех, кто не находился в критическом состоянии, но был слишком слаб для внешних работ, отправили на внутренние работы – в Schonungskommando вплоть до выздоровления.

Каков же итог трех месяцев работы подлагеря Хузум-Швезинг:

297 заключенных умерли на месте. 80 процентов из них были голландцами. Подавляющее большинство оказалось в массовом захоронении на задворках кладбища города Хузум. Трупы хоронили в бумажных пакетах. Десятки заключенных умерли по пути в Нойенгамме. Около 750 заключенных вернулись в основной лагерь с опасными болезнями. Многие умерли в ближайшие дни, недели и месяцы.

А Фризская стена? В ноябре-декабре 1944 года высшее командование пришло к выводу, что стратегическая ценность этих укреплений слишком мала, чтобы заканчивать работы. Вся операция была прекращена. Многие участки так и остались недостроенными. Запланированная 14-километровая полоса в Хузуме оказалась единственным законченным участком. Грим принимал комплименты и получил под свою команду несколько подлагерей в районе Меппена.

После войны выяснилось, что союзники никогда и не собирались высаживаться в Северной Германии, как в Нормандии. Пролив Ваддензе никак не подходил для этой цели, и побережье было слишком болотистым для танков и тяжелой техники. Они завязли бы в грязи, не добравшись до первой линии укреплений.

18

Снова в Нойенгамме

Нойенгамме, декабрь 1944 года

У Адольфа Гитлера были большие планы на Гамбург. Он еще в 1935 году приезжал в этот свободный ганзейский город на Эльбе. Вместе с мэром города, Карлом-Винсентом Крогманом, он совершил прогулку по Эльбе и с энтузиазмом описывал будущие перспективы города. Гамбург вошел в число пяти «городов фюрера» в Третьем рейхе. Берлину предстояло стать новой мировой столицей Германии. Австрийский Линц, где Гитлер провел детство, должен был стать культурной столицей. Мюнхен – столицей нацистского движения, а Нюрнберг – местом партийных съездов НСДАП.

Гитлер приказал главному архитектору Альберту Шпееру разработать планы нового Гамбурга – Tor zur Welt, «Врата мира». Он не привык мыслить по-мелкому. В 1937 году Шпеер представил грандиозные планы Гамбурга 1965 года и макет новой набережной, которая должна была стать образцом нового центра германского судостроения. Подвесной мост через Эльбу с пролетом 750 метров и высотой 180 метров должен был стать крупнейшим в мире, посрамив недавно открытый мост Золотые Ворота. Всю дорожную сеть Гамбурга предстояло обновить и перестроить.

Здание Gauhaus, штаб-квартиры местного отделения НСДАП, должно было иметь высоту 250 метров. Зал собраний Volkshalle должен был вмещать 50 тысяч человек, а площадь парадов была рассчитана еще на 75 тысяч. Старый рыбацкий порт должен был превратиться в красивый променад и порт, где будут швартоваться корабли, принадлежащие нацистскому движению Kraft durch Freude («Сила через радость»). Стоимость работ оценивалась в 1,6 миллиарда рейхс-марок, причем 1,3 миллиарда город должен был заработать сам.

В апреле 1939 года Константин Гутчов был назначен Architekt des Elbeufers, «архитектором набережных Эльбы». Ему и предстояло реализовывать задуманное Шпеером. Он энергично приступил к работе и разработал планы самых культовых построек города. СС помогли ему получить огромное количество стройматериалов. В 1939 году его компания Deutsche Erdund Steinwerke GmbH приобрела 400 тысяч квадратных метров земли в Гамбурге рядом с небольшим городком Нойенгамме. Там находилась давно закрытая кирпичная фабрика, где когда-то делали клинкерный кирпич, столь типичный для Северной Германии. Это объяснялось почти неистощимыми запасами подходящей глины, что делало Нойенгамме весьма привлекательным местом.

Первых заключенных доставили в Нойенгамме из концлагеря Заксенхаузен близ Берлина. Производство медленно расширялось, но когда началось строительство, мощностей стало не хватать.

Все изменилось в январе 1940 года после визита рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Через несколько месяцев администрация Гамбурга заключила с СС контракт на строительство нового, современного кирпичного завода, самого современного в Европе, способного в год производить не менее 20 миллионов кирпичей с возможностью наращивания мощностей до 40 миллионов. Город вложил в проект миллион рейхсмарок и отвечал за организацию инфраструктуры. Нужно было прорыть канал от притока Эльбы к кирпичному заводу и построить на территории порт.

СС поставляли дешевую рабочую силу – заключенных концлагерей – и обеспечивали надзор с помощью дивизии СС «Мертвая голова». Они сдавали заключенных за 4–6 рейхсмарок в день. Нойенгамме стал самостоятельным концлагерем.

В последующие годы заключенных постоянно сдавали коммерческим и частным компаниям, которые иногда располагались прямо на территории лагеря. Так, в 1944 году оружейная компания «Вальтер» производила в северной части лагеря 20 тысяч автоматов в месяц для германской армии. Здесь работало не менее тысячи заключенных. За пределами лагеря узники работали на компании «Крупп», «Континентал», «Фольксваген», «Варта» и «Боргвард».

Те, кому повезло, оказывались на сухом, теплом заводе. Работать приходилось много, но у них хотя бы была крыша над головой, и иногда они получали лишний кусок хлеба. Те, кому не повезло, оказывались в одном из девяноста подлагерей крупнейшего концлагеря Северной Германии или в одной из многочисленных городских команд. Узники как огня боялись городских команд, потому что там приходилось спасать жертв воздушных налетов в центре Гамбурга и разбирать развалины, а это было смертельно опасно – могли взорваться неразорвавшиеся бомбы, а могли рухнуть слабые конструкции. Во время налетов они продолжали работать, а эсэсовцы из укрытий держали их на прицеле.

Выработка кирпичного завода зависела от поставок глины, которую вручную добывали в окрестностях лагеря. Около шестисот заключенных в тонких полосатых костюмах или лохмотьях стояли на коленях в грязи и воде, нагружая тележки тяжелой мокрой глиной. Капо подгоняли их дубинками и хлыстами. Затем нагруженные тележки вручную толкали по узкоколейке к воротам завода. С такой работой с трудом справлялись пять-шесть человек. Когда тележка наконец сдвигалась с места, ее нужно было постоянно контролировать, чтобы она не сошла с рельсов – идеальный повод для того, чтобы охранники взялись за дубинки.

Возле пандуса кирпичной фабрики тележку поднимали с помощью домкратов – если капо не отдавали предпочтение иному методу и не заставляли заключенных вручную толкать тележку весом в несколько тонн по пандусу. Достаточно было мелкой оплошности, чтобы тележка покатилась назад, сминая на своем пути тела упавших заключенных, не сумевших вовремя увернуться.

После обжига кирпичей начиналась другая работа: теперь заключенные вручную грузили кирпич на плоские баржи, стоявшие в порту, вырытом усилиями тех же заключенных. Единственный путь для загрузки – это узкие сходни, которые становились скользкими от грязи, снега и льда. Держа груду кирпича, беспомощные, истощенные заключенные должны были терпеть еще и удары капо, считавших, что те слишком медленно работают. Главной целью мучителей было заставить несчастного рухнуть со сходней в ледяную воду. И тогда человек получал дополнительное наказание за потерю кирпича – ему приходилось весь день работать в мокрой одежде в мороз. Несколько недель в глиняной команде Нойенгамме означали для узников верную смерть.

Заключенные, которые из последних сил держались на ногах, но были не настолько слабы, чтобы ждать смерти в лазарете, отправлялись в лагерную команду Schonungskommando. Сотни заключенных занимались ручным трудом в подвале недавно построенного каменного барака по десять-двенадцать часов в день. Они плели камуфляжные сети из обрезков ткани и старых автомобильных шин. Другие целый день чистили картошку.

В подвале было темно и душно. Вонь стояла ужасная – вентиляции не было, а немытые люди часами работали буквально на голове друг у друга. Но здесь, по крайней мере, было сухо, а если повезет, то удавалось работать сидя.

Вима приписали к такой команде. Вместе с остальными он направился в свой барак. Лохмотья, которые ему выдали, были грязными, и он мог лишь предполагать, сколько заключенных носили эти тряпки до него, но такая одежда была теплее полосатой пижамы.

Они брели по пустому плацу по щиколотку в снегу к одному из девяти больших деревянных бараков, стоящих в ряд. Каждый был примерно восемь метров шириной и не менее пятидесяти метров длиной. Каждый блок и здесь делился пополам, и каждая часть имела собственный номер. Выйдя из вагона, Вим сразу же почувствовал едкий, тошнотворный запах. Чем ближе он подходил к бараку, тем сильнее становилось зловоние.

Было шесть утра, но прожектора светили так ярко, что можно было подумать, что сейчас белый день. Ледяной ветер дул им прямо в лицо. Даже в этот ранний час крематории работали на полную мощность. Они остановились у шестого барака. Капо понимал, что проводить сейчас поверку не имеет смысла. Он передал новичков Blockälteste, и тот сразу же скомандовал:

– Ausziehen und waschen! Раздеваться и мыться!

Несмотря на холод, это был лучший приказ, Вим чувствовал себя безумно грязным и жалким.

Посередине большого барака он видел ряд цинковых раковин. Узникам выдали по куску мыла на двоих. Вытираться пришлось собственными рубашками. От ледяной воды у Вима захватило дух, но зато он сразу же сосредоточился и сумел многое понять о новом Blockälteste. Невысокий вялый человечек, с большим зеленым треугольником на куртке, с гримасой на лице – когда-то Вим видел такие гримасы в фильмах про преступный мир. Судя по его фигуре, он здесь не голодал. Приказы он отдавал по-немецки, но Вим сразу почувствовал голландский акцент.

В первый день в Нойенгамме заключенным позволили остаться в бараках и отдохнуть. Это был один из редких моментов, когда начальство лагеря проявило минимальную человечность. Впрочем, может быть, они хотели просто пересчитать новичков и разбить их на категории, прежде чем распределять по работам? Виму не было до этого дела. Он добрался сюда, он выжил в аду Хузума и был твердо намерен выжить и в Нойенгамме тоже. Хорошо, что в этом блоке можно было спать вдвоем. Полка на нарах была всего 65 сантиметров шириной, так что не до роскоши, но молодой голландец Гайт из Дренте, с которым он делил полку, весил не больше тридцати пяти килограммов, как и он сам. Два истощенных заключенных лежали валетом и вполне умещались на полке.

Гайт рассказал, что он тоже сбежал с обязательных работ в Германии. Отец не мог обойтись без него на ферме, но местные полицейские считали иначе. Вим рассказал, как попал в Нойенгамме и что пережил в Хузуме.

Проведя полдня на полке, Вим почувствовал, что силы возвращаются, и решил разузнать, что делается на улице. Когда он направлялся к дверям барака, появился Stubendienst с обедом. К удивлению Вима, все в его блоке получили Zulage, дополнительный паек: два тонких ломтика белого хлеба с ломтиком колбасы. Вряд ли это поможет вернуть потерянные килограммы, но совсем не так, как было в Хузуме.

В прошлый раз Вим был только в карантинном блоке, теперь же он увидел, какой огромный здесь плац для поверки. Восемь деревянных бараков стояли вплотную, узкой стороной к плацу. По обе стороны плаца он видел каменные бараки, похоже, построенные недавно. С дальней стороны стояли три больничных барака – утром туда отправилась большая группа заключенных из Хузума.

Лагерь был обнесен двойной оградой из колючей проволоки высотой около трех метров. И даже за оградой Вим видел вооруженных эсэсовцев с овчарками. Вышек было больше, чем ему было видно из карантинного блока, – не меньше семи или восьми. И стояли они не только по углам, но и в других местах. На вышках были установлены большие прожекторы и пулеметы. Чтобы сбежать отсюда, понадобилась бы недюжинная хитрость. Выжить здесь нелегко, но бегство – это верное самоубийство.

Ближе к вечеру первые команды вернулись с работ в глиняном карьере, на полях и заводах. Виму на мгновение показалось, что он очутился в более человечном мире. Но стоило ему увидеть, как эсэсовцы и капо нещадно колотят измученных узников, он понял, что это была лишь иллюзия. Нойенгамме ничем не отличался от Хузума. Основной девиз – Vernichtung durch Arbeit, «Уничтожение через труд» – исполнялся здесь так же усердно. Трупы вывозили на телегах, садисты-охранники избивали заключенных, приказы отдавали такими же криками. Издалека доносились звуки лагерного оркестра – снова играли тот же чертов марш.

На второй день Вим познакомился с новым местом работы. Заключенных будили в пять утра. Если кто-то поднимался недостаточно быстро, появлялся жирный, ленивый капо с дубинкой. Звали его Феликсом, а заключенные прозвали его Ван Вугт – до прибытия в Нойенгамме он отличился в концлагере Вугт в Нидерландах. Все знали, что он жестокий садист, непредсказуемый и абсолютно иррациональный. Был сочельник, но Феликсу не было до этого дела. Поработать дубинкой он любил.

На поверке Вим стоял навытяжку, как обычно, в центре группы. Слева он видел большую рождественскую елку, которую по приказу начальства установили заключенные. Дерево стояло символом искупления. Виму это не понравилось, он вообще не был сентиментален. Елка показалась ему сознательной стратегией нацистов. Они пытались ослабить заключенных, сделать их мягкими и чувствительными. Тоска по дому заставит проявить слабость, и тогда они будут безжалостными.

После поверки их быстро направили в подвал Schonungsblock плести маскировочные сетки. Этой работой плечом к плечу занимались сотни заключенных. День тянулся медленно. Ближе к концу дня некоторые узники распускали все, что они плели часами, – и это было страшно, потому что капо подобного не прощали. Тех, кого поймали, нещадно избивали. Жестоко избивали. И все же некоторые заключенные были готовы пойти на риск. Многие переживали из-за того, что плетут камуфляжные сетки, скрывающие немецкую артиллерию.

Вим, как всегда, делал вид, что усердно работает, но пальцы его еле шевелились. Работать сидя было гораздо легче, чем копать канавы, но в лазарете Хузума у него была свобода передвижений. Он целыми днями занимался облегчением своей жизни в лагере – добывал еду, искал новый соломенный матрас, занимался одеждой и личными вещами. Здесь провернуть подобное будет гораздо труднее, хотя об этом можно будет подумать позже. Сначала нужно набраться сил.

Работа прекратилась в пять часов. Через полтора часа закончилась поверка. Капо орали и орудовали дубинками чуть поменьше. Может быть, они тоже думали о доме, как и двенадцать тысяч остальных заключенных. Как оно там, дома? Что происходит в теплых и светлых домах Дании, России, Франции, Польши, Бельгии, Нидерландов?

Виму плеснули два половника супа из брюквы в металлическую миску и выдали кусок хлеба. Примостившись на своей полке, он начал есть. Гайт уже покончил с ужином и принялся вспоминать, какие вкусности готовила его мать в сочельник. Но Вим отказался слушать:

– Это тебе не поможет, Гайт. Это тебя лишь ослабит – а эсэсовцам только того и надо.

Гайт непонимающе смотрел на него. В сочельник 1944 года в его глазах стояли слезы.

* * *

В тот вечер около девяти вечера Stubendienst приказали заключенным выйти на плац, рядом с кухней. Там стояла большая рождественская елка – украшения для нее сделали сами заключенные. Из бумажных салфеток соорудили гирлянды, роль шариков исполняли деревянные блоки, завернутые в красную ткань. К елке стекались заключенные из всех бараков.

Все стояли, погруженные в собственные мысли. Настроение от воспоминаний стало сентиментальным. Люди думали о родителях, женах и детях. У многих текли слезы. Легкий снегопад усиливал рождественский дух. Никто не чувствовал ни холода, ни пронизывающего восточного ветра, все забыли об ужасах, голоде и боли. На мгновение все мысли устремились к миру и воспоминаниям о доме.

И вдруг ниоткуда появился он: Франциск Акос, молодой и невероятно одаренный венгерский скрипач с обритой, как у всех, головой. Скрипку ему выдали со склада. Он опустил смычок на струны, и полилась мелодия «Тихой ночи». Она проникала в самое сердце. Растрогались даже самые неустрашимые узники. Люди подпевали на своих языках, словно снова превратились в невинных детей. Крохотный момент счастья не мог продлиться долго. Вим увидел, как они подходят. Большая группа эсэсовцев вывела из питомника свору кровожадных псов и подгоняла их выстрелами в воздух. На плацу началась паника. Тысячи людей бежали во всех направлениях, чтобы укрыться от собак. Пожилых и слабых затаптывали деревянными сандалиями, а потом избивали. Тех, кто не успел убежать, искусали собаки. Они почуяли рождественскую добычу и срывали одежды с тел заключенных. Для десятков заключенных это Рождество стало последним в жизни.

За дверями бараков царил еще больший хаос, если такое вообще возможно. Все пытались как можно быстрее оказаться внутри. Пятьсот человек пытались одновременно протиснуться в единственную дверь, а за ними гнались дико ругающиеся эсэсовцы со своими псами. Началось новое кровопролитие. Уцелеть удалось только самым сильным и энергичным. Вим одним из первых оказался на своей полке и замер, весь дрожа.

Через пару часов воцарился мир – но ненадолго.

– Raustreten! Raustreten! Выходи! Выходи! – орал Ван Вугт.

Все выстроились на поверку, но счет никак не сходился.

Во время хаоса многие узники не добежали до своих бараков вовремя. Некоторых отнесли в лазарет, другие оказались в морге. Заключенных заставили стоять навытяжку не менее полутора часов при температуре минус пятнадцать градусов на фоне рождественской елки. Эсэсовцы в длинных и теплых кожаных плащах наблюдали за происходящим издали. В бараки узников отпустили лишь после полуночи. Рождество 1944 года наступило. Наконец-то покой…

Через полтора часа все повторилось – похоже, счет не сошелся. Вим знал, что это пытка, придуманная начальством лагеря, и покорно выполнял приказы.

– Mützen ab! Mützen auf! Augen richten links! Augen richten rechts! Шапки долой! Шапки надеть! Равняйсь налево! Равняйсь направо!

Даже после сотни повторов охранники не удовлетворились. Лишь глубокой ночью эти садисты успокоились. Все обессиленно рухнули на нары. Через четверть часа Вим услышал звуки скрипки, доносившиеся из соседнего барака. Blockälteste позволил Акосу играть. Он играл, пока его слушались пальцы. Последним он сыграл «Каприччио» Фрица Крейслера. Когда стихли последние звуки, узники запели рождественские песни на родных языках. Вим раньше пел в хоре, и теперь тихо подпевал, чтобы его никто не услышал.

На следующий день Blockältesten отобрали лучших певцов, чтобы они пели на рождественской вечеринке СС. Эсэсовцы праздновали с женами и близкими. Вино лилось рекой, на столах стояли разные деликатесы. Еда, о которой певцы могли только мечтать.

От восхитительных запахов у них кружилась голова и рот наполнялся слюной. Но после последней песни их отправили обратно в бараки, не дав ни кусочка. В Рождество всем заключенным раздали по сигарете в подарок. Это и была еда. Вим обменял свою сигарету на кусок хлеба и разделил его со своим соседом Гайтом.

19

Чистое бритье

Нойенгамме, декабрь 1944 – январь 1945 года

В бараке Schonungskommando Вим медленно, но верно искал свое место. И нашел. Пока ему удавалось держаться как можно дальше от Blockälteste Феликса, жизнь была сносной, хотя нужно было проявлять максимальную осторожность, особенно во время ночных вылазок. Русские узники постоянно рыскали повсюду, так что оставлять еду на следующее утро было слишком опасно – еды точно не останется. Узников, которые выбирались на ночные вылазки, постоянно находили утром с разбитыми головами. По той же причине Вим не снимал на ночь сандалии, тщательно привязывая их к ногам. Утром многим бедолагам приходилось по два часа стоять на снегу босиком, потому что ночью их обокрали.

Вим никогда не оставлял еду, какой бы она ни была. Чаще всего им давали все тот же суп из брюквы, но несколько раз после его появления в Schonungsblock у них был настоящий праздник. В супе оказалась требуха, предназначавшаяся для собак, а еще вялая свекольная ботва… Настоящий пир.

Виму страшно нужна была дополнительная еда, потому что месяцы, проведенные в Хузуме, взяли свое. Несмотря на железную волю, он не мог избавиться от чувства слабости и в первые дни еще больше похудел. Как-то вечером он залез на свою полку, совершенно измученный после долгого дня работы в подвале, и сразу же провалился в глубокий, почти летаргический сон. Через какое-то время ему показалось, что кто-то расстегивает его рубашку и пишет ему на груди лагерный номер. Так в лагере поступали, чтобы было легче идентифицировать трупы. Виму снилась ферма в Баарсдорпермере, он гулял вдоль канала со своей сестрой Джо.

На следующее утро он проснулся полным сил.

Он не понимал, был ли это сон или реальность. Вим схватил свое драное полотенце и пошел умываться. Уголком полотенца он протер лицо. От холодной воды он почувствовал себя лучше. Вим собрался застегнуться, и в глаза ему бросилась черная полоса на груди. Он расстегнул пуговицы и увидел, что на груди красуются большие черные цифры 49019.

Когда Вим не был занят плетением сеток, он бродил по лагерю и каждый день знакомился с новыми людьми из других бараков, преимущественно голландцами. Среди них были и такие, кто уже провел в Нойенгамме три-четыре года. Они сумели получить работу в администрации или команде, занятой не самым тяжелым трудом и повышающей шансы на выживание. Им приходилось изо всех сил бороться за такое положение. Некоторые могли сказать что-то о ходе войны, но Вим сомневался, что это реальная информация – скорее всего, это были выдумки, чтобы произвести на него впечатление.

Самый старый узник из соседнего блока, голландец средних лет из Брабанта, сказал Виму, что немцы начали контрнаступление в Арденнах. Если союзники выстоят, они смогут продвинуться вперед с помощью наступления с юга. Он слышал об этом от другого узника, а тот узнал это, подслушав разговор эсэсовцев.

Накануне Нового года в Revier принесли бельгийского узника, работавшего на германской верфи. У него были сломаны обе ноги. Их команда расчищала завалы на верфи, где строили подводные лодки. Союзники сбрасывали бомбы с часовым механизмом, и те взрывались в самый неожиданный момент. Работа заключенных была опасной, а в тот день даже смертельно опасной. Когда завыла сирена воздушной тревоги, эсэсовцы заставили группу из трехсот заключенных укрыться в подвале ближайшего жилого дома, а сами укрылись в бетонном бункере. В дом попала бомба, подвал был разрушен. Уцелели лишь двадцать заключенных. Бельгиец, попавший в лазарет, был глух и слеп. Он снова и снова повторял свою историю доктору-французу и не понимал, поняли ли его. Но весь лазарет узнал о произошедшем в мельчайших деталях. Не прошло и получаса, как половина лагеря говорила только об этом. Вот так концлагерь Нойенгамме проводил 1944 год.

