Алексей Тепляков

Красные партизаны на востоке России. 1918—1922. Девиации, анархия и террор

ВВЕДЕНИЕ

Колоссальная драма России XX столетия – Гражданская война – по сей день привлекает самое пристальное внимание исследователей и публицистов. В последнюю четверть века на смену «старой и привычной для советской историографии классовой трактовке содержания Гражданской войны в России… пришло осознание ее глобального и тотального характера, раскрытие ее как комплекса взаимосвязанных и переплетающихся войн, противоборства не только на линиях, но и за линиями фронтов»[1]. В современной западной историографии сложилось мнение, что на территории бывшей Российской империи произошел целый ряд революций и войн, включавших политические, национальные, социальные и другие основополагающие аспекты, которые по-разному комбинировались в разных национальных областях и регионах[2].

В начале текущего столетия П. Холквистом и Дж. Санборном была предложена концепция европейского военно-революционного кризиса 1914–1921 годов, выдержанная в русле исторической компаративистики. Авторы вписывают русскую революцию и ее опыт в общеевропейский контекст, порожденный формированием индустриальных обществ, феноменов массовой политики, пропаганды и насилия, противостоянием империй и национализма[3].

Можно согласиться с П. Холквистом (как это делает О. С. Поршнева[4]), когда тот констатирует, что политические и социальные практики, выработанные имперским государством в ситуации тотальной войны, конструировали общее наследие для всех движений периода Гражданской войны и Россия в этом отношении не отличалась от Европы[5]. Однако здесь совершенно особое значение имеют последствия: Россия под властным воздействием большевиков вступила на путь самоистребления, от которого удержались европейские страны, сохранившие и элиту, и собственников, и привычный правовой уклад жизни. Именно наследие патриархального общества – наследие, которое господствовало над подавляющим большинством населения России, обусловило катастрофичность военно-политических конфликтов эпохи нашей Гражданской войны.

Ярким феноменом этой войны были масштабные и повсеместные действия иррегулярных частей – красных, белых, а также «зеленых», постепенно превращавшихся в регулярные части Красной армии, а частично и Белой либо сохранявших свою самостоятельность. Партизанщина (этот термин мы используем без кавычек) в качестве анархичного повстанческого движения, отрицающего верховное командование над собой, довлела над отрядами Красной гвардии и РККА, над многими частями белых войск, что повышает важность ее исследования.

Автор, долгое время изучающий различные аспекты государственного террора большевиков, в настоящей книге сосредоточился на малоизученной истории стихийного красного террора. Он не ставил своей целью написать новую историю партизанского движения, особенно с точки зрения хода боевых действий, поскольку считает необходимым дать исследователям этого внешне хорошо изученного феномена материал, который можно посчитать односторонним, но без какового невозможна объективная оценка действий антиправительственных повстанцев. В связи с этим в книге поставлена задача по-новому охарактеризовать важные, но недостаточно отмеченные в историографии элементы краснопартизанского движения, в котором всевозможные социальные девиации и широкий террор сыграли совершенно особую роль, включая и тот период (1920–1922 годы), когда партизаны активно, по их лексике, «работали» уже после свержения белых.

Разрушительный аспект партизанской стихии нам представляется основным в феномене красной партизанщины, демографический ущерб от которой до сих пор даже не оценен. Характерно, что ведущий специалист по демографии Сибири и в новейшей работе отказывается даже от приблизительных оценок, заявляя, что без статистики (которой нет) невозможно оценить вклад крестьянских мятежей, белого и революционного террора в повышение смертности населения[6]. По мнению некоторых современных историков, «исследование девиантного поведения людей революционной эпохи – занятие не для слабонервных. Но отказаться от рассмотрения жутких сторон революции —значит в конечном счете отказаться от познания вообще»[7].

На примере охваченного широким повстанческим движением востока России – от Казахстана до Приморья – в этой книге рассматривается негативная сторона деятельности красногвардейцев, подпольщиков и партизан. Особое внимание заострено на проблеме девиантного поведения партизан, основанного на архаичных моделях общинных взаимоотношений, где значительную роль традиционно играли практики насилия. Партизанский террор был следствием не столько обычной военной разнузданности, сколько политики стихийных социальных чисток, необходимость которых – хотя бы на уровне родного села – осознавалась большинством активных повстанцев и где сочетались мотивы личные и классовые. Автором применен историко-антропологический подход на основе внимания к этнографическим, национальным и религиозным особенностям сибирского и дальневосточного населения.

Также много внимания в исследовании обращено на широкую криминализацию как советских властей Сибири и Дальнего Востока (причем на всех уровнях, не исключая и самого верхнего), так и красного повстанчества. С одной стороны, шло проникновение «обычных» уголовных элементов во власть, а с другой – идеологическая нетерпимость, карьеризм и желание отомстить приводили к криминализации многих идейных революционеров, становившихся в своих поступках неотличимыми от представителей уголовного дна. Это специфическое обстоятельство, имевшее самые тяжелые последствия для населения, до сих пор игнорируется носителями упрощенных взглядов на события Гражданской войны, что закреплено прежней историографической традицией. То, что составило предлагаемую книгу, давно носится в воздухе, но никогда не было подробно оформлено, не было доказано на максимально большом фактическом материале.

Сущность партизанщины Э. Хобсбаум оценивал как социальный бандитизм, ставший типичной реакцией сельской массы на капитализм в эпоху, которая заканчивается к середине ХX века уходом от традиционного общества. Социальный бандитизм может охватывать целые страны, но в итоге он обречен, ведь успешный бандит-революционер видит целью превращение себя просто в зажиточного собственника. В итоге повстанцы оказываются лишь активистами из крестьянской массы, а не идеологами и пророками новых социально-политических проектов[8]. Поэтому социальные бандиты обречены подстраиваться под тех, кто перехватывает их лозунги и навязывает свое видение будущего.

История партизанского движения периода Гражданской войны насчитывает огромное количество публикаций, основная часть которых появилась в коммунистические времена и демонстрировала доказательства осознанной борьбы многочисленных красных партизан за советскую власть. Масса трудов подробно описывала боевой путь партизанских соединений, решающую роль партии в их руководстве и политическом просвещении, убедительные победы над белыми войсками и интервентами, последующее вливание сознательных партизанских масс в ряды Красной армии, активное участие в защите Советской Республики и социалистическом строительстве[9]. Им приписывались всенародное сочувствие и огромные военные успехи: вплоть до утверждений, что именно партизаны освободили Сибирь от белых, хотя их достижения целиком зависели от развала колчаковского тыла, обусловленного наступлением частей РККА.

Партизаны провозглашались наиболее передовой частью крестьянства, поднявшейся против антинародной белой власти и беззаветно воевавшей ради победы красных, причем их боевая роль сильно преувеличивалась; последнее было характерно и для оценки эффективности советских партизан в 1941–1944 годах. Теневые стороны партизанщины, неизбежные для хаотически действовавших разношерстных отрядов, притом в обстановке острого социального (нередко и национального) противостояния, всегда описывались строго дозированно либо замалчивались. Основная часть мемуаров советской эпохи, особенно позднесоветских, подлаживалась под официальную точку зрения, помогая печатать и пропагандировать идеологически выверенные исследования, публицистические и художественные произведения, где красные партизаны представали былинными героями[10].

Наличие многочисленных фальсифицированных источников и необъективных исследований, появлявшихся под идеологическим прессингом, заставляет историков особое внимание обращать на мемуаристику и научно-документальные работы 1920‐х – начала 1930‐х годов, – хоть и тенденциозные, но создававшиеся по свежим следам и в значительной степени свободные от схематичной однолинейности следующих эпох. В связи с этим ряд оценок описываемых событий со стороны современников, много десятилетий казавшихся властям и исследователям идеологически неприемлемыми, сегодня заслуживают внимательного и уважительного отношения. Например, эсер Е. Е. Колосов темные стороны партизанщины обоснованно рассматривал как проявления «первобытных свойств крестьянской психологии»[11]; о роли большевиков в разжигании жестокостей партизанщины справедливо писал С. П. Мельгунов[12]. М. Н. Тухачевский в статье «Борьба с контрреволюционными восстаниями» откровенно отмечал, что и красные партизаны, и антибольшевистские повстанцы являются «живой составной частью местного крестьянства», из‐за чего Красной армии «борьбу приходится вести в основном не с бандами, а со всем местным населением»[13].

Представляют значительный интерес и мнения советских исследователей, писавших в 1920‐х годах[14]. Один из них откровенно признал, что именно «враждебное отношение» крестьянства к большевистской политике вынудило коммунистическую власть прибегнуть к карательным мерам[15]. Другой автор в 1930 году осмелился написать, что партизанщина своими насилиями над аборигенным населением привела к превращению Гражданской войны в Ойротии (Горном Алтае) из классовой в национальную[16]. Охранители эпохи застоя осудительно отмечали, что в историографии начала 1960‐х годов «были сильно преувеличены достижения литературы 20‐х годов о гражданской войне, имело место только негативное отношение к тому, что было создано учеными на втором этапе развития историко-партийной науки»[17], т. е. во второй половине 1930‐х – первой половине 1950‐х годов.

Между тем с середины 30‐х годов советская историография предпочитала обходить или подвергать сомнению многочисленные ранее опубликованные факты, которые не соответствовали официозной точке зрения на красных партизан, рисуемых в качестве сознательных большевиков и только с героической стороны. Пределы дискуссионного поля постоянно сужались, а неортодоксальные оценки тех или иных явлений предавались забвению. Но и те, кто готов был критиковать уже сложившиеся мифы, делали это необязательно ради любви к истине. Так, старая неприязнь к крестьянству заставила М. Горького быть в первых рядах критиков партизанщины. При обсуждении в 1931 году концепции многотомной «Истории гражданской войны» у Горького особую тревогу вызывало преувеличенное «представление роли крестьянства, составившего основу партизанского движения, особенно в Сибири, но остававшегося далеким от пролетарских ценностей революции»[18]. Горький беспокоился, что в беллетристике «…литераторы слишком много внимания уделяли партизанскому движению в крестьянстве… слишком густо в различных произведениях была подчеркнута роль личности… Получалось что: выскакивают разные щетинины[19] и пр., они побеждали, и революция победила их силою. Все это было: щетинины боролись, но одно дело бороться за корову, другое дело за социализм. …По Сибири особенно много внимания нужно уделить партизанскому движению, потому что бесспорно – там оно играло весьма значительную роль… Тут нужно последовательно проследить сходство и различие, настроение, идеи партизанских отрядов, указать на переходы их от красных к белым и обратно – и т. д.»[20]

К. Е. Ворошилов тогда же отмечал, что партизанщина была опасна тем, что составили ее и «…те элементы, которые в процессе борьбы <…> от революции отходили к контрреволюции. <…> Возьмите, например, муравьёвщину, Думенко и целый ряд других „деловых людей“, “своих людей“, которых нам пришлось потом расстреливать. Какие социальные условия, какие события эту публику вынуждали от нас уходить?»[21] Но предложения Горького и Ворошилова противоречили складывавшемуся на их глазах ортодоксальному канону, нивелировавшему сложности революции, и реализованы не были, а попытки оспорить его подвергались организованным нападкам даже в период «оттепели», когда после ХХ съезда сложился модифицированный историографический канон, который действовал до конца 1980‐х годов и опирался на методологические высказывания «старшего вождя» – Ленина – и восходящие к ним толкования истории со стороны вождя очередного.

Например, после выхода в 1962 году книги Н. Ильюхова и И. Самусенко «Партизанское движение в Приморье (1918–1922 гг.)» состоялась организованная академическим журналом дискуссия, в ходе которой авторам книги были предъявлены большей частью политизированные обвинения. Им поставили в упрек попытку доказать, что партизанское движение в Приморье имело самодовлеющий характер, было начато и продолжено крестьянскими массами под руководством группы беспартийных местных учителей, а большевики примкнули к нему позднее[22].

Известным партизанам-мемуаристам традиционно, но по обыкновению мягко ставили в вину недооценку роли большевиков. В рецензии на воспоминания П. Е. Щетинкина видный сибирский партиец Д. К. Чудинов в качестве недостатка отмечал, что единственным мотивом ухода в леса и формирования боевых отрядов были, согласно Щетинкину, не сознательность партизан, а только репрессии белой контрразведки и военных отрядов в отношении крестьян (дезертиров и укрывателей оружия. – А. Т.). Анализируя мемуары И. В. Громова (Мамонова) и П. Е. Щетинкина 20‐х годов, М. Е. Плотникова довольно показным образом удивлялась, что у знаменитых партизан нет ни слова о роли большевиков в создании партизанских отрядов и руководстве ими[23]. В 1987 году В. И. Шишкин недоумевал, как обошли тему партийного руководства в своих мемуарах видные партизаны-большевики – И. Е. Громов-Амосов, И. В. Громов (Мамонов) и Н. Урманский[24]. Между тем И. В. Громов и в рукописных материалах избегал подробностей о своих соратниках, кратко указывая, что это были уклонившиеся от мобилизации в армию беспартийные крестьяне-дезертиры. А начальник Главштаба армии Кравченко и Щетинкина А. Т. Иванов в мемуарах откровенно заявлял, что повстанческое «движение [среди крестьян Енисейской губернии] произошло стихийно, беспрограммно, экспромтно»[25].

Настороженно-нигилистическое отношение к литературе 1920‐х – первой половины 1930‐х годов у большинства историков сохранялось до конца советской эпохи. Даже в 1983 году официозным автором давалась сугубо положительная оценка пресловутого «Краткого курса истории ВКП(б)», закрепившего «торжество марксистско-ленинской историографии над эсеровско-троцкистской и буржуазно-националистической»[26]. Крайнее негодование у ортодоксов вызывали «насквозь антимарксистские»[27] работы о сибирской партизанщине троцкиста В. Б. Эльцина[28].

Историками до самого конца советской эпохи некритически оценивались даваемые партизанами цифры боевых потерь со стороны противника, сильно преувеличивались масштабы ответного белого террора. Даже в наиболее основательных трудах предельно кратко и очень выборочно упоминались эксцессы, связанные с жестокими партизанскими чистками и грабежами захваченных населенных пунктов; при этом утверждалось, что подобные негативные стороны проявлялись якобы лишь в небольшой части отрядов, пораженных анархистско-эсеровскими тенденциями и оставшихся без благотворного влияния коммунистов[29]. По мнению М. Е. Плотниковой, партизанское движение в Сибири не только не дало примеров массовой махновщины, а, напротив, «в своем подавляющем большинстве с самого начала проходило на четко выраженной советской позиции, под преобладающим влиянием большевиков»[30].

Недостаточно прорабатывался биографический аспект. Например, в дальневосточной литературе 60–70‐х годов повторялось мнение, что член ВЦИК З. Ф. Кулинич-Присяжнюк (убитый в Якутии в ноябре 1918 года[31]) погиб в начале 1919‐го в ходе восстания в Амурской области[32], а бывший руководитель барнаульской Красной гвардии В. И. Устинович (расстрелянный советским трибуналом за изнасилование и убийство[33]) считался героически погибшим от рук белых[34]. Особенно тщательно скрывалось уголовное прошлое многих партизанских командиров.

Очень поверхностно исследователи касались взаимоотношений партизанских лидеров (а они были зачастую крайне конфликтны), бытовой составляющей жизни партизан, их противоречивых контактов с остальным населением, в том числе аборигенным, реакции на большевистские порядки, судеб видных партизан, не всегда находивших свое место в мирной жизни и очень рано ставших одной из мишеней чекистского террора.

В течение всего советского периода историками недостаточно использовались документы антибольшевистских властей, сообщения белой прессы, очень аккуратно цитировались партизанские мемуары, особенно те, в которых бесхитростно и откровенно сообщалось о многочисленных и нередко садистских расправах над безоружными людьми (пленными, мирными жителями), а также упоминались многочисленные факты пьянства, мародерства и насилия. Совершенно не оценивался демографический, моральный и материальный ущерб от партизанщины, ее негативное воздействие на взаимоотношения русского и аборигенного населения Сибири и Дальнего Востока.

Подобное игнорирование важнейших обстоятельств не позволяло написать объективную историю краснопартизанского движения восточной части страны. Хотя периодически появлялись отдельные неортодоксальные статьи специалистов по истории партизанщины, противостоявшие казенной линии[35]. В годы перестройки вышла хорошо фундированная книга барнаульского краеведа В. Ф. Гришаева об алтайском партизанском вожде Ефиме Мамонтове, где, на фоне традиционного восхищения повстанцами, впервые громко прозвучали критические ноты в отношении партизанских бесчинств, амбиций командиров, указывалось на репрессии в отношении многих видных партизан[36].

Партизаны поныне остаются самыми мифологизированными участниками гражданского противостояния. Характерно, что с крушением коммунистического режима Гражданская война не стала историей в полном смысле этого слова, ибо общественное примирение не наступило и поныне; разность идейных потенциалов многих исследователей и публицистов чаще выливается в полемическое «искрение», а не в создание цепочек взвешенных суждений. Очевидно, что не является чисто академической проблемой и история красного террора во всех его ипостасях – таких, как партизанщина, насилие со стороны частей Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА), внутренних войск, частей особого назначения (ЧОН) и милиции, чекистские чистки, красный бандитизм. Однако значительная часть новейших работ до сих пор полностью игнорирует и сам феномен партизанщины (как в книге Г. А. Трукана, где правительству Колчака посвящена обстоятельная глава[37]), и партизанское насилие к такой заметной части крестьянского населения, как казачество[38], несмотря на то что красный террор, переросший в геноцид, привел, например, к уничтожению до трех четвертей 175-тысячного уральского казачьего населения[39].

Исследователь истории Дальневосточной республики В. В. Сонин в последнем издании своего труда по правовой истории ДВР продолжил игнорировать феномен партизанщины, пронизывавшей военно-политические и правоохранительные структуры этого квазигосударства[40]. Другие историки уверены в вечной правоте красных повстанцев, «которые прославили себя на алтайской земле»[41], а панегиристы В. П. Шевелёва-Лубкова ставят его деятельность «в один ряд с заслугами Чапаева, Ворошилова, Будённого…»[42], хотя тот командовал всего лишь несколькими десятками, а потом – сотнями партизан-мародеров в Томской губернии.

В постсоветской историографии партизанщина, как и многие другие, казалось бы, серьезно изученные темы, привлекает внимание ряда исследователей, которые, однако, пока не охватили всех открывающихся для изучения сторон этого феномена. Контрастом выглядит опережающее появление подробных исследований теневой стороны партизанского движения в годы Второй мировой войны[43]. Сибирь и Дальний Восток были одной из главных арен партизанщины, в связи с чем изучение деструктивных действий и девиантной повседневности десятков тысяч повстанцев на этих территориях – актуальная научная проблема.

Разрушение советской мифологии следует начинать с критического переосмысления традиционной оценки, гласящей, что из примерно 400 тыс. партизан Гражданской войны около 140–150 тыс. приходилось на Сибирский регион[44] и 50 тыс. – на Дальневосточный. До сих пор, несмотря на критику еще С. П. Мельгуновым, исследователи доверяют П. С. Парфёнову, который в середине 20‐х годов без указания на источники определял силы партизан уже к сентябрю 1919 года в немыслимые 120 тыс. человек[45]. Хотя в регионах было много отрядов, Парфёнов объединял партизан каждой губернии под именем какого-то конкретного вожака, непомерно преувеличивая и округляя численность их подразделений, которые к тому же резко выросли именно после сентября, к самому концу 1919 года. Похожие преувеличения допустили М. А. Гудошников и А. Г. Липкина[46]. В книге М. М. Шорникова утверждается, что к августу того же года партизанские армии насчитывали «не менее 140 тыс. бойцов»[47].

По мнению В. И. Шишкина, к концу 1919 – началу 1920 года только в крупных соединениях и отрядах Сибири было до 140–150 тыс. партизан. При этом он ссылается на оценки партийных властей Сибири начала 1920‐х годов, целиком им доверяя[48] (очевидно влияние на Шишкина и цифр Парфёнова). Между тем есть мнения, критикующие советские источники: в новаторской книге И. С. Кузнецова[49] отмечена дискуссионность обычно приводимых данных о численности партизан[50]. В последнее время ведущие специалисты по истории Гражданской войны в Сибири осторожно признают завышенность цифр, приводимых исследователями прошлых десятилетий, например Ю. Журовым, о наличии якобы 150 тыс. партизан, освободивших от белой власти районы с населением в 1,8 млн человек[51]. Между тем сведения Журова и его последователей, похоже, опираются на фантастические данные бежавшего от белых члена Центросибири В. Д. Виленского-Сибирякова о том, что в крестьянских восстаниях на территории Сибири приняли участие до 2 млн человек. Виленский-Сибиряков, вероятно, обобщил пропагандистские материалы «Правды» и других советских газет, выведя также широко используемые поныне цифры белого террора – о якобы 40 тыс. убитых белыми и 80 тыс. арестованных сибиряков к весне 1919 года[52].

В одной из своих предыдущих работ автор счел возможным значительно, в полтора раза, сократить обычно приводимую цифру в 140–150 тыс. сибирских партизан[53], поскольку она опирается на некритически воспринимаемые данные, полученные от самих партизанских вожаков. Цифры, опирающиеся на достоверную статистику партизанского штаба, позволяют существенно уменьшить объявленную когда-то численность и Западно-Сибирской крестьянской красной армии Е. М. Мамонтова и И. В. Громова (30 тыс. вместо 50 тыс.)[54]. То же касается и армии А. Д. Кравченко, и других крупных частей. Так, численность 1‐й Томской партизанской дивизии, возглавляемой В. П. Шевелёвым-Лубковым, с прежних 18 тыс.[55] еще в советское время сократилась до 1 тыс.[56] Поэтому количество сибирских партизан накануне краха колчаковской власти было, вероятно, не более 70-80 тыс. человек. По мнению современного исследователя, количество партизан Дальнего Востока на конец января 1920 года было втрое меньше традиционно приводимой численности в 50 тыс. человек – не более 17 тыс., из которых более четверти являлись бывшими колчаковскими солдатами и казаками, перешедшими на сторону партизан недавно, в декабре и январе[57]. Отсюда следует, что логична корректировка и принятой общероссийской численности красных партизан – не 400 тыс., а в пределах 200–250 тыс., к тому же учитывая большую разницу (как и в РККА) между списочным и боевым составами.

До сих пор новые факты и оценки, касающиеся партизанщины, появляются в основном в статьях, а крупных работ немного, причем заметная их часть, особенно краеведческая, давая подчас ценную фактуру, зависима от штампов советской историографии. Так, возражая мнению журналиста «Барабинской степи», который сожалел об отвлечении с фронта трех белых батальонов для подавления восстания, С. П. Звягин удивлялся «логике автора, который ставит интересы победы Колчака на фронте выше тех конкретных местных проблем, которые пытались решить своими силами крестьяне»[58]. По мнению В. И. Шишкина, отряд известного красного бандита М. Х. Перевалова после изгнания Колчака превратился «из орудия борьбы против контрреволюции и [из орудия] защиты трудящихся… в рассадник бандитизма, стал дискредитировать Советскую власть»[59]. А. Н. Никитин сделал вывод о том, что повстанческо-партизанское движение было вызвано в основном «антинародной внутренней политикой» белых, хотя большую роль сыграла и деятельность социалистических партий[60]. Историки избегали, как и ранее, упоминаний о том, что таких лидеров, как Н. А. Каландаришвили и П. Е. Щетинкин, командование наступавшей на Читу 5‐й армии еще в начале 1920 года обвиняло в подрыве советской власти, а также в том, что откровенно криминогенная обстановка в рядах участников восточносибирской герильи угрожала мирному населению[61].

Но и в последних работах заметны штампы прежних времен. Московский историк В. В. Кривенький в наши дни возражает против увековечивания памяти тамбовских и кронштадтских повстанцев, восклицая: «Не хотят ли нас таким образом подготовить к „ревизии“ целого ряда деяний, направленных против советской власти, к реальному пересмотру исторических событий и фактов давно свершившихся дней?»[62] (на деле же историческое познание не может исходить из завершенности изучения той или иной проблемы, тем более такой актуальной, как переосмысление всего советского опыта, до сих пор имеющего массу апологетов).

Характерно, что по сей день не дождался обстоятельного изучения и белый террор, хотя уже в перестроечные времена было высказано мнение о сильном завышении численности его жертв авторами советских трудов[63]. Серьезно всмотрелся в психологию красных и белых погромщиков В. П. Булдаков[64]. Попытки ряда современных историков, включая таких известных, как А. Л. Литвин и И. В. Нарский[65], уравнять красный и белый террор не могут считаться убедительными, а привлеченный ими материал по белому террору (весьма ограниченный и не всегда достоверный) – достаточным для выводов.

Постепенно старые схемы теряют значение, но пока не опровергнуты должным образом из‐за отсутствия основательных исследований. Так, Г. А. Трукан в 2000 году оспорил выводы советского историка К. В. Гусева о том, что на территории Комуча (Комитета членов Учредительного собрания) «свирепствовала контрразведка», а министр Самарского правительства Климушкин и эсер Коваленко были якобы руководителями «террористических актов против населения»[66]. Но А. Л. Литвин все же, опираясь на малообъективную коммунистическую мемуаристику, обвинил Комуч в жесточайшем терроре. Заслуженной популярностью пользуется биография А. В. Колчака, написанная П. Н. Зыряновым, в которой вопросы борьбы с красным повстанчеством и обоюдного террора трактуются достаточно убедительно[67]. Объективно исследованы аспекты белого террора в работе Н. С. Кирмеля и В. Г. Хандорина[68].

Однако чаще историки анализируют белый террор с прежних, по сути классовых позиций. Старые идеи о колоссальном белом терроре активно проповедовал П. А. Голуб, тенденциозно привлекавший как известные, так и архивные материалы[69]. В новейшей книге И. С. Ратьковского, собравшего хронику белого террора, отсутствуют архивные данные, зато некритически использован массив советского лживого пропагандистского материала. Попытка в 2021 году оформить его в единое исследование (с элементами критики ряда советских источников и добавлением некоторых архивных документов) не избавила автора от тенденциозности, преувеличений, повторения ложной информации и архаичного вывода о террористической сути белой власти[70].

Созданные Гражданской войной белые правительства хотя логичным образом и тяготели к авторитаризму, основывались все же на правовых принципах[71]. Так, современные историки отвергают мнение о режиме А. И. Дутова как террористическом[72]. Характерно, что ни одно антибольшевистское правительство на востоке России не преследовало цели установить тотальный контроль над общественным мнением[73]. По мнению ряда современных историков, именно Белое движение по преимуществу отстаивало модель либерального государства: «Другое дело, что целый ряд обстоятельств (и не в последнюю роль неуправляемость армии, выливавшаяся в нередкие акты „мщения“ и насилия) не позволил этому варианту общественного развития утвердить себя в России»[74].

Необходимо отметить, что частые и жестокие расправы карательных экспедиций с родственниками подпольщиков и партизан, а также всеми, кто признавался подозрительным и нелояльным, сочетались в то же время с откровенно либеральным отношением к красным со стороны многих представителей как гражданских властей, так и силовых структур, особенно в управляемой эсерами Иркутской губернии. Основная часть низовых советских работников и радикально настроенных профсоюзных активистов в 1918 году либо полностью избежала репрессий, либо отделалась штрафами, порками или недолгим заключением. Уцелела и значительная часть экстремистских лидеров руководящего звена.

Как вспоминал управляющий Иркутской губернией П. Д. Яковлев, волостные советы он заменял на земские управы «почти без персональных изменений». Опередив военных, Яковлев создал гражданские следственные комиссии, которые в ближайшие недели освободили всех тех большевиков, за которых мог «хоть кто-нибудь поручиться», причем поручителей (обычно фиктивных) никто не проверял до самого конца 1918 года. Поэтому большинство арестованных в Иркутской губернии уже через три месяца вышло на свободу[75]. Управляющий Семиреченской областью в 1919 году назначил ряд бежавших из России совдеповцев на административные посты, не проведя их через следкомиссию[76].

В Якутии основных большевистских активистов просто выслали за пределы области, а прочие разгуливавшие по Якутску деятели красной уголовщины усердно запугивали население скорым возвращением большевиков[77]. Пресса сообщала, что разбежавшиеся комиссары осенью 1918 года достаточно свободно чувствовали себя, например, во Владивостоке, где были узнаны Я. Д. Янсон и экс-военком Иркутского военного округа Т. М. Стремберг[78]. Благовещенская газета возмущалась, что «полумухинское» правительство эсера А. Н. Алексеевского (ушел в отставку с 11 ноября 1918 года) дает возможность оставшимся в городе красным требовать и кричать на площадях, угрожая возвратом совдеповщины, а убийц, на которых показывают родные жертв страшного мартовского погрома, не преследуют якобы «за недостатком улик» и «не розыском»[79].

