Меган Марч

Порочные удовольствия

Книга 2

Meghan March

DIRTY PLEASURES(#2)

Copyright © 2015. Dirty Pleasures by Meghan March

Published by arrangement with Bookcase Literary Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency

Cover designer Hang Le

Перевод с английского Ольги Болятко

© Болятко О., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Глава 1

Холли

Жена миллиардера летит коммерческим рейсом?

Холли Викс, недавно вышедшая замуж за миллиардера Крейтона Караса, была замечена летящей коммерческим рейсом из Нью-Йорка в Нэшвилл, и наши источники утверждают, что она летела эконом-классом. Неужели в их раю уже не все в порядке? Можно было ожидать, что, владея тремя личными самолетами, миллиардер мог бы организовать более комфортную поездку для своей жены. Мы следим за событиями и сообщим вам, если у нас появится новая информация об этом союзе, потрясшем мир шоу-бизнеса.

На такси до аэропорта я потратила остатки своих денег, и мне повезло, что я получаю зарплату на следующей неделе, потому что билет на самолет, купленный в последнюю минуту, превысил лимит моей собственной кредитной карты. Я оставила мою новую кредитную карточку на кухонном столе в пентхаусе моего мужа на Пятой авеню.

Огромные солнечные очки скрывают круги под глазами и делают меня неузнаваемой. Мне показалось, что один парень пялился на меня слишком долго, но меня это не беспокоит. Я не настолько популярна. В этом городе много певцов, занимавших первую строчку в рейтингах, а у меня нет даже ни одного сингла, вошедшего в хит-парад. К тому же без сценического грима и с волосами, небрежно заплетенными в косу, я выгляжу как обычная девушка со Среднего Запада.

Я потягиваюсь, потому что у меня заболела спина от долгого сидения во время перелета, притом я сидела, крепко прижав руки к телу. По обе стороны от меня разместились тучные мужчины, от которых отчаянно пахло чесноком. Я подумывала над тем, чтобы поработать над песнями, но мне не хотелось шевелиться, не говоря уже о том, чтобы взять в руки блокнот и предоставить им возможность смотреть, чем я занимаюсь. Так что я сидела неподвижно, чем и объясняется моя затекшая спина.

В любом случае я была в таких растрепанных чувствах, что, вероятно, испортила бы все задумки, которые занесла в блокнот, пока ждала Крейтона. Я знаю, что одна из задумок была очень хороша, но все еще слишком сыра. Я пока еще не могу подобрать нужные слова, чему виной мое психологическое состояние.

Но есть и положительные стороны – я вернулась в Нэшвилл и, выйдя из раздвижных стеклянных дверей аэровокзала, вижу машину Таны, припаркованную у тротуара.

Окно в машине опускается, и Тана машет мне рукой.

– Тащи сюда свою задницу, пока меня не оштрафовали!

Я улыбаюсь, испытывая чувство облегчения оттого, что мое дерьмовое настроение начинает улетучиваться. Открыв дверцу, я сажусь в машину.

– Твой багаж потерялся? – спрашивает Тана, бросив взгляд на маленькую сумку, которую я поставила в ногах.

– Нет. Это все.

Ее брови ползут вверх.

– О нет, пожалуйста, скажи мне, что он заставил тебя ходить голышом, поэтому у тебя нет с собой никакой одежды, кроме той, в которой ты, наверное, накануне Нового года отправилась в Нью-Йорк.

Тане были известны все интимные подробности моего путешествия, и она была не согласна с моим решением не тащить с собой в Нью-Йорк ничего, кроме самой себя.

Я улыбаюсь, глядя на выражение ее лица.

– Никаких правил о хождении голышом. Просто… мне хотелось путешествовать налегке.

Ее брови принимают свое нормальное положение, а улыбка исчезает. Тана хмурится.

– Только не говори мне, что все это имеет какое-то отношение к тому, что твоя мать путалась со всеми мужиками в городе и позволяла им содержать себя.

Вот вам и вся радость иметь подругу, которая накачивает вас вином с тем, чтобы вы поделились с ней историей своей жизни. Но сейчас она не совсем права. Причины, по которым я покинула Нью-Йорк, гораздо важнее.

– Тана!

– Черт возьми, Холли. Я знала, что так случится. Я знала это.

Мне на самом деле не хочется говорить обо всем этом сейчас, потому что Тана намерена обсудить не только то, что случилось с Крейтоном, но и то, почему я так поступила. А я слишком переживаю из-за того, чтобы успеть на студийный автобус, и не хочу подвергаться психоанализу, основанному на ее знании моего прошлого. Я люблю ее, но просто не могу сейчас говорить ни о чем. Так что я решаю сказать ей правду.

– Мы можем продолжить этот разговор, когда я не буду сходить с ума от страха опоздать на автобус? Я очень, очень хочу просто добраться до дома и собрать вещи, чтобы успеть на автобус и забыть обо всем, кроме музыки.

– Ты не опоздаешь на свой чертов автобус. Я довезу тебя до дома настолько быстро, насколько позволяет мощность моей машины. – Она бросает на меня быстрый взгляд. – Но тебе придется говорить, пока я веду машину.

Я вздыхаю, уставившись перед собой, пока Тана отъезжает от тротуара, помахав рукой охраннику, с подозрением смотрящему на ее машину. Она снова бросает взгляд на меня, прежде чем сосредоточиться на том, чтобы влиться в поток машин, едущих из аэропорта.

– Говори, женщина.

– Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Что твой муж знает, где ты сейчас, и что ты не сбежавшая невеста.

– Ха-ха. Я не сбежавшая невеста. Думаю, чтобы так называться, нужно успеть сбежать до того, как ты принесла клятву верности.

Она резко перебивает меня:

– Твой муж знает, где ты?

Машина замедляет ход, и я несколько мгновений молчу, уставившись на красную лампу светофора.

– Я оставила записку.

– И что ты в ней написала?

Мне следовало бы знать, что Тана не отстанет. У нее бульдожья хватка в том, что касается деталей. И если бы она не была моим ближайшим и, возможно, единственным другом, я сказала бы ей, чтобы она отвязалась от меня. Но вместо этого я говорю ей правду.

– Я написала «прощай».

Я говорю это едва слышно, потому что знаю, что сейчас последует словесное избиение.

Ее вопль, до странности мелодичный, заполняет салон машины.

– Почему ты это сделала? Он что, ударил тебя?

Я поворачиваюсь к ней.

– Нет! Конечно нет!

Не могу даже поверить, что такое пришло ей в голову.

Она бросает взгляд на меня, прежде чем тронуться с места.

– Тогда что случилось? Он миллиардер, так что, может быть, в нем есть что-то от этого извращенца Кристиана Грея[1]? У него есть Красная комната боли? О, бог мой, это правда? Он бил тебя? Хлыстом для верховой езды? Вот дерьмо. Это жесть…

Я закрываю лицо ладонями. Я даже не знаю, с чего начать, но мне нужно что-нибудь сказать, или она будет продолжать. Ее воображение разгорается. И видит бог, я не хочу, чтобы она попала в точку.

Но что я скажу ей в ответ? Он и вправду бил меня, и мне это нравилось. И потом… все остальное. Миллиардер-извращенец, это уж точно.

– Он не брал в руки хлыст для верховой езды, и у него нет Красной комнаты боли.

К счастью, мой ответ останавливает ее разгулявшееся воображение.

Покачав головой, она говорит:

– Что ж, ты меня разочаровала. Значит, ты просто сумасшедшая? Кто уходит от миллиардера, просто написав ему «прощай»? И ничего не взяв с собой? Это настоящее сумасшествие, если я в этом что-то понимаю.

Я решаю, что правда – единственное, что я могу сказать в свою защиту.

– Послушай, ты знаешь, что я должна успеть на этот автобус, или я в полном дерьме. Я не могла дольше ждать, так что сделала то, что должна была сделать. – Я поворачиваюсь и смотрю на нее. – Я сделала именно то, что сделала бы ты на моем месте, то, что было лучшим для моей карьеры.

– Я прилетела бы на личном самолете, вот что я сделала бы. Детка, тебе следует научиться пользоваться в своих интересах всем, чем можешь.

Ее слова задевают меня, и я выкладываю ей всю правду:

– Ну, я не могла запрыгнуть в его самолет, потому что он попросту забыл обо мне. – По ее лицу я вижу, что она шокирована, но я продолжаю: – Да, все так и обстоит. Мой муж забыл обо мне. Сказал мне, что приедет вовремя, и не приехал. И он не просто не приехал, он не отвечал на мои звонки и сообщения. Так что я в конце концов связалась с его помощником и получила выговор. Вот что случилось. Конец истории.

– Вот дерьмо. Дорогая, прости. Это совсем не круто.

Сочувствие звучит в ее словах.

– Ну, не похоже, что я самая главная фигура на шахматной доске в его империи.

Тана бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем свернуть на шоссе.

– Но, дорогая, ты же его королева. Я не сильна в шахматах, но разве не королева – самая главная фигура для короля?

У меня падает сердце.

– Полагаю, что для Крейтона главная фигура – он сам. И всем остальным ради короля можно пожертвовать.

У Таны вытягивается лицо.

– Прости, золотце. Это просто дерьмо. Значит, надо полагать, ты не собираешься звонить ему и говорить, что успела на автобус, несмотря на то что он не смог отвезти тебя на своем самолете?

Я задумываюсь. Если бы я была настоящей женой, я, вероятно, сказала бы ему, что успела вовремя. Но, честно, каков шанс, что Крейтон даже заметил мое отсутствие? Он не мог найти для меня тридцати секунд, чтобы ответить на звонок.

Но какая-то упрямая часть меня упорно держится за надежду, что, может быть, Крейтон позвонит мне. И что потом? Извинится за то, что подвел меня? Скажет, что скучает по мне? Что он летит ко мне, потому что не может жить без меня?

Каждое последующее предположение казалось невероятнее предыдущего.

Тана больше не задает вопросов и вскоре останавливается у моего дома. Он даже отдаленно не напоминает гигантский особняк за вычурной изгородью, в котором живет она. Но у меня еще все впереди.

Мой миллионный контракт с «Хоумгроун» показался мне ошеломляющим, когда я выиграла конкурс «Мечты Кантри», но этих денег хватит ненадолго, если посмотреть, сколько стоит выпустить альбом. Я часами репетирую, пишу, общаюсь с прессой, выступаю на радио и за все это получаю минимальную оплату. И в придачу к этому мой процент от продажи билетов и альбомов просто смехотворный.

И хотя это было разочарованием – узнать, на что я подписалась с таким наивным восторгом, меня это не беспокоит так сильно, как вы можете подумать. Большинство людей, которых я знаю и которые попали в этот бизнес не в результате телевизионных шоу, посвященных поискам талантов, жили в очень скромных условиях, прежде чем стали звездами.

Некоторые из них даже жили в машинах. Песня Джейсона Олдина «Сумасшедший город» основана на реальных событиях. Никогда не знаешь, улыбнется ли тебе удача, и если улыбнется, то когда это произойдет. Ты можешь потерять все в одну минуту, а в следующую – получить целое состояние. Это игра, в которую играем все мы и надеемся выиграть. И никто ни от чего не застрахован.

– Спасибо, что подвезла, дорогая. Ты знаешь, что я очень ценю твою помощь.

– Разумеется. Уверена, что не хочешь, чтобы я побыла с тобой?

Я качаю головой:

– Мне нужно просто быстро упаковать вещи и выяснить, где припаркован автобус. – Взглянув на часы на приборной панели, я обнаруживаю, что у меня осталось меньше часа. – Мне лучше поспешить.

– Хорошо, золотце. И ни пуха тебе, ни пера, слышишь? А когда этот мужчина приползет к тебе – потому что если он осознает, какую женщину заполучил, он сделает именно это, – дай ему шанс.

Я поворачиваюсь и пристально смотрю на нее.

– Дать ему шанс? Я думала, ты посоветуешь мне просверлить еще одну дырку в его заднице.

В голубых глазах Таны мелькает сочувствие.

– Ты не доверяешь людям, потому что постоянно вспоминаешь мать, но тебе пора понять, что ты – не она. Твоя жизнь будет такой, какой ты сама ее сделаешь. И я не перестаю надеяться, что этот парень достоин тебя. Дай ему шанс поваляться у тебя в ногах. Когда мужчина готов унизиться, потому что лучшее, что с ним случалось в жизни, поставлено на карту, его характер раскрывается полнее всего.

Я пытаюсь улыбнуться, но у меня это плохо получается.

– Полагаю, мы скоро увидим, готов ли он унизиться. – Я наклоняюсь и обнимаю ее. – Увидимся.

– Срази их всех наповал, золотце, – говорит Тана, и я вылезаю из машины.

Глава 2

Холли

Я поправляю сумку, висящую у меня на плече, и поспешно поднимаюсь по лестнице. Первое, что я вижу, открыв дверь, – старый, потрепанный футляр моей гитары, который валяется под кофейным столиком.

Моя первая гитара. Я пожарила тысячи луковиц и наггетсов, чтобы купить ее в ломбарде. Мне потребовался почти год, чтобы накопить нужную сумму, а когда она у меня уже была и я пришла в ломбард, владелец предложил мне огромную скидку, если я соглашусь уединиться с ним в его офисе.

Я в ярости бросила купюры на стол, не опускаясь до того, чтобы торговаться с ним, и сказала ему, чтобы он дал мне чертову гитару, пока я не заявила в полицию, что он склонял несовершеннолетнюю к сексу. Но мне хотелось сделать гораздо больше. Мне хотелось схватить бейсбольную биту, лежавшую за прилавком, и разбить ему голову. И я ушла спустя несколько минут, унося мою самую первую гитару и не оглядываясь назад.

Теперь мне кажется, что это случилось миллион лет назад. Только посмотрите, сколько всего изменилось.

Я уже на полдороге из коридора в спальню, когда в сумке звонит телефон. Моя первая мысль – Крейтон. Рука дрожит, когда я достаю телефон.

Мое сердце, мое глупое сердце сжимается, когда я вижу, что сообщение пришло от менеджера.

Чанс: Где ты, черт возьми? Тебе лучше поспешить. Автобус скоро отъезжает.

Вот дерьмо! Я вбегаю в спальню, вытаскиваю из шкафа чемодан и кидаю в него трусики и бюстгальтеры. За ними следуют две пары лосин, несколько футболок и джинсы. И я готова.

Я отвечаю Чансу.

Холли: Я закончила собирать вещи. Уже бегу. Где автобус?

Увидев ответ Чанса, я морщусь.

Чанс: У БТ. Я оставил твое имя охранникам у входа.

Не хватало нового дерьма. БТ – это Бун Трэшер, главная звезда в нашей команде. Он живет не в модном районе за вычурной оградой, как Тана. Нет, он живет на задворках города, где он может стрелять по тарелочкам со своего крыльца, гонять на мотоцикле по заброшенной дороге, а его собаки могут бегать по округе и облаивать всех, кто попадется им на глаза.

Если я хочу прибыть на место вовремя, мне нужно поторопиться. Я уже бывала там однажды, когда он пригласил меня познакомиться с ним, прежде чем согласиться взять меня с собой на гастроли. Он хотел убедиться, что я – по его собственным словам – не нудная сучка, которая будет действовать ему на нервы. Мы отлично поладили после того, как я обыграла его в боулинг у него на цокольном этаже.

Мне уже пора было выбегать, когда снова зазвонил мой телефон.

Чанс: Хорошие новости. Он хочет отрепетировать тот дуэт, о котором вы говорили с ним перед Рождеством. Тащи сюда свою задницу и займись этим.

Я швыряю телефон на кровать и как следует бью кулаком по матрасу, прежде чем скинуть джинсы и рубашку, надеть чистую одежду и выбежать из дома. Этот дуэт с Буном означает, что я должна буду выйти на сцену во время его выступления и смогу почувствовать энергетику, исходящую от его поклонников, возбужденных и ликующих при виде его.

Что касается первого отделения концерта, я обычно выступаю перед полупустым стадионом, и зрители больше интересуются своим пивом, чем моей музыкой. Ну, за исключением поклонников, которые пришли посмотреть на меня.

Но так начинают все, напоминаю я себе, и мне чертовски повезло, что я еду на гастроли вместе с Буном Трэшером. А дуэт? Это круто.

Я трачу тридцать секунд на то, чтобы освежить макияж и сунуть в сумочку туалетные принадлежности, прежде чем надеть поношенные черно-коричневые ковбойские сапоги, которые я купила себе на восемнадцатый день рождения. Это был четвертый день рождения подряд, на который мама не потрудилась даже прислать мне открытку.

Отбросив эту мысль, потому что это был еще один пример того, о чем говорила Тана в машине, я хватаю свою куртку и направляюсь к двери.

Несмотря на дерьмовую репутацию, Бун славный парень. По-настоящему славный. Его миниатюрной, смазливой и чересчур распиаренной подружке повезло. Но, насколько я могу судить, она этого не осознает. Она настоящая сучка. Стопроцентная злобная и властная сучка, такая, какими бывают сучки в старших классах школы.

Но я никогда не скажу этого Буну. Эти губы не станут сплетничать. Одно неосторожное слово не тому, кому надо, и я пропала. Так что я держу свое мнение при себе. Мир музыки кантри не так уж отличается от старших классов школы.

Я закрываю дверь квартиры, сбегаю по ступеням и поспешно иду к крытой стоянке, на которой стоит мой «Понтиак Файрберд» 1998 года выпуска. И да, я отлично понимаю: то, что было круто в 1998 году, теперь уже далеко не так круто. Что означает, что я купила его по дешевке, когда мой «Фиеро» 1988 года выпуска развалился на части как раз перед тем, как я вытянула счастливый билет на конкурсе «Мечты Кантри».

Полагаю, я могу купить машину поновее на те деньги, которые сейчас зарабатываю, но «Файрберд» все еще благополучно доставляет меня из пункта А в пункт Б, и я предпочитаю откладывать деньги на черный день. Если я чему и научилась в этом городе, так это тому, что все может измениться в один момент. Спустя тридцать пять минут я подъезжаю к воротам Буна, и из будки выходит охранник, похожий на кирпичный столб, и наклоняется к моему окну. Я открываю дверцу, потому что окно уже давно не открывается, и охранник улыбается.

– У меня та же проблема с моим «Гранд При». Чертов «Понтиак», – говорит он.

– Вы совершенно правы. Я Холли.

– Да. Я знаю, кто вы, милая. Они ждут вас. Автобусы уже здесь и готовы тронуться в путь.

Он отходит от машины и открывает ворота. Я закрываю дверцу и въезжаю в них. И правда, два автобуса уже припаркованы у дома, расположенного почти в миле от ворот. Я останавливаю машину рядом с гаражом и глушу мотор.

Мне нужно скорее найти Чанса, чтобы он сообщил, что я не опоздала, прежде чем кто-нибудь из руководства студии не начнет проверять это, рассчитывая снять меня с гастролей. Но не успела эта мысль прийти мне в голову, как сам Чанс стучит в мое окно и открывает дверцу.

– Тебе нужно поменять эту дерьмовую машину, детка. И почему, черт возьми, ты не отвечаешь на звонки?

Я смотрю на Чанса, нахмурившись.

– О чем ты говоришь? Я ответила на твои сообщения.

Он берет меня за руку и вытаскивает из машины.

– Ну, ты не отвечала, когда я пять раз звонил тебе, чтобы попросить купить по дороге бутылку виски. У нас уже все закончилось, и Бун хочет, чтобы мы купили что-нибудь в дорогу.

– Черт. Наверное, я слишком громко включила радио. А когда приходят сообщения, мой телефон просто вибрирует.

Я снова залезаю в машину, чтобы взять свою сумку и найти лежащий в ней телефон.

– Твой чемодан в багажнике? – спрашивает Чанс.

Я киваю, не глядя на него и продолжая заниматься поисками телефона, а он перегибается через меня, чтобы открыть багажник. К тому моменту, когда он достал мой чемодан, я уже начинаю паниковать.

– Где, черт побери, мой телефон? – бормочу я. – Он же был здесь.

– Да ну же, девочка, пошли быстрее. Мы не попадем в Сан-Антонио, если ты будешь продолжать стоять здесь и рыться в своей сумке.

Я вскидываю голову и с удивлением смотрю на него.

– Сан-Антонио? Я думала, что следующим городом будет Даллас.

Чанс качает головой:

– Нет. Вот почему мы решили выехать раньше. Бун в последнюю минуту подписался на благотворительный концерт, и ты включена в состав исполнителей. Даллас будет следующим после Сан-Антонио, так что это недалеко.

Бросив сумку на землю, я наклоняюсь и шарю между сиденьями, чтобы посмотреть, не завалился ли мой телефон туда. Чанс, явно раздраженный, набирает мой номер. Я жду, но не слышу ни звонка, ни вибрации.

– Вот дерьмо. Я, должно быть, забыла его в квартире.

– Нет времени возвращаться за ним, так что тебе придется попросить кого-нибудь заехать за ним и послать тебе его по почте. Я узнаю адрес отеля.

Я с шумом выдыхаю. Вот дерьмо! Я даже не уверена, что у меня есть номер телефона Таны, чтобы попросить ее съездить ко мне домой. Но готова поспорить, что у Чанса или у Буна есть ее номер. У этих двоих, похоже, есть номера всех телефонов в городе.

– Ты готова репетировать?

– Что? – спрашиваю я, потому что мои мысли все еще заняты телефоном.

– Дуэт. «Та девчонка». Бун хочет репетировать в автобусе, так что ты поедешь с ним. Я позаботился о том, чтобы у тебя там была гитара. А теперь давай, пошли.

Чанс за руку ведет меня к дому, чтобы я поздоровалась со всеми, прежде чем мы рассядемся по автобусам. И все мои печали оставляют меня, когда я начинаю перешучиваться с ребятами. А когда я оказываюсь в автобусе с Буном, я позволяю себе полностью погрузиться в мир музыки.

Глава 3

Холли

Спустя несколько часов, после бог знает какого количества выпитого виски, мы останавливаемся на перекур. Я бреду в свой автобус – тот, в котором изначально должна была ехать со своей группой и, возможно, с кем-нибудь еще, у кого нет своего автобуса. Никто так и не потрудился ознакомить меня со всеми деталями поездки. Но поскольку я ничего не решаю, я не теряю времени на размышления об этом.

В пьяной надежде, что я, возможно, плохо искала в сумке, я вытряхиваю все ее содержимое на кухонный столик.

Несколько тампонов. Около дюжины тюбиков помады и блеска для губ. Зажигалка – не знаю, откуда она там взялась, потому что я не курю. Мой бумажник. Ключи от машины. Блокнот для записи песен. Еще один блокнот, поменьше. Шесть ручек разных цветов. Два карандаша. Жевательная резинка. Обертка от жевательной резинки. Несколько мелких монет. Какие-то ниточки.

И никакого телефона.

Прежде чем выйти из автобуса Буна, я попросила Чанса дать мне номер телефона Таны, на всякий случай. Он написал его у меня на ладони и большими печатными буквами приписал «Позвони мне».

Я подхожу к водителю автобуса.

– Чез?

– Да, мэм?

– Я тебе уже раз десять говорила, зови меня Холли. – Честно говоря, я просила его об этом больше десяти раз.

– Да, мисс Холли.

– Можно взять твой телефон?

– Конечно.

Он достает его из бокового кармана сиденья и протягивает мне, не отрывая при этом взгляда от дороги.

– Спасибо.

Я возвращаюсь на свое место и кладу большой палец на клавиши телефона. Я смотрю на номер, написанный у меня на ладони, и осознаю, что я должна была бы позвонить Крейтону, а не Тане.

– Но он даже не позвонил тебе, – говорит мне моя обида.

Это правда, но все же…

Я откидываю голову на спинку сиденья, осознав, что даже если бы я хотела позвонить Крейтону, я не помню наизусть ни одного из его номеров. И навряд ли в справочной мне скажут номер его телефона. Я могу набрать в Гугле «Карас Интернэшнл», но где гарантия, что меня соединят с ним? Даже когда у меня был номер его телефона, его секретарша сначала не поверила, что я – его жена.

Так что мой единственный шанс – вернуть свой телефон.

Я набираю номер Таны, и она отвечает мне лишь с третьей попытки.

– Алло? – В ее голосе звучит неприкрытая подозрительность, и я осознаю, что она не узнает номер, с которого я звоню. К тому же сейчас уже почти полночь.

– Это я, Холли. Прости, что звоню так поздно.

– Ерунда. Не беспокойся. Ты же знаешь, что я в любом случае ложусь очень поздно. В чем дело? Этот парень уже разыскал тебя?

Я закрываю глаза. Черт, если бы Крейтон и хотел разыскать меня, я думаю, что даже ему это не удалось бы. Я нахожусь в автобусе, который едет в город, не значащийся в графике моих гастролей.

Но, с другой стороны, я не знаю, какие в его распоряжении есть средства и захочет ли он прибегнуть к ним, чтобы найти меня. Надежда согревает мое сердце. Та надежда, которая зародилась во мне, когда мы сидели на обеденном столе и ели суши. И я до отчаяния хочу, чтобы он бросился за мной в погоню с извинениями.

– Холли?

– Прости, я немного пьяна после всего этого виски, и ты можешь винить за это Буна.

– Ох, этот парень очень крут. Если бы ты не была замужем за миллиардером, я посоветовала бы тебе увести его от этой сучки, его подружки, хотя я не одобряю браконьерства ни на каком уровне. Но это не имеет значения. Итак, ты позвонила своему парню?

– Нет, потому что я забыла телефон дома, как я полагаю, а все его номера были записаны в нем. Могу я попросить тебя об огромном одолжении?

– Черт, ты же знаешь, что можешь просить меня о чем угодно, детка.

– Можешь ты поехать ко мне завтра утром, набрать номер моего телефона и отыскать его? А если ты его найдешь, не могла бы ты отправить его по почте в Даллас? Я могу прислать тебе адрес.

– Конечно. Хотя, если бы я так не любила тебя, я бы сказала тебе, что для таких поручений у меня есть личная помощница. Ты моя должница, девочка. Я хочу, чтобы ты пригласила меня на роскошную вечеринку, когда ты и твой миллиардер помиритесь. Или, может быть, на неделю в Париж. Я слышала, что у него там есть собственность.

В Париже? Я этого не знала.

– Прости, что прошу тебя об этом. Ты же знаешь, я не стала бы беспокоить тебя, если бы у меня был еще кто-то, кому я могла бы доверять.

– Я просто дразню тебя, малышка. Я позабочусь обо всем завтра утром.

– Спасибо тебе, Тана.

– Но я хочу сказать тебе одну вещь.

Я напрягаюсь.

– Давай.

– Готова поспорить, что ты уже жалеешь, что не написала в этой записке больше, чем просто «прощай».

– Это подразумевает фразу «Я же тебе говорила».

– Прости, малышка. Но это правда.

– Может быть, он еще пока не осознал, что меня нет, – говорю я, размышляя, возможно ли, что так все и обстоит.

– Полагаю, что этот мужчина найдет тебя раньше, чем ты его, – отвечает она. – Он не похож на человека, который будет долго терпеть то, что его жена пропала.

– Полагаю, мы это скоро узнаем.

Я надеюсь, что она права, и меня снова преисполняет надежда, смешанная со страхом. Я все испортила, но и Крейтон не невинный младенец.

– Мне пора идти, – говорю я. – Мне нужно проспаться после виски, чтобы утром я могла мыслить здраво.

– Хорошо, детка. Иди проспись. Поговорим позже. Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Тана. Спасибо тебе.

Мы отключаемся, и я возвращаю Чезу его телефон.

– Спасибо, Чез. Я собираюсь отправиться на боковую.

– Конечно, мэм. Спокойной ночи.

Я слишком устала, чтобы поправлять его, и направляюсь к спальне, расположенной в хвосте автобуса. К моему удивлению, никто еще ее не занял.

Я стягиваю джинсы, забираюсь на огромную кровать и накрываюсь простыней. У меня нет с собой пижамы, так что я сплю в футболке и трусиках. Но, учитывая, что мои коллеги уже видели меня в этом, а возможно, и в более откровенных нарядах, меня это не волнует. Они все женаты или состоят в длительных отношениях. И к тому же настоящие бродяги, которые отправлялись на гастроли больше раз, чем я могу вообразить.

Шуршание шин по асфальту убаюкивает меня, и перед тем, как погрузиться в сон, я думаю о том, не подпадает ли мой отъезд под какие-то пункты брачного соглашения, позволяющие Крейтону расторгнуть наш брак.

Ладно, если совсем честно, это неправда. Последней мыслью, прежде чем я погрузилась в сон, стала мысль о том, что это причинит мне нестерпимую боль.