* * *

После утренней поверки Вим с несколькими сотнями заключенных из Schonungskommando отправился в подвал. Той ночью он плохо спал, и идти на работу не хотелось. Было около девяти утра. Глаза у Вима слипались. Получив очередную связку тряпок, он посмотрел в угол комнаты, где были сложены тюки соломы. За ними складывали сетки, готовые к отправке. Ему в голову пришла мысль. Когда ему снова пришлось идти за тряпками, он проскользнул за тюки соломы, свернулся на груде сеток и крепко заснул.

Дубинка обрушилась ему на голову и правое плечо. Вим подскочил и автоматически вытянулся. Он потянулся за своей шапкой, но не мог ее найти. Прямо перед ним стоял польский мастер:

– Heute Abend fünfundzwanzig am Arsch! Двадцать пять плетей – вечером!

Ударами дубинки он погнал Вима на работу. Мастер решил посчитать готовые сетки и наткнулся на спящего узника. Результатов подсчета ждал капо, поэтому мастер больше не обращал на Вима внимания. Вим сел на свое место и принялся плести сетки. Сосед шепнул, что он пропустил дневной суп. Было уже почти три часа дня. Вим постепенно пришел в себя. Он понял, что чуть не погиб. А вечером капо или мастер, который его поймал и почувствовал себя полным идиотом, располосуют ему спину. Если Виму повезет, раны будут не очень глубокими и он сможет оклематься в лазарете. Но он знал, что многие после такого наказания не выживают. Какой он идиот!

День никогда не тянулся так долго. Во время вечерней поверки Вим внимательно смотрел, не появится ли польский мастер или капо. Он постарался затеряться в самой середине группы. Напряжение было таким сильным, что он не чувствовал холода. Он изо всех сил всматривался, но те, кого он так боялся, не появились. Не появились они и вечером при раздаче еды. Вим с трудом заставил себя есть суп. Может быть, на полный желудок ему будет легче. Несмотря на голод, глотать было трудно. Он постоянно смотрел на дверь барака. Та так и не открылась.

Вим рассказал эту историю Гайту. Тот поверить не мог, что Вим совершил такую глупость. Помочь он мог только одним – молитвой. Вечером Вим не пошел бродить по лагерю, а остался в своем блоке, чтобы не наткнуться на капо или мастера. Но за ним так и не пришли. Ночью он никак не мог заснуть, а заснув, просыпался в холодном поту.

Следующий день прошел, как и все остальные. Он работал изо всех сил (конечно, по собственным стандартам), и мастер не обращал на него внимания. Из-за бессонной ночи он страшно устал, но даже смотреть в сторону тюков с соломой боялся. А за тряпками ходил сосед. Вечером в бараке Вим наконец-то смог расслабиться. Гайт был уверен, что помогла его молитва.

Сразу после ужина заключенные услышали громкий шум, доносившийся из соседнего барака. Сквозь окошко они увидели, что барак опустел, а заключенных вывели на плац. Кто-то украл еду, но никто не знал, кто именно. Или знал, но не говорил. Расплачивались все шестьсот обитателей барака. На улице было морозно, плац занесло снегом, но похититель не признался. Около полуночи заключенных заставили раздеться. Утром Вим выглянул из окна: восемнадцать человек еще стояли. Остальные замерзли до смерти или были близки к смерти. В последующие дни печи крематория работали круглосуточно.

Эсэсовские врачи периодически осматривали заключенных блока Schonungsblock, чтобы оценить, набрались ли они сил для возвращения в нормальную команду. Это означало потерю Zulage, дополнительного пайка, и отправку на тяжелые работы. Этого никто не хотел. Те, кто провел в лагере уже достаточно времени, знали, чего ждать от осмотра. И они не шутили.

Доктор ждал в дверях умывальни. Ускользнуть из барака незамеченным было невозможно. Каждый узник должен был обнаженным встать в трех метрах перед доктором. Тех, кто выглядел неплохо, отделяли. Они одевались, и Stubendienst отправлял их в другой блок. Удивительно, но быть ходячим скелетом, чтобы лагерные врачи признали тебя Muselmann, то есть доходягой, оказывалось настоящим везением. Таких людей, все еще без одежды, отправляли в умывальню. Окна там были открыты с обеих сторон. Узники жались друг к другу, чтобы немного согреться.

Перед доктором прошли уже несколько сотен человек, и вот настала очередь Вима. Ему казалось, что он весит где-то тридцать, максимум тридцать пять килограммов. Стоя перед доктором, он слегка ссутулился. Эсэсовец жестом отправил его в умывальню. Теперь ему предстояло стоять там на морозе – ведь прошла еще лишь половина узников. Когда оценка завершилась, им наконец разрешили одеться. Больные в холодной умывальне должны были подцепить легочную или иную болезнь.

Лишь в конце дня Вим сумел хоть немного согреться. Он решил как можно быстрее выбираться из Schonungskommando. На сей раз все получилось, но в следующий раз он может смертельно заболеть или оказаться в какой-то внешней команде – и то и другое означало смертный приговор.

Он уже был по горло сыт работой в душном подвале. Ему хотелось на воздух. Он хотел бродить по лагерю, «организовывать», что-то видеть и слышать, но пока он не видел никакой возможности для подобного. Оптимизм его дал трещину, и депрессия все чаще охватывала его. Как-то утром он, как обычно, аккуратно застелил постель. Было около пяти часов. Обход совершал охранник из Stubendienst, один из подручных Феликса. Он сыпал проклятиями – и ударами дубинки. Подойдя к нарам Вима, он указал на соломинку на полу. Как только Вим наклонился посмотреть, охранник с силой ударил его по шее, под подбородком. Вим рефлекторно изо всех сил ударил уголовника в лицо. Он застал подонка врасплох, и тот рухнул. Поднявшись, он кинулся за Феликсом.

У Вима все еще кружилась голова после удара. Он слишком поздно понял, что Феликс уже рядом. Феликс отвесил ему пару тумаков и швырнул через два ряда нар, на другую сторону барака. Вим лежал на полу, ничего не понимая. Другие заключенные помогли ему подняться. А Феликс уже искал следующую жертву. Весь день у Вима страшно болела голова. Его тошнило. Он с трудом заставил себя есть. После вечернего супа он сразу же улегся на нары.

К утру он почувствовал себя лучше. Примерно в десять утра в подвал пришел мастер. Большинство узников его даже не заметили. Они, словно в трансе, плели сетки.

– Gibt es hier ein Maler? Есть среди вас маляр? – спросил мастер.

Вим сразу же поднял руку и поднялся:

– Ich bin ein Maler! Я маляр!

20

Печеньки от эсэсовца

Нойенгамме, январь 1945 года

Вима и других узников, поднявших руки, повели куда-то по лестнице. Вслед за мастером они прошли через плац, мимо лазарета, к небольшому проходу в изгороди из колючей проволоки за крематорием. Мастер показал эсэсовцу документы, тот их просмотрел и пропустил их. Метров через двести мастер остановился перед железнодорожными путями, где стояли пассажирские вагоны. Вим поднялся первым и не поверил собственным глазам. Вагон был превращен в жилище. Слева стоял стол и два кресла, на стене висела небольшая картина. Справа стояла кровать, у задней стенки большой шкаф. В середине у стены была устроена раковина. На блестящем деревянном полу лежал красивый шерстяной ковер. Виму предстояло покрасить панели на стенах высотой полтора метра.

Когда-то он красил свою лодку, но с белой эмалью никогда не работал. Он терпеливо ждал, пока охранник уйдет, чтобы спросить совета у другого маляра, но мастер спокойно стоял, заложив руки в карманы. Он хотел увидеть, как работает Вим. Вим окунул кисть в банку, шмякнул краску на дерево и принялся размазывать ее кистью, а потом повторил все еще раз.

Мастер неодобрительно покачал головой.

– Und du bist ein Maler? И ты называешь себя маляром? – спросил он.

Мастер выхватил кисть из рук Вима и показал, как покрасить большую площадь небольшим количеством краски. Сначала сверху вниз, потом слева направо, и вот так нужно покрасить все панели сверху и до пола.

– Понял, – ответил Вим и принялся работать в точности так, как показал мастер.

Через несколько минут мастер оставил его и пошел инструктировать остальных. Вскоре Вим услышал, как он выпрыгнул из поезда. Мастер стоял неподалеку и следил, чтобы узники оставались в вагонах. Работа Виму нравилась. Он был счастлив вырваться из подвала.

Вечером он бродил по лагерю и пытался выяснить, что же это за вагоны. Он расспрашивал тех и других и наконец наткнулся на голландца, который провел в лагере уже три года.

– Это для железнодорожной команды, – сказал он. – Я работал там несколько недель год назад. Чертовски опасно. Они чинят разбомбленные пути. А союзники продолжают бомбежки. Если тебе не повезет туда попасть, можешь проститься с головой. Охранники спят в вагонах, которые подгоняют к месту работ и ставят на боковых путях. Это временные дома для эсэсовцев.

* * *

В конце следующего дня Вим еще работал в вагоне, как вдруг за его спиной показался обитатель вагона. Он немного постоял, наблюдая за его работой, а потом сказал:

– Du bist ein richtiger Maler. Ты – настоящий маляр.

Вим надолго запомнил его слова.

Эсэсовец вышел из вагона и через пятнадцать минут вернулся с пакетом печенья. Вим не поверил собственным глазам. Он принялся изо всех сил благодарить охранника. Целый пакет печенья!!!

Когда эсэсовец ушел, Вим попробовал печенье. Не стоило идти через весь лагерь с этим пакетом. Да и другим заключенным ничего не объяснишь. Лучше съесть все самому.

В тот вечер он лежал на нарах, не испытывая мучительного чувства голода – впервые за много месяцев. Заснуть в таком состоянии было невероятно приятно, но радость продлилась недолго. Среди ночи раздался жуткий ор – это мог быть только Феликс ван Вугт. Оказалось, что один заключенный решил облегчиться в личном туалете Blockälteste – смертный грех в глазах немцев, учитывая огромное количество случаев дизентерии в бараке. Феликс спросонья направился в свой туалет и застал там несчастного узника. Он избил его, вытащил на плац, швырнул на козлы и отвесил ему двадцать пять ударов дубинкой. Слышать крики было невыносимо. Вим заткнул уши пальцами. На следующее утро он с изумлением узнал, что заключенный каким-то чудом выжил.

Всю ночь Вим не мог заснуть. Он думал, что ему делать дальше. Малярная работа через несколько дней закончится. Нужно искать новое безопасное занятие.

В обеденный перерыв на следующий день он завязал разговор с мастером. Три дня он работал в двух вагонах и должен был приступать к работе в третьем – и последнем. Мастер видел, что Вим готов учиться и не боится работы. Он оказался не самым плохим человеком – другой вышвырнул бы его, поняв, что у него мало опыта.

Вим понимал, что нужно пробраться в распределительную контору лагеря – Arbeitsamt. Сейчас там работал опытный заключенный, бельгиец. Он был Funktionshäftling – то есть распределял заключенных по работам. Он решал, кому жить, кому умереть, попадешь ли ты в команду на глиняном карьере или будешь спокойно работать портным или помощником на кухне. Ходили слухи, что этот человек входит в особый комитет Сопротивления внутри лагеря. Эти люди меняли номера на одежде умерших на номера приговоренных к смерти, и так им удалось многих спасти. Но захочет ли он помочь Виму?

Вим спросил у мастера, можно ли ему взять пятнадцать минут своего перерыва, чтобы сходить в контору и предложить свои услуги. Мастер позволил и провел его через проход в колючей проволоке. Он обменялся парой слов с эсэсовцем-охранником, повернулся к Виму и рявкнул:

– Nur eine Viertelstunde! Пятнадцать минут – не больше!

Вим сломя голову побежал в контору и сообщил о себе у входа. Несколько минут показались ему вечностью. В конце концов ему позволили войти к секретарю. К счастью, бельгиец оказался фламандцем и говорил по-голландски. Вим рассказал, что шесть месяцев работал в Брунсвике слесарем, серьезно преувеличив свои профессиональные навыки. Через пять минут он уже стоял на улице. Бельгиец пообещал подумать, что можно сделать, но все зависит от одобрения СС.

Виму оставалось красить последний день, а потом его команду должны были распустить. Он часто посматривал на мастера, но тот делал вид, что его не замечает. В пять вечера их повели назад. Они прошли мимо охранника-эсэсовца, миновали плац. В двадцати метрах от конторы мастер велел Виму заглянуть туда.

Его включили в команду металлистов, работавшую в мастерских на территории лагеря. Несколько фирм построили такие мастерские, чтобы использовать дешевую рабочую силу. Вим был счастлив выбраться из Schonungskommando. Кроме того, теперь он окажется подальше от Феликса ван Вугта. Из блока 6 его перевели в блок 12, расположенный в середине ряда. Впрочем, польский Blockälteste оказался тоже не ангелом – иначе нацисты не назначили бы его на этот пост. Но быть хуже Феликса было просто немыслимо.

Тем не менее эсэсовцы скоро нашли способ мучить заключенных по ночам. В конце января 1945 года союзники усилили интенсивность налетов, и начальство лагеря решило устраивать учебные тревоги. При звуке сирены заключенные должны были бежать в подвалы двух каменных бараков по обе стороны плаца. Вим эту муштру ненавидел всем сердцем. В час-два ночи заключенных будили, а потом сотни людей ломились сквозь узкую дверь барака, чтобы как можно быстрее оказаться в подвале.

Тем, кто опаздывал, приходилось ломиться сквозь еще более узкую дверь вместе с тысячами других. А самые неосторожные получали удары от эсэсовцев, которые, широко ухмыляясь, с радостью лупили заключенных по спинам. Затем стиснутые, как селедки в бочке, заключенные ждали бомб, которые так и не падали. Союзники отлично знали, что в Нойенгамме находится концлагерь.

После нескольких часов в холодных и душных подвалах заключенным позволяли вернуться по баракам. Все то же самое повторялось, только наоборот. Через полтора часа Вим вновь оказывался на своем плоском соломенном матрасе и закутывался в тонкое одеяло, но согреться уже не удавалось. Порой бывало еще хуже – иногда эсэсовцы устраивали две учебные тревоги за ночь.

Скоро Вим приспособился к этому истязанию. При первых звуках сирены он соскальзывал со своей полки и выбегал на улицу. В подвале он оказывался вовремя, чтобы занять место в углу – там стены защищали его от теснившихся заключенных.

Вим уже неделю работал в мастерской. Как-то вечером, когда все только что покончили с ужином, заключенных вывели из барака и построили на плацу. Опытные заключенные знали, что их ожидает. В центре плаца установили передвижные деревянные виселицы. Охранники выстроили заключенных вокруг них. Около десяти тысяч человек стояли под охраной, глядя на гигантское деревянное сооружение и ожидая того, чего никому не хотелось видеть. Вим оказался в задних рядах, но не в последних, потому что собаки охраны были очень агрессивными.

Возле виселицы стояли двое русских, очень молодые, им еще не было и двадцати. Когда первый поднялся по лестнице, лагерный оркестр заиграл ненавистный марш «Старые товарищи». Заключенный пытался бежать и был ранен в плечо. На правой его руке была повязка. Сгибаясь от боли, он с трудом поднялся на эшафот. Оттуда он проклял эсэсовцев на родном языке. Точный смысл его слов не был понятен заключенным, но все догадывались, что он говорит. Охранники слушали его спокойно и безразлично. Их интересовала только стандартная оплата за казнь – двадцать сигарет и пол-литра женевера (голландская разновидность джина).

Даже когда ему на шею набросили петлю, русский продолжал осыпать своих мучителей проклятиями, пока один из охранников не крикнул:

– Mach Schluss mit dem Schweinhund! Утихомирьте же эту свинью!

Заключенный повис в петле. Вим пытался отвернуться, но капо, мастера и охранники из Stubendienst следили за всеми.

Второй русский стоял возле виселицы и с ужасом наблюдал за смертью своего товарища. Целых десять минут безжизненное тело висело в петле в свете прожекторов. Труп слегка покачивался, подбородок был прижат к груди, словно казненный просто спит. Чуть влево, потом чуть вправо. К тому времени, когда труп сняли, второго заключенного уже била сильнейшая дрожь. Царила мертвая тишина. Вим не чувствовал холода – в нем бушевала ярость. Он страдал от собственной беспомощности. Тело сняли, и тут же на замерзшей площади раздался выстрел. Определенность прежде всего.

Виселица была готова принять вторую жертву. Молодой заключенный выкрикнул что-то по-русски, когда его тычками загнали на лестницу. Когда петля уже затянулась на его шее, он повернулся к палачам и крикнул что-то, чего Вим не понял. Узники шепотом передавали перевод его слов друг другу.

На лестнице он крикнул:

– Прощайте, товарищи, я ни в чем не виноват!

А эсэсовцам он крикнул другое:

– Подождите, твари, отец скоро отомстит за меня!

В мастерской Вим по большей части занимался высечкой и точечной сваркой. Иногда он находил куски металла, из которых можно было сделать ложку или некое подобие отвертки. Их он воровал и обменивал на что-то съестное. Иногда ему предлагали овощи, но он старался от них воздерживаться. В эсэсовской части лагеря был Lagergärtnerei, огород, и несколько теплиц, где выращивали овощи, зелень и помидоры для охранников. Естественно, работали там заключенные, которые по мере сил пытались использовать эту возможность в собственных интересах. Они воровали овощи, а потом меняли их на сигареты. Все было неплохо, но от Funktionshäftling Вим слышал, какие удобрения используют в этом огороде. Тот был знаком с Ляйхен Хайни, управлявшим крематорием. Каждый день в крематории сжигали более восьмидесяти человек. Часть пепла передавали «садовникам», и его использовали в качестве удобрений в огороде и теплицах. Вим предпочитал ограничиваться хлебом и колбасой.

В начале февраля 1945 года ему поручили новую работу, и вот тогда-то все пошло не так. Вместе с заключенным французом Вим должен был установить на шкафы заклепки. За работу он принялся очень энергично, хотя и не имел никакого опыта. Его товарищ взялся за заклепочный пистолет, а Виму нужно было прижимать две пластины в нужной точке так, чтобы они не двигались. Одновременно ему нужно было обеспечить встречное давление, чтобы аппарат мог работать. Это было нелегко. Виму порой становилось смешно, когда француз начинал ругаться из-за того, что что-то сдвинулось или заклепка перекосилась. Француз же ничего смешного не видел. Он явно боялся за свою работу и только злился.

В перерыв француз бросил инструмент и отправился в другой конец мастерской. Вскоре он вместе с капо стоял рядом с Вимом. Француз указал на брак в работе и указал на Вима. Капо хмуро посмотрел на Вима, и тот уже ожидал удара дубинкой, но этого не произошло. Капо взял щетку, сунул ему в руки и велел подметать всю мастерскую. Через несколько дней подметать и убирать было нечего. Все было чисто. Капо точно не знал, что с ним делать, и решил от него избавиться.

– Тебя нужно отправить во внешнюю команду, – сказал он. – Ты не способен работать. Завтра утром явишься в контору.

Вим окаменел. Внешняя команда? Он отлично знал, что это значит. Капо давно отвернулся и набросился на другого заключенного, а побледневший Вим все еще стоял на месте.

После ужина Вим пошел в лазарет и обратился к русскому доктору. Свою проблему он объяснил по-немецки.

– Внешняя команда – это верная смерть. Не могли бы вы принять меня, пока команды не отправятся на работу?

Доктор немного подумал, а потом кивнул:

– Иди подальше. Там есть нары, где лежат по одному. Найди себе место, чтобы тебя никто не видел. Но как только команды уйдут, я тебя выгоню. Если эсэсовский доктор нагрянет с инспекцией, мне конец.

В лазарете Вима окутала невыносимая вонь. Он осторожно пробрался между трупов и ведер с экскрементами. Слева и справа стонали больные, тусклые глаза смотрели в никуда. В конце прохода он нашел нары, о которых говорил доктор. Вим забрался наверх, чтобы на него ничего не текло. У соседа на красном треугольнике была буква «Н», но он уже почти не мог говорить. Вим вытянулся и уставился в потолок. В этот момент его окружали тысячи людей, но он ощущал невыразимое одиночество.

На следующее утро сосед Вима был холодным, как ледышка. После восхода солнца пришла трупная команда забирать гниющие тела. Ночью Вим слышал глухие удары – соседи сталкивали тела умерших заключенных с нар. Он не мог заставить себя вытолкнуть мертвое тело. Вим помог заключенным положить его соседа на тележку, сохранив хоть какое-то достоинство.

За ночь в одном из больничных бараков умерло двадцать шесть человек. Из другого барака уже вынесли пятнадцать тел, а оставался еще один. Вим старался быть максимально полезным. Он помогал раздавать еду и вытирал полы.

На четвертый день к нему подошел один из санитаров. Его вызывает русский доктор. Прежде чем войти в кабинет, Вим осторожно посмотрел в щелку, чтобы убедиться, что там нет эсэсовца. Никогда не знаешь, какая ловушка тебя ждет.

– Внешняя команда ушла, – сказал доктор. – Можешь идти.

Вим вздохнул с облегчением.

– Тебе повезло. Позавчера этих бедолаг погрузили в вагоны и заставили стоять там сорок восемь часов. Поезд отправился лишь этим утром. Уж и не знаю, давали ли им есть или пить.

Вим знал ответ, но предпочел не думать об этом. Он сердечно поблагодарил доктора и направился к своему бараку. Там он тщательно вымылся и решил раздобыть себе новую одежду, потому что у него еще оставался небольшой запас сигарет. Весь день он провел в бараке, чтобы не испытывать судьбу.

На следующий день Вим в чистой одежде просто отправился в мастерскую и с невозмутимым видом доложил о себе капо.

– Что ты тут делаешь? Ты должен был находиться в поезде!

– Знаю, герр капо, но меня сочли негодным.

Капо с изумлением воззрился на него. Понятия «негоден» в лагере не существовало – только жив или мертв. Если находишься на грани смерти, тебя отправляют в Schonungskommando, а если уже почти мертв, то в Revier. Но негоден?! Капо дал Виму щетку и приказал мести вокруг здания. Эта работа заняла у Вима все утро. После обеда ему поручили измерять станки в мастерской. Вечером капо пришел с эсэсовцем.