Б. Н. Мельников (впоследствии один из организаторов разведок Генштаба РККА и Коминтерна) был освобожден в декабре 1918 года в Хабаровске. Арестованный в Енисейске подпольщик П. Ф. Москалёв (будущий второй секретарь Бурят-Монгольского обкома партии) с августа по декабрь 1918 года пробыл в Енисейской и Красноярской тюрьмах, после чего оказался освобожден под залог[80]. Осужденный к смертной казни М. П. Мельников (в 30‐х годах – председатель Камчатского облисполкома) в декабре 1918 года был освобожден из Балаганской тюрьмы на поруки как якобы психически больной. Будущий секретарь Приморского обкома ВКП(б) К. Ф. Пшеницын, арестованный семёновцами в августе 1919 года на станции Маньчжурия КВЖД, в январе следующего года был освобожден за выкуп[81]. Список уцелевших крупных функционеров РКП(б) очень велик.

Рядовых пленников белые зачастую освобождали в массовом порядке после нескольких недель или месяцев заключения. Чехословаки в начале июня 1918 года отпустили красногвардейцев, взятых в плен под Мариинском, потребовав от рабочих Судженских копей слова, что «освобожденные красногвардейцы не будут, как прежде, заниматься грабежами и насилиями и не будут выступать против идеи народовластия и против чехословаков»[82]. Большевичка с 1917 года (и будущая легендарная разведчица) Елена-Августа Бердникова, арестованная в Новониколаевске, через два месяца была освобождена, в марте 1919‐го снова задержана и пять дней спустя бежала. Из воспоминаний красногвардейца Е. Новиченко следует, что сдавшиеся в г. Свободном Амурской области отсидели 4,5 месяца в Хабаровской тюрьме, после чего были освобождены[83].

Любопытно выглядит эпизод с советским отрядом под руководством Д. И. Бойко-Павлова (будущего партизана), оставленным 4 сентября 1918 года в Хабаровске для охраны его от поджогов и мародерства. На следующий день отряд из 130 уссурийских казаков атамана И. Калмыкова вошел в Хабаровск. Однако только 16 октября отряд Бойко-Павлова был расформирован, сдав 25 винтовок и 20 шашек. В архиве сохранилось и требование отряда к городским властям о выплате жалованья за сентябрь и октябрь, хотя в литературе принята точка зрения, что это уже время жестокого калмыковского террора[84]. В эти месяцы Калмыков занимался укомплектованием отряда, главным образом за счет красноармейцев, взятых им же в плен или находившихся под арестом, и к началу 1919 года довел численность своего Уссурийского полка до 2 тыс. человек[85].

Запретив деятельность большевистских организаций, эсеровские власти на местах фактически оставили многим коммунистам возможность легальной работы в профсоюзах, кооперативных структурах и других подобных учреждениях. Сами эсеры не только практически открыто саботировали многие распоряжения колчаковских властей, но и вели прямую подрывную работу против белых. Через органы кооперации, где густо сидели эсеры, партизаны Восточной Сибири и Дальнего Востока часто получали и продовольствие, и охотничьи боеприпасы[86]. Полпред ВЧК по Сибири И. П. Павлуновский даже позавидовал конспиративному мастерству эсеров, рассказав в апреле 1920 года подчиненным о том, что видел в архиве Челябинской губЧК «дело об использовании кооперативов эс-эрами для борьбы с Колчаком». «В этом деле, – продолжал Павлуновский, – тактика технического использования [кооперативных] аппаратов была так ясно обрисована, что оно могло бы явиться руководством для нас»[87]. Репрессии в отношении кооператоров за пособничество коммунистам имели место[88], но не были значительными.

После многочисленных внесудебных расправ и массового освобождения арестованных летом и осенью 1918 года количество политзаключенных на востоке страны было невелико и росло умеренно до самой весны 1919 года. В декабре 1918 года в Западной Сибири (Томская и Алтайская губернии, Акмолинская область) в местах лишения свободы находилось 4553 заключенных, считая и уголовных. В конце июня 1919 года в тюрьмах Тобольска содержалось 3 тыс. красных[89], преимущественно военнопленных. Развитие партизанщины наряду с разгулом общеуголовной преступности в 1919 году резко увеличило численность арестантов. По данным Главного управления мест заключения, на 30 июля 1919 года в тюрьмах Сибири, рассчитанных на 15 тыс. мест, содержалось 31 903 человека. Из них 8935 были арестованы в связи со свержением советской власти, а 5098 являлись красногвардейцами и красноармейцами. Еще 2,5 тыс. содержались в тюрьмах без указания причины ареста. Таким образом, политические заключенные и военнопленные составляли несколько менее половины арестантов[90], причем в значительной своей части не были сибиряками.

Однако, пытаясь оценить количество репрессированных при белой власти в 1918–1919 годах и опираясь при этом на произвольную экстраполяцию скудного статистического материала, Е. Г. Михеенков некорректно оценивает общую численность прошедших через пенитенциарную систему Западно-Сибирского региона – в 100 тыс.[91] Обвиняя Колчака в массовых репрессиях и указывая, что за 1919 год через две томских тюрьмы прошло до 6,5 тыс. человек[92], Михеенков не подозревает о причине такого оборота: он был достигнут не из‐за лавины арестов, а за счет массового перемещения в Томск заключенных из Тюмени и Тобольска. Даже в ноябре 1919 года, перед эвакуацией Омска, в губернской тюрьме из 894 заключенных политические составляли всего 41%, сходный процент давала и Бийская тюрьма. Но Михеенков, опираясь на статистику лишь Томской тюрьмы, где были сосредоточены почти одни только политзаключенные, выводит из нее крайне завышенные цифры соотношения политических и уголовных для всех тюрем конца 1919 года, причем на одной и той же странице удельный вес политзаключенных западносибирских тюрем оценен сначала в 60–70%, а затем уже в 70–80%[93]. На деле если он и превышал 50%, то не сильно.

В менее населенной Восточной Сибири количество арестантов в разгар партизанщины также было умеренным: в августе–сентябре 1919 года тюрьмы региона насчитывали до 6 тыс. заключенных, из которых половина концентрировалась в Александровском централе и Иркутской пересыльной тюрьме[94], где опять-таки находились прежде всего арестованные из Западной Сибири, Урала и Поволжья. Летом 1919 года в Енисейской губернии заключенных насчитывалось 3200 человек, причем более 60% было арестовано за принадлежность к советской власти и связь с партизанами. В Красноярской тюрьме содержалось 1058 политзаключенных[95]. Таким образом, цифры арестантов вовсе не свидетельствуют о каком-либо массовом терроре, но при этом следует учитывать уничтожение в 1919–1920 годах нескольких тысяч узников, зачастую не политических, специально переданных семёновцам и унгерновцам для скорой и, по сути, бессудной ликвидации. Также распространенной формой казни были самосуды при конвоировании в тюрьму, замаскированные с помощью формулировки «убит при попытке к бегству».

Что касается расправ с участниками антиправительственных восстаний – восстаний, чья жестокость в Сибири превосходила карательные меры белой администрации[96], – то наказания были обычно избирательными (за исключением террора Б. В. Анненкова и других атаманов). Среди белых попадались сторонники социальных чисток, вроде Р. Унгерна, но в целом белые власти, включая военных, использовали террор против военнопленных и участников восстаний, а расправы с заложниками были не столь частыми эпизодами. Изучение фактов белого террора показывает, что в советских данных численность его жертв обычно завышена, иногда на порядок. Архивные фонды региональных структур Общества содействия жертвам интервенции доказывают, что количество погибших от рук белых и интервентов было многократно ниже объявленного в советской прессе[97].

В самых активных партизанских регионах погибло заметное число повстанцев и сочувствующих: в Енисейской губернии убито 1170 человек (без Хакасии), в Иркутской – 1789, в Бийском и Рубцовском уездах Алтайской губернии – 1141 и 198. В более спокойной Новониколаевской губернии погибло 579 человек, в насыщенном партизанами Мариинском уезде Томской губернии – 273. Весной 1920 года «секция помощи жертвам контрреволюции» установила, что в 36 волостях Томского уезда убитых белыми насчитывается 175 человек[98].

К сожалению, новейшая литература о Гражданской войне продолжает пополняться упрощенными или искаженными оценками. Даже известные историки В. И. Голдин и В. В. Кондрашин, подводя итоги Гражданской войны (в 12‐м томе новейшего академического труда по истории России), использовали традиционный понятийный и парадигмальный аппарат, пытаясь соединить полярные мнения, с очевидным акцентом на советском дискурсе[99]. С их точки зрения, ВЧК боролась не с обществом, а только с «политическими противниками и контрреволюционными организациями», Сталин неоднократно получает высокую оценку, а общий вывод гласит: Гражданская война «выковала сталинизм как систему, осуществившую жизненно необходимую для подготовки грядущей войны форсированную индустриальную модернизацию». Удивляют и понятийные призраки советского прошлого: «…союз рабочего класса и трудового крестьянства стал одной из причин победы большевиков в войне». Сохранение памяти о противниках большевизма Голдин и Кондрашин не одобряют, ибо мемориалы «создают темы и точки социальных протестов»[100].

Массу полезной информации, в том числе персональной, содержит первая многотомная энциклопедия по истории революции и Гражданской войны (2008), но в ней также немало устарелого и ошибочного, унаследованного от советских точек зрения[101]. Новейшая трехтомная энциклопедия «Россия в Гражданской войне 1918–1922»[102] предлагает в целом весьма качественный материал, особенно в части пространных и насыщенных новой информацией биографий, включая многих партизан, однако нередко демонстрирует передачу устаревших и неточных сведений, а также досадное изобилие редакторских промахов, ошибок и опечаток. Статья В. В. Кондрашина «Партизанское движение в Сибири» при всем учете многих достижений современной историографии, подчеркивании в данном движении национального и сословного аспектов, а также влияния уголовно-погромных элементов, повторяет и мифы: «под идейным или организационным воздействием большевиков находилось большинство отрядов» (в реальности преобладали беспартийные либо эсеро-анархистские вожаки. – А. Т.); под контролем 140 тыс. партизан была четверть сибирского населения. И добавляет новые ошибки, вроде «раздвоения» В. П. Шевелёва-Лубкова на Шевелёва и Лубкова[103].

В статье о красном и белом терроре И. С. Ратьковский относит на счет большевиков максимум 50 тыс. убитых, но, повторяя необоснованно завышенные оценки В. В. Эрлихмана[104], говорит о 300 тыс. жертв белых, хотя данные Общества содействия жертвам интервенции (на июнь 1927 года) гораздо меньше – 111 730 человек – и многими историками считаются сильно завышенными[105].

На небольшой авторский коллектив пришлась слишком значительная нагрузка, из‐за чего даже у такого видного специалиста, как В. И. Шишкин, повстанец Н. А. Каландаришвили фигурирует по устаревшей традиции как Каландарашвили (Т. 3. С. 347–348), приведены три версии наименования Крестьянско-рабочей партизанской армии Минусинского фронта (Т. 2. С. 224, 356, 357; Т. 3. С. 356), а ее численность указана в одном месте в 12–13 тыс. бойцов, в другом – в 15 тыс. (Т. 2. С. 224; Т. 3. С. 759–760)[106]. Сокращение, означающее «полномочное представительство ГПУ», расшифровано как «политическое представительство» (Т. 3. С. 759–760), а Тетюхинский рудник в Приморье фигурирует как Тютеха (Т. 3. С. 723). Статьи Д. И. Рублёва о Н. Каландаришвили, Г. Рогове и Я. Тряпицыне полны неточностей, искажений и умолчаний (Т. 2. С. 70; Т. 3. С. 62–63, 453–454). А С. Е. Лазарев уверяет, что убийца С. Петлюры «выстрелил в него зарядом цианида» (Т. 2. С. 737), хотя такой способ был выбран треть века спустя убийцей С. Бандеры.

Историки анархизма некритически относятся к героям своих исследований и в последние годы выпустили монографии, в которых заметна апология жесточайшего дальневосточного партизана-бандита Я. И. Тряпицына[107]. А очень авторитетный В. П. Булдаков мимоходом заявил, что «погубили колчаковцев не столько регулярные красные части, сколько сибирские партизаны, не говоря уже о сомнительной помощи чехословаков и союзников»[108]. Это преувеличение, поскольку главные успехи партизан были достигнуты только после развала белых фронтов под ударами Красной армии.

Другие исследователи до сих пор слепо верят всему, что было опубликовано советской прессой. Омский историк А. А. Штырбул указывает на связь осенью 1921 года повстанческого отряда подъесаула А. П. Кайгородова, действовавшего в Ойротии, с мифическими подпольными белогвардейско-эсеровскими организациями в Улале, Барнауле и Змеиногорском уезде. Также Штырбул – опять-таки ради обозначения связи белых с эсерами – цитирует как подлинное приводимое еще М. Е. Будариным[109] «письмо» барона Р. Унгерна сибирскому публицисту и авантюристу В. И. Анучину (весна 1921 года) с предложением последнему возглавить общесибирскую власть[110].

Однако многие историки России[111], и, в частности, Сибири и Дальнего Востока, активно работают над преодолением устаревших концепций советского прошлого. Особо следует отметить вклад в борьбу с мифологией Гражданской войны на востоке России А. П. Шекшеева (Абакан), Н. С. Ларькова, А. Н. Никитина (Томск), П. А. Новикова и Г. И. Хипхенова (Иркутск), В. М. Рынкова, Д. Г. Симонова, М. В. Шиловского, В. И. Шишкина (Новосибирск), А. В. Мармышева и А. Г. Елисеенко (Красноярск), В. И. Василевского (Чита), Н. А. и Н. Д. Бутениных (Владивосток), Ю. А. Тарасова (г. Свободный Амурской обл.)[112]. В своей большой итоговой работе, посвященной органам госбезопасности[113], А. П. Шекшеев, ранее опубликовавший десятки статей[114] и книгу с огромным фактическим материалом о региональном повстанчестве и его активистах, дал ценный материал о взаимоотношениях бывших енисейских партизан и с обществом, и с властными структурами. Три малотиражные монографии Ю. А. Тарасова о партизанах Амурской области, Приамурья и Приморья, появившиеся 10 лет назад, дали свежий и гораздо более точный взгляд на дальневосточную партизанщину, но пока не привлекли внимания исследователей[115].

Дальневосточные авторы Н. А. и Н. Д. Бутенины выпустили целый ряд важных статей и определенно заявили о необходимости ставить вопросы изучения партизанского насилия в повестку дня[116]. Обобщающая статья Н. С. Ларькова и В. И. Шишкина[117] в основном не использует критический материал о партизанщине, данный современными авторами, идеализирует повстанцев[118], но среди актуальных проблем указывает на необходимость исследования масштабов партизанского террора. Недавно выпущенный С. А. Папковым большой биографический справочник демонстрирует партизанское происхождение значительной части сибирской номенклатуры[119]. Целый ряд статей по различным аспектам данной темы в последние годы был опубликован и автором настоящей книги, включая биографии 80 партизанских вожаков Сибири и Дальнего Востока[120].

Борьба с мифологическими построениями остается остроактуальной, ведь описания хода и следствий партизанщины начали подвергаться сознательным искажениям очень рано. Как показал В. И. Шишкин, уже в 1920 году К. М. Молотов ложно привязывал начало партизанского движения в Сибири к инициативе коммунистов-подпольщиков, благодаря которым к концу 1918 года якобы насчитывалось несколько «фронтов» и отрядов численностью до 15 тыс. бойцов, «питающихся средствами и силами из партии»[121]. В 1926 году А. А. Ширямов утверждал, что «с первого выстрела» борьба партизан организовывалась коммунистами «на всем протяжении Сибири…»[122]. Член Сибкрайкома В. Д. Вегман в 1930 году осудительно заявил: в печати все еще держится мнение о стихийности партизанского движения, что большевики «примазались» к этому движению, и отрицающее роль рабочего авангарда как организатора, руководителя и вдохновителя партизанщины[123]. Тогда же историк А. Ансон (Абов) в установочной статье подчеркивал, что якобы в каждом отряде была «достаточно большая прослойка партийцев, бывших красногвардейцев, рабочих, большевизированных фронтовиков»; а критикуя работы Е. Колосова и особенно В. Эльцина, заявил, что они недалеко ушли от «оценки всего партизанского движения как бандитского»[124].

Эта точка зрения сильно повлияла на мемуаристику. В 1932 году приморский партизан Г. М. Шевченко заявил видному историку С. А. Пионтковскому о несогласии с публикуемыми описаниями партизанщины («не так все было»), заметив: «Теперь уверяют[, что] всё партия, партия, а как рассказывал мне Шевченко, когда он начал свое движение[, комиссар] Постышев отказался принимать участие в движении до тех пор, пока у Шевченко не будет хорошего отряда и хорошего снабжения»[125]. На всю армию Е. М. Мамонтова имелось всего 15–20 большевиков, в иных крупных забайкальских отрядах их совсем не было. Комячейка среди многочисленных тасеевских партизан В. Г. Яковенко оформилась только в ноябре 1919 года[126].

Б. З. Шумяцкий, бывший агент Разведуправления РККА в белой Сибири, бойко сочинял фантастику о том, как уже в начале 1919 года подпольщики Новониколаевска установили связь с партизанами Томской, Алтайской и Енисейской губерний, нелегально покупая патроны у интервентов, чтобы потом переправлять их (вместе с директивами ЦК партии) «партизанским отрядам Щетинкина, Кравченко, Плетнёва, Быкова, Зыкова»[127] и добиваться «установления большего партийного руководства» над ними[128]. В реальности Шумяцкий просто воспользовался ликвидацией белыми основной части видных подпольщиков Новониколаевска, чтобы приписать им руководство партизанами.

Историки Н. А. и Н. Д. Бутенины отметили, что в современной литературе региона до сих пор преобладает восходящая к «Краткому курсу истории ВКП(б)» точка зрения на партизанское движение (отряды организовывались большевиками, опирались на рабочих и были за советскую власть)[129], зафиксированная и в новейшем академическом труде[130]. Также Бутениными отмечено, что создание в Приморье партизанского отряда С. Е. Сержантом произошло в момент Тетюхинского (ныне – город Дальнегорск) восстания и никоим образом не осуществлялось большевиками. Сержант в 1932 году вспоминал, что партийцев в этот момент в районе не было, умолчав, что на деле в числе подозрительных лиц повстанцами был арестован коммунист с 1900 года А. А. Ширямов, крупный сибирский подпольный и советский деятель, который после поражения большевиков скрывался под фамилией Михайлов и работал бухгалтером. В нем повстанцы увидели провокатора, и один из помощников Сержанта настаивал на расстреле «Михайлова». Сержант лично переговорил с бухгалтером, а затем направил его в штаб, где тот написал воззвание к населению района[131]. Но и в современных биографиях Ширямов, успевший выпустить мемуары об упоминаемых событиях[132], все так же значится организатором партизанского движения в Приморье[133].

Целиком проигнорировано огромное значение партизанщины в разорении края новейшим исследованием о дальневосточном лидере Я. Б. Гамарнике[134], хотя столичные историки на это обстоятельство в общем плане уже указали[135].

Критикуя традиционную оценку крестьянских восстаний зимы–весны 1919 года против режима Колчака на Дальнем Востоке (согласно которой это было движение среднего и беднейшего крестьянства под руководством пролетариата и коммунистической партии, причем сразу же против интервенции и за советскую власть), Ю. А. Тарасов подчеркивает, что на деле самые крупные восстания произошли в наиболее зажиточных сельских районах края и начинались не под советскими лозунгами, а под лозунгами «народоправия» и Учредительного собрания. Основная масса повстанцев в указанных районах первоначально не только не выступала против интервентов, но и всерьез надеялась на их поддержку или нейтралитет. Наибольшую роль в подготовке и руководстве восстаниями на первых порах сыграли беспартийные лидеры крестьян из числа бывших фронтовиков, а также левые эсеры, эсеры-максималисты и анархисты-коммунисты. Лозунг «За Советскую власть!» стал господствующим среди повстанцев только с марта 1919 года, причем на Дальнем Востоке он означал возвращение к советам образца 1918 года, в которых не было большевистской диктатуры[136].

Дальневосточные историки признают, что им еще «не удалось показать девиантное поведение части народа, растущую психопатологию массового сознания, ментальность и психологию масс, – а именно они позволяли „упасть“ или „удерживаться“ у власти той или иной политической верхушке»[137]. Развивает тему партизанщины недавняя книга В. Г. Хитрого, которая отмечает среди партизанских методов войны террор, взятие заложников, экспроприации, а также фиксирует перерождение ряда отрядов в бандитские[138]. Однако малоисследованными остаются, к примеру, проблемы участия в революционных процессах криминальной прослойки населения, столь заметной в Сибири и особенно на Дальнем Востоке.

Наконец, недавняя книга В. С. Земцова без обиняков провозгласила: «Давно назрела необходимость по-иному подойти к оценке роли партизанского движения и их вожаков на Дальнем Востоке… сказать о многих негативных явлениях, связанных с преувеличением их места в защите буфера, зачастую соседствующих с открытым неповиновением власти, командованию НРА, иждивенчеством, проявлением бесчинств к местному населению и махрового бандитизма»[139]. Книга Земцова написана на редкость безграмотно, с массой ошибок и чисто партийно-советским языком. Однако насыщена она такими яркими архивными документами, благодаря которым не умеющий связать двух слов военный историк в ряде оценок выглядит гораздо прогрессивнее, чем его профессиональные дальневосточные коллеги вроде Б. И. Мухачёва и Ю. Н. Ципкина, и идет при освещении ситуации в ДВР куда дальше этих известных исследователей.

Важным представляется появление книги Ю. П. Соловьёва об истинном облике РККА[140]. В ней рассказано о принципе отрицательного отбора военных кадров в пробольшевистские вооруженные формирования – для создания армии карателей, которой, в целях осуществления мести, официально позволялись «общепринятые для красноармейцев сценарии ареста, грабежа, мародерства, убийства, погрома». Показано также, что и в 1919, и в 1920 годах все эти навыки были вполне актуальны для «регулярных» красноармейцев, которые свой устоявшийся поведенческий инструментарий «обратили против самих большевиков, оставшись при этом по образу действий и мировоззренчески все теми же красными карателями»[141].

В исследованиях общего характера проблематика партизанского насилия проработана весьма поверхностно. В. Л. Телицын в монографии о крестьянском бунте, доказав, что это бунтарство не сводилось к классовой борьбе, а было результатом переплетения рационального восприятия событий с многообразными иррациональными мотивами, уделил партизанщине периода белой власти минимальное внимание[142]. В. П. Булдаков в «Красной смуте» дал ценный документальный материал о краснопартизанских бесчинствах[143]. Также он плодотворно исследовал феномен революции в парадигме «красной смуты», выдвигая концепцию буйства черни, затопляющей левым экстремизмом всё и вся. Автор выделяет иррациональные причины варварски жестокого поведения людей, в связи с чем, по его определению, «в данной работе на передний план выступают эмоции, иллюзии, поверья, страсти». В интересующей нас партизанщине хорошо видно то «буйство „коллективного бессознательного“», которое ряд западных исследователей и В. П. Булдаков наблюдают в русской революции, выводя на первый план особое, болезненное состояние психики и ментальности больших масс людей. Булдаков проницательно отмечает, что если «на Западе преходящий психоз толпы означал возвращение пришедших в себя бунтарей к индивидуальному началу, то в „красной смуте“ он был возвращением к традиционной патриархальной общине, которая сама квазитолпа»[144]. Предпосылки стихийного террора, его применение в годы Гражданской войны описаны автором на внушительном, в том числе архивном, материале.

Ряд интересных, современно выглядящих положений о партизанщине периода Гражданской войны изложили в своих новейших статьях и монографиях О. М. Морозова[145] и А. В. Посадский[146]. Темы революционного подполья и террора, психологии белых и красных новаторски представлены в яркой монографии Т. Ф. Ермоленко и О. М. Морозовой «Погоны и будёновки: Гражданская война глазами белых офицеров и красноармейцев»[147], опирающейся на богатый архивный материал и затронувшей эпизоды, относящиеся к Сибирскому региону.

В рамках крупного исследовательского проекта А. В. Посадского «Народные вожаки 1918–1922 годов» журнал «Клио» опубликовал материалы заочного круглого стола, в котором 26 авторов представили мнения относительно способов исследования и возможностей интерпретации той весьма неоднородной и отличающейся по регионам среды, которую образовали вожди атаманского типа – люди, выдвинувшиеся снизу в условиях Гражданской войны и сумевшие возглавить пореволюционные массы[148]. Отметим, что вожди атаманского типа при демонстрации лояльности очень активно использовались до середины 30‐х годов в сфере спецслужб, где были востребованы волевые личности с организаторскими способностями, имевшие боевой опыт и сноровку в истреблении врагов режима.

Последние обобщающие работы о сибирской партизанщине достаточно определенно, но кратко говорят о ее деструктивном начале. Так, Н. С. Ларьков отмечает: «Стихийный крестьянский анархизм содержал в себе элементы отрицания всякой власти вообще, нередко выливался в акты самосудов, бессмысленных разрушений, грабежей, а иногда и настоящих погромов. <…> Немалый вклад в усиление стихийности, в дезорганизацию партизанского движения вносили деклассированные и уголовные элементы»[149]. В новейшей коллективной монографии о крестьянском протесте периода революции и Гражданской войны можно видеть заметное количество фактического материала по партизанскому террору, нередко осмысляемому, впрочем, в традиционном ключе[150]. Наиболее серьезный критический материал о партизанских бесчинствах дан А. Н. Ермолаевым и И. Ю. Усковым в новейшей трехтомной «Истории Кузбасса»[151].

Характерно, что Г. И. Хипхенов, недавно опубликовавший ценные работы по красногвардейцам и партизанам Восточной Сибири[152], включая подробное исследование о Гражданской войне на территории Иркутской губернии в 1918 году[153], заявил, что нельзя называть уголовниками бывших преступников, поступивших в красные отряды. С его точки зрения, людей из преступного мира в красногвардейских отрядах было немного и они вели себя подобно остальным бойцам. Автор же настоящей книги уверен, что отбывшие сроки по уголовным делам обычно вели себя, как и полагается криминалу – восприняв субкультуру преступного мира и распространяя ее. Также Хипхенов без должных оснований заявляет, что в 1918 году «красного террора как такового в Сибири не было»[154].

Историки Казахстана мало уделяют внимания и партизанщине (которой больше сочувствуют), и особенно колчаковскому режиму, видя в последнем лишь насилие «белых» колонизаторов, полностью чуждых аборигенному населению. Очень слабые познания продемонстрированы в сборнике о Гражданской войне в Восточном Казахстане. Так, при кратком описании неповиновения красным властям командира партизанского корпуса М. С. Козыря даже не упоминается его фамилия, зато сказано, чем это выступление было неправильным: «Антисоветские элементы пытались нарушить нормальное течение хозяйственной жизни». Впрочем, и сумбурно-разрушительная политика первых месяцев советской власти характеризуется с абсолютно традиционных позиций: «Однако мирная созидательная работа была прервана начавшейся гражданской войной и захватом Восточного Казахстана белогвардейскими войсками»[155].

Западные исследователи нечасто обращались к истории красных партизан востока России, порой характеризуя их деятельность как обычные «сельские беспорядки»[156] (но и упоминая, например, бесчинства Я. И. Тряпицына, как Дж. Стефан[157]). Заслуживает внимания исследование Дж. Бишера, который, опираясь на обширную мемуаристику и архивы военных властей США, подробно описал деятельность забайкальской и дальневосточной атаманщины, власть которой представляла собой как хаотическое месиво клептократии и садизма, так и попытку строить новую Россию: атаман Г. М. Семёнов «понимал, что на карту поставлено спасение демократической России, а не просто примитивное возмездие»[158]. Одновременно Бишер дал материал и по красному террору, включая партизанский.