Глава 4

Крейтон

Когда я вхожу в квартиру, там очень тихо. Я рассчитывал прийти домой почти восемь часов назад, но атмосфера на переговорах накалилась, и я не мог встать из-за стола, не потеряв преимуществ, которых я достиг.

Если кто и может заключить соглашение просто усилием воли, так это я. И выиграть это дело было чертовски важно, и, когда передо мной замаячила победа, я уже не мог позволить чему-либо встать на моем пути. Хотя это был не самый крупный в денежном отношении контракт из всех, которые мне приходилось заключать, у меня не было контракта, который бы значил для меня так много. Предварительные соглашения, включая жесткое соглашение о конфиденциальности, были подписаны, и я весьма доволен собой.

Мне не терпится найти Холли, и я направляюсь в спальню, но там темно. Я подхожу к кровати, рассчитывая увидеть ее, свернувшуюся клубочком посередине, но обнаруживаю лишь несмятые простыни.

Я включаю настольную лампу, сам не зная зачем. Я и так вижу, даже в темноте, что комната пуста.

– Холли?

Молчание. Я перехожу из комнаты в комнату, везде включая свет.

Но Холли нигде нет.

Одежда здесь. Гитара здесь. Но ее здесь нет.

В прошлый раз, когда я вернулся домой и ее здесь не было, я смертельно испугался, решив, что она оставила меня. Но это было прежде. Последние пару дней… Ну, мы немного разобрались со всяким дерьмом, и то, что началось как сумасшедший каприз, стало казаться чем-то, что может сработать.

Я к тому же только что поставил крупную сумму на то, что это сработает, хотя это не важно.

Наконец я захожу в кухню и включаю свет. Разлинованный лист, вырванный из блокнота, лежит посреди столешницы.

Два слова.

Просто два, мать их, слова.

Прощай, Крейтон.

– Ты, должно быть, шутишь со мной, – рычу я. – Это еще что такое?

В прошлый раз я подумал, что она бросила меня, и оказался неправ. Но на этот раз я не знаю, как могу быть неправ, когда все ясно написано на этой проклятой бумаге. Кредитная карта, которую я дал ей, лежит рядом с запиской. И это само по себе говорит о многом.

– Черт. Ни за что. – Не знаю, почему я разговариваю с пустой комнатой, но я не могу остановиться. – Она не может бросить меня. Я еще не закончил с ней.

Я хватаю свой телефон и нахожу ее номер. Я нажимаю кнопку «набрать». И сразу же включается автоответчик.

Я снова и снова набираю ее номер, раздражаясь все больше, когда звучит ее голос:

– Это Холли. Вы знаете, что делать.

Не знаю, сколько раз я звонил ей, пока наконец не оставил на ее телефоне сообщение.

– Холли, это твой чертов муж. Где ты, черт побери? А если ты думаешь, что покончила со мной, ты чертовски ошибаешься, дорогуша. Лучше готовься, потому что я, черт возьми, иду за тобой.

У меня в голове мелькает мысль, что я могу получить приз за количество вариаций слова «черт», которые употребил. Я вешаю трубку и звоню Кэннону.

– Чувак, контракт подписан. Ты лучше не тяни теперь, – говорит он, даже не сказав «алло».

– Она ушла, – говорю я без преамбулы.

– Что?

– Она ушла, черт возьми. Оставила записку, в которой говорит «прощай». Она ушла, черт побери!

– Вот дерьмо. Может быть, забудем о нашем пари?

– Я звоню не поэтому. Это всего лишь деньги. А я хочу вернуть свою, мать ее, жену. Так что найди ее.

Кэннон откашливается.

– Э-ээ… она звонила. Сегодня днем, но я знал, что ты не хочешь, чтобы тебя беспокоили.

Не веря своим ушам, я замираю.

– Повтори, пожалуйста.

– Она звонила. Я сказал ей, что ты занят.

– И что она сказала? – с трудом выговариваю я.

– Ничего. Она просто… повесила трубку. – Я слышу, как Кэннон начинает яростно стучать по клавиатуре. – Я напущу на нее нашего парня. Я отслежу ее кредитные карты.

Мой мозг, утомившийся после долгих часов борьбы за столом переговоров, снова оживает.

– Тебе придется отследить ее личные карты, потому что она оставила ту, которую я дал ей.

– Твою мать. Это плохо. Или хорошо? Твою мать, я и сам не знаю. По крайней мере, она не истратила кучу денег, предоставив тебе оплачивать ее счета.

– Учитывая, что она оставила все вещи – одежду, обувь, чертову гитару – я не удивлен.

То, что она оставила гитару, задело меня больше всего. Это гигантская оплеуха мне, если я что-то понимаю.

И именно гитара становится тем импульсом, который пробуждает мою память. Черрррт!

Я подвел ее. Ее гастроли. Она должна быть там. Я даже не вспомнил об этом. Она понятия не имеет, что я сделал для нее… и она бросила меня.

– Я позвоню тебе, когда что-то узнаю, – говорит Кэннон.

– В этом нет необходимости. Она вернулась в Нэшвилл. Подготовь самолет. Я хочу вылететь через час. Позаботься о том, чтобы на взлетной полосе меня ждала машина. И пришли мне на телефон ее чертов адрес.

Последние слова кажутся мне унизительными. Учитывая, что я должен был бы знать адрес своей жены. Но меня не настолько это интересовало, чтобы я спросил ее об этом. Потому что я был более чем удовлетворен тем, что она была в моей постели, в моем чертовом пентхаусе, и меня не интересовало, какую жизнь она вела до меня. И это, очевидно, было огромной чертовой ошибкой.

– Все сделаю, парень. Секунду – самолет готов к вылету. Капитан Джим ждет указаний.

Конечно, ждет. Потому что я забыл. Я потираю виски и закрываю глаза.

– Скажи капитану, что я скоро буду.

– Хорошо.

Я вешаю трубку и направляюсь в спальню. Вся одежда, которую по моему распоряжению прислали для Холли, словно смеется надо мной, пока я пакую чемодан. Я понятия не имею, что я должен упаковать для того, чтобы валяться у нее в ногах, и я ни разу не был на концерте музыки кантри. А поскольку у меня нет фланелевых рубах и ковбойских сапог, я бросаю в чемодан джинсы, футболки, несколько костюмов – потому что никогда не знаешь, когда они тебе могут понадобиться – и все остальное свое дерьмо.

И я выхожу из пентхауса менее чем через десять минут. Я собираюсь найти свою жену.

В Нэшвилле, за несколько часов до рассвета, я паркую арендованный «мерседес» у тротуара перед многоквартирным домом, который уже пережил свои лучшие дни.

И это здесь живет Холли?

Моя злость на ее студию возрастает по экспоненте. Они делают на Холли огромные деньги, а она не получает почти ничего за свою работу. Сволочи. Но это скоро изменится.

Подойдя по растрескавшемуся асфальту к крыльцу, я читаю имена жильцов рядом с дверью. Прежде чем я нажимаю на кнопку звонка, кто-то выходит и придерживает дверь, чтобы впустить меня. Так что я могу направиться прямо наверх, потому что гребаной охраны здесь нет.

Если верить табличке на входной двери, квартира Холли располагается на четвертом этаже, под буквой «Е». А на дверях лифта висит объявление «лифт сломан», написанное выцветшим черным маркером. Можно лишь догадываться о том, как долго висит это объявление. Но одно мне чертовски ясно – Холли больше не проведет ни одной ночи в этой дыре.

Я взбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступени, и стучу в дверь. Вежливо, насколько могу.

И жду.

Никакого ответа.

Я снова стучу. Уже не так вежливо.

Ответа нет, и я принимаюсь колотить в дверь.

– Холли, открой эту чертову дверь!

Дверь напротив приоткрывается, и высовывается белобрысая голова в дредах.

– Эй, ты, уймись. Некоторые здесь пытаются уснуть.

Не обращая внимания, я продолжаю колотить в дверь.

– Ее здесь нет, парень. И я не думаю, что она скоро вернется.

Судя по графику гастролей, которые Кэннон прислал мне по электронной почте, они должны были прибыть в Даллас лишь послезавтра к вечеру.

Я поворачиваюсь к укурку.

– Откуда ты знаешь, что ее там нет? И откуда ты, черт возьми, можешь знать, что она нескоро вернется?

– Уймись, братишка. Я видел, как прошлым вечером она выходила из квартиры с чемоданом в руках.

Я не спрашиваю, почему он смотрел, как Холли выходит из квартиры с чемоданом, потому что это не имеет значения. Она больше не вернется сюда и не увидит этого парня.

Выйдя из дома, я звоню Кэннону.

– Она уже уехала. Выясни, где они выступают.

– Уже выясняю.

– Сейчас же. Пока я жду на трубке.

– Я же сказал, уже выясняю, Крей. Постой, я кое-что нарыл. Похоже, у них незапланированный концерт.

Я забираюсь в «мерседес» и тащу свою задницу к самолету.

Глава 5

Крейтон

– Ты что, смеешься надо мной? – спрашиваю я у охранника, стоящего между мной и дверью, ведущей за кулисы театра «Мажестик» в Сан-Антонио.

– Никто не имеет права входить сюда без пропуска, а у тебя пропуска нет.

– Но моя жена находится там.

– Мне на это наплевать, парень. У тебя нет пропуска. Позвони ей, чтобы она принесла тебе пропуск, тогда сможешь сюда войти.

Учитывая, что Холли все еще не ответила ни на один мой звонок, мне неловко признаться, что такой выход мне не подходит. Я провел в Сан-Антонио целый день, пытаясь разыскать ее, и мое терпение уже на пределе. В зале гаснет свет.

– Шоу начинается, парень. Иди, сядь на свое место, пока тебя отсюда не вывели.

Я собираюсь возразить, но в это время на сцене загорается свет, и очень толстый мужчина, одетый в футболку с логотипом радиостудии, выходит из-за кулис с микрофоном в руке.

– Вы готовы к встрече с этой маленькой леди?

Все кричат, но, по-видимому, этой реакции ему недостаточно.

– Я спрашиваю, готовы ли вы к встрече с Холли Викс?

Толпа кричит еще громче, и я решаю, что охранник дал мне неплохой совет. Мне лучше занять свое место, потому что, похоже, я наконец нашел свою жену.

Мне пришлось покупать билет у спекулянта у входа, потому что в кассе билетов уже не было. Но мое место находится во втором ряду, так что я не собираюсь жаловаться. Отойдя от охранника, я пробираюсь на свое место и обнаруживаю, что с одной стороны от меня сидят три вопящих девчонки, а с другой – женщина средних лет, которая вовсе не разделяет их восторга. Но мне на них наплевать, потому что конферансье объявляет:

– Тогда поприветствуем мисс Холли Викс так, как мы умеем это делать здесь, в Сан-Антонио.

Свет на сцене гаснет, и раздается барабанная дробь. К ней присоединяются звуки одной гитары, потом второй, и на сцене снова вспыхивает свет.

А вот и она.

Моя чертова жена.

На ней крохотная черная кожаная юбка, сапоги из серебряной кожи, отделанные бахромой и доходящие ей до середины бедра, и обтягивающий серебряный топ. Ее волосы еще пушистее, чем я когда-либо их видел, а тонны макияжа с блестками придают ей вид местной старлетки.

– Эй, Сан-Антонио! Сегодня вечером вы бесподобны!

Я не помню, чтобы она говорила со мной с таким сильным акцентом. Он редко проявляется в моем присутствии, и мне кажется, что она пытается скрыть его. Но мне не нравится мысль о том, что моя жена что-то скрывает.

Мои мысли улетучиваются, когда сидящие рядом девчонки начинают визжать на такой высокой ноте, которую едва может уловить человеческое ухо. Я слышу, как они кричат:

– Холли, мы любим тебя! Холли, ты клевая!

– Я тоже люблю вас, красавицы! – кричит Холли. А потом начинает играть ритмичную мелодию.

Даже я узнаю эту мелодию, потому что ее крутят в рекламе на радио уже несколько месяцев. Большая часть зрителей поднимается с места, а многие из них подпевают ей.

Я остаюсь сидеть, пожирая глазами женщину, стоящую на сцене передо мной.

Я помню, как она пела в душе, и в сравнении с тем, что происходит сейчас, это было все равно, что слышать, как Бетховен играет один из своих шедевров на игрушечном пианино. Абсолютно никакого сравнения.

Холли чертовски талантлива.

И она принадлежит мне.

Толпа любит ее – включая парня, стоящего с плакатом, на котором написано: «Холли, выходи за меня замуж!»

Она не может выйти за тебя, придурок! Она уже замужем за мной.

И в этот момент я осознаю, что ревную. В первый раз в жизни ревную. И к кому – к подростку, который стоит с чертовым плакатом.

Но не может быть, чтобы я испытывал ревность. Я никогда не ревную. Это неприятное чувство, и мне оно не нравится.

Холли исполняет всего пять песен, потом благодарит толпу и покидает сцену, помахав рукой на прощанье.

Я мог бы слушать ее и смотреть на нее всю ночь. Звук ее гитары околдовал меня, а сексуальные слова ее песен казались сексуальнее, когда я завороженно смотрел на ее красные губы и покачивающиеся бедра.

Думаю, я только что стал фанатом кантри. Кэннон теперь не оставит меня в покое.

Когда в антракте включается свет в зале, я встаю со своего места и направляюсь к охраннику. Я достаю свой бумажник, вынимаю две сотенных купюры и останавливаюсь около него.

– Только не начинай, – бормочет он. – Парень, вали отсюда.

– Ты видел женщину, которая только что была на сцене?

Он кивает с таким видом, будто этот разговор ему уже наскучил.

– Это моя жена.

Он бросает взгляд на мою руку. Я думаю, что он смотрит на деньги, но его слова доказывают, что я неправ.

– Тогда где твое кольцо?

Я хмурюсь. Я принес кольцо Холли в гостиницу накануне Нового года. И я даже не задумался над тем, чтобы купить кольцо и себе. И Холли ничего не говорила по этому поводу.

И в эту минуту я понимаю, что мне хочется, чтобы Холли хотела, чтобы я носил кольцо. Почему, черт возьми, она до сих пор не поднимала эту тему?

– У меня нет кольца. Мы только что поженились. Ты, возможно, читал об этом в газете. Я Крейтон Карас.

Он приподнимает черную бровь.

– Ты тот самый миллиардер?

– Да.

Он склоняет голову набок.

– Да, возможно, это ты.

Я показываю ему свои водительские права.

– Это точно я.

– Но все равно я не могу пустить тебя за кулисы без пропуска. Так что убери свои деньги, мистер.

Я крепко сжимаю зубы.

– Но ты можешь подождать ее около автобусов после концерта. Она пойдет туда, и ты сможешь с ней поговорить. Если она захочет, она скажет своим охранникам, чтобы тебя впустили в автобус.

Я пытаюсь отдать ему деньги, но он отмахивается.

– Нет, мистер. Меня уволят, а мне нравится моя работа.

Ну что ж, это справедливо.

– Спасибо тебе за совет.

– Лучше купи пива и посмотри оставшуюся часть концерта.

– Непременно.

И так я и поступил.

Глава 6

Крейтон

Четырьмя бутылками пива и двумя отделениями концерта позже я наконец обхожу здание театра, чтобы подкараулить там Холли. И то, что я там вижу, удивляет меня. Я не говорю о тяжелых металлических ограждениях, отделяющих поклонников от их кумиров. Это меня не удивляет. Нет, меня удивляет толпа полураздетых женщин, толкающих друг друга, чтобы пробраться ближе к этим ограждениям. Охранники стараются сдерживать их натиск, но женщины кричат, что хотят увидеть какого-то парня, которого зовут то ли Бун, то ли БТ или что-то в этом роде.

Я как можно вежливее пробираюсь к краю баррикады, потому что не хочу расталкивать женщин. Но в то же время я не хочу упустить Холли, пусть даже я и чувствую себя чертовски смешным, поджидая ее в толпе этих сумасшедших фанаток.

Наконец служебная дверь открывается, и группа охранников, за которыми следуют артисты, выходит наружу. Женщины начинают вопить, и я поднимаю руки, чтобы заткнуть уши, и тут вижу Холли.

Я выкрикиваю ее имя, но недостаточно громко. Она не слышит меня. Еще дюжина футов, и она окажется совсем рядом со мной.

Но по мере того, как она приближается ко мне, во мне вспыхивает ярость, когда я вижу, что парень, выступавший последним, – этот Бун – обнимает ее за талию и прижимает к себе.

Что это, черт возьми?

– Холли.

На этот раз я говорю это громче и суровее.

Парень убирает руку с ее талии и подходит к ограждению, чтобы поставить свой автограф на груди какой-то женщины. Ну и тип! Холли тем временем продолжает идти к автобусу.

– Холли!

Она резко останавливается, поворачивается, и ее глаза расширяются, когда она видит меня. Она спотыкается, и какой-то парень подхватывает ее, чтобы не дать упасть. И это нравится мне не больше, чем то, как этот Бун обнимал ее.

На ее лице появляется настороженная улыбка, и она подходит к ограждению. Пишущий на грудях гений приближается к ней и останавливается прямо передо мной.

– Ты в порядке, сладкая? – спрашивает он у нее.

Холли открывает рот, чтобы ответить, но я опережаю ее.

– Она в порядке. Просто не знает, почему ее муж стоит в толпе фанатов.

Он с интересом смотрит на меня.

– Так, значит, вы тот самый муж, да?

– Да, я тот самый муж.

Он смотрит на Холли.

– Ты не говорила, что он приедет.

– Я сама этого не знала, – тихо отвечает она.

– Как насчет того, чтобы перенести теплую встречу в автобус? – спрашивает Бун.

Холли кивает, и он делает знак охраннику.

– Отведите его в мой автобус. Мы будем там через пять минут.

Охранник перепрыгивает через ограждение и ведет меня в обход толпы к автобусам. Он стучит в дверь, она открывается, и я поднимаюсь по ступеням в автобус.

В автобусе вовсе не такой бардак, как я ожидал. Помимо коробки с пустыми банками из-под пива и нескольких пустых бутылок из-под спиртного, мусора не так много. На сиденьях и на столе лежит какая-то одежда, барабанные палочки, блокноты, медиаторы и пульты управления видеоиграми.

Я стою рядом с водителем и жду.

Проходит больше, чем пять минут. В нетерпении я выглядываю в затемненное окно и наблюдаю за их медленным приближением. Они раздают автографы и фотографируются с фанатами в нелепых позах. Наконец двери автобуса открываются, и Холли взбирается по ступеням внутрь.

Я уже расположился на сиденье и размышляю, что ей сказать. Но она опережает меня.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она без прелюдий.

– Разыскиваю свою жену, – отвечаю я.

Она что-то бурчит в ответ.

– Прости?

– Я говорю, что я удивлена.

Моим первым побуждением было встать на свою защиту. Но что толку? Я обделался и сам это знаю. Но это не значит, что я не злюсь на нее из-за того, что она не подождала меня чуть дольше, прежде чем просто взять и уйти.

Я решаю, что мне лучше всего извиниться. Это совсем не в моем стиле, и я удивлен, как легко делаю это.

– Прости меня, Холли. Я обещал тебе прийти вовремя и не пришел.

Ее рот приоткрывается, и я мгновенно представляю себе все те вещи, которые хотел бы проделать с этим ртом.

В этот момент в автобус поднимаются другие участники гастролей, прерывая наш разговор.

– А вот и парень, который знает, как вымаливать прощенье. Я записываю твои слова, чувак, на случай, если окажусь в таком же дерьме.

Бун идет по проходу, протягивая мне руку, покрытую татуировкой в виде кастета и черепов.

– Бун Трэшер.

Я поднимаюсь и окидываю его оценивающим взглядом, как мужчина мужчину.

– Крейтон Карас.

Мы пожимаем руки, стараясь не сдавливать пальцы друг друга слишком крепко, чего я не ожидал от парня с вытатуированным кастетом.

На нем все еще рваные джинсы, камуфляжная бейсболка и высокие сапоги, в которых он выступал на сцене. Хотя он надел новую футболку, потому что старую он сорвал с себя посреди выступления.

– Обращайся с этой девочкой хорошо, слышишь? Или ответишь мне.

Глаза Трэшера впиваются в меня, и его слова звучат сурово.

Я хочу сказать ему, что это не его собачье дело, но останавливаюсь. Честно говоря, я рад, что у нее есть кто-то, кто настолько хорошо относится к ней, чтобы угрожать мне. И до тех пор, пока его чувства чисто платонические, у нас с ним не будет проблем.

– Спасибо за предупреждение. Я рад, что у Холли есть друг, прикрывающий ее спину.

Он улавливает ударение, которое я делаю на слове «друг».

– Не беспокойся, парень. У меня есть своя женщина. Не собираюсь клеиться к твоей. – Он наклоняется ближе ко мне и добавляет: – Кроме того, если бы я захотел увести ее, у тебя не было бы шансов.

Его самоуверенность тут же вызывает во мне желание ударить его кулаком по физиономии, но Холли фыркает, очевидно, уставшая от мужских разборок между мной и Буном.

– При всем уважении к тебе, с этим я не соглашусь, – говорю я, намереваясь завершить на этом нашу беседу.

Его громкий смех разносится по автобусу. Я отступаю на шаг и жестом собственника обнимаю Холли.

Трэшер с улыбкой говорит:

– Ты, возможно, сойдешь, парень. Решительно лучше, чем этот говнюк Джесси. – Он поднимает руки. – Мне плевать, если кто-то предпочитает член вагине. Каждому свое. Но мне не нравится, что он использует Холли, чтобы притвориться, будто это не так. Если ты достаточно смел, чтобы трахать другого мужика в задницу, ты должен быть и достаточно смел, чтобы признаться в этом своим фанатам. Или, во всяком случае, не заставлять студию прикрывать твою задницу. Но это мое личное мнение. Не то чтобы это имело какое-то значение.

Ну что же, этот парень мог бы мне понравиться.

– Я, безусловно, разобрался с этой ситуацией.

– Очень прямолинейно. Мне нравится твой стиль, парень.

Я киваю, горя желанием поскорее закончить этот разговор. Холли сейчас рядом со мной, а это значит, что я хочу лишь одного – остаться наедине с ней, чтобы кое-что прояснить. А именно то, что она больше не должна никогда уходить от меня, оставив записку всего лишь из двух слов. В идеале – вообще уходить от меня.

– Ну, нам пора убираться, чтобы не мешать тебе. Полагаю, что остальные члены твоей группы ждут, чтобы сесть в автобус?

– Они в автобусе для «открывашек».

Я смотрю на Холли, и она поясняет:

– Я делю автобус с другими ребятами, выступающими в первом отделении.

У меня в памяти всплывают четыре огромных бородатых мужика, похожих на лесорубов, которые вышли на сцену после Холли и играли на множестве инструментов.

– Ты делишь автобус с четырьмя мужчинами?

– С семью, если считать парней из моей группы.

– С сегодняшнего вечера с этим покончено. Мы поедем в отель, а потом я доставлю тебя в Даллас.

– Я всегда путешествую со своей группой, – протестует Холли.

– А теперь ты будешь путешествовать со своим мужем.

Трэшер усаживается на сиденье, даже не притворяясь, что он нас не слушает. Более того, он решает поучаствовать в разговоре:

– Она путешествует вместе со всеми. Так у нас принято.

– Тогда она будет путешествовать в своем личном автобусе. А ее музыканты могут остаться с той другой группой.

Бун одобрительно кивает:

– Это подойдет. Тогда я смогу выкинуть из своего автобуса их ударника. Но тебе придется самому платить за это. Студия никогда на такое не пойдет.

– Неважно. Если бы ты не настаивал на том, чтобы она ехала в автобусе, мы остались бы ночевать в отеле, а потом полетели бы на самолете.

Трэшер качает головой и протягивает руку к бутылке «Джонни Уокер Блю Лейбл». По крайней мере, этот парень разбирается в виски.

– Это значит искушать судьбу, чувак. Слишком много хороших артистов разбилось в авиакатастрофах. Я не признаю самолеты.

– Крейтон, – говорит Холли, прерывая нас, – нам нужно об этом поговорить.

Я смотрю на нее сверху вниз.

– Здесь не о чем говорить. Ты должна быть здесь, а я обнаружил, что не хочу, чтобы ты была здесь без меня.

Она сбрасывает с плеч мою руку.

– Ты не вправе принимать такие решения.

Я бросаю взгляд на Трэшера, которому не хватает только попкорна, судя по живому интересу, с которым он наблюдает за нашей беседой.

Я снова перевожу взгляд на Холли.

– Сегодня ночью мы будем спать в отеле.

Она прислоняется спиной к кухонному шкафчику и скрещивает руки на груди. Я солгу, если скажу, что меня оставило равнодушным то, как при этом движении приподнялись ее груди, обтянутые топом с открытыми плечами.

Мои глаза прикованы к ним, и я почти пропускаю мимо ушей ее следующую реплику:

– Мы трогаемся в путь через несколько минут и будем ехать всю ночь.

Мои губы вздрагивают, и я с трудом подавляю желание перегнуть ее через колено и отшлепать за дерзость. Но это должно быть сделано без заинтересованных свидетелей.

– В какое время ты должна быть на месте?

Холли предоставляет ответить Трэшеру.

– Если она будет там к полудню, я не возражаю. И если ты полетишь с ней на своем чертовом самолете, не говори мне этого. Я не хочу ничего знать. И я, черт возьми, не хочу искать кого-то еще для первого отделения концерта, если твой самолет упадет.

Я хватаю Холли за руку и притягиваю ее к себе. Она шумно выдыхает от прикосновения к моей груди. Она поднимает руку и впивается мне в плечо. Нам следует как можно скорее убраться из этого автобуса, прежде чем я забуду, что мне не нужны чертовы свидетели.

Не отводя взгляда от ее широко раскрытых карих глаз, я говорю Трэшеру:

– Увидимся завтра в полдень, Трэшер.

Глава 7

Холли

Крейтон открывает двери гостиничного номера и пропускает меня вперед. Я включаю свет и бреду в комнату. Мы не разговаривали с того самого момента, когда зашли в автобус для «открывашек», и Крейтон сказал, чтобы я упаковала свой чемодан. И когда я говорю «сказал», я имею в виду «приказал».

И в течение всего этого времени меня переполняют смешанные эмоции, пока я наконец не начинаю чувствовать, что готова взорваться. Шок борется со злостью, а злость с возбуждением.

Я не знаю, какие чувства я должна испытывать. Радость оттого, что он объявился? Или боль оттого, что он забыл про меня? Или негодование оттого, что он пришел и начал распоряжаться моей жизнью?

И я не могу остановиться на какой-то одной эмоции, чтобы прочувствовать ее, не говоря уже о том, чтобы облечь ее в слова. И как обычно, в моей голове начали зарождаться слова песни, но они, как и мои чувства, еще неопределенны.

Вот что делает со мной Крейтон, и я не уверена, нравится мне это или нет. Разве не работает известное выражение: жизнь начинается там, где заканчивается зона комфорта? Потому что знаете что? Я живу по-настоящему сейчас, потому что я так далека от зоны комфорта, что не уверена, смогу ли когда-нибудь вернуться в нее.

Все эти последние месяцы я пробовала что-то новое и пыталась обрести свое «я», так что, может быть, сейчас мне предстоит сделать еще один шаг в этом направлении. Одно я знаю точно: я не хочу потерять себя, сдавшись на милость такому властному и подавляющему мужчине, как Крейтон Карас. Что бы ни случилось в дальнейшем, я должна упорно держаться за свое «я», потому что я тоже что-то значу. В этих отношениях участвует не только он один. Если наше общение продлится после этой прошедшей в молчании поездки в отель, нам нужно внести в это полную ясность.

Что подумал Крейтон, когда вернулся в свой пентхаус и обнаружил, что меня там нет? Он осознал, что виноват? Поехал ли он сначала в Нэшвилл? Появился ли он здесь для того, чтобы отругать меня, как ребенка, и за волосы утащить обратно? Если так, его ждет горькое разочарование. Я не откажусь от этих гастролей.

Все возможные варианты поворота событий улетучиваются из моей головы, когда он закрывает за нами дверь, бросает на пол наши чемоданы и рычит:

– Раздевайся.

Я с удивлением смотрю на него. Я ожидала совсем другого.

– Прости?

– Я что, должен повторять?

– Я думала, что мы собираемся поговорить, – начинаю я, но Крейтон перебивает меня:

– Я закончил с разговорами. И собираюсь показать своей жене, что я чувствую по поводу того, что она ушла от меня, не отвечала на звонки и заставила меня летать по разным штатам, чтобы разыскать ее.