– Голландец! – крикнул он.

Вим подбежал к нему, остановился на расстоянии трех метров, вытянулся и снял шапку.

– Häftling nr. 49019 meldet sich gehorsam. Заключенный номер 49019 по вашему приказанию явился, господин, – отрапортовал он.

– Голландец, за что ты оказался в лагере?

На одежде Вима все еще не было красного треугольника – только номер и буква «Н».

– Я не хотел работать на вас, – ответил он. – Вот почему меня арестовали.

– Тогда ты глупый голландец. Мы освободили вас от британцев.

На этот раз Вим разумно промолчал.

– Этот капо хочет избавиться от тебя, – сказал эсэсовец. – Знаешь, куда тебя отправят?

– Нет, господин, понятия не имею.

– На глиняный карьер. А ты знаешь, что это значит?

– Да, господин. Мне конец.

– Верно. Тебе конец. Хочешь работать?

– Да, я хочу работать.

– Тогда иди за мной.

Эсэсовец вышел из мастерской, ведя Вима за собой. Они прошли мимо построек, которые Вим никогда прежде не видел, подошли к деревянным баракам, выстроенным в ряд. Каждый был более сорока метров в длину и около десяти в ширину. Вход в них был отделан кирпичом с двумя большими деревянными дверями. Это были мастерские и гаражи, где обслуживали машины и грузовики компаний, сотрудничавших с СС. Охранник подвел его к капо, указал на него и объявил, что Вим будет работать в его гараже.

21

Кролики в концлагере

Нойенгамме, февраль-март 1945 года

В гараже Вим освоился быстро. Он отвечал за чистоту и порядок в гараже и вокруг. Он старался изо всех сил, чтобы никто не мог его упрекнуть. Вскоре он стал частью интерьера – к нему привыкли, и он старался не выделяться. Для охранников и эсэсовцев он был пустым местом. Когда он на время вышел пройтись по лагерю, никто ему и слова не сказал. Вим снова обрел некое подобие свободы – за колючей проволокой.

Когда его позвал эсэсовец, он собирал канистры, чтобы сложить их в углу. Офицеры сидели в гараже и обедали. Вим давно почувствовал, что они разогревали что-то вкусное в небольшой кастрюльке. Теперь она стояла посреди стола.

– Drecksack! Sauber machen! Засранец! Убери здесь!

Вим не сразу понял, чего от него ждут, и пошел за ведром. Приказ прозвучал снова, на этот раз более резко.

– Drecksack! Sauber machen! Засранец! Убери здесь!

Вим осторожно подошел, встал навытяжку, снял шапку. И тут старший офицер сунул ему в руки кастрюлю и жестом указал на небольшую кухню.

– Danke! – пробормотал Вим. – Спасибо!

С этими словами он скрылся за перегородкой. Он открыл кран и уже собирался сунуть кастрюлю под струю воды, как вдруг его взгляд остановился на дне. Коричневый слой был почти незаметен на черной эмали, но это был слой еды толщиной не менее двух сантиметров. Вим вытащил из кармана металлическую ложку и тщательно соскоблил этот слой, стараясь не шуметь. Гуляш! С кусочками мяса! Еда, достойная короля! Вим припомнить не мог, когда ел так вкусно. Мать его прекрасно готовила, и на ферме его хорошо кормили, но после четырех месяцев на хлебе и супе из брюквы эта жижа показалась ему вкуснее всего на свете. Вим глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Убедившись, что ничего не осталось, он тщательно вымыл кастрюлю, вытер ее кухонным полотенцем и поставил на полку. В гараже он продолжал свою работу. Боковым зрением он заметил, что эсэсовцы ушли. Кастрюли он мыл не раз, а порой ему перепадали и куски хлеба, которые можно было выменивать. Вскоре он обзавелся теплым свитером и раздобыл штаны нужного размера и без дыр.

Место, где он работал, граничило с небольшим лагерем, отделенным от остальной части. Здесь содержали французов, с которыми обращались не так жестоко в силу их политического или социального статуса. Когда было сухо и не слишком холодно, французы выходили подышать воздухом. Вим подметал вокруг гаражей, за колючей проволокой. Он попытался завязать разговор – шепотом, чтобы охранники не слышали. Некоторые французы говорили по-немецки. Виму больше всего хотелось узнать, что война почти кончилась. Французы иногда разговаривали с ним – все идет очень медленно, но верно, и русские на востоке очень продвинулись. Конечно, все это были только слухи, ничего определенного. И все же Виму иногда перепадали сигареты от французов.

Как-то ближе к вечеру Вим шел вдоль плаца и столкнулся с Дреесом из лагеря Амерсфорт. Выглядел он относительно хорошо. Они были рады увидеть друг друга и принялись рассказывать, что с ними происходило, когда они расстались. Дреес был опытным плотником, и ему повезло. В Нойенгамме его отправили в заводскую команду в Гамбург. В лагере он был уже десять дней, потому что во время налета завод разбомбили. Кормили там относительно неплохо, и спальные места были лучше, чем в бараках. С этого времени они стали встречаться постоянно. Когда Виму удавалось, он приносил Дреесу кусочек хлеба.

Вскоре после этой встречи в лагере произошло удивительное событие. Солнечным воскресным днем в середине февраля, когда температура была около нуля, на плацу было многолюдно. Был организован международный футбольный матч: Франция против России. Вим считал это пустой тратой времени. Он предпочитал шакалить по лагерю. Возле кухни двое заключенных из кухонной команды пытались затолкать внутрь тележку, груженную банками. Охранник был уже внутри. Один заключенный держал дверь, другой изо всех сил толкал тележку через порог. Вим сам не понял, как стащил две банки и спрятал их под курткой. Он спокойно пошел прочь, словно ничего не случилось.

Вим понимал, что, если его поймают, ему конец. В бараке он сначала все тщательно проверил, чтобы убедиться, что никого рядом нет. Он достал ложку, которую заострил еще в мастерской, быстро вскрыл банки – оказалось, это тушенка. Вим опустошил банки в мгновение ока и припрятал под курткой. Теперь от них надо избавиться.

За большими каменными бараками стоял мусорный бак – большая бочка из-под машинного масла. Он прошел мимо, чтобы убедиться, что его никто не видит. Через мгновение обе банки уже валялись в мусоре. В приподнятом настроении он отправился на временное футбольное поле, где зрители с энтузиазмом поддерживали свои команды. Охранники стояли в нескольких метрах позади, положив руки на автоматы. Вим сел на ступеньки у входа в свой барак, с наслаждением переваривая пищу. Он огляделся вокруг. Только сейчас он заметил, что не видит ни одной птицы. Очень странно. Он провел в лагере почти два месяца и только сейчас понял, что за это время не видел ни одного живого существа, кроме немецких овчарок. Ни сверчков, ни мышей, ни насекомых, ни птиц. Все, что двигалось, ловили и поедали заключенные, но птицы явно чувствовали, что для них ни в лагере, ни в воздухе над ним ничего нет. Может быть, они чувствовали запах крематория?

Поодаль за столом сидели заключенные, которые соскребали что-то с бутербродов и кидали на землю. У всех них были фиолетовые треугольники на одежде. Выкидывать еду в лагере было неслыханно, и Вим заинтересовался. Он подошел, с ним поздоровались, кто-то спросил его имя и пригласил за стол. Его спросили, как давно он в лагере, и Вим в нескольких словах описал им все, что он пережил.

– Почему вы выбрасываете еду на землю? – спросил он. – Это же можно есть, верно?

– Это кровяная колбаса, – ответил тот, кто его пригласил. – Наша вера не позволяет есть то, в чем есть кровь. Мы Bibelforscher, свидетели Иеговы.

– Нельзя так поступать с едой, – сказал Вим. – Заключенные убить готовы за это.

Проходящий мимо русский уже подобрал колбасу и отправил ее в рот.

– Вы поэтому носите фиолетовые треугольники? И поэтому вас отправили в лагерь?

– Меня забрали два года назад, но некоторых из моих немецких братьев посадили еще до войны. Они были в разных лагерях. Мы ощущаем свою связь с Богом и не подчиняемся приказам, которые противоречат заповедям. Нет никого выше Бога, и поэтому мы никогда не подчинимся Гитлеру и нацистской партии. Мои братья отказываются выполнять гитлеровское приветствие и отказываются служить в армии, как и тысячи других. Вот почему значительную часть нашей общины арестовали и бросили в концлагеря. Мы помогаем друг другу и другим узникам – это велит нам наша непоколебимая вера в Бога. А ты верующий?

– Я верю в еду, – ответил Вим. – Если у вас появится кровяная колбаса, дайте мне знать.

И все же он разговорился с этими людьми. Любопытство победило отсутствие интереса к вопросам веры.

– В какой же вы команде?

– В разных. У нас есть Funktionshäftlinge в администрации, а один из нас работает в доме Паули.

Комендант лагеря с пятью детьми и свояченицей жил в доме, расположенном между фабрикой «Вальтер» и портом.

– Им известно, что мы никогда не причиним вреда человеку, кем бы он ни был, – сказал собеседник Вима. – Так заповедано в Библии. Мы с этими братьями работаем в команде «Ангора».

– Команда «Ангора»? Это страна такая или что?

Братья расхохотались над таким невежеством.

– Ты правда не знаешь? Мы работаем здесь, за кухней, рядом со сторожевыми вышками.

Между двух бараков Вим мог разглядеть угол здания, на которое указывал его собеседник.

– Это кроличья ферма. Тут почти две тысячи ангорских кроликов. Они дают отличную шерсть – ее используют для курток пилотов.

На мгновение Вим утратил дар речи. Они получили жалкую сигарету на Рождество, а совсем рядом с лагерной кухней живут тысячи кроликов.

– Мы никогда не берем чужого. Никогда, – сказал свидетель Иеговы, словно поняв, о чем Вим думает.

Вим латал велосипедную шину для эсэсовца, который громко ругался в гараже. Капо отправил его к Виму, а тот отлично умел латать шины – ему не раз приходилось делать это в мирной жизни. Он лично отвез велосипед к большому бараку, расположенному в пятистах метрах от гаражей. Когда он возвращался, в бараке для привилегированных заключенных открылось маленькое окошко. Заключенный высунул голову и тихо, но отчетливо, чтобы Вим услышал, сказал:

– Эй, голландец!

Через колючую проволоку он протянул Виму миску с пудингом. Вим порадовался, что у него всегда при себе ложка. Он как раз доедал пудинг, когда меньше чем в десяти метрах от него появился охранник с овчаркой. Вим сделал вид, что не видит его, и ему повезло. Охранник прошел мимо и скрылся из виду. Вим вздохнул с облегчением.

Он постучал в окно и вернул пустую миску заключенному, на красном треугольнике которого тоже была буква «Н».

По оценке Вима, он весил около тридцати пяти килограммов. Работая в гараже, он немного набрал вес и чувствовал себя гораздо лучше, чем в Schonungskommando.

В лагерь доставили около сотни голландцев из провинций Гронинген и Фрисландия. У многих были повязки Torsperre, означавшие смертный приговор. Их держали отдельно от других заключенных. Каждый день Вим разговаривал с ними и иногда даже прихватывал им несколько кусков хлеба. Знали ли они, что их ожидает? Никто не проявлял беспокойства по поводу своих повязок, и он решил их не тревожить.

Однажды все заключенные с повязками пропали. По лагерю ходили ужасные слухи, но никто ничего не знал точно. Кто-то говорил, что их отправили на внешние работы, другие твердили, что их всех убили.

После вечерней поверки Вим наконец узнал, что произошло. В его бараке неподалеку от него спал голландец из трупной команды. Прошлой ночью его вызвали на ночную смену. Узников с повязками группами по семь отправляли в тюремный карцер. Обычно узников запирали в камерах метр на три и держали там несколько дней, а то и несколько недель.

Чтобы попасть туда, нужно было войти в дверь сбоку здания. Узкий длинный коридор вел к камерам. На потолке были семь балок. Узников сначала заставили раздеться, потом связали им руки за спиной. На шеи им накинули петли и перекинули через балку. А потом их стали подтягивать, медленно душа. Казнью командовал оберштурмфюрер СС Туманн. Своим помощникам он велел покурить на улице. Через десять минут они пришли посмотреть на результаты работы. Трупной команде пришлось вытаскивать трупы из петель и везти тела в крематорий, где Ляйхен Хейни уже разжег обе печи. Этого жирного борова ничего не трогало.

Прежде чем отправить трупы в печь, нужно было сначала вырвать все золотые зубы и написать номера с их одежды на лбах. Все следовало делать очень быстро, до подхода следующей семерки заключенных.

Вим неделю не мог успокоиться. У него перед глазами стояло лицо человека из Гронингена, кому он только вечером принес два куска хлеба, не зная, что это будет его последняя трапеза. Произошедшее еще более укрепило в нем стремление выжить, чтобы после освобождения рассказать об этом всем в Нидерландах.

Прошло еще пара дней, и произошло нечто такое, что отвлекло Вима от его мыслей. Вместе с гаражным капо он шел на кухню забрать старые мешки от картошки – на них лежали механики, работая под днищами грузовиков. Они проходили мимо закрытого барака. Вим думал, что этот барак не используется, потому что никогда никого там не видел. Когда они проходили мимо, дверь распахнулась, и симпатичная молодая девушка помахала капо рукой.

Женщина – женщина в концлагере! Вим даже зажмурился. Неужели он правда это видел? Этого же не может быть, верно? Но капо вел себя так, словно ничего необычного не случилось, и шагал дальше.

Вим спросил об этом более опытных заключенных. Они сказали, что это бордель, Puff. Там держали десяток женщин, проституток. Эта «профессия» в Германии считалась асоциальной, и женщин отправили в концлагеря, пометив черными треугольниками. Этих девушек привезли из других лагерей, в том числе из Равенсбрюка, расположенного севернее Берлина, на границе с Польшей. Им сказали, что, отработав в лагерном борделе шесть месяцев, они получат свободу. Им тут жилось неплохо. Собственная кухня, больше удобств, чем в обычных бараках. А через полгода их включили в Himmelfahrtskommando – команду «пути на небеса». Вим не стал спрашивать, что это значит. Ему все было ясно. Места прежних девиц заняли новые.

Клиентами борделя были Funktionshäftlinge, капо, мастер, Blockältesten и охранники из Stubendienst. Им позволяли посещать бордель в награду за исключительно хорошую работу. Один из капо, Фридрих, стал настоящим сутенером.

В марте на севере Германии все еще было холодно. Вим не чувствовал, что война скоро кончится. Ходили слухи, что американцы пытались форсировать Рейн в пятистах километрах к югу у Ремагена, между Бонном и Кобленцем, но никто не знал, удалось ли им это. Вим продолжал работать в гараже и при любой возможности старался подкормиться сам и подкормить Дрееса. Каждый день он чувствовал, что освобождение становится все ближе.

Как-то днем он шел за шваброй и вдруг увидел, что капо растянулся на багажнике сломанного грузовика и спит.

– Что с ним такое? – спросил он у механика.

– Снова привезли денатурат, – ответил тот.

Вим увидел металлическую банку, стоящую у переднего колеса грузовика, и все понял. Весь день он искал пустые бутылки или иную тару. В мусорном баке за гаражом он нашел две бутылки с пробками на двести миллилитров каждая. Как только механики закончили работу, он убедился, что эсэсовцев рядом нет, наполнил бутылки и спрятал их под одеждой. Вечером после ужина он отправился к каменному бараку Klinkergebäude. Там жил Blockälteste, у которого можно было выторговать лучшее спальное место. Тот сидел за столом у входа с самым мрачным выражением лица.

– У меня есть денатурат, – сказал Вим, ставя бутылку на стол.

Тот открыл пробку, принюхался. Лицо его мгновенно просветлело.

– Еще есть?

– Могу достать.

Blockälteste поднялся, чтобы показать Виму новое спальное место. В мгновение ока Вим стащил со стола маленький коричневый пакетик сахара и спрятал под одеждой. Ему все удалось, но прежде чем переехать, он доложил о переходе своему старому Blockälteste.

В тихом уголке Вим съел сахар, потом сложил пакетик и выбросил в мусорный бак старого барака. Каждую неделю он приносил своему новому Blockälteste бутылку денатурата и мог больше не бояться избиений в новом бараке.

22

Масляные лампы и розовые треугольники

Нойенгамме, март 1945 года

Несколько раз в неделю Вим доставлял материалы из мастерской механикам. Поскольку он работал здесь сам, то точно знал, куда можно идти, а куда нет (что еще важнее). Прежний капо все еще работал на том же месте, и Вим старался с ним не встречаться.

На сей раз у него была коробка для стальных пластин, которые приваривали к днищу грузовиков. Вим пошел туда, где лежали детали. Француза, который донес на него капо, не было. Вим уже довольно давно его не видел. Запахи сварки, нагретого металла и алюминия напомнили ему Брунсвик, где, как он теперь понимал, было совсем неплохо. Он постарался не думать, что с ним было бы, если бы он не сбежал.

В мастерской его коробку наполнили, и он уже собирался уходить, но оглянулся. Взгляд его упал на масляные лампы, стоявшие вдоль стены в углу. Двадцать ламп буквально подмигивали ему от стенки прямо под окнами. Когда рядом никого не было, он сунул две штуки в коробку. Вернувшись в гараж, он спрятал их в металлическом ящике под раковиной. Он все еще не представлял, что делать с этим богатством, но об этом можно было подумать позже.

Убираясь вокруг гаража, Вим заметил двоих французов из привилегированного лагеря. Они стояли у колючей проволоки. Он вспомнил, с каким ужасом и отвращением эти люди сидели в темном подвале во время учебных тревог.

Вим заговорил с высоким французом, который говорил по-немецки. Он спросил, не нужна ли ему лампа, и сразу заметил, как заблестели его глаза. Попался! Поторговавшись, они сошлись на целой посылке от Красного Креста.

Когда стемнело, состоялся первый обмен. А за ним и другие. Вим получил пищу, которой не видел больше полугода. Дреес и соседи по каменному бараку тоже получили кое-что.

Дреесу сообщили, что его переводят во внешнюю команду и на следующий день отправят в Меппен. Вим в тот вечер долго разговаривал с другом. Он рассказал ему о пережитом в Хузуме, объяснил, как удалось избежать неминуемой смерти.

– Другим не повезло так, как мне. Спрячься. Исчезни. Как угодно, только не езди.

Он рассказал Дреесу о тех, кто умер, копая противотанковые рвы, о том, как немцы мучили их до смерти. Но Дреес уже работал на заводе в Гамбурге, и там все было по-другому. Слушать Вима он не захотел, лишь пообещал, что подумает. Вим дал ему кусок колбасы и простился. В глубине души он знал, что это навсегда. Дреес погиб – мертвец, у которого еще бьется сердце.

На следующий день вагоны с заключенными уже стояли во дворе. Они стояли там три дня. Ни еды, ни воды. Просто стояли, ожидая паровоза, который отвезет их в Меппен.

Через несколько недель жизни в каменном бараке Вим обнаружил за изгородью на задней стене постройки дверцу. Он толкнул ее, и дверь со скрипом открылась. Внутри было темно. Его глаза не сразу привыкли к темноте. И тут он услышал звуки пианино. Сделав два шага, он оказался на лестнице, а потом в подвале, где он плел сетки, – но в отгороженной его части. Примерно в двадцати метрах от этого места он наткнулся на тюки соломы. Присев на корточки, он посмотрел в щель и с изумлением увидел, как заключенные танцуют под музыку. Один из них играл на настоящем пианино. В другом углу двое мужчин целовались. На маленьких столиках лежали колбаса и сыр. Вим глазам своим не верил. На одежде этих людей красовалась цифра 175, написанная на желтой полосе или розовом треугольнике. Даже в самых ужасных условиях, будучи арестованными за свою ориентацию, они нашли способ проявить свои чувства. И эсэсовцы об этом не догадывались. Вим узнал двух капо с зелеными треугольниками. Он не мог устоять перед соблазном, чтобы не стащить пару колбасок для себя и скрыться незамеченным. Оказавшись на улице, он несколько раз прошелся туда и сюда, чтобы свыкнуться с тем, что видел. Это не предназначалось для его глаз. Лучше помалкивать и не подвергать себя опасности.

В последние дни марта узников стало охватывать отчаяние. Долгая зима и суровые условия брали свое. Никто не мог сказать, освободят ли их в этом месяце, в этом году – и вообще когда-нибудь. Как часто Вим слышал, что союзники уже практически у ворот. Заключенные цеплялись за каждую соломинку, но этого было мало, чтобы выжить.

Каждое утро на поверке Вим видел трупы заключенных, которые решили покончить со страданиями, кинувшись на колючую проволоку под током. Другие нарочно выходили в пятиметровую запретную зону и ждали, когда их пристрелят с вышки.

Охранники всегда были готовы протянуть руку помощи. Стоило привлечь их внимание, и они просто вытаскивали тебя из строя и кидали твою шапку в запретную зону. А потом под дулом пистолета приходилось лезть за шапкой – иначе ты не мог «покорно» приветствовать эсэсовцев. Охраннику, наставившему на тебя пистолет, ничего не приходилось делать – все делали за него те, кто находился на высоте десять метров.

На внешних работах тоже нашли способ пристреливать как можно больше узников, «пытавшихся бежать». Это называлось Postenkette, кордон. Охранники проводили воображаемую черту между собой на границе рабочей площадки. Когда узник наступал на нее, его расстреливали. Охранники были очень изобретательны в том, чтобы заманивать заключенных на черту. Они загоняли людей ударами дубинок или подбрасывали что-нибудь. Их интересовало только одно – награда за убийство при попытке к бегству: пятьдесят сигарет, деньги и четыре выходных. Трупные команды собирали тела умерших каждый день. Иногда в крематории за один день сжигали сто тел.

Страданиям, казалось, не будет конца. А в конце марта узники с изумлением увидели колонну белых автобусов с красными крестами у ворот лагеря.

В начале 1945 года вице-президент шведского Красного Креста, племянник короля Швеции, граф Фольке Бернадотт в обстановке величайшей секретности вступил в переговоры с Гиммлером. Гиммлер за спиной Гитлера пытался вести мирные переговоры с союзниками. Бернадотт не раз летал в Берлин и Любек.

Гиммлер пытался договориться о прекращении огня на Западном фронте, чтобы остановить приближающихся к Берлину русских. Узников концлагерей он использовал в качестве разменной монеты, чтобы добиться уступок от союзников. Бернадотта поддерживало правительство Норвегии в изгнании, шведское правительство и шведский Красный Крест. Ему удалось вызволить из тюрем и концлагерей всех заключенных из скандинавских стран. Их привезли в Нойенгамме, откуда должны были отправить в Скандинавию.