Один из историков недавно отметил угасание интереса к партизанской тематике в постсоветский период, заявляя, что «феномен партизанского движения в Сибири остается недостаточно изученным и плохо понятым»[159]. Однако, хотя новых монографий и документальных сборников на эту тему действительно появилось немного, академическое изучение деятельности зауральских партизан, включая и деструктивные аспекты, началось еще в 1990‐х годах и в последнее десятилетие идет все более активно. Выход работ С. С. Балмасова, В. П. Булдакова, Г. В. Булыгина, С. В. Волкова, В. Ф. Гришаева, С. П. Звягина, В. В. Исаева, А. Г. Елисеенко, В. Г. Кокоулина, И. С. Кузнецова, С. Л. Кузьмина, И. В. Курышева, Н. С. Ларькова, Г. Г. Лёвкина, А. В. Мармышева, П. А. Новикова, А. А. Петрушина, В. Г. Смоляка, Ю. А. Тарасова, Г. С. Туровника, И. Ю. Ускова, В. Г. Хандорина, Г. И. Хипхенова, В. В. Цыся, А. П. Шекшеева, М. В. Шиловского, В. И. Шишкина[160] и автора настоящей книги, а также ряда других историков и краеведов ознаменовал новый этап исследований «неудобной темы» – сравнительно свободных и строящихся на гораздо более широкой документальной базе. Вместе с тем они в основном касаются лишь отдельных аспектов девиантного поведения красных повстанцев и не дают целостной картины партизанских насилий.

Небольшая работа И. В. Курышева[161] стала одной из первых попыток исследования психологических аспектов партизанского движения в Западной Сибири весной–осенью 1919 года, а также изменений, происшедших в массовой психологии и морали. Однако опора на газетные источники, к тому же использованные выборочно (свидетельства о наиболее жестоких партизанских расправах, похоже, игнорировались как необъективные), привела к ограниченности авторских оценок, позднее перешедших и в его совместную с Л. А. Гривенной монографию, и в последующие статьи. И. В. Курышев, опираясь на сведения красных мемуаристов, объясняет отклоняющееся поведение партизан лишь местью за жестокости белой власти[162] (эта точка зрения была убедительно раскритикована А. П. Шекшеевым)[163]. Автор пренебрегает тем фактом, что среди мотивов партизанского террора исключительно сильны были такие, как беспощадная социальная чистка, сведение личных счетов и откровенная корысть.

Огромное оживление, разрастание уголовной среды и ее инфильтрация в революционный социум отмечены давно, но исследованы мало. Профессиональный революционер и организатор убийства великого князя Михаила Александровича Г. И. Мясников, одержимый идеей «реабилитировать Смердяковых от гнусностей Достоевского», в мемуарах восторженно писал о том, как во время Гражданской войны «хулиганы, воры, бандиты перерождались… и делались одержимыми, нетерпеливыми, готовыми на все мыслимые жертвы революционерами»[164]. Реальность была иной, но многим исследователям она до сих пор кажется политически недостаточно корректной. Поэтому тема криминальной стороны в партизанщине, хотя и намечена, не проработана с должной глубиной.

И все же ряд сибирских историков проявил готовность по-новому оценить партизанское движение, причем жесткость оценок со временем нарастает, прямо завися от ввода нового материала об эксцессах партизанщины. То, что последняя во многих случаях носила откровенно уголовный характер, одним из первых отметил кемеровский исследователь С. П. Звягин: «…есть основания говорить о повсеместном и массовом беззаконии в действиях партизан»[165]. В этом же ключе написана объективная монография П. А. Новикова о Гражданской войне в Восточной Сибири. Наиболее же заметен вклад выдающегося исследователя истории Енисейской губернии А. П. Шекшеева, определенно заявившего о том, что начальный период действий всех партизанских отрядов носил бандитско-грабительский характер, а среди известных партизан было много криминальных личностей[166].

Однако развитие данной темы не исключает появления недостаточно убедительных работ, тесно связанных с традиционными взглядами. И. В. Курышев обвиняет белую прессу в намеренном смаковании кровавых подробностей расправ, придумывая такую своеобразную категорию сибиряков, как «пресыщенный буржуа»: «В массовом сознании испуганного обывателя и пресыщенного буржуа возникал страшный, звероподобный облик „красного бандита“, от кровавых, невиданных по своей жестокости преступлений которого цепенел и мутился человеческий разум»[167].

Далее автор, путаясь в определениях («гипертрофированный» и означает «чрезмерно преувеличенный»), отмечает «гипертрофированный, тенденциозный, порою преувеличенный характер» газетных сведений о деструктивном поведении партизан Западной Сибири, хотя на этой же и последующих страницах признает, что факты жесточайших партизанских расправ подтверждаются достоверными сведениями советской печати[168]. Кадетскую прессу автор обвиняет в фокусировке внимания «на репрессивных, террористических акциях со стороны партизанских отрядов» с целью формирования «резко отрицательного образа участников партизанского движения у населения Сибири»[169]. Главная проблема Курышева как исследователя в том, что он практически не обращался к архивам, где можно найти сведения о еще более жестоких партизанских казнях, нежели те, которые упоминались в «необъективных» белых газетах[170].

В своей монографии Курышев и Гривенная утверждают, что основная причина многочисленных повстанческих бесчинств – разгул уголовщины после амнистии 1917 года. Однако такое объяснение неполноценно. Некоторые тенденциозно подобранные факты о насилии белых почерпнуты из левой кооперативной прессы того времени и поданы некритически (с. 49–50). А краснопартизанскому террору посвящено только несколько страниц с минимальным вводом новых архивных материалов; правда, негативно отмечена исключительная свирепость этого террора, особенно по отношению к священнослужителям (но тут же бросается в глаза архаическая терминология из советских источников – вроде выражения «старообрядческий поп»). Вместе с тем авторы объективно заявляют, что партизанский террор, имея целью навести, как и всякий террор, ужас на противника, смыкался с уголовщиной и бандитизмом.

В составленной Курышевым и упоминавшейся выше новейшей монографии о крестьянском протесте (реально – скорее сборнике достаточно разнородных статей, уже бывших в печати)[171] можно видеть авторов, как предлагающих новый взгляд на аспекты Гражданской войны (П. А. Новиков, А. П. Шекшеев), так и стоящих на более традиционных позициях (тот же Курышев, А. А. Штырбул). Сам же Курышев повторяет, опять-таки практически без опоры на архивы, свои утверждения о «передовой части» повстанцев, об их закономерной мести классовым врагам и необъективности описаний ужасов партизанщины кадетской прессой[172]. Очевидная неравнозначность очерков определяет основной недостаток этой полезной книги.

Отметим, что И. В. Курышев и Л. А. Гривенная с излишней смелостью берутся утверждать, что после окончания Гражданской войны проявились «признаки морального оздоровления» крестьянства[173]. Продолжительный период красного бандитизма, расцвет дикого хулиганства, проституция, повальное самогоноварение и пьянство, колоссальная уголовная преступность в 20‐х годах – все это данному утверждению совершенно не соответствует, подкрепляя пессимистичные выводы, сделанные П. А. Сорокиным в его известной работе 1922 года и актуальные также для времен, весьма удаленных от тех лет. Говоря о морально-правовой деградации населения страны, Сорокин указывал, что жертвенность, подвижничество и героизм – это «достояние единиц, а не масс», поэтому их роль «ничтожна по сравнению с „биологизирующей“ и „криминализирующей“ работой войны и революции»[174]. Так, в 1921 году в стране насчитывалось 7,5 млн беспризорных детей, 10% которых принимали наркотики[175].

Массы в тот период активно спивались, маргинализировались и криминализировались – и в деревне, и в городе, причем начальство не отставало от рядового населения. Пьянство очень серьезно осложняло общественно-экономическую и криминогенную ситуацию в стране. В 1921 году в Новгородской губернской парторганизации оно, по утверждению одного из видных партийцев, «носило характер какого-то стихийного недуга»[176]. Пресса и сводки ЧК за 1919–1922 годы густо насыщены сообщениями об алкоголизации как советско-партийных работников (и руководящих, и рядовых), так и чекистов с милиционерами[177].

Из краткого чекистского обзора политико-экономического состояния РСФСР за декабрь 1922 года следовало, что пьянство в Омской губернии «захватывает милицию, Исполкомы, совслужащих» и повсеместно фиксируются «частые пьяные дебоши», в Новониколаевской губернии пьянство «продолжается и принимает огромные размеры», в Иркутской губернии – также «принимает все более и более широкие размеры», охватывая и коммунистов[178]. В городе Киренске Иркутской губернии 1 ноября 1922 года было арестовано 45 человек «пьяных, большинство ответственных работников»[179]. В Томской губернии пьянствовало «поголовно все население» заодно с членами волисполкомов, причем попойки сопровождались драками и убийствами[180]. В начале 1923 года коммунисты Нижне-Жиримской сельской ячейки в Тарбагатайском районе Прибайкальской области сообщали: «Среди масс страшно развито пьянство, дебош[,] и молодежь в пьяном виде выходит на улицу драться кольями…»[181]

Последующие несколько лет не изменили обстановки с алкоголизацией – что населения, что номенклатуры. Пример подавали верхи. В ЦК из Калужского губкома партии переслали с грифом «секретно» письмо члена бюро сельской партячейки: «20 февраля 1926 года на разъезде Кошняки проехали в Москву Наркомвоенмор т. Ворошилов, Наркомзем тов. [А. П.] Смирнов, Наркомпочтель тов. [И. Н.] Смирнов и др. Означенные т. т. были сильно пьяны <…> привлекали для себя внимание всех граждан[,] бывших при отправлении…»[182] Секретарь партячейки коммуны им. Троцкого в заявлении для Бочатского райкома ВКП(б) Кузнецкого округа в январе 1926 года писал, что поголовное пьянство просто захлестнуло население: «…сельсовет пьяный, сельисполнители также не уступают…», а население «целиком и полностью отдалось земному богу – самогону»[183]. Старший помощник прокурора по Сибири, объехав в начале 1926 года Коченёвский район Новониколаевского округа, отчитывался: «Отталкивающим от широких крестьянских масс служит пьянка коммунистов, хулиганство, растраты… Члены партии закладывают партбилеты за самогонку… В комсомольском клубе пьяные комсомольцы с девушек снимают одежды и все белье, голых ставят на середину и устраивают круговую пляску. Таких явлений масса…»[184]

Летом 1926 года, как отмечала чекистская сводка, пьянство, злоупотребления и халатность райисполкомов Сибирского края «ставят под угрозу срыва советской работы на местах и потери авторитета Соваппарата в целом», алкоголизация «местами захлестывает районных работников, делая их совершенно негодными для работы»[185]. В конце 1927 года Томский окружной исполком сообщал: «Пьянство, как таковое, особенно среди работников сельсоветов, вошло в обыденный быт и трудно поддается искоренению»[186].

Оставалась крайне высокой и уголовная преступность. В письме в ЦК партии секретарь Иркутского губкома ВКП(б) А. В. Гриневич, обозревая развитие губернии за 1924–1925 годы, сообщал: «В деревне и городских поселках наблюдается громадное увеличение хулиганства, доходящего до драк, убийств, поножовщины»[187]. Далее ситуация в ряде районов ухудшалась. Например, по Ачинскому округу в середине 1926 года за неполные полтора месяца было зафиксировано около 500 убийств, а в «Барабинском округе во время одного праздника в одном только селе убито 25 чел.»[188]. Есть и другие данные по «пьяной» смертности в Ачинском округе: Пасху 1926 года ачинские крестьяне отмечали так, что в дни ее милицией были подняты 43 трупа. Смертность в данном округе при праздновании всех церковных праздников доходила до 200 человек в год[189].

Вообще, 1926 год дал пик сельской преступности в СССР. Произошел настоящий криминальный взрыв: количество преступлений против личности выросло более чем в 4,5 раза, притом что акций против властей стало меньше[190]. Информационный отдел ОГПУ 4 июня представил В. М. Молотову докладную записку о росте хулиганства в Сибири, где только за первые месяцы года количество преступлений, отнесенных к хулиганству, выросло в деревне по сравнению с последним кварталом 1925 года более чем на треть. При этом из общего числа привлеченных к ответственности за хулиганство около 30% составляли комсомольцы и коммунисты[191]. В 1927 году краевая милиция отмечала, что основная часть убийств на селе совершается пьяными[192]. Приходится признать: и спустя десятилетие после революции абсурдные человеческие потери в залитой самогоном провинции не так уж сильно уступали тем, что были в Гражданскую войну[193].

Говоря о прямом демографическом ущербе от партизанщины, следует отметить, что вопрос подсчета жертв красных повстанцев решается пока только в самом общем плане. По мнению А. В. Мармышева и А. Г. Елисеенко, погибших от партизанского террора в Енисейской губернии, возможно, было не меньше, чем от карательной политики колчаковцев. В своей монографии о сибирских чекистах автор высказывался в сходном ключе применительно к Сибири вообще[194]. Но после углубленного изучения материала представляется, что в целом на востоке России было значительно больше погибших от рук красных повстанцев, чем от карательных акций белых.

Между тем традиционные для советской историографии некритические оценки красного и белого террора распространены до сих пор. А. А. Штырбул продолжает писать про «классовую ненависть имущих классов к революционным трудящимся»[195]. Краевед Г. Г. Лёвкин – верный апологет партизана Я. И. Тряпицына, уничтожившего в 1920 году Николаевск-на-Амуре, – оспаривает факт полного уничтожения города и при этом обвиняет японцев в том, что они не затушили остатков. Характерно, что вождя ДВР А. М. Краснощёкова Лёвкин упорно, при каждом упоминании, именует Тобельсоном, откровенно намекая, что этот еврей и эмигрант-антипатриот был ставленником буржуазии США и строил на Дальнем Востоке никчемную буржуазно-демократическую республику, чем сознательно затягивал – с одобрения Л. Троцкого – Гражданскую войну[196]. Крайняя коммунистическая ангажированность вкупе с присущим современным идеологам и сторонникам КПРФ отчетливым душком конспирологического антисемитизма[197] обесценивают попытки Лёвкина, много работавшего в архивах, разобраться в тряпицынщине.

Историк анархизма В. В. Кривенький осуждает тех российских публицистов, которые именуют зловещих тряпицынцев не «отечественными повстанцами и партизанами», а бандитами и головорезами[198]; о похождениях сибирских атаманов Г. Ф. Рогова, И. П. Новосёлова, П. К. Лубкова он не упоминает вовсе. Д. И. Рублёв в обобщающей монографии об анархистах[199] использовал – для рассказа о сибирских и дальневосточных партизанских вожаках – лишь обеляющие их тенденциозные публикации.

Знаток эпохи Колчака В. Г. Хандорин раскритиковал опирающуюся на архивы и газеты, но несостоятельную в методологическом отношении недавнюю книгу В. Г. Кокоулина «Белая Сибирь: борьба политических партий и групп (ноябрь 1918 – декабрь 1919 г.)», в частности заявив, что автор «…неоднократно живописует белый террор, но практически избегает говорить о партизанском терроре, и лишь признает жестокость партизанского вожака Г. Ф. Рогова, видимо, потому что тот откололся от большевиков и объявил себя анархистом. …Он… приводит один документ о бесчинствах партизан (с. 387–388), но тут же заявляет, что „партизанский террор не был столь масштабным явлением“, как белый»[200]. Действительно, Кокоулин, одну из прежних статей посвятивший дикой расправе роговцев над пленными (включая сожжение священнослужителей), в данной монографии даже не упоминает о массовой резне роговцами пленных, беженцев и горожан под Тогулом, в Кузнецке и Щегловске[201].

Наличие внушительной источниковой базы дает нам возможность сосредоточиться конкретно на актуальной теме партизанского террора, увидеть в нем одну из масштабных и малоизученных трагедий Гражданской войны, рассмотреть его предпосылки и предтечи в проблемных зонах более ранних эпох. Россия традиционно была страной, где цена человеческой жизни – величина малозаметная. И властью, и обществом насилие воспринималось как универсальный метод решения проблем; в переломные эпохи оно выплескивалось с сокрушительной мощью. В годы Гражданской войны взаимное ожесточение людей резко возросло, что вело к быстрому разложению традиционных нравственных устоев.

В это бурное время совершались не столько замечательные подвиги ярких идейных личностей, сколько величайшие преступления, в которых нередко участвовали значительные массы людей. Документальные свидетельства этого все более активно вводятся в научный оборот. В. И. Вернадский в марте 1920 года записал: «На поверхности, у власти и во главе лиц действующих… – не лучшие, а худшие. Все воры, грабители, убийцы и преступные элементы во всех течениях выступили на поверхность… Это особенно ярко сказывается в большевистском стане и строе – но то же самое мы наблюдаем и в кругу [белых] добровольцев и примыкающих к ним кругов… Жизнь выдвинула на поверхность испорченный, гнилой шлак, и он тянет за собой среднюю массу»[202].

Приступая к оценке источников, отметим, что архивы часто становятся жертвами не только разрушительных военных действий, но и политических решений. Так, основная часть архивных материалов периода гражданской войны в Греции 40‐х годов ХX века, включая десятки тысяч уголовных дел, была уничтожена в 1989 году – в рамках «национального примирения» ради создания коалиционного правительства коммунистов и правых[203]. Громадные потери источников в советское время, включая как государственные, так и личные хранилища, хорошо известны. Но советские коммунисты в 20‐х годах ради увековечивания своей борьбы и победы инициировали создание огромного корпуса воспоминаний, причем не только руководящих, но и, что очень важно, рядовых участников войны. Этот мемуарный массив имеет исключительное значение и во многом компенсирует уничтожение массы и свидетелей, и документов со стороны красных и белых в ходе военных действий. Белая эмиграция также очень активно осмысляла опыт поражения, оставив современным исследователям возможность сравнивать противоположные точки зрения.

Гражданская война стала документироваться еще до ее окончания, так что к середине 1930‐х годов успело выйти огромное количество публикаций как участников событий, так и историков. Впрочем, следует учитывать, что часть тогдашних публикаций была недобросовестной. Так, доклад сибирского подпольщика П. Ф. Лапшина, сделанный им в июле 1919 года в Вятке, публиковался не раз, хотя в нем приведены «чрезвычайно неточные» (очень мягкая оценка!) данные о численности и дислокации партизанских отрядов, о чем предупреждал еще А. Абов (Ансон)[204]. Такими же крайне неточными и преувеличенными являются оценки численности амурских партизан и описания их военных успехов и потерь, приведенные в 1929 году С. С. Кургузовым и до сих пор принимаемые на веру почти всеми историками[205].

Изданные в 1920-х – середине 1930‐х годов многочисленные сборники документов и мемуары в большей своей части оказались при Сталине политически скомпрометированными и изъятыми из обращения. Причем даже в последующие эпохи многие из них по-прежнему считались слишком откровенными и не соответствующими сложившимся концепциям, сформулированным партийными идеологами без учета этой литературы. Господствовавшее до 1990‐х годов представление об источниках «классово противоположного лагеря» только как о второстепенных затрудняло историкам работу даже с теми критическими материалами белых и интервентов, которые могли дополнить советское по своей концепции освещение Гражданской войны[206].

Среди информативной беллетристики можно выделить художественно-документальные книги участников событий и с красной (бывшие колчаковцы В. Я. Зазубрин и Вс. Иванов), и с белой (Я. Л. Лович) стороны. Честный художественный рассказ о красном повстанчестве начался в литературе с небольшого повествования Вс. Иванова «Партизаны» (1921), которое показывает мужиков, жителей Ойротии, случайно убивших милиционера, изломавшего их самогонный аппарат, и бежавших в горы партизанить, где к ним вскоре стихийно присоединились сотни крестьян[207].

Остаются в арсенале историков произведения тех из советских писателей, кто серьезно изучал тему и создал подцензурные, но острые тексты, касавшиеся проблем, которые почти не обсуждала официальная историография, и не потерявшие значения и поныне (вышедшие в 1920‐х годах «Ватага» В. Шишкова, «Железный поток» А. Серафимовича, «Разгром» А. Фадеева, появившиеся в другую эпоху «Крушение Рогова» Г. Егорова (1965), «Соленая падь» (1967) и «Комиссия» (1975) С. Залыгина)[208]. Неортодоксально поданы повстанцы и в поэме П. П. Петрова «Партизаны» (1927), начиная с иронического портрета П. Е. Щетинкина: «Петрован коряв на рыло, / Толстоват на брюхо» – и заканчивая явным намеком на партизанский разгул: «Закружилась Минуса / В пьяном урагане. / Коршуньем по деревням / Рыщут партизане»[209].

Рефлексия представителей литературной власти была немедленной и оправдывала натуралистично поданные беллетристами жестокости красных революционной целесообразностью. Критик А. К. Воронский в 1922 году писал о герое повести Вс. Иванова «Цветные ветра» и его единственно верной заповеди: «Убивай!»:

У большевика Никитина, начальника партизан… [есть понимание] …что мужик поднялся, хочет бить, убивать. Это – стихия: перечить ей бесполезно и вредно, и он дает волю этой стихии: бей!.. <…> Он не считается с индивидуальной виной, он знает вину только классов. <…> …Все подчинено целесообразности, а она сейчас дает только одну заповедь: убивай! <…> В наше российское тесто – это как квашня. Без таких [Никитиных] рассыпались бы партизанские отряды, проигрывались бы восстания, сражения, невозможны бы были красный террор, раскрытие заговоров… Вздыбить трудовую Русь, …иметь силу и смелость дать простор звериному в человеке, где это необходимо (курсив мой. – А. Т.), и[,] где необходимо[,] сковать сталью и железом – все это невозможно без Никитиных[210].

Затем подобные откровенные оценки стали сменяться завуалированными. В 1924 году от вождя конармейцев (вероятно, с подачи К. Е. Ворошилова, метившего в Троцкого и его литературного соратника А. К. Воронского[211]) печатно досталось «дегенерату от литературы Бабелю», который революционных кавалеристов «оплевывает художественной слюной классовой ненависти», заставляя читателя «поверить в старые сказки, что наша революция делалась не классом, выросшим до понимания своих классовых интересов… а кучкой бандитов, грабителей, разбойников и проституток, насильно и нахально захвативших… власть»[212].

За И. Э. Бабеля тогда заступился Горький, но постепенно изображения Гражданской войны стали выглядеть все более приглаженными. Показательно, что публикация натуралистического рассказа участника Гражданской войны на Алтае В. Е. Зырянова «Партизаны – парни лютые» в журнале «Октябрь» (1925. № 3–4) сразу вызвала отповедь в прессе за изображение красных повстанцев «жуткими палачами», безжалостно «рубящими односельчан»[213]. Партийные идеологи критиковали и тех, кто, подобно Илье Эренбургу, осмеливался резко критически показывать чекистов: «“Ужасами“ ЧК надо давно перестать заниматься: в великом социальном движении ничего не увидать кроме Лубянки и под-лубянок, кроме каких-то специфических “злодеев“, сидящих там, это же ничем не извинительная близорукость, переполох, испуг перед революцией»[214].

В итоге господство завоевала героико-романтическая позиция, выраженная, например, в поэме Н. Н. Асеева «Семен Проскаков» (1928)[215]. Это монтаж из ярких цитат-воспоминаний настоящего кузбасского партизана и скверных авторских стихов, где в разговорах офицеров звучит бредовая фраза: «…Под Тюменью // было именье // в семнадцать тысяч душ». Исследователи отмечают: «…исторические описания 20‐х годов о „красных“ жестокостях в гражданской войне, заведомо оправданных классовым подходом, сменились в литературе 30‐х годов „красным“ благородством, “красной“ чистотой помыслов и действий»[216].

Много ценных документов опубликовала как советская, так и враждебная большевикам пресса. Крайне важный и недостаточно до сих пор используемый источник – та хроника событий, которая велась белыми журналистами[217], а также оценки, даваемые событиям действующими лицами антибольшевистского лагеря. Вот пример ранней и точной газетной характеристики красных порядков: «В советской России диктатура пролетариата давным-давно выродилась в диктатуру над пролетариатом. Уродливые формы политического и социального строительства обусловили возникновение нового „правящего класса“, новой бюрократии, опирающейся на чрезвычайные комиссии и войска „специального назначения“»[218].

В целом ряде случаев нет иных источников, отражающих эпизоды партизанщины, кроме газет. Вместе с тем белые журналисты при откровенных и критических описаниях повстанчества и неэффективности его подавления сталкивались с военной цензурой. В начале июня 1919 года редактор влиятельной «Сибирской жизни» А. В. Адрианов писал главе Российского правительства П. В. Вологодскому, что начальник Томского гарнизона «вероятно, под давлением окружающей его военщины запретил нам сообщать что-либо о бандах большевиков – Лубковых, Щетинкиных, Адамовичей[219] и проч. [—] под предлогом, что мы сообщаем неверные сведения (а только у них могут быть такие), что мы раскрываем противнику карты и… поселяем тревогу в обществе»[220].

Разумеется, серьезным газетам не было нужды преувеличивать партизанский террор, рискуя вызвать панические настроения, в каковых авторы и владельцы прессы вряд ли могли быть заинтересованы. Так, корреспондент «Свободной Сибири» Н. К. Ауэрбах в отчете для Российского телеграфного агентства указывал, что об ужасах, творимых красными в Минусинском уезде, летом и осенью 1919 года говорили повсюду, «но писать [в прессе], не имея достаточно точных сведений, не решались»[221]. Близки к реальности публиковавшиеся списки погибших и пострадавших от партизанщины.

Вполне достоверным тестом для оценки газетной информации белых нередко могут служить партизанские мемуары (и, напротив, сведениями из прессы дополняются и уточняются факты, известные из воспоминаний). Как писал советский историк, «мемуары – основной, а нередко и единственный источник для изучения субъективных устремлений участников партизанского движения, их внутреннего мира, уровня развития и т. п.»[222]. В мемуарах 1920‐х – середины 1930‐х годов хорошо заметны глубокие патологические изменения сознания, прежде всего «отчетливо выраженные формы и проявления синдрома жестокости и насилия»[223]. В этом смысле коллекция воспоминаний Сибистпарта (Государственный архив Новосибирской области. Ф. П-5) представляет собой настоящий подарок всем изучающим крестьянскую цивилизацию.

Архивная доказательная база, позволяющая представить размах разрушительной мощи партизанщины, весьма велика и в огромной степени относится именно к мемуарным коллекциям. Тем показательнее до сих пор проявляющееся пристрастное отношение к «неудобным» страницам воспоминаний деятелей Гражданской войны. Традиция эта старинная. Еще в 1923 году А. Абов (Ансон), рецензируя первый сборник Сибистпарта[224], критиковал за излишнюю откровенность воспоминания партработника Э. Ф. Лагздина о роговском терроре и мемуары одного из руководителей Западно-Сибирской крестьянской красной армии И. В. Громова: «…нам нет никакой охоты смаковать „зашивания“ попов, милиционеров, беляков, экспроприации, грабежи, „давание перцу“ и пр. Это неприятное фельетонное „смакование“ разного рода „подвигов“… сильно отражается на воспоминаниях, имеющих, бесспорно, исторический интерес»[225].

Однако партизанская жизнь состояла в основном именно из подобных эпизодов, поэтому воспоминания других повстанцев нередко выглядели аналогичным «смакованием» и грабежей, и убийств. Архивная рукопись И. Я. Огородникова об истории 1‐го Бийского полка, признанная Сибистпартом невозможной даже для «частичного использования», была отрецензирована самим Б. З. Шумяцким, который возмутился подробным описанием партизанских конфликтов, тем, что «много места уделено грабежам и безобразиям» и что ни слова нет о работе коммунистов и их влиянии на «строительство и действия отряда»[226]. А к мемуарам руководителя Красной гвардии в Томске П. Я. Новикова архивистами была подклеена бумажка с надписью о том, что автор в 1927 году был связан с троцкистами и его рукопись может быть использована только в качестве фактического, а никак не оценочного материала[227].

Выходившие в 1920–1980‐х годах сборники документов нередко содержали неоговоренные сокращения и искажения, а партизанские мемуары подвергались строгой редактуре, устранявшей из текстов, особенно печатавшихся со второй половины 30‐х годов, наиболее ценные исторические свидетельства. Несмотря на это, даже на опубликованных мемуарах, прежде всего партизанских, можно было выстроить объективное исследование о краснопартизанском быте и терроре, которое взорвало бы всю советскую мифологию о доблестных повстанцах-большевиках. Но и в постсоветское время никто не рискнул взяться за подобную работу.

Среди опубликованных мемуаров наиболее интересны книги и очерки 1920‐х – первой половины 1930‐х годов, написанных видными повстанческими вожаками, прежде всего обширные тексты Н. К. Ильюхова, П. Д. Криволуцкого, И. Я. Третьяка, В. Г. Яковенко и ряда других авторов. Но и в них много преувеличений, недосказанностей и выдумок, не говоря уже об ошибках памяти. Часть неопубликованных мемуаров, особенно созданные в 1920‐х годах, в последующем редактировалась, но обычно тенденциозная правка, устранявшая неудобные моменты, вносилась непосредственно в машинописные тексты от руки и легко вычленяется.