– Ты знал…

Он снова перебивает меня:

– Ты оставила записку из двух слов. Два. Чертовых. Слова. Ты могла бы с тем же успехом написать «катись на хрен».

– Возможно, так и следовало сделать, – говорю я, ошеломленная и задетая его реакцией.

– Раздевайся. Прямо сейчас. Или это сделаю я.

Его тон непререкаем, и в этот момент я понимаю, что не могу сдаться. Может быть, это очень уместно – то, что мы находимся в Сан-Антонио, потому что это может быть моей битвой при Аламо[2].

Я качаю головой:

– Я больше не играю, Крейтон.

Выражение его лица становится зловещим.

– Что-то в этой ситуации позволяет тебе думать, что я играю? – Он приближается ко мне. – Ты согласилась. Я устанавливаю правила, а ты их соблюдаешь.

– Наше соглашение было похоронено, когда ты ясно дал понять, что не помнишь о моем существовании кроме тех случаев, когда тебе это удобно.

Он вздрагивает, словно я ударила его, и останавливается как вкопанный.

– Ты в самом деле так думаешь?

– После вчерашнего? Что еще я могу думать? Ты даже не удосужился ответить на телефонный звонок, а ты знал, что мне необходимо уехать!

– Я знал, что тебе нужно было попасть в Нэшвилл сегодня. Таков был план. Я обещал, что доставлю тебя туда ко вчерашнему дню, но кое-что произошло. Это случается, когда управляешь многомиллиардной компанией, Холли. И так будет всегда.

– Я поняла. В глубине души я всегда знала это, но я не могу понять, почему ты не мог взять трубку и сказать мне, что планы изменились? Когда дело касается студии, я на коротком поводке. У меня нет другого выбора, кроме как следовать их правилам. В противном случае я пропала. Я сказала тебе, что подчинюсь твоим правилам, но когда ты рискуешь моей карьерой, потому что даже не можешь запомнить, что я связана обязательствами, я перестаю беспокоиться о том, чего хочешь ты.

Я указываю на окно, откуда открывается вид на подсвеченный фонарями театр «Мажестик».

– Вот моя жизнь. Это мой единственный шанс доказать себе, что я могу больше, чем подавать фастфуд игрокам в боулинг, которые спорят о том, кто может больше выпить пива и у кого больше яйца. Ты имеешь представление о том, как быстро я могу лишиться всего? И я окажусь там, откуда начинала. Но я не позволю, чтобы это произошло только из-за того, что я не приложила к достижению цели абсолютно всех сил, которые у меня есть.

– А что заставляет тебя думать, что я позволю этому случиться? Тебе об этом больше нет нужды беспокоиться.

В голосе Крейтона явственно звучит досада, но он все еще не понял меня.

– Черта с два. Из твоего брачного контракта ясно, что я все еще не могу рассчитывать ни на кого, кроме себя самой. Кроме того, я не для того достигла своего теперешнего положения, чтобы начать полагаться на то, что какой-то мужчина позаботится обо мне.

Крейтон склоняет голову набок.

– Холли!

Я откидываю голову и смотрю ему прямо в глаза.

– Нет. Ты не понимаешь. Как только ты поставил под угрозу мое будущее, игра закончилась.

Он хмурит брови, и лицо его застывает.

– Я отлично понимаю, что это не игра. И я также осознаю, что это я неправ, потому что забыл о твоих гастролях. Но это не означает, что я не горю желанием все исправить единственным известным мне способом.

Я полагаю, что он говорит о сексе, потому что, похоже, это единственный аспект нашего брака, в котором мы совместимы. Но все равно, это не означает, что мне должны нравиться его методы.

Я направляюсь в спальню, сажусь на край кровати, расстегиваю молнию на правом сапоге и швыряю его через комнату. Крейтон переступает порог комнаты, и сапог проносится в опасной близости от его головы. Это не входило в мои намерения, по крайней мере сознательно. За первым сапогом следует второй. Он ничего не говорит, когда сапог со свистом пролетает мимо его левого бока. Я бросаю взгляд на его лицо и вижу кривую усмешку. Я стаскиваю с себя носки, а потом берусь за молнию на юбке.

На этот раз его голос звучит спокойнее:

– Холли, что ты делаешь?

– Выполняю приказ. А на что еще это похоже?

Я стягиваю с себя юбку вместе с трусиками, а потом через голову снимаю топ. И каждый предмет моей одежды я швыряю ему под ноги.

Сдернув покрывало с огромной кровати, я взбираюсь на самую середину. Потом ложусь на спину и широко раздвигаю ноги.

– Это достаточно хорошо для тебя? Я достаточно раздета?

Крейтон подходит к кровати.

– Ты собираешься объяснить мне все это, или мне нужно гадать о том, чего ты хочешь достичь этой выходкой?

– Это не выходка. Я просто выполняю приказ.

Губы Крейтона изгибаются в хищной улыбке.

– Ох, Холли, ты знаешь, как соблазнить меня, в этом нет сомнений. Но я не думаю, что все пойдет так, как ты ожидаешь.

Я склоняю голову набок.

– Правда? Я подчиняюсь, ты трахаешь меня, я кончаю, потом ты кончаешь, а потом, возможно, мы повторяем все это.

Он берет покрывало и набрасывает на меня.

Хорошо, очевидно, я ошиблась.

– Из твоих слов следует, что ты считаешь меня очень предсказуемым, моя прелестная женушка. И я этого не потерплю.

Он обходит кровать, садится на краешек спиной ко мне и берет в руки трубку беспроводного телефона.

– Обслуживание номеров, пожалуйста. – Когда его соединяют, он говорит: – Бифштекс и филе. Средней прожарки. Два салата «Цезарь». – Потом он произносит какое-то слово, которое я принимаю за название дорогого вина, благодарит собеседника и кладет трубку.

Я прижимаю покрывало к груди и сажусь в кровати.

– Что, черт возьми, только что произошло?

Крейтон встает и поворачивается ко мне.

– Я решил съесть твою дырочку на десерт, а не в качестве аперитива.

У меня снова путаются мысли.

– Повторяю, что, черт возьми, сейчас произошло?

Крейтон не отвечает на мой второй вопрос и направляется к шкафу. Расправив рукава своей дорогой белой сорочки, он стягивает ее и вешает в шкаф.

– Черт, на нем джинсы. Как я могла не заметить этого? – бормочу я себе под нос.

Но, очевидно, мое бормотание не настолько тихое, чтобы ускользнуть от внимания Крейтона.

– Вероятно, виной тому вопящие фанаты, плохое освещение в автобусе и твоя сосредоточенность на том, чтобы просверлить в моей заднице еще одну дырку.

– Я не знала, что у тебя есть джинсы.

– Ты знала бы, если бы зашла в гардеробную, где висит одежда, которую я тебе купил.

Я замираю, крепко впившись пальцами в пушистое покрывало.

– Мне не нужно все это. Мне ничего не нужно.

– Даже гитара? – спрашивает он, пристально глядя на меня своими темными глазами.

– Я поблагодарила тебя за гитару.

– И все же ты оставила ее. Полагаю, это было жестом враждебности, а не практичным решением.

Я отказываюсь отвести глаза.

– Ты уже однажды купил меня, Карас. Тебе нет нужды продолжать пытаться купить меня еще раз.

– Гитара сейчас в самолете.

У меня сжимается сердце. Я полюбила эту сверкающую бирюзовую гитару. На самом деле, по-настоящему полюбила ее.

Я все еще решаю, что сказать Крейтону на это, но он говорит:

– Хочешь принять душ перед ужином? Его скоро доставят.

Я вспоминаю о десяти фунтах сценического грима на моем лице. Я почти удивлена, что он построил эту фразу как вопрос, но ни минуты не колеблюсь, вставая с кровати и направляясь к своему чемодану, чтобы достать туалетные принадлежности.

В душе я не спешу, снова проигрывая в уме все, что только что произошло, и пытаясь разобраться, что же это за человек, за которого я вышла замуж. И мне это не удается. Он непредсказуем, и мне кажется, что я сойду с ума, пытаясь разгадать его. Я не выхожу из ванной, пока не слышу, как открылась и закрылась входная дверь.

Закутавшись в мягкий халат, висевший в ванной, я приоткрываю дверь, просовываю голову в щель и вижу мужчину, разгружающего тележку с блюдами и накрывающего на стол.

Воспоминание о том вечере, когда мы ели суши, снова всплывает у меня в голове. Судя по тому, как разворачиваются события сегодняшним вечером, я могу смело предположить, что мы не будем сидеть на столе, поедая наши стейки. Но, учитывая, как давно я не ела стейки, меня вполне устроит сидеть, как положено, за столом и наслаждаться едой. Я говорю себе, что я это заслужила. Если я на один вечер откажусь от диеты, которую соблюдаю, чтобы оставаться стройной и хорошо выглядеть на сцене, это не убьет меня.

Официант снимает крышки с блюд, открывает вино и предлагает обслуживать нас и далее, но Крейтон благодарит его и отсылает прочь. Я не покидаю свой пост у двери в спальню, пока не слышу, как закрывается входная дверь.

Когда я вхожу в гостиную, я обнаруживаю, что Крейтон разливает вино. Протест, готовый сорваться с моих губ, замирает, когда я вдыхаю дразнящий запах еды. Я знаю, что многие люди из моральных или других соображений отказываются от мяса, но я простая девушка из Кентукки, которая любит хороший стейк.

Крейтон выдвигает мой стул, и я опускаюсь на сиденье. Это что, его способ попытаться загладить свою вину? Если бы ему был нужен от меня только секс, он принял бы мое предложение. Так что, может быть, мне изобразить спокойствие и посмотреть, как все обернется?

Мне не хочется задумываться о стратегии, но рядом с Крейтоном я чувствую, что должна быть готова ко всему. Как насчет того, чтобы быть нормальной, Холли? Но что такое нормальное поведение в данной ситуации? И я решаю просто быть собой. Но только той, которая ведет себя прилично, а не бросает в голову мужчине свои сапоги.

– Пахнет удивительно.

– Я рад, что ты оценила.

Я улыбаюсь.

– Я, может быть, не стану даже жаловаться на то, что ты сделал заказ за меня, потому что ты повел себя, как настоящий ковбой. Но будь уверен, – говорю я, взяв в руки вилку и нож, – в первый же раз, когда ты закажешь паштет или икру и будешь ожидать, что я буду это есть и хвалить, ты лишишься привилегии заказывать мне еду быстрее, чем я вытаскиваю сорняк из бабушкиного огорода.

– Я запомню это.

Я бросаю быстрый взгляд на Крейтона, а потом начинаю разрезать филе. Поднеся кусочек мяса ко рту, я впиваюсь в него зубами и, начав жевать, не могу сдержать стон. Помимо того ужина у Джонни Юта это первый раз, когда я позволяю себе лишнее.

Проглотив первый кусок, я бормочу:

– Четырнадцать месяцев без красного мяса. Это настоящее преступление.

Крейтон удивленно смотрит на меня.

– И почему ты четырнадцать месяцев обходилась без красного мяса, если ты так явно любишь его?

Я поглощена этой роскошной трапезой и поэтому рассеянно говорю ему абсолютную правду.

– До конкурса я жила на бутербродах с арахисовым маслом и джемом и на японской лапше, потому что экономила каждый цент, чтобы оплатить счета за лечение бабушки. И все это время я говорила себе – не смей даже думать о мясе.

Крейтон берет бокал и делает маленький глоток.

– Тогда я рад, что оно у тебя сегодня есть. Расскажи мне…

Я прерываю его, потому что уверена, что он задал бы мне вопрос о моей бабушке. Я, конечно, сама заговорила о ней, но я не хочу продолжать этот разговор. Я уже обнажила свое тело этим вечером и не думаю, что смогу выдержать еще и душевный стриптиз.

– Только не говори об этом моему менеджеру или костюмерам. Они взовьются. Мне не разрешают поправляться. Наоборот, предполагается, что я скину еще десять фунтов перед вручением наград Академии кантри-музыки. Но я ненавижу физические упражнения, а теперь, снова попробовав стейк, я не уверена, как смогу вернуться к цыпленку с тушеными овощами.

Крейтон со стуком бросает вилку на тарелку.

– Это нелепо, черт возьми. Я запрещаю это.

На моем лице написано: «Что ты, черт возьми, только что сказал?»

– Э-э-э, прости, но ты не в том положении, чтобы запрещать мне что-либо, – говорю я, переставая быть «приличной Холли».

– Похудей хотя бы на фунт, и я позабочусь о том, чтобы это был последний фунт, который ты потеряешь.

Ну и ну, это звучит зловеще.

– И опять-таки ты не в том положении, чтобы говорить такое.

– Холли!

– Крейтон!

Мы оба погружаемся в упрямое молчание на несколько минут, и я снова обращаю свое внимание на мою тарелку. Он делает то же, и я надеюсь, что он собирается оставить эту тему. А потом я беру в рот еще один кусочек мяса, и все остальное перестает иметь значение.

Я почти заканчиваю ужин, когда звонит телефон Крейтона. Он вытаскивает его из кармана джинсов и извиняется:

– Я должен ответить.

Он выходит из комнаты, и я не слышу, что он говорит, за исключением отдельных обрывков, типа «этот ублюдок» и «мы никогда не согласимся на такое». И ни одна из этих фраз не указывает на то, что это приятный для него звонок.

Пока его нет, я приканчиваю стейк и салат, и в моей голове начинают звучать слова песни, которые стали складываться еще раньше этим вечером. И когда Крейтон возвращается, я сижу за письменным столом и поспешно заношу свои идеи в блокнот.

Его волосы взъерошены, словно он снова и снова запускал в них пальцы. Еще одно подтверждение того, что этот звонок был не из приятных.

Это тот момент, когда настоящая жена прекращает делать то, что делала, и спрашивает, что случилось. Я заканчиваю со словами песни и решаю попробовать вести себя, как настоящая жена.

– Что происходит?

Ну хорошо, я готова признать, что это не самое гениальное начало разговора, но я приглашаю его поделиться со мной и рассказать, что означали все эти проклятия.

– Ничего, о чем тебе нужно было бы беспокоиться.

И вот опять – разница между нашим браком и тем, в котором муж и жена на самом деле пытаются делиться друг с другом. И почему-то при этой мысли у меня внутри что-то ломается. Что именно, я отказываюсь анализировать.

– Не говори так. Милый, это ужасно. Я так хотела бы тебе помочь. – Мой сумасшедший, несвязный ответ заставляет Крейтона пристально посмотреть на меня. – Что? Я пытаюсь притвориться, что я та жена, с которой муж только что поделился своими проблемами, и я успокаиваю его.

Его взгляд стал еще более пристальным, если такое вообще возможно. Но что меня удивляет больше всего, так это его слова.

– Ты и вправду хочешь знать?

– Выкладывай мне все, муженек. Сегодня вечером я живу опасной жизнью, – протягиваю я, намеренно усиливая свой акцент.

Крейтон подходит к столу и опирается на него, стоя лицом ко мне, и его бедро находится всего в нескольких дюймах от моей руки. Что означает, что его член, вероятно, всего в футе от моих губ, и я не могу не думать о десерте.

Я отвожу взгляд от его члена, особенно явно подчеркнутого его узкими джинсами, и смотрю в его темно-карие глаза. Глаза, которые с прищуром смотрят на меня. Он оценивает меня, пытаясь понять, правда ли я интересуюсь тем, что у него происходит.

Что-то мелькает в выражении его лица, но прежде чем я могу понять, что именно, оно снова становится бесстрастным.

– Это был Кэннон.

– Хорошо, – говорю я, приглашая его продолжать.

– Один из наших активных акционеров мутит воду. Он поливает дерьмом бизнес-стратегию компании и требует перемен, а также назначения независимых директоров в совет, чтобы они могли влиять на все решения.

Я внимательно слушаю его, но по большей части ничего не понимаю.

– А что такое активный акционер?

– Это тот, у которого достаточно акций компании, чтобы мы воспринимали его всерьез, когда он начинает чинить неприятности. Это разрушительный способ пытаться поменять методы ведения бизнеса в нашей компании.

– Хорошо. – Я несколько мгновений обдумываю его объяснения. – А разве в твоем бизнесе это не в порядке вещей?

Он кивает:

– Да, но в этом случае все ухудшается тем, что этот активный акционер – мой дядя.

Мои брови ползут вверх.

– Твой дядя?

Он невесело улыбается:

– Да. Тот дядя, который отвечал за мое воспитание с десяти до восемнадцати лет.

Я люблю слова, по большей части потому, что мне нравится укладывать их в рифмы, которые передают какие-то чувства. Крейтон, как я уже замечала, осторожно подбирает слова. И он сказал не просто «дядя, который вырастил меня».

– Полагаю, вы с ним не слишком близки.

– Ты полагаешь правильно. Он сколотил состояние на международном валютном рынке, а потом стал раздуваться от важности, когда я сделал то же самое – невзирая на тот факт, что сам он меня ничему не учил. И когда я сделал свою компанию открытым акционерным обществом, он решил, что хочет иметь достаточно большой кусок, чтобы доставать меня.

– Похоже, ваши отношения… довольно сложные.

У Крейтона на подбородке дернулся мускул.

– Можно сказать и так.

– Так все это просто раздражает тебя? Или все серьезнее?

Крейтон складывает руки на груди.

– Честно говоря, я еще и сам не знаю. До сих пор он просто доводил меня, требуя, чтобы я продал часть бизнеса, которым владеет компания, что я отказывался делать только из тех соображений, чтобы он заткнулся. Но сейчас… достаточно сказать, что он пытается прибегнуть к другой тактике.

И снова я тщательно обдумываю его слова. То, что он не говорит, я понимаю так же хорошо, как если бы он сказал это.

– А эта другая тактика имеет какое-то отношение ко мне и к тому, как мы поженились?

Крейтон делает глубокий вдох.

– Он находит в этом некоторое подкрепление своих позиций, это правда.

Если честно, я удивлена этим откровенным признанием. Я ожидала, что он уклонится от ответа.

– Я могу чем-то помочь?

В отличие от того, что было несколькими минутами ранее, я ни в малейшей степени не дразню его. Если я могу сделать что-либо, что ему поможет, я сделаю это. И не только потому, что если имя Крейтона смешают с грязью, теперь это будет означать, что с грязью смешают и мое.

– Я подумаю. – Он смотрит на меня. – Но все равно спасибо.

Я пытаюсь пожать плечами, но вместо этого зеваю.

– Просто скажи мне, если тебе будет что-нибудь нужно.

Взгляд Крейтона становится изучающим.

– Ты устала.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

– Да, это первый концерт после перерыва. Легко забываешь, каким утомительным он бывает. Не говоря уже о репетициях, проверках звука, встречах и приветствиях и всем прочем.

– Тогда, полагаю, тебе пора отдохнуть.

– Мне нужно быть в Далласе к полудню для интервью на радио. Надеюсь, это не проблема?

Он медленно кивает.

– Не проблема. Это короткий перелет. Мы будем на месте заблаговременно.

– Хорошо. – Я отодвигаю стул от стола и встаю, сильнее затягивая пояс халата и уставившись на покрытые серебряным лаком ногти на ногах. Потом поднимаю глаза и смотрю на Крейтона. – Полагаю, мне лучше пойти спать.

Я нерешительно делаю шаг в сторону спальни, ожидая, что он схватит меня за пояс, притянет к себе и пробормочет что-то по поводу его десерта.

Но он не делает ничего подобного. Вместо этого он лишь рассеянно кивает.

– Я постараюсь не беспокоить тебя. Мне нужно еще несколько часов поработать.

Правда, Крейтон? Правда? После того, как ты некоторое время назад приказал мне раздеться? Я даю ему некоторое время на случай, если он передумает. Но он этого не делает. Ну хорошо.

– Не проблема. Я сплю как убитая. Ничто не может разбудить меня, благодаря тому что я уже три месяца сплю в автобусе с целой оравой храпящих мужиков.

Лицо Крейтона застывает, сменяя прежнее расслабленное выражение.

– С завтрашнего дня это тоже изменится. После концерта тебя будет ждать твой новый автобус.

Я начинаю говорить прежде, чем мой мозг дает мне команду заткнуться.

– Это отлично. Мне не придется больше беспокоиться о том, чтобы мои оргазмы были не очень шумными.

Уголки рта Крейтона изгибаются, придавая его лицу лукавое выражение. Он отодвигает стол и делает шаг ко мне.

– Нет, Холли, это ни в коем случае больше не должно тебя волновать. На самом деле у меня будет большая проблема, если ты не станешь стонать завтрашней ночью в моих объятиях в этом автобусе.

Я не могу поспевать за сменой настроений этого мужчины, но эта улыбка окончательно добивает меня. От его слов у меня по телу пробегают мурашки. Моя рука, которая явно подчиняется своим собственным желаниям, тянется к пуговице на его джинсах.

И в этот момент… звонит его чертов телефон.

Я опускаю руку.

– Полагаю, это означает, что я иду в постель одна.

Он достает свой телефон и смотрит на экран.

– Если бы мне не было нужно ответить на этот звонок…

Я пожимаю плечами.

– Мне в любом случае не повредит поспать подольше. На радиостанции захотят сделать мои фотографии, так что мне нужно выглядеть получше, чтобы я могла сойти за звезду.

Крейтон проводит пальцем по экрану своего телефона, и я отворачиваюсь.

– Одну минуту, пожалуйста.

Я замираю на месте, не зная, говорит он это мне или тому, кто ему звонит. Оглянувшись через плечо, я вижу, как он кладет телефон на стол и делает шаг ко мне. Он берется за пояс моего халата и притягивает меня к себе, точно так, как я предвкушала это только несколько минут назад.

– Я отложу свой десерт, – говорит он и накрывает мои губы своими.

Я открываю рот, и его язык проникает внутрь. Этот поцелуй такой сладостный, что я чувствую влагу между ног. Положив руку мне на затылок, он хватает меня за волосы и откидывает мою голову, не отрываясь от моих губ. Я полностью отдаюсь этому моменту, но он внезапно отпускает меня.

Стоя молча, потрясенная этим поцелуем, я смотрю, как он берет свой телефон, облокачивается на стол и начинает говорить.

– Предоставь это мне, – говорит он в трубку, но я чувствую себя так, словно его слова обращены ко мне.

Мои губы растягиваются в улыбке, и я берусь за свой пояс и развязываю его. Халат распахивается, и я поднимаю руку и кладу ее между грудей.

Не знаю, какой черт руководит мной, но я уверена, что он существует.

Взгляд Крейтона сосредоточивается на моей руке, пока он слушает – или пытается слушать – своего собеседника.

Теперь, когда все его внимание сосредоточено на мне, я провожу рукой по своему телу сверху вниз, пока мои пальцы не останавливаются на моей дырочке. Одно только это слово всегда возбуждает меня.

Его темные глаза впиваются в меня, и я уверена, что он уже перестал пытаться слушать то, что ему говорят. Мне нравится, что в моей власти отвлечь его таким образом, хотя я даже сама не понимаю, что, черт возьми, творю. Словно я хочу доказать себе, что у меня есть нечто, чего он так хочет. Может быть, я пытаюсь самоутвердиться?

Но я не анализирую свои чувства. Я просто подчиняюсь им.

Я облизываю два пальца, а потом погружаю их в свое лоно. Со стоном я закрываю глаза и начинаю двигать рукой туда-сюда.

О, боже.

Я снова открываю глаза как раз в тот момент, когда Крейтон бормочет:

– Черт.

Моя улыбка становится ленивой и соблазнительной, и я продолжаю свою игру. Я провожу пальцами по клитору, и по моему телу прокатывается волна удовольствия. На секунду я задумываюсь, не кончить ли мне, но решаю насладиться предвкушением и опускаю руку.

И делаю шаг к Крейтону.

Я провожу влажными пальцами по его полным губам. Он облизывает губы, а потом хватает меня за запястье и начинает сосать мои пальцы.

После того как он слизал с моих пальцев всю влагу, он отпускает мою руку и рычит в телефон:

– Я перезвоню позже.

Он роняет телефон на ковер, и его хищный взгляд устремляется на меня.

– Это было самое эротичное зрелище из всех, которые мне довелось видеть.

Я улыбаюсь, и румянец победы окрашивает мои щеки. Я потрясла его. Кто мог подумать, что такое случится?

А потом он говорит:

– Ты сейчас перегнешься через спинку кровати и широко разведешь ноги в стороны. Я отшлепаю эту тугую маленькую задницу и эту испорченную маленькую дырочку, а потом трахну тебя с такой силой, что даже завтра, стоя на сцене, ты все еще будешь чувствовать меня внутри себя.

Краска заливает мою грудь, и мои соски болезненно затвердевают, а мои внутренние мускулы сокращаются.

Я потрясла его?

Похоже, настала моя очередь.

Глава 8

Крейтон

Я иду за Холли, когда она поворачивается и направляется в спальню. Мой член пульсирует и упирается в молнию, и если Кэннон разозлился оттого, что я повесил трубку, он может катиться в ад.

Потому что только сейчас я получил ценный урок – существует что-то важнее, чем бизнес, и Холли позволяет махровому халату соскользнуть по спине, обнажая самую идеальную задницу изо всех, которые я имел удовольствие видеть.

Я планирую не торопиться. Подразнить ее. Насладиться всем этим. Наблюдать, как она выполняет все мои приказы в точности. Но вместо этого я делаю шаг вперед и обнимаю ладонями ее ягодицы. Она стоит у спинки кровати, и я толкаю ее так, что она перегибается через нее.

– Ты понятия не имеешь, как сильно мне хочется проскользнуть внутрь этой идеальной задницы.

Мои губы касаются ее уха, и она вздрагивает.

– Так сделай это, – шепчет она.

Улыбка появляется на моем лице.

– Холли, неужели ты до сих пор не поняла, что ты здесь не командуешь? Ты что, забыла правила?

Она приподнимает задницу, словно пытаясь соблазнить меня и заставить отклониться от моего плана.

– Так ты сам знаешь, что тебе этого хочется, – говорит она уже громче.

Я отступаю на шаг и опускаю руки.

– Думаю, я был небрежен и не озаботился тем, чтобы ты наконец поняла, кто здесь командует. Ты более чем заслужила наказания, грязная девчонка, и я собираюсь от души насладиться, наказывая тебя.

Она поворачивает голову, прислонившись щекой к накрахмаленной белой простыне. В ее карих глазах читается вызов, и яркий румянец возбуждения заливает ее щеки и шею. Я хочу видеть такой же румянец на ее заднице.

Я размахиваюсь и шлепаю ее по правой ягодице. Холли шумно втягивает в себя воздух, а ее бедра прижимаются к спинке кровати.

Я шлепаю по левой ягодице, и она стонет. Отпечаток моей ладони проступает на ее коже, и на этот раз начинаю стонать уже я.

– Черт побери. Ты выглядишь так чертовски сексуально с отпечатками моей ладони на заднице. Залезай на кровать. Вставай на колени. Сейчас же.

Она, не колеблясь, тут же подчиняется. Я награжу ее за это… очень скоро. Но прямо сейчас мне нужно еще закончить с ее наказанием.

Я наношу удар за ударом. Ее спина выгнута, и она все выше поднимает зад, словно умоляя о большем.

Я просовываю руку между ее ног и глажу ее.

– Такая чертовски влажная, детка. Дай мне свою руку.

Она поворачивает голову и смотрит на меня. На ее лице отражается озадаченность.

– Ты будешь трахать пальцами эту тугую маленькую дырочку, пока я буду смотреть на это, потому что я хочу еще раз увидеть это эротичное зрелище, которое ты устроила для меня. Если ты думала, что просто подразнишь меня, ты ошибалась. Я собираюсь гладить свой член, пока не кончу между этих совершенных губок. А потом ты будешь сосать мой член до тех пор, пока он достаточно не затвердеет, чтобы я мог трахать эту дерзкую дырочку.

У нее вырывается возглас:

– Бог мой!

Она наклоняется вперед и следует моим указаниям. Я еще раз сильно шлепаю ее за промедление, а потом берусь за пуговицу на моих джинсах.

Я даже не успел расстегнуть молнию, как она погрузила пальцы в свою дырочку. Я крепко сжимаю рукой свой член. От стонов и всхлипываний Холли на его головке уже выступила смазка. Я вытаскиваю ее руку из лона.

– Мне нужно немного вот этого.

Я размазываю ее выделения по ладони, а потом приказываю ей продолжать. А сам начинаю гладить свой член, и предэякулят, и выделения Холли действуют, как смазка.