Перевозки шли полным ходом. Чтобы принять в Нойенгамме семь тысяч скандинавов, пришлось освобождать бараки. А местных узников – поляков, русских, голландцев, французов и бельгийцев – нужно было отправить в другие лагеря.

Но этого им никто не сказал.

Среди ночи их вывели из бараков. Тех, кто не мог встать, подгоняли ударами дубинок и пинками. Мертвых оставляли на месте. Если капо не был уверен, что человек действительно умер, он тыкал ему в лицо факелом. Жуткий запах горелого мяса наполнил барак.

На улице узников выстроили рядами по пять и заставили раздеться. После осмотра доктором-эсэсовцем самых больных пинками погнали в неизвестном направлении, а остальные отправились на склад одежды, Kleiderkammer. Всем выдали чистую одежду и вернули в бараки.

На рассвете их сотнями отвели к белым автобусам. Люди были полны надежды. Свобода, казалось, близка. Так им казалось. Две тысячи заключенных покинули Нойенгамме только для того, чтобы на следующий день оказаться в другом лагере, где их ждали такие же капо и эсэсовцы с дубинками, хлыстами и собаками.

Покинутые в Нойенгамме бараки чистили специальные команды. Их отгородили от остального лагеря изгородями из колючей проволоки. С этого момента Красный Крест получил доступ в скандинавский лагерь и имел возможность контролировать достойное обращение с семью тысячами заключенных скандинавского происхождения.

Наблюдая за происходящим, Вим понял, что британцы и американцы действительно близко.

* * *

В бараке Вима постоянно искали тех, кто готов участвовать в «улучшении медицинской ситуации». В обмен им обещали улучшение питания. Операцию возглавил доктор Хайсмайер. Вим оказался умнее и на подобные предложения не откликался.

Он все чаще слышал от других заключенных, что такое так называемое улучшение. Доктор проводил эксперименты с целью поиска лекарства от туберкулеза. Он вводил заключенным бациллы или наносил их на открытые раны. Другим бациллу вводили прямо в легкие, а затем наблюдали за развитием болезни. Голод заставлял некоторых вызываться добровольно, но большинство отправляли на опыты насильно. Вим никогда больше не видел этих людей. Говорили, что тот же доктор проводит опыты и на детях. Вим не мог поверить, что кто-то на такое способен, и считал это пустыми слухами, чтобы хоть как-то защитить свою психику. Но это были не слухи.

Заключенные все чаще появлялись в лагере с небритыми головами и в обычной одежде. Вим знал, что это значит.

За мастерскими находился полигон для стрельбы. Вал песка высотой два метра служил пулеуловителем. Услышав выстрелы, Вим старался оставаться в гараже и не быть свидетелем происходящего. И все же не увидеть сотни истощенных трупов, которые каждый день аккуратно складывали возле крематория, и жирный желтый дым над трубой было невозможно.

Все говорило Виму, что конец войны близок. Эсэсовцы вели себя по-другому. Они постоянно ссорились, нервничали и пьянствовали. Поезда, увозящие самых слабых и больных скандинавов в сопровождении Красного Креста, уходили ежедневно. Все больше узников возвращались в Нойенгамме из подлагерей. Они рассказывали, что их лагеря попросту сносили – если, конечно, могли говорить.

Вим был страшно рад, что добыл себе «одноместные» нары в каменном бараке. Лагерь буквально трещал по швам. По ночам на потолке собиралось столько конденсата, что тот начинал капать и мгновенно замерзал, но Вим был этому только рад. Чтобы сохранить свое место, он каждую неделю исправно приносил капо бутылку денатурата.

В середине апреля он подслушал разговор между эсэсовцами, обедавшими в гараже. Русские уже подошли к Берлину. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать своей радости. Он лишь сжал кулаки на швабре и продолжал подметать. Если Гитлера схватят, он скоро вернется домой, на Твейде Остерпаркстраат в Амстердаме.

23

Заметая следы

Нойенгамме, апрель 1945 года

19 апреля 1945 года граф Бернадотт достиг с Гиммлером соглашения о транспортировке всех скандинавских заключенных из лагеря Нойенгамме в Швецию и Данию. На следующий день в мире Вима произошел переворот. Он видел, как у ворот скандинавского лагеря один за другим появляются белые автобусы. В тот день их прибыло больше сотни. Шестью конвоями они вывезли более четырех тысяч скандинавских заключенных прямо на специально построенный вокзал в Дании.

Около двухсот заключенных отправили в специальную команду зачистки, чтобы они привели в порядок скандинавские бараки.

Под бдительным оком шведского Красного Креста датчане и норвежцы ни в чем не нуждались. По всем баракам были разбросаны остатки полученных ими посылок. Еду следовало отправить на кухню, но заключенные смогли многое съесть и спрятать под одеждой, несмотря на усиленную охрану. Вечером все делились трофеями. Поскольку значительная часть досталась Blockälteste и Stubendienst, то они закрыли глаза на остальных. Многие попробовали настоящую еду впервые за долгое время.

Членов команды зачистки можно было легко узнать по блеску в глазах и новым носкам. Вим наблюдал за происходящим с тревогой. Он никак не мог избавиться от этого чувства уже несколько недель. К пиршеству он присоединился лишь с несколькими крекерами из доставшегося ему белого пакета.

Узники Нойенгамме не знали, что несколькими днями ранее, 14 апреля, Гиммлер разослал всем комендантам концлагерей секретный приказ. Нацисты боялись, что их чудовищные преступления вскроются, поэтому приказ гласил:

Приказ рейхсфюрера СС

14 апреля 1945 года

Всем комендантам концентрационных лагерей:

«О сдаче не может быть и речи. Лагеря должны быть эвакуированы немедленно. Ни один узник не должен попасть в руки врага живым».

Генрих Гиммлер

Рейхсфюрер СС

Комендант лагеря Паули находился в трудном положении. После отъезда скандинавов в его лагере оставалось еще десять тысяч заключенных, и он не представлял, что с ними делать. Осенью 1944 года он побывал в Берлине и тогда же получил аналогичный приказ от Гиммлера через Освальда Поля. Обергруппенфюрер СС и генерал ваффен СС Поль был правой рукой Гиммлера. Именно он отвечал за управление концентрационными лагерями. Комендантам он приказал продумать план уничтожения узников на случай вражеского вторжения. Такой же приказ получил Паули, но не знал, как его исполнить.

Германские войска в Рурской области, которая находилась в трехстах километрах к юго-западу от Нойенгамме, сдались. Союзники вышли на берега Эльбы близ Люнебурга. Красная армия продолжала наступление с востока. Паули получил приказ эвакуировать лагерь и перевезти заключенных в Любек. Этот портовый город находился в ста пятидесяти километрах к северо-востоку и был частью узкого морского коридора, все еще удерживаемого нацистами.

Приказ исходил от верховного командующего силами СС и полиции в Северной Германии Георга Хеннинга, графа фон Бассевиц-Бера, и гауляйтера Карла Кауфмана, лидера местного отделения нацистской партии в Гамбурге. Под давлением гамбургской элиты и крупных промышленников эти люди решили зачистить город и его окрестности и сдаться союзникам без боя. Репутацию Гамбурга нужно было сохранить. Кроме того, они боялись, что после прихода союзников бывшие узники начнут мстить, грабить и убивать. Пусть лучше они исчезнут.

После объявления об эвакуации лагеря Вим не знал, что думать. Рабочие команды были сформированы в кратчайший срок. Команда зачистки должна была остаться в лагере, чтобы союзники не обнаружили ничего, что говорило бы о преступлениях нацистов. Вим колебался. Что ему делать? Он всю ночь ворочался на своей полке. Он надеялся, что союзники захватят Нойенгамме раньше, чем узники доберутся до того самого неизвестного места. Он понимал: стоит ему оказаться в битком набитом вагоне – и от него больше ничего не зависит. Это и стало решающим фактором. Он решил сделать все, чтобы остаться в лагере.

Команды собирали на утренней поверке. Среди заключенных царили хаос и возбуждение. Вим ухитрился незамеченным пробраться через несколько блоков и присоединиться к тем, кого отобрали в команду зачистки. Вскоре группу отправили куда-то в другое место. Через час начальство лагеря отобрало около семисот заключенных разных национальностей, среди которых почему-то почти не было поляков и русских. Оставшиеся девять тысяч заключенных отправили в порт Любека – по пятьдесят человек в вагоне, двадцать вагонов в поезде.

Вим оказался в команде, которой предстояло разбирать станки на заводе Deutsche Ausrüstungs Werke, DAW, где шили форму, обувь и все, что предназначалось для Восточного фронта. Его перевели в новый барак. Ему снова пришлось делить нары с двумя заключенными. Хуже всего было то, что ему досталась нижняя полка. Впрочем, спать ему почти не удавалось. Ему приходилось работать до изнеможения. Заключенных подгоняли капо, мастера и эсэсовцы. Конец мучений был уже близок, и никто не хотел упустить возможность дожить до победы.

С помощью кое-каких инструментов Вим разбирал станки и готовил их к транспортировке. У него все получалось благодаря работе в Брунсвике, но он никогда не мог работать достаточно быстро. Охранники целыми днями орали:

– Schnell! Schnell! Быстро! Быстро!

Атмосфера на заводе царила пугающая. Узники почти не получали еды, и им не давали спать. Лагерь должен быть абсолютно пустым.

– Schneller! Schneller! Быстрее! Быстрее!

Вим работал, бегал – и страшился за жизнь. Любой, кто хоть на минуту замешкался, становился жертвой охранников – его избивали не до смерти, как раньше, но достаточно серьезно, чтобы человек страдал от боли, но все еще мог работать. Разобранные станки грузили на телеги, которые тащили к уже готовому товарному поезду. Это была тяжелая работа, и Вим всеми силами старался от нее уклониться.

Это чуть не стоило ему жизни. Вместе с тремя заключенными он толкал по асфальтированной дороге рядом с заводом телегу со станком, весившим не менее двух тонн. Вим больше притворялся, чем действительно толкал. Это заметил эсэсовец и принялся его избивать. С подбитым глазом и синяками по всему телу Виму пришлось толкать телегу под бдительным надзором охранника.

Иногда им все же удавалось немного отдохнуть. Вечерами заключенные рассказывали о том, что с ними происходило. Несколько команд работали в бараках – неплохая работа. Другие очищали лазарет. Они рассказывали самые ужасные истории. Больных оставили предоставленными самим себе на много дней, и выжили немногие. Еще одна команда работала в карцере. Под управлением унтершарфюрера СС Драймана, одного из самых безжалостных палачей лагеря, узники снимали все потолочные балки, установленные в коридоре между камерами. После войны выяснилось, что на этих балках было повешено (или, скорее, удавлено) более двух тысяч человек. Теперь же узники снимали балки и аккуратно красили стены белой краской, словно здесь ничего и не происходило.

Даже ко́злы, на которых множество ни в чем не повинных молодых людей забивали до смерти и которых Виму удалось избежать лишь чудом, сожгли. Особая команда уничтожала административные документы. Бумаги сваливали в грязные мешки с соломой и сжигали. Горючая смесь соломы, бумаги и джута надежно уничтожила все документы концлагеря Нойенгамме.

С каждым днем Вим боялся все сильнее. Если нацисты так тщательно заметают следы, то что же будет с ним? Он слишком много знал. Что произойдет, когда все будет сделано и лагерь будет выглядеть так, словно последние несколько лет был местом отдыха? Он не знал, но планы по уничтожению последних команд уже имелись. Ему повезло, что союзники продвигались так стремительно, что нацистам просто не хватило на это времени.

Эсэсовцы о себе не забывали. Все кухонные принадлежности были погружены в товарные поезда, в том числе и продукты. По ночам заключенные рассказывали о тысячах посылок Красного Креста, которые они грузили в вагоны. Эсэсовцы просто оставляли их себе, позволяя заключенным умирать. Ценные вещи с вещевого склада тоже грузили в товарные вагоны. Нацисты были обычными ворами – с этим были согласны все заключенные. Вим не знал, смеяться или плакать, когда через несколько дней узнал, что даже 2300 ангорских кроликов, живых и здоровых, аккуратно вывезли из лагеря. Большинство поездов направлялись в Вессельбюрен, где жил Макс Паули.

Большинство заключенных уже исчезли. 23 апреля после мучительной поверки, которая длилась целый час, комендант лично увел заключенных с повязками Torsperre. Никто не знал, что с ними произошло.

Больше всего зверствовал Туманн. За семь лет существования концлагеря Нойенгамме не было ни одного успешного побега, и Туманн был твердо намерен не допустить этого и сейчас. Заключенным, которых грузили в вагоны для эвакуации, он ясно давал понять, что, пока британцев здесь нет, власть остается в его руках. Они навсегда запомнят оберштурмбанфюрера СС Туманна, но никогда его не поймают. А для демонстрации своей власти он поймал пару заключенных и отделал их дубинкой до полусмерти.

Уголовникам и асоциальным элементам дали «выбор»: либо сражаться с СС за Фатерлянд, либо получить пулю в лоб. Так удалось завербовать сотни заключенных. Их спешно отправили на север. Лагерь опустел.

Последние дни в лагере для Вима прошли как в тумане. Ему становилось все труднее держаться на ногах и продолжать работать. Он уже не знал, сколько протянет, если союзники не появятся. Может быть, он совершил ошибку, оставшись в лагере.

В субботу 28 апреля вместе с другими узниками Вим, собрав последние силы, загрузил в поджидавший поезд последние станки. Он был совершенно вымотан. Он окончательно выгорел. Он не знал, где находится, сколько сейчас времени, что его ждет. Получив приказ собираться, он собрал последние остатки от посылки Красного Креста, привязал металлическую миску к поясу веревкой и вышел на плац для поверки. Пересчитав заключенных, капо отправили их в товарный вагон. Вим забрался в вагон, сел на пол у стенки и закрыл глаза. Лязгнул засов. У Вима кружилась голова. Ему казалось, что он парит где-то в высоте над собственным телом. А потом пришло забвение.

24

Узники в море

Любекский залив, Германия,

29–31 апреля 1945 года

Через день засовы на дверях с лязгом открылись. Вим постепенно пришел в себя. Солнечный свет поначалу ослепил его, но вскоре резкость зрения вернулась. Вим не знал, спал ли он, сколько времени прошло, был ли он в сознании или пережил дорогу в полной отключке. Ему показалось, что сейчас день. Оглядевшись вокруг, он понял, что его сосед никогда больше не поднимется, и таких в вагоне очень много.

Все остальное не изменилось – те же капо и охранники-эсэсовцы, те же крики и дубинки. Он выбрался из вагона и оказался на каменной набережной промышленного порта Любека. Вокруг царил полный хаос. Моряки, капо и солдаты вермахта орали друг на друга. Никакого порядка. Понятно было только одно: всем по-прежнему управляют эсэсовцы, и поэтому капо суетятся и работают дубинками втрое активнее, чем обычно.

Их разгружали как товар. И живых, и мертвых вытаскивали за ноги. Трупы с глухим стуком падали на набережную, и их оттаскивали к глубокой яме, которую превратили в массовое захоронение. Через полчаса яма была полна, а тела громоздились высокой кучей. Явно пьяный эсэсовец с маленьким телом и странно вытянутой головой для проверки стрелял каждому трупу в голову: Ordnung und sicherheit müssen sein – «Порядок и определенность во всем». Тот, кто оказался на набережной скорее мертвым, чем живым, и не смог подняться достаточно быстро, тоже получал полю в голову. Эсэсовцы спихивали трупы прямо в море.

Поверка на набережной длилась дольше часа. От жажды у Вима пересохли и потрескались губы. Ту воду, что ему удалось захватить с собой, он давным-давно выпил. Наконец притащили большой котел, и заключенные хоть что-то получили. Естественно, это был суп из брюквы. Хотя вкуса у супа не было, но теплая жидкость пошла Виму на пользу. Он решил сэкономить хлеб и сухую колбасу из посылки Красного Креста – ведь никогда не знаешь, что ждет дальше.

Спустился вечер. Несколько сотен заключенных сидели на набережной под навесом зернового склада. Их бдительно охраняли эсэсовцы и моряки с автоматами. Остальные эсэсовцы собрались в огромном здании, и Вим вскоре услышал оттуда пьяное пение и крики. Ящики с вином и едой скрылись в зоне погрузки. На улице быстро холодало. Уже было около десяти градусов – хорошо еще, что не пошел дождь. Над заключенными высилась огромная башня элеватора высотой метров в двадцать. Казалось, что огромный великан изучающе смотрит на порт. Перед ними простиралось море. Заключенным оставалось лишь ждать, что уготовили им немцы.

Примерно через полчаса в порт вошел огромный грузовой корабль «Афина». На носу и корме высились мачты, а в середине виднелась белая надстройка около четырех этажей. Виму показалось, что длина корабля не меньше сотни метров.

Капо только этого и ждали. Узников выстроили в ряды по пять человек. Виму не удалось оказаться в середине. Он очутился впереди и взошел на борт одним из первых. Один из капо погнал его по сходням на верхнюю палубу. У Вима не было времени подумать, потому что он спиной чувствовал следующего заключенного. Их подвели к люку в палубе, не больше квадратного метра, и ко входу в один из четырех грузовых отсеков.

По металлической лестнице Вим спустился в темную дыру. Примерно через пятнадцать ступенек он почувствовал, что его дергают за штаны те, кто находится ниже. Через мгновение он потерял равновесие, и его потянули дальше. Он боялся что-нибудь сломать, но его подхватило множество рук. Инстинктивно он принялся драться и лягаться и с глухим стуком рухнул на пол. Обитатели трюма набросились на другую жертву. Вим поднялся, огляделся и понял, что он потерял свою куртку – а с ней всю еду и ложку. К счастью, миску он привязал к поясу, и сорвать ее не удалось. Сандалии тоже остались при нем – он предусмотрительно привязал их к ногам понадежнее.

Впрочем, жаловаться не приходилось – его встретили еще по-божески. Большинство других узников оказывались в трюме в одном белье и босиком. А он лишь замочил штаны в слое грязи в несколько сантиметров глубиной.

Вонь в трюме стояла, как в лазарете, только еще сильнее. Вим начал задыхаться, но усилием воли заставил себя успокоиться, осмотреться и подумать.

Больше всего в трюме было русских, и это его не порадовало. Сотни русских пленных срывали с вновь прибывших все, до чего могли дотянуться. Они кидались на новых заключенных, как пчелы на мед. От них нужно держаться подальше. Но ему нужна была поддержка. В одиночку в окружении обезумевших от страданий существ не выжить.

Он подобрался поближе к двум заключенным, которые говорили по-голландски. Они собирали всех замеченных голландцев в свою группу. Когда их оказалось около двадцати, они нашли себе место в углу, где находилась металлическая платформа двадцать сантиметров шириной и пятнадцать сантиметров высотой. Она была закреплена на киле корабля. На ней можно было сидеть, не замочив штанов в грязи на дне трюма.

Примерно через час все успокоилось, и они уселись плечом к плечу, чтобы осмотреться. Они почти не разговаривали – каждому нужно было осмыслить новую ситуацию. Тем не менее они быстро сошлись в одном: если их скоро не освободят, корабль станет их могилой. Некоторые даже утверждали, что нацисты собираются торпедировать корабль с подводных лодок, которые в порту ждут приказа. Ни один узник концентрационных лагерей не должен выжить и не должен рассказать об ужасах нацистского режима.

Вим отказывался в это верить. Конечно, может быть, это и правда, но почему бы союзникам не прибыть вовремя? Они же совсем недалеко, иначе лагерь не стали бы эвакуировать так срочно. Настроение узников постоянно менялось от надежды к страху. Они ждали союзников и боялись неминуемой смерти.

Вим не представлял, насколько он близок к правде. Когда он спустился в трюм «Афины», британцы продвинулись на сто километров от Бремена к Гамбургу и прорвали последнюю линию обороны немцев. До Любека им оставалось всего шестьдесят километров. Конец был близок.

На борту Вим потерял счет времени. Было где-то около полуночи. Он боялся заснуть. Все подсказывало ему, что что-то должно случиться. Они оказались в относительно неплохом месте. В других углах большинство заключенных облегчались прямо на пол. Многие страдали дизентерией и другими кишечными заболеваниями, и экскременты просто вытекали из них там, где они стояли или лежали.

За спиной Вима началась дикая драка. Узники, которые сидели на деревянных балках над ними, испражнялись прямо на тех, кто сидел внизу.

Жажда становилась невыносимой. Вим видел, что в грязи на дне становится все больше и больше мертвых. Трупы лежали на спинах или на животах, лицом в грязь. Запах разлагающихся трупов смешивался с и без того невыносимым зловонием. Даже скот перевозят не так. Так прошла первая часть ночи. Через какое-то время стало потише, и он задремал. Но оказалось, что это затишье перед бурей.

Около восьмидесяти русских заключенных неожиданно устроили набег. Они как саранча набрасывались на других узников. Люди кричали и визжали, как свиньи. Повсюду вспыхивали драки. Вим слышал, как железные перекладины проламывают черепа. У слабых не было ни единого шанса. Голландцы держались плечом к плечу. Они похватали все, что попалось им под руку, чтобы защищаться. Когда стервятники оказались рядом, они выставили свои палки. Русские, похоже, знали, что взять с них нечего, и исчезли в темноте так же быстро, как появились.

Низкий монотонный гул подсказал Виму, что двигатели корабля включились. Они набирали скорость, и он слышал, как волны бьются о киль.

Неужели их везут в Швецию? Заключенных охватывала морская болезнь. Многих тошнило. Лучше было не думать о том, что творится на полу. Под мерный шум волн Вим задремал.

Проснулся он от яркого света, проникшего в трюм. Люк открыли. Наступил новый день: 30 апреля 1945 года. После ночи, проведенной на металлической пластине в мокрых штанах, влажной рубашке, без куртки Вим продрог до костей. Тело у него зудело от вшей и других насекомых. Он старался чесаться как можно меньше, чтобы не повредить кожу.

С палубы капо крикнули, чтобы узники передали наверх трупы. Голландцы сидели дальше всего от люка и боялись потерять свое место, поэтому они не двинулись.

Перед их глазами разворачивалось жуткое зрелище. Узникам, которые находились рядом с люком, сбросили веревки. Ими предстояло обвязывать трупы. Истощенные, закаменевшие тела обвязывали за щиколотки и поднимали наверх. Головы их и плечи бились о стенки, руки обвисали, словно выпуская последнюю надежду на выживание. Другие трупы привязывали за руки или ноги. Прошло больше часа, прежде чем все трупы вытащили на палубу. А если бы они захотели вытащить тех, кто уже был почти мертв, работа заняла бы целый день.