В фонде Сибистпарта (ГАНО) сохранились очень интересные воспоминания И. В. Громова, на основе которых в 1966 году был опубликован компактный вариант[228], до сих пор сохраняющий большую значимость для исследователей. Однако сверка рукописи с опубликованным текстом наглядно показывает советскую тенденциозную редактуру: выброшены либо переписаны эпизоды, касавшиеся дезертирства героя из отряда П. Ф. Сухова, его острейших конфликтов с Е. М. Мамонтовым и рядовыми партизанами, откровенно криминальных способов добычи продуктов, оружия и денег, многочисленные свидетельства партизанского насилия и прямого террора.

Современные составители очень полезного документального сборника по истории Гражданской войны на Алтае, публикуя значительные по объему выдержки из мемуаров И. Я. Огородникова[229], не рискнули воспроизвести наиболее жуткие и вместе с тем информативные фрагменты (например, о расправах и «партизанских судах» над священнослужителями и пленными белыми, размахе грабежей и повседневных убийств), а ограничились отдельными эпизодами с «просто» жестокими сценами. Между тем малограмотный Огородников писал очень выразительно; его палаческая откровенность подкупает первобытной искренностью, поскольку он считал себя «правильным» партизаном, который уничтожал врагов с определенным разбором и был против откровенного садизма в расправах. Похожим образом рассуждали и другие известные повстанческие вожаки, например П. Ф. Федорец при оценке Рогова и роговцев или воевавший в Иркутской губернии К. К. Байкалов[230]. Интересно, что на рукописи мемуаров Огородникова оставил свои многочисленные сердитые пометки один из героев его воспоминаний, известный крайней жестокостью М. З. Белокобыльский, но при этом данные маргиналии касаются в основном некоторых политических оценок тех или иных лиц, а не жестоких и грабительских эпизодов[231].

Составители ценного документального сборника о дальневосточной политике РСФСР периода Гражданской войны ограничились воспроизведением минимального по объему фрагмента из протокола судебного заседания, на котором рассматривались зверства партизанского командира Я. И. Тряпицына[232]. Между тем протокол суда над тряпицынцами насыщен информацией и дает важные сведения о самочинных жестоких казнях, расправах над детьми, изнасилованиях, грабежах, позволяющие доказательно оспаривать мнения многочисленных современных апологетов тряпицынщины[233]. Вышедший 20 лет спустя в самом Николаевске-на-Амуре сборник документов[234] опять-таки далек от того, чтобы показать подлинную картину трагедии уничтоженного города, – формально документов о ней здесь не так уж и мало, но они – вместе с комментариями – даны с определенным сочувствием к революционеру Тряпицыну.

Следует отметить важность не так давно вышедших очень информативных мемуаров В. Н. Швецова – о партизанах Алтая, и С. А. Птицына – о тряпицынской эпопее в Сахалинской области[235]. В самые последние годы в ряде городов Сибири выпущены объемистые сборники партизанских воспоминаний, где сохранены подробности девиаций и террора со стороны повстанцев. Новое видение главных эпизодов истории шиткинских партизан на основе критического анализа известных публикаций предлагают сборники краеведческих статей и материалов, вышедшие в Красноярске и Тайшете[236]. Следует отметить недавно опубликованный в Иркутске сборник мемуаров восточносибирских участников Гражданской войны, наполненный очень информативным материалом, но полностью лишенный и научного аппарата, и какой-либо выверки текстов, из‐за чего в нем, помимо массы ошибок, оказались воспоминания, давно известные в печати (например, В. Г. Никольского)[237].

В очень ценном сборнике мемуаров о Гражданской войне в Енисейской губернии, составленном и откомментированном Т. С. Комаровой, использовано около 200 ранее неизвестных текстов, сохранивших свидетельства изнанки партизанской войны. Вторая часть сборника составлена в основном из неопубликованных и неприглаженных воспоминаний видных подпольщиков и партизан из фондов Красноярского краеведческого музея. Сборник отличается объемным научно-справочным аппаратом и включает около 600 биографий в именном указателе[238]. К сожалению, уже в заголовке почему-то разделяются синонимические понятия «воспоминания» и «мемуары», а в текстах, биографиях и комментариях нередки грубые ошибки.

В конце 2021 года Новосибирским облгосархивом выпущен интересный сборник документов о партизанском вожде П. Щетинкине, выполненный, однако, в традиционной житийной традиции писаний о героях Гражданской войны, небрежно подготовленный, почти лишенный реального комментария и совершенно невычитанный[239]. Напротив, составленный В. И. Шишкиным и Т. И. Морозовой сборник писем, направленных сибиряками во властные структуры, содержит немало важных партизанских документов, подготовлен с должной тщательностью и очень полезен исследователям[240]. Издательство «Посев» только что выпустило объемистый сборник мемуаров и других материалов об уничтожении партизанами Николаевска-на-Амуре[241].

Создавая настоящую книгу, автор постарался насытить ее достаточным количеством архивного материала. Важнейший из привлеченных архивных источников – партизанские мемуары, огромная часть которых до сих пор погребена в истпартовских коллекциях Госархива Новосибирской области и, хотя охватывает события Гражданской войны на территории от Казахстана до Дальнего Востока, совершенно в недостаточной степени введена в научный оборот. В силу субъективности это очень своеобразный источник, недаром еще в 1934 году один из руководящих научных работников предупреждал исследователя: «Надо залезть в архивы и к партизанам в душу. Правда, они (партизаны) много любят прибавлять того, чего не было»[242]. Другой участник Гражданской войны в 1929 году заявил: «В отношении хвастовства можно сказать одно, что у многих партизан это… какая-то больная струнка»[243]. Однако заметная часть довоенных мемуаров красногвардейцев, партизан, подпольщиков носит достаточно объективный характер, поддается перепроверке, откровенна в описании проблем, касается малоизвестных эпизодов и обладает особой ценностью.

Т. Г. Рагозин, один из видных партизан армии А. Д. Кравченко, понимая ущербность своих опубликованных в 1926 году мемуаров «Партизаны Степного Баджея»[244], специально для архивного хранения написал интересные дополнения, прямо названные «Тяжелые моменты в партизанской армии». Первый абзац этой небольшой рукописи гласит: «…мне хотелось бы остановиться на более тяжелых моментах [истории] армии… а такие моменты были[,] и я о них сказал в книжке мало или умалчивал. И вот что в эти моменты у нас там было[,] мне и хотелось бы высказать[,] не замазывая истины. Поистине, это были очень горькие и печальные минуты…»[245] Только в 2021 году было обнародовано драматическое признание другого предводителя енисейских партизан, А. Т. Иванова: «Как оглянешься назад, [видишь столько] ошибок, легкомыслия, мелкого самолюбия, и сердце сжимается, и перо выпадает из рук»[246].

Следует отметить особую ценность лежащих в архивах – и пока недостаточно используемых историками – обширных мемуаров И. В. Громова, Р. П. Захарова, К. И. Матюха, И. Я. Огородникова и других видных партизан. Но и в менее объективных и подробных воспоминаниях попадаются ценные исторические фрагменты, относящиеся к так называемой ненамеренной информации. Полезными оказались даже очень тенденциозные мемуары – вроде воспоминаний А. Н. Геласимовой, которая была известна подделыванием свидетельств о собственном героическом прошлом (сохранился протест рядовых партизан Кузбасса по поводу того, что Геласимова называла себя, а не Шевелёва-Лубкова организатором партизанского движения, тогда как на деле до декабря 1919 года она и ее муж П. Ф. Федорец в нем не участвовали, отчего «Федорца и Геласимову массы не знали»[247]) и чуть ли не 20-кратным завышением численности «армии» под командованием Шевелёва-Лубкова[248].

В одном из мемуарных очерков Геласимова упоенно фантазирует, как в октябре 1919 года при атаке на село Крапивино командовавший отрядом Г. Д. Шувалов-Иванов был ранен и атаку возглавила она, как пулеметчик убил ее вороного, как, упав с коня, она потеряла сознание, но сразу очнулась и побежала на белых с криками «За Советы, товарищи! Вперед!» Разумеется, ее героический порыв увлек партизан: «За мной слышался топот массы людей»[249]. Однако при описании эпизодов красного террора и конфликтов в повстанческой среде Геласимова вполне точна. Что касается партизанившего в Славгородском уезде С. С. Толстых, то он недрогнувшей рукой приписал себе ликвидацию целых 500 белогвардейцев при крушении воинского эшелона, осуществленном партизанами Толстых в октябре 1919 года[250]. Среди опубликованных мемуаров подобных вымышленных либо приукрашенных эпизодов очень много. Разумеется, встречаются они и в архивных рукописях, особенно 30‐х годов и более поздних.

Фонд Сибистпарта позволяет ознакомиться и с весьма обширной копийной документацией силовых структур белой власти (в Государственном архиве РФ, или ГАРФ), где много сведений о повстанческих выступлениях, их жертвах и попытках подавления партизанщины. Важным источником является перевод на русский язык информативных и обычно весьма точных мемуаров чехословацкого генерала Р. Гайды[251], также хранящийся в коллекции Сибистпарта (ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524).

Материалы партийно-советских органов, особенно ревкомов, содержат обширные сведения о повстанцах, в том числе касающиеся специфического участия партизан в государственном управлении сразу после свержения белых – в период, когда немногочисленные коммунисты и их непоследовательные союзники-партизаны организовывали на местах собственные структуры власти, нередко конфликтовавшие между собой. Партийные, персональные и апелляционные дела партизан из фондов руководящих и контрольных органов ВКП(б), обнаруженные прежде всего в ГАНО, РГАСПИ (Российском государственном архиве политической истории) и РГАНИ (Российском государственном архиве новейшей истории, в фонде Комиссии партийного контроля), зачастую очень содержательны.

Разумеется, особенно интересны материалы архивно-следственных дел ВЧК-НКВД на партизан, принадлежащие к разным периодам: сначала к 1920 году, когда судили наиболее кровожадных повстанцев, вроде Г. Ф. Рогова, И. П. Новосёлова и Я. И. Тряпицына, затем к 30‐м годам, когда чекистами было покончено с основной частью партизанских вожаков. Особенно ценными оказались архивно-следственные дела Рогова и Новосёлова (1920), группы партизан Каменского уезда Алтайской губернии (1920–1921, 1931), известных алтайских предводителей И. Я. Третьяка, А. А. Табанакова, М. З. Белокобыльского (1937), И. В. Громова (1938–1939), приморского командира В. Г. Задерновского (1938) и ряд других. Важны оказались следственные дела анархиста на советской службе В. С. Шатова (1919–1920, 1937), а также участников борьбы с партизанами – управляющего Иркутской губернией П. Д. Яковлева (1924) и его подчиненного, управляющего Нижнеудинским уездом М. А. Кравкова (1937).

Расширить представление о партизанщине позволили сведения из делопроизводственных документов Центрального архива (далее – ЦА) ФСБ, в частности из информационных сводок органов госбезопасности, включая материалы Госполитохраны Дальневосточной республики и переписку полномочного представительства ВЧК-ОГПУ по Сибири с руководящим составом Лубянки. В этих документах отражено много как неизвестных фактов, так и характерных оценочных суждений, касающихся эпохи Гражданской войны и поведения бывших повстанцев в 1920‐х годах. Значительный объем первостепенной информации о партизанах, особенно забайкальских и дальневосточных, и их бесчинствах удалось привлечь благодаря богатым фондам Российского государственного военного архива (РГВА), где немало делопроизводственных материалов военных, чекистских, трибунальских структур, а также мемуарных источников. Очень полезными оказались фонды РГАСПИ (ф. 17, 372), где, например, в фонде Дальбюро ЦК РКП(б) хранится двухтомное расследование деятельности Я. И. Тряпицына (1920), и ряд фондов ГАРФ, включая делопроизводство правительственных структур белых властей.

В перспективе важным источником о демографических потерях населения от террора Гражданской войны станут материалы метрических книг, уже вводимые в научный оборот отдельными исследователями (например, П. А. Новиковым, некоторыми краеведами). Использовались подобные материалы и в данной работе. Следует отметить полезность обращения к информативным сетевым ресурсам (например, «Гражданская война в Сибири»[252] и др.), в которых активно участвуют историки и краеведы, обменивающиеся как архивными находками, так и ссылками на малодоступную литературу 1920–1930‐х годов и новейшие работы.

Текст книги сознательно насыщен обильными цитатами из источников, что позволяет увидеть в описываемых событиях то «человеческое измерение», которое активно изучается социальной историей со времен школы «Анналов». Также автор сознательно использовал многочисленные однородные факты для обоснования выдвигаемых положений. Поскольку данная тема является политически ангажированной, то, чтобы исключить претензии в тенденциозном подборе свидетельств о жестокостях партизанщины, обвинения в адрес повстанцев обоснованы достаточным числом фактов.

Документы воспроизводятся в полном соответствии с исходными материалами. А в тот период преимущественно безграмотные люди в огромном количестве создавали, читали и принимали к сведению и исполнению малограмотные тексты, так что при научном воспроизведении советских документов эта характерная черта культурного уровня должна сохраняться.

Несколько слов о терминах. «Партизанское движение» – термин нейтральный, в книге же чаще используется понятие «партизанщина», которое, равно как и общепринятый термин «атаманщина», несет негативную окраску, подразумевая прежде всего разрушительный анархизм данного явления. При этом следует отметить, что в 1920–1930‐х годах словом «партизанщина» советские авторы пользовались не столько в отрицательном, сколько в нейтральном либо положительном контексте[253]. Известный исследователь В. П. Булдаков употребляет этот термин и без кавычек, и с оными[254].

Партизанские отряды на начальной стадии существования либо специализировавшиеся в первую очередь на бандитизме считаю возможным именовать шайками и бандами. Применительно к сколько-нибудь организованным и долговременным соединениям используются принятые термины того времени: отряд, часть, рота, эскадрон, батальон, полк, дивизия, корпус, армия, фронт, не оговаривая, что эта классификация имела очевидную специфику и чрезвычайно сильно преувеличивала организованность и боеспособность повстанцев. Фронтами подчас именовались даже отряды волостного уровня в две-три сотни бойцов, а «штабы» обычно являлись канцеляриями при командирах. По мнению видного военного специалиста, основной оперативно-тактической единицей партизан был отряд[255], хотя в многотысячных армиях А. Д. Кравченко и Е. М. Мамонтова реально существовали дивизии и полки.

Данная книга призвана помочь отбросить ряд цепких историографических мифов о партизанском движении, показать истинный облик многих из тех, кого до сих пор считают «борцами за счастье народное», увековеченными в памятниках, и назвать имена хотя бы малой части жертв красного террора, погибших в годы партизанщины мучительной смертью и забытых на целое столетие.

Мой непременный долг – выразить свою признательность коллегам, историкам и краеведам, доброжелательно отнесшимся к этой работе и помогавшим ценными советами, замечаниями, архивными находками и указаниями на новейшую литературу. Особенная благодарность – А. И. Савину. Помогли улучшить книгу новосибирцы В. В. Журавлёв, В. Г. Кокоулин, С. А. Красильников, С. А. Папков, А. Л. Посадсков, В. М. Рынков, Д. Г. Симонов, М. В. Шиловский, В. И. Шишкин. Также сердечно благодарю С. П. Березовского (город Куйбышев Новосибирской области), О. В. Будницкого и Ф. А. Попова (Москва), Г. В. Булыгина (Тайшет), В. С. Измозика (Санкт-Петербург), Н. С. Ларькова (Томск), Е. Г. Малафееву (Калининград), А. В. Посадского (Саратов), Ю. Л. Слёзкина (США), Д. В. Соколова (Севастополь), Ю. А. Тарасова (город Свободный Амурской области), А. П. Шекшеева (Абакан). Я признателен действующим и бывшим архивистам: директору Государственного архива Томской области А. Г. Караваевой, А. А. Колесникову (отдел спецдокументации при Государственном архиве Алтайского края), И. В. Самарину, Е. А. Мамонтовой, Л. С. Пащенко (ГАНО), Т. М. Голышкиной (ЦА ФСБ) и многим другим работникам архивных учреждений (ГАРФ, РГВА, РГАСПИ, ОГА СБУ), содействовавшим мне в работе.

Нельзя не поблагодарить и тех многочисленных энтузиастов, которые разместили и продолжают размещать в свободном доступе в сети Интернет оцифрованные копии книг, статей, журналов, газет и архивных документов, оказывая тем самым неоценимую помощь исследователям. Отдельная благодарность – Германскому историческому институту в Москве за финансирование возможности работать в 2012 и 2016 годах в столичных архивах и библиотеках.

Часть I. Истоки анархического бунта

Глава 1

ТРАДИЦИЯ БУНТОВ И САМОСУДОВ

В настоящее время хорошо заметно, что историки ослабили внимание к поиску принципиальных схем общественного развития – неизменно оказывающихся очень грубыми – и обратились к конкретной личности, изучая выбор ею идентичности, способы организации в коллективы, обыденное поведение и причины смены стереотипов в моменты ломки старых ценностей, представлений о справедливой власти и личных обязанностях, о морально позволенном и табуированном, об отношении к «своим» и «чужим» и т. п.[256] Эти активно обсуждаемые вопросы чрезвычайно актуальны при изучении партизанщины как проявления преимущественно анархически буйной жестокости, грабительства и вандализма на почве классовой и национальной розни.

Власть архаических пластов в человеческом сознании, прикрытых тонкой коркой цивилизованности, объяснена К. Г. Юнгом с помощью понятия «коллективного бессознательного». Важны открытые С. Милгрэмом социальные механизмы подчинения доминирующим субъектам, поскольку без формирования жестких иерархических структур человечество как вид не смогло бы выжить. Главное условие формирования таких структур – безусловное и бездумное подчинение вышестоящему индивиду. Таким образом, при организации людей в социальную пирамиду индивидуальные ценности каждого человека подвергаются значимой корректировке[257]. Человеческая склонность пассивно повиноваться или причинять страдания другим – это «всеобщая естественная склонность, хотя не все следуют» ей. Другие психологические опыты показали, что в чрезвычайной ситуации «поведение индивида будет сильно зависеть от того, как реагируют другие». Однако, сколь бы мощным ни было воздействие социальных структур и факторов среды на людей, оно не доходит до того детерминизма, который отчуждает у них их свободу и, стало быть, их человечность[258].

Особенности физиологии и социальных навыков рождают множество феноменов, в том числе негативных, способных вредить обществу. Человек произошел из животного мира, но часто проявляет гораздо больше свирепости, чем звери, среди которых, впрочем, весьма распространены примеры жестокого поведения: пантеры, волки, хорьки зачастую убивают больше, чем могут съесть; зубры всем стадом затаптывают больных особей, а волки стаей пожирают раненых сородичей; медведи, львы, бегемоты, тюлени часто убивают детенышей, опасаясь будущей конкуренции за самку и кормовую территорию.

Для человеческой беспощадности есть и определенные биологические причины: например, высокий уровень тестостерона, помогающий размножаться круглый год, но и ответственный за повышенную агрессию мужской части общества. Однако деструктивная деятельность человека скорее биологически потенциальна, а не биологически детерминирована[259]. Известно, что человек физиологически нуждается в сильных ощущениях, ибо в его мозге есть группы нейронов, ответственных за переживание именно негативных эмоций: ярости, страха и пр. При длительном недостатке возбуждения порог возбудимости этих нейронов снижается. Поэтому потребность в острых переживаниях (а значит, и в социальных конфликтах) является функциональной и сейчас частично сублимируется культурой – с помощью спорта, зрелищ, искусства[260]. Сто лет назад в большой моде были кровавые зрелища.

Современный антрополог пишет, что, когда в сообществе образуется дефицит культуры, высвобождаются те инстинкты первобытных людей (жестоких охотников-дикарей), которые обычно заглушены и скованы культурными нормами. Там, где подобные личности «собраны в группы… автоматически возрождаются те нормы и те институции, которые ближе к первобытному обществу, потому что таких или подобных норм и институций требует (и после некоторых опытов все это находит) не обработанный культурой коллективный разум»[261]. Механизм раскручивания массового насилия известен. Маргинал «находит» себя в стаде себе подобных. А всякое аффектированное сообщество, или, проще говоря, шайка, легко превращается в коллективного насильника. При этом люди, ощущавшие себя в прошлом изгоями, могут возомнить, что являются богоизбранными[262].

Поскольку партизаны были преимущественно сельскими жителями, необходимо попытаться оценить, как особенности национальной истории и социальной психологии крестьянской России повлияли на феномен красной партизанщины. Суть психологии русского крестьянина упрощенно, но вполне адекватно выразил в брошюре 1922 года один из лучших тогдашних писателей: «В сущности своей всякий народ – стихия анархическая; народ хочет… иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего более грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве… без власти над человеком»[263].

Отмеченные историками незрелость и духовная противоречивость малограмотной нации отражались и в недостаточной нравственной устойчивости, склонности к спонтанным и иррациональным поступкам, и в поверхностном обрядоверии вместо сознательного религиозного исповедования (характерна дневниковая запись Н. С. Лескова от 1845 года: «Христианство на Руси еще не проповедано»), а также в имитации других значимых вещей. К. Касьянова писала, что русских «…ославили на весь мир какими-то безудержными коллективистами <…> А на поверку оказываемся мы глубокими социальными интровертами, которые очень трудно „монтируются“ в ту группу, консенсуса которой не разделяют»; что коллективистические навыки носят лишь внешний характер, имитируются в интересах приспособления[264].

Анализируя потаенный фольклор, ранний исследователь отмечал: «…в русской сказке сочувствие лени и воровству граничит с апофеозом лентяя и вора»[265]. Современный историк литературы более категоричен: русские сказки, демонстрируя желание человека «пожить в свое удовольствие, без запретов; убивать, не думая, ради забавы, безнаказанно, без цензуры преступных инстинктов», наглядно показывают, что подсознание народа «глубоко и последовательно садистично»[266].

Большинство авторов, как старых, так и новых, дают правосознанию российского крестьянства крайне негативную характеристику. Вот мнение С. Ю. Витте, относящееся к 1903 году: «Россия составляет в одном отношении исключение из всех стран мира – народ систематически воспитывался в отсутствии понятия о собственности и законности. <…> …Что может представлять собой империя со 100-миллионным крестьянским населением, в среде которого не воспитано ни понятие о праве земельной собственности, ни понятие о твердости права вообще?»[267] А вот точка зрения современного исследователя: «Веками настроенная на коллективное выживание община формировала у своих членов правосознание, соответствующее этой сверхзадаче: кради, если это отвечает интересам твоего хозяйства и не задевает хозяйственных интересов общины; не плати долгов, за которые община не отвечает по круговой поруке; убей, если конокрад угрожает общему стаду, поджигатель – тесно прижавшимся друг к другу строениям деревни, колдун – здоровью ее обитателей»[268].

Культурный и проницательный помещик А. Н. Энгельгардт отмечал противоречивость крестьянского поведения: «Я не раз указывал, что у крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации. Зависть, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого, унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного, поклонение богатству, все это сильно развито в крестьянской среде <…> Все это, однако, не мешает крестьянину быть чрезвычайно добрым, терпимым, по-своему необыкновенно гуманным… Но при всем том, [случится возможность] нажать кого при случае – нажмет»[269].

Крестьянский мир чрезвычайно мало напоминал сотворенный в сознании интеллигенции патриархально-буколический рай, о чем не раз предупреждали многие русские писатели – от Пушкина и Гоголя до Чехова, Горького и Бунина. Незадолго до смерти Лев Толстой, разочарованный погромами первой русской революции, сказал своему секретарю: «Если я выделял русских мужиков, как обладателей каких-то особенно привлекательных сторон, то каюсь, – каюсь и готов отречься от этого»[270]. После революции «смена вех» была практически всеобщей: в дебютном романе В. В. Набокова «Машенька» (1926) герой-пошляк заявлял, что Россия погибла, ибо «„богоносец“ оказался… серой сволочью». В 1925 году Илья Репин заметил Корнею Чуковскому: «…но как мы все восхваляли мужика, а мужик теперь себя и показал – сволочь»[271].

Крестьянство Сибири и Дальнего Востока обладало рядом качеств, отличных от присущих остальному сельскому населению страны. Отсутствие помещичьего землевладения, громадный наплыв ссыльных, незначительность административного аппарата и его отдаленность от разбросанных далеко друг от друга селений формировали специфические черты психологического склада сибиряков: рационализм, индивидуализм, самостоятельность, вплоть до оппозиционности и отторжения власти, чувство собственного достоинства. При этом мужицкое отношение к государству было, как и везде, недоверчивым и потребительским: крестьяне «постоянно добивались от власти различного рода льгот, пособий, разрешения спорных вопросов в нужном им ракурсе», проявляя при этом «чудеса изворотливости, прекрасное знание законов, элементы социальной демагогии»[272].

Сибиряк отличался гордостью, любознательностью, больше трудился, но был при случае не прочь и обхитрить доверчивого партнера, а то и убить беглого каторжника либо батрака-китайца, чтобы не платить за сезонную работу. Для XIX и начала XX века типичны были «варнацкий расчет» (убийство батрака-бродяги по окончании сезона работ) и прямая охота на «горбачей»[273], т. е. бродяг из бывших или беглых заключенных. Нравы в каторжной Сибири исстари отличались варварской грубостью. В XVII веке кабаки в сибирских городах, помимо мужчин, посещали не только сосланные в Сибирь за «блуд» женщины, но и местные охотницы до крепких напитков[274]. Сосланный в Киренский уезд Иркутской губернии А. Н. Радищев о местных крестьянах высказался следующим образом: «Местный житель любит лукавить и обманывает сколько может даже в тех случаях, когда правильно понятая выгода заставила бы его предпочесть честное отношение». Позднее другой автор, говоря о Томской губернии, отметил: «Кража частной собственности… распространена повсеместно и в значительной степени: …крадут необмолоченный хлеб с поля и сено с лугов; крадут шлеи, хомуты и т. п. со двора. Здесь считается правилом, что без присмотра лежит, то и может быть украдено, „на то и щука, чтобы карась не дремал“. Крадут незнакомые у незнакомых, знакомые у знакомых, родные у родных»[275].

Огромные крестьянские миграции с конца XIX века пополняли регион массой населения, относившегося к чужой собственности с еще большей легкостью, и это породило у старожилов снисходительно-презрительную поговорку: «Поселенец что младенец – на что взглянет, то и стянет». Современники отмечали жалкий вид хижин новоселов по сравнению с добротными особняками коренных жителей, убогость быта и грубость нравов: «Верхнее зимнее пальто есть далеко не у всех, не раз приходилось наблюдать, как вся семья ходит в одной и той же рваной шубе… Молодежь в свободное время, заломив шапки набекрень, шляется по улицам, пьет, после чего скандалит и дерется»[276]. В Канском уезде Енисейской губернии до самой Гражданской войны переселенцы ютились в наскоро сбитых «грязных и курных новосельческих избах, зачастую вместе со свиньями и овцами»[277], вызывая презрение старожилов к тем, кто и печь сложить не умеет.

Но важнее «легкого» отношения к чужой собственности было то, что народный менталитет не сопротивлялся идее террора, так как не содержал представлений об абсолютной ценности человеческой жизни. Традиционное общество не способно «заметить потерю бойца». Подчеркивая, что дети «питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот», а детская смертность куда больше, чем смертность телят, тот же А. Н. Энгельгардт приводит много эпизодов спокойной реакции матерей на болезнь и смерть детей, например: «Воля Божья. Господь не без милости – моего одного прибрал, – все же легче…» Другая деревенская мать на тяжелый недуг взрослой дочери отозвалась такой сентенцией: «А и умрет, так что ж – все равно, по осени замуж нужно выдавать, из дому вон, умрет, так расходу будет меньше», имея в виду, что похороны обойдутся дешевле, чем выдача замуж с приданым[278].

До ХX века среди русских крестьян большим несчастьем считалась смерть некрещеного ребенка, а смерть крещеного, наоборот, воспринималась как особая Божья милость: родители были убеждены в ангельской природе таких детей. Для умерших до семи лет, считавшихся безгрешными, выработали упрощенный вариант похоронно-поминальной обрядности, причем родительские скорбь и горе были объявлены греховными, поскольку ухудшали загробное существование детей. Стремление обеспечить своему сыну или дочери ангельскую посмертную судьбу было так сильно, что порой провоцировало мать на умышленное лишение ребенка жизни, пока он не вышел из детского возраста[279].