– Ты такая чертовски грязная девчонка, – говорю я, когда вижу, как один ее палец выскальзывает из лона и дотрагивается до ее ануса. – Тебе нужно, чтобы что-то заполнило твою задницу, чтобы ты могла скорее кончить, детка?

Она кивает.

– Скажи это, Холли.

– Пожалуйста, – шепчет она.

– Ты еще не готова принять мой член.

Она трясет головой.

– Покажи мне, чего ты хочешь, Холли.

Ее любопытный палец касается ее ануса, но она не погружает его внутрь.

Она оглядывается и смотрит на меня, прикусив зубами нижнюю губу.

– Пожалуйста.

Холли выглядит так, словно находится на грани оргазма, отчаянно нуждаясь в том, чтобы что-то помогло ей кончить. Я, возможно, упаковал с собой не так много вещей, но я не забыл того, что важно.

– Не шевелись.

Я поворачиваюсь и направляюсь к своему чемодану. Вытерев руку, я в рекордное время достаю анальную пробку и лубрикант. Я разрываю упаковку и щедро смазываю пробку, после чего возвращаюсь в спальню.

Вид Холли, стоящей на коленях, с высоко поднятой задницей и рукой между ног, чуть не заставил меня кончить на месте.

Черт, эта женщина совершенна.

Глава 9

Холли

Крейтон останавливается в изножье кровати и поднимает вверх ярко-розовую анальную пробку. Она, безусловно, больше той, которую мы использовали в прошлый раз, но в настоящий момент мне все равно. Я приближаюсь к самому мощному оргазму своей жизни, и я уже ни о чем не в состоянии думать. Я умоляю его засунуть что-нибудь в мою задницу, и я знаю, что мне должно быть неловко и стыдно, но меня волнует лишь одно – сводящее с ума удовольствие, которое, я знаю, за этим последует.

– Чертовски совершенна.

По крайней мере, мне кажется, что он шепчет именно это, когда наклоняет голову и целует мой копчик, а потом ямочки на моей пояснице.

Мои соски напрягаются, когда он проводит пробкой по моему позвоночнику, пока она не доходит до моего ануса. Липкий след от лубриканта говорит мне о том, что он уже подготовил ее для меня. Давление пробки, когда он очень медленно вводит ее в мой задний проход, просто восхитительно. Я выгибаю спину, пытаясь вобрать пробку в себя, и делаю резкий вдох, почувствовав жжение.

Он моментально отстраняется от меня и шлепает меня по бедру.

– Полегче, детка. Ты получишь только то, что я дам тебе, и тебе это понравится.

Он снова начинает продвигать пробку внутрь меня, и мои пальцы все сильнее теребят мой клитор. Я чувствую, как доказательство моего возбуждения стекает по моим пальцам, и я почти теряю ум от наслаждения, когда он наконец вводит всю пробку целиком в мой задний проход.

Та же рука, которая шлепала меня, теперь ласкает мою задницу, и я пытаюсь ближе придвинуться к Крейтону.

– Чертовски красива, – говорит он, и в этот момент я чувствую себя красавицей. Я чувствую…

Но все мысли улетучиваются из моей головы, когда волны оргазма начинают захлестывать меня. Кажется, я со стоном произношу его имя, но я в этом не уверена.

Я опускаю руку, готовая насладиться этим удовольствием, пока оно не начало стихать, но у Крейтона другие планы. Его пальцы сменяют мои, и он начинает массировать мой клитор, доводя меня до второго оргазма.

– Бог мой! – шепчу я, крепко зажмуривая глаза.

Рука, на которую я опираюсь, внезапно начинает дрожать, а потом мой локоть подламывается.

Крейтон подхватывает меня прежде, чем я падаю лицом вниз на кровать. Он снова ставит меня на колени и прижимает мою задницу к себе. Его пальцы перестают ласкать мой клитор, и тут я чувствую давление его члена.

– Я собираюсь отложить свое намерение трахать тебя в ротик. Сейчас я хочу оказаться внутри тебя.

Он резким движением входит в меня.

Из-за пробки в заднице его член кажется мне вдвое большим, чем обычно, и от этого ощущения я испытываю неземное наслаждение.

– Крейтон!

Еще один оргазм сотрясает меня, но он не замедляет темпа. Он прижимает меня к себе, обхватив меня рукой под грудями, и резкими рывками движется взад-вперед.

Я чувствую его дыхание, когда он начинает шептать мне на ухо:

– Еще один раз. Я не остановлюсь, пока твоя идеальная дырочка не начнет сжимать мой член еще один раз.

Он проводит губами по моему плечу, а потом начинает покусывать его.

Я не знаю, его слова ли тому причиной, его зубы или мои собственные пальцы, которые поглаживают мой клитор, но в этот момент я взрываюсь.

Глава 10

Крейтон

Предполагается, что иметь жену удобно. И когда я утром проснулся с членом во рту у жены, это было невероятно, чертовски удобно.

Но сейчас? Сейчас я начинаю осознавать, что нет ничего удобного в том, чтобы быть женатым на Холли Викман Карас, и все же ничто не может оторвать меня от нее. Даже тот факт, что мой дядя мутит воду на Уолл-стрит. Если когда я и должен быть на вершине, показывая всему миру, что компания, которую я создал из ничего, является центром моей вселенной, так это теперь.

Но я сейчас не за своим столом. Я в Далласе, все еще живу в мире Холли и пытаюсь понять, как одна в недалеком прошлом невинная деревенская девчушка заняла это центральное место.

Все в ней сбивает меня с толку, и я не готов говорить об этом. Так что вместо этого я сосредоточиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас, а эти сложные чертовы штучки под названием «эмоции» я оставлю на потом.

Эта женщина настоящая рабочая лошадь – и я говорю это в самом похвальном смысле. Она ни в коей мере не статусная жена. Как только этим утром мы сели в самолет, она надела наушники и достала блокнот. И мы еще не взлетели, а она уже что-то писала в нем. Она отказалась от завтрака, даже не поднимая голову, пока мы не приземлились и я не встал со своего кресла и не протянул ей руку. Я никогда не имел дела с творческими людьми. Все мои знакомые вращались в тех же кругах, что и я, так что этот опыт был очень познавательным.

По дороге из аэропорта мне практически пришлось насильно впихивать ей в рот еду, поскольку казалось, что она вполне довольна тем, чтобы сидеть, качая головой, тихо напевая и записывая что-то в свой блокнот. Она не прекращала писать, пока мы не остановились около здания радиостанции, где она выпорхнула из машины, и мне пришлось бежать, чтобы успеть за ней.

После интервью на радио, раздачи автографов и ответов на разные вопросы Холли снова пошла к машине. Я начал чувствовать себя ее шофером, когда она снова надела наушники и сказала:

– Мы теперь поедем на стадион, верно?

Она даже не стала дожидаться ответа, а взяла в руки карандаш и снова начала что-то записывать в блокнот.

Я никак не мог привлечь ее внимания, пока мы не приехали к месту проведения концерта. Если быть честным, ее внимание привлек не я, а огромный новый шикарный автобус, который доставили по моему распоряжению. Но и он не вызвал у нее интереса, пока она не начала обходить его, а я не схватил ее за руку.

– Это твой.

Она уставилась на сверкающий серебристо-черный автобус, потом несколько раз моргнула.

– Нет, черт возьми.

Я улыбнулся, услышав ее откровенный ответ.

– Да, черт возьми.

Моим намерениям отметить покупку автобуса должным образом не суждено было воплотиться в жизнь, потому что члены ее группы уже вышли из другого автобуса, и она погрузилась с головой в свои дела. Мне было интересно посмотреть, как они репетируют, но важный звонок заставил меня снова сесть в автобус Холли и открыть ноутбук. Я остался в одиночестве. А я еще думал, что наш брак – чертовски удобная вещь.

К тому моменту, когда я завершил свои дела, Холли так и не вернулась. На часах было уже почти шесть.

Дерьмо.

Я что, все пропустил?

Черт.

Я поспешно закрываю ноутбук и выхожу из автобуса, показывая пропуск, который обронил какой-то костлявый парень часа три назад. Что-то вроде охранной грамоты, дающей право доступа ко всем помещениям. По крайней мере, сегодня вечером мне не придется пытаться подкупить какого-нибудь охранника, чтобы пройти за кулисы. Это уже хоть что-то.

Я нахожу какую-то девушку, по виду которой ясно, что она не понимает, что, черт возьми, здесь происходит, и после того, как ее глаза чуть не вылезли из орбит, когда до нее дошло, кто я такой, она указывает мне дорогу к гримерной Холли.

На мой стук раздается простой ответ:

– Войдите.

И я широко распахиваю дверь.

Вокруг Холли суетятся три человека – мужчина, накладывающий на ее лицо макияж с помощью кисти и маленьких губок, еще один мужчина, который занимается ее волосами, и женщина, обрабатывающая роликом для чистки одежды ее сценический костюм, висящий на крючке, вбитом в стену. Они суетятся, прищелкивают языками и творят бог весть что.

Они не прекращают своих занятий, когда я вхожу в комнату, так что я нахожу стул в углу и устраиваюсь на нем, чтобы проверить электронную почту, которая непрерывно приходит ко мне на телефон. Какие-то люди постоянно заходят в комнату, обмениваясь последними новостями, и я не могу расслышать их со своего места. Я нахожусь в своем маленьком мире, который располагается на задворках мира Холли, пока Холли не встает и не начинает расстегивать пуговицы на своей клетчатой рубашке.

Я встаю, спокойно пересекаю комнату и останавливаюсь рядом с ней.

– Одну минуту, пожалуйста, – говорю я. Снова спокойно. А потом я веду ее в угол комнаты за ширму.

Ее брови нахмурены в недоумении.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Что ты, по-твоему, делаешь, черт возьми? – рычу я, стиснув зубы.

– Переодеваюсь.

Она произносит это медленно и членораздельно, словно я тупица.

– Нет, ты не будешь переодеваться в комнате, где кишмя кишит народ.

Я жестом указываю на дверь, которая даже сейчас все еще непрерывно открывается и закрывается, и этот трафик может дать фору любому чертову шоссе.

Отбросив завитые локоны с лица, Холли отмахивается от моего возражения и кладет ладонь мне на грудь в попытке заставить меня посторониться, чтобы она могла выйти из-за ширмы.

Когда я не трогаюсь с места, она говорит:

– Крейтон, все в этой комнате видели меня почти голой сотни раз.

Сумасшедшая мысль приходит мне в голову, но я прогоняю ее. Я не должен размышлять над тем, имеется ли в какой-нибудь из моих компаний технология, вызывающая потерю памяти у людей. Если бы она была какой-нибудь другой женщиной, меня бы не беспокоило, даже если бы весь мир видел ее голой.

Но эта женщина? Меня это беспокоит. Очень беспокоит. Почему? Неважно. Факт остается фактом – она моя чертова жена.

Пещерный человек не размышлял над тем, почему испытывает непреодолимую потребность затащить свою женщину в свою пещеру, где другие пещерные придурки не смогут видеть ее совершенного тела. Это просто физиологическая реакция, которой насчитывается много тысячелетий. И я не могу ею управлять. И при этой мысли мне легче смириться с моим инстинктом собственника.

– Мне наплевать, даже если все люди на этом чертовом стадионе раньше видели твой оголенный зад. Но теперь ты миссис Крейтон Карас. И правила изменились.

При слове «правила» она краснеет, и мне интересно, не думает ли она о прошлой ночи, когда я спросил ее, помнит ли она правило о том, что управлять всем буду я.

Но, оказывается, я ошибаюсь.

Она отводит руку назад, а потом лупит меня кулаком в живот. Застигнутый врасплох, я делаю шаг назад, натыкаюсь на ширму, и она сдвигается.

– Что, черт возьми, ты делаешь, Холли?

– Ты такой придурок! – шипит она, и разговор в комнате стихает.

Я высовываю голову из-за ширмы и объявляю:

– Всем выйти.

Женщина сердито смотрит на меня, словно собираясь возразить, но потом лишь говорит:

– У вас десять минут. А потом ей нужно переодеться. Нам нужно выйти и поприветствовать зрителей.

Учитывая, что и в лучшие дни мне не нравится, когда мне указывают, что делать, ее заявление не располагает меня к ней. Но поскольку я не управляю сегодняшней ситуацией – еще одно обстоятельство, которое бесит меня, – я киваю, и комната пустеет.

Холли выходит из-за ширмы и начинает раздеваться и орать в одно и то же время. Я иду за ней, но сохраняю дистанцию.

– Если ты еще раз таким тоном назовешь меня миссис Крейтон Карас, я напишу песню о безмозглом кастрате, чтобы увековечить память о твоих яйцах, которые я оторву.

Я вытягиваю руки перед собой, но одна рука тут же опускается и инстинктивно прикрывает мои гениталии. Она бросает рубашку на стул и стягивает с себя джинсы.

Я слишком увлечен разглядыванием ее идеальной задницы, чтобы сформулировать достойный ответ. Иногда в том, что я мужчина, есть свои отрицательные стороны, но я отказываюсь признавать, что сейчас именно такой случай. Но, как выходит, мне нет необходимости что-либо говорить, потому что Холли еще не закончила свой монолог.

– Я думала, что, может быть, только может быть, после того, как я объяснила тебе ситуацию, ты все понял. Но это не так. Ты ничего не понял. Я уже один раз ушла от тебя, и если ты не захочешь остаться брошенным, когда я укачу на этом роскошном автобусе, который по твоему распоряжению доставили сегодня, нам нужно кое-что прояснить.

Я прищуриваюсь, и мой голос звучит угрожающе.

– Продолжай. Я буду рад узнать, что именно мы должны прояснить.

Но ее глаза сверкают не менее воинственно.

– Мы сможем наладить нашу жизнь только в том случае, если ты поймешь, что для меня моя карьера так же важна, как для тебя твоя. Я, возможно, не ворочаю миллиардами, но все это, – она обводит комнату рукой, – моя мечта. Я отказалась от всего, чтобы получить этот шанс, и я не собираюсь терять его.

Она говорит так, словно я не слышал ни одного слова из того, что она говорила прошлым вечером в номере отеля.

– Ты же не думаешь, что я сижу в этой сраной комнате, пытаясь вести свои дела с помощью телефона, если бы я не считал важным то, чего тебе так хочется? Я никогда лишнего шага не делал ради женщины, с которой проводил время. Все мои женщины были тщательно подобраны так, чтобы они вписывались в мою жизнь, и мне с ними было бы удобно. Все, кроме тебя.

Я делаю паузу и пальцем приподнимаю ее подбородок, чтобы посмотреть ей прямо в глаза.

– С тобой мне решительно неудобно. И все же я здесь. Потому что я хочу быть с тобой на любых условиях и думаю, что я сделал это чертовски ясным для тебя.

Мускул на ее подбородке дрожит, и она шепчет:

– Я не хочу быть все время на втором плане.

– Ты не на втором плане. Господи Иисусе, Холли! Когда ты так смотришь на меня, все мои мысли сосредоточены только на тебе.

Я отпускаю ее подбородок, и она прислоняется ко мне, а напряженное выражение покидает ее лицо. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но ее воинственность еще не улетучилась.

– Значит, ты готов согласиться с тем, что я буду переодеваться в моей собственной гримерной?

От ее дерзости во мне снова просыпается пещерный человек.

– Ни за что. Ты моя жена, так что я единственный человек, который будет лицезреть твою роскошную задницу или эти соблазнительные сиськи. – Я на секунду задумываюсь. – Ну, может, еще дипломированный врач.

– Мои стилисты будут видеть меня в нижнем белье. Это не обсуждается.

Я наклоняю голову и говорю ей прямо в ухо:

– Если твоими стилистами будут дамочки или геи, я не возражаю. В противном случае у тебя возникнет проблема. – Я зубами прикусываю ее ухо. – И этой проблемой станет твоя задница, которая будет такой красной, что ты неделю не сможешь сидеть.

Я ожидаю, что она снова взовьется, но она лишь шепчет:

– Если ты решил, что это меня испугает, ты ошибся.

Мой член моментально твердеет, и я открываю было рот, чтобы ответить, но Холли лишь улыбается дерзкой улыбкой сексуальной сучки и выскальзывает и моих объятий.

– Я еще не закончил с тобой, женщина, – говорю я, шагая следом за ней по комнате.

Она хватает платье, висящее на вешалке, расстегивает молнию на спине и надевает его.

– Приятно слышать, но у меня жесткий график. У меня сейчас нет времени на то, чтобы остановиться и заняться чем-либо другим.

Она поворачивается ко мне спиной.

– Ты можешь застегнуть молнию?

– Нет.

Я подхожу к двери и запираю ее.

– Сними это платье.

Глава 11

Крейтон

Холли резко оборачивается, придерживая платье на груди.

– Ты с ума сошел? Мне нужно подготовиться к выступлению.

– У нас еще осталось несколько минут из тех десяти, что нам дали. Что за мужчина я был бы, если бы упустил такую возможность?

Она не шевелится, и я подхожу ближе к ней.

– Сними платье, Холли.

Мне чертовски нравится видеть, как она покрывается гусиной кожей и начинает дрожать. О, да! Она моя порочная девочка.

Она открывает рот, чтобы ответить.

– Единственное слово, которое я хочу услышать из этого прелестного ротика, – слово «да».

Холли выпускает платье из рук, и оно сползает на пол. Я помогаю ей избавиться от него и вешаю его на спинку стула. А потом уже другим взглядом обвожу комнату и останавливаюсь на туалетном столике.

– Возможно, мне нельзя портить твой макияж или прическу, но я собираюсь смотреть в твои прелестные глаза, когда буду трахать тебя.

Холли делает глубокий вдох, и ее грудь вздымается. Она подходит к туалетному столику и останавливается, словно ожидая моей инструкции.

Чертовски совершенна.

– Упрись руками в стол.

Она подчиняется, и ее огромные карие глаза смотрят на меня в зеркало.

– Раздвинь ноги.

Одна голая нога перемещается на несколько дюймов вправо.

– Сильнее.

Ее вторая нога смещается на несколько дюймов влево. Я встаю между ее ног, нажимая рукой на ее поясницу, и с силой раздвигаю ее ноги.

На ней все еще надеты крохотные стринги, и я, не колеблясь, срываю их. И все это время мы продолжаем смотреть друг другу в глаза. Я расстегиваю молнию на джинсах и высвобождаю свой член. Он уже каменный и умирает от желания оказаться внутри нее.

Я держу член в руке и говорю:

– Не шуми, иначе я буду вынужден засунуть тебе в рот кляп. Поняла?

Я не ношу в кармане джинсов кляп, но уверен, что смогу найти ему достойную замену.

– Я могу не шуметь, – шепчет она.

– Уверена?

– Да. Пожалуйста. Ты мне нужен.

В зеркале отражается моя довольная улыбка, и я смотрю прямо ей в глаза.

– Держись, детка, и не шуми. Потому что я намерен сделать все, что смогу, чтобы ты захотела выкрикнуть мое имя.

Я направляю рукой свой член и вонзаюсь в ее влажное лоно. Наши стоны эхом разносятся по комнате, но мы тут же стараемся сдержать новые. Держа Холли обеими руками, я снова и снова вонзаюсь в самую тугую, самую сладкую дырочку изо всех, которые я имел удовольствие трахать.

И это все мое. Мое. Я даже не осознаю, что произношу это слово вслух, пока не вижу в зеркале, как сверкают глаза Холли, а ее губы беззвучно шепчут: «Твое».

Желая свести ее с ума от наслаждения, я ускоряю свои движения. Я нащупываю пальцами ее клитор, и мне не нужно много времени для того, чтобы довести ее до молчаливого оргазма. Я кончаю следом за ней, и меня бесит, что я не могу выкрикнуть ее имя, когда выстреливаю в нее своей спермой.

Когда я отстраняюсь от нее, она бессильно опирается на столик. Я вытираю сперму, вытекающую из нее, ее разорванными стрингами. И снова встречаюсь с ней глазами в зеркале. Ее глаза горят лихорадочным огнем, и мне хочется развернуть ее лицом к себе и снова трахнуть, но она говорит:

– Мне никогда прежде не хотелось пропустить приветствие. Никогда. Но сейчас… черт. Я не могу этого сделать.

– Все в порядке. У тебя есть еще белье? – Она качает головой, и у меня вырывается ругательство. – И ты думаешь, что выйдешь и предстанешь перед всеми этими людьми в одном лишь платье? Ни за что. Ни в коем случае, черт возьми.

Она смеется низким, хрипловатым смехом, и при этом звуке мой член опять каменеет.

– Ты же знаешь, что я трахаюсь только с тобой, верно? И у меня есть утягивающие трусики, которые я могу надеть под платье. Не так сексуально, но очень надежно.

Я собираюсь ответить ей, но мои слова прерывает стук в дверь. Бросая стринги в мусорную корзину, я подхожу к двери, пока Холли достает из сумки утягивающие трусики.

Женщина, которая была с Холли, совершенно сбита с толку тем, что дверь была заперта. И она еще сильнее теряется, когда я отказываюсь впустить ее в комнату.

– Дайте нам еще одну минуту.

Женщина ощетинивается.

– Холли опоздает, если не поторопится.

– Две чертовых минуты. И это не просьба, а утверждение.

– Хорошо. Но поспешите.

Я закрываю дверь перед ее носом, с трудом сдерживая желание резко хлопнуть ею. Мне не нравится эта женщина. Совсем. Мне приходится напоминать себе, что она просто выполняет свою работу, которая заключается в том, чтобы помогать Холли. И ради этого я не сделаю все зависящее от меня, чтобы ее задницу выставили за дверь.

Я снова поворачиваюсь, и Холли стоит спиной ко мне, чтобы я мог застегнуть ее молнию. Я медленно застегиваю ее, любуясь нежной кожей, к которой лишь пару минут назад прикасался руками. Холли поправляет платье, а потом нагибается за своими сапогами. Она натягивает их и поворачивается ко мне с застенчивой улыбкой на ярких красных губах.

Ее застенчивость неуместна, учитывая, чем мы только что занимались.

– Как я выгляжу?

Я оглядываю ее с головы до пят. Темные волосы, волнами падающие ей на спину. Сверкающие карие глаза с густыми черными ресницами. Блестящие розовые губы, которые так сладко обхватывают мой член. Стройные ноги, между которыми мне хочется зарыться лицом. И крохотное серебряное платье, едва прикрывающее ее округлые формы, способные остановить движение на трассе. Бирюзовые ковбойские сапоги с серебряными крылышками, вышитыми на них. Я бы позволил этим сапогам ступать по моему телу.

Боже, эта женщина не похожа ни на кого. Она полна противоречий. Невинный сексуальный котенок. Скромная искусительница. Все мои фантазии сосредоточены в одной женщине, к которой прикасаться опаснее, чем к динамиту.

– Ты выглядишь чертовски красивой. Если бы я не переживал за твою карьеру, я похитил бы тебя и утащил в какой-нибудь гарем в пустыне, где мужчины все еще владеют женщинами, как собственностью. – Я качаю головой. – Тебе лучше убраться побыстрее из этой комнаты, прежде чем я не остановлю тебя.

Ее глаза, все еще блестящие после оргазма, несколько раз моргают. Она судорожно сглатывает и направляется к двери.

Я выхожу следом за ней в коридор и у серой стены вижу троих охранников размером с Альпы. Они с подозрением смотрят на меня, и я отвечаю им тем же. Мне не нравится, что ее охраняют люди, которым плачу не я. Это необходимо исправить. Холли слишком драгоценна, чтобы рисковать ею.

Как выяснилось, у меня есть более веские причины для озабоченности, потому что они здесь не для того, чтобы охранять ее. Они стеной окружают Буна Трэшера.

По коридору тащат двух женщин, которые визжат:

– Бун! Мы любим тебя!

Трэшер держит в одной руке красный кружевной бюстгальтер, а в другой – черные стринги. Он бросает их одному из охранников. Тот, кажется, не слишком доволен тем, что ему всучили белье, только что прикрывавшее чьи-то сиськи и задницу.

– Сделай… то, что ты обычно делаешь с этим дерьмом, – ворчит Трэшер.

Его кривая ухмылка превращается в ослепительную улыбку, когда он замечает Холли.

– Эй, сладенькая! Готова зажигать зал? Я рад, что вы не разбились по дороге сюда, потому что я знаю, что вы летели на самолете.

Он приближается к ней и обнимает ее.

Даже зная, что он состоит в отношениях с местной старлеткой, я с трудом сдерживаю желание переломать его чертовы руки. Я не шутил, когда говорил, что хочу похитить ее и держать все время при себе.

Когда я делаю шаг к ней, охранники подозрительно смотрят на меня и на болтающийся у меня на груди пропуск. Холли высвобождается из объятий Трэшера и заправляет длинную прядь волос за ухо.

Трэшер наконец замечает меня и ухмыляется. Выражение моего лица, наверное, куда более воинственное и собственническое, потому что он говорит:

– Не собираюсь красть у тебя твою новоявленную женушку, приятель. Спасибо, что не врезал мне по горлу. Мне нужны голосовые связки для моего выступления.

Он протягивает мне руку, и я пожимаю ее, стараясь не сильно сжимать его пальцы. Наверное, они нужны ему, чтобы играть на чертовом банджо.

– Трэшер.

– Карас. Ты хорошо заботишься об этой девочке?

Холли тут же вмешивается:

– Ты видел мой новый автобус? Думаю, он даже круче твоего.

Трэшер несколько раз кивает:

– Да. Ты заткнула за пояс нас всех. Но это неважно. Мне нравится видеть, что ты не жалеешь денег для этой девочки. Она стоит этого. Хорошая девочка. – Выражение его лица становится серьезным. – Только имей в виду – она не из тех девушек, которых можно купить.

Холли кладет ладонь мне на руку, игриво хлопает ресницами, и ее акцент становится более ярко выраженным:

– Крейтон никогда не подумает, что я из тех девушек, которых можно купить. Он слишком бережет свое имущество, чтобы рисковать. – Она склоняет голову набок с лукавым выражением на лице. – Хотя, возможно, он его застраховал. Этот парень очень гордится своим сокровищем.

Охранники Трэшера хмыкают, и я готов поклясться, что сам он смотрит на мой член. Но я лишь качаю головой в ответ на дерзкую выходку Холли. Я не привык, чтобы меня дразнили, но с ней я не возражаю против этого.

Трэшер вскидывает голову и смотрит на меня.

– Это неплохая идея. Мой член, без сомнения, стоит столько золота, сколько он весит. Чертовски много золота.

Теперь я знаю, что у этого типа огромный член.

Женщина, которая ранее была с Холли, вмешивается в наш разговор:

– Прости нас, Бун, нам нужно проводить Холли на приветствие. Ее поклонники ждут ее.

– Мы не можем заставлять их ждать. Иди, зажги их, девочка. Встретимся позже на сцене, когда будем исполнять нашу песню.

– Непременно.

Трэшер уходит от нас по коридору. Один охранник идет впереди него, а второй – позади.

– А где твоя охрана? – спрашиваю я у Холли, когда мы идем вслед за женщиной.

– У меня нет личной охраны. Один из парней Буна обычно присматривает за мной во время приветствия, на случай, если там не появится местная охрана. Если мне нужно пройти сквозь толпу, меня тоже прикрывает один из его парней, а если не может – помогает местная охрана.

Я стискиваю зубы.

– Завтра мы все изменим. У тебя будет охрана, которая, если меня не будет рядом, всегда будет при тебе, на площадке или в общественных местах.

– На самом деле в этом нет необходимости.

Мы останавливаемся у двери в комнату, где, как я полагаю, проходит встреча с поклонниками, и я приподнимаю ее лицо за подбородок.

– В этом есть необходимость. И не только из-за твоей карьеры, но и из-за меня. Ты можешь послужить мишенью, а я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я не уверен, но, по-моему, в ее глазах я читаю изумление.

– Холли, пойдем! – кричит женщина из глубины комнаты. Она решительно действует мне на нервы.

– Поговорим об этом после концерта, – отвечает Холли, прежде чем войти в комнату.

Я вхожу в комнату следом за ней, готовый провести следующий час, стоя в углу, пока почти сотня поклонников ждет своей очереди, чтобы сфотографироваться с Холли и взять у нее автограф. Меня удивляют люди, стоящие в очереди. Тут не только прыгающие и кричащие девочки-подростки и их мамаши. Тут и молодые парни, старающиеся прижаться к ней, и старики, обнимающие ее слишком крепко. Мне хочется напоить женщин транквилизаторами и оторвать мужчинам руки и члены.