Потом охранники на веревке спустили в трюм большой котел с супом, который больше напоминал воду. Еще сбросили мешки с хлебом. Тем, у кого имелись миски или кружки, позволили подойти первым. Распределять еду взялись бельгийцы. Заключенные страдали от голода и обезвоживания.

Когда первые двадцать-тридцать заключенных получили свою порцию супа, прошел слух, что котел почти пуст. Заключенные в конце очереди стали напирать и агрессивно проталкиваться вперед. А потом произошла катастрофа. Котел опрокинулся, и драгоценная жидкость смешалась с грязью на полу. Для некоторых узников это не стало препятствием. Они рухнули на пол и принялись хлебать омерзительную жижу.

В лазарете Вим видел, к чему это приводит. Он изо всех сил удерживал соотечественников от этого. Они послушались и через несколько часов увидели, от чего уберег их Вим. Десятки людей валялись на полу, скорчившись от мучительной боли в животе. Их рвало, и они буквально сходили с ума. Ужасное зрелище. И никто никому не мог помочь.

Вим почти разучился глотать. Он с трудом проглотил кусок заплесневелого хлеба – пришлось тщательно пережевывать мелкие крошки, иначе хлеб просто не лез в горло. Но ждать долго было нельзя, поскольку остальные заключенные этого только и ждали.

Они снова плыли бог знает куда. Днем корабль остановился у набережной или рядом с другим кораблем. Вим услышал и почувствовал удар. Через какое-то время люк открылся, и в воздухе снова повисли трупы. Когда на палубу вытащили около тридцати тел, в трюм стали спускаться новички. Русские словно почувствовали это. Они в мгновение ока изготовились и принялись срывать с новичков одежду, отнимать вещи и еду. Вим слышал, как хохочут на палубе капо.

В трюм спустили сотни заключенных. Люди набились, как селедки в бочку. Может быть, это и есть план нацистов? Еще несколько дней – и корабль превратится в плавучий морг. Солнце раскалило металлический корпус, и в трюме стало невыносимо жарко.

Среди новичков оказалось несколько крепких бельгийцев и французов. Они взялись за распределение вечерней еды. Им удалось убедить узников, что супа хватит на всех, если они будут сохранять спокойствие. Это сработало. Все слишком хорошо помнили, что случилось вчера.

Пятеро высоких мужчин окружили котлы и заставили остальных подходить по одному. Поскольку у половины заключенных не было ни мисок, ни кружек, те, у кого они были, получили еду первыми. Потом они поделились мисками с остальными. Даже русские подчинились. Вим не мог сдержать улыбку. Нацистам еще не удалось окончательно лишить их человечности.

Он пытался хоть как-то сохранить счет времени, но это было трудно. Когда люк открылся вновь, он получил отправную точку. Он находился на корабле уже около суток. Наверху настала ночь. Ночь, несомненно, будет долгой, но Виму не хотелось об этом думать.

Ночью в грузовом трюме было неспокойно. Группы заключенных, которые в Нойенгамме сформировали движение Сопротивления, строили планы борьбы с охранниками. Среди них были русские и поляки, говорившие по-немецки, голландцы, бельгийцы и французы. Они предлагали разные сценарии, но никак не могли прийти к согласию. Может быть, на следующее утро все станет яснее.

Вим закрыл глаза и постарался заснуть, и вдруг он услышал громкий треск и крики. Русские заключенные отодрали планки в самой нижней точке трюма и добрались до балластных емкостей. Водой удалось наполнить все имеющиеся банки и сосуды. Все смогли напиться от души.

Вим снова предупредил всех, кого смог. Вода могла находиться в емкостях месяцами, а то и годами, Если хочешь умереть быстро, но в страданиях, смело пей. Но разум заключенных был не так силен, как их слабое тело. Всю ночь раздавались громкие стоны, а наутро трупов оказалось столько, что не сосчитать.

25

«Кап Аркона»

Любекский залив, 1–2 мая 1945 года

14 мая 1927 года десятки тысяч жителей Гамбурга высыпали на набережные, чтобы увидеть спуск на воду океанского гиганта. «Кап Аркона» стоил тридцать пять миллионов рейхсмарок, весил двадцать семь тысяч тонн, имел в длину более двухсот метров, а в ширину двадцать шесть. Толпы людей с почтительным изумлением следили, как этот гигант спускается по Эльбе. Для компании Hamburg Südamerikanische Dampfschifffahrts-Gesellschaft – или, короче, Hamburg Süd – это событие ознаменовало возвращение на вершины трансатлантических пассажирских перевозок. Почти все корабли были конфискованы в виде репараций после Первой мировой войны, всего девять лет назад.

Накануне появления лайнера весь Гамбург был обклеен яркими плакатами в честь этого события. Теперь богатые люди могли доплыть из Гамбурга в Буэнос-Айрес всего за пятнадцать дней с остановками на Мадейре и в Рио-де-Жанейро. Максимальная скорость нового лайнера составляла двадцать один узел, что делало его не только самым большим, но и самым быстрым кораблем на этом маршруте.

На корабле имелся теннисный корт, палуба для загара и любования ночным небом, роскошные бальные залы, бассейн и кинотеатр. В каждом классе имелся собственный лазарет, морг, игровые площадки для детей и курительные салоны. Каждое желание пассажиров исполнял экипаж из четырехсот членов.

Всего шестью месяцами позже, 19 ноября 1927 года, корабль отправился в первый рейс в столицу Аргентины. 575 пассажиров плыли первым классом, 275 – вторым и 465 – третьим. На пяти кухнях работали 84 повара, на складе лежало 15 тысяч килограммов мяса, шесть тысяч килограммов птицы, шесть тысяч килограммов рыбы, три тысячи килограммов колбасы и ветчины, 15 тысяч килограммов овощей и зелени, 12 тысяч мешков картошки, 40 тысяч яиц, сотни ящиков со свежими фруктами и огромное количество разнообразного спиртного. И это только на путь туда.

За двенадцать лет роскошный лайнер перевез более двухсот тысяч пассажиров, совершив 91 рейс через Атлантику. А потом началась война.

В 1940 году нацистский военно-морской флот Kriegsmarine реквизировал корабль. Его выкрасили в серый цвет, поставили в польском городе Гдыня, где нацисты организовали базу для подводных лодок, и стали использовать для размещения персонала.

На якоре океанский лайнер простоял до начала 1945 года, а потом трижды ходил в Восточную Пруссию, чтобы до прихода Красной армии вывезти 26 тысяч немецких гражданских лиц, а также больных и раненых солдат. После последнего рейса король южной части Атлантического океана вернулся в Любекский залив и 15 апреля встал на якорь примерно в трех километрах от берега между Любеком и Шарбецем. В последние месяцы войны за состоянием корабля не следили, и он уже не мог совершать дальние плавания.

Несколько месяцев кораблем командовал капитан Генрих Бертрам. Когда корабль встал на якорь, гауляйтер Карл Кауфман приказал принять на борт заключенных, но Бертрам отказался – смертный грех по законам нацистской Германии. Кауфман возглавлял военно-морской флот Германии и был самым влиятельным нацистом в Гамбурге. Он доложил о неповиновении Адольфу Гитлеру и Генриху Гиммлеру.

Каждый раз, когда «Афина» швартовалась рядом с «Кап Арконой» для передачи узников, капитан Бертрам отказывался принимать их на борт. Его поддерживала транспортная компания. У нацистов возникла неожиданная проблема, в результате чего около 2700 заключенных оставались в трюме «Афины». Через несколько дней Бертраму было приказано пришвартоваться в Нойштадте. Эсэсовцы с автоматами дали ему понять, что выбора нет. Капитану показали письменный приказ: если он и дальше будет сопротивляться, его следует немедленно казнить. Бертрам все взвесил:

– У меня жена и двое детей, поэтому я выполню эти преступные приказы.

1 мая «Афина» вновь пришвартовалась к «Кап Арконе». От удара Вима сбросило с его места, и он на четвереньках приземлился в грязи. Он сразу же пришел в себя, и, когда люк открылся, он уже поднимался по железной лестнице, чтобы быть на палубе одним из первых. Он не представлял, что его ждет, но ничего не могло быть хуже этой выгребной ямы, где он провел два дня и две ночи.

Он уверенно ступил на нижнюю ступеньку за двумя русскими, которые полезли первыми. По палубе бегали капо с криками:

– Schnell! Schnell! Быстро! Быстро!

Он на мгновение задержался, чтобы взглянуть на море и видневшийся вдали Любек, но капо врезал ему по локтю дубинкой. Вим вскрикнул, повернулся и только тогда увидел огромный корабль. Казалось, над ним зависла бесконечная серая стена. Поднявшись на платформу на палубе «Афины», он пошел по узким сходням, которые круто уходили вверх. Сходни пружинили, и Вим отчаянно хватался за натянутые по бокам канаты. В восьми метрах под ним легкие волны бились о корпуса кораблей. Вим понимал, что падение будет гибелью. Шаг за шагом он поднимался вверх. Здесь дубинки и хлысты капо не могли его достать – он оказался на ничейной земле, но насладиться этим мог лишь несколько секунд. Еще несколько метров – и он окажется в руках охранников с другого корабля.

Как только он ступил на «Кап Аркону», все началось снова. Капо, эсэсовцы, целая армия пожилых солдат из фольксштурма… Следом за ним по сходням поднимались остальные узники, полные надежд. Две тысячи заключенных оставались на «Афине».

Вим ступил на тиковую палубу. Три могучие серые трубы были устремлены в небо, а над ними высились две большие мачты по обоим концам корабля. Мачты были укреплены тросами. Прежде чем Вим успел подумать, зачем такому кораблю мачты, солдаты из фольксштурма погнали его на среднюю палубу. Там заключенных стали строить группами по пятьдесят человек. Одного за другим их подводили к столу, где клерки записывали их имена и номера. Имя! Виму впервые за много месяцев позволили официально назвать свое имя. Он снова стал Вимом Алозерием. Вопрос был лишь в том, надолго ли.

Капо погнали его на нижнюю палубу. Сбоку от стальной лестницы, ведущей вниз, он увидел груду трупов. Пятьдесят-шестьдесят мертвых тел, сложенных кучей. Вместе с двадцатью другими заключенными он продолжал спускаться все ниже и ниже, пока они не оказались на палубе Е в нескольких метрах ниже уровня моря. Охранники продолжали избивать и орать на них. Вим просто не мог поверить собственным глазам. Вокруг все сверкало и блестело, стены были отделаны дорогими деревянными панелями, паркетные полы блестели. Колонны выглядели так, словно сделаны из цельного итальянского мрамора. Сколько королей, президентов, послов и делегатов международных конференций проходили здесь до него? В каютах узники могли лежать на толстых матрасах на полу и даже на настоящих кроватях. Великолепные лампы и потолки давали такой уютный, теплый свет, что Вим мгновенно почувствовал себя дома. Он даже ущипнул себя за руку, Этого же не может быть? Может быть, он спит? Может быть, он настолько измучен и болен, что у него начались галлюцинации? Или он уже умер?

Они прошли через роскошную гостиную, отделанную в викторианском стиле. На полу лежали персидские ковры, а стены были оклеены дорогими золотистыми штофными обоями. Сверкающие люстры создавали сюрреалистическую атмосферу роскоши. Круглые столы чередовались с овальными. Кресла были сдвинуты в угол, на полу лежали матрасы и одеяла.

Из гостиной открывался вид на роскошную лестницу из темного красного дерева с медными деталями. Они прошли мимо и вышли в холл. Охранник втолкнул Вима и еще девять узников в каюту на четверых. Вим сел на кровать. На простынях явно кто-то уже спал, но они все равно оставались белоснежными. Он провел пальцами по ткани: настоящий хлопок, как дома. Голландский узник дернул его за рукав.

– Свежая вода!

В небольшой ванной комнате из крана текла восхитительная холодная вода. В углу были сложены белые полотенца – использованные, но все равно невероятно роскошные. Вим выпил несколько пригоршней воды и посоветовал остальным не набрасываться на воду. Желудок и кишечник непременно взбунтуются.

Из ада они попали в рай. Делить настоящий матрас всего с одним соседом – роскошь, которая была для них недоступна очень и очень долго. На полу или в кровати – не важно. Прежде чем лечь, Вим умылся и вытерся полотенцем, выбрав то, что посуше. Он посмотрелся в зеркало – когда-то в это зеркало смотрелись элегантные женщины, красили ресницы, подкрашивали губы, проходились пуховкой с пудрой по щекам. Увидев себя, он испугался. Вим не видел себя восемь месяцев. И сейчас он не узнавал человека в отражении. Взгляд запавших глаз на истощенном лице с выступающими скулами пугал. Он не брился уже две недели, а одет был в отвратительные лохмотья.

Вим снял одежду и начал тщательно мыться уголком полотенца. Впервые за долгое время у него было настоящее мыло. Через десять минут он почувствовал, что соскреб с себя самую отвратительную грязь. Не надеть старые лохмотья было невозможно, но он почувствовал себя намного лучше. Когда в холле стали раздавать хлеб и суп, он почувствовал себя в раю на земле. Однако трупы в холле быстро вернули его в реальность. Шла война, и он вместе с пятью тысячами заключенных был заперт на огромном круизном корабле.

И все же ему повезло. Поскольку он прибыл на «Кап Аркону» с последней группой заключенных, то не оказался в грузовых трюмах под машинным отделением. Туда эсэсовцы отправили русских. Единственный люк большую часть дня был закрыт, и сотни заключенных попросту задохнулись. Их тела вытаскивали на веревках, в точности как на «Афине».

Люди умирали и в каютах – они пережили нечеловеческие страдания и болели множеством болезней. В каюте Вима двое не дожили до утра. Соседи вытащили их тела и сложили в груду трупов в конце коридора, в нескольких метрах от туалета. Туалеты оказались грязными и вонючими в сравнении с остальными интерьерами, но все же работали. Рядом лежали люди, утратившие контроль над сфинктерами, поэтому каюты в свинарники не превратились.

Эсэсовцы эту часть корабля не патрулировали. Они предпочитали держаться на большой верхней палубе, загорать и пьянствовать, понимая, что их власти скоро придет конец. Пятьсот фольксштурмистов и моряков не зверствовали. Пока все тихо, они предпочитали ничего не делать.

Утром 2 мая Вим отправился изучать «Кап Аркону», чтобы понять, что здесь можно «организовать». Быть запертым где-то посреди корабля было неприятно. Он постоянно думал о выживании, а если эсэсовцы взорвут или торпедируют корабль, лучше быть как можно выше и на палубе, а не в каюте ниже уровня воды.

До него дошли слухи о смерти Гитлера. Предположительно, он покончил с собой, но Вима это не трогало. Даже если фюрер мертв и война близится к концу, он все еще может погибнуть.

Обойдя палубу Е, он дождался, пока охранники отвернутся, и проскользнул на палубу Д. Здесь было все то же, только чуть более роскошно. Контраст между сверкающими люстрами и умирающими под ними заключенными не мог быть сильнее.

Невозможно было представить, что на этом месте деловые люди, иммигранты и путешественники когда-то наслаждались роскошными трапезами и проводили время за бокалом вина или виски по пути в Южную Америку.

Прихваченные сигареты ему удалось обменять на чистую одежду и дополнительный бутерброд с колбасой. Через несколько часов он увидел достаточно и затаился в темном углу, выжидая подходящий момент, чтобы вернуться на палубу Е. И тут перед ним прошли двое заключенных, говоривших по-немецки. Стараясь не привлекать внимания, он прокрался вслед за ними в коридор.

Коридор резко сворачивал налево, и он на мгновение потерял узников из виду. Когда он свернул за угол, они исчезли. Слева он увидел двери кают пассажиров второго класса. Правую стену покрывали элегантные панели. Напротив дверей на стене были установлены светильники с цветными стеклянными плафонами. Он немного постоял, гадая, куда делись те, за кем он шел, а потом осторожно сдвинул первую панель и увидел корпус корабля. Он оказался на лестнице аварийного выхода. Вим мгновенно втиснулся в шахту и поставил правую ногу на нижнюю ступень. Правой рукой он ухватился за ступень над головой, а левой вернул панель на место. Он лез наверх, к чистому воздуху и свободе.

Добравшись до верха, ему пришлось проявить осторожность, чтобы не стукнуться головой. Рукой он нашаривал следующую ступень, но нащупал только пустоту. Он чувствовал, что металлическая стена над головой закругляется, а дальше идет деревянная панель. Он затаил дыхание и прижался ухом к панели. За ней кто-то разговаривал по-немецки.

Вим дождался, когда голоса удалятся, потом очень осторожно сдвинул панель и увидел большую кухню. Те, за кем он шел, стояли за плитой и шептались с другими. Вим увидел несколько человек за столом. Лысые головы, желтые лица – судя по всему, это были заключенные.

Он выждал десять минут, но ни капо, ни моряки, ни фольксштурмисты, ни эсэсовцы не появились. Он сдвинул панель еще дальше и вошел в кухню. Там он по-дружески поздоровался и сразу же принялся открывать полки, словно у себя дома. На него странно посмотрели, но ничего не сказали. Один из заключенных прижал палец к губам, чтобы тот не шумел.

Повсюду Вим видел сверкающую нержавейку. Из стали были сделаны не только стойки и рейлинги, но и раковины, и восьмиметровый рабочий стол. На кухне было полно еды. Хлеб, колбаса, большие кастрюли с остатками супа. Вим съел все, что ему захотелось. Не слишком много, всего по чуть-чуть.

Он достаточно хорошо говорил по-немецки, чтобы объяснить, что он ищет лишь еду и место, где спрятаться. Они ответили, что являются членами запрещенной германской коммунистической партии. Их арестовали несколько лет назад. В Нойенгамме они находились с 1942 года, и уже знали, что Гитлер мертв – об этом они узнали от фольксштурмиста, который прочитал это в газете.

Весь остаток дня Вим провел на кухне. Он нашел укромный уголок в одном из множества шкафов. Там можно было хорошо спрятаться, хотя такое убежище очень напоминало гроб.

Когда на «Кап Аркону» спустился вечер, первые разведчики британской армии вошли в брошенный концлагерь Нойенгамме. Все следы смерти, насилия и разрушений были тщательно зачищены. Все документы исчезли, записи были сожжены, а сто семьдесят построек и бараков вычищены. Ничто не указывало на то, что за последние три недели здесь погибли шестнадцать тысяч заключенных. За несколько часов до этого последние эсэсовцы и заключенные покинули лагерь, закончив работу. Но один герой, немецкий коммунист, администратор больничного барака Эдуард Цулегер, перед тем как покинуть лагерь, все же сумел спрятать под одним из бараков коробку с последним отчетом лазарета и регистром смертей.

Той ночью Вим проснулся от далеких взрывов. Каждый раз, когда в борт «Кап Арконы» бились волны, ему казалось, что это торпеды, но взрыва так и не было. Нацисты взрывали собственные подводные лодки и военные корабли. Более сорока судов не попали в руки союзников.

Заключенные не заметили, но большая группа эсэсовцев покинула корабль. Их сменили двадцать добровольцев из женского вспомогательного подразделения СС, занимавшихся оформлением документов. Фольксштурмистам и морякам было приказано оставаться на корабле и охранять заключенных при любых обстоятельствах. Около двух часов ночи к океанскому гиганту пришвартовался корабль с припасами. Он привез свежую питьевую воду и остался рядом с лайнером. Вим ничего не заметил – он крепко спал в своем шкафу. Пропустил он и дозаправку ранним утром. По приказу фон Бассевиц-Бера танкер закачал в емкости «Кап Арконы» ровно столько масла, чтобы создать взрывчатую смесь газов. Генерал-лейтенант ваффен СС имел большой опыт службы в моторизованных войсках и все знал о свойствах смеси масла и бензина.

26

Освободители на горизонте

Любекский залив, 3 мая 1945 года

Британские самолеты-разведчики обнаружили, что часть германского флота вошла в Любекский залив. Они доложили, что среди океанских лайнеров и грузовых кораблей близ Нойштадта встали на якорь шесть эсминцев, множество подводных лодок и военных транспортных кораблей. Это подтверждало подозрения в том, что нацисты перемещают войска морем, и совпадало с данными разведки. Союзники опасались, что эсэсовцы и другие элитные части собираются бежать в Скандинавию и продолжать войну оттуда. Главнокомандующий союзными войсками, генерал Эйзенхауэр, был этим очень обеспокоен. Его штаб и командующий Второй тактической эскадрильей английской авиации Артур Конингем считали, что этого нельзя допустить. Истребители уже обстреливали в Северной Германии все, что двигалось.

Британские танки и бронетранспортеры 2 мая вошли в Любек, не встретив никакого сопротивления. Местный представитель Красного Креста, Поль де Блоне, сообщил британскому генерал-майору Робертсу, что тысячи узников концлагерей находятся на кораблях, стоящих у побережья. Робертс передал эту информацию в свой штаб.

Незадолго до сдачи города немцы быстро вывели в Любекский залив большой грузовой корабль «Тильбек» в сопровождении двух буксиров и подводной лодки. На борту корабля находились 2800 заключенных. Корабль бросил якорь в семистах метрах от «Кап Арконы», и пять тысяч заключенных лайнера видели соседний корабль в иллюминаторы. Буксиры вернулись в порт до темноты. Наступило утро четверга 3 мая. Вим пировал хлебом и мармеладом. Компанию ему составили семеро немецких заключенных – скорее, они просто оставили его в покое. Вим решил не испытывать судьбу и остаться на кухне, где всегда можно было спрятаться в своем шкафу. Его никто не найдет. Если с кораблем что-то случится, то лучше быть здесь, чем на несколько ярусов ниже. Ему больше не нужно было искать пищу или что-то выменивать. По безопасному маршруту он лишь отнес еду своим соседям по каюте.

Пока Вим таскал товарищам еду, шведский доктор из Красного Креста, Ханс Арнольдссон, дважды сообщал британцам, что на борту кораблей, стоящих в заливе, находятся узники концлагерей. Тем же утром фон Бассевиц-Бер прямо из танка в Нойштадте организовал фальшивую радиопередачу:

В Любекском заливе близ Нойштадта три парохода готовы отплыть в Швецию с немецкими солдатами и вооружением.

Британская разведка оценивала всю поступающую информацию. Германское сообщение подтверждало подозрения союзников. Меньше всего им была нужна партизанская война, которая велась бы из Норвегии. А сообщение Арнольдссона затерялось где-то между разведкой и английским командованием и так и не достигло тех, кто должен был принять решение.