Британский историк описывает сельский мир как абсолютно отличающийся от городского. Там, на селе, доминировало примитивное однообразие и отсутствие индивидуальности, поскольку все одинаково одевались и стриглись, ели из одной чашки, спали в одной комнате и (добавим) нередко поголовно болели сифилисом: «Стыдливости не было места в крестьянском мире. Отхожие места находились на открытом воздухе, а городских врачей шокировала крестьянская привычка плевать в глаз человеку, чтобы избавить его от ячменя, кормить детей изо рта в рот и успокаивать младенцев мужского пола, посасывая их половой член»[280]. Еще в середине 20‐х годов три четверти родителей предавались любовным утехам на глазах у детей, что вызывало у первого советского поколения некоторый протест[281].

В деревенском сознании считалось нормальным и «тихое» уничтожение неугодного родственника. Убийство расценивалось в общине как внутреннее дело семьи, пока оно не угрожало семейству разорением и, таким образом, не касалось всего сельского общества. Например, неугодную жену муж не отпускал назад в отцовский дом, ведь тогда пришлось бы вернуть и приданое, и ее постепенно забивали, причем в расправе могли принять участие все родственники мужа; соседи знали или догадывались о причинах смерти несчастной, но это была общая тайна деревни[282].

Распространена была в русских селах практика самосудов, которая означала любую форму расправы с нарушителем общинных правил – вплоть до его убийства; это касалось застигнутых на месте преступления конокрадов, поджигателей, «колдунов», а позднее даже хулиганов. Решение о самосуде выносил сход, немедленно созываемый по обнаружении преступления; приговор тут же приводился в исполнение. Особенно наглядно практика жесточайших самосудов проявилась в периоды крестьянских войн и восстаний XVII–XVIII столетий, Отечественной войны 1812 года, холерных бунтов начала 1830‐х годов.

Очень жестокой была разиновщина[283]. Пугачёвцы демонстрировали массовый террор и отъявленный садизм по отношению не только к тысячам представителей высших классов[284], но и к рабочим заводов, которые они осаждали, а затем грабили и сжигали, сопровождая эти действия массовой резней населения и уводом пленных, особенно женщин. Из 129 заводов Урала пострадало в 1773–1774 годах более половины: повреждено и разграблено – 37, разрушено – 25, уничтожено до основания и не восстановлено – 7. По 60 заводам оказалось убито и пропало без вести 2670 человек, убытки составили 2,77 млн рублей[285].

Масштабы уничтожения жителей уральских заводов не могут не впечатлять. Стоявший на реке Белой (приток Камы) Белорецкий чугуноплавильный завод сдался пугачёвцам после шестинедельной осады в апреле 1774 года. По документам, на заводе было «побито и без вести пропало мужчин 409, женщин 377». На Златоустовском и Саткинском заводах оказалось убито 509 человек, без вести пропало – 490. Воскресенский медеплавильный завод (на реке Тор, в 60 километрах к югу от Стерлитамака) был сожжен повстанцами, уничтожившими 353 мужчин и 311 женщин. На Юрюзаньском заводе «побито и умерло» 266 мужчин и 85 женщин, на Кано-Никольском – 166 мужчин и 79 женщин. Потери Симского завода составили 247 мужчин и 61 женщину, Суховязского – 140 человек, на Усть-Катавском заводе убили 58 мужчин и 50 женщин. Рабочих нередко вырезали всех: Ижевский завод был «выжжен до почвы», погибло и пропало 52 служащих и мастеровых, а сколько крестьян – неизвестно; на Уфалейском заводе было убито 62 мастеровых[286].

Огромные потери понесли и несопротивлявшиеся горожане. На добровольно передавшемся Пугачёву Богоявленском медеплавильном заводе (район рек Камы, Усолки и Белой) было убито 158 мужчин и 108 женщин. Не избежал аналогичной расправы и перешедший к повстанцам Катав-Ивановский завод: «Повешено, побито и без вести пропало 132 мужчин[ы] и 62 женщины»[287]. Внушительная численность погибших женщин говорит о том, что пленных заводчан вырезали семьями; также многих пленниц повстанцы-башкиры уводили с собой. При разгроме Казани в июле 1774 года город был разграблен и сожжен – сгорело 25 храмов и три монастыря, 1772 дома; убитыми оказались 162 жителя, 486 пропало без вести. Основную часть жителей, включая женщин, пугачёвцы пытались угнать с собой – 10 тыс. человек[288]. В подготовительных материалах к «Истории Пугачёва» А. С. Пушкина поименно перечислено несколько десятков священников и церковнослужителей, убитых пугачёвцами, приведены многочисленные примеры ограбления и осквернения церквей, вплоть до превращения их в отхожие места[289].

Новый – а на деле скорее старый, дореволюционный – взгляд на Пугачёва постепенно формируется современными историками, которым в целом не очень интересна фигура этого «авантюриста, грабителя, убийцы и похотливого хама»[290]. Еще Пушкин, опираясь на материалы следствия, дал объективный портрет и самозванца, и его окружения, и его войска как преимущественно авантюристов и разбойников. В Пугачёвском лагере царили доносительство и террор: по малейшему подозрению в том, что кто-то не считает самозванца царем, могли лишить жизни. Сам Пугачёв всегда присутствовал при массовых казнях и нередко ими руководил[291]. Сегодня особенно очевидна тупиковость подобных массовых движений, разорявших огромные территории и беспощадно уничтожавших основных носителей культуры той эпохи – дворян и священников, причем нередко вместе с семьями.

По мнению новейшего биографа, реальный Пугачёв в успех восстания не верил, а потому едва ли всерьез задумывался о будущем Российской империи. Непомерно амбициозный, Пугачёв «постоянно врал», неоднократно перевоплощаясь «в людей, стоящих на социальной лестнице гораздо выше, нежели он сам»[292]. (Сначала Пугачёв выдавал себя за крестника Петра Великого, потом за старообрядца, атамана, царьградского купца, позднее «дорос» до императора. Так и сибирские партизаны стремительно росли в должностях, превращая себя в командиров дивизий, корпусов, армий и фронтов.) Однако, например, в Башкирии последние 30 лет безмерно идеализируют фигуру юного пугачёвского сподвижника, Салавата Юлаева, как главного персонажа национальной истории и опираются на концепцию доминантной роли башкир в Пугачёвском бунте[293].

Специфика сибирских условий широко способствовала очень устойчивой практике самосудов. Описывая нравы сибиряков середины XIX столетия, Н. М. Ядринцев упоминал о многолетнем кровавом противостоянии уголовных ссыльных и местного населения:

Крестьянин не щадит в своей расправе бродягу за преступление, особенно за воровство; за самой незначительной украденной вещью крестьянин часто гонится без устали десятки верст… <…> Расправа за преступления в деревнях делается на виду и целым обществом; даже старухи и ребята принимают в ней участие. Смертные приговоры при этом также не редкость. <…> Привычка расправляться с бродягами смертью последних создала в Сибири систему безразборного истребления бродяг и, наконец, породила бесчеловечный промысел этими убийствами. Это – род охоты за бродягами и обирание убитых… <…> Говорят, что бывали крестьяне, убивавшие по 60, 90 и более человек бродяг[294].

Этнографический материал свидетельствует, что патриархальная жестокость, по-прежнему распространенная как в XIX веке, так и в первой четверти XX века, имела древние языческие корни. Исследователи жизни деревни во второй половине XIX века обнаружили факты нередких убийств людей самосудом при совершении разного рода суеверных обрядов: при изгнании нечисти, расправе с колдуньями, обвиненными в наведении «порчи» и болезней, при освящении построек, прежде всего домов, очищении от сглаза, защите от эпидемий[295]. Подобные расправы перекочевали и в ХX век, когда конфликтность резко усилилась за счет противостояния многочисленных переселенцев обеспеченному старожильческому населению.

Неудивительно, что и российская армия, набранная из крестьян-рекрутов и управляемая офицерами-крепостниками, часто воевала по средневековым нормам, а это в XVIII и XIX столетиях уже вызывало критику европейцев[296]. В записках шведского офицера о Семилетней войне говорилось о повальном насилии казаков в Пруссии в 1759 году: «…жалобы слышались со всех сторон… [на] этих грабителей, которые, кажется, только для того и воюют, чтобы разбойничать. <…> Я довольно гордо отвечал Шувалову, что… прочие воюющие державы не подражали действиям войск ее величества императрицы, которые выжгли половину прусских деревень; что русская армия делала ужасы во владениях короля…»[297] Жители Варшавы навсегда запомнили расправы суворовских войск, разъяренных яростным сопротивлением поляков, над женщинами и детьми во время штурма Пражского предместья[298].

Массовые расправы над пленными были очень характерны для Отечественной войны 1812 года, когда огромная часть населения столкнулась с вражеским нашествием «двунадесяти языков». Нередко крестьяне выкупали пленных Великой армии у солдат за немалые по тем временам 2 рубля серебром (цена бутылки шампанского), после чего беспощадно умерщвляли безоружных. Согласно А. И. Михайловскому-Данилевскому, один сельский староста запрашивал барина, каким еще манером следует убивать французов, потому что он уже истощил все способы смертей, ему известные[299]. А. К. Кузьмин со слов одного из крестьян вспоминал: «Нахватаем их человек десяток и поведем в этот лесок. Там раздадим им лопатки да и скажем: ну, мусьё! ройте себе могилки! Чуть кто выроет, то и свистнешь его дубинкой в голову…»[300]Герой Бородина В. И. Левенштерн вспоминал, что, «проезжая мимо одной освобожденной русской деревни, видел, как крестьяне, положив пленных неприятелей в ряд головами на большом поваленном стволе дерева, шли вдоль него и разбивали дубинами сии головы»[301].

В ответ на подобные истории один из офицеров записал: «Слыша такие рассказы, нельзя было не содрогаться ожесточению Русского народа против своих разорителей: возбужденный фанатизм выходил за пределы человечности. Так в народной войне исчезают всякие правила, и неприятели следуют единственно побуждению ожесточенного сердца – истреблять друг друга утонченным варварством»[302]. Характерно, что в «Войне и мире» о принципиальном истреблении французов говорит только князь Андрей Болконский: «…ежели бы имел власть… я не брал бы пленных <…> …это одно изменило бы всю войну… Не брать пленных, а убивать и идти на смерть!»[303]

Такой военный знаток, как генерал А. В. Геруа, ставил рядом понятия «отряд» и «банда», упоминая «имена Фигнера, Сеславина, кн. Вадбольского, Василисы-Старостихи, со своими отрядами и бандами, работавшими на сообщениях французской армии в 1812 году»[304]. Дворянин Денис Давыдов в «Дневнике партизанских действий 1812 года» негодовал на жестокости известного партизанского вожака, дворянина немецкого происхождения[305] А. С. Фигнера, ссылаясь на свидетельства знавших его людей и считавших кровожадность средством «привязать к себе чернь, всегда алчущую подобного рода зрелища». «Едва он узнал о моих пленных, – пишет Давыдов о Фигнере, – как бросился просить меня, чтобы я позволил растерзать их каким-то новым казакам его, которые, как говорил он, еще не натравлены». Правда, и «сам Давыдов признавал, что по военным обстоятельствам ему приходилось убивать пленных», только он был против хладнокровного уничтожения бывших врагов уже после горячки боя. Тем не менее вестфальский унтер-лейтенант Й. Ваксмут, взятый в плен в октябре 1812 года казаками Давыдова, «описал в… мемуарах, как тяжелораненые и изувеченные пленные были отданы по приказу начальника отряда на растерзание крестьянам… на глазах как партизан, так и остальных пленных»[306].

Для действий Фигнера типичным было постоянное истребление пленных наижесточайшим образом, вплоть до сожжения живьем. Знавшие Фигнера отмечали, что весь его отряд носил разбойничий характер – был собран красноречивыми призывами к грабежам из «праздношатающихся вооруженных людей всякого рода войск… для приобретения добычи», после чего Фигнер «с двумя сотнями разнокалиберных удальцов начал производить свои набеги»[307]. Один из подчиненных Фигнера подробно описал уничтожение партии из 180 пленных: Фигнер сначала приказал раздеть их, а потом перебить холодным оружием, чтобы не выдать пальбой расположения отряда. Когда под Можайском в селе князя Вяземского отрядом был обнаружен десяток французов, «Фигнер сейчас развешал их по соснам под селом, как ветчину на солнце вешают». Выдача пленных на растерзание крестьянам тоже была у Фигнера обычным делом[308].

При этом есть все основания полагать, что жестокость Фигнера поощрялась высшим военным руководством[309]. Когда он обратился к генералу А. П. Ермолову с вопросом, как поступать с многочисленными пленными, содержать которых уже нет возможности, «Ермолов отвечал лаконичной запиской: „Вступившим с оружием на русскую землю – смерть“». Так с этого времени «началось жестокое истребление пленных, умерщвляемых тысячами», – утверждал племянник Фигнера, ссылаясь на свой разговор с Ермоловым (позднее прославившимся жестокими расправами над горцами). Сослуживец Фигнера И. Т. Радожицкий сообщает, что после того, как Фигнер стал в Тарутинский лагерь ежедневно присылать партии по 200–300 пленных, то в Главной квартире «стали уже затрудняться в их помещении и советовали ему истреблять злодеев на месте». Современный исследователь утверждает, что на погибшего Фигнера «и в литературе, и в мемуаристике как бы возлагалась ответственность за жестокости партизан по отношению к пленным, которые… не укладывались в общепринятые европейские нормы…»[310].

Переживший русскую зиму в Вильно пленный писал о бесчеловечном отношении победителей, которые больных и раненых грабили и выбрасывали на улицу: «Крики на улицах становились все ужаснее, когда, собрав в кучи несчастных… их целыми сотнями запирали в пустые помещения при церквах или монастырях, не давая возможности развести огня, не выдавая пищи по 5 и 6 дней и отказывая даже в воде. Таким образом[,] почти все погибли от холода, голода и жажды. <…> Общий подсчет умерших за четыре месяца моего пребывания в Вильне достигал приблизительно 2000 [пленных] офицеров и 20 000 солдат. И в русских военных госпиталях процент смертности был большой, потому что здесь также развилась госпитальная горячка[311].

В. И. Левенштерн мимоходом подтверждал, что в Дорогобуже пленные «французы были скучены в церквах и на улицах, где они умирали голодной смертью», и присовокуплял, что положение русских войск «было так же бедственно, как и положение французов». Заняв для ночлега первый попавшийся дом в Дорогобуже и выгнав оттуда дюжину французских квартирантов, Левенштерн наблюдал, как хозяин дома, «ярый патриот», тут же схватил кухонный нож «и убил на моих глазах 5 или 6 французов так быстро, что я не успел помешать этому». Затем «патриот» принялся кричать соседям, чтобы они выходили и помогали резать неприятеля – народ бросился убивать безоружных «топорами, кирками, косами, вилами и всем, что попадало под руку <…> …на лицах мирных жителей отражалось в эту минуту зверство истых людоедов…». Инициатор резни похвастал офицеру, что прирезал 20 пленных: «Я не сделал ему выговора: патриотизм довел его до фанатизма»[312]. Также Левенштерн сообщал, что взятые в плен во время роковой переправы через Березину от 500 до 600 женщин были заперты в большом сарае и через несколько дней умерли от холода и голода – «в живых осталось всего восемь женщин; матери и дети погибли вместе»[313].

В последние годы стал широко известен факт оставления в Москве в 1812 году 22,5 тыс. раненых при Бородине, большая часть которых сгорела в великом пожаре Первопрестольной, зажженной и русскими войсками, которые огнем уничтожали склады, и горожанами, которые почти все ушли из города. Отношение к своим раненым было сходным и в следующей большой войне. Мемуарист сообщил слышанный от Л. Толстого рассказ об одном из эпизодов Крымской кампании: «Когда Малахов курган был взят [французами в 1855 г.] и войска спешно переправлялись на Северную сторону, тяжелораненых оставили на „Павловом мыске“, где была батарея… с которой можно было обстрелять весь город. Когда сообразили, что нельзя ее так отдавать французам, то решили ее взорвать <…> Мысок был взорван с батареей и со всеми ранеными, которых нельзя было увезти…»[314]

Переход к ХХ столетию ознаменовался кровавой драмой на Дальнем Востоке, о которой Россия забыла, зато до сих пор очень хорошо помнит Китай. Когда к приграничному Благовещенску летом 1900 года вплотную подкатилась стихийная волна бушевавшего в Китае антиевропейского восстания боксеров (ихэтуаней) и со стороны Сахаляна (Хэйхэ) по городу было сделано несколько артиллерийских залпов, повлекших жертвы среди населения – погибло пятеро и 15 было ранено, русскими овладела паника, вылившаяся затем в жесточайший погром многочисленных местных китайцев. Только в Благовещенске 4 июля 1900 года казачеством при абсолютном попустительстве властей были изрублены топорами и шашками, застрелены и утоплены в Амуре не менее 3,5 тыс. мирных китайцев, среди которых было множество женщин, детей и стариков[315].

После расправы в Благовещенске местные жители убивали китайцев и маньчжуров сотнями по всей крестьянской округе; в ответ китайцы пытались высадить десант в Зазейский район. Полицейские приставы сообщали, что «всего в 8 волостях найдено 444 трупа, однако в уголовном деле отмечалось, что это явно заниженные цифры»[316]. Подобные беспричинные убийства, неизменно сопровождавшиеся грабежами и мародерством, увеличили число жертв среди китайцев примерно до 5 тыс. человек. Наказания за зверства были символическими: полковник М. М. Волковинский, приказавший расстрелять в Поярковском станичном округе 85 китайцев с захваченного парохода и собранных в окрестностях, был уволен с военной службы с лишением пенсии и права ношения мундира. Характерно, что благовещенская трагедия встретила довольно равнодушную реакцию современников и скоро забылась[317]. Между тем в 1920‐х годах алтайские крестьяне, вспоминая Гражданскую войну, сокрушенно признавали: «Наши ходили в Китай усмирять. Так же галились над народом, как чехи [в Сибири] и французы»[318].

В годы русской смуты первой четверти ХX века частые военные жестокости, вызвавшие повальное обесценивание человеческой жизни, сочетались с опьяняющей обстановкой революционной вседозволенности, из‐за чего происходили особенно вопиющие отклонения огромных масс населения, преимущественно мужского, от традиционных нравственных норм.

Эпохи войн и революций крайне способствуют стремительному превращению многих людей, особенно нравственно неразвитых и с определенными психическими наклонностями, в окровавленных скотов: «…Осквернение и уродование трупов, насилование и истязание жертв, а подчас даже случаи людоедства, вот неизбежные последствия таких взрывов звероподобной дикости. Избиения Варфоломеевской ночи изобиловали инцидентами подобного рода. <…> Тотчас вслед за убийством Генриха IV тело Равальяка было растерзано народом в куски, который тут же съел его мясо». При этом жаждущая крови толпа легко убивает и своих. Так, в 1871 году, когда парижские коммунары расстреливали заложников, «…один из коммунаров хватал каждого попа поперек тела и перебрасывал через стену. Последний поп оказал сопротивление и упал, увлекая за собою федералиста. Нетерпеливые убийцы не желали ждать и… убили своего товарища так же быстро, как и попа»[319]. Все эти классические черты разнузданности буйной черни[320] очень четко проявились и в отечественном бунтарском движении.

Здесь следует подчеркнуть, что идеологическая и расовая ненависть внутри модерного общества может давать плоды, превосходящие в жестокости то, на что способно общество патриархальное. Образцы крайне свирепого поведения во время гражданского противостояния в первой половине ХХ столетия показали и развитые страны, далеко ушедшие от традиционной патриархальщины: Финляндия, Венгрия, Германия, Испания… Дикие расправы финских войск и их добровольных помощников с красными пленными во время краткой, но ожесточенной вспышки гражданской войны в Финляндии (1918), гораздо более продолжительная война всех против всех в Испании 30‐х годов, а также массовый террор нацистов, которые уничтожали население оккупированных территорий в угоду своим расовым принципам, – наглядные тому примеры.

Но в Европе допущение зверств было со стороны государства временной уступкой широким настроениям социального реванша, национализма и мести; затем их пресекали, а виновных в эксцессах ждало возмездие – суровое наказание ряда турецких генералов после геноцида армян 1915 года было осуществлено даже в отсталой Османской империи. В итоге социальные бои на национальной, классовой и религиозной подкладке, подстегнутые Первой мировой войной, оказались не очень продолжительными, не смогли разрушить основ общества. Европейцы сумели пережить эксцессы больших гражданских конфликтов и вернуться в правовое состояние, усовершенствовав государственные и общественные институты.

В России же архаичность социума обусловила гораздо более длительный и жестокий накал вооруженной борьбы, причем государство прямо поощряло гражданскую войну, занимаясь классовым подстрекательством. В ходе грандиозного общественного конфликта отсталое крестьянское население массово пыталось воплотить идеал анархического безначалия на основе принципиального отторжения цивилизационных ценностей. Делалось это путем широкой социальной чистки, когда к чужакам, подлежавшим истреблению и экспроприации, относились не столько лица из других наций или военнопленные, сколько представители собственного сословия, оказавшиеся на противоположной стороне. Слабость правового сознания вызвала разгул уголовного и политического криминала, а бессилие общества перед ним не позволило создать эффективную государственность ни Временному правительству, ни белым, ни красным (советское «ресурсное государство» автор считает тупиковым конструктом). Физическая ликвидация и последовательная дискриминация образованных и зажиточных людей в деревне крайне усугубили общественные проблемы, осложнив ход развития в сельской местности на целые десятилетия.

Сегодня отечественные историки активно пытаются понять роль как патриархальщины, так и идеологии в русском бунте, в его «осмысленной бессмысленности», когда различные общественные силы сознательно сделали ставку на растравливание бунтарских традиций с целью политического, военного и материального выигрыша. Именно радикальная интеллигенция создала экстремистские партии большевиков, эсеров и анархистов. В 1905 году Максим Горький финансировал восстание в Москве, а в его и М. Ф. Андреевой квартире была мастерская по производству бомб. Одной из боевых дружин в период московского Декабрьского восстания командовал скульптор С. Т. Конёнков, под началом которого действовал 16-летний реалист С. А. Клычков, будущий поэт[321].

Историк Б. Н. Миронов отмечает, что модернизация сознания и нравов русской деревни не поспевала за реформами в жизни образованных классов, и указывает, что современники почти единодушно утверждали: простой русский человек – крестьянин или горожанин – нуждался в надзоре, так как был склонен к спонтанности за недостатком самоконтроля и дисциплины, индивидуализма и рациональности в поведении. Миронов прав, говоря о неизбежности изменений сознания крестьянства, о чем свидетельствует сибирская его часть – намного более свободная и относившаяся к богатству не как к греху стяжания, но как к закономерному результату напряженного труда. Однако у России не оказалось исторического времени на цивилизованный переход от традиционного общества к гражданскому. Столкновение традиций и инноваций вызывало глубокие колебания психики масс и имело необычайно серьезные последствия в виде кризиса традиционной идентичности, разные уровни которой (общественный, групповой и личностный) интенсивно наслаивались один на другой[322], резко усиливая потенциал конфликтности.

Как подчеркивает В. В. Согрин, русское крепостничество почти свело на нет возможности произрастания буржуазной цивилизации и обусловило то, что даже в начале XX века Россия оставалась преимущественно традиционным обществом. Ментальность различных сословий сохраняла свою антибуржуазность; сокровенным желанием крестьян была конфискация всех помещичьих земель и передача их в общинную собственность, а после столыпинской реформы – «черный передел», т. е. экспроприация всех частновладельческих земель – и помещичьих, и выделившихся из общины крестьян – в пользу крестьянской общины. Антибуржуазная концепция справедливого общественного устройства была привнесена крестьянством, являвшимся главным источником формирования рабочего класса, в город и стала основополагающей частью ментальности молодого российского пролетариата. И антибуржуазная революция 1917 года была не импортным продуктом, а чисто русской антимодернизационной революцией[323].

Хотя русский крестьянин внешне демонстрировал стремление к равенству, «открывшиеся после революции социальные лифты монопольно использовались в интересах собственных или своего окружения», а «широкая их доступность казалась нарушением принципа справедливости». Лозунг свободного труда трактовался как освобождение от всякой работы, а «понимание под работой только физического труда… привело к тому, что он стал признаком социальной принадлежности… к „подлому“ сословию. Стремление избавиться от этого порочащего качества реализовалось в ходе революции, а комплекс социальной неполноценности соблазнял обменяться этим признаком с ранее привилегированными слоями…»[324].

Партизаны были преимущественно крестьянскими маргиналами, причем данный слой не исчерпывался дезертирами царской, Белой и нередко Красной армий (так сказать, законными маргиналами). Очень многие селяне маргинализировались стихийно, в дурманящей обстановке безвластия или слабой власти, не вынося покушений на личную собственность и свободу, понимаемую исключительно как волю. Собственный военный опыт диктовал уверенность, что с унесенной при дезертирстве[325] или купленной винтовкой можно защититься и от соседа, и от государства, одновременно как следует нажившись чужим добром.

Недостаточная легитимность властей, сменивших монархию, их «временность» провоцировали крестьян на анархические захваты государственной и чужой собственности, на бунт против тех, кто пытался вернуть нацию в правовое поле. Крестьянская молодежь, массово получившая военный опыт, оказалась особенно горючим материалом. Люди, прошедшие через фронт, неизбежно сближались мировоззрением с уголовщиной – начинали пренебрежительно относиться не только к чужой жизни, но даже и к собственной, не говоря уже об уважении прав личности и собственности. Военный риск стал частью жизни, а для довольно большого числа людей – и необходимым стимулятором жизненной активности, настоящим наркотиком.

Известно, что в традиционном обществе молодежь строго контролируется старшими, а при ослаблении патриархальных уз видит возможность более вольного поведения и нередко ведет себя по-детски, освобождаясь от присмотра. Перед Первой мировой войной российские чиновники попытались выявить причины растущего хулиганства в традиционалистской среде и сделали вывод, что молодежь хулиганила без осознанных целей – просто так. Как заключает известный современный исследователь, при кризисе традиционного общества «Россия вступила в полосу глобальных „иррациональностей“»[326].

Российская империя, составляя социокультурное целое с Европой, оставалась ее периферией, «а потому наиболее остро реагировала на общеевропейские идейные поветрия и катаклизмы»[327]. Согласно В. П. Булдакову, «в отличие от европейской цивилизации, несущей в себе гены самомодернизации, Россия представляла собой традиционную империю» и бралась за непосильную и «абсурдную задачу форматирования социального пространства под собственные немощи». Поскольку «имперское существование на обочине мир-системы тянет к подражательности», «российские верхи тянулись к Европе», а «низы, напротив, были склонны спонтанно отстаивать свою „самость“». Такое «резонирование ритмов европейской и российской истории порождало кризис идентификации»[328].

«…Структуры традиционного общества всеми силами сопротивлялись модернизации. Поэтому реализуемый „сверху“ модернизационный процесс вел к нарастанию конфликтности во всех сферах жизнедеятельности общества… в итоге революция 1917 года стала его традиционалистской реакцией на происходившие в стране изменения»[329]. Шла быстрая маргинализация огромных масс – множество семей, разоренных после призыва хозяина в армию или потерявших имущество при военных действиях, беженцы и выселенные из зоны военных действий, дезертиры, безработные, сироты плюс уже имевшиеся маргиналы, численность которых в кризис закономерно увеличивается: люмпены, пьяницы, наркоманы, проститутки, уголовники, ссыльные, революционеры… Для изгоев общества возникал шанс на другую жизнь, и они представляли ее в самых радужных красках.

Первая мировая война продемонстрировала, как в наиболее цивилизованных странах того времени соединились в разрушительный поток не только амбиции политиков и военных, но и широкая популярность национализма, разных утопических учений, а также избыток молодежи, означающий повышенную агрессию части общества. Эта война, столкнув в истреблении людей и материальных ценностей почти все развитые нации, подняла целые пласты социальной архаики, разрушая прежде всего представление о ценности человеческой жизни. В книге британского историка дается совершенно определенная оценка влияния мировой войны на общество: «В том, что наступила невообразимая, беспрецедентная моральная деградация, нельзя было сомневаться…»[330]

Более отсталые общества переживали эту мировую драму наиболее тяжело, теряя устойчивость социумов. В России активное меньшинство, всегда играющее основную роль в социальных катаклизмах, в период войны и революции выросло и радикализировалось, привлекая на свою сторону огромные массы людей, утративших нравственные ориентиры. Девиантное поведение становится для многих нормой, самосуды, бунты и пьяные погромы – частью революционной культуры толпы[331]. Активные люмпены заражали своими призывами и примером психологически неустойчивую массу, постоянно колеблющуюся между разрушительным инстинктом буйной деятельности (раз государственная власть ослабла) и паническим инстинктом бегства прочь при малейшей опасности, то и дело превращая ее в бешеное стадо.