Спустя примерно пятнадцать минут какой-то парень, одетый в черные обтягивающие джинсы, которые слишком подчеркивают его член, черные ковбойские сапоги и черную рубашку, расшитую белыми лошадьми, останавливается прямо напротив меня и протягивает мне бутылку пива.

– Похоже, тебе это пиво не повредит.

Когда я с благодарностью принимаю пиво и пожимаю ему руку, он говорит:

– Я Чанс, менеджер Холли.

– Крейтон Карас.

– Я знаю, – говорит он с сильным акцентом. – Ты новоявленный муж Холли. По крайней мере, в настоящий момент.

Прищурившись, я смотрю в его самодовольные ореховые глаза.

– Это твоя догадка или об этом уже поговаривают?

– И то и другое, – отвечает он. – Я был рад, что она покончила с Джесси. Он ничем ей не помогал, и она все больше вязла в этих отношениях.

Я чувствую, в каком направлении идет наша беседа, и не уверен, что мне этого хочется, но, черт возьми, почему бы и нет? Я подношу бутылку к губам и делаю глоток.

– А я?

– Подожду с выводами, пока не увижу, что ты продержишься на наших гастролях дольше, чем один день. Этот образ жизни не для миллиардеров. Это тяжелая работа без передышки, и ты будешь чувствовать себя здесь лишним.

Учитывая, что я весь день следовал по пятам за Холли, как комнатная собачка, полагаю, я начинаю понимать, что он имеет в виду. Эта женщина работает как проклятая и, похоже, никогда не отдыхает. Неудивительно, что она сбежала из пентхауса при первой же угрозе своей карьере.

Большинство знакомых мне женщин бросилось бы изучать дизайнерский гардероб, который я для них заказал, но только не Холли. И учитывая то, как она провела утро, не отрываясь, записывая что-то в блокнот, не нужно быть гением, чтобы понять, что она пойдет на что угодно, чтобы иметь возможность работать над своими песнями – включая поиск ближайшей доступной гитары. Мне интересно, сколько песен она написала с момента нашей свадьбы и, более того, споет ли она когда-нибудь их мне.

Я решаю не отвечать на слова Чанса и вместо этого спрашиваю:

– Когда выходит ее следующий альбом?

Он, похоже, удивлен моим вопросом.

– Ранней весной. У нее будет небольшой перерыв после гастролей, а потом запись на студии в Нэшвилле. Завтра мы встречаемся с песенником, чтобы он помог нам с новыми песнями, которые, насколько я знаю, она написала. Ей не слишком удавалось сочинять, когда мы прежде ездили на гастроли. Она по большей части просто смотрела в пространство и жевала кончик своей ручки.

– Она писала без перерыва весь день, к тому же она писала еще и в Нью-Йорке, так что, полагаю, она взяла ситуацию под контроль.

Его брови взлетают вверх.

– Серьезно? Тогда, может быть, ты тоже на что-то годишься, Милли.

Милли? Что это, черт возьми?

Чанс замечает мое замешательство и делает большой глоток пива.

– Миллиардер. Милли. Я обычно даю людям прозвища. Это твое.

Я намереваюсь высказать все, что об этом думаю, и в этот момент слышу испуганный вскрик Холли. Мое внимание переключается на нее, и я пересекаю комнату раньше, чем осознаю, что делаю.

И вижу парня, который обхватил Холли за талию и впился губами в ее губы.

Нет. Этого. Не происходит.

Я отрываю парня от нее, и Холли отступает на шаг, пытаясь восстановить равновесие. Мой кулак уже в воздухе, и я с силой бью в лицо этого парня, а другой рукой наношу ему удар в солнечное сплетение. Он падает на пол, а вокруг нас собираются охранники. Я не обращаю внимания на фотовспышки.

Где, черт возьми, были охранники шестьдесят секунд назад?

Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что Холли уже стоит за одним из них – здоровенной горой мускулов. Очень своевременно, черт возьми. Охранник делает шаг в сторону, и я вижу ее бледное лицо и размазанную помаду.

Я снова разворачиваюсь, собираясь заняться парнем, но эта же гора мускулов уже тащит его к выходу. Везучий ублюдок. В противном случае ему пришлось бы провести ночь в больнице.

Чанс начинает было выпроваживать собравшихся из комнаты, но Холли останавливает его:

– Нет. Все в порядке. Я в порядке. Я могу закончить приветствие. Они долго ждали.

Я подхожу ближе к ней и обнимаю ладонями ее лицо, большими пальцами стирая остатки помады с ее губ и щеки.

– Ты не обязана этого делать.

– Они мои поклонники. Они – единственная причина, почему я здесь. И они будут оставаться единственной причиной, почему я выбрала эту карьеру. Ничего страшного не произошло. Это не в первый раз, когда какой-то парень решает, что ему хочется поцеловать меня.

Мой мозг взрывается.

– Та охрана, о которой я говорил? Тебя будут сопровождать два телохранителя все то время, которое ты будешь проводить на концертах. Это дерьмо больше никогда не случится.

– Это необязательно, – протестует она.

Я наклоняюсь к ней и тихо говорю:

– Нет, обязательно. И если ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас зацеловал тебя до смерти, чтобы стереть вкус этого придурка с твоих губ, скажи это прямо сейчас.

– Но поклонники…

– Пусть смотрят. Ты моя. И мне наплевать, кто это видит.

Она приоткрывает рот, но не протестует.

Я воспринимаю это как зеленый свет и прижимаюсь губами к ее губам. Но я не впиваюсь в них, как делал тот ублюдок. Я целую ее мягко. Нежно. Мягче и нежнее, чем целовал ее прежде. И в этот момент я удивляюсь тому, почему раньше не уделял больше времени тому, чтобы насладиться ее вкусом.

Ее губы приоткрываются, и мой язык проникает внутрь и начинает гладить и ласкать ее язык. А потом я медленно поднимаю голову. Она открывает свои карие глаза, и в них светятся нежность и тепло.

Она нервно сглатывает, когда я отстраняюсь от нее.

– Спасибо. Я не осознавала, насколько мне это было нужно.

– Я тоже не осознавал, насколько это было нужно мне.

Я опускаю руки и делаю шаг назад.

– Мне лучше отпустить тебя к твоим поклонникам.

Надоедливая женщина, опекающая Холли, подходит к ней с бутылкой воды, зеркалом и помадой.

– Попей, а потом мы приведем тебя в порядок. Но нам нужно спешить. Мы уже выбиваемся из графика.

Холли продолжает смотреть мне в глаза, но берет бутылку с водой и с неохотой делает глоток. А я поворачиваюсь и возвращаюсь в свой угол.

Чанс уже распорядился, чтобы убрали разбитую бутылку пива, которую я уронил, когда бросился к ублюдку, целовавшему Холли. Когда я возвращаюсь в угол, он уже протягивает мне еще одно пиво. Я хватаю его и делаю большой глоток, а он похлопывает меня по плечу.

– Ты, возможно, сгодишься, Милли. Возможно, сгодишься.

Глава 12

Холли

Жар, идущий от софитов.

Ритмичные звуки бас-гитары и барабанов.

Толпа, поющая мой первый сингл.

Я сдерживаю слезы, держа в руке микрофон и опустошая легкие на последней ноте. Софиты гаснут, и на мгновение воцаряется тишина, а потом толпа взрывается. Я закрываю глаза и закусываю губу, беззвучно смеясь.

Вот оно.

Вот то, ради чего я живу. Ради этого можно вытерпеть все. Это чувство – одна из причин, почему я вошла в тот номер в отеле и спустя всего несколько часов вышла замуж за совершенного незнакомца. Потому что я не могла представить себе жизни без этого чувства.

Я откидываю голову и смотрю в темноту, а рабочие сцены поспешно убирают оборудование. Я глубоко вздыхаю, и мои мысли моментально переключаются на мужчину, ждущего меня за кулисами.

Я все время чувствовала на себе его взгляд. До сегодняшнего вечера, возможно, я беспокоилась о том, что Крейтон проведет весь концерт, наблюдая за мной и оценивая меня, но его поведение в комнате для приветствий все изменило. Меня поразило не только то, что он набросился на пьяного подонка, который решил, что ему хочется поцеловаться. Меня удивил поцелуй Крейтона после этого. Я ожидала от него поведения пещерного человека или чертова собственника, но то, что произошло, было совсем другим.

Он уже меняется, а я все еще не успела привыкнуть к тому Крейтону, которым он был в самом начале. Весь день он был таким, каким я не ожидала его увидеть. Сегодня он ни на секунду не пытался поставить во главу угла себя или свой бизнес. Он был рядом со мной и поддерживал меня.

Не жди, что это продлится долго, Холли. Сейчас ему все это внове. Но очень скоро эти отношения ему надоедят.

Он тридцатитрехлетний миллиардер; как он может довольствоваться тем, чтобы повсюду следовать за мной? У него целая империя, которой он должен управлять, и я не могу представить себе, как он будет делать это из автобуса. Но в душе мне хочется, чтобы эти наши гастроли продолжились подольше, чтобы я могла испытать его.

А потом живущий во мне циник – или реалист? – начинает мучить меня более насущными и тревожными мыслями.

Что, если ему не понравилось мое выступление? Что, если лучшее, что есть во мне, недостаточно хорошо для него? Тогда что я смогу ему предложить?

Эти сомнения прогоняют прочь мое воодушевление, ведь что еще я могла ему предложить? Мое смазливое личико и мою, по-видимому, волшебную вагину? Неужели он хочет только видеть меня с раздвинутыми ногами, но не хочет слышать?

Эти вопросы мелькают у меня в голове, и мой пульс учащается, пока наконец стук моего сердца не заглушает все звуки. Но, по крайней мере, он прогоняет звук маминого голоса, говорящего мне, что я никогда не стану никем иным, кроме как девочкой из трейлера, и неважно, на скольких сценах мне доведется выступать.

Один из рабочих случайно задевает мое плечо, и я возвращаюсь к реальности.

– Простите!

– Все нормально. Я помешала вам.

Я восстанавливаю равновесие и иду к краю сцены, стараясь укрепить готовые рухнуть стены моей уверенности и самоуважения.

Тысячи поклонников выкрикивают мое имя. Поют. Требуют продолжения. Что значит мнение одного мужчины по сравнению со всем этим? Но он не просто какой-то мужчина. Он мой муж.

Господи Иисусе! Зачем я сделала это? Я думала, что смогу выйти за него замуж и остаться равнодушной, но я уже позволяю мысли о его неодобрении разрушить ту малую толику уверенности в себе, которую я смогла с таким трудом себе внушить.

С Джесси мне не приходилось переживать из-за этого. Но я предпочла променять фальшивого бойфренда-гея на вполне настоящего мужа, который был мне явно не по зубам.

Я бросаю взгляд за кулисы и вижу Крейтона, облокотившегося о колонку. Все женщины поблизости глазеют на него, и я их не виню. Его руки скрещены на груди, и золотистый загар резко контрастирует с дорогой белой рубашкой. Темные волоски покрывают его мускулистые руки. И даже в джинсах, хотя я все еще поражена тем, что он их носит, он умудряется выглядеть до нелепости богатым плейбоем.

Его глаза неотрывно смотрят на меня, пока я обхожу рабочих, провода, колонки и инструменты, убеждая себя, что у меня нет причин испытывать комплекс неполноценности рядом с этим мужчиной. Но я сама не верю в это. Я ведь все еще в самом начале пути.

Мне отчаянно хочется узнать, что он думает о моем выступлении. Этот вопрос просто рвется из меня. Мне приходится сжать зубы, чтобы не выпалить его. Я не стану спрашивать. В моем мире это означает, что ты просто напрашиваешься на критику. Но несмотря на мою решимость, этот вопрос вырывается у меня, как только я подхожу к Крейтону.

Я улыбаюсь той улыбкой, которой улыбаюсь перед камерами в тот момент, когда мне хочется оказаться совсем в другом месте.

– Итак, что ты думаешь?

Он опускает руки и отталкивает колонку от себя. Мое сердце бешено колотится в груди, когда он приоткрывает рот, а потом снова закрывает его и молчит. Он делает шаг ко мне, хмуря брови.

Я обхватываю себя руками, готовясь к словесному избиению.

– Я видел твое вступление прошлым вечером.

Это заявление вызывает у меня шок.

– В Сан-Антонио? Я думала, что ты ждал меня снаружи, чтобы за волосы утащить домой.

– Нет. Я смотрел весь чертов концерт, и ты сумасшедшая, если не понимаешь, что ты должна стать звездой этих представлений.

Мне кажется, что мое сердце остановилось… а потом снова гулко забилось.

– Что? – шепчу я.

– Ты слишком хороша, чтобы выступать на разогреве. Я ни черта не знаю о музыкальной индустрии, и я никогда не думал, что мне понравится музыка кантри, но твоя музыка мне нравится. У тебя тот голос, который берет мужчину за горло и не отпускает до тех пор, пока не умолкнет последняя нота.

Лишившись дара речи, я лишь нервно сглатываю. Крейтон протягивает руку и берет меня за плечо, чтобы помочь мне сохранить равновесие.

Я все еще не могу оправиться от его признания, когда он спрашивает:

– Куда теперь?

– Ну, на некоторое время вернемся в гримерную, а потом за мной придут и отведут меня на сцену, где мы с Буном будем исполнять песню «Та девчонка».

Его рука скользит по моему плечу вниз, и он переплетает свои пальцы с моими. Я позволяю ему увести меня в коридор по направлению к моей гримерной. Проходя мимо гримерной Буна, мы слышим, как он распевается.

Люди пытаются заговорить со мной, но я их не слышу. Я просто иду вслед за Крейтоном, уставившись на белую рубашку, обтягивающую его плечи, а его слова все еще звучат у меня в ушах.

«Твоя музыка мне нравится… У тебя тот голос, который берет мужчину за горло и не отпускает до тех пор, пока не умолкнет последняя нота…»

Вы можете подумать, что этот комплимент прогнал неуверенность, которая терзала меня, но на самом деле он высветил гораздо большую проблему.

Я боюсь, что могу влюбиться в своего мужа.

Глава 13

Холли

– Не останавливайся. Пожалуйста. Не останавливайся.

Мой стон сделал бы честь любой порнозвезде.

Крейтон обжигает дыханием мой клитор, и пальцы его руки впиваются в мое бедро.

Мне даже хочется, чтобы у меня остались синяки, как доказательство того, что он трогал меня в этом месте. Мне нужно какое-то подтверждение тому, что его потрясающее мастерство реально. Правда. Он заслуживает самой высокой награды какой-нибудь женской секс-академии за свои таланты в этой области.

Я приподнимаю бедра ему навстречу, отчаянно желая большего, чтобы достичь оргазма. И получаю болезненный шлепок по бедру.

– Не шевелись, не то я не дам тебе кончить.

– Господи, пожалуйста, – выдыхаю я.

Он поднимает голову, и я всхлипываю оттого, что он перестал стимулировать меня.

– Ты сделаешь то, что я тебе позволю. И когда позволю.

– Я уже умоляю тебя. Чего еще ты хочешь от меня? Просто дай мне кончить!

Я распахиваю глаза, когда его гортанный смех разносится по моему новенькому автобусу. Но мне не до того, каким сверкающим, навороченным, новым и ошеломляющим оказался этот автобус. Я хочу лишь одного – кончить.

– Командирша. Похоже, тебе нравится, что я никак не могу насытиться твоей п…денкой.

Я знаю, что мне следовало бы возмутиться и сказать ему, что мне не нравится это слово. Это слово, которое начинается на букву «п». Но мой мозг не в силах управлять приливом влаги, вытекающей из лона.

Он замечает это. Два пальца начинают массировать мою точку Джи.

– Черт, детка, ты такая влажная.

– Скажи это еще раз.

– Ты такая…

– Нет. То, что ты сказал перед этим.

Я едва выговариваю это, но мне все равно. Я просто хочу слышать его грязные слова и наслаждаться действиями его потрясающего языка.

– Что я никак не могу насытиться твоей п…денкой?

Мои внутренние мускулы сокращаются, и он стонет. Мне хочется, чтобы у меня была возможность погладить его член, но я полулежу на черном кожаном диване, а он стоит на коленях передо мной.

И одной лишь мысли о том, что я каким-то образом поставила на колени этого мужчину, достаточно, чтобы я оказалась на грани оргазма.

– Я кончаю.

Крейтон снова поднимает голову.

– Нет, не кончаешь. Потому что я еще не закончил есть твою дырочку.

– Но…

– Ты будешь ждать моего позволения.

Крейтон приникает губами к моей дырочке и слизывает мои соки, прежде чем начать покусывать и дразнить мой клитор. Я впиваюсь пальцами в новенькую кожу дивана, не заботясь о том, что могу оставить на ней следы, потому что внезапно мне не хочется разочаровать его, кончив до того, как он разрешит мне сделать это. Но градус удовольствия все растет, и я уже на грани потери самоконтроля.

Я хочу снова взмолиться, но Крейтон говорит первым, касаясь губами моего клитора:

– Кончай. Сейчас. Изо всех сил.

Я закрываю глаза и взрываюсь изнутри, теряя контроль над собой. Запустив пальцы в его волосы, я выкрикиваю его имя.

Я утопаю в волнах наслаждения, а он продолжает дразнить меня, и я уже не в силах терпеть это. Черт. Язык этого парня можно было бы отлить в бронзе, но это было бы позорным расточительством.

Я все еще одурманена своими ощущениями после сумасшедшего оргазма, наслаждаясь тем, как Крейтон поглаживает мою ногу и покрывает поцелуями мое бедро. И в этот момент кто-то стучит в дверь автобуса.

– Скажи им, чтобы они ушли, – бормочу я.

В других обстоятельствах меня бы смутило, что я выгляжу избалованной стервой, но в настоящий момент это не имеет значения. Я хочу лишь одного – продлить наслаждение еще на несколько минут, а потом встать на колени и вернуть долг.

Крейтон исполняет мою просьбу, и его глубокий голос эхом разносится по автобусу.

– Идите к черту!

Пять баллов Крейтону за стиль.

Но стук не прекращается.

– Ой. Что?

Я открываю глаза и смотрю на часы. Почему мне приходит в голову, что у меня что-то назначено на девять часов утра? Мы уже выступили по радио в семичасовой программе, а эта небольшая интерлюдия была наградой мне за то, что я вовремя вылезла из кровати. Ну, во всяком случае, я так это расцениваю.

Крейтон поднимается и окидывает взглядом мое тело, обнаженное ниже пояса.

– Как мне ни прискорбно это говорить, но тебе не мешает надеть что-нибудь еще.

У меня вырывается стон, но на этот раз совсем не сексуальный. К счастью, Крейтон лишь улыбается и добавляет:

– Я открою дверь и отвлеку их, кто бы там ни был.

Когда я скатываюсь с дивана и, спотыкаясь, направляюсь в спальный отсек автобуса, у меня рождается подозрение, что так и бывает, когда двое становятся одной командой. А разве брак не подразумевает того, что супруги становятся командой?

Этот брак, заключенный в порыве страсти и продлившийся уже неделю, становится все более и более реальным, и я не уверена, что именно чувствую по этому поводу. Предполагалось, что все будет очень просто. Безо всяких осложнений. Легким путем избежать ситуации с помолвкой с Джесси и попыткой восстановить контроль над моей собственной карьерой. И способом испытать еще множество таких оргазмов, как тот, что я испытала только что. Но этот брак быстро превращается во что-то совсем другое.

А хочу ли я, чтобы он стал другим? Готова ли я к тому, чтобы этот брак стал настоящим? Готов ли к этому Крейтон?

Я сдавливаю пальцами виски, потому что у меня начинает болеть голова. Мне нужно время, чтобы сесть и обдумать эти изменения в нашей жизни, чтобы я смогла решить, как мне себя вести. Не то чтобы у меня была возможность выделить время на размышления, пока мы ездим по городам и весям. И меня не покидает мысль, не меняется ли все лишь потому, что Крейтон сейчас вырван из своего привычного окружения.

А что будет после гастролей? Боль начинает пульсировать у меня в висках. Отлично. Самое время для головной боли.

Из передней части автобуса доносятся мужские голоса, и я поспешно натягиваю леггинсы и смотрю в зеркало. Мои волосы и выражение лица ясно говорят – меня только что оттрахали. Хотя это не совсем так. Да, я только что испытала оргазм, но все самое интересное только начиналось, когда нас вдруг прервали.

Направляясь в жилую часть автобуса, все еще ошеломленная гранитными столешницами, кожаными диванами и деревянной отделкой салона, делающими этот автобус шикарнее, чем все, которые мне доводилось видеть, я внезапно вспоминаю, почему эти девять часов утра крутились у меня в голове.

Потому что у меня была назначена встреча. С автором песен. Хотя никто не потрудился сообщить мне, что это будет Вейл Гарсия.

Черт.

Я натягиваю подходящую к случаю улыбку.

– Посмотрите, кто к нам пришел, – тяну я.

Вейл смотрит на меня с понимающей улыбкой, и я с трудом сдерживаю желание заскрипеть зубами.

– Мне жаль, что я прервал вас, – говорит он.

Крейтон переводит взгляд с Вейла на меня.

– Как я понимаю, вы двое уже работали вместе?

Вейл отвечает, не отрывая от меня взгляда:

– Мы с Холли работали очень тесно после того, как она победила в конкурсе «Мечты Кантри». Не так ли, Холз?

Он не мог бы выразиться яснее, даже если бы держал над головой плакат со словами: «Я сделал все, чтобы поиметь твою жену». Хотя стороннему наблюдателю могло бы показаться, что самодовольная улыбка Вейла гласит: «Я поимел твою жену», что было бы неправдой.

Я отвечаю небрежно, надеясь поставить его на место:

– Весь последний год был таким суматошным, что я даже не помню, что делала пару минут назад. – Я подхожу ближе к Крейтону и смотрю на него. – Ну, это не совсем правда. Кое-что я помню очень хорошо.

Повернувшись с улыбкой к Вейлу, я хочу верить, что выражение моего лица хотя бы наполовину такое чопорное, каким оно мне кажется.

– Прошу прощения, я очень невежлива. Вейл, это мой муж, Крейтон Карас. Крейтон, это Вейл Гарсия.

Мужчины пожимают руки, откровенно оценивая друг друга.

– Я уже догадался, – говорит Вейл, отпуская руку Крейтона. Его взгляд снова устремляется на меня. – Я все еще удивлен, что ты решилась на брак после одной проведенной вместе ночи. Я думал, что ты противница серьезных отношений.

Крейтон напрягается.

– На вашем месте я бы следил за языком, мистер Гарсия. Вы говорите о моей жене.

В его тоне звучит неприкрытая злость.

– Я не имел в виду ничего плохого. Полагаю, я просто ревную. Я достаточно великодушен, чтобы признать, что мне хотелось бы стать тем, кто поймает ее на крючок.

Я откашливаюсь.

– Ну, хорошо. Давайте начнем. Вейл, устраивайся поудобнее, а я возьму свои записи.

Этого типа можно было бы назвать засранцем, который со злостью выскочил из моего гостиничного номера, когда я отказалась трахаться с ним, лишь для того, чтобы всего через пару часов залезть в постель к другой женщине, но он чертовски талантливый сочинитель песен.

Я ладонью чувствую, как напрягаются мышцы на руке Крейтона, и я совершенно уверена, что он не хочет, чтобы Вейл приближался ко мне, особенно в его отсутствие.

Я тащу Крейтона за собой в спальню. Ну, «тащу» – это преувеличение. Я не питаю иллюзий на его счет и понимаю, что он подчиняется мне лишь потому, что ему этого хочется, а не по какой-либо другой причине.

Затащив его в спальню, я закрываю за нами дверь и выпаливаю:

– Я не спала с ним. Мы почти подошли к этому, что ты, наверное, уже понял. Но то, что я сказала тебе раньше, правда. До тебя у меня очень долго никого не было. В любом случае, я хочу, чтобы ты знал, что у тебя нет повода вести себя так странно из-за Вейла.

Глаза Крейтона буквально прожигают дырки во мне.

– Я веду себя не странно, Холли. Я просто чертовски ревную. – Он запускает пальцы в свою густую каштановую шевелюру. – И мне это чертовски не нравится. Меня злит, что он дотрагивался до тебя.

Я молчу, потому что, честно говоря, сама не знаю, как мне на это реагировать. Но в то же время я не забываю, что Вейл ждет нас. Ему придется подождать еще немного.

Я хватаю Крейтона за футболку и притягиваю к себе.

– Тогда поцелуй меня. Поставь на мне свое клеймо. Дай ему знать, что я абсолютно и полностью вне пределов досягаемости, потому что принадлежу тебе.

Откуда взялись эти слова – черт, сами эти мысли – я не имею понятия. Мне была противна одна лишь мысль о том, чтобы стать собственностью Крейтона, с того самого дня, когда мы произнесли слово «да». Но сейчас все по-другому. Я отчаянно хочу этого. Не могу найти определения тому, что происходит, и это желание – не то, чего я когда-либо хотела в своей жизни. Во всяком случае, не то, в чем я готова была себе признаться.

Крейтон изучающе смотрит на меня, и я не знаю, к какому выводу он приходит, но он, не колеблясь, обхватывает меня рукой за задницу и рывком притягивает к себе. Его губы впиваются в мои с почти отчаянной жадностью. Мы буквально пожираем друг друга.

Я обхватываю его рукой за шею и впиваюсь в нее ногтями, а потом запускаю пальцы в его волосы. Этот поцелуй длится лишь минуту – может быть, две, – но когда Крейтон отпускает меня, мои ноги дрожат, а сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы оно не сломало мне ребра.

И мне не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать, что сейчас это «оттраханное» выражение моего лица только усугубилось. Мои трусики намокли, и мне в этот момент хочется лишь одного – чтобы Крейтон перегнул меня через спинку кровати и вышиб бы из меня дух.

– Ты так чертовски красива, – он склоняется надо мной. – И ты моя. Не забывай этого и не давай ему забыть об этом.

Я нервно киваю, и Крейтон поворачивается, распахивает дверь и выходит из спальни. Я дрожащими руками снова закрываю дверь, быстро снимаю леггинсы, меняю трусики и сую ноги в джинсы.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться и замедлить биение сердца до такого уровня, чтобы мне уже не казалось, что оно вот-вот разорвется. Когда я выхожу из спальни с блокнотом в руке, Крейтон стоит в передней части автобуса, а Вейл сидит в кресле с блокнотом, лежащим на подлокотнике, и с гитарой в руках.

Крейтон смотрит мне в глаза, и мои ноги сами несут меня к нему. Он откидывает волосы с моего лица и двумя пальцами берет меня за подбородок.

– Мне нужно отлучиться по делу. Я вернусь через несколько часов.

Это заявление очень туманное, и меня охватывает любопытство. Что такого может делать Крейтон в Далласе, на что ему нужно несколько часов? Но я не задаю ему вопросов.

«Я учусь доверять ему, – говорю я себе. – В конце концов, разве он сам не доверяет мне, оставляя меня одну с Вейлом?»

– Хорошо. Не хочешь пообедать со мной в полдень? У меня запись на радио с двух до трех, а потом я буду свободна до тех пор, пока мне не придется идти на встречу с поклонниками.

– Это меня устраивает, – говорит Крейтон.

Я подхожу ближе к нему, встаю на цыпочки и целую его в губы.

– Еще один поцелуй на дорожку, – шепчу я, чувствуя себя настоящей женой.

Я все еще пытаюсь переварить эту мысль, когда он отступает от меня на шаг и заправляет прядь моих волос мне за ухо.

– Одного никогда не будет достаточно, – отвечает он, еще раз прикоснувшись губами к моим губам. А потом поворачивается и идет к двери.

А я застываю на месте и смотрю ему вслед, как втюрившаяся дура.

Я откладываю гитару, а последние ноты «Затерянной на Пятой авеню» все еще висят в воздухе. Вейл долго молчит, и мой пульс учащается в ожидании его приговора. Я могу думать, что эта песня великолепна, но у него на полке стоят несколько премий «Грэмми», а мне приходится полагаться лишь на свой инстинкт.

Наконец он говорит:

– Ты порвешь их этой песней. Вне всякого сомнения. Ты здорово продвинулась с тех пор, как мы работали над прошлым проектом, если все твои остальные песни не хуже этой.

Мое сердце колотится еще сильнее.

– Ты думаешь, что она… хороша?

– Холли, эта песня – просто бриллиант. Я достаточно долго занимаюсь этим, чтобы понимать, что хорошо, а что просто офигительно, и ты написала настоящий хит. Полагаю, что совсем недавно.

Он поднимает бровь. Из текста песни ясно видно, что я написала ее после того, как познакомилась с Крейтоном в Нью-Йорке. Это песня о том, какой затерянной ты чувствуешь себя в большом городе, и о том, что если у тебя есть хоть одна отдушина, ты не затеряешься окончательно.