В штабе союзников в Люнебурге с одиннадцати утра велись совещания. По поручению президента рейха и главнокомандующего адмирала Карла Деница, ставшего преемником Гитлера, германская делегация предложила частичную капитуляцию, чтобы Германия могла продолжать воевать с русскими – желательно при помощи западных союзников. Британский фельдмаршал Бернард Л. Монтгомери категорически отверг это предложение.

А тем временем на борту «Кап Арконы» напряжение стало настолько сильным, что, казалось, его можно резать ножом. Вим слышал, как его немецкие товарищи шептались о торпедах, воздушных налетах. Говорили, что капитан сам может взорвать корабль. Один из узников сказал, что на всех германских кораблях есть запас взрывчатки, чтобы они не попали в руки врагов в случае вторжения союзников. Все это никак не успокаивало Вима. Освобождение было так близко – и так далеко. Какова бы ни была ситуация, корабль нужно покинуть как можно быстрее.

Из-за обилия морских мин в проливе Каттегат между Швецией и Данией королевский флот не мог действовать и в дело вступила авиация. Конингэм не стал тратить время даром. В 11:15 Вторая эскадрилья тактической авиации начала бомбардировку кораблей по приказу 71:

Вражеские корабли, выходящие из портов Шлезвиг-Гольштейна, должны быть уничтожены группами 83 и 84.

В трехстах километрах к югу знаменитый летчик Джон Р. Болдуин готовил 198-ю эскадрилью к вылету. Болдуин уже совершил сотни вылетов и считался настоящим асом. Он сбил не менее шестнадцати самолетов, преимущественно «Мессершмиттов Bf 109» – его любимая цель. На борту своего «Тайфуна» он рисовал свастики по количеству сбитых фашистских самолетов.

Летчики уже две недели жили в палатках у небольшой взлетной полосы близ Плантлюнне, меньше чем в тридцати километрах от голландской границы возле города Олдензал. Когда фронт продвигался на север, летчики следовали за ним на безопасном расстоянии. Они искали стратегически удобный аэродром или взлетную полосу. Если таких не находилось, саперы делали полосу самостоятельно.

Джонни Болдуин проверил все инструменты в кабине своего «Тайфуна». В его звене было девять истребителей «Тайфун». Они входили в состав Второй тактической авиационной группы. Его 198-я эскадрилья входила в группу 84 и должна была вылетать из голландского города Делден.

Для Болдуина и его летчиков эта операция стала одной из последних на вражеской территории. Много месяцев они бомбили немецкие города, сбрасывая бомбы и стремительно взмывая на безопасную высоту, недосягаемую для германских зениток. Это была очень опасная работа. В среднем на аэродромы возвращались лишь два самолета из трех. Спиртное, таблетки и адреналин – вот что помогало летчикам выполнять эти смертельно опасные вылеты.

«Тайфуны» взревели. Ровно в два часа дня 198-я эскадрилья была в воздухе и со скоростью около 600 километров в час летела на север. На борту были фосфорные бомбы и автоматические пушки. Под крыльями были закреплены восемь ракет RP3. Самолеты летели над разбомбленной Северной Германией. Не прошло и получаса, как показалось балтийское побережье. За горизонтом в треугольнике Киль – Фемарн – Любек стояли более пятисот кораблей. Англичане направились в Любекский залив, опустились на высоту 3500 метров и выстроились в атакующий порядок.

Четырем самолетам Болдуин приказал атаковать небольшой «Тильбек», а сам с четырьмя другими направился на «Кап Аркону». Как только корабли оказались в зоне досягаемости, англичане выпустили ракеты. На палубе они видели лишь стреляющих солдат. На «Афине» и «Тильбеке» безостановочно стреляли противовоздушные орудия.

«Тайфуны» искусно уклонились, пролетели мимо, зашли на второй круг и привели в действие свои 20-миллиметровые автоматические пушки. Корабли заволокло дымом, и летчики просто косили всех на палубе. Самолеты исчезли так же неожиданно, как появились. Над горящими кораблями поднимался черный дым. Сорок ракет попали в «Кап Аркону», но корабль оставался на плаву. После тридцати двух прямых попаданий «Тильбек» утонул. Из трюма вырывались клубы черного дыма. Скоро море поглотило корабль.

Вим спокойно сидел за небольшим кухонным столом, когда первая ракета поразила корабль. Все содрогнулось, кастрюли и сковороды на плите загремели. Все, что не было закреплено, с грохотом рухнуло на пол. Прежде чем люди поняли, что происходит, произошел второй взрыв. И третий. И четвертый.

Вим упал на пол и закрыл голову руками. Он слышал, как воет сирена. Через несколько минут взрывы прекратились.

Немцы выбежали из кухни, Вим бросился за ними. Он надеялся, они знают, куда бежать. В холле царил полный хаос, и он потерял их из виду. Повсюду раздавались крики и стрельба. Деревянные панели на стенах и потолке горели. За годы тропическое дерево просохло, и теперь огонь быстро пожирал все вокруг. Лестничные проемы превратились в дымоходы, и через несколько минут весь холл горел. Люди спотыкались о трупы и раненых. Горели и люди. Кому-то оторвало руки и ноги, и теперь они истекали кровью. Упавшие не могли подняться – их просто затаптывали. Тот, кто не поднимался, умирал на месте.

Вим не представлял, куда бежать, поскольку проник на кухню по аварийной лестнице, расположенной вдоль корпуса корабля. Он знал лишь, что выбираться на палубу нужно как можно быстрее. Но то же самое думали пять тысяч отчаявшихся узников. Началась битва за выживание.

Заключенных, которые пытались добраться до средней палубы по главной лестнице, безжалостно расстреливали эсэсовцы. Корабль горел, словно факел. С огромным трудом Вим сумел проползти по холлу к корме корабля. Он добрался до лестницы, которая вела в холлы палубы Б. Повсюду ему приходилось перешагивать через искореженные куски металла, обломки дерева, сломанную мебель и оторванные руки и ноги. Он перелезал через груды трупов, чтобы добраться до двери, которая вела на верхнюю палубу. Здесь царил еще больший хаос, если такое вообще было возможно. Заключенные дрались за спасательные жилеты, группа узников сводила счеты с ненавистным капо. Вим ориентировался по клубам дыма и капитанскому мостику, перекрывающему весь корабль. Моряки стреляли во всех, кто оказывался рядом. В слепой панике люди прыгали через поручни. До воды было двадцать метров, и многие просто разбивали головы о корпус корабля и мгновенно погибали.

Неожиданно раздался рев самолетных двигателей. Две другие английские эскадрильи «Тайфунов» и «Темпестов» атаковали корабли. Капитан Бертрам приказал поднять белый флаг, но пилоты не видели его за дымом и огнем. Заключенные с палубы в отчаянии смотрели на вспышки и взрывы на соседних кораблях.

Англичане разбомбили «Германию» и «Афину» – «Афину» просто расстреляли. На «Германии» заключенных не было, но на борту «Афины», которая стояла в гавани, в трюмах сидели две тысячи узников, которым оставалось лишь надеяться и молиться. Они уцелели, а вот охранников на палубе буквально скосило огнем. Самолеты вновь атаковали «Кап Аркону». На лайнер сбросили бронебойно-фугасные снаряды. Загорелось все, что еще не горело. Пушки и пулеметы палили безостановочно. Вим спрятался под металлической лестницей, которая вела на верхнюю палубу. Когда атака прекратилась, корабль был буквально завален трупами и частями тел.

Сбоку от корпуса висела спасательная шлюпка, готовая к спуску. В ней сидели эсэсовки и эсэсовцы, которые яростно отпихивали заключенных. Один из канатов перегорел, и лодка наклонилась вперед. Раздались громкие крики. Люди посыпались в море. Многие утонули сразу, а те, кому удалось вынырнуть, продержались недолго – температура воды была всего шесть градусов. Море кишело людьми. Кто-то плыл, кто-то просто держался на воде. Повсюду плавали трупы. Те, кто мог двигаться, старались ухватить куски дерева или что-то еще, за что можно было держаться. С палубы бросали двери, доски, мебель, но из-за огромной высоты это дерево не спасало жизни, а убивало тех, кто находился снизу. Вим понял, что прыгать за борт в его жалком состоянии будет самоубийством.

Он огляделся, но вокруг видел только солдат, которые палили вслепую. На глазах Вима застрелился охранник-эсэсовец. Другие выстрелами прокладывали себе дорогу к последним спасательным шлюпкам. Под дулами пистолетов они согнали моряков и заставили их спустить лодки. Одна из шлюпок накренилась, и все, кто был на борту, посыпались в море под громкие крики заключенных. Когда остальные шлюпки заполнились и места в них не осталось, эсэсовцы принялись драться и палить друг в друга.

Когда на разбомбленных кораблях творилось светопреставление, Джонни Болдуин и его товарищи аккуратно посадили свои «Тайфуны» на опушке леса в Плантлюнне. Было ровно 15:20. Все, кроме одного истребителя, вернулись на аэродром абсолютно целыми, что летчики и отпраздновали холодным пивом.

В трехстах километрах к северу две другие эскадрильи продолжали расстреливать все, что движется. Германский катер намеренно кружил вокруг корабля, стремясь снести головы сбежавшим заключенным своими винтами. Английский пилот, прицелившись, положил конец этой пытке. Несколько узников в море дрались за два спасательных круга. Первые пытались просунуть голову, но несколько пар рук им мешали. За тех, кому удавалось урвать спасательный круг, хватались другие, и все вместе шли ко дну, потому что круг не выдерживал веса множества людей. Никому не удавалось спастись. Через несколько минут все повторялось в другой группе тонущих заключенных, которые цеплялись за счастливчиков со спасательными кругами. Так спасательные круги «Кап Арконы» погубили огромное множество людей.

Катер снабжения, который пришвартовался к лайнеру прошлой ночью, уцелел. На нем от «Кап Арконы» отошли эсэсовцы, часть экипажа и скрипач Франциск Акос. У мелких спасательных шлюпок шансов было меньше. Оказавшиеся в море заключенные пытались забраться в них. Если на борту были солдаты, заключенных попросту расстреливали. Если они добирались до лодок, где сидели заключенные, но затем слишком долго оставались на одном месте, в лодку забиралось слишком много людей, и они шли ко дну. С берега на помощь спешили разнообразные суда, большие и маленькие, но на большинстве из них были эсэсовцы и солдаты, имевшие точные инструкции – спасать только немцев. Их было легко заметить в воде по спасательным жилетам.

Палуба лайнера пылала. Вин чувствовал, как от жара у него начинают трещать волосы. Действовать нужно было срочно. Либо прыгать, либо сгореть заживо. Он искал хоть что-то, что могло его спасти. Он увидел канат, который каким-то чудом не загорелся. Не мешкая ни минуты, он сорвал с себя одежду, вскочил на поручень и осторожно спустился по канату. В пяти метрах от воды канат кончился. Нужно было прыгать. Вим выждал несколько минут, пока не убедился, что под ним ничего и никого нет, оттолкнулся от корпуса корабля и отпустил канат. Пока он летел до воды, он ни о чем не думал. Ни о войне, ни о голоде, ни о доме. Ноги его коснулись воды, и он задохнулся от холода. Вим никогда не был хорошим пловцом. Плавать он умел, но последний раз плавал много лет назад в спокойном море близ Амстердама жарким летним днем.

Он не видел ничего, за что можно было уцепиться. Вим судорожно дергался в ледяной воде. Так долго не продержишься. Он чувствовал, что у него кончаются силы. Вим оглядывался вокруг, но видел лишь трупы среди обломков и изможденных узников, у которых не оставалось ни единого шанса на спасение.

Неожиданно, всего в пяти метрах от себя, он увидел проплывавший мимо пустой резиновый плот и попытался доплыть до него. Прошло немало времени, прежде чем он смог уцепиться за край. Собрав последние силы, он перевалился через бортик и увидел, что с другой стороны на плот забирается другой заключенный. Оказавшись на борту, они выловили кусок дерева и принялись грести, чтобы отплыть подальше от горящего корабля.

Они видели берег, но до него оставалось несколько километров. По пути они подбирали плывущих узников. Через четверть часа на борту было десять человек. Взять больше они просто не могли – иначе погибли бы все.

Над головой английские самолеты заходили на новые атаки. Треск пулеметов казался нескончаемым. На помощь англичанам пришли американские истребители из XXIV группы тактической авиации. Союзники стремились уничтожить на Балтике как можно больше кораблей. Вим греб как одержимый. От этого зависела его жизнь. Больше всего он боялся, что пулеметы союзников пробьют их плот. Ему даже в голову не пришло, что его могут убить.

Небольшие немецкие корабли вышли с базы в Нойштадте с приказом спасать немецких солдат. Вим видел, как заключенных, пытавшихся подняться на борт, безжалостно расстреливают. Это заставляло его грести еще сильнее – только так он мог согреться без одежды. Через полчаса они отошли от «Кап Арконы» на безопасное расстояние, но до берега все еще оставалось два километра. Двое узников на плоту были мертвы. Выжившие осторожно перевалили трупы через бортик и отпустили в море. Некоторые заключенные перекрестились.

Не успели они перевести дух, как сзади раздался мощный взрыв. В точном соответствии с планом фон Бассевиц-Бера топливные баки «Кап Арконы» взорвались.

Пламя вырвалось со средней палубы, корабль завалился на бок. Тысячи узников все еще находились на борту. Корабль не затонул, а так и остался на боку в силу небольшой глубины. Выжившие, кому удалось уцепиться за поручни или какие-то закрепленные на палубе предметы, пытались добраться до киля, который торчал над водой. Тысячи людей в трюмах оказались в ловушке, словно крысы.

Эсэсовцы приняли все меры, чтобы на борту выжило как можно меньше людей, способных рассказать обо всем. Были перерезаны все пожарные шланги, отключены системы пожаротушения и насосы, разбрызгивающие воду, сломаны противопожарные перегородки. Спасательных жилетов хватало только для охранников, остальные просто оставили на берегу. Большинство эсэсовцев покинули корабль вовремя. Их не интересовало, что будет с солдатами вермахта, моряками и фольксштурмистами.

Вим отчаянно греб к берегу, а британцы уже вышли на окраину Нойштадта. Около половины четвертого на улицах города появились первые танки, а к пяти они достигли центральной площади. Здесь царил настоящий хаос – беженцы, заключенные, солдаты, мародеры, переодетые в гражданское эсэсовцы. На пляжах тоже было небезопасно. Узников, которым каким-то чудом удавалось добраться до берега, порой пристреливали солдаты вермахта или юнцы из гитлерюгенда. Северо-западнее Нойштадта, близ Пельцерхакена, солдаты получили именно такой приказ. Порой заключенных не пристреливали, а просто разбивали им головы лопатами.

Тем, кто добрался до берега южнее Нойштадта, повезло больше. Эта область уже была в руках британцев, поэтому узников подбирали и отправляли в госпитали или центры по приему – для этой цели британцы реквизировали школу подводников.

По приказу британцев немецкие офицеры и солдаты должны были к шести часам собраться на центральной площади для официальной капитуляции. Освободители уже знали о невообразимой драме, разыгравшейся в море. Около семи вечера они послали корабль забрать тех, кто выжил на «Кап Арконе». Спустя несколько часов корабль вернулся в гавань. На борту было 314 изможденных, раненых, порой совершенно голых узников. Многие умерли в последующие дни от перенесенных лишений – или из-за неожиданного изобилия пищи.

Когда всех пересчитали, выяснилось, что на «Кап Арконе» выжило менее 400 человек. Пять атак и не менее 62 прямых попаданий уничтожили бывшую гордость Hamburg Süd. 1400 заключенных погибли на корабле до воздушного налета, более 4200 несчастных умерли всего за несколько часов до освобождения. «Тильбек» затонул за пятнадцать минут, имея на борту 2850 заключенных. Спастись удалось лишь пятидесяти. Роскошный круизный лайнер «Германия» также затонул во время налета. Экипаж сумел вовремя эвакуироваться. Все две тысячи заключенных на «Афине» выжили во время налета.

В операции «Большой корабельный удар» принимали участие 200 самолетов. Для союзников это была чрезвычайно удачная миссия. Лишь один самолет был сбит вражескими пушками. Пилот на парашюте благополучно приземлился юго-западнее Нойштадта. 23 германских корабля были полностью уничтожены, а 115 так сильно повреждены, что не могли выйти в море.

В британском донесении от 3 мая говорилось:

В ходе блестяще выполненной операции девять самолетов 198-й эскадрильи уничтожили корабль водоизмещением 12 000 тонн и грузовой корабль водоизмещением 1500 тонн. По донесениям, когда самолеты покидали район, 12 000-тонный корабль пылал от носа до кормы. Учитывая погодные условия, можно предположить, что вода сегодня была очень холодной.

Ни слова о семи тысячах погибших узников.

А Вим? Он греб и греб изо всех сил – усерднее, чем на своей лодке по Амстелу или каналам Амстердама. Он не думал ни о чем, погрузившись в ритмичные движения. Когда уже был виден пляж, он потерял сознание. В себя он пришел, когда кто-то укрыл его одеялом, а под ногами он почувствовал песок. Каждая волна в каком-то дьявольском цикле выбрасывала на берег новые тела. Вим никогда не смог забыть эту жуткую картину. Звуки моря были для него мучительны. Все его тело сотрясла сильнейшая дрожь. А потом все вокруг померкло.

27

Молитвы услышаны

Нойштадт, Германия, – Амстердам,

май 1945 года

Первое, что он почувствовал, придя в сознание, это мягкое прикосновение руки к плечу. Мужчина, который закутал его в одеяло, указал на каменное здание на берегу и сказал, что там полевой госпиталь. Ему нужно идти туда – только перейти улицу.

Было холодно, но Вим замер. Все его тело содрогалось. Он не мог мыслить трезво; его захлестывали смешанные чувства. Взяв себя в руки, он побрел к госпиталю. Немцы оборудовали старую школу на окраине города под госпиталь для раненых солдат, которые нуждались в лечении, но не в экстренной помощи.

Внутри он увидел только немецких солдат. Это его мгновенно насторожило. Санитар дал ему рубашку и белье и повел в палату с нарами. Все нижние полки были уже заняты. Вим с трудом взгромоздился на пустую верхнюю полку. Он потерял счет времени, но, судя по часам, было шесть вечера. Его укрыли одеялом, он согрелся и задремал. И уже через час почувствовал себя значительно лучше.

В палату вошли два человека и направились прямо к немецким офицерам. Вим насторожил уши. Заговорят ли они по-английски? Он сел и не поверил собственным глазам. Британские офицеры отдавали немцам приказы. Британцы! Их освободили. Вим не мог поверить.

Он был свободен. Война кончилась.

Немецким офицерам было приказано покинуть школу и передать госпиталь британским солдатам. Вим не сразу это осознал. Он лежал и думал целых десять минут. Он смотрел в потолок, и его одолевали сомнения. Что ему делать? Остаться здесь и набираться сил или попытаться как можно скорее добраться до дома? Санитары раздавали хлеб немецким солдатам, лежащим в полевом госпитале. Виму ничего не дали. Когда он спросил, нельзя ли ему что-нибудь поесть, ему ответили, что питание предназначается только для солдат. А он не солдат.

Решение было принято мгновенно. Он ни секунды дольше не останется в этой стране. Нужно уходить отсюда как можно быстрее. Он спросил у пожилого солдата, лежавшего на нижней полке, можно ли позаимствовать его одежду, чтобы раздобыть немного еды. Этот солдат потерял ногу и не мог вставать. Он пробормотал лишь, что Вим должен сразу же все вернуть. Вим натянул серые армейские брюки и синий свитер. Чуть дальше он позаимствовал пару ботинок – далеко не лучших. Ботинки были все в дырах, подошвы отклеились. Похоже, вермахт стал не тем, что раньше.

Все еще пошатываясь, он сделал первые шаги по германской земле как свободный человек. Он шагал по улице, которая шла параллельно морю, туда, где он выбрался на берег. Только тогда он понял, что не представляет, куда делись его товарищи по плоту. Но достаточно было взглянуть на берег, чтобы понять – это не то место, где он должен быть. Вдали он видел дымящуюся и лежащую на боку «Кап Аркону». Берег был завален обломками и трупами.

Он пошел к центру города. Мимо проехали два танка с британскими солдатами. Вим приветствовал их поднятым сжатым кулаком. Он широко улыбался. Британцы ему ответили. Солдаты со второго танка дали ему сигареты и шоколад. Настоящее состояние! Шоколад он сразу же съел, а сигареты сунул в карман брюк и зашагал в порт. В порту было оживленно. Повсюду он видел следы войны. Клубы черного дыма поднимались над тонущей «Афиной». Никто не обращал внимания на валявшиеся на набережной трупы женщин и детей.

Британские танки и бронетранспортеры заняли стратегические позиции, но город по-прежнему кишел полицейскими, солдатами, моряками и фольксштурмистами. Все они были напряжены и бледны как смерть. Вся бравада слетела с них. А среди них ходили веселые, смеющиеся и распевающие песни люди – по большей части бывшие заключенные. В углу площади британские солдаты поставили к стенке группу эсэсовцев. Немцы стояли лицом к стене, подняв руки.

Двери магазинов были распахнуты, окна разбиты. Узники и жители Нойштадта ходили по улицам с коробками с продуктами. Все магазины и склады были разграблены, и все съестное вынесено.

Вим видел людей, которые тащили целые головки сыра. Люди просто раздавали на улицах хлеб и сыр, и Вим устроил себе настоящий пир. Ему досталась даже банка концентрированного молока. Сначала он хотел сдержаться, но потом выпил ее в несколько больших глотков.

На дальних улицах все еще звучали отдельные выстрелы. Когда он пришел на центральную площадь, сотни бывших узников плясали вокруг британских танков. Танец скелетов в полосатых костюмах. Кто-то падал на колени и благодарил Бога. Британские солдаты раздавали сигареты и еду. Бывшие узники сжимали руки своих освободителей, не в силах сдержать радости.

Вим наткнулся на голландца, с которым познакомился в Нойенгамме. Тот спросил, не хочет ли Вим вместе с ним пойти в центр по приему, расположенный в школе подводников в центре города. Вим поблагодарил, но пошел дальше. Чего он искал? Куда он мог пойти? У него не было ни документов, ни паспорта, он весил меньше сорока килограммов, он был покрыт паразитами, был грязен и неухожен, но что-то гнало его вперед. Он хотел уйти отсюда. Он шел мимо русских и поляков, мимо французов и бельгийцев. Увидев, как кто-то бежит по улице, он напрягся от страха. Это был капо из Нойенгамме. Вим не понимал, нужно ли догонять его или лучше пойти в противоположную сторону. Но когда он заглянул за угол, капо уже нигде не было.