В годы Первой мировой войны военные погромы в городах, зачастую вызывавшиеся случайными причинами вроде раздражавшего новобранцев сухого закона, стали нередким явлением. Но и фронтовая дисциплина постоянно нарушалась. От особенностей неустойчивой деревенской психики «шли те резкие перепады в настроениях, когда одна и та же рота или батальон, вчера еще проявлявшие вполне осознанную слаженность действий и самые „высокие“ чувства, на другой день взрывались анархическим пьяным погромом… винных складов или винокуренных заводиков»[332].

На фронте не редкостью были эпизоды расправ солдатни над мирным населением, причем в начале войны это случалось и по инициативе генералов. Начальник штаба Северо-Западного фронта В. А. Орановский 21 ноября 1914 года телеграфировал действовавшему в Восточной Пруссии командующему 10‐й армией Ф. В. Сиверсу: «Главнокомандующий приказал подтвердить к точному исполнению требование Верховного главнокомандующего при наступлении гнать перед собой всех жителей мужского пола рабочего возраста, начиная с 10 лет». Работавший в Ставке офицер М. К. Лемке отметил, что войска были «вынуждены» прибегнуть к таким мерам из‐за «изуверства и вероломства местных жителей»[333].

Летом 1917 года русская армия отметилась кровавыми погромами в городах Галиции. Печально знаменитый погром в захваченном победителями Калуше произошел в ходе июньского наступления и «стал серьезным предупреждением о полном моральном разложении войск»[334]. Аналогичные погромы городов производила русская армия и в Персии, причем даже та (основная) часть солдат, которая не принимала участия в грабежах, тем не менее относилась к ним «как к озорной игре»[335].

Гражданское население тоже активно участвовало в беспорядках. Известно, что в начале ХX века пьянство как основной элемент досуга и рабочих, и прочего населения городов Сибири отмечалось во многих свидетельствах[336]. Революция резко усилила неустойчивость социума, раздраженного «сухим законом», и винные погромы прокатились от столиц до дальневосточного захолустья. В Троицке Оренбургской губернии празднование майских дней привело к разгрому винного склада, а затем к введению военного положения, во время которого перепились и казаки, рубившие друг друга шашками; общий итог в уездном городке – до 200 погибших в течение суток[337].

С осени 1917 года пьяных погромов стало резко больше. В Перми к начавшим 4 ноября погром пьяным солдатам гарнизона «пришли на подмогу бабы-солдатки, подростки, не только пьяные, но и трезвые обыватели из простонародья». Город двое суток находился во власти пьяной солдатни. Жертвами оказалось около 100 человек: несколько офицеров и студентов, остальные – сами солдаты-громилы[338]. В Оренбурге в середине декабря итогом погрома стало 200 трупов[339].

Пьяные погромы 1917 года в городах и крупных селах сделались повседневностью всей страны. В ноябре они захлестнули Петроград, а затем большинство губернских и уездных центров страны, утихнув только в декабре[340]. Но и позднее наличие запасов доступного алкоголя сильно влияло на настроение масс: в конце февраля 1918 года рабочие депо Томской дороги едва не разгромили Боготольский совдеп после агитации со стороны одного слесаря, утверждавшего, что совдеповцы растратили деньги и пользуются целой бочкой спирта, а потому их, пьяниц, надо разогнать и спирт отнять[341].

Дезертирство из огромной армии, где только вчерашних крестьян было свыше 10 млн, а также уклонение от мобилизации стали в 1917–1918 годах важнейшим источником пополнения революционных рядов. В период до Октябрьского переворота численность дезертиров составляла не менее 1,5 млн[342]. Феномен массового дезертирства превращал значительную часть активного сельского населения в маргиналов-полууголовников, прямо заинтересованных в слабой власти, неспособной разыскивать и карать дезертиров. Отрыв от привычной хозяйственной деятельности, от семьи, неопределенность социального статуса, неясность перспектив дальнейшей социализации, неустроенность в бытовом отношении – все это уродовало крестьянскую психику, порождая настоящих монстров, которых преследовало государство и отторгала (но в то же время и деятельно пополняла за счет потоков все новых дезертиров) деревенская среда[343]. Психопатия, как известно, процветает в нестабильных обществах, где личности именно такого склада получают конкурентное преимущество. Их импульсивность, жестокость и отсутствие страха помогают, при риске своей и чужими жизнями, добиваться быстрых выгод; также способности психопатов делают их мастерами манипуляций. Поэтому в революционной и повстанческо-военной среде психопаты преобладали среди руководителей и активистов.

В ходе Первой мировой войны Россия резко «покраснела» – помимо большевиков, экстремистские взгляды разделялись многочисленными эсерами и анархистами, количество которых стремительно росло. В 1917 году огромную революционизирующую роль и в деревне, и в городе сыграли многочисленные дезертиры и отпускники. В. В. Канищев заявил, что успех большевиков в октябре 1917 года зависел не от сознательного пролетариата, а от «анархистски настроенных слоев населения», от «стихийной бунтарской массы». С. В. Яров утверждал, что «в массе своей, за исключением отдельных отрядов рабочих-активистов и красногвардейцев», петроградский пролетариат в Октябрьском перевороте не участвовал[344].

Почти весь спектр участников дореволюционной политической борьбы внес лепту в идеологическое обоснование экстремизма и насилия по отношению к оппонентам[345]. Леонид Андреев в письме П. Н. Милюкову в июле 1919 года отмечал: «Массы были приведены в движение и фанатическое неистовство обещанием чуда, необыкновенного праздника, который наступит на земле: кто был ничем, тот будет всем. И это завтра – сейчас – сию минуту! И отсюда такое роковое бессилие всех трезвых слов, трезвых программ и честных, но трезвых обещаний…»[346] Новейшая книга В. Булдакова и Т. Леонтьевой о Первой мировой войне доказывает, что «революция выросла не столько из развала экономики… сколько из неоправданных ожиданий, связанных с обещанной победой. <…> …Пришедшие к власти в 1917 году либералы и социалисты не сумели убедить народ продолжать войну, открыв тем самым дорогу революционной утопии»[347].

Слабость власти провоцировала экстремистов. В 1915 году министр юстиции И. Г. Щегловитов отмечал: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции»[348]. Даже огромная часть элиты совершенно не понимала, что принесут большевики. Летом того же 1915 года Анна Ахматова и Николай Гумилёв были «у Ф. К. Сологуба на благотворительном вечере, устроенном Сологубом в пользу ссыльных большевиков. Билеты на вечер стоили по 100 рублей. Были все богачи Петербурга…»[349]. В июле 1917 года П. Н. Балашов, бывший лидер фракции националистов в Государственной думе и один из крупнейших землевладельцев страны, во время большевистской демонстрации сказал мемуаристу: «Только одного прошу у Бога: чтобы большевики захватили власть. Тогда произойдет небольшое кровопускание, и все будет кончено»[350].

Член французской военной миссии в России Пьер Паскаль отметил в дневнике в сентябре 1917 года: «Пажеский корпус голосовал за большевиков», а в октябре: «Вчера г[осподи]н Путилов мне сказал, что он голосовал за большевиков»[351]. Часть верхушки всерьез рассчитывала, что большевики, пытаясь реализовать свои утопии, уничтожат наименее адекватных носителей власти, но и сами будут сразу скомпрометированы и, в свою очередь, вырезаны. Личности попроще тоже считали большевиков преходящим эпизодом, благодаря которому можно будет на фоне слабой власти проявить собственные криминальные наклонности.

«Для дикаря, ребенка и психически больного граница между реальным и фантастическим, возможным и утопическим, – очень призрачна и неопределенна. <…> За пределами небольшого круга их обычной будничной среды начинается мир смешения „реального“ со „сказочным“, фантастики с действительностью»[352]. Поэтому интенсивная пропагандистская обработка невежественных масс, особенно солдат и матросов, левацкими активистами, упрощенные и доступные для восприятия демагогические призывы, проповедь пораженчества, натравливание черни на имущие классы, жандармов и офицеров – все это оказалось очень действенным, удобрив почву для стихийного неподчинения всякой власти и колоссального всплеска самосудов что в деревне, что в городе.

Россия в 1917 году в подавляющем большинстве голосовала за левые партии и фактическое безвластие. Распространение радикальных идей в лишенном прежних властных скреп патриархальном обществе привело к сумятице, жажде быстро добиться общей справедливости – политической, имущественной, национальной и т. д. – насильственным путем. Несогласным надлежало быть отброшенными с дороги, а то и уничтоженными. Лозунг «Смерть буржуям!» прозвучал на улицах задолго до появления ВЧК[353].

Один солдат-крестьянин выразил распространенное мнение: «…как подумаю, вдруг все на старое обернется, а я и обиды-то своей не выплачу, – тут и звереешь»[354]. Интеллигенция на месте обожаемого издалека народа смутно, а затем все четче различала выдвинувшуюся в ходе революции на первый план фигуру хама, требовавшего поменяться местами с прежней элитой: «Лакейское требование „побарствовать“ было характерно для всей нашей революции»[355]. «„Хоть четверть часа, да наши!“ Такова психологическая подкладка большевизма в народной толще», – пояснял белый генерал. Даже ранняя советская пресса осудительно отмечала, что «для вчерашнего раба самое сладко[е] – расплата, а самое святое – злоба»[356].

Враждебные красному лагерю мемуаристы справедливо подчеркивали, что большевики привлекли массы своими резкими и агрессивными лозунгами, которые фактически разрешали вооруженный произвол, призывали дезертировать, не повиноваться властям, мстить, грабить и уничтожать «буржуев». Известный меньшевик М. И. Либер в июле 1917 года печатно заявлял, что большевики «объединили самые темные элементы петроградского населения, которые хотят только мародерствовать» и что надо судить коммунистических вождей за провокационный и чисто криминальный лозунг «Грабь награбленное!»[357]. В революцию шли всевозможные маргиналы – от безработных, попрошаек, хулиганов и пьяниц до дезертиров и бандитов.

Большевистская пропаганда классовой ненависти, призывы грабить пали на благодарную почву, унавоженную вековыми фобиями. Особенно заражали эти лозунги активную часть низов, готовую идти в Красную гвардию, а затем в милицию, РККА, ЧК, продотряды и структуры местной власти, чтобы перестать «быть никем». Большевики предлагали массам, включая настоящих подонков общества, такую систему скоростных социальных лифтов, которой наиболее эффективно пользовались те, кто всегда готов следовать призыву к анархии и разрушению, – люмпенско-криминальные слои.

Противоположный лагерь, напротив, бессильно призывал к порядку, дисциплине, трезвости, самоограничению – к вещам, переставшим быть актуальными для широких слоев населения. Часть мыслящего слоя этот быстрый спуск социума по эволюционной лестнице в Средневековье, к Московской Руси ощущала без иллюзий. Марк Алданов писал, что «…на низах культуры календарь… показывает семнадцатый век»[358]. Опомнившийся М. Горький в мае 1918 года писал: «Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь…»[359] В своем знаменитом труде Х. Ортега-и-Гассет в 1930 году указывал, что «и большевизм, и фашизм – ложные зори; они предвещают не новый день, а возврат к архаическому, давно пережитому, они первобытны»[360].

В условиях краха традиционной государственности и морали само население, как и администрация, повсеместно и активно использовало насилие в собственных интересах. И это насилие часто выступало в качестве наиболее эффективного средства выживания не только государственных структур, но и самого населения, что свидетельствовало о глубине архаизации общества[361]. Отмечено, что приход во власть необразованных и молодых лидеров придавал ей «особенно жестокий, кровавый характер»[362]; по мнению современного историка, повышение доли молодых возрастов в предреволюционные годы способствовало росту преступности из‐за тяготения молодежи к маргинализации[363]. Упадок и без того некрепкого религиозного чувства способствовал разгулу темных страстей. Терявшая влияние церковь понимала происходящее: в январе 1918 года на Поместном соборе иерархи тревожно говорили о том, что «большевик – крестьянин и рабочий – крепко убежден… что если убивает, то не делает греха»[364].

Картину разразившейся вскоре войны всех против всех усложняют эпизоды, которые раскрывают внутреннюю логику коллективной мобилизации на протяжении всей Гражданской войны. С одной стороны, несомненен крах институциональных и моральных норм, а с другой – видно, что «беспощадный» русский бунт не всегда был «бессмысленным»: согласованные мотивы и цели имелись у широкого спектра народных движений – от атаманщины на Украине и в Сибири до басмачей в Центральной Азии и крестьянских восстаний в центре России, для участников которых насилие выглядело эффективным и, безусловно, имело смысл[365].

Восточные окраины России отличала значительная специфика, имевшая для судеб региона самое негативное содержание. Сибирь и Дальний Восток исстари пополнялись вольным людом, среди которого велика была прослойка уголовного элемента. До 1917 года именно ссыльнопоселенцы давали основной процент наиболее опасной рецидивной преступности[366]. За XIX век примерно 1 млн уголовников остался в Сибири на постоянное жительство. В канун Февральской революции в Сибири находились десятки тысяч опасных уголовников, а также не менее 9346 политических ссыльных и 485 политкаторжан[367]. Только на территории будущей Тюменской губернии проживало свыше 100 тыс. крестьян из ссыльнопоселенцев, не имевших, по царским законам, права на земельные доли[368] и готовых к насильственному аграрному переделу.

Советскими историками преступность, погромы, убийства в начале ХX века рассматривались как борьба трудящихся с эксплуатацией[369]. Анализ прессы показывает, что серьезная преступность в 1905–1907 годах выросла в разы, охватив все городские и сельские поселения[370]. В ходе ее предреволюционного скачка уголовный мир пополнился массой отъявленных преступников из слоев общества, ранее от криминала далеких (новый, еще более мощный подобный скачок дала пореволюционная смута). Отбывавший каторгу с 1911 года за убийство с ограблением П. М. Никифоров в мемуарах отмечал существенные изменения в составе каторжан после 1905 года: пришли арестанты из множества новых грабительских шаек, участники которых «не имели за собой уголовного прошлого и комплектовались за счет безработной молодежи или авантюристически настроенной интеллигенции». Пополнив ряды каторжан, они вытеснили прежних авторитетов за счет интеллекта, «энергии и организованности»[371].

В 1900–1913 годах число имущественных преступлений в России умножилось в 2 раза, а наиболее опасных, против личности, – в 2,5 раза[372]. Рост общей преступности стал одним из слагаемых революционного террора, подготовив кадры маргиналов, с разной степенью сознательности откликнувшихся на революционные идеи[373]. Это чувствовали и партийные интеллигенты, и боевики. «Идейная уголовщина», исповедуемая красными[374], наглядно проявилась в действиях новой власти с первых недель ее установления. Освобождение социума от моральных запретов было важной задачей большевистских вождей.

Современная точка зрения на революционное подполье гласит, что оно «было цинично, довольно безразлично к людским судьбам и жизням, широко пользовалось манипуляциями, провокацией, ложью, демагогией. За всем этим стояли специфические корыстные корпоративные интересы профессиональных революционеров»[375]. Эти интересы требовали активно использовать и криминал. Интеллектуал А. А. Богданов провозглашал: «Кричат… против экспроприаторов, грабителей, против уголовных… А придет время восстания, и они будут с нами. На баррикадах взломщик-рецидивист будет полезнее Плеханова»[376]. Рабочий Вано Стуруа на XII съезде РКП(б) восклицал: «Запомним слова т. Ленина, который наивным товарищам, когда они задали вопрос: „что такое коммунистическая мораль?“, – сказал: убивать, уничтожать, камня на камне не оставлять, когда это в пользу революции; но в другом случае гладьте по голове, называйте Александром Македонским, если это в пользу революции»[377].

Один из ленинских соратников, говоря о практике революционных контрибуций, негодовал, высказываясь в том смысле, «что не для того делали революцию, чтобы уподобляться кавказским разбойникам, которые берут в плен людей и требуют выкуп». Ленин в ответ лишь подчеркивал утилитарность этого сугубо необходимого процесса: «Согласитесь, есть маленькая разница: кавказские разбойники кладут выкуп себе в карман, а мы его берем для целей революции…»[378] Не только И. В. Сталин и Л. Б. Красин были столпами экспроприаций. Будущий глава ВЦИК Я. М. Свердлов весной 1906 года в Перми лично организовал две оказавшиеся безуспешными попытки ограбления сборщиков винной монополии, когда были убиты сборщик и ямщик, а один из грабителей застрелен[379].

Тем более легко большевики брали деньги, награбленные уголовниками. Известная уральская банда А. Лбова, совершившая ряд кровавых ограблений, обладала «примитивной революционностью» и помогала большевикам и эсерам крупными суммами, благодаря чему был организован побег знаменитого боевика-большевика Камо (Тер-Петросяна) из Берлинской тюрьмы[380]. По мнению исследовательницы А. Гейфман, в начале ХX века появился новый тип террориста – идейный разбойник, легко применяющий откровенный криминал в своей революционной работе. Характерно, что окончание первой русской революции отнюдь не означало прекращения революционного террора: с января 1908 по середину мая 1910 года произошло 19 957 террористических актов и экспроприаций, в результате которых были убиты 732 государственных чиновника и 3051 частное лицо, а 1022 чиновника и 2829 частных лиц – ранены[381].

После 1907 года «уральские горы и леса на несколько лет оказались во власти „лесных братьев“ – членов боевых групп разогнанных радикальных социалистических партий, терроризировавших местное население»[382]. Сибирский каторжанин писал, что в 1911 году в Иркутской тюрьме появилось пополнение: «Нетерпеливая молодежь, увлекаемая романтикой боевой жизни, часто шла в тайгу, создавала партизанские группы с намерением вести систематическую вооруженную борьбу с самодержавием. <…> Но на практике такие выступления сводились к убийствам мелких полицейских и жандармских чиновников и к экспроприации, в конечном счете носившим характер самоснабжения. Таково по существу было движение лбовцев на Урале, действия боевой дружины в Верхоленском уезде. К этому же свелось и выступление зиминской группы»[383].

Возглавлявшая весной 1919 года Бердянскую уездную ЧК Екатеринославской губернии левая эсерка Н. И. Введенская уважительно писала об уголовниках-анархистах, к чьей помощи широко прибегало большевистско-эсеровское подполье: «А как обойтись без этих представителей общественного подполья, когда у них было оружие, они были ловки и смелы и могли выполнить любое поручение комитета? <…> Ведь знала же я, наши политические – кровь от крови и плоть от плоти уголовных. Кто же шел в подполье бесстрашно на все: на эксы и убийства[,] как не эти же уголовные, под влиянием нашей агитации они только меняли цель своего ремесла»[384].

При этом размах революционного криминала значительно превосходил ответные меры государства. Сталин, поклонявшийся силе и террору, притом хорошо знакомый с карательными органами самодержавия, презирал царя и его полицию за мягкотелость. Близкий к Сталину Д. Бедный рассказывал мемуаристке, что однажды на семейном обеде вождь заявил: «Какой ишак был Николай Второй! За все свое царствование он повесил всего каких-нибудь десять тысяч революционеров, главным образом евреев. Это приходится по одному человеку на каждый город. Захоти он быть более щедрым, повесь, ну, хотя бы полмиллиона – никакой революции не было бы, и мы с вами, товарищи, не сидели бы здесь, в Кремле!»[385]

Сибирь и Дальний Восток входили в число наиболее криминализированных территорий царской России. Несмотря на значительный процент уголовных элементов населения и тревожные тенденции предреволюционных лет, Восточный регион не мог похвастать сильной местной властью. Зарубежный историк отметил недостаточность, «рыхлость» государственно-административной и полицейской системы в сельской местности, не преодоленную и в ходе столыпинских реформ[386]. Один из старожилов перед революцией говорил политссыльному, что в Сибири «власть притеснительная слабая супротив российской. В зубы никто не тычет, в глаза не колет»[387]. Во многих селах представителей власти, особенно из силовых структур, не было совсем. Образовательный уровень населения оставался крайне низким: в сибирской деревне в 1920 году грамотных в расчете на 1 тыс. человек было только 288 мужчин и 96 женщин[388]; моральный же уровень не сильно отличался от показателей грамотности. Сибирские старожилы, за исключением старообрядцев, отличались к ХX веку невысоким уровнем веры.

Столыпинское переселение затронуло наиболее активную часть российской деревни: за Урал ехали люди с повышенной социальной мотивацией, мобильные, но вовсе не чуждые завистливой враждебности к коренным сибирякам, для которых владение десятком-другим голов крупного скота являлось нормой. Таким образом, в Сибири и на Дальнем Востоке не только стремительно пополнялся слой разбогатевших хозяев, но и взрывным образом подскочила численность тех лиц, кто был не в состоянии быстро поднять свое хозяйство до зажиточного уровня, существовал батрачеством и жаждал силового имущественного уравнения. Например, в Канском уезде, ставшем в 1919 году одним из центров антиправительственного сопротивления, переселенцев было 76%[389]. И для «свежих» переселенцев стремление поживиться – в условиях резкого ослабления государственных и моральных устоев – за счет богатого казачества, крестьян, горожан, а также «инородцев» оказалось серьезнейшим побудительным мотивом участия в красном повстанчестве.

Постепенное размывание патриархальных устоев во второй половине XIX века разрушало привычные семейные и общинные связи, значительно повысило уровень конфликтности и уголовной преступности. Уже в предреволюционные годы тревожно выглядела эскалация насилия в конфликтных ситуациях между сельскими обществами и властью. Так, в 1908–1916 годах в Томской губернии «в 70 случаях, т. е. в каждом четвертом, волнения сопровождались нападением или сопротивлением» по отношению к властям. Если в 1861–1904 годах в этой губернии зафиксировали один случай массовых выступлений, то в 1908–1916 годах – более десяти, с 29 погибшими из числа полицейских, чинов лесной стражи, сельских старост и других представителей администрации (еще 89 было ранено или избито); крестьяне же потеряли убитыми 13 и ранеными 14 человек[390]. Таким образом, жестокость народная значительно превосходила государственную.

Мировая война стала детонатором нараставшего бунта низов. Слабая буржуазная прослойка оказалась атакована массами, жаждавшими уравнивания; между тем даже в зажиточной Сибири перед Первой мировой войной численность средней и крупной буржуазии составляла всего 60 тыс. человек[391]. Многочисленные демобилизованные и дезертировавшие солдаты – к 1918 году во многих деревнях основная часть трудоспособного мужского населения – были средой, легко превращавшейся в радикально настроенную и крайне агрессивную толпу. С лета 1914 года волна солдатских бунтов стала соединяться с частыми городскими погромами со стороны низов[392].

Такая социальная поляризованность в сочетании с обильным уголовным элементом, всегда готовым объединиться в шайки и чутко реагирующим на любое ослабление правоохранительной системы, рождала в социуме напряжение, чреватое анархическим взрывом. «В октябре 1916 года петроградец С. Облеухов писал В. М. Пуришкевичу: „Меня в ужас приводит настроение улицы. <…> Улица превратилась в клуб, где недовольство и возмущение объединяет всех и вся. Нужна только малейшая искра, чтобы начались поголовные погромы“»[393].

Сильно отягчало ситуацию присутствие огромной прослойки маргинализированных профессиональных и полупрофессиональных революционеров: к началу 1917 года в России имелось много более 100 тыс. человек, проникнутых идеей разрушения и прямо причастных к террористическим организациям эсеров[394], анархистов и большевиков, причем подавляющая их часть находилась на свободе. Эти личности, и идейные, и беспринципные, но одинаково напитанные энергией отрицания, смешались с уголовниками и различного рода авантюристами, составив кадры революционного элемента. Численность профессиональных уголовников подскочила в результате мартовской амнистии Временного правительства, когда на свободу было выпущено около 90 тыс. осужденных (почти три четверти от числа всех содержавшихся в местах лишения свободы), включая около 15 тыс. бандитов, убийц, грабителей. Количество убийств по стране увеличилось в революционный период в 10 раз, а бандитских нападений и грабежей – в 14 раз[395]. Свою роль в радикализации социума сыграло и наличие примерно 0,5 млн психических больных[396].

Ряд особенностей коммунистической партии (радикализм программы, жесткая внутрипартийная дисциплина, значительная доля молодежи, люмпенов и маргиналов, агрессивная субкультура и др.) являлись своеобразным коэффициентом, увеличивающим степень влияния большевиков на социальные процессы[397]. Левые эсеры, впоследствии активно работавшие в ВЧК-НКВД, были не менее радикальны, чем большевики, и тоже разделяли идеи глобальной социальной чистки. Приказ командующего большевистскими армиями, воевавшими с войсками Центральной рады, эсера М. А. Муравьёва, отданный 4 февраля 1918 года перед штурмом Киева, среди прочего гласил: «Войскам обеих армий приказываю беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и врагов революции»[398]. Нарочито расплывчатый термин «враг революции» позволял максимально расширить число подлежавших уничтожению.

Значительная часть общества под влиянием большевистской, левоэсеровской и анархистской пропаганды желала насильственного передела собственности, сочувственно воспринимала идеи не только экспроприаций и дележа «награбленного», но и социальных чисток. Идея таких кампаний по физическому истреблению «врагов» витала в воздухе, подкрепляясь авторитетом большевистских вождей, их заявлениями (от раннего высказывания Ленина об «очистке земли российской от всяких вредных насекомых» до предсмертных его слов вроде «очистим Россию надолго» и «мы еще вернемся к террору»), популяризировалась в прессе и постоянно реализовывалась в самых устрашающих формах.

Идею классового противостояния большевики не привнесли извне. Они только укрепили и развили, четко сформулировали и оформили то, что присутствовало уже в определенном слое городских и сельских жителей. «…Лидеры советской власти являлись носителями того антибуржуазного сознания, которое было широко распространено в разночинской массе… населения»[399], давшей много революционных активистов. Большевики как никто, если говорить словами О. Мандельштама, «считали пульс толпы и верили толпе». Они оседлали анархическую стихию разбуженной черни и, хотя сами нередко страдали от ее необузданности, постепенно все более уверенно растравляли и направляли эту разрушительную мощь против бесчисленных врагов своего режима. Н. Н. Берберова писала, что «сермяжный демос шел в историю, сметая все… на своем пути»[400]. Белый генерал констатировал, что в 1917 году «…народное море кипело волнами зависти, жадности и беспросветного шкурничества темных масс. Этим элементам революции вторили гибкая подлость и недоумие людей более образованных, но по тем или иным соображениям примыкавших к революции»[401].

Историк С. Б. Веселовский фиксировал в дневнике 20‐х годов: «Взбунтовавшиеся низы снесли все начисто, не разбирая правых и виноватых, доброе и дурное. В своем существе наша революция глубоко реакционное движение. В основе ее – злоба первобытного, ленивого и распущенного дикаря против дисциплины и субординации…»[402] Ной Жордания указывал на черты «низовой» архаики, скрывавшиеся под новой политической формой: «…власть советов – это шаг назад, к дореволюционной деревне; это реакция мужика и мужиковатых рабочих против современной формы правления, против западной политической культуры»[403].

Крестьянский «черный передел» в европейской части страны в 1917 году уничтожил помещичье хозяйство и, вкупе с кровавыми расправами толпы над офицерами и жандармами сразу после Февраля, показал большевикам огромный потенциал ненависти низших классов к высшим. В Лохвицком уезде Полтавской губернии было разграблено имение известного экономиста М. И. Туган-Барановского, причем его семья рассказывала, что «местный Совет нанял баб, чтобы они рвали и жгли библиотеку»[404]. Мужики стремились разорить городских хозяев начисто, чтобы те никогда уже не вернулись.

С марта 1917 года из лесничеств Алтая в Барнаул шли сообщения о захвате казенных и казачьих земель крестьянами, об их отказе платить за аренду земли[405]. Лесничие Алтайского округа фиксировали полное игнорирование закона Временного правительства от 1 июня 1917 года о лесопользовании: «Крестьяне упорно… захватывают казенные земли и леса или, что чаще делают, делят их „по душам“, рубят и везут. Лесничий за попытку противодействовать этим захватам был арестован и „препровожден при пакете“ в Барнаульский Совет солдатских и рабочих депутатов»[406].