Когда я сочиняла эту песню, под отдушиной я подразумевала мою музыку… но теперь я начинаю понимать, что отдушина – не вещь, а человек. Этот мужчина, к которому я слишком привязалась.

Я спохватываюсь, осознавая, что Вейл все еще ждет ответа.

– Да, я написала ее недавно. У меня есть еще две песни, если ты считаешь, что над этой больше не нужно работать.

Он качает головой.

– Нет, я не хочу трогать ее. Кроме того, если мы что-то исправим, я буду считаться соавтором, а эта песня – только твоя, детка.

И это ласковое слово повисает в воздухе, как только что – последние ноты песни.

– Наверное, я не должен называть тебя так, верно? Твой миллиардер оторвет мне яйца и скормит их мне же.

У меня вырывается смешок.

– Он хорошо охраняет свою территорию.

– И у него на это есть веские причины. Я рад, что этот парень знает, что он заполучил женщину, которой нужно дорожить. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно. Ты особенная женщина, Холли Викс, и какие бы эмоции он ни вызвал в тебе, они будут сверкать в твоих песнях. Ты пела их для него?

Я несколько раз моргаю.

– Петь для него? Э-э-э… нет. Нет, не пела.

Я думаю о следующей песне, которую хочу показать Вейлу, и у меня сжимается сердце. Я обнажила всю свою душу в этой песне, но для рядового поклонника это будет не слишком понятно. Но для тех, кто знает меня? Я с таким же успехом могла бы кровью записать ее в свой разлинованный блокнот, потому что я писала ее сердцем. В ней все мои надежды и по большей части все мои страхи.

– Ты понимаешь, что рано или поздно он их услышит? Это же твоя работа.

Вейл склоняет голову набок и говорит очень медленно, словно я слабоумная.

– Я знаю, но… Я не заглядываю так далеко.

Он поднимает брови.

– Не надеешься, что ваш брак продлится достаточно долго, чтобы песня была записана и вышла в свет?

Я машинально хмурюсь, но ответ, вероятно, написан у меня на лице. Я даже сейчас не могу представить себе, сложится ли у нас что-нибудь, и я не в состоянии размышлять о долгосрочной перспективе. Я так сосредоточилась на том, чтобы жить день за днем, что у меня не было времени подумать об этом.

– Как насчет того, чтобы перейти к другой песне? У нас еще, – я бросаю взгляд на висящие на стене часы, – несколько часов, так что мы можем использовать их плодотворно. В конце концов, мне нужно представить еще пять песен для этого альбома.

– Студия перетасует все записи, услышав эту песню. Не удивлюсь, если она выйдет отдельным синглом.

От его слов у меня теплеет в груди, и я беру гитару в руки и переворачиваю страницу моего блокнота. Остальные песни обнажают мою душу еще сильнее, так что мне не остается ничего, кроме как сделать их настолько хорошими, насколько это возможно. Это для меня больше, чем карьера, это моя страсть, и мне повезло, что у меня есть этот шанс, и еще больше повезло, что я могу работать с Вейлом.

– Ты готов услышать следующую?

– Давай, девочка.

Я начинаю играть, и улыбка на его лице становится шире. К тому моменту, когда я заканчиваю петь, он уже потирает руки.

– Хорошо, здесь нужно задействовать бэк-вокал, кое-что подправить, и эта песня будет такой же классной, как и первая.

Я беру ручку.

– Так давай сделаем это.

Вейл упаковывает гитару и уходит без четверти двенадцать. Мы пожимаем руки на прощание, и я чувствую, что теперь он смотрит на меня, как на профессионала. Я не осознавала до сих пор, что так нуждаюсь в его одобрении. Я уже не та наивная девочка, сошедшая со сцены конкурса «Мечты Кантри», я уже начинающий талант в музыке кантри, как по части написания песен, так и по части их исполнения.

С этой новой уверенностью в себе я какое-то время еще занимаюсь своими песнями, пока часы не показывают 12:20. И все еще никаких вестей от Крейтона.

И моя вера в него и в то, что я занимаю важное место в его жизни, начинает улетучиваться. Мои грустные мысли прерывает вибрация телефона, – того самого, который экспресс-почтой был доставлен мне накануне. В посылке лежала записка от Таны.

Не смей позволять, чтобы твое внимание переключилось с гастролей на классную задницу твоего мужа. Это твое будущее, детка. Люблю тебя. Т.

Даже на расстоянии она помогает мне своей мудростью, и эта записка стала мне хорошим предупреждением.

Мой телефон снова вибрирует, и я смотрю на экран. Я не узнаю высветившийся номер и обычно в таких случаях включаю автоответчик, но в настоящий момент я рада любой возможности отвлечься от грустных мыслей.

– Алло?

– Вы готовы оплатить звонок из окружной тюрьмы Клея? – спросил меня компьютер.

Что за черт? Мне не звонили из тюрем уже очень давно. С того самого года, когда я переехала жить к бабушке, а маму вышвырнули из бара за драку из-за ее очередного мужчины.

Мне следовало бы повесить трубку, но любопытство и необходимость отвлечься заставили меня ответить:

– Да, я оплачу звонок.

И раздавшийся вслед за этим голос тут же отбросил меня назад в прошлое.

– Привет, детка. Мама скучала по тебе.

Глава 14

Крейтон

После завершения пятнадцатого собеседования я наконец отбираю двух профессиональных телохранителей для Холли. Старший охранник, работающий с ее командой, не возражал, чтобы я проводил собеседования, но он был категорически против того, что я нанял кого-то не из числа его сотрудников.

– Мы не сможем поручиться за постороннего человека, и если что-нибудь пойдет не так, мы не возьмем на себя ответственность за это.

– Я сам могу поручиться за него, – говорю я, бросая взгляд через плечо на кирпичную стену, которая преградила мне путь за кулисы в Сан-Антонио.

Его имя узнать не составляло труда, а из его досье я выяснил, что он был отставным военным, служившим в Первой пехотной дивизии.

Этот парень доказал, чего он стоит, когда отказался от денег, которые я ему предлагал, но все равно я никогда не допустил бы его до Холли, не проверив его прошлое и не проведя лично собеседование с ним. Он прибыл из Сан-Антонио с опозданием, и теперь я уже сам опаздывал на обед с Холли.

Взглянув на часы, я обнаружил, что действительно чертовски опаздываю. То есть, если я за десять минут не доберусь до автобуса, я едва ли успею попасть на радио.

Взглянув на новых телохранителей, я указываю на свой «кадиллак».

– Залезайте. Ваша работа начинается прямо сейчас.

Но когда мы добрались до автобуса, там никого не было. Чез, водитель, курил сигарету и перебрасывался шуточками с другими ребятами. По его словам, Холли уехала всего несколько минут назад.

Мы снова влезаем в «кадиллак» и направляемся к шоссе, движение по которому оказывается перекрытым. Из-за чертова визита президента.

– Вот дерьмо! – Я стучу кулаком по приборной панели.

– Простите, босс, но мы уже не успеем вовремя. Я не местный, поэтому знаю объездные пути не так хорошо, как в Сан-Антонио.

После собеседований я отдал ключи от машины Маркусу, той самой кирпичной стене. Но как назло, он не был мастером объезжать препятствия, как второй телохранитель, которого я нанял. Но, учитывая, что он научился уклоняться от бомб, когда водил армейский внедорожник, с ним за рулем я чувствовал себя спокойно. Но мне еще предстояло решить, кто будет возить Холли, когда меня не будет рядом.

Я провожу ладонью по лицу.

– Да. Я знаю. Вот дерьмо! К тому моменту, когда дорогу откроют, она уже будет на пути к стадиону. – Я перевожу взгляд с Маркуса на второго парня, сидящего на заднем сиденье. – Поехали назад, и я познакомлю вас сначала с ее командой, а потом и с ней самой. Она, возможно, будет возражать, но что бы она ни говорила, придерживайтесь нашего плана. Вы отчитываетесь передо мной, а не перед ней.

Парень на заднем сиденье молча кивает.

Но сидящий за рулем телохранитель реагирует по-другому:

– Вы будете по уши в дерьме, босс, из-за того, что опоздали?

Я вспоминаю, на чем мы расстались с Холли.

Тогда поцелуй меня. Поставь на мне свое клеймо. Дай ему знать, что я абсолютно и полностью вне пределов досягаемости, потому что я принадлежу тебе.

Я уверен, что никогда не забуду этих слов. Они отпечатались в моем сознании и крутились у меня в голове все это время.

Когда я ступил на этот путь, я не мог предвидеть, к чему приду. И я не имею в виду тот факт, что еду в «кадиллаке» по задворкам Далласа с двумя телохранителями. Я говорю о том, что эта женщина поймала меня на крючок, чего не удавалось никому до нее. Это, возможно, началось с чисто физической реакции, но все изменилось с пугающей быстротой.

Я оставил ее наедине с Вейлом вопреки всем моим инстинктам собственника. Но я обнаружил, что доверяю ей, что было для меня внове. Мой последний брак, каким бы он ни был коротким, научил меня не доверять женщинам.

Я познакомился с Шо, когда покупал на аукционе сеть элитных курортов. Они были основаны ее дедом, а потом под управлением ее отца пришли в полный упадок прежде, чем она унаследовала их. Она была амбициозна, целеустремленна и абсолютно взбешена тем фактом, что ее фамильное наследие уплыло из ее рук.

Я пытался уволить ее, но она отказывалась уходить, уверяя, что готова работать даром, если только я позволю ей остаться. Я сдался, потому что ее энтузиазм был заразительным. Она была потрясающим лидером. Она была харизматичной и невероятно привлекательной.

Я лично занялся делами этой компании, а потом пошло-поехало. Мы были отличной командой, когда дело касалось бизнеса, и более чем совместимы во всем остальном. И идея пожениться показалась мне разумной, по крайней мере, в тот момент, когда Шо, как опытная бизнес-леди, подвела меня к этой мысли. Мы поженились спустя ровно шесть месяцев после нашего знакомства, и в порыве великодушия я согласился внести в брачный договор пункт о том, что курорты отходят ей в случае развода.

А через три месяца после свадьбы я осознал, что курорты были единственным, чего она хотела от этой сделки. Это был первый и единственный раз, когда я столкнулся с переговорщиком, более умелым, чем я.

И все это время она была влюблена в другого мужчину, а наш брак рассматривала как самый простой и быстрый способ вернуть себе свой семейный бизнес. И единственное, почему я не взбесился из-за того, как цинично она обошлась со мной, была моя уверенность в том, что это была моя карма.

Но и Шо не получила всего, чего хотела, потому что не смогла удержать того парня, которого искренне любила. Очевидно, он был не из тех, кто готов смириться с тем, что его женщина выходит замуж за другого. И я не могу винить его, а Шо с тех пор превратилась в суровую деловую женщину, а те проблески веселости и игривости, которые мне довелось изредка наблюдать, больше никогда не проявлялись, насколько я знаю.

Вскоре после развода из-за того факта, что я отдал своей бывшей жене сеть курортов в качестве отступных, множество женщин стали испытывать непреодолимое желание стать следующей бывшей миссис Крейтон Карас. Их становилось все больше, и они были очень изобретательны, но я не доверял ни одной из них.

Женитьба на Холли стала отличным способом избавиться от всех этих женщин, жаждущих моего внимания. Я не слишком горжусь тем, что это отчасти было моим движущим мотивом, но я не собираюсь извиняться за что-либо, что привело меня к текущему состоянию дел.

– Босс? – говорит Маркус, возвращая меня к настоящему. – Мы в дерьме?

– Честно говоря, не знаю. Я все еще плохо изучил ее.

Второй телохранитель хмыкает и что-то ворчит. Его зовут Оррин Стил, и он бывший морской лев, который был вынужден оставить службу, потеряв подвижность большого пальца на левой руке. Он предпочел просто уволиться из флота, потому что не захотел заниматься бумажной работой.

– Вам придется изучать ее весь остаток вашей жизни. Женщины – это тайна, которую безопаснее не разгадывать, – говорит Оррин.

Маркус разражается смехом, а я все еще пытаюсь решить, разозлится Холли или нет. Непривычное чувство беспокойства охватывает меня, когда я вспоминаю, как она ушла от меня в Нью-Йорке, оставив лишь записку из двух слов.

– Ты бы прибавил газу, – говорю я.

Холли входит в автобус примерно через час после моего возвращения, и чувство облегчения, которое я испытываю при виде ее, быстро улетучивается, когда я замечаю ее опущенные плечи и бледное лицо.

Я закрываю ноутбук, и встаю.

– В чем дело?

Она проходит мимо меня и опускается в кресло.

– Просто был длинный день, – говорит она убитым голосом.

– Холли.

Я произношу лишь ее имя, но мой голос исполнен скрытого значения. Я знаю, что она по уши в дерьме, и она знает, что я это знаю.

– Как тебе понравится устроить родительский день?

Ее вопрос застает меня врасплох, особенно потому, что в последний раз я видел своих родителей в тот день, когда они были убиты во время нападения на африканскую деревню, куда мы приехали с миссионерской целью. Эту историю я с неимоверными усилиями скрываю от прессы и по сей день.

– Прости? – спрашиваю я.

Она бросает на меня взгляд из-под полуопущенных ресниц.

– Моя мама, возможно, приедет навестить нас.

Этот новый поворот событий шокирует меня, учитывая то, что она рассказывала мне о своей матери.

– Правда?

– Да, но лишь потому, что я не смогла быстро придумать причину для отказа.

– Что ж, ты честна, по крайней мере.

– Меня обескуражило то, что она звонила мне из тюрьмы.

– Прости? – снова спрашиваю я.

– Если ты еще не в курсе, что женился на белом отребье, теперь у тебя уже не должно остаться сомнений на этот счет. Мою мать арестовали за то, что она проникла в дом моей бабушки. Очевидно, у шерифа нет номера моего телефона, так что мне пришлось самой звонить в полицейский участок, и они сообщили мне обо всем.

Голос Холли звучит устало, и она упорно не смотрит мне в глаза.

– Они даже не стали бы арестовывать ее, но мама разрушила брак шерифа перед тем, как покинуть наш городок. Она объявила, что спала с ним однажды по пьянке. Его жена взбесилась и не поверила, когда он поклялся, что ничего такого не было. Она ушла от него, и он так и не простил мою маму. Он знал, как и все в городе, что бабушка оставила мне все, включая и дом. Так что она не имела права там находиться.

– И по этой причине она собирается навестить нас?

– Мне пришлось отправить им деньги, чтобы ее выпустили под залог, и ей некуда идти – поэтому она и влезла в бабушкин дом. Когда она попросилась приехать ко мне, я не нашлась, что ответить. Но не беспокойся, она продержится день-другой, а потом подцепит какого-нибудь бродягу.

Холли втягивает в себя воздух и продолжает дрожащим голосом:

– И я не увижу ее до тех пор, пока не закончатся деньги, которые она украдет у меня и у всех остальных, тех, кто не будет присматривать за своим кошельком. Что и случилось в прошлый раз, когда она приезжала ко мне в самом начале гастролей.

Я подхожу к ней, обнимаю ее и сажаю к себе на колени. Слезинки дрожат на ее ресницах, и я так шокирован ее превращением из огненного вулкана в страдающую маленькую девочку, что даже не знаю, как ее утешить.

Она склоняет голову мне на плечо, но потом отстраняется и встает с моих колен. Она вытирает глаза, размазывая тушь, и начинает расхаживать по автобусу.

– Черт, я не стану плакать из-за нее. Я слишком часто из-за нее плакала. Она не стоит моих слез. Ни за что.

– Согласен. Никто не стоит твоих слез.

«Даже я», – мысленно добавляю я.

– И потом еще ты, – говорит она.

– Я? – спрашиваю я.

Давайте сделаем секундную паузу и признаем, что это самый глупый вопрос, который можно задать женщине в таких обстоятельствах, но он вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

– Ты шутишь? Ты подвел меня. Опять. И моя мама, такая жадная до денег, приедет ко мне и будет дуть мне в уши, что я никогда не удержу тебя, если только не сделаю чего-то выдающегося, например, не отбелю задницу или не украшу лобок стразами. И даже тогда я, вероятно, по ее мнению, не смогу удержать такого мужчину, как ты.

Черт. Мать Холли на самом деле изрядно попортила ей жизнь, и этой женщине здесь не будут рады, если она намерена продолжать и дальше. Я ни за что не подпущу ее к Холли. И мне наплевать, кто она такая.

– Я не ожидал, что это займет так много времени.

Она скрещивает руки на груди, и я провел достаточно много переговоров в своей жизни, чтобы понять язык ее тела. Оно говорит, что не способна сейчас рассуждать рационально.

– Что ты вообще делал? – требовательно спрашивает она. Я собираюсь ответить, но она поднимает руку, и я молчу. – Неважно. Ты не должен мне отвечать. В любом случае, у нас не настоящий брак.

Ядовитые нотки в ее голосе приводят меня в ярость. Я знаю, что она расстроенна и взвинченна, но то, что она так относится к тому, что недавно начало возникать между нами, бесит меня.

– А какой у нас брак, Холли?

Мой вопрос звучит зловеще.

– Мы оба знаем, что он долго не продлится. Я для тебя лишь временное увлечение. И если тебя это интересует, я не собираюсь белить свою задницу, чтобы удержать тебя на крючке.

И ее немного извращенное чувство юмора совершает невозможное: моя ярость улетучивается. Я поднимаюсь с кресла и направляюсь к ней. Во мне просыпается инстинкт хищника.

Прижав ее к холодильнику, я рычу:

– Даже если я попрошу тебя вежливо и пообещаю трахать эту тугую маленькую задницу до тех пор, пока ты не кончишь столько раз, что твои нервные окончания онемеют?

Она поднимает глаза и бормочет:

– Я знала, что не стоит этого говорить.

Я отвожу прядь волос, упавшую на ее щеку, и приближаю губы к ее уху.

– Никогда не бойся сказать мне все, что хочешь.

Холли не отвечает, и я отстраняюсь и пристально смотрю на нее.

– Холли. Посмотри на меня. – Я молча жду, и она наконец подчиняется. – Если ты и вправду веришь в то, что сказала, – что это не продлится – тогда у нас возникает серьезная проблема.

Она прикусывает нижнюю губу, немного колеблется, а потом спрашивает:

– Почему?

В моем голосе звучит сталь, потому что я хочу, чтобы она не сомневалась в серьезности того, что я скажу.

– Потому что я ни за что не отпущу тебя.

Она несколько раз моргает, и ее рот приоткрывается. Огненный вулкан, который на несколько коротких мгновений затих, снова пробуждается к жизни.

– Кто ты такой, черт возьми? И что ты сделал с моим мужем, который ждал меня в номере отеля с брачным контрактом и обручальным кольцом?

Я обнимаю ее лицо ладонями, не в силах сдержать желание прикоснуться к ней.

– В жизни многое меняется, Холли. Для меня изменилось все из-за тебя. И если ты еще не поняла этого, мне просто придется тебе это показать.

– Я не улавливаю, – шепчет она.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и вдыхаю ее аромат.

– Вот в этом ты ошибаешься. Ты уже поймала меня.

Она поворачивает голову, и я опускаю руки. И на мгновение меня охватывает сомнение, которое сменяется совершенно новым для меня чувством – неуверенностью.

Я размышляю, не впиться ли губами в ее губы, чтобы все ее мысли переключились на меня и только на меня, но понимаю, что мне лучше остыть и дать ей успокоиться. Я потребую контрибуцию в другой раз. Учитывая новости об аресте ее матери и ее приезде к нам, не говоря уже о сумасшедшем графике гастролей, я подозреваю, что Холли уже на грани нервного срыва, и мне меньше всего хочется стать спусковым крючком.

Главный здесь не я. Главная здесь она.

Решив сменить тему, я делаю шаг назад и киваю на дверь автобуса.

– Хочешь познакомиться со своими телохранителями? – спрашиваю я.

– Телохранителями?

– Вот чем я занимался. Проводил собеседования и изучал их прошлое. Мне нужно было убедиться, что я смогу доверять им, прежде чем допустить их к тебе. Если тебе кто-то из них не понравится, дай мне знать, и я заменю его. Но мне кажется, что они оба неплохи. – Я пристально смотрю ей в глаза. – Я готов доверить тебя им, и, поверь мне, я подхожу к этому очень серьезно. Очень.

Она на мгновение расслабляется, но тут же снова напрягается и задает мне вопрос:

– Как ты думаешь, они смогут держать мою маму подальше от меня?

– Не беспокойся из-за нее. Этим я займусь сам.

Глава 15

Холли

Энергетика сегодняшнего вечера – это именно то, что мне нужно, чтобы подпитать мои внутренние резервы. Публика была поразительной, все пели и кричали. Может быть, это признак тщеславия, но нет ничего прекраснее восторга от того, что тысячи людей выкрикивают твое имя.

Вы можете подумать, что девчонка из Кентукки, которая начинала с того, что пела в караоке, пропахшая горелым маслом, не будет чувствовать себя уверенно на сцене перед десятью тысячами людей, но я чувствую себя уверенно. Это мое. Всякий раз, когда я поднимаюсь на сцену, я испытываю абсолютную уверенность, что для этого и родилась.

Но размышления о моем прошлом тут же заставляют меня вспомнить о приезде мамы, и, несмотря на заверения Крейтона, что он разберется с ней, она все равно найдет способ запустить в меня свои когти. Когда дело касается ее, моя кожа становится слишком тонкой. Мне хочется позвонить ей и сказать: «Черт, нет, я передумала», но я не знаю, как связаться с ней.

Когда я засыпаю в автобусе, свернувшись клубочком в объятиях Крейтона, я настолько одурманена пережитым оргазмом, что говорю ему:

– Мне хочется перевести стрелки часов назад и сказать маме, чтобы она ехала куда-нибудь еще, куда угодно. Я не хочу видеть ее. Я не хочу, чтобы она опять вмешивалась в мою жизнь. Это всегда плохо заканчивалось.

Крейтон крепче прижимает меня к груди и целует меня в волосы.

– Спи. Завтра у тебя будет еще один долгий день в Билокси.

Покачивание автобуса, едущего по шоссе, и ровное дыхание Крейтона погружают меня в глубокий сон без сновидений.

На следующий день я достаю свой телефон и проверяю время в двадцатый раз за последние пять минут. Не потому, что боюсь опоздать на приветствие в Билокси, а потому что с ужасом жду появления моей мамы, которая явится за кулисы и устроит там бардак, как енот, проникший в дом через дымоход.

Крейтон вопросительно смотрит на меня.

– Что с тобой? Ты не опоздаешь, так что успокойся, черт возьми.

Я делаю глубокий вдох, а потом медленно выдыхаю, пытаясь обуздать свои нервы.

– Я не из-за этого. Я из-за мамы. Я надеялась разобраться с этим до концерта, чтобы успеть взять себя в руки. Ненавижу это чувство, когда я на взводе.

Лицо Крейтона становится непроницаемым.

– Черт. Я забыл тебе сказать. С ней уже разобрались.

Я готова поклясться, что все внутри меня замерло – мои легкие, мое сердце, даже кровь в моих венах.

– Что? Что ты сказал?

– Я организовал для нее отдых. Оплатил все расходы на пребывание в Майами. У меня там есть доля в большом курорте, и я решил, что это даст тебе передышку, в которой ты нуждаешься. Заставить ее согласиться было довольно просто.

Его небрежное заявление приводит меня в ярость.

– И ты даже не потрудился сказать мне об этом?

Я почти кричу.

Он проводит пальцами по волосам, избегая смотреть мне в глаза.

– Черт, Холли. Мы сегодня весь день крутимся, как белки в колесе. Это просто выпало у меня из памяти.

– Черт возьми, Крей. Я весь день тряслась от страха. Мог бы сказать мне, чтобы избавить меня от моих мучений.

Произнося эту тираду, я расхаживаю по гримерке. Я знаю, что реагирую слишком бурно, но Крейтон не понимает, что такое моя мама и в какой стресс меня повергают одни лишь мысли о ней. Он молча наблюдает за мной, давая мне возможность остыть, что очень умно с его стороны. Приблизься к когтистой хищнице, и ты можешь потерять важный орган, что будет просто позором.

Я раз двадцать пересекаю комнатушку шириной в пятнадцать футов, прежде чем успокоиться. Потом бросаю быстрый взгляд на Крейтона, который стоит, прислонившись к стене. Руки скрещены у него на груди, и я пытаюсь понять, не сдерживает ли он изо всех сил желание рассмеяться. Однако, глядя на него, я понимаю, что это не так. Но все равно я не могу вычислить, о чем он думает.

– Что? – резко спрашиваю я.

Хорошо, хищница еще не совсем успокоилась. Мне нужно лишь вложить эту энергию в мое сегодняшнее выступление. Это я, по крайней мере, в силах сделать.

– Ты назвала меня Крей, – говорит он.

Я качаю головой.

– Что-то не так?

Он медленно кивает.

– Так меня называют все близкие мне люди. Но ты никогда прежде так не называла меня.

Я закусываю губу и задумываюсь.

– Так что из этого?

– Ничего. Я удивился, вот и все. – Он машет рукой. – Ты можешь продолжать свои тирады.

В чьих-нибудь других устах это могло бы звучать снисходительно, но Крей, похоже, просто позволяет мне выпустить пар. Что мне и нужно в этот момент. И, осознав это, я тут же успокаиваюсь.

– Я не произносила тирады, – говорю я, останавливаясь напротив него.

– Тогда, быть может, это подходящее время для того, чтобы спросить тебя, готова ли ты полететь в Нью-Йорк после концерта в следующий четверг? Я знаю, мы не обсуждали пока, как будем жить после гастролей, но у меня есть дела, которые требуют моего присутствия, и я хочу, чтобы ты была рядом со мной.

Я опасалась этого разговора о том, что будет с нами дальше, так что мой вопрос звучит нерешительно:

– Ты понимаешь, что я не хочу постоянно жить в Нью-Йорке?

Лицо Крейтона становится серьезным.

– Мы что-нибудь придумаем, Холли.

– Хорошо. Я полечу с тобой.

Он улыбается широко и искренне.

– Я рад, что мне не придется похищать тебя. И мне действительно не хотелось идти на гала-ужин одному.

– Гала?

– Благотворительность. В МоМА.

Когда я открываю рот, чтобы сказать, что не знаю, что такое МоМА, он говорит:

– Подойди сюда.

Я пересекаю комнату и останавливаюсь на безопасном от него расстоянии.

– У нас сейчас нет времени для порочных удовольствий.

Его глаза становятся нежными, какими я их еще не видела. И его слова тоже звучат нежно.

– Я не этого хочу. Я просто хочу на минуту обнять тебя, прежде чем начнется все это сумасшествие.

Я подхожу ближе и прижимаюсь к нему. Тепло, разлившееся по моим венам при его словах, превращается в горячее желание, когда он шепчет, зарывшись лицом в мои волосы:

– Но позже… все будет настолько порочным, насколько ты сможешь выдержать. – Он проводит руками по моей спине, а потом обхватывает меня за ягодицы. – Мы возьмем пробку побольше, чтобы я наконец смог со временем трахнуть твою маленькую тугую задницу.

Он крепче прижимает меня к себе, и от прикосновения его твердого, горячего члена по мне прокатывается волна желания. Мне хочется тереться об него до тех пор, пока я не кончу.

И я кончаю. На это уходит целых три минуты, пока его пальцы впиваются в мои ягодицы. На дрожащих ногах я отступаю от него, зная, что мои щеки раскраснелись, а волосы пришли в беспорядок.

– Мне нужно пойти к Рошель и Крису, чтобы они привели меня в порядок, – шепчу я.

Крейтон самодовольно улыбается, но я испытываю такое глубокое удовлетворение, что даже не чувствую желания стереть эту улыбку с его лица.

– Беги. Увидимся после приветствия. – Его взгляд становится серьезным. – И на этот раз не говори Маркусу, что он стоит слишком близко. Он, возможно, не вписывается в картину, но я хочу, чтобы он был рядом с тобой, на случай если еще какой-нибудь кретин попытается дотронуться до тебя. Эти губы – мои, и я не намерен ни с кем делиться.

Он хватает меня за руку, притягивает к себе и целует меня, прежде чем отпустить.

Я собираюсь с мыслями и отдаю ему честь.

– Слушаюсь, сэр.

Он шлепает меня по заднице, и я выхожу из комнаты, стуча каблуками.