К нему подъехала машина – синяя или зеленая, в темноте он не мог рассмотреть. Машина остановилась прямо перед ним. Водитель высунулся в окно и спросил, не хочет ли он поехать с ними.

– Куда вы едете, парни? – спросил Вим.

– Домой, в Нидерланды.

Вим мгновенно вскочил в машину. На переднем сиденье он увидел двух мужчин. Судя по их бритым головам, они тоже были из лагеря. Их звали Пит и Пер.

– Как вы раздобыли машину? – спросил Вим, когда они тронулись.

– Немецкий торговец бескорыстно предоставил ее в наше распоряжение, – со смехом ответил Пер.

– Просто украли в гараже, – пояснил Пит. – Британцы нам ее заправили. Сначала мы едем в Гамбург.

Пройдя несколько блокпостов союзников, они взяли курс на юг, на Любек и Гамбург. Пер и Пит работали в администрации в Нойенгамме, а после эвакуации оказались на «Афине». Они рассказывали о том, что случилось в прошлые дни, но Вим уже ничего не слышал. Он крепко и глубоко заснул.

Посреди ночи его разбудили. Они были в Гамбурге, но солдаты остановили их перед большим мостом через Эльбу. Пересекать реку никому не позволили, и им пришлось выйти из машины. Солдаты были настроены по-дружески. Они просто не имели права пропустить на ту сторону немцев или иностранцев, сотрудничавших с ними. Вим все понимал, но был страшно расстроен. Ему хотелось побыстрее добраться до дома и рассказать всем, что с ним случилось. Что немцы творили с ним в лагерях и на кораблях. Что ему пришлось преодолеть, чтобы рассказать свою историю.

Бараки, где их разместили, были довольно комфортными. Они спали на двухъярусных нарах, на настоящих матрасах, их сытно кормили и лечили. На следующий день Вим наконец-то смог по-настоящему помыться. Его осмотрел врач, и его избавили от паразитов.

В лагере для перемещенных лиц он узнал о потрясающем спасении узников, которых подобрали через день после катастрофы на «Кап Арконе». Они спрятались в каюте, чтобы эсэсовцы их не застрелили, и не вышли даже вечером, когда на корабль поднялись спасатели. Они не знали, кто эти люди, и боялись за свою жизнь. Лишь на следующий день, услышав английскую речь, они вышли из каюты. Вим с радостью слушал такие истории. Они давали ему силу жить и оставить все тяготы и несчастья в прошлом.

8 мая в лагере раздались крики радости. Новости распространялись стремительно: Германия подписала безоговорочную капитуляцию. Война закончилась. Повсюду царило веселье. Все, кто смог раздобыть что-то спиртное, пили и веселились.

Через день Вим сидел в столовой со своими приятелями, которые тогда подобрали его на машине. И вдруг раздалось объявление на голландском:

– Обращаемся к гордости голландского народа. Просим собраться в третьем бараке.

– Это нас, – радостно воскликнул Вим.

Они вскочили, но их ожидало глубокое разочарование. Перед бараком стояли двадцать голландских офицеров, и старший офицер благодарил их за храбрость. Они находились в немецком лагере для военнопленных, и им разрешили вернуться домой. Офицеры отлично выглядели, словно провели время в летнем доме отдыха. Гордость голландского народа. Узники концлагерей к этой категории не относились. И это окончательно лишило Вима последних иллюзий.

Через три недели офицер британского лагеря для перемещенных лиц объявил имена тех, кто может вернуться в Нидерланды. Вим оказался среди них. Их должны были отправить следующим утром. Вим дождаться не мог. Днем к нему подошел голландец – он много лет работал в Германии почтальоном. Голландец узнал, что Вим возвращается в Амстердам, и попросил его захватить с собой кое-какие вещи, а он заберет их позже. За хлопоты он отдал ему синие брюки с красными лампасами. Вим с радостью согласился. Наконец-то можно расстаться с чертовыми брюками вермахта.

На следующее утро Вим в новых брюках садился в большой армейский грузовик. Вдоль бортов были устроены деревянные скамейки с небольшими подушками. Вим сел как можно ближе к кабине.

Они ехали полдня, останавливаясь на контрольных пунктах, и вот наконец показались Нидерланды. Границу они пересекли близ Энсхеде после последней проверки. Через пятьдесят метров их ждала родина. Вим не мог оторвать глаз от центра репатриации. Центр устроили в роскошном историческом здании, бывшем монастыре Конгрегации Пресвятого Искупителя. Во время войны здесь размещались группы гитлерюгенда.

Голландская военная администрация, которая временно управляла только что освобожденной страной, создала специальное бюро для эвакуации, репатриации и заботы о жертвах войны. Вима зарегистрировали, его снова осмотрел врач. Ноги у него сильно отекли, лицо тоже распухло. Доктор втер ему в подмышки какую-то мазь – там проявились странные симптомы, нехарактерные для здоровых людей. Возвращающихся голландцев тщательно избавляли от паразитов, опыляя порошком ДДТ.

Полиция и разведка работали в полную силу – коллаборантам нельзя было позволить вернуться в страну. Ему пришлось несколько раз рассказывать свою историю чиновникам и заполнять кучу документов. Он подробно описал свою жизнь в лагерях. Чиновник пообещал, что его дело будет рассмотрено очень скоро – и тогда Вим сможет вернуться домой. На следующий день его перевели в другое здание, и его имя было включено в список на отправление. Это было хорошо, но Вим все еще не добрался до дома.

Настроение Вима улучшилось, когда стало ясно, что он действительно поедет домой в машине вместе с двумя солдатами из внутренних войск Нидерландов – эта армия бойцов движения Сопротивления была сформирована годом ранее. Когда настало время уходить, к ним присоединились двое молодых людей из Путтена. Они были истощены до предела и находились в ужасном состоянии.

30 мая 1945 года после нескольких часов пути они приехали в город Путтен, где оккупанты убили множество мужчин. Там они высадили молодых людей и поехали в Амстердам, на Твейде Остерпаркстраат. По пути им приходилось то и дело останавливаться у контрольных пунктов и на баррикадах.

В Нидерландах царило праздничное настроение – повсюду висели красно-бело-синие флаги. Но Вим видел, сколько разрушений причинила война. Чем ближе они подъезжали к Амстердаму, тем чаще Вим видел на лицах соотечественников следы голода и лишений.

К вечеру они добрались до Амстердама. Вим вышел перед домом матери, помахал своим спутникам и сердечно простился с ними.

Он позвонил, потом постучал, но никто не открыл. Он звонил и стучал, но бесполезно. Рядом находился дом Джо, и Вим направился туда. Она открыла сразу же, стоило лишь ему постучать, но сразу не узнала младшего брата в брюках почтальона, с вещмешком на плече.

– Вим? – осторожно спросила она. – Это ты?

– Я…

Она крепко обняла его и замерла на несколько минут. Джо была вне себя от радости, что видит любимого брата. Им так много нужно рассказать друг другу. Джо была счастлива. Виму проявлять радость было труднее. Он видел, сколько счастья принесло сестре освобождение, и решил повременить с рассказами о пережитом в лагере. От болтовни Джо у него закружилась голова.

Джо заварила эрзац-кофе – настоящего кофе было не достать, – и стала рассказывать:

– Мы не знали, куда тебя отправили. В Германию, а может быть, в Россию или Польшу. Я была уверена, что ты жив. И щеки у тебя такие пухлые…

Вим лишь улыбался. Он не стал рассказывать об отеках и боли в груди при каждом вдохе.

– Через несколько дней после того как тебя забрали, к нам приехал Гер. Он рассказал про облаву и сказал, что тебя забрали в полицию в Хорне. Мы ничего не знали, пока тебя не отправили на Ойтерпестраат. Я думала, что тебя отпустят. Но нам ничего не сообщали, а потом мы получили твою открытку, где ты писал, что тебя везут в Германию. Какое счастье, что ты вернулся!

– Да, счастье. А где мама? – спросил Вим. – Я стучал, но она не открыла.

– Ну конечно, ты же ничего не знаешь! Она в убежище.

– В убежище?! Мама?!

– Да, в Бевервейке. Уже несколько месяцев как. Я отменила аренду и не знаю, кто теперь там живет. Помнишь тетю Риту с Кляйне Каттенбургерстраат, которая жила напротив нас? Прошлой зимой мама встретила ее младшего сына Дирка с большим чемоданом. Он попросил ее помочь – спрятать от немцев на несколько ночей. Она не стала задавать вопросов. Тебя все равно не было, поэтому он поселился в твоей комнате и спрятал чемодан под твоей кроватью. А через несколько дней к ней пришли полицейские. Мама открыла, Дирка выволокли и увели. А потом они нашли под твоей кроватью чемодан, в котором оказалась разная форма и документы. Маму тоже забрали на Ойтерпестраат. Ее продержали там целый день. Ее допрашивали, но она ничего не знала и хорошо говорила по-немецки. Когда ее освободили, мы все обсудили с Йопом и Гером. Гер знал человека, который занимался маслами и жил вдвоем с сыном. Мама отправилась туда вместе с Бертусом. Так было безопаснее.

Вим смотрел на сестру широко раскрытыми глазами. Она рассказывала об этом, словно заказывала килограмм яблок у зеленщика.

– А Дирк? – спросил он.

Джо покачала головой. Они замолчали.

– Сегодня переночуешь у нас, – сказала Джо. – А завтра посмотрим, сможешь ли ты отправиться в Бевервейк. Я дам тебе адрес.

В конце концов Виму все же пришлось рассказать сестре кое-что о себе. Он постарался максимально все смягчить – рассказал, как собирал сломанные лопаты в Хузуме, как работал в лазарете, как притворился маляром и работал в гараже. Джо смеялась над его изобретательностью, и так они проболтали допоздна. Вим чувствовал себя неважно, поэтому пил только воду, отказавшись от пива и вина.

Перед домом началась импровизированная вечеринка. В соседнем кафе собралось множество людей, но Виму не хотелось выходить на улицу.

Ночью он спал плохо, хотя Джо положила ему на пол роскошный матрас. На следующий день он отправился в Бевервейк. Вим без труда нашел дом, где жила мама. Страшно нервничая, он позвонил в дверь. Увидев на пороге сына, мама не могла сдержать слез.

– Тебя Дева Мария спасла! – с трудом вымолвила она.

– В лагере я ее ни разу не видел, – ответил Вим.

28

Свободен, но все еще в заточении

Амстердам, 1945 год, – Хузум, 1955 год

Вим бежал и бежал из последних сил, пока его несли ноги. Они пришли за ним. Все они. Капо Рыжий Ян, как обезумевший, лупил его дубинкой, но Виму удалось вырваться, и он бежал со всех ног. В своем полосатом костюме он перепрыгивал канавы и проползал под колючей проволокой. Его ноги по щиколотку вязли в болотистой почве. За ним гнались Паули и Грим. Он отчетливо видел злобу в их глазах. Грим вытащил пистолет. Нужно бежать быстрее, бежать, чтобы спасти свою жизнь. А потом раздался собачий лай. Они спустили на него собак, эти ублюдки. Вдали его ждал поезд – поезд для команды, которой предстояло работать на противотанковых рвах. Десять вагонов в ряд. Нужно добежать до них.

Он почти добежал, но собаки быстро догнали его. Поезд! Нужно забраться в вагон! Он пнул первую овчарку. Слева появилась целая армия эсэсовцев и капо. Дубинки свистели в воздухе. Он слышал щелканье их хлыстов, ощущал тошнотворное зловоние крематория. Дым на мгновение ослепил его. Сможет ли он это сделать? Когда он был готов вскочить в вагон, перед ним появились Туманн и Клингер. Глаза их пылали, они изрыгали ругательства. Оба сатанински расхохотались и наставили пистолеты ему в лоб.

– Нет! Остановитесь!

Джо положила Виму на лоб влажную салфетку. Он сел в постели. Рубашка его промокла от пота.

– Ты снова кричал, – сказала сестра. – И прошлой ночью тоже. Что же там случилось? Что они сделали с тобой?

Вим глотнул воды и не ответил.

– Спасибо… Со мной все в порядке – правда, – вздохнул он.

Больше он не заснул – постоянно ворочался и вздыхал.

Прошло две недели с того дня, когда Вим вернулся домой, и теперь он пытался найти свое место в освобожденных Нидерландах. Каждый вечер повсюду устраивались вечеринки, куда он мог бы пойти, но его не тянуло. Его больше беспокоили вопросы практические. Он обратился в муниципалитет Амстердама, чтобы найти жилье для себя, своего брата Бертуса и матери.

Но законы цивилизованного мира очень отличались от мира концлагеря. Ему приходилось заполнять массу документов и до тошноты объяснять, почему его мать временно оказалась в Бевервейке, а у него самого нет жилья. Выходил он оттуда совершенно обессиленным. А сил и без того не хватало. Вим быстро уставал, задыхался. Ноги и лицо у него по-прежнему отекали, а боль в груди распространялась по всему телу.

* * *

Где-то в июне 1945 года им дали жилье в доме 11 по Рустенбургерстраат, неподалеку от Твейде Остерпаркстраат, но на другом берегу Амстела. Друзья и родственники дали им кое-какую мебель, а благотворительные организации помогли привести жилье в приличный вид. О Хенке думать не приходилось. Во время войны он из мелкого воришки превратился в настоящего преступника и снова попал в тюрьму. На сей раз в отель «Ллойд», центр задержания на Хандельскаде.

Мать заметила, что Вим страшно кашляет, что его мучает боль в груди и легких. Она отвела его к доктору Дасбергу. Во время войны доктор получил временное разрешение на работу, потому что был единственным еврейским врачом в Амстердаме, делающим обрезание. Но после очередной масштабной облавы он вместе с семьей ушел в убежище, и им удалось выжить. Теперь же его дом стал центром притяжения для тех, кто возвращался из концлагерей и разыскивал свои семьи.

Мать Вима уже рассказала Дасбергу, что Вим долгое время провел в разных лагерях. Доктор осмотрел его и направил в еврейскую больницу на Ньиве-Ахтерграхт.

– Пока что вам нужно больше отдыхать, – сказал доктор. – И ни в коем случае не работать и не перенапрягаться.

Вим это понимал. Стоило ему хоть чем-то заняться, как силы мгновенно иссякали. Он часто лежал в постели, но от этого становилось только хуже. У него болело все тело, от шеи до бедер. Доктор дал ему адрес еврейской организации, которая могла оказать ему хоть какую-то финансовую помощь. Вим не мог работать и не получал никакого государственного пособия, так что эта поддержка оказалась очень кстати.

Через несколько недель матери Вима самой пришлось обратиться к доктору. Он спросил, улучшилось ли состояние Вима. Узнав, что ему становится только хуже, он вновь провел полный осмотр и снова отправил его на Ньиве-Ахтерграхт. На сей раз диагноз был ясен: острый плеврит, вызванный другими легочными заболеваниями, которые, по мнению врачей, терзали Вима уже давно. Восстановление должно было занять от года до двух. О работе не могло быть и речи, и о возвращении в мясную лавку пришлось забыть. Вим пришел к Адольфсу и сообщил ему дурные новости. За время войны ситуация изменилась, и в настоящее время мясник и не думал об открытии второй лавки.

Продукты все еще выдавали по карточкам. К счастью, Гер дважды в неделю привозил на своей тележке свежие фрукты и овощи и делился ими с друзьями, прежде чем открывать торговлю на улицах Амстердама. Джо была очень рада: она была беременна, и ей нужно было хорошо питаться.

Когда приблизилось время родов, она переехала к матери и братьям, чтобы родить у них. Роды, конечно же, принимал доктор Дасберг. Вим был счастлив, что сестра снова рядом.

21 августа Вим ненадолго прилег – ему положили матрас в гостиной, потому что его маленькая спальня превратилась в родовую. Неожиданно он услышал наверху какую-то суету и топот. Услышав, что мать бегом спускается с лестницы, он заподозрил неладное. Все началось на неделю раньше. Акушерка, с которой мать договорилась заранее, оказалась занята, а помощь Джо была нужна немедленно. Мать кинулась в школу акушерок и вскоре вернулась с сестрой. Звали ее Мип – симпатичная, очень живая девушка из Лиссе, что в Южной Голландии. Ей предстояло заботиться о Джо во время родов и после. Судя по звукам, доносящимся сверху, роды явно приближались. Время от времени Мип спускалась на кухню за водой или выпить чаю. Вим выждал удобного момента, чтобы выскользнуть из гостиной, потому что все еще лежал в постели в рубашке и белье, а его одежда лежала в другой комнате. Он изо всех сил постарался, чтобы Мип его не увидела. По крайней мере, он так думал.

Днем родился маленький Тео. Вим стал невероятно гордым дядюшкой, а Мип осталась в их доме на несколько дней, чтобы ухаживать за Джо. Через несколько недель Вим и Мип стали встречаться. У них начались отношения. Серьезные. Настолько серьезные, что через шесть месяцев они уже строили планы свадьбы. Мип призналась, что в тот день видела, как Вим пытается незамеченным подняться по лестнице в одном белье. Даже спустя десятки лет она со смехом вспоминала их первую встречу.

Осенью 1945 года Вим и Мип вместе с Джо отправились к родителям Йопа.

Они приехали чуть раньше, чем собирались, и им пришлось подождать в прихожей, пока не закончится урок изучения Библии.

– Изучения Библии? – удивился Вим.

– Да, к ним приходит брат из «Свидетелей Иеговы», – пояснила Джо.

– А, я их знаю. Bibelforscher. В нашем лагере они тоже были. Я многих видел – это достойные люди. Мне бы хотелось больше узнать о них.

Когда брат закончил занятие со свекрами Джо, молодые люди разговорились с ним. Он много говорил о Библии. Джо и Вим были католиками, и этот разговор их очень заинтересовал. И он оказался не последним. Семена новой веры упали на добрую почву. В феврале 1946 года все трое приняли крещение, а через месяц Вим и Мип поженились.

У молодых людей сразу же возникла серьезная проблема. Во время войны многие дома были разрушены, и теперь людям было негде жить. Найти жилье в Амстердаме было практически невозможно. Вим отправился в организацию помощи жертвам войны, которая была создана в Нидерландах еще в 1944 году. Но оказалось, что ему они помочь ничем не могут. Его имя было «блокировано», о нем сообщили в полицию. Полицейский поговорил с Вимом, попросил подождать – ему нужно кое-что уточнить. Вернулся он с наручниками и арестовал Вима. Тот был потрясен до глубины души.

– Что все это значит? – спросил он.

– Вы воровали ковры, – ответил полицейский.

– Ковры? Воровал? Я?

– Именно! Год назад. Вас арестовали и повезли на допрос в другой участок, но вы сбежали. На сей раз этот номер не пройдет, для того и наручники.

– Но это невозможно! Я находился в немецком концлагере и работал в гараже СС.

Полицейский верил его словам с трудом, но после нескольких вопросов ситуация наконец прояснилась. Его именем во время ареста назвался Хенк, его сводный брат.

Когда проблема разрешилась, полиция оказала Виму всемерную помощь. Через несколько месяцев Вим и Мип получили жилье на Твейде ван дер Хелстраат в квартале Де Пейп.

В первые месяцы семейной жизни Мип часто будила Вима по ночам. Он ворочался, дрожал, обливался потом и даже кричал.

– Вим, ты снова выл волком, – говорила Мип.

Со временем любовь и забота Мип, правильное лечение, отдых и духовная поддержка Библии и новой веры избавили Вима от лагерного синдрома. Осенью 1946 года он впервые смог взяться за несложную работу. Он нашел работу продавца в магазине электрической компании «Вернер» на Эрсте Остерпаркстраат, где можно было работать с частичной занятостью.

Вим никому не рассказывал о пережитом в лагере. Чаще всего он отделывался общими словами, хотя Мип хотела знать больше. Он старался забыть обо всем, с чем не мог справиться. Несколько раз он навещал Яна Кока, того самого, кого в Хузуме объявили известным певцом. Со своей женой-цыганкой он жил в доме-лодке в Амстердаме. Они вместе пили кофе, но никогда не говорили о том, что довелось пережить в Германии. Оба были еще молоды, и мысли их были устремлены в будущее.

Прошло несколько месяцев с окончания войны, и родители товарища Вима по убежищу в Баарсдорпермере, Кора Сомбека, получили страшное известие. Сын их погиб. Через различные организации они по крупицам собирали информацию о том, как это случилось. Мать Кора написала письмо в организацию помощи бывшим узникам концентрационных лагерей в Вугте, где говорилось, что Вим заботился о ее сыне и знал, где того похоронили. Черновик письма она тщательно сохранила в небольшой шкатулке в бельевом комоде.

В 1946 году газеты стали писать о судебных процессах на военными преступниками, которые совершали ужасные преступления в Нойенгамме. Виму стало плохо. Страшные воспоминания терзали его по ночам.

Из четырнадцати эсэсовских офицеров из лагеря Нойенгамме, над которыми проходил суд, одиннадцать были приговорены к смерти и повешены – в том числе Макс Паули, Антон Туманн и Вилли Драйман. Это был первый из восьми судов, проведенных британскими военными трибуналами в здании Куриохаус. Суды эти так и назвали «процессы Куриохаус».

Почти через год, когда Вим думал, что он уже справился со страшными воспоминаниями, новые сообщения разбередили его старые раны. Мучители, которые терзали их в подлагере Хузум-Швезинг, были осуждены в ходе четвертого процесса. Главным свидетелем выступал доктор Пауль Тигессен. Лишь один из обвиняемых был приговорен к смерти и повешен – блокфюрер Йозеф Клингер. Заместитель коменданта лагеря Эмануэль Айхлер получил пять лет тюрьмы, а капо Вильгельм Шнайдер – четыре. На следующем суде капо Вилли Деммер был признан виновным, но в силу психического заболевания не подлежащим уголовной ответственности. Его освободили. В 1948 году Э.-Й. Бауместер, которого Вим знал под именем Рыжий Ян, в Роттердаме был приговорен к двадцати годам заключения.

Комендант лагеря Ганс-Герман Грим избежал тюремного заключения при подозрительных обстоятельствах, равно как и капо Мартин Тенз. Тенза застрелили спустя несколько лет. Грима удалось обнаружить лишь в 1965 году. Он жил под собственным именем в Бергедорфе, совсем недалеко от своего бывшего концлагеря Нойенгамме. Все, кто знал об этом, предпочитали помалкивать.

Началось новое расследование, и спустя двадцать пять лет после трагических событий состоялся очередной процесс, в котором принимали участие и свидетели. Тем не менее Гриму удалось избежать наказания. Вскоре после начала процесса, 25 июня 1971 года, Грим умер, так и не ответив за свои преступления.