В конце октября 1917 года атаман одного из казачьих поселков станицы Верхне-Алейской жаловался в Войсковую управу Сибирского казачьего войска на окрестных крестьян: «Нет никакой возможности охранять лес… похитители собираются шайками. При преследовании их, они набрасываются с топорами… Крестьяне… не понимают никаких распоряжений начальства… не делать захватов чужих земель и губления лесов. Но эти отщепенцы, крестьяне разоряют [страну] внутри, а дети ихние и братья самовольствуют на фронте…»[407]

В городах тоже бушевали толпы; правительство теряло нити управления. В Калуге местные большевики, пользуясь своим влиянием на полковые комитеты гарнизона, 20–21 сентября 1917 года провели – без всяких правил – досрочные выборы совета солдатских депутатов. Итогом стали его большевизация и отмежевание от Совета рабочих и крестьянских депутатов. Отказавшись выполнять требования властей, солдатский совет игнорировал боевые приказы об отправке маршевых рот на фронт, под угрозой погромов вымогал деньги у частных лиц, силой освободил из тюрьмы четырех преступников-анархистов и сместил ее начальника[408]. На основе подобных эпизодов М. В. Шиловским и другими высказано мнение о том, что четкого двоевластия в 1917 году на местах не существовало, а было многовластие различных государственных и самодеятельных структур, таких как правительственные комиссары, комитеты общественной безопасности, советы, городские думы, земства, партийные комитеты[409].

Большевиками урок растущей народной ненависти был отлично усвоен и всемерно пропагандировался. Чекист М. Я. Лацис откровенно писал об обстановке конца 1917 – первой половины 1918 года: «В те дни объявить гражданина врагом народа было равносильно присуждению к смерти. Революционное правосудие не было еще введено в рамки советского аппарата. Каждый революционно-настроенный гражданин считал своей высшей обязанностью расправиться с врагами народа»[410].

Как это выглядело в глубинке, говорит такой факт. Жители деревни Кочановки Льговского уезда Курской губернии убили в начале 1918 года старого князя Николая Владимировича Гагарина и его зятя, офицера-капитана Чабовского, перебили любимых княжеских собак и зарыли всех убитых вместе с собаками в саду[411]. По подсчетам С. В. Леонова, с 25 октября 1917 по февраль 1918 года, по неполным сведениям, в ходе антирелигиозных акций было убито свыше 120 представителей церкви и мирян; в Воронеже, Туле, Нижнем Новгороде и городах помельче были расстреляны или разогнаны крестные ходы[412]. Волнения в Сормове в марте 1918 года начались с похорон видных местных эсеров Чернова и его жены, убитых красногвардейцами[413]. «Известия» весной 1918 года одобрительно писали: «Беспощадная гражданская война принимает все более и более широкие размеры… Беднейшие крестьяне села Смирнова решили в борьбе с кулаками применить террор. После того как было убито 12 кулаков, остальные пошли на уступки…»[414]

Высказано обоснованное мнение, что первоначально террор носил еще стихийный, «„инициативный“ характер» и что «большевики делали ставку… на „народный“ (пролетарский) террор… „снизу“, что могло ошеломить их противников куда серьезней, нежели юридически более или менее обоснованное насилие со стороны власти»[415]. Однако с первых дней работы советские вожди требовали именно насилия. В телеграмме от 26 ноября 1917 года главному комиссару Черноморского флота Совнарком требовал: «Действуйте со всей решительностью против врагов народа»[416].

Среди жителей Сибири, географически сильно оторванной от России и связанной с центром тонкой нитью единственной железнодорожной магистрали, прежде всего сельское население восприняло крушение царской власти и последующие перевороты как возможность совершенно забыть об исполнении каких-либо обязательств по отношению к государству. Большевики и их союзники использовали пассивность крестьянства для сосредоточения усилий по строительству аппарата большевистской диктатуры в городах. Сопротивление мыслящего класса вызывало сильнейшую неприязнь победителей. В Омске железнодорожных чиновников заставили приступить к работе под угрозой расстрела, а 120 человек были преданы суду революционного трибунала. На Кольчугинском руднике совдеп на угрозу забастовки служащих ответил объявлением, что «если кто-то из служащих не выйдет на работу, то будет разыскан и немедленно брошен в шахту». На Анжерских копях местный совет арестовал весь технический персонал, который был освобожден только после вмешательства губернских властей, опасавшихся полной остановки работ. Ачинский уездный съезд учителей, отказавшийся признать советскую власть, был в конце мая 1918 года распущен местным совдепом, а 14 делегатов арестованы и отправлены на только что возникший Чехословацкий фронт для рытья окопов[417].

Вожак черемховских шахтеров анархист А. Н. Буйских непринужденно замечал, что после захвата власти в Черемхово они применяли к своим критикам «оздоровляющий рецепт» – «10 или 15 дней заключения в… собачьем ящике»[418]. Желающих не только арестовывать, но и уничтожать своих противников было более чем достаточно. Мемуарист В. Чащин так вспоминал о председателе Верхнеудинского совета В. М. Серове, убитом белыми: «За… контрреволюционную деятельность было решено арестовать около 200 человек офицеров и прапорщиков. Плохая бы их участь ожидала, но Василий Матвеевич и тут стал на защиту их, стараясь миновать крови, и медлил в отношении ареста и довел тот список до 30 человек, да в сущности и последние 30 человек не были арестованы»[419]. Тем не менее есть сведения, что большевики к лету 1918 года успели ликвидировать около 150 жителей Верхнеудинска[420].

Практика сибирских коммунистов в конце 1917 и весной–летом 1918 года затронула в большей степени города и окрестные территории, подвергшиеся первым значительным конфискациям имущества, чрезвычайному обложению, реквизициям продовольствия, а также прямым грабежам и арестам. Уже в конце 1917 года в Прибайкалье сетовали на действия «разных самочинных групп», которые «в далеких деревнях, в двухстах верстах от железной дороги, организовывали из солдат, возвратившихся с фронта, „фронтовые комитеты“, „комитеты солдатских депутатов“, вводили налоги… с одной целью – вознаградить вернувшихся с фронта за понесенные ими убытки»[421]. Как вспоминал лидер Каменского совета Алтайской губернии И. В. Громов, в этот период в уезде из‐за самозахватов земли переселенцами «нередко происходили драки и убийства»[422].

Но в целом глубинка, защищенная расстояниями от реквизиционных отрядов, толком узнать о большевиках не успела. Современный автор заметил, что весной 1918 года сибирское общество переживало спад интереса к политике и ослабление революционаристского настроя, а «сопротивление большевизму в Сибири вплоть до… начала мятежа Чехословацкого корпуса не отличалось ни особой ожесточенностью, ни большим числом жертв», поскольку сибирская деревня еще не втянулась основательно в Гражданскую войну[423]. Частые антибольшевистские восстания и выступления обычно не отличались многочисленностью. Однако коммунистическая власть и ее оппоненты летом 1918 года смогли вовлечь активную часть населения в вооруженное противостояние.

Глава 2

ЗАПРОГРАММИРОВАННОЕ НАСИЛИЕ

…Ничего в мире не может быть ограниченнее и бесчеловечнее, как оптовые осуждения целых сословий по надписи, по нравственному каталогу, по главному характеру цеха. Названия – страшная вещь.

А. Герцен. Былое и думы

Левый экстремизм в России имел глубокие корни в антибуржуазных настроениях основной части населения, включая многих интеллигентов, воспринявших идеи марксизма в качестве новой и суровой религии (впрочем, еще декабрист П. Пестель в своем конституционном проекте «Русская правда» утверждал, что общественное благо возможно лишь при строгой дисциплине, для чего необходима сильная политическая полиция, способная к массовому сыску). Пример А. Н. Радищева, ужаснувшегося якобинскому террору, оказался невостребованным.

О пристрастном отношении классиков марксизма к насилию, которое они признавали «повивальной бабкой истории», свидетельствуют их вполне определенные высказывания. В мае 1849 года Маркс говорил в «Новой Рейнской газете» о «революционном терроризме» как о единственном средстве «сократить, упростить… кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества» и притом угрожал правительству: «Мы беспощадны и… не будем прикрывать терроризм лицемерными фразами»[424]. Энгельс в письме соратнику-эмигранту в апреле 1853 года спокойно рассуждал о скорых и беспощадных «коммунистических опытах», диктуемых революционным нетерпением: «…под давлением пролетарских масс… мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы… наступит реакция и… нас станут считать не только чудовищами, на что нам было бы наплевать, но и дураками, что уже гораздо хуже»[425].

Марксисты и народники изначально относились к перспективе как национального, так и мужицко-пролетарского террора спокойно. Впитавший гегелевскую идею об «исторических» и «неисторических» народах Энгельс в начале 1849 года уверял, подразумевая в основном славян: «В ближайшей мировой войне с лица земли исчезнут не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы. И это тоже будет прогрессом»[426]. В конце 1858 года Маркс в статье «Об освобождении крестьян в России» предсказывал скорое кровавое крестьянское восстание в ответ на недостаточно радикальные предложения Главного комитета, занимающегося реформой: «…настанет русский 1793 год; господство террора этих полуазиатских крепостных будет невиданным в истории…»[427]

Однако ленинцы вели свою генеалогию не только от Маркса с Энгельсом, но и от еще более крайних радикалов – вроде немецкого революционера К. Гейнцена (1809–1880), который, по цитате, приводимой А. И. Герценом, полагал, что «…достаточно избить два миллиона человек на земном шаре – и дело революции пойдет как по маслу»[428]. Правда, Гейнцен выглядел довольно умеренно по сравнению с иными русскими революционерами. О неизбежности грядущего революционного террора в 1852 году писал своей возлюбленной Н. Г. Чернышевский: «Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня»[429]. А П. Н. Ткачёв, озлобленный тюремным заключением, некоторое время считал, что для обновления России необходимо уничтожить всех людей старше 25 лет[430].

Поклонялись террору и другие виднейшие русские революционеры. Так, Н. В. Шелгунов писал: «Если… пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно»[431]. А П. Г. Заичневский был уверен: «…прольется река крови… погибнут, может быть, и невинные жертвы… <…> …Бей императорскую партию… бей на площадях… бей в домах, бей в тесных переулках… бей по деревням и селам! Помни, что тогда, кто будет не с нами, тот будет против, кто против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами»[432]. Процесс над группой С. Г. Нечаева оказал сильное влияние на тогдашних молодых народников, и сын помещика В. К. Дебогорий-Мокриевич вспоминал: «…в вопросе об убийстве [студента] Иванова после размышлений мы… признали справедливым принцип – „цель оправдывает средства“»[433]. Полная аморальность подобных ультрареволюционеров привлекала Ленина[434], особенно восхищавшегося фигурой кровавого демагога Нечаева и не забывавшего повторять бакунинско-нечаевский тезис о том, что нравственно все, способствующее торжеству революции.

Большевики буквально молились на опыт террора якобинцев, копируя его, где только возможно. Весьма образованные деятели Французской революции дали множество примеров палаческого неистовства. Якобинец Ошар писал другу после массовой казни: «Какое наслаждение испытал бы ты, если бы видел осуществление национальной справедливости над 209 мерзавцами! Что за зрелище, достойное свободы! Дело пойдет!» Кутон, ратуя в Конвенте за увеличение числа казней, настаивал: «…время, необходимое для наказания врагов, не должно быть больше времени, необходимого для их опознания». Марат каждый день требовал «убийств, убийств и убийств!»[435].

Ультрарадикальные настроения были и у многих эсеров: в 1907 году вышла брошюра старого революционера и эсера-максималиста М. А. Энгельгардта (укрывшегося под псевдонимом) «Очистка человечества», где последнее делилось на две подлинные расы – «лучшую», «высшую» и т. п. (расу приличных людей) и «худшую», «низшую» (расу негодяев), причем принадлежность к расе рассматривалась как наследственная. Автор предлагал физически уничтожить всю расу негодяев, к которой относил 7,5 млн сторонников «Союза русского народа»[436]. В. А. Поссе отмечал, что Энгельгардт был сторонником массового красного террора и в своих статьях периода первой русской революции «даже высчитал, что для укрепления социалистического строя в России необходимо уничтожить не менее двенадцати миллионов контрреволюционеров, к которым он причислял кулаков и почти всех казаков, не говоря уже о помещиках, банкирах, фабрикантах и попах»[437].

В большевизме, сочетавшем открытое анархическое стремление к разрушению старого[438] и прикрываемое (демагогией о грядущем царстве свободы) тоталитарное намерение строить идеократическую диктатуру, массы увидели ответ на свое желание покончить с прежними порядками во имя торжества ничем не ограниченной вольницы. В апреле 1920 года В. И. Вернадский записал в дневнике, что идейное в большевизме оказывается органично связано «с восстановлением пыток, форм рабства и введением смертной казни как систематического способа управления»[439].

Современные исследователи, оценивая роль террора в большевистской доктрине, отмечают, что «только большевикам во главе с Лениным удалось соединить радикальный утопизм с исключительно трезвым пониманием механизмов насилия», победа же большевиков была во многом связана с тем, «что они обеспечили гораздо большее государственное насилие по отношению к своим врагам, населению в целом, чем их противники»[440]. Ленин задолго до Октября считал, что лишь массовый, «всенародный» террор способен «обновить» страну.

Хотя большевики не признавали эсеровской политики индивидуального террора, Ленин очень положительно воспринял размах эсеровского бандитизма в годы первой революции, когда тот затронул тысячи военнослужащих и чиновников. Поэтому два года, с лета 1905‐го по лето 1907-го, Ленин, по замечанию еще советского историка, «ни разу не характеризовал эсеров как террористов»[441]. В сентябре 1906 года он писал, что партийная печать «давно уже… указывала на то, что беспощадное истребление гражданских и военных начальников есть наш долг во время восстания. <…> И та партизанская война, тот массовый террор, который идет в России повсюду почти непрерывно после декабря [1905 года], несомненно помогут научить массы правильной тактике в момент восстания. Социал-демократия должна признать и принять в свою тактику этот массовый террор. Разумеется, организуя и контролируя его…»[442].

Поражение первой русской революции объяснялось, по мнению Ленина, и недостаточной решительностью восставших. В апреле 1917 года он четко указывал на то, что «пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти». А на III съезде Советов в январе 1918 года Ленин провозгласил: «Ни один еще вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе, как насилием. Насилие, когда оно происходит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров, – да, мы за такое насилие!»[443] Поощряя ограбление высших классов, Ленин 5 февраля 1918 года в Петрограде публично заявил: «Прав был старик-большевик, объяснивший казаку, в чем большевизм. На вопрос казака: а правда ли, что вы, большевики, грабите? – старик ответил: да, мы грабим награбленное»[444]. По итогам революционных лет в «Письме немецким коммунистам» в августе 1921 года Ленин высказался о классовой ненависти: она «самое благородное, самое великое чувство лучших людей из угнетенной и эксплуатируемой массы…»[445].

Ленин ненавидел не только царскую Россию и Россию при Временном правительстве – он беспощадно отрицал весь мировой порядок вещей. Отношение к России как к спичке для костра мировой революции подразумевало предельно легкое отношение и к судьбам всех, кто окажется свидетелем, а тем более противником социального переворота. Коммунистические лидеры воспринимали себя своеобразными «санитарами истории»: они очищали территории, «зараженные» повстанчеством, анархией, нелояльностью[446]. Троцкий откровенно написал о Ленине, что он, как никто «понимал еще до переворота, что без расправы с имущими классами, без мероприятий самого сурового в истории террора никогда не устоять пролетарской власти…»[447].

Ленин и многие его соратники были абсолютно согласны с теоретическими обоснованиями красного террора, зафиксированными в таких известных работах, как написанная Троцким брошюра «Терроризм и коммунизм» и бухаринская «Экономика переходного периода». Начальник Главлита П. И. Лебедев-Полянский в декабре 1921 года назвал брошюру Троцкого «прекрасной» – за оправдание в ней коммунистического насилия[448]. Не возражали вожди и идеологи Г. Е. Зиновьеву, печатно объявившему о необходимости истребить десятую часть населения России[449], враждебную большевикам.

Требуя подавления контрреволюции, на V Всероссийском съезде Советов 5 июля 1918 года Ленин заявил: «Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение»[450]. Придя к власти, большевики тут же легитимизировали террор, сначала де-факто, о чем откровенно писал тот же Лацис, восхищаясь фигурой Ф. Э. Дзержинского, «напросившегося на работу по водворению порядка в стране», занявшего «обрызганное кровью» кресло главы ВЧК и «шедшего в разрез с буквой закона, но действовавшего согласно своему классовому правосознанию и совести»: ситуация первых месяцев после Октября требовала предоставить чекистам право непосредственной расправы[451].

Лацис откровенно поведал о том, как «…жизнь заставила присвоить революционным путем [аппарату ВЧК] право на непосредственные расправы. <…> По предложению Малого Совнаркома, Совнаркомом в мае [1918 года]… принято постановление, объявляющее врагами народа действующие против Советской власти партии. Это постановление не было опубликовано, но о нем знали. <…> …Поэтому тов. Дзержинский руководствовался партийной директивой и каждый раз применял ее, согласно требованиям момента»[452].

Руководство партии всегда имело в виду, что террор не только запугивает, но и служит лучшим средством для грандиозных социальных чисток. Задолго до официального объявления красного террора советские деятели на местах развязывали себе руки, ориентируясь где на точечный, а где и на широкомасштабный террор. В январе 1918 года председатель Севастопольского ревкома Ю. П. Гавен приказал расстрелять более 500 офицеров[453]. Повествуя о своем участии в «Варфоломеевской» ночи в Севастополе в феврале 1918 года, главный комиссар Черноморского флота В. В. Роменец констатировал «жестокую расправу с врагами рабочих и крестьян», когда 386 уничтоженных были выброшены в открытое море[454]. Член Севастопольского совета Рябоконь публично заявлял: «Всю буржуазию надо расстрелять. Теперь мы сильны, вот и режем. Какая же это революция, если не резать буржуев?»[455] В Ростове, оставленном белыми в феврале 1918 года, было убито, по сведениям самих большевиков, около 3 тыс. офицеров[456] – примерно каждый пятый военный.

Еще в декабре 1917 – январе 1918 года, например, по Екатеринбургу прошла волна обысков и арестов: только 14 декабря арестовали около 100 человек, изъяв большое количество ценностей[457]. Дальше жестокость преследований нарастала. В январе 1918 года уральцы арестовали и при конвоировании застрелили двоюродного брата Ленина – кадета Виктора Ардашева – и долго это скрывали, несмотря на запрос вождя о судьбе родственника. Когда же ответ пришел, в нем значилось, что В. А. Ардашев «убит при попытке к бегству» – выстрелами в лицо и грудь. Полгода спустя был убит и племянник Ардашева Юрий – как офицер[458].

Момент, когда почувствовалась целесообразность именно массовых казней, наступил очень скоро, и летом 1918 года вожди большевиков стали требовать больше крови. В письме Г. Е. Зиновьеву 26 июня 1918 года Ленин, обвиняя его и других членов Петроградского комитета РКП(б) в мягкотелости, настойчиво призвал «поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров…»[459]. Я. М. Свердлов на V Всероссийском съезде Советов 5 июля 1918 года с воодушевлением призвал «к самому резкому усилению массового террора против врагов Советской власти», уверяя, что «самые широкие круги рабочих и крестьян отнесутся с полным одобрением к таким мероприятиям, как отрубание головы, как расстрел контрреволюционных генералов и других контрреволюционеров»[460].

Ленин, столкнувшись с параличом хлебозаготовок, распространял террор на провинцию и 11 августа 1918 года телеграфировал в Пензу, требуя в ответ на «кулацкое» восстание массовых публичных казней: «Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. <…> Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков. <…> P. S. Найдите людей потверже»[461]. Здесь мы видим, пожалуй, первый крупный конкретный лимит на уничтожение населения, данный верховной властью (пусть и проигнорированный недостаточно «твердыми» пензенцами, у которых на деле просто не было ресурсов для подавления восстания). Современный историк счел возможным так откомментировать ленинские пассажи: это-де «объяснимая реакция политического деятеля и эмоционального человека, который действовал в экстремальных условиях, под влиянием информации, полученной от доверенного источника и требовавшей незамедлительных мер. Она свидетельствует о его решимости и твердости, каковые были присущи большевистскому руководству в целом и позволили победить своих политических противников»[462].

Развивая идеи вождей, М. Я. Лацис в августе 1918 года во всеуслышание заявил: «Установившиеся обычаи войны… по которым пленные не расстреливаются и прочее, все это только смешно: вырезать всех раненых в боях против тебя – вот <…> …смысл гражданской войны»[463]. После объявления красного террора в Петрограде там действовали, помимо чекистов, и самоорганизованные террористические рабочие отряды, помогавшие ПетроЧК. Большевик завода «Новый Лесснер» С. П. Петров писал, как рабочие объявили эсерам ответный террор: «Мы тогда не стеснялись – заядлых врагов топили в барках на Лисьем Носу… В день операции… ребята собираются вечером, я информирую их о том, что придется делать»[464].

Выступивший осенью 1920 года на беспартийной рабочей конференции в Одессе С. И. Сырцов, защищая доклад председателя губЧК, сослался на мнение о недостаточной решительности якобинцев при расправе над буржуазией, высказанное Марксом, Энгельсом «и другими» (не названными в газетном отчете) революционными деятелями. Сырцов процитировал их фразы, «в которых яркой чертой проходит мысль о необходимости применения террора». Меньшевиков же, протестовавших против чекистских расправ, он обвинил в том, что они «не возражают против утверждения власти рабочих, но не хотят приложить своих рук к грязной кровавой работе, связанной с утверждением этой власти»[465].

Уже после окончания Гражданской войны разрушительная беспощадность вождя пролетариата инстинктивно ощущалась, например, провинциальными художниками: «В Семипалатинске в одном клубе Ленин изображен в образе Ст. Разина с кистенем в руках…»[466] Но и те авторы, чей вклад в отечественную культуру несомненен, поддались угару самоистребления и усердно размахивали литературным кистенем. Литературовед-марксист П. С. Коган, авансом благословляя будущее появление миллионов трупов, сразу после свержения царизма писал: «Как ни ужасна революция, как ни тяжело смотреть на… эти миллионы жертв, через которые шествует история, но если она начало бездны, в которую низвергнется весь этот расслабленный, никчемный мир, то ее надо благословлять». Вся пролетарская этика была нацелена на допущение миллионов жертв, «они закладывались в программу, нравственно санкционировались»[467].

Творческая молодежь особенно охотно подхватывала идеи всеобъемлющего террора-чистки, навязываемые пропагандой. С. Есенин утверждал, что всегда чувствовал себя гораздо левее большевиков[468]. Поэт В. Князев осенью 1918 года требовал ставить к стенке контрреволюционеров («пуля в висок – и тело в песок»), В. Маяковский шел дальше, к идеям П. Ткачёва, требуя в «150 000 000» во имя революции безбрежного террора и уничтожения всех стариков: «Стар – убивать. На пепельницы черепа!» Зрелый Н. Клюев в стихотворении «Товарищ» (1918) не отставал: «Убийца красный – святей потира…»

Антибуржуазный пафос рождал в революционной среде теории, восходившие к ткачёвским и опиравшиеся на мнения, которые негласно обсуждались в большевистской верхушке. Нарком юстиции левый эсер И. Штейнберг сердито сказал Ленину, что его политика превращает Наркомат юстиции в наркомат социального уничтожения. В ответ вождь энергично заявил, что это совершенно верно, но по соображениям корректности придется оставить прежнее название[469]. Поэтому не удивляет, что в провинциальной прессе можно было встретить самые радикальные предложения. Например, публицист Э. С. Енчмен в брошюре, изданной Северо-Кавказским ревкомом, указывал на неизбежность «окончательного истребления, полного уничтожения буржуазии, включая и буржуазных интеллигентов»[470].

Идеи Енчмена и прочих не повисли в пустоте. Очевидно их влияние, как и влияние самой практики красного террора, и на молодого Андрея Платонова. Будущий классик неоднократно обосновывал в провинциальной прессе, в том числе и уже после провозглашения нэпа, необходимость немедленного массового террора: «Для осуществления коммунизма необходимо полное, поголовное истребление живой базы капитализма – буржуазии, как суммы живых личностей. <…> Только класс способный на великую ненависть, на великое зло, на преступление перед прошлым… способен победить и способен к счастью и добру. <…> Пролетарий не должен бояться стать убийцей и преступником и должен обрести в себе силу к этому»[471].

Прежняя эпоха была объявлена преступной, а низшие классы не только получили от власти разрешение на уничтожение высших, но и поощрялись к этому. В Советской России была сразу воспроизведена восточная деспотия «Чингисханов с телеграфом», поскольку революция рабов не может дать что-то более совершенное, чем система всеобщего холопства. Невольно вспоминается формула Сталина, декретированная в начале 30‐х годов в пользу идеи революционных скачков, принудительно сменявших все эпохи, – ссылка на якобы революцию рабов, сокрушившую античный Рим[472]. И если первый Рим сокрушили варвары, то третий Рим действительно оказался уничтожен охлосом, возглавленным радикальными интеллигентами. По мнению А. В. Блюма, большевики с целью деморализации общества обращались преимущественно к охлосу, «ставшему питательной средой и основной силой» Октябрьского переворота. Соглашусь и с точкой зрения Л. С. Клейна об охлократическом характере организации советской власти, а также с утверждением В. П. Булдакова, что сталинская деспотия выросла из революционной охлократии[473].

Часть II. От советского криминала к партизанскому

Глава 3

КРИМИНАЛ И ВЛАСТЬ В СИСТЕМЕ СОВЕТСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Большевики спокойно проигнорировали предостережение от использования люмпенов, высказанное Энгельсом в предисловии к «Крестьянской войне в Германии»: «Всякий рабочий вождь, пользующийся этими босяками как своей гвардией или опирающийся на них, уже одним этим доказывает, что он предатель движения»[474]. Недаром еще в 1905 году Ленин писал о максимальном стремлении объять революционной работой всех, включая маргиналов: в большевистские комитеты должны войти «и крестьяне, и пауперы, и интеллигенты, и проститутки… и солдаты, и учителя, и рабочие…»[475].

Советы были выдвинуты большевиками как форма марксистской диктатуры пролетариата, отрицавшей государство и нуждавшейся в народной власти и классовой армии в виде Красной гвардии. Практика быстро доказала, что террористические призывы Ленина и его соратников уничтожать старый мир насилием в отношении собственников и грабежом не остались абстракцией. Видный военный теоретик и исследователь Н. Головин впоследствии отмечал: «…страшную силу приобретали брошенные Лениным лозунги: „Грабь награбленное“ и “Режь буржуя“. Весь преступный элемент привлекался и в ряды большевиков и становился их соратниками. <…> Ленин получал многочисленнейший кадр сотрудников, которые были вездесущи и которые автоматически, в силу патологической психики масс, становились везде вожаками толп»[476].

По мнению Н. С. Ларькова, организованность и своего рода разделение труда между маргинальными группами, когда профессиональные революционеры – мозговой центр, рабочие – социальная база леворадикалов, а солдаты – ударная сила, позволили большевикам почти беспрепятственно установить контроль над огромным Сибирским регионом, хотя на выборах в Учредительное собрание они получили здесь лишь 10% голосов. «Сравнительно небольшие, но наиболее активные, социально мобильные, амбициозно настроенные политические группы и слои населения навязывали свою волю основной его массе»[477]. Однако в это «разделение труда» непременно следует включить и воздействие криминального элемента, особенно активного в Сибири и на Дальнем Востоке.

Известны эпизоды, когда большевики умело действовали шантажом ради освобождения «классово близких» уголовников. Алтайский большевик Г. П. Теребило вспоминал, как в феврале 1918 года Славгородский совдеп послал в Карасукскую волость своего судью, который потребовал от местных «кулаков» освободить бедняков, арестованных за кражи. Ему стали угрожать. В ответ судья заявил о наличии в волости «контрреволюционного восстания». К нему на помощь приехал представитель уездного совета, и они вдвоем, столкнувшись с противодействием крестьян, отправили фиктивную телеграмму в Славгород с требованием прислать отряд в 200 бойцов с пулеметами. Когда коммунисты рассказали об этом собравшимся крестьянам, те тут же повиновались и освободили арестованных воров[478].

Британский дипломат и разведчик писал: «В эту раннюю эпоху большевизма опасность для телесной неприкосновенности и жизни исходила не от правящей партии, а от анархистских банд…»[479] По мнению современного историка, пресловутое «триумфальное шествие Советской власти» в начальный период Гражданской войны было на деле «процессом беспорядочной расправы анархиствующих масс с контрреволюционерами – скорее потенциальными»[480]. Белое движение стало логичной самозащитой жизни и имущества от революционного насилия. Так, масштабное выступление донского казачества против красных являлось ответом на эпизоды большевистского террора против офицеров-казаков, священников и на повсеместное мародерство красногвардейцев[481].