Глава 16

Крейтон

Я смотрю, как Холли выступает в Билокси, со своего уже привычного места у левой кулисы рядом с колонкой. И я начинаю ясно осознавать, что с каждым разом стадион заполняется все раньше, по мере того как в СМИ растет интерес к Холли. И теперь они все больше уделяют внимания ей и ее карьере, как это и должно быть. Люди собираются поглазеть на нее из любопытства, но даже я, глядя на их восхищенные лица, когда они уходят, понимаю, что они уходят ее поклонниками.

Прямо сейчас внимание абсолютно всех зрителей сосредоточено на ней. Люди стоят и подпевают ей. И, как и все предыдущие вечера, я потрясен ее талантом. Моя жена – чертова рок-звезда. Ну, точнее, звезда кантри.

За моей спиной раздается глубокий голос, возвещая о появлении Буна Трэшера.

– Если ты и дальше будешь так смотреть на нее, кончится тем, что ты отдашь ей ключи от своего сейфа, потому что эта женщина будет знать, что ты у нее под каблуком.

– Что ты делаешь здесь, покинув свое маленькое королевство задолго до выступления? – спрашиваю я, бросив на него лишь быстрый взгляд, потому что не хочу пропустить ни секунды из выступления Холли.

– Если ты думаешь, что только ты один знаешь, как она талантлива, то ты ошибаешься. Я время от времени прихожу за кулисы, чтобы посмотреть на ее выступление. Но сегодня я пришел потому, что хотел лично увидеть, как ты стоишь здесь и пускаешь слюни. Знаешь ли, люди сплетничают на этот счет.

Я перевожу глаза с Холли на него и мрачно говорю:

– И почему это должно волновать меня, черт возьми?

– Я просто хочу сказать, что если эта сучка поймет, что держит тебя за яйца, у тебя не будет никаких рычагов влияния на нее. А я догадываюсь, что ты из тех парней, которые больше всего любят иметь такие рычаги.

– К чему ты клонишь, Трэшер?

– Ни к чему. Просто даю тебе совет опытного человека. Моя женщина тоже держит меня на крючке, но я не позволяю ей осознать это.

– Кажется, ты говорил мне, чтобы я хорошо обращался с ней, или мне придется иметь дело с тобой?

Я смутно припоминаю его предупреждение в тот день, когда мы с ним познакомились, и это было три долгих дня назад.

Он бьет кулаком по ладони.

– Точно, черт возьми. Но это не значило, что ты должен раскрывать ей все свои карты, парень. В конце концов, это же простая стратегия.

Я смеюсь, потому что мне кажется, что это я должен давать советы этому парню.

– Ты когда-нибудь был женат?

Он громко хохочет, но звук бас-гитары и барабанов заглушают его хохот, и его слышу только я.

– Нет. И вот поэтому-то я и даю тебе совет, богатенький Ричи. Ты уже однажды обжегся, как говорят. Я женюсь только один раз, и этот раз еще не настал. Я просто подумал, что ты и раньше вел себя, как комнатная собачка, и поэтому твой брак распался. Дамы любят знать, что их мужчина принадлежит только им, но они не хотят, чтобы кто-то ходил за ними по пятам, как влюбленный школьник.

– Спасибо за совет, но, думаю, со мной все в порядке. Ты лучше беспокойся о том, как самому не стать комнатной собачкой, а я буду беспокоиться о Холли.

Трэшер пожимает плечами, но не сдается.

– Ты не знаешь таких девушек, как Холли. Она вовсе не светская пустышка, к которым ты привык. Ей всегда будет некомфортно рядом с твоим богатством или твоими родственниками и друзьями. Даже если она будет пить шампанское из платинового ковбойского сапога, она все равно останется девушкой из глубинки. Ты уверен, что тебя это устраивает? Потому что, если не уверен, будет добрее отпустить ее прямо сейчас, прежде чем она влюбится в тебя.

Я многое мог бы сказать ему в ответ на его слова, но молчу, потому что его последняя фраза потрясла меня. Прежде чем она влюбится в тебя. Потому что пока она в меня не влюблена.

Это отрезвляющая мысль. Я решил, будто то, что происходит между нами – настоящее, а Холли… Я понятия не имею, что думает она. Единственное место, где она расслабляется, – это спальня или любое другое место, где мы оказываемся в тот момент, когда я дарю ей столько наслаждения, сколько она может вынести. Я знаю, как соблазнить свою жену, но как, черт возьми, я могу разрушить стены, которыми она отгораживается от меня? Как мне заставить ее доверять мне?

– Вот черт! – вопит Трэшер, когда какой-то поклонник запрыгивает на сцену и оказывается всего в нескольких футах от Холли. Я бросаюсь вперед, но Трэшер хватает меня за руку. – Нет, парень, на этот раз это не твоя битва.

Охранники набрасываются на парня и утаскивают его со сцены прежде, чем он успевает дотронуться кончиками пальцев до сапога Холли.

Но Холли даже ухом не ведет. Она допевает последний куплет, а оркестр продолжает играть. Когда музыка смолкает, она говорит в микрофон:

– Ну, полагаю, ему очень понравилась эта песня, не так ли?

Толпа кричит еще громче, и Холли одаривает их лучезарной улыбкой, а потом начинает петь свою последнюю песню.

Я сбрасываю руку Трэшера и поворачиваюсь к нему.

– Никогда больше не встревай между мной и Холли. Ты понял, Трэшер? Ни здесь, ни где-либо еще.

Мой голос звучит угрожающе, и я уже не скрываю ярости, которую пробудило во мне его вмешательство. Она моя женщина. И я буду защищать ее от кого угодно и от чего угодно.

Но Трэшер лишь качает головой:

– Тебе предстоит многое узнать, чувак, особенно о ней. Она сильная женщина. Ты не нужен ей, чтобы защищать ее. Черт, она нашла способ использовать тебя, чтобы спасти себя. Не стоит недооценивать ее, это будет самой большой твоей ошибкой, поверь мне. У деревенских девушек больше мужества, чем ты можешь себе представить.

– Ты думаешь, я не знаю, что она чертовски особенная? – Я указываю на сцену. – Она настоящая богиня, и надо быть слепым, чтобы не заметить этого.

Трэшер кивает:

– Вот и хорошо, и не забывай этого. – Он поворачивается и собирается идти по коридору в свою гримерку, но останавливается. – Вам следовало бы присоединиться к нам сегодня вечером. Мы собираемся завалиться в один из моих любимых баров. Поиграть в подковку[3]. Посмотрим, сможешь ли ты соперничать с деревенскими парнями.

Меньше всего мне хочется провести вечер в компании самоуверенного типа, который думает, будто знает о Холли больше, чем я. Но что-то не позволяет мне ответить отрицательно. Вместо этого я говорю уклончиво:

– Пусть Холли решает.

– Подкаблучник.

Трэшер бросает эти слова через плечо, и я показываю средний палец его спине. Мне не нравится этот сукин сын, но, с другой стороны, не могу сказать, что я его ненавижу. Он переживает за Холли, и я уважаю это.

Но подковки? В самом деле?

Глава 17

Холли

– Она надерет тебе задницу, парень!

– Ты в его команде, значит, она надерет задницу и тебе.

Парни из моей группы от души веселятся, подтрунивая над Крейтоном, когда мы играем в подковки в любимом баре Буна на окраине Билокси. Я не могла поверить своим ушам, когда Крейтон спросил у меня, стоит ли нам составить компанию ребятам, вместо того, чтобы схватить меня в охапку и потащить в наш автобус, как он делал все предыдущие вечера после того, как мы с Буном заканчивали исполнять песню «Та девчонка» в конце его выступления.

Сегодня вечером Крейтон ждет меня за кулисами с бутылкой пива в руках и улыбкой на лице. Пиво предназначалось ему, потому что я все еще была на «гастрольной диете», но он просто отдает бутылку кому-то и говорит мне, что Бун пригласил нас провести вечер с ним и он предоставляет решать мне.

Честно говоря, мое тело нуждается в передышке после всего нашего непрерывного секса, а секс после выступлений бывает самым энергичным. Так что я соглашаюсь, отчасти из чувства самосохранения.

Но сейчас я уже сомневаюсь, что сделала правильный выбор. Хотя Крейтон вовсе не выглядит так, словно он готов убить кого-нибудь. Он просто потягивает пиво и отмахивается от всех шуток.

Наконец он говорит:

– Поскольку моя задница принадлежит ей, она может надирать ее, сколько захочет.

Он говорит это в тот момент, когда я замахиваюсь, чтобы бросить подкову, и она вылетает у меня из рук, едва не задев колено Буна.

Он отскакивает в сторону, и пиво выливается из его фирменного красного пластикового стаканчика.

– Черт, женщина! Смотри, куда бросаешь!

Но я не обращаю внимания на Буна. Меня вовсе не интересуют ни он, ни его колено, ни его пиво. Я смотрю на Крейтона, пытаясь осознать, что он имел в виду. Моя задница принадлежит ей.

Неужели он серьезно? Я хочу сказать, что он всегда говорил, что я принадлежу ему, но это никогда не было взаимным, как бывает в «настоящем» браке. Или он просто повредился в уме от этой жизни на колесах?

Я знаю лишь одно – мне страшно начать надеяться, что это может продлиться долго. Надежда – опасная вещь, а когда дело касается Крейтона, я боюсь поставить все на кон. У этого мужчины есть власть погубить меня.

Эти мысли крутятся у меня в голове, и, беря в руку другую подкову, я понимаю, что пропала. Уже слишком поздно. Я сделала свою ставку, и под угрозой находится мое сердце.

Глава 18

Крейтон

Спустя неделю

Мне уже странно, что я через несколько часов не вернусь в гастрольный автобус. Могу честно признать, что этот опыт был захватывающим. Десять дней, семь городов и постоянное подтверждение того, что я женился на невероятно талантливой женщине. Видеть Холли в ее родной стихии было очень познавательно. В ней есть мужество и движущая сила, и она работает более напряженно, чем мои самые работящие сотрудники.

Но какой бы уверенной в себе и смелой она ни была во время гастролей, в тот момент, когда этим утром мы приземлились в Нью-Йорке, она замкнулась в себе, и меня снова охватила неуверенность. Мне просто нужно заключить эту сделку и разобраться с благотворительным гала-ужином, и тогда я смогу заняться тем, чтобы помочь ей привыкнуть к этой части ее жизни, ее будущего. Мне нужно, чтобы она чувствовала себя здесь комфортно, потому что, если все пойдет по-моему, мы будем делить наше время между Нью-Йорком и теми местами, где ей нужно быть. Где она предпочтет быть.

Я держу в руках ручку, собираясь поставить подпись под документом, который будет означать, что больше никто и никогда не будет диктовать Холли, что ей делать. Никто никогда больше не будет иметь над ней власть.

Я ставлю свою подпись, и сделка заключена. Студия «Хоумгроун» теперь принадлежит мне.

Мы пришли к предварительному соглашению в тот день, когда Холли ушла от меня в Нью-Йорке. Я был так занят переговорами, что не стал отвечать на ее звонок. Эти переговоры были очень трудными. Мы сосредоточились на Холли и ее контракте и на том, чтобы за те недели, которые пройдут между подписанием предварительного соглашения и окончательного договора, руководство студии не смогло бы сделать ничего, что могло бы негативно повлиять на нее. И это была моя чертова ошибка, которая чуть не стоила мне гораздо более тяжелых последствий, чем мог бы стоить проигрыш на этих переговорах.

Но вид этих ублюдков, сидящих напротив меня, пробудил во мне желание защитить Холли. Это чувство было совершенно чуждо мне, но по мере того, как они злорадно рассказывали о том, как вырвали ее из ее убогого существования и дали ей шанс, я все больше укреплялся в намерении заставить их написать заявление об отставке.

Она была неопытной девчушкой, и ей нечего было терять, когда она подписывала этот кабальный контракт. И, зная Холли, я не сомневался, что они могли включить в этот контракт что угодно, и она согласилась бы, лишь бы получить шанс воплотить в жизнь свои мечты. Тот факт, что они все еще пытались шантажировать ее из-за той истории с Джесси, был невыносим. По моему мнению, эти ублюдки заслуживали того, чтобы их выкинули из этой индустрии.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, парень.

Я смотрю на Морти, здоровенного толстяка, которого с охотой прямо сегодня выгнал бы из профессии. Его угрозы, касающиеся того, что он мог бы сделать с карьерой Холли, внушают мне желание перерезать ему глотку прямо во время переговоров. То, что он постоянно пытается подколоть меня, показывает, насколько он глуп.

– Он понятия не имеет, что делает, – говорит Джим, партнер Морти. – Он знает лишь то, что это верный способ полностью подчинить себе эту женщину. Ты думаешь, она будет рада? Попомни мои слова, она захочет оторвать тебе яйца.

Я окидываю их мрачным взглядом, который заставил бы и более смелых мужиков трястись в их шикарных, до блеска начищенных ковбойских сапогах.

– Вы чертовски ошибаетесь насчет моих мотивов, и если бы мне было не наплевать на то, что вы думаете, я поправил бы вас. Но поскольку мне наплевать, думаю, вам самое время подать заявления об отставке и убраться отсюда.

Я отодвигаю в сторону окончательный договор, не обращая внимания на его предсказание. Холли поймет, что это не имеет никакого отношения к желанию подчинить ее или контролировать ее поступки. Что это имеет отношение лишь к тому, чтобы освободить ее от этих мерзавцев, которые управляли ее жизнью. А если она этого не поймет, я помогу ей понять.

Мужчины поднимаются, и Морти с яростью смотрит на меня, в то время как Джима, похоже, все это веселит. Но меня это не волнует. И когда они покидают комнату, я тут же забываю о них. Я просто хочу скорее очутиться дома и усесться на диване с женой на коленях и с пивом в руке. Но это случится еще не скоро благодаря благотворительному мероприятию, на которое я нас подписал.

Когда адвокаты и бывшие владельцы студии уходят, мы с Кэнноном остаемся одни. И он не теряет времени.

– Ну, Крей, я думаю, ты провел чертовски удачные переговоры, но не думаю, будто ты знаешь, что делаешь. Нам придется изучить этот бизнес, начиная с нуля, и мы только начали знакомиться с ним.

Он присутствовал на переговорах, чтобы подписать документы, в качестве вице-президента компании, которую я основал с одной лишь целью – чтобы приобрести эту студию. Эта компания не входит в холдинг «Карас Интернэшнл». Я лично владею ста процентами акций, потому что никогда еще компания не была так важна для меня на персональном уровне.

– Ты полагаешь, будто сказал мне что-то новое?

– Я просто хочу сказать…

– Все, что ты уже говорил раньше. Так что это уже не новость. – Я поднимаюсь с кожаного кресла и засовываю ручку во внутренний карман пиджака. – Меня ждет красивая женщина, и если я вовремя попаду домой, я, возможно, застану ее в одном белье.

Кэннон улыбается мне:

– Какая интересная мысль.

– Выброси ее из своей чертовой головы.

Он поднимает руки вверх жестом поражения.

– Господи! Я просто дразню тебя, Крей. Как обычно.

Я застываю, когда до меня доходит, что даже мой лучший друг не понимает меня.

– Она необыкновенная. Все, что происходит, необыкновенно.

– Да ладно. Ты даже не знал эту женщину, когда разместил в СМИ свое нелепое объявление. Прошло всего несколько недель. Ты никак не можешь знать, что все это необыкновенно.

В прошлом случалось, что мы с Кэнноном расходились во мнениях. И если мы не могли прийти к соглашению путем переговоров, мы выбивали друг из друга дерьмо на боксерском ринге. Я собираюсь возразить, но тут же передумываю.

Мне не нужно оправдываться перед ним. Мне даже не нужна его чертова поддержка. Я знаю, что происходит между мной и Холли, и это не изменится, даже если он не изменит своего мнения.

Я поворачиваюсь и направляюсь к двери, а он недоумевающе кричит мне вслед:

– Что с тобой, старина?

Глава 19

Крейтон

Когда я вхожу в спальню, Холли уже одета в парадное платье, готовая отправиться на ужин. Она совершенно ослепительна, и я не могу не прийти в восторг оттого, что я такой везучий сукин сын.

Ее платье чертовски подчеркивает ее сексуальность. Красный атлас, облегающий все изгибы ее тела, от плеч до колен, внизу расходится в некое подобие хвоста русалки. Я понятия не имею, как она собирается ходить в нем, но меня это не беспокоит. Я понесу ее на руках.

Она рассматривает себя в зеркале, когда я подхожу сзади, и наши взгляды встречаются.

– Что скажешь? Может быть, лучше надеть черное?

Она указывает на длинное черное платье, висящее на плечиках в шкафу.

– Не смей снимать это платье.

Она с недоумением смотрит на меня:

– Что?..

Я подхожу к ней, доставая из кармана подарок, который купил для нее в этот день. Я обнимаю ее и обвиваю ее шею бриллиантовым колье.

Она смотрит в зеркало, и ее грудь начинает вздыматься.

– Черт. Вот дерьмо. Пожалуйста, скажи мне, что это чешское стекло.

– Боюсь, что не могу этого сказать, детка.

Ее глаза так расширяются, что я начинаю немного волноваться, не станет ли ей плохо. Она подносит руку к шее после того, как я застегиваю замочек, но ее пальцы не решаются прикоснуться к бриллиантам.

– Они тебя не укусят.

Она резко поворачивается лицом ко мне.

– Пожалуйста, скажи, что ты взял его напрокат на сегодняшний вечер и завтра вернешь его.

– Боюсь, что и этого я не могу сказать.

– Тебе лучше вернуть его.

Этот разговор начинает мне надоедать.

– Оно останется на твоей шее.

– Почему, черт возьми, ты тратишь на меня столько денег?

– Потому что у меня есть такая возможность.

– Ты хочешь заставить меня чувствовать себя, как Джулия Робертс в «Красотке»?

Я недоумевающе смотрю на нее.

– О чем ты говоришь?

– Фильм. «Красотка». Она проститутка, а он миллионер. Там есть сцена с колье. Это очень известный фильм, Крей.

– Не вижу ничего общего. Ты не проститутка, ты моя жена. И я могу покупать тебе все, что мне, черт возьми, захочется. Это мое право, – говорю я.

А мысленно я добавляю:

«Включая и эту чертову студию».

Холли отворачивается и идет к окнам, которые тянутся от пола до потолка. Прижав ладонь к стеклу, она смотрит на огни города и на Центральный парк.

Я иду следом за ней.

– Это всего лишь деньги, Холли. У меня их достаточно. Если мне захочется избаловать тебя, я это сделаю.

Я снова смотрю на ее отражение, но на этот раз по ее щекам текут слезы.

– Черт! Отчего ты плачешь? – Я кладу руки ей на плечи и разворачиваю ее лицом ко мне. Большими пальцами я стираю с ее щек капельки слез. – Если оно так тебе не нравится, мы найдем что-нибудь другое.

Холли отводит мои руки от своего лица, а потом указательным пальцем вытирает слезы как можно аккуратнее, чтобы не повредить макияж.

– Господи. Прости. Я – ходячая катастрофа.

– Ты прекрасна. Как только я увидел тебя перед зеркалом, я понял, что никогда прежде не встречал такой красивой женщины.

Ее губы изогнулись в грустной улыбке.

– А я смотрела в зеркало и думала о том, что единственное, что могло бы сделать мой туалет еще более совершенным, – это жемчуга моей бабушки, которые дедушка привез из Японии после войны. – Ее губы дрогнули, и улыбка исчезла. – Но теперь этого не случится.

– Почему?

– Потому что мне позвонил шериф и сказал, что, когда они задержали мою маму, это было ее второе проникновение в бабушкин дом, она, по всей видимости, возвращалась из ломбарда.

– Что она взяла? – спрашиваю я.

Мне нестерпимо видеть слезы Холли, потому что они заставляют меня чувствовать себя беспомощным. Но что бы ни взяла ее мать, я верну ей все это, даже если полиция не смогла этого сделать.

– По словам владельца ломбарда, большую часть бабушкиных украшений. Украшений, которые я поленилась отнести в банковский сейф, потому что полагала, будто они надежно спрятаны в доме. Но мама знала все потайные места и не постеснялась взять их. Она, вероятно, считала, что в любом случае имеет на них право. В конце концов, бабушка была ее матерью.

– Значит, владелец ломбарда обратился в полицию и их уже вернули?

Я немного озадачен, потому что чувствую, что чего-то не понимаю.

Холли качает головой.

– Нет, владелец ломбарда не знал, что они украдены, и узнал об этом только сегодня, когда играл в боулинг. Он уже продал медальон, серьги и жемчужное ожерелье.

Моя озадаченность сменяется гневом.

– А разве полиция не должна предъявить ему обвинение? Я думал, что ломбарды обязаны какое-то время не продавать вещи, чтобы убедиться, что они не краденые.

Я не знаю правил работы ломбардов, но считаю, что мое предположение очень логично.

Но лицо Холли снова грустнеет.

– Он даже не задумывался над этим. Моя мама, вероятно, втерла ему какую-то дичь. Не знаю. Но их уже нет.

– Мне очень жаль, детка.

– Бабушка была единственным человеком в этом мире, который был искренне привязан ко мне, и я чувствую, что снова подвела ее.

Все ее тело содрогается от рыданий.

– Холли, – говорю я, стараясь прервать и успокоить ее. Но она не успокаивается.

– Дело не в украшениях, это лишь еще один пример того, сколько неправильных решений я приняла. Оставила ее на попечении мамы, чтобы отправиться на конкурс… Это было моей самой главной ошибкой. Но это я сделала этот выбор. И лишилась всего, что имело значение в этой жизни. Когда я перестану совершать ошибки?

Она снова отворачивается и прижимает ладони к стеклу.

Я подхожу к ней, обвиваю ее руками сзади за талию и прижимаю к себе. Я хочу прикасаться к ней, делиться с ней своей силой.

Мне горько видеть, как эта сильная женщина приближается к нервному срыву. Вначале, когда она рассказала мне о своей бабушке и о том, что с ней случилось, я просто наблюдал со стороны, в то время как Холли была убита горем. Но больше я никогда не хочу оставаться в стороне ни в чем, что касается ее.

– Мне так чертовски жаль, детка. Я хотел бы повернуть время вспять и все изменить. Если бы это было в моей власти, я так и сделал бы.

Мой голос звучит хрипло и взволнованно, и эти слова вырываются у меня из глубины сердца, которого до Холли никто не мог затронуть.

Ее тело немного расслабляется, но она тут же выпрямляется.

– Мне придется жить с этим. И самым лучшим искуплением будет достичь успеха, чтобы она мной гордилась.

Она поворачивается и смотрит мне в лицо, и я почти физически ощущаю, что она снова надевает на себя защитные доспехи. И как ни горько мне смотреть на нее, когда она так расстроенна, у меня останавливается сердце, когда она обнажает передо мной свою душу. И когда ее карие глаза становятся непроницаемыми, мне становится еще горче.

– Я лучше пойду поправлю макияж, если мы хотим приехать вовремя.

– Мы не обязаны туда ехать.

Я не стал бы пропускать это мероприятие только из-за своего нежелания, но когда дело касается Холли, я готов нарушить свои правила.

Она высвобождается из моих объятий и качает головой.

– Со мной все будет в порядке. Кроме того, я уже не первый раз теряю самообладание из-за всего этого. Мне предстоит жить с этим до конца моих дней. Нам всем приходится делать выбор, но просто я не знала, что мой выбор приведет к тому, что я потеряю единственного человека, который так любил меня. Жизнь – чертовски сложная штука.

Все это время она пятится к двери и с последними словами исчезает из моего вида, направляясь по коридору в гостиную.

Но ее слова еще висят в воздухе, дразня и приводя меня в отчаяние в одно и то же время. У меня больше денег, чем я смог бы потратить, даже если бы у меня было пять жизней. Но я не могу дать Холли единственного, что ей так отчаянно нужно. Это отрезвляет меня и внушает мне чувство смирения.

Но моя следующая мысль отрезвляет меня еще сильнее.

Она ошибается.

Ее бабушка была не единственным человеком, который когда-либо так сильно любил ее.

Глава 20

Холли

Я потягиваю шампанское и разглядываю толпу богатеев, заполнивших залы Музея современного искусства. После моего срыва этим вечером мне пришлось полностью заново накладывать макияж. Ничто так не скрывает следы горя и вины на лице, как несколько слоев тонального крема и консилера.

Жаль, что они не могут скрыть моего смущения оттого, что я, простая деревенская девушка, попала на мероприятие, которое так далеко от моей лиги. Меньше всего мне хочется совершить сейчас какую-нибудь ошибку, которая поставит Крейтона в неловкое положение и попадет в светскую хронику.

Я окидываю взглядом толпу, задерживаясь на роскошных темных дизайнерских платьях женщин и на их бриллиантах, далеко не таких ослепительных, как мои. Я не знала, чего мне ждать от этого ужина, но за те десять минут, что мы здесь находимся, я уже увидела больше знакомых лиц, чем могла ожидать.

Здесь присутствует по крайней мере сотня людей, куда более знаменитых, чем я, не то чтобы я считаю себя знаменитой. Сколько из них знали меня до того, как я вышла замуж за Крейтона? По моим прикидкам, это число будет однозначным.

В их числе будет не слишком много стариков, которые привыкли сидеть во фраках с кружкой пива в руке, это уж точно. Думаю, что могу смело предположить, что немногие из присутствующих входят в целевую группу «Музыка Кантри».

Иными словами, я полностью не в своей тарелке. Даже несмотря на то, что в течение нескольких месяцев я выступала перед огромными аудиториями, эта ситуация выбивает меня из колеи. Я гораздо увереннее чувствую себя на сцене перед более близкими мне людьми. Теми, кто хочет слушать песни, которые рассказывают им о таких же людях, как они. Вместо этого я стою посреди людей, заплативших за участие в этом мероприятии почти столько же, сколько стоит совершенно новенький «Шевроле S-10» пикап.

Но, по крайней мере, мне удалось пройти мимо камер у входа без каких-либо инцидентов. Это уже что-то.

Дорожка у входа была слегка запорошена снегом, и я была уверена, что упаду, если не уцеплюсь за Крейтона, как пьяная обезьяна. Так что я за него уцепилась.

А потом я при первой же возможности ухватила фужер с шампанским с подноса, который мимо проносил официант. Но, чтобы почувствовать уверенность в себе и пережить этот вечер, мне понадобится гораздо больше выпивки.

В первый раз с тех пор, как я вышла замуж за Крейтона, я чувствую себя девушкой из службы эскорта. Не то чтобы Крейтон дал мне хоть малейший повод почувствовать себя таковой. Он знакомил меня со всеми и старался втянуть в общий разговор, но мои ответы были короткими и неловкими.

Мне нужно собраться, чтобы я могла обаять их и заставить его гордиться мной. Может быть, мне стоит нанять преподавателя актерского мастерства, который научил бы меня, как вести себя на подобных сборищах. Сама я никогда этому не научусь. Я просто не чувствую себя здесь своей.

И судя по тому, как женщины мгновенно отворачиваются, когда я случайно перехватываю их взгляды, мне очевидно, что они тоже знают, что я здесь не в своей тарелке. Я даже могу предположить, что именно они шепчут, склонившись друг к другу:

«Да, это та девица, на которой он женился после одной совместно проведенной ночи. Как ты думаешь, он знал, что она будет так нелепо выглядеть здесь?»

Или:

«Я готова поспорить, что теперь он жалеет, что не взял в жены девушку своего круга».

Или, может быть, даже:

«Я готова занять ее место, когда она ему надоест».

В своих черных платьях они были похожи на стаю ворон, которые ждут момента, чтобы наброситься на наш с Крейтоном брак, как только он умрет.

В другой день, как мне хочется думать, все это только бы укрепило меня в желании доказать им, что они ошибаются, но сегодня вечером я чувствую себя слишком ранимой, и мне приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы спрятать мою слабость.

Крейтон здоровается еще с какими-то людьми, и они начинают обсуждать свои дела. А я вишу на его руке и улыбаюсь. Я ни черта не понимаю, о чем они говорят, и мои щеки уже болят от улыбок. Мы пробыли здесь всего двадцать минут, а мне уже не терпится уйти отсюда.

Я прогоняю прочь эти мысли. Я здесь, потому что это важно для Крейтона. Я краем уха слушаю их беседу, когда они начинают обсуждать какое-то новое предприятие, в которое говорливый парень в смокинге с красной клетчатой бабочкой уговаривает Крейтона вложить деньги.

Я жду, когда парень замолчит, чтобы перевести дыхание, и сжимаю руку Крейтона. Он моментально переключает свое внимание на меня, и его темные глаза смотрят на меня с нежностью и… любовью?