Палач Амерсфорта Йозеф Коталла и гауптштурмфюрер СС Фердинанд Аус дер Фюнтен, который мучил Вима на Ойтерпестраат, после долгого процесса были осуждены на пожизненное заключение. Справедливость восторжествовала. Оба нациста входили в число четырех главных немецких военных преступников, отбывающих заключение в Голландии. Их называли «Четверкой из Бреды».

В первые годы после войны Вим не знал о том, скольких наград был удостоен герой войны, ас британской авиации Джонни Болдуин. У него было множество британских наград. В январе 1947 года бельгийское правительство удостоило его крайне редкой для иностранцев награды – Креста войны 1940 года с пальмовой ветвью. 31 октября 1947 года он получил еще одну весьма почетную награду. Королева Голландии Вильгельмина удостоила его чести стать Великим офицером ордена Оранских-Нассау. За военные заслуги, в частности связанные с вторжением в Нормандию, и за личный вклад в победу союзных войск и освобождение Нидерландов.

После войны операция по уничтожению кораблей в Любекском заливе тщательно изучалась и исследовалась. Выяснилось, что пилотов нельзя винить в большом количестве невинных жертв. Они были абсолютно убеждены, что бомбят корабли, на которых нацисты пытаются бежать из Германии. Полученный приказ они выполнили отважно и достойно.

Когда самые тяжелые воспоминания стали бледнеть, Вим все чаще заговаривал о своем желании когда-нибудь вернуться туда, где находились концлагеря. Он чувствовал, что только так сможет оставить прошлое позади. Нойенгамме был запретной территорией. Туда никому не позволяли входить. Власти Гамбурга разумно построили на месте бывшего концлагеря тюрьму. В 1955 году Вим вместе с Мип в последний раз побывал в Хузуме. Несколько лет в бараках размещался лагерь беженцев, но потом их снесли. Остались лишь фундаменты да остатки стен. Но Wasserhahn, зловещий пожарный гидрант, все еще стоял. Вим смотрел на территорию бывшего лагеря, и множество ментальных барьеров, стоявших в его душе уже десять лет, раскрылись. Он крепко сжал руку жены, своей надежды и опоры.

Справа от лагеря он видел километры полей. Вдали находилась ферма, которая показалась ему знакомой. Мысленно он перенесся в прошлое и вспомнил время, проведенное в лазарете в окружении истощенных узников. Он услышал топот конских копыт, выглянул из окна и увидел, что к лазарету приближается запряженная лошадью телега. Впереди сидел молодой фермер, телега была завалена трупами в бумажных мешках, по краям свисали посиневшие руки и ноги. Вим вздрогнул.

Мип сжала его руку.

– Вим? Ты здесь?

– На той ферме жил парень, который приезжал забирать из лагеря трупы и вез их на кладбище. За телегой шли несколько заключенных с лопатами, а за ними охранники. Пойдем туда. Узнаем, может, там остался кто-то, кто сможет нам что-то рассказать.

Они завели машину и по проселочной дороге направились к ферме. Вим позвонил, дверь открыла женщина. Вим представился, сказал, что был узником лагеря, и спросил, не живет ли здесь тот мальчишка. Женщина пригласила Вима войти и вышла. Через несколько минут она вернулась.

– Мой муж хочет с вами поговорить, – сказала она.

Увидев мужчину в гостиной, Вим сразу же узнал его. Тот поднялся и, замявшись, протянул ему руку. Мужчину звали Йенс Эрик Томсен. Вим сказал, что видел его из лазарета.

– Das war ich, – с тяжелым вздохом сказал мужчина. – Это был я.

Он предложил Виму присесть.

– Мне было семнадцать, и меня должны были призвать в армию, – рассказал он. – Но у меня от рождения повреждена нога, и меня признали негодным. Эсэсовцы пришли и сказали, что я или даю им лошадь или телегу, или отправляюсь на Восточный фронт. Я не представлял, что мне предстоит перевозить и где, но очень скоро понял. В первый раз я вез три бумажных мешка, но очень скоро их стало больше. Полная телега. Я потерял сон. Я ничего не понимал. Через несколько недель я сказал, что больше не могу это выносить. Я отказываюсь. И тогда мне сказали: «Либо ты продолжаешь, либо сам наденешь полосатый костюм».

Глаза мужчины наполнились слезами. Вим положил руку ему на плечо. Он прекрасно понимал чувства этого человека.

– Каждую ночь я вновь еду на той телеге, – прошептал мужчина. Плечи его вздрагивали. – Каждую ночь.

Через полчаса Вим сердечно распрощался с этим человеком и взял курс на Нидерланды. Рядом с ним была Мип. Его ждало совсем иное будущее.

Эпилог

Амстердам, апрель 1959 года

С чувством глубокого удовлетворения Вим спускался по крутой лестнице дома на Нассаукаде, где чинил телевизор. Он уже почти восемь лет был независимым предпринимателем в родном городе. Небольшой бизнес, несколько работников. Вим работал быстро, хорошо, был готов пойти навстречу каждому клиенту. Он торговал крупной бытовой техникой и электроникой – стиральными машинами, радиоприемниками, телевизорами. Товары он доставлял на дом, устанавливал и уходил, лишь убедившись, что все работает как нужно. Это позволяло ему обеспечивать жену и четверых детей. Они жили спокойно и комфортно.

Вим поставил ящик с инструментами в багажник своего «Форда Таунус 17М». Машина громоздкая, зато идеальная для поездок всей семьей. И достаточно просторная для деловых перевозок. Апрельский день выдался чудесный. Чистое синее небо. Белая крыша его зеленой машины блестела в лучах весеннего солнца. На этой неделе работа закончена. Близился вечер, и Вим с нетерпением ждал выходного – воскресенье он проведет в кругу семьи.

Он не проехал и полукилометра, когда увидел возле канала между двумя деревьями машину с открытым капотом. Над мотором склонился мужчина в шляпе. Отчаянно жестикулируя, он что-то показывал жене. Вокруг синей машины бегали двое мальчишек лет семи. В нескольких метрах от остановившейся машины Вим заметил отлетевший номер: белый с черными буквами и цифрами, а рядом стикер с буквой «D». Он остановился за ними и вышел. Хозяин машины был безумно рад, что кто-то пришел ему на помощь. Вим по-немецки сказал, что он не механик, но в багажнике у него есть буксир, и предложил дотащить машину до отеля.

Четверть часа он тщательно маневрировал между множеством других машин. Они остановились возле отеля «Парк». Вим отцепил буксир и помог затолкать семейный «Опель» на парковку. Водитель представился Генрихом. Он несколько раз поблагодарил Вима за помощь и настоял, чтобы он выпил с ними кофе в баре отеля.

Вим спросил, что они собираются делать.

– Сначала посмотрим Амстердам, а потом поедем любоваться тюльпанами, – ответил Генрих.

Его жена Хельга давно мечтала увидеть голландские тюльпаны. Ей хотелось цветов, которых так мало дома. Но без машины их планам не суждено осуществиться. Мастерские откроются только в понедельник, а к этому времени уже нужно будет возвращаться домой. Вим видел, как расстроены эти люди.

– Завтра утром мы заедем за вами, – сказал он. – Мы заберем вас в девять перед отелем. Моя жена Мип родом из Лиссе – это центр выращивания тюльпанов. Она знает все хорошие места, и мы с удовольствием вам их покажем.

На следующее утро с полным баком бензина они покатили из Амстердама. Немцы поместились на заднем сиденье. Вернулись на Стадхоудерскаде они уже под вечер. День выдался великолепный. Мип вспоминала о детстве, и это было интересно не только немцам, но и самому Виму.

Вим спонтанно предложил немцам на следующий день подвезти их до границы. Если их встретит кто-то из родных или друзей, то к вечеру они будут уже дома. Их «Опель» можно будет перегнать в местный гараж, и ждать в Амстердаме не придется. Предложение было принято с благодарностью. Генрих позвонил своему соседу, и тот согласился встретить их на границе в Де Поппе, близ Олдензала.

В понедельник утром Вим трижды проверил буксир, чтобы не потерять «Опель» в долгой дороге. А затем они отправились в путь. Многие жители города останавливались посмотреть на невиданное зрелище. Не каждый день увидишь, как голландский «Форд Таунус» тащит на буксире немецкий «Опель Олимпия».

До границы они добрались довольно быстро. Прошел час, но сосед Генриха так и не появился. Генрих позвонил ему из ресторана и вернулся с плохими новостями. Сосед не смог отпроситься с работы и не успел предупредить Генриха. Вим спросил, далеко ли от границы они живут.

– Сто-сто пятьдесят километров. В Вунсторфе, недалеко от Ганновера.

Вим снова прицепил буксир, велел своим гостям садиться, сел за руль и присоединился к череде машин, ожидающих перехода.

В половине третьего Вим наконец окончательно избавился от буксира. «Опель» был аккуратно припаркован перед домом немецкой семьи, и те были ему бесконечно благодарны.

Все четверо махали ему, когда он отъезжал.

Домой он добрался уже после полуночи. Он вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Мип ждала его. Он обнял ее и поцеловал. Он объехал почти полмира, но все закончилось хорошо. Вим рассказал жене о том, что произошло на границе, и о том, как благодарны ему были эти люди. Мип спросила, говорил ли он им о том, что с ним случилось в Германии. Вим покачал головой.

– Именно так Господь и устроил наш мир, – сказал он. – Мы живем на этой земле, чтобы любить друг друга и помогать двигаться вперед. Не для ненависти.

Через две недели семья Алозерий получила из Германии толстый конверт. Внутри было длинное благодарственное письмо и местная газета. Истории приключений Генриха и Хельги в Голландии была посвящена целая страница. Журналист писал о том, как им помогли в Нидерландах, где ненавидят немцев, как они встретили в Амстердаме замечательную, сердечную семью. Глава семьи целый день показывал им поля цветущих тюльпанов, а на следующий день отбуксировал их сломавшуюся машину до самого дома.

«Это совершенно замечательный человек», – с восхищением писал немецкий журналист.

Благодарности

Впервые о концлагере Нойенгамме я узнал в мае 2017 года в ежегодный день встречи членов голландского фонда Vriedenkring Neuengamme, объединяющего бывших узников и членов их семей. Тогдашний директор фонда Мартин Леттери попросил меня рассказать о Йозефе «Ментоле» Сильвестре, герое одной из моих более ранних книг. Он был интернирован в транзитном лагере Шорль в Нидерландах. После выступления ко мне подошел хрупкий пожилой мужчина, и мы разговорились. Мы нашли друг друга. Его история захватила меня, и сейчас вы держите в руках книгу, ставшую результатом этой встречи.

В процессе сбора материалов и работы над книгой мне оказал огромную поддержку фонд Vriedenkring Neuengamme. Мне позволили принять участие в необычной поездке – мы побывали на месте, где когда-то находился концлагерь. Я бесконечно благодарен совету фонда, его членам, моим спутникам в том путешествии и в особенности Мартину.

Когда я изучал лагерь, мне оказала значительную помощь Алин Бессман из KZGedenkstätte Neuengamme. Я мог обратиться к ней с любым вопросом. Благодаря ей и Йоханнесу Барту я получил доступ к фотографиям и рисункам, которые использованы при создании этой книги.

Поразительно, сколько информации можно собрать даже через столько лет. Мои изыскания стали гораздо легче благодаря помощи сотрудников ряда организаций. Не могу не упомянуть Хуберта Беркхаута из Института исследований войны, холокоста и геноцида NIOD. Моя розыскная работа началась именно с него. Спасибо огромное, Хуберт! Спасибо еще раз! Я очень признателен сотрудникам голландского Красного Креста, муниципального архива Амстердама, сотрудникам Национального памятника «Лагерь Амерсфорт» и Международной розыскной службы в Бад-Арольсене, Германия.

В процессе работы над книгой у меня возникли вопросы относительно времени, проведенного Вимом в убежище в Цвааге/Блоккере и Баарсдорпермере. Я нашел фотографию четырех парней в поле, а потом выяснил их имена и даже обнаружил молитвенник погибшего друга Вима.

Ина Брокхейзен-Слот из исторического фонда De Cromme Leek провела потрясающую детективную работу, которая привела к открытию важных фактов и деталей. Благодаря Инеке Деккер-Сомбек я получил доступ к архивам, созданным в память о ее дяде, Коре Сомбеке. Я очень признателен за эту помощь.

Эдвин Фрилинк занимается цифровым архивом фонда Vriedenkring Neuengamme. Именно он проверял факты, изложенные в главах, посвященных Хузуму. Я бесконечно благодарен за бесценную помощь и щедрость. Благодаря этому человеку я очень многое узнал о жизни в лагере. Вместе с Вимом мы совершили потрясающую поездку на место концлагеря Хузум – прошло шестьдесят лет с того времени, когда он был там в последний раз. Незабываемый день…

Когда я собирал материалы об аэродроме в Плантлюнне, мне помогал Йоахим Айкхофф, благодаря которому раскрылась неизвестная история войны. Бывший летчик Генри Портер объяснил мне структуру английских военно-воздушных сил, за что я ему бесконечно благодарен.

Мне хотелось бы поблагодарить бывшего командующего авиабазой Фолькель и пилота F16 Видо ван де Маста. Именно благодаря его помощи мне удалось написать главу о налете на «Кап Аркона».

Я несколько раз беседовал с германским исследователем Вильгельмом Ланге. Мы обсуждали катастрофу в Любекском заливе, где погиб лайнер «Кап Аркона». Во время моего посещения музея в Нойштадте (Гольштейн) он показал мне уникальные документы. Я очень благодарен за конструктивное сотрудничество – музей в этом прекрасном городе более чем заслуживает внимания и посещения.

Кроме того, в работе над этой книгой мне помогали очень многие, и всем этим людям я бесконечно благодарен и хочу назвать их имена: Аренд Хулсхоф, Хосе Хурдеман, Карола Кирас, Петер Так, Нан Клуфт, Риа Йонг, Барт Элсман, Йероен Дросте, Геррит ван Гилс, Дик Лохейс, Ингрид Вегериф, Ситце Гертсема, Нико Спилт, Штеффи Фридрихсен, Мария Йепсен, Герхард ван Дейк, Мартин Рейтер, Эрик ван ден Берг, Йоханна Йоргенсен, Томас Лоренцен, Марк Бругман и Янина Доэрри.

Я благодарен моим помощникам из голландского книгоиздательского мира. Я издаю свои книги самостоятельно и не могу не упомянуть тех, кто оказал мне бесценную помощь: Энно де Витт – чудесный редактор и замечательный собеседник; Пауль Шеринк – дизайнер, создавший еще одну прекрасную книгу; Пауль Импенс и Ронал Реберген из Ef & Ef Media – ваши бесценные советы помогли продвижению моей книги. Спасибо Дорине Холман, Синди Эйспарт, Яну Петеру Пренгеру и Эрику Хокстре за помощь во время и после трогательной встречи с замечательным героем этой книги.

Особую благодарность я хотел бы выразить Хайко Касхеку, который не ограничился переводом этой книги с голландского на английский язык, но и вложил в нее свою душу и сердце.

Без помощи моего героя, Вима Алозерия, эта книга никогда не была бы написана. Мы много раз беседовали лично и по телефону. Благодаря этим разговорам мне постепенно стало ясно, что происходило до войны и в особенности во время ее. Виму Алозерию уже за девяносто. Пятьдесят лет он молчал и впервые решился рассказать о пережитом. До этого он рассказывал лишь кое-что. За год до публикации этой книги на голландском языке я впервые услышал всю его историю – со всеми ужасными деталями и подробностями. Это говорит о безграничном доверии, за что я бесконечно благодарен Виму. Многое рассказала мне и его сестра Джо. Так я собрал драгоценную информацию об их детстве на Каттенбурге и о жизни семьи в военные годы.

Для меня большая честь быть знакомым с Вимом Алозерием и получить его разрешение на создание этой книги.

Дополнительные материалы

Книги

Afwikkelingsbureau Militair Gezag. Overzicht der werkzaamheden van het Militair Gezag gedurende de bijzondere staat van beleg. Dutch National Government, 1946.

Bästlein, K. et al. Das KZ Husum-Schwesing, Aus-senkommando des Konzentrationslagers Neuengamme. Bredstedt/Bräist: Verlag Nordfriisk Instituut, 1983.

Berthold, W. De ondergang van de Cap Arcona. Blaricum: Bogot en Van Rossum, 1978.

Dekker, P. & Van Dompseler, G. Van naam tot nummer, slachtoffers van de Puttense razzia. Grou: Uitgeverij Louise, 2014.

Van Dijk, A. Het concentratiekamp Neuengamme: leven in de schemering van het bestaan. Selfpublished, 2012.

Eckel, C. & Garbe, D. Konzentrationslager Neuengamme: Katalog der Ausstellungen Band I Hauptausstellung. Bremen: Edition Temmen, 2014.

Eckel, C. & Garbe, D. Konzentrationslager Neuengamme: Katalog der Ausstellungen Band II Ergдnzungsausstellungen. Bremen: Edition Temmen, 2014.

Von Frijtag Drabbe Kьnzel, G. Kamp Amersfoort. Amsterdam: Mets & Schilt, 2003.

Geertsema, S. P. De ramp in de Lübeckerbocht: Nederlanders bij het einde van Neuengamme. Amsterdam: Uitgeverij Boom, 2011.

Haverkate, J. & Vaanholt, G. Twente 4045. Zwolle: Wbooks. 2015.

Hulshof, A. Rijpstra’s ondergang: het lot van een burgemeester in oorlogstijd. Amsterdam: Querido, 2016.

Huurdeman, J. Bij de beuk linksaf. Leusden: Historische Kring Leusden, 2014.

Ineichen, S. Cap Arcona 1927–1945: Märchenschiff und Massengrab. Zürich: Limmat Verlag, 2015.

Kaienburg, H. «Vernichtung durch Arbeit»: Der Fall Neuengamme. Bonn: Verlag J.H.W. Dietz, 1990.

Lange, W. Cap Arcona: das tragische Ende der KZHäftlingsFlotte am 3 Mai 1945. Eutin: Buchverlag Rogge GmbH, 2014.

Leppien, J. Grenzfriedenshefte Jahrbuch 2014. Flensburg: ADSGrenzfriedensbunde.V., 2015.

Van der Liet, J. Herinneringen aan Neuengamme. Harderwijk Stichting Vriendenkring Neuengamme, 2013.

Lorenzen, O. «Macht ohne Moral»: Vom KZ Husum-Schwesing zum Mahnmal fьr die Opfer. Heide: Verlag Boyens & Co. 1994.

Van Pѐe, R. Ik was 20 in 1944: Relaas uit Neuengamme en Blumenthal. Berchem: Uitgeverij EPO vzw, 1997.

Rolsma, H. Neuengamme: de ramp in de bocht van Lüēēbeck. Selfpublished, circa 1945.

Schuyf, J. Nederlanders in Neuengamme. Zaltbommel: Uitgeverij Kimabo, 2011.

Shores, C. & Thomas, C. 2nd Tactical Air Force, Volume Three, From Rhine to Victory. Hersham: Classic Publications. 2006.

Vrba, R. Ik ontsnapte uit Auschwitz. Utrecht: Kosmos Uitgevers. 2002.

De Wachter, E.R.M. Maurice. Selfpublished, 2013.

Wouters, T. Opdat het nageslacht het wete. Putten: Bureau voorlichting der gemeente Putten, 1948.

Статьи

Bulletin Neuengamme: Onder auspiciēn van de Stichting Vriendenkring Neuengamme. Сентябрь 2015, 2016 и 2017 года.

Jorand, P. Here life is exterminated: The martyrdom of the prisoners of the Schwesing sub concentration camp. Verlag Nordfriisk Instituut, 2000.

Van der Liet, J. Husum een onbekend woord voor satanische wreedheid. Лекция 13 мая 2017 года в Ню-нспете.

Документальные фильмы

Andere Tijden. De ramp met de Cap Arcona. 22 января 2011 года.

Andere Tijden. Het laatste hoofdstuk. 14 апреля 2015 года.

Ondergang Cap Arcona, 3 mei 1945. Радиоэфир 1997/1998.

Jehovah’s getuigen: standvastig onder naziterreur. 1996.

The Typhoons’ Last Storm. Lawrence Bond. History Channel. 2000.

Другие источники

ADSGrenzfriedensbund

Amsterdam Municipal Archives

De Cromme Leeck Historical Foundation

The Dutch Red Cross – War Archive

Glanerbrug Historical Circle

Historical Blokker Association

Historical Centre Overijssel

Historical Zwaag Foundation

Husum-Schwesing Concentration Camp Memorial, brochure

International Tracing Service – Bad Arolsen Kreis/Stiftung Nordfriesland

KZGedenkstätte Husum-Schwesing, Lesefassung & Begleitmaterial für die Hörführung mit dem Audioguide

KZGedenkstätte Neuengamme Library

National Monument Camp Amersfoort Archive

Dutch Social Insurance Bank (SVB) – Department for the Members of the Resistance and Victims of War

Old Hoorn Historical Association

Twente Regional Archive in Delden, the Netherlands www.joodsamsterdam.nl

Если вы захотите больше узнать о концлагере Нойенгамме или вам понадобится помощь, можете обратиться в Международную ассоциацию национальных организаций бывших узников концлагеря Нойенгамме, их родных и друзей, The Amicale Internationale KZ Neuengamme (AIN). Дополнительную информацию вы найдете на сайте: https://www.neuengamme.international/.

Сноски

1

Фрисландия, также Фризия – провинция на севере Нидерландов. На территории распространен фризский язык.

Content

Фрэнк Краке
Последний свидетель. История человека, пережившего три концлагеря и крупнейшее кораблекрушение Второй мировой

Пролог

1 Тайное убежище

2 Жизнь на острове Каттенбург

3 Открытый гроб

4 Тяжело в работе

5 Война

6 Arbeitensatz (рабочее задание)

7 Бегство

8 Похоронен заживо

9 Неверное решение

10 Пересыльный лагерь Амерсфорт

11 Концлагерь Нойенгамме

12 Подлагерь Хузум-Швезинг

13 Первый день на работе

14 Сломанные лопаты

15 Новички

16 Revier (лазарет)

17 Нет еды – нет врача

18 Снова в Нойенгамме

19 Чистое бритье

20 Печеньки от эсэсовца

21 Кролики в концлагере

22 Масляные лампы и розовые треугольники

23 Заметая следы

24 Узники в море

25 «Кап Аркона»

26 Освободители на горизонте

27 Молитвы услышаны

28 Свободен, но все еще в заточении

Эпилог

Благодарности

Дополнительные материалы

Сноски