По моему телу пробегает волна тепла, и в первый раз после того, как мы выбрались из лимузина, я не чувствую себя взволнованной и несчастной. Мне нужно научиться быть спокойной рядом с ним, когда он становится центром внимания в своем кругу. Он обаятельный мужчина, и я горжусь тем, что он принадлежит мне. Но мне нужно еще многому научиться, прежде чем я почувствую себя уверенно в его мире.

Я тихонько откашливаюсь, чтобы прервать говоруна.

– Прошу простить меня. Мне нужно припудрить носик.

Я горда собой, мысленно глажу себя по головке за то, что выразилась так элегантно, а не сказала что-нибудь вроде: «Я пойду пописаю». Учитывая то, что все последние недели я провела в обществе Буна и своей группы – той еще компании – я, возможно, заслуживаю за это дополнительной премии.

Я разжимаю пальцы, которыми цеплялась за руку Крейтона. Бог мой! Я, наверное, оставила отпечатки пота на его смокинге! Но Крейтон хватает меня за руку прежде, чем я успеваю отстраниться от него. Он поворачивается ко мне, не обращая внимания на замолчавшего собеседника, и притягивает меня за руку к себе. Он ставит свой наполовину пустой стакан на поднос проходящего мимо официанта и поднимает другую руку, чтобы коснуться моего лица.

Я наблюдаю за тем, как уносят его стакан, не понимая, что Крейтон делает. Это что, публичное проявление привязанности? Мне казалось, что это не в его стиле, и уж точно не в моем. Но все мысли покидают меня, когда он склоняется к моему уху.

– Если я пообещаю больше не говорить об этом скучном дерьме, ты пообещаешь, что вернешься очень скоро?

Я улыбаюсь в ответ на его вопрос. Это как раз в духе Крейтона – сказать мне что-то, что позволит мне почувствовать себя более уверенно.

– Если я не заблужусь.

– Договорились.

Его губы касаются того места, которое он только что обжигал своим дыханием.

Я делаю шаг назад и смотрю ему в глаза. В них по-прежнему горит нежность и любовь.

И когда я ухожу, покинув безопасное место рядом с ним, в моей груди зарождается смутное беспокойство.

Глава 21

Холли

Когда я выхожу из дамского туалета, я не спешу вернуться к Крейтону. Я делаю это не специально, просто меня постоянно отвлекают все эти потрясающие экспонаты. И кто устоял бы при виде их? Я никогда прежде не бывала здесь, но я твердо планирую вернуться.

Я останавливаюсь перед экспонатом, висящим на стене, который состоит из проволоки и металлических музыкальных нот. Они поют мне. Учитывая, что музыка – смысл моей жизни, я не могу не задержаться около этого творения – и оно вовсе не такое безумно уродливое, как многие из тех, что я видела сегодня вечером.

– Прелестно, не правда ли?

Я поворачиваюсь и вижу женщину с платиновыми волосами, одетую в потрясающее ярко-зеленое шелковое платье, облегающее все ее изгибы. Ее грудь, возможно, фальшивая, но если и так, это очень дорогая подделка, которую трудно отличить от натуральной. Я чувствую, что веду себя, как мужик, оценивающий ее прелести, и заставляю себя перевести взгляд на ее глаза. Ярко-зеленые, как и ее платье.

Она, похоже, не заметила мою оплошность, потому что, в свою очередь, разглядывает меня. Но ее взгляд сфокусирован не на моей груди, а на моем колье.

– Ну что ж, Крейтон, безусловно, стал более щедрым. За такое колье можно умереть.

Я не могу уловить, что скрывается за ее тоном. Она не кажется язвительной… здесь что-то другое.

– Спасибо.

Она протягивает руку, и я не могу не заметить ее идеальный маникюр.

– Я Анника Фредериксон.

Мы пожимаем руки, и я собираюсь назвать свое имя, но она опережает меня.

– А вы Холли Викс Карас.

Мне кажется забавным, что она прибавила «Карас» к моему имени, но я не собираюсь оспаривать это. Просто большинству людей, которые могли бы узнать меня, не пришло бы в голову это сделать. Но что-то подсказывает мне, что она узнала меня не по моим выступлениям на СМТ[4], потому что я не могу представить, что она смотрит этот канал. И, кроме того, она упомянула Крейтона. Она явно принадлежит к кругу его знакомых.

– Приятно было познакомиться. – Я отпускаю ее руку и поворачиваюсь к двери. – Мне, наверное, лучше вернуться.

Она вежливо кивает, и я отхожу от нее, но не успеваю сделать и десятка шагов, как она снова заговаривает:

– Надеюсь, что третья попытка окажется для Крейтона успешной. Как вы считаете, цифра три – счастливая цифра для браков? Полагаю, нет, учитывая, как многие из моих знакомых заключают брак в четвертый или даже в пятый раз.

Я замираю, но мой мозг усиленно работает, снова и снова повторяя ее слова. Кровь, прилившая к моим ушам, заглушает шум толпы в сотне футов от нас.

Третья попытка окажется удачной?

Что. За. Черт. Он рассказывал мне об одной своей бывшей жене, Шо.

Я беру себя в руки и поворачиваюсь к Аннике. Ее голова слегка наклонена, словно она ждет моей реакции.

Я делаю все возможное, чтобы никак не реагировать, лишь говорю:

– Я понятия не имею, кем вы себя считаете…

Она улыбается, буквально излучая снисходительность, которая сияет ослепительнее, чем ее идеально белые зубы.

– Наверное, потому, что я не представилась вам должным образом.

Она снова протягивает руку. На это раз ее идеальные ногти кажутся мне когтями.

– Анника Митчелл Карас Фредериксон. Полагаю, вы также можете называть меня миссис Карас.

На этот раз я не пожимаю ей руку. Я просто тупо стою, увешанная бриллиантами на сумму в кто-знает-сколько тысяч долларов, и пялюсь на эту женщину. Теперь я вижу расчетливый блеск в ее глазах. Понятия не имею, как я сразу его не заметила.

– О, я вижу, он не рассказывал вам обо мне. Неудивительно. Наверное, ему все еще больно говорить об этом. В конце концов, это же я ушла от него.

Я несколько раз моргаю, пытаясь переварить ее слова.

– Когда? Когда вы были женаты?

– Много лет назад. Но некоторые раны никогда не затягиваются. Не могу сказать, что не жалею о том, что поспешила покончить с ним. Мы были такими молодыми и такими влюбленными.

Я фыркаю.

– Наверное, вы были не так уж влюблены, если бросили его.

Ее ехидная улыбка немного тускнеет.

– Иногда приходится отказываться от любимого человека, даже если вам на самом деле этого не хочется.

– Зачем вы говорите мне все это?

– Потому что считаю, что вам следует знать, за какого человека вы вышли замуж. Судя по тому, что я наблюдаю, и по тому, что мне рассказала его вторая жена, он не изменился ни на йоту.

– Что? Вы собираетесь сказать мне, что он извращенец? – Я фыркаю. – Мне жаль, дорогуша. Слишком поздно. Я уже это знаю.

– Нет. Но я рада видеть, что вам нравится, когда с вами обращаются, как с игрушкой. Потому что именно этим вы всегда и будете. Игрушкой. Чем-то, что может доставить удовольствие, что можно выставить напоказ, когда это ему нужно, и от чего можно будет легко откупиться, когда с вами будет покончено.

Анника оглядывается по сторонам, а потом ее взгляд снова обращается на меня и останавливается на моем колье.

– Разве не это он и делает сегодня вечером? Наряжая вас и приводя сюда на всеобщее обозрение? Вы что-нибудь сделали сегодня, помимо того, что висели на его руке? Вы внесли блистательный вклад в его бесконечные обсуждения дел? Или вы были просто симпатичным аксессуаром?

Меня охватывает ярость, которую я сдерживаю лишь потому, что тихий голос у меня в голове говорит: «Знаешь, в том, что она говорит, есть доля правды». Словно эта женщина залезла в мои мозги и раскопала мой самый большой страх.

Ну, к черту ее. Я вижу, что она любительница ворошить дерьмо… только в этом случае она ворошит правду. Но я не могу допустить, чтобы кто-то в моем присутствии обливал Крейтона грязью.

– Знаете что?

– Нет, – быстро отвечает она. – Знаете ли вы? Если вы думаете, что он будет нуждаться в вас дольше, чем вы будете служить симпатичным аксессуаром, вы безумны. Он никогда не полюбит вас. У нас с ним было много общего – одна и та же школа, одни и те же друзья, один и тот же социальный статус, одни и те же увлечения, и все же я не смогла ничего поделать, чтобы побороть его первую любовь. Любовь к победам.

Ее глаза блестят, и она продолжает:

– Ему нужны победы. Адреналин – его наркотик. Но вместо того, чтобы получать его, прыгая с парашютом из самолета, он получает его, вычеркивая очередную цель из своего списка. Эта затея с объявлением? Достаточно оригинальный способ найти вас после одной проведенной ночи, потому что вы пробудили его любопытство. Но неужели вы думаете, что будете долго удовлетворять его? У вас нет ничего общего. Вы даже не принадлежите к его кругу. Ему, наверное, даже повезло, что вы сегодня все время молчали, потому что ваш провинциальный говорок показал бы, насколько вы далеки от этого мира. Возможно, этот говорок кажется привлекательным, когда вы даете интервью на радио, но в мире Крейтона вы просто обуза.

Я притворяюсь про себя, что нахожусь на сцене и только что спутала слова песни. И я продолжаю петь, стараясь улыбаться, чтобы никто не заметил, что внутри я вся съежилась от своей ошибки.

– Зачем вы говорите мне все это? Какая у вас может быть причина?

Анника вздергивает подбородок, и я не знаю, можно ли задрать нос выше.

– Считайте это моим общественным долгом. Я бросила его, потому что не хотела, чтобы мной пренебрегали. У вас были прекрасные отношения с тем исполнителем кантри. Я думаю, это было именно тем, о чем вы мечтали с того момента, как сидели ребенком в трейлерном парке и слушали радио в какой-нибудь разбитой машине, стоящей на кирпичах.

Я морщусь. Не знаю, откуда она взяла этот образ, но меня задевает, что она слишком близка к правде.

– И? – говорю я.

Я не позволю ей увидеть, что внутренне я вся съежилась.

– И я думала, что, как женщина, знающая его двадцать лет, я должна вам рассказать, во что вы ввязались. Если вы думаете, что он стоит того, чтобы отказаться от своей мечты, вам следует серьезно поразмыслить. Потому что для таких девушек, как вы, – она указывает на меня пальцем, словно я не понимаю, о ком она говорит, – если они не ухватятся за свой шанс, который предоставляется лишь раз в жизни, другого шанса не будет. На вашем месте я бы задумалась над тем, что для вас значит больше – ваша карьера, о которой вы мечтали, или какой-то мужчина.

Мое сердце отчаянно колотится в груди, когда она так дерзко выкладывает все это. И я понятия не имею, почему она считает, что имеет право говорить мне все это, но я услышала достаточно.

– Спасибо за предупреждение. Полагаю, на этом мы и покончим.

Анника улыбается, снова становясь любезной и элегантной. Ни одного намека на злорадство.

– Было приятно познакомиться с вами, Холли. Я слышала, что в этом году вас выдвинули на премию «Молодые исполнители». Удачи вам.

И с этими словами она поворачивается, колыхнув подолом зеленого платья, и гордо удаляется. И это самый лучший уход со сцены, который мне доводилось видеть в жизни, а не в кино.

Я же хочу усесться в выставленное в качестве экспоната кресло, свернуться клубочком и зализать раны, которые она нанесла мне.

У нее была причина сказать мне все это, иначе она не стала бы напрягаться. Но имели ли значения ее мотивы? Даже если все, что она сказала, было ерундой, она не сказала ничего, о чем бы я сама не думала.

Пора мне посмотреть фактам в лицо. Факт номер один: я влюбляюсь в Крейтона. Нет, не влюбляюсь. Я уже влюбилась. В первый раз я признаюсь себе в том, как глубоко я увязла, и я пытаюсь прогнать терзающий душу страх. Что, если она права? Что, если я наскучу ему раньше, чем у меня с губ сотрется помада?

Рассеянно глядя на великолепные произведения искусства, окружающие меня, я задумываюсь над тем, не станет ли наше с ним будущее именно таким? Вечер за вечером, когда меня видят, но не слышат, и мой единственный талант заключается в том, чтобы висеть на его руке, не привлекая к себе внимания.

Неужели это все, чего я могу ждать в качестве спутницы его жизни? Я не подписывалась на это. Мне нужно подумать, только где-нибудь, где мне не нужно заботиться о том, чтобы не совершить какую-то оплошность.

Тяжелый груз, который навалился на меня, – горечь, вина, растерянность, стресс – придавливает меня, и мое дыхание становится неровным, а голова начинает кружиться. Я весь вечер чувствовала себя ужасно после того срыва, и теперь мой лоб становится липким от пота, и я делаю шаг назад, прислоняюсь к стене и медленно сползаю на пол, не заботясь о том, как задралось мое платье, и как нелепо я выгляжу. Я запрокидываю голову, пытаясь сделать глубокий вдох, но никак не могу вобрать побольше воздуха в легкие.

– Эй! Вы в порядке? Вот дерьмо. Вы не слишком хорошо выглядите.

Этот голос мне незнаком, и мне наплевать. Я хочу лишь одного – вдохнуть как можно больше кислорода, чтобы не упасть в обморок на этот затейливый пол.

Мужчина выкрикивает имя Крейтона. Не знаю, сколько проходит времени – секунды, минуты или часы, но Крейтон садится на корточки рядом со мной, пригибая мою голову к коленям и тихо говоря:

– Дыши, Холли. Просто дыши. Медленнее.

Я пытаюсь дышать медленнее, как он велел, стараясь попасть в такт его дыханию. Наконец мои легкие расправляются, и я медленно поднимаю голову и смотрю в его обеспокоенные глаза.

– Ты в порядке? Что, черт возьми, случилось?

Его заботливый тон сменяется резким и требовательным. И мое дыхание снова учащается.

– Вот дерьмо! Успокойся, Холли. Прости. Я не должен был… давай уйдем отсюда.

Он обнимает меня, и я понимаю, что он хочет взять меня на руки и вынести из этого музея. И я буду выглядеть последней идиоткой в глазах всех собравшихся, не говоря уже о том, что в Интернете появится множество наших фотографий. И за этим последуют сообщения в СМИ о том, что я беременна и поэтому упала в обморок, и в следующие шесть месяцев все внимание будет приковано к моему животу.

Я отталкиваю его руку.

– Я могу идти сама.

Крейтон прищуривает глаза, но протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

– Ты уверена?

Я киваю.

– Пойдем отсюда.

Глава 22

Холли

Не успеваю я снять платье и надеть удобную футболку и пижамные брюки, как Крейтон стучит в дверь спальни.

Этот стук удивляет меня. Раньше он так не делал. Но причина становится понятной, когда дверь открывается, и он входит в комнату в сопровождении мужчины, которого я раньше не видела.

Я озадаченно смотрю на Крейтона.

– Э-э-э… Что происходит?

– Это доктор Уайли. Он мой личный врач. Я попросил его, чтобы он осмотрел тебя.

Разумеется, он это сделал, даже не потрудившись спросить у меня, нужен ли мне врач. Очень жаль, что доктор Уайли приехал понапрасну.

– Я в порядке, спасибо.

Крейтон бросает беглый взгляд на доктора, а потом снова смотрит на меня.

– Пожалуйста, дай нам пару минут. – Доктор Уайли кивает и выходит из комнаты. Крейтон закрывает за ним дверь. – Он осмотрит тебя, и мне наплевать на твои возражения.

– В этом нет необходимости.

Крейтон рукой взъерошивает волосы.

– Ты, черт возьми, свалилась в обморок посреди музея. И не говори мне теперь, что в этом нет необходимости.

– Я в порядке.

– Ты совершенно очевидно не в порядке. И если ты не скажешь мне, что, черт возьми, случилось, доктор Уайли осмотрит тебя.

Сказать ему, что случилось? Я сама понятия не имею, что случилось, так что, похоже, я не смогу дать Крейтону объяснений, которых он ждет. И я чертовски не хочу рассказывать ему о моем разговоре с его еще одной бывшей женой. Так что, полагаю, придется согласиться на то, чтобы доктор осмотрел меня.

– Хорошо. Похоже, что бы я ни сказала, это ничего не изменит. Можешь в таком случае позвать его.

Я сажусь на кровать, понимая, что веду себя, как капризный ребенок, но я хочу скорее покончить со всем этим и лечь в постель. Мне нужно поспать, а на следующее утро я смогу все обдумать. Мне нужно время, чтобы прийти в себя и проанализировать все, что сказала мне Анника. Ее имя вертится у меня на кончике языка, и я умираю от желания высказать ему все.

Почему он не рассказал мне о ней? Это она ушла от него или наоборот? Я качаю головой, безуспешно пытаясь прогнать эти мысли.

– Что происходит, Холли? Это совсем на тебя не похоже.

Я вздергиваю голову.

– Ты так хорошо знаешь меня?

Очень жаль, что я не могу сказать то же самое о нем.

На его лице появляется раздражение, смешанное с озадаченностью. Словно над моей головой висит табличка: «Неврастеничка. Обращаться осторожнее, чем с динамитом».

Когда я уже решаю, что он никак не будет комментировать мои слова, он произносит тихо, словно обращаясь к самому себе, а не ко мне:

– Я думал, что знаю тебя. Возможно, я заблуждался.

Я чувствую боль в груди, но отказываюсь признать это.

– Пришли его. Я просто хочу поскорее лечь спать.

Темные глаза Крейтона впиваются в меня.

– Если ты так хочешь. Но не думай, что это означает, что наш разговор закончен. Ты до чертиков напугала меня.

– И чуть не поставила тебя в дурацкое положение, – добавляю я.

Он качает головой и хмурится.

– Я позову доктора Уайли. Мне нужно сделать еще несколько звонков, так что не жди меня.

Крейтон явно солгал, потому что не успел уйти доктор Уайли, как он появляется в дверях. Я не могу разгадать его настроение. Я не хочу разгадывать его настроение. Я хочу только закрыть глаза и забыть обо всем, что случилось сегодня вечером. Но этому не суждено случиться.

Крейтон пересекает комнату и садится на краешек кровати. На нем уже нет пиджака, а рубашка расстегнута, обнажая его мускулистую шею. Рукава рубашки закатаны до локтей, и ладонями он обхватывает свои колени.

Он несколько долгих мгновений изучает меня, прежде чем спросить:

– Хочешь рассказать мне, что, черт возьми, произошло сегодня вечером?

– Не слишком.

– Тогда я скажу по-другому. Расскажи мне, что произошло сегодня вечером.

Он теряет терпение. Мне следовало бы начать беспокоиться, но это не мои бывшие супруги появляются откуда-то из небытия.

– Или что? – дерзко спрашиваю я.

Он поднимает руку и проводит пальцами по волосам.

– Что, черт возьми, с тобой происходит? Что-то случилось. Потому что внезапно ты стала… не Холли.

Черт. Если он так хочет, я скажу ему.

– Я кое-кого встретила.

– Продолжай, – говорит он с каменным лицом.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками, как делала всегда, когда сидела на бабушкиной постели и рассказывала ей о том, что произошло в школе.

– Почему ты не сказал мне, что я твоя третья жена? – говорю я безжизненным тоном.

Крейтон застывает.

– Кто рассказал тебе про Аннику?

– Я хочу знать, почему ты не рассказал мне.

– Кто рассказал тебе? – повторяет он.

Я опускаю руки, приподнимаюсь повыше, чтобы сесть, прислонившись спиной к спинке кровати, и скрещиваю руки на груди.

– Про Аннику мне рассказала Анника.

Крейтон поднимает руку и потирает щеку.

– Черт.

– Почему ты не рассказал мне?

– Я согласен с тобой. Этот разговор лучше перенести на утро.

О, нет, черт возьми.

– Я так не думаю. Это ты хотел знать, что произошло. Так что теперь ты знаешь. Почему ты не рассказал мне? Ты рассказал мне про Шо, так почему не про Аннику?

Он встает с кровати и начинает расхаживать по комнате. Его спина обращена ко мне, когда он бросает:

– Потому что это было неважно.

Я моргаю, пытаясь осознать, что он только что сказал. Она была его женой. Как это может быть неважно?

– Мне это кажется очень важным.

Он поворачивается и подходит ко мне. Его губы сжаты в тонкую линию.

– Я был молод и глуп. Это больше не имеет значения. И это не имеет никакого отношения к нашему браку.

Я обдумываю его слова, и мне они очень не нравятся. Как брак может не иметь значения? Ты же не женишься на ком-то, кто не имеет значения… если только ты не женишься на женщине, с которой провел одну ночь и которую не смог снова разыскать.

– И то же самое ты скажешь обо мне своей четвертой жене? Что это была просто глупая шутка, и поначалу это было забавно, но больше не имеет значения?

– Что ты говоришь, Холли?

– Ты только что сказал мне, что женился на женщине, по-видимому, любил ее, а теперь она даже не заслуживает упоминания. Я просто пытаюсь понять, какую роль играют в твоей жизни женщины после того, как перестают быть тебе полезными.

– Ты ведешь себя неразумно, – рычит он. – Это было очень давно. Я не любил ее. Это была просто моя прихоть.

Я цокаю языком.

– Приятно знать, что у нас с ней больше общего, чем я думала.

Он так крепко сжимает челюсти, что мне кажется, что он вот-вот сломает себе зубы. Наконец он говорит:

– У тебя нет ничего общего с Анникой. Абсолютно ничего общего.

Кровь отливает от моего лица, и мне становится холодно несмотря на то, что я накрыта теплым одеялом.

– Ты прав. Это у нее было много общего с тобой, и она была так добра, что указала мне, что у меня ничего общего с тобой нет. Что я просто игрушка, с которой интересно играть, пока она новая и блестящая. Я удивлена, что она не наклеила на меня стикер со сроком годности. Хотя я слышала, что в Вегасе уже делают на нас ставки.

Крейтон морщится:

– Я имел в виду вовсе не это. Не перевирай мои слова.

Но я уже не могу остановиться.

– Я просто понимаю их буквально, Крей. Есть ли у тебя еще бывшие жены, о которых мне нужно знать? Тайные любовницы или дети, которые кажутся тебе не важными?

Его ноздри раздуваются, а мускул на подбородке начинает подергиваться. И я понимаю в этот момент, что зашла слишком далеко.

Глава 23

Крейтон

Я пристально смотрю на женщину, которую люблю, – это правда, чертовски люблю – и в это мгновение понимаю, что она не чувствует того же по отношению ко мне. Может быть, никогда не будет чувствовать.

Боль сдавливает мою грудь, сравнимая со страхом, который охватил меня, когда кто-то подбежал ко мне, чтобы позвать меня, когда она упала в обморок в музее. Каждый ее вдох и выдох важнее для меня, чем мой собственный, и она даже не подозревает об этом.

Она не подозревает и того, что довела меня до точки кипения. Мое горло сжимается, потому что в течение многих лет я старался завоевать чью-нибудь любовь и сталкивался лишь с презрением. Я потерял своих родителей во время теракта, и вместо того, чтобы попасть в семью, которая приняла бы меня, утешила и полюбила бы, я попал в совершенно другое положение. Я попал в руки к человеку, который был лишен всяких чувств и не смог помочь убитому горем ребенку, потерявшему родителей, пережить эту потерю.

И даже после всего, что было между нами, Холли все еще не доверяет мне. Я согласен, что должен был рассказать ей об Аннике, но это было моим личным поражением, и в сравнении с тем, что я чувствую к Холли, Анника абсолютно не важна. Это все равно что пытаться сравнить каплю дождя с ураганом.

Мои слова звучат, как удары хлыста, и за ними скрывается горестное понимание того, что то, что, как мне казалось, мы начали строить, существовало лишь в моем воображении.

– Если ты ищешь предлог покончить со всем этим, Холли, я уверен, что ты его найдешь. Я не собираюсь умолять тебя остаться.

Ее лицо застывает, как маска, и я жду, что на нем отразится какое-нибудь чувство в ответ на мои слова.

Но она молчит.

Я не собираюсь молить ее о любви. Холли ясно дала понять, что ее нельзя купить, и, очевидно, я не заслуживаю любви из-за моих грехов.

Я напряженно смотрю в ее лицо, пытаясь уловить хоть малейший намек на то, что мне есть за что бороться, но в этот момент она кажется мне совершенной незнакомкой.

Терпение покидает меня, и я понимаю, что мне лучше уйти, прежде чем я скажу что-нибудь такое, чего никогда не смогу взять назад.

Я резко поворачиваюсь и направляюсь к двери. Я иду медленно, желая лишь одного – чтобы она сказала хоть одно слово. Может быть, два.

Я хочу, чтобы она сказала: «Не уходи».

Но она ничего не говорит.

И я ухожу.

Глава 24

Холли

Гордость – опасная вещь, но когда у тебя остается лишь она одна, как ты можешь заставить себя распрощаться с ней.

Спустя много часов я все еще лежу одна, свернувшись клубочком, на этой огромной кровати. Я отодвигаю лицо от мокрого пятна на подушке, не желая признавать, что намочила ее своими слезами.

Когда моя жизнь стала такой запутанной? О да, когда я решила выйти замуж за парня, с которым встречалась лишь один раз – и под «встречалась» я подразумеваю, что он оттрахал меня так, что я едва могла ходить.

Я думаю о том, что мне сказал доктор Уайли. Его диагноз: паническая атака, вызванная стрессом. Его предписания: стараться расслабиться и избегать стрессовых ситуаций.

Как раз вторая часть этих предписаний и вызвала у меня слезы.

Я не могу остаться в Нью-Йорке, но я не хочу и возвращаться в Нэшвилл.

Есть только одно место, куда я могу отправиться.

Домой.

Это слово пульсирует у меня в голове, и в конце концов я засыпаю.

Крейтон так и не вернулся. Когда в семь часов утра я открываю глаза, рядом со мной никого нет, кровать по-прежнему аккуратно застелена, а на подушке нет отпечатка головы. Я думаю, что он даже не возвращался в свой пентхаус. Я натягиваю свитер и носки и отправляюсь на разведку.

Пентхаус по-прежнему все такой же дорогой, идеальный и совершено негостеприимный.

Я не вписываюсь в эту обстановку. Во мне снова зарождается паника. Она мгновенно охватывает меня, полностью лишая способности мыслить здраво. Слова мелькают у меня в голове, словно подсвеченные неоновыми лампами.

Это было неважно.

Это была просто моя прихоть.

У тебя нет ничего общего с Анникой.

Я не вписываюсь в эту обстановку.

А потом новая фраза начинает крутиться в моем мозгу.

Я должна убраться отсюда. Я должна убраться отсюда. Я должна убраться отсюда.

Эти слова полностью вытесняют у меня из головы все другие мысли, пока я наконец не оказываюсь в гардеробной и не начинаю хватать первую попавшуюся одежду и запихивать ее в сумку. Я, спотыкаясь, поспешно направляюсь в ванную и хватаю свое барахло с полок и из шкафчиков, пока моя сумка не оказывается набитой вещами. Я понятия не имею, что я туда положила, но мне все равно.

Я должна убраться отсюда.

Я пробегаю через гостиную в кухню и вижу там все тот же блокнот, которым уже воспользовалась прежде.

Крейтон захочет убить меня, когда вернется домой.

Но меня уже здесь не будет.

И я пишу на листке бумаги все те же два слова, но на этот раз совсем по другой причине.

Прощай, Крейтон.

Примечания

1

Персонаж культовых эротических книг Э. Л. Джеймс «50 оттенков серого», «На 50 оттенков темнее», «50 оттенков свободы».

2

Самая известная битва Техасской революции.

3

Игра в «подковки» – набрасывание на столбик подковообразных бит.

4

Канал, посвященный музыке в стиле кантри.

Content

Меган Марч
Порочные удовольствия
Книга 2

Глава 1 Холли

Глава 2 Холли

Глава 3 Холли

Глава 4 Крейтон

Глава 5 Крейтон

Глава 6 Крейтон

Глава 7 Холли

Глава 8 Крейтон

Глава 9 Холли

Глава 10 Крейтон

Глава 11 Крейтон

Глава 12 Холли

Глава 13 Холли

Глава 14 Крейтон

Глава 15 Холли

Глава 16 Крейтон

Глава 17 Холли

Глава 18 Крейтон

Глава 19 Крейтон

Глава 20 Холли

Глава 21 Холли

Глава 22 Холли

Глава 23 Крейтон

Глава 24 Холли

Примечания