В показаниях комсостава отряда А. С. Бакича прямо указывается на террор как причину присоединения офицерства к белым. Так, генерал-майор А. С. Шеметов утверждал, что он два с половиной месяца скрывался в лесу – до самого восстания чехословаков, – поскольку уральское население расправлялось с офицерами и их семействами. А когда 12 казаков станицы Петропавловской Оренбургского войска ушли добровольно сдаваться в станицу Карагольскую, их там зарубили. Всего же в Карагольской и Урлядинской было убито 20 казаков. Поводом для генерал-майора И. И. Терванда (Смольнина) присоединиться к белым стал «массовый расстрел без суда и следствия офицерства» в Саратовской губернии[482]. Первый глава Совета рабочих депутатов в Петербурге Г. С. Хрусталёв-Носарь летом 1918 года писал, что «на развалинах былого величия» воцарились «опьянелый свободой илот и красногвардейская уголовщина…»[483].

Придя к власти, большевики тут же узаконили террор, сначала де-факто, усиленно разжигая классовую ненависть. Военно-революционный комитет поселка Мотовилиха Пермской губернии в конце 1918 года печатно провозглашал: «Наши революционные совесть и долг велят нам расправляться со всеми палачами Русской и Международной революции, будь то сознательные палачи – буржуа, капиталисты и их наймиты, или бессознательные – темные рабочие и крестьяне»[484]. В апреле 1920 года Ленин вполне откровенно, как и позднее Бухарин, разъяснил значение казней классово близких, но «отсталых» лиц: «Про эти расстрелы мы открыто говорили… что мы насилие не прячем, потому что мы сознаем, что из старого общества без принуждения отсталой части пролетариата мы выйти не сможем»[485]. Л. Б. Каменев в июне 1920 года на пленуме Моссовета провозгласил: «Мы не буржуазия, а социалистическая республика и можем производить опыты, которых не в силах производить ни одно государство»[486].

На местах эти социальные опыты производились политиканами, которые управляли взбесившимися низами и нередко были тесно связаны с уголовщиной. В Харбине амнистированные каторжники с разрешения министра юстиции П. Н. Переверзева в 1917 году организовали свой профсоюз[487]. В Барнауле в состав гордумы попал амнистированный в марте 1917 года каторжанин-уголовник Фролов, записавшийся в социал-демократы; по городу расхаживали и другие амнистированные уголовники с красными бантами на груди. Летом 1917 года депутат Томского народного собрания Л. А. Пичугин в селе Алтайском Бийского уезда не стеснялся в средствах: «С красными знаменами он и его приверженцы ходили по селу и арестовывали всех, стоящих на их пути»[488].

Во властных структурах большевиков то и дело мелькали криминальные, опустившиеся личности, растратчики и мародеры, проводившие время в кутежах. Председатель Бакинского СНК С. Г. Шаумян в опубликованном газетном отчете о заседании Бакинского совета признавал, что к ним идет работать всякая шваль[489]. Он же 23 июня 1918 года предупреждал Ленина: «В Туркестане у нас не очень благополучно. Я говорю сейчас об ответственных работниках. Сюда приехала делегация во главе с „Чрезвычайным Комиссаром“ Дунаевым. Публика очень подозрительная. Пьянствуют, развратничают, тратят десятки тысяч. Приехавший на днях оттуда наш товарищ передает, что это общее явление в Ташкенте»[490].

Знаток Туркестана Г. И. Сафаров пояснял, что в этом регионе до 1917 года не было левых партий и что они торопливо организовались из городских низов только с появлением Советов, из‐за чего «партии большевиков и левых эсеров с первых же дней сделались пристанищем значительного количества авантюристов, карьеристов и просто уголовных элементов»[491]. Грабежи со стороны русских красногвардейцев на фоне голода в селе привели к тому, что «…в мусульманской среде складывалось то роковое настроение по отношению к советской власти, которое выражалось в краткой формуле: „Скоро ли кончится русская слободка?“ – Русская слободка означала голодную смерть, красногвардейский налет на сложившийся веками национальный быт, расправы без разбора, поголовные конфискации и реквизиции, самочинные обыски»[492].

В большевистских совдепах и ревкомах Степного края и Туркестана заседали авантюристы и проходимцы всех мастей. О председателе Перовского уездисполкома Сырдарьинской области Сафаров писал: «В Перовске [современная Кзыл-Орда] сидел… [Иосиф] Гержот, присужденный потом Реввоентрибуналом Туркфронта к расстрелу за свои „художества“, которые тысячам и десяткам тысяч киргиз стоили жизни»[493]. Гержот, скромный чиновник почтово-телеграфной конторы, став в конце 1917 года председателем Перовского уездного совдепа, безраздельно и жестоко правил уездом до октября 1919 года. Именно здесь на территории Туркестанской республики – раньше, чем где бы то ни было, – началось проведение военно-коммунистических мер по реквизиции частной собственности, когда насильно забирали последнее, вплоть до юрт. Казахскому кочевому населению, составлявшему подавляющее большинство жителей Перовского уезда, пришлось бежать, и при этой вынужденной откочевке многие погибли. Как свидетельствовали очевидцы, «…Перовский исполком наводил ужас на население уезда. Все те, кто осмеливался указывать на неправильность действий со стороны исполкома, расстреливались»[494].

Прочие руководители Перовского уезда подобрались под стать Гержоту: председатель уездкома партии Трефилов, председатель уездЧК Архипов, председатель продкомитета Дворцов, зампредисполкома Чипков. Все они вместе с Гержотом были арестованы Особой Чрезвычайной комиссией ТурЦИКа в декабре 1919 года. В соседнем с Перовским Казалинском уезде в марте следующего года эта комиссия расследовала преступную деятельность Османа Миреева на посту товарища председателя уездисполкома[495].

Один из основателей казахской государственности и литературы Сакен Сейфуллин тоже, возможно, оказался причастен к криминалу, что не помешало ему стать главой правительства республики. Советский работник Д. Адилов показывал в ОГПУ: «Через нашу степь в Ташкент проезжал Сейфуллин. <…> Он отобрал у одного казаха деньги, попал в тюрьму. <…> Он после освобождения доказывал свою невиновность и вот на этом съезде [в декабре 1922 года] попал в председатели Совнаркома»[496].

По свежим следам сами коммунисты национальных окраин очень резко оценивали деятельность собственных комитетов. А. Байтурсынов в статье «Революция и киргизы», опубликованной в газете «Жизнь национальностей» в ноябре 1919 года, писал так: «Наводила же на киргизов (казахов. – А. Т.) ужас октябрьская революция своими внешними проявлениями. <…> …Насилиями, грабежами, злоупотреблениями и своеобразной диктатурой власти. Говоря короче, движение на окраинах часто представляло собой не революцию (как обычно она понимается), а полнейшую анархию»[497]. В 1920 году председатель ЦИК Калмыкии А. Чапчаев констатировал: «Большевизм калмыки понимали как вандализм, стремящийся все разрушить, уничтожить и сокрушить…»[498]

Низкие моральные качества были природными для коммунистической номенклатуры как для антиэлиты – в большинстве регионов СССР даже 10 лет спустя после победы коммунистов то и дело фиксировались властные «гнойники» с вопиющими случаями полного разложения подолгу безнаказанно безобразничавших представителей правящих структур. Обильное проникновение авантюрно-карьеристского и люмпенского элемента во власть стало характерным для всех регионов страны с первых месяцев после коммунистического переворота.

В хакасской части Минусинского уезда новая власть состояла из амнистированных при Временном правительстве уголовных ссыльных: «отпущенные с заводов», они «были единственными представителями соввласти». В этом качестве советские работники не только конфисковали в свою пользу много скота туземного населения и даже орошенные и засеянные ими поля в Усть-Абаканской степи, но и притесняли хакасов организацией искусственных потрав, конфискуя за это часть скота[499].

Большевик Кирилл Матюх в 1905 году за участие в терактах на территории Нежинского уезда Полтавской губернии был сослан в Туруханский край, откуда дважды бежал, а затем оказался «освобожден по ошибке». В конце 1917 года К. И. Матюх стал членом Красноярского совета[500]. Матрос-большевик П. Д. Старостин в 1906 году был осужден в Севастополе за участие в восстании на 20 лет каторги. В 1914‐м бежал, арестован в Чите и дополнительно осужден «за грабеж почты – заставила необходимость». В 1917 году был амнистирован и служил в 18‐м Сибирском стрелковом полку. В 1918‐м Старостин снова вступил в компартию и стал членом Томского губисполкома, затем партизанил, воевал с отрядами Г. М. Семёнова. А потом ухитрился пролезть к белым и устроился комендантом лагерей военнопленных в Благовещенске. В ноябре 1919 года из Хабаровска Старостин прибыл в Новониколаевск, где сначала скрывался, а сразу после прихода красных снова оказался в «родной» пенитенциарной системе – заведующим домами принудработ[501].

Один из барнаульских большевиков-красногвардейцев, который прошел с боями всю Сибирь, самокритично писал о событиях первой половины 1918 года: «…если разбираться здраво в положении прошлого [при] первой Сов[етской] Власти, ведь какой только сволочи не налипло в то время к ней, я… не ошибусь, что 90% было в ней уголовного элемента и различных брехунов…»[502] И здесь нет особого преувеличения: представитель Наркомата продовольствия в Западной Сибири Г. А. Усиевич, характеризовавшийся товарищами как «беспощадный к врагам», летом 1918 года заявлял, что реквизиция хлеба для столиц не дала ожидаемых результатов, «так как реквизиционные отряды представляют собой пьяные банды»[503], а наркомпрод А. Цюрупа 1 июня 1918 года телеграфировал в Омск требование проверить сведения ВЧК, согласно которым в конце марта на станции Омск имелось до миллиона пудов муки, «которая, не будучи отправленной в Россию, куда-то утекла»[504].

Другой советский работник пояснял Совнаркому, куда «утекало» продовольствие:

Я ездил в Сибирь, в Омск, в Краевой Совет по поручению Вятск[ого] продов[ольственного] комит[ета], за хлебом для обсеменения всей губернии. Хлеба там много, есть чем прокормить всю Россию, но нам дали крохи… везде взятки и взятки не как прежде, [а] от 500 до 5000 [руб.] за вагон, и благодаря взяткам вместо хлеба везут табак (взятка 15 т[ыс.] за вагон), вот вам диктатура пролетариата! Раньше если и брали, то брали по чину и уж не так зверски[505].

Нелицеприятно высказался о «первой» советской власти и А. Т. Иванов – один из вождей армии А. Д. Кравченко в Енисейской губернии, эсер-максималист, бывший организатор «разбойных шаек», террорист и поджигатель помещичьих имений, осужденный в 1911 году всего лишь к ссылке: «…такая власть на местах создавала анархию… <…> Крестьянство избирало власть для того, чтобы было с кого требовать себе…, а так как потребности были разнообразны, то, естественно, дело все сводилось к мелочам и придиркам. И трудно было властям угодить своему хозяину-обществу. И была не власть на местах, а безвластие. <…> И эта анархия дала возможность сорганизоваться белогвардейщине»[506]. Делегат от петропавловских большевиков на Западно-Сибирском съезде РСДРП(б) в мае 1918 года признал, что к ним после взятия власти «примкнула часть темных элементов», но в начале текущего года была проведена чистка парторганизации и «примазавшиеся элементы были выкинуты»[507].

Власть была сильно поражена криминальным элементом, который оказался заметен в рядах красногвардейцев и партизан, ЧК и милиции, органах партийной и государственной власти. Это было характерно для всей России, захлестнутой агрессивной люмпенской стихией. Ниже будет показано, какие личности, скрыв даже самые тяжкие преступления, выдвигались в ходе социального переворота, составляя значительную часть вождей и их окружения в период «первой» советской власти (нередко сохраняя номенклатурное положение и после разоблачения).

Часть политических активистов начинала с обычного хулиганства. Главный партизан Крыма А. В. Мокроусов (1887–1959) в юности был известным на всю округу хулиганом и пьяницей, потом стал анархистом-боевиком, бежавшим от суда в Южную Америку. В своих мемуарах Мокроусов хвастливо поведал, как, плавая матросом на разных судах, без всякого повода убил «классового врага». Приметив в одном из вояжей богатого пассажира, он вдруг испытал приступ неукротимой ярости: «И такая меня злость взяла на этого гада, что готов был грызть корабельную цепь», – писал он потом в автобиографии. Ночью, дождавшись, когда «буржуй» вышел на палубу, Мокроусов ударил его по затылку и выбросил за борт, а затем, по собственному признанию, «от радости… даже пустился вприсядку, так после этого… стало легко и свободно»[508].

Из дневниковых записей Ю. В. Трифонова следует, что его отец и дядя, Валентин и Евгений Трифоновы, крупные военно-политические деятели Гражданской войны, «…были сначала хулиганами в Темернике. Евгений носил красный пояс, и за поясом – нож»[509]. От хулиганства братья перешли к разбоям: Евгений в 1903 году дезертировал из казачьей сотни и в составе шайки ростовских бандитов грабил городские окраины, а в 1904‐м вступил в ряды РСДРП(б); что касается В. А. Трифонова, то этот большевик в 1905 году командовал боевой дружиной в Ростове и в 1906‐м был выслан в Сибирь за «участие в группе, образованной с целью совершения грабежей и разбоев»[510]. Есть информация и о хулиганской юности видного красногвардейского командира в Западной Сибири П. Ф. Сухова[511].

Часть будущих вождей после отбытия наказания, видя силу государства и разочарование общества вспышкой насилия в ходе революции 1905–1907 годов, отходила от антиправительственной деятельности, поджидая своего часа. Так, будущий глава Челябинского совета и Оренбургского губисполкома С. М. Цвиллинг совсем юным, в 1908 году, был осужден на 12 лет тюрьмы за «экспроприацию» – повторный грабеж аптеки, освободился досрочно и до самого 1917 года не занимался революционной работой, ограничившись симулированием болезни, чтобы не попасть на фронт[512].

Польский социалист А. Р. Формайстер, осужденный в 1906 году на 20 лет каторги за грабеж, отягченный убийством беременной женщины, в 1917 году был освобожден и сколотил банду, которая занималась вооруженными налетами в Москве. Затем с помощью друзей-коммунистов Формайстер перешел в ВЧК и много лет занимал ответственные должности в контрразведке и разведке ОГПУ[513]. В сентябре 1918 года вновь созданную Нижнетагильскую ЧК возглавил местный рабочий Андрей Пузеев, но уже через несколько дней вскрылась его причастность к убийству женщины в дореволюционное время, за что он получил 12 лет каторжных работ, но скрылся от наказания. А. Е. Пузеева сняли с должности и исключили из партии[514].

Токарь Мотовилихинского завода А. П. Пилюгин (1887–1959) вступил в РСДРП в 1905 году, но вскоре был отправлен на каторгу за убийство рабочего. В 1917 году, освободившись по амнистии, объявил убийство политическим и как старый большевик сделал карьеру: был членом коллегии Пермской губЧК и завотделом управления Пермской губернии. Другой юный уголовник, рабочий И. А. Куклев (Разин) (1889–1967), тоже имел большевистский стаж с 1905 года, но с 1907‐го отбывал каторгу за вульгарный грабеж. В 1917 году был амнистирован и сразу выбран в совет, командовал партизанским отрядом под Иваново-Вознесенском, служил в РККА и ВЧК. В отставку он вышел полковником юстиции и даже получил место на Новодевичьем кладбище[515].

Латыш-большевик Т. И. Козловский в 1907 году был осужден военным судом в Риге на 20 лет каторги за разбой и нападение на рижскую пивную лавку. Это преступление было признано настолько тяжким, что даже амнистия Керенского, несмотря на поданное прошение, разбойника не коснулась. Освободившись в конце 1917 года, Теодор Козловский немедленно восстановился в большевистской партии и до лета 1918 года работал в профсоюзах Западной Сибири, а при белых был организатором подполья. С 1919 года он подвизался в Особом отделе ВЧК 5‐й армии, а в 1921–1923 годах уже являлся зампредседателя Ташкентской ЧК и начальником Амударьинского облотдела ГПУ[516].

Среди активных подпольщиков Черемховской организации в Иркутской губернии в 1919 году был И. С. Пестун, позднее член штаба партизанского отряда Л. Табакова. В начале 30‐х годов этот бывший участник захвата Зимнего дворца работал председателем районной контрольной комиссии ВКП(б) в Иркутске и обвинялся в сокрытии уголовного прошлого. Выяснилось, что в январе 1908 года Игнатий Пестун, выдававший себя впоследствии за десятника боевой дружины в Петербурге (в которой якобы состоял в конце 1905 года), был осужден окружным судом к смертной казни, замененной 20 годами каторги, «за разбойное нападение с целью ограбления частной квартиры» и вооруженное сопротивление при задержании и до 1917 года находился в заключении. Также его обвиняли в подаче «прошения на высочайшее имя» о помиловании. Власти ограничились снятием Пестуна с ответственной работы и оставили в партии[517].

Первый лидер Якутского ревкома и глава Ревштаба в конце 1919 – начале 1920 года Х. А. Гладунов ранее был коммунистом-экспроприатором, а потом попался на изготовлении фальшивых денег, за что получил каторжные работы. Летом 1918 года он деятельно участвовал в разгоне якутских властей, лично застрелив и ограбив мирового судью и следователя Ф. Н. Банковского, затем стал начальником милиции, а при бегстве от белых похитил кассу совдепа – 32 тыс. рублей. Оказавшись в тюрьме, Харитон Гладунов написал товарищам, обвинявшим его в краже, красноречивую записку: «Черкните, кому и сколько я должен дать»[518]. Самого Гладунова, впрочем, его товарищи уже к лету 1920 года с ответственной работы устранили[519], но чистоты рядов не добились. Председатель Якутской губЧК в 1921 году и глава ревтрибунала С. Ф. Литвинов, как уверял один из видных местных большевиков, в прошлом являлся «атаманом шайки разбойников», а к 1922 году оказался владельцем изрядного количества драгоценностей и мехов – и те и другие были награблены у арестованных[520].

После захвата в декабре 1919 года большевиками власти в Охотске (1500 километров севернее Хабаровска) они провели террор, активным деятелем которого был председатель одновременно следственной комиссии и ревтрибунала некий Швед – известный как «подделыватель золота из меди»[521].

А министром транспорта и одним из лидеров правительства Дальневосточной республики был анархо-синдикалист В. С. Шатов – бывший эсдек-экспроприатор, в 1906 году участвовавший в ограблении киевской сберкассы, что принесло революционерам 15 тыс. рублей, и бежавший затем в Соединенные Штаты[522]. Американские социалисты, хорошо знавшие этого энергичного рабочего вожака, отмечали также «дикую разнузданность» его характера[523], в связи с которой Шатову сначала пришлось в бытность комендантом Петрограда побывать в конце 1918 года под арестом за пьяный дебош, а год спустя бегло ознакомиться с режимом столичной Бутырки. Американский разведчик К. Каламатиано, сидевший в одно время с ним, отметил: «Интересно дело Шатова – сидел за крупную взятку, слишком веселую жизнь, разврат и т. д., был одним из видных „деятелей“ в Петр[ограде], выпущен через несколько дней и сделан член[ом] Сиб[ирского] правительства!»[524]

Достоверность заметок информированного арестанта Каламатиано подтверждается материалами Петроградской ЧК, арестовавшей вместе с Шатовым его актрис-содержанок. Так, 18-летняя балерина Т. Горская призналась, что сначала жила с чекистом Н. И. Бахманом, а с февраля 1919 года сошлась с Шатовым, который платил ей за ночь 2 тыс. рублей, посещая каждые две недели. В домовый комитет бедноты шли заявления жильцов о грандиозных кутежах в трех квартирах дома на Коломенской, которые, вероятно, и навели чекистов на след высокопоставленного жуира. Актрисы и поставщики алкоголя отсидели за красивую жизнь по нескольку месяцев, после чего 31 августа 1920 года дело на них прекратили с зачетом предварительного заключения, постановив в отношении Шатова следствие продолжать[525].

Но тот уже давно успешно руководил делами на другом конце страны, даже в формально другом государстве. В начале 1920 года Шатов, освобожденный по личному поручительству И. В. Сталина перед Политбюро ЦК[526], вынужденно сменил Петроград на Сибирь и Дальний Восток, где более года являлся одной из ключевых политических фигур ДВР. Власть нередко одергивала короткой опалой зарвавшихся своих, а потом снова гладила по голове и назначала на крупные посты.

Одним из виднейших большевиков Приморья, лидером фракции РКП(б) и уполномоченным правительства ДВР во Владивостоке являлся Р. А. Цейтлин – известный до революции харбинский контрабандист опиума, возивший его крупными партиями в Москву из Маньчжурии с помощью целой сети агентов (вероятно, он так пополнял партийную кассу) и не раз сидевший в китайских тюрьмах. Энергично готовивший свержение меркуловского правительства и сначала скрывавшийся в японском штабе, Цейтлин был застрелен 16 октября 1921 года тремя офицерами на конспиративной квартире[527].

Хватало бывших террористов, экспроприаторов, жуликов и на всех прочих этажах власти Дальневосточного региона. Комиссар горной промышленности Николаевска-на-Амуре в 1918 году коммунист И. А. Будрин, зверски пытавший николаевцев с целью вымогательства золота, до революции судился за растрату. Адвокат В. Н. Чайванов, в августе 1920 года назначенный генконсулом ДВР в Монголии, а затем работавший управляющим делами ГПУ в Москве, в 1917 году в Иркутске был исключен из адвокатского сословия за растрату[528]. С криминальным миром был связан К. В. Русский (Бреслав), назначенный в декабре 1920 года (при коалиционном правительстве Приморья под руководством В. Г. Антонова) заместителем начальника Политохраны. Ранее Русский арестовывался за уголовный проступок, а весной 1923 года его исключили из РКП(б) за связь с «уголовной шайкой анархистов-максималистов»[529].

Теракты во имя революции считались высшим подтверждением партийной лояльности. Председатель Читинской следственной комиссии А. П. Вагжанов в 1904 году вместе с сообщниками убил «провокатора»[530]. Работник Никольск-Уссурийской городской управы и член Народного собрания А. С. Лапа, в 1921 году работавший директором ГПО ДВР, имел «заслуженное» прошлое: в городе Конотопе Черниговской губернии после первой русской революции «сошелся с максималистами и с т. Панисицким организовали убийство жандарма Гусакова» (1907 год), а в феврале 1911 года скитавшийся по стране Лапа «поступил в Никольск-Уссурийские ж[елезно]д[орожные] мастерские, где[,] кажется[,] к июню месяцу организовал убийство ротмистра Яковлева, которое убийство кончилось только ранением». Несмотря на то что Лапа в 1917–1918 годах «участвовал во враждебных соввласти выступлениях», он был принят в члены РКП(б) и сделал карьеру[531].

Будущий премьер Дальневосточной республики П. М. Никифоров в 1909 году организовал с двумя солдатами кровавую «экспроприацию» почты на Иркутско-Ленском тракте. Как вспоминал Никифоров, «забрали только небольшую сумму, рублей двести, и два револьвера». Однако после ареста экспроприатора приговорили к повешению, заменив затем смертную казнь на 12 лет каторжных работ. (Для сравнения: сокамерник Никифорова получил шесть лет каторги за покушение на чиновника – заведомо более тяжкое преступление, чем грабеж на скромную сумму.) Компетентный эмигрантский источник поясняет причину сурового приговора: при «эксе» были убиты почтальоны, чьи револьверы, вероятно, и достались налетчикам. Мемуаристу, который с симпатией описывал матерых уголовников-смертников, сопротивлявшихся охране Иркутской тюрьмы, вспоминать о двух трупах за две сотни рублей показалось неудобным…[532]

В конце 1909 года будущий секретарь Дальбюро ЦК РКП(б) П. Ф. Анохин был приговорен Санкт-Петербургским военно-окружным судом к повешению за покушение на жандарма, затем помилован и отправлен на каторжные работы. Командир партизанского отряда, член Учредительного собрания и Народного собрания ДВР, военком пограничных войск ДВР П. А. Аносов в 1907 году получил 10 лет за попытку «экспроприации» кассы и хранение бомб[533]. (Впрочем, и благополучно работавшие при Колчаке управляющие Иркутской губернией и Нижнеудинским уездом эсеры П. Д. Яковлев и М. А. Кравков тоже судились при царской власти за экспроприации и хранение взрывчатки.)

Часть разоблачительных сведений об уголовниках на советской службе тогда же попадала в прессу. Известный благовещенский большевик Ф. Н. Мухин, свергший в начале 1918 года эсеровскую власть в Амурской области, участвовал в изготовлении и сбыте фальшивых денег, за что его подельники отправились на каторгу, а Мухин, вероятно за помощь следствию, через два месяца вышел на свободу. Владелец кузнечной мастерской, он арестовывался в 1908 и 1914 годах за подлог и на второй раз получил год арестантских работ. Исключенный из партии в июле 1917 года как бывший уголовник, Мухин уже в ноябре объяснял, что совершал преступления «ради спасения от голодной смерти своих товарищей, терпевших нужду». Общее собрание большевиков Благовещенска, выслушав Мухина, признало его «вполне искупившим свое прошлое» и восстановило в партии[534].

Одна из газет утверждала, что безграмотный Михайлов, назначенный красногвардейцами 27 февраля 1918 года начальником милиции Кузнецка, был содержателем городских кабака и публичного дома[535]. Член Красноярского совета В. Г. Солдатов в юности прошел через тюрьму и каторгу как убийца отца (за издевательства над матерью), потом, уже в армии, был осужден за хулиганскую выходку в красноярском театре, затем активно действовал в Красной гвардии, а после ее разгрома в Даурии скрылся и выдавал себя за организатора подполья в Минусинском уезде. Однако, выставив летом 1919 года свою кандидатуру в гласные Минусинской городской думы, был разоблачен как судимый за мошенничество. Впрочем, после возвращения красных его карьера, несмотря на три уголовные судимости, развивалась уверенно[536].

Комендантом Иркутска летом 1918 года стал недавно примкнувший к большевикам уголовник А. Шевцов, отбывавший в свое время бессрочную каторгу. В составе Центросибири (ЦИК Советов Сибири) был левый эсер и «ненормальный морфинист» Г. Цветков – один из создателей Красной гвардии на Забайкальской железной дороге. После неудачной попытки установления советской власти в Чите Цветков вернулся в Иркутск и 20 января 1918 года был задержан пьяным в бильярдной за то, что застрелил партнера по игре. Через несколько дней он был исключен из состава Центросибири, и следы убийцы на этом теряются. Начальником Главштаба Красной гвардии после Цветкова стал Н. И. Арцыбашев – по сведениям прессы, «не менее известный в Иркутске рыцарь зеленого поля» (т. е. бильярдист)[537]. Зампредседателя Комиссии по борьбе с контрреволюцией Иркутского губисполкома К. Т. Лагошный, анархо-коммунист, в 1910 году был осужден на 2 года 8 месяцев каторги за рассылку угрожающих писем с требованием денег для партийных целей[538].

В Иркутской губернии уголовный Михеев (турок по национальности, «был общим любимцем среди бывших уголовных ссыльных черемховцев») стал председателем Черемховского совета, но очень обиделся на статью в иркутской газете, где его прямо назвали уголовником, и «ушел от работы на время, ругая всех политиков и проклиная законы». В состав Черемховского совета входил и некто Кузнецов – «коллега» Михеева по каторге (оба погибли летом 1918 года в боях с белыми)[539]. В начале 1918 года уголовники, заявив о принадлежности к анархизму, образовали и совет, и Красную гвардию в селе Троицком Голуметской волости Черемховского уезда, вскоре вызвав своими бесчинствами восстание крестьян.

Причастные к убийствам нередко проникали в большевистские правоохранительные структуры. Типичная в данном смысле фигура – К. А. Лихтарович (1897–1937). Этот белорус из дворян города Вильно, имевший среднее образование и участвовавший в мировой войне, за убийство генерала на Юго-Западном фронте 14 февраля 1917 года был осужден к расстрелу, но вскоре оказался помилован в связи с амнистией. Вступил в РСДРП(б), с мая по июнь 1918 года служил в Красной гвардии, будучи членом следственной комиссии и следователем по особо важным делам Бийского совдепа. С 18 июня 1918 года по 1 января 1920‐го сидел в тюрьме, следственной комиссией Временного Сибирского правительства был осужден на 15 лет каторги. В 1920 году являлся временно исполняющим должность секретаря Бийского уездного ревкома, начальником Бийской горуездной милиции. В 1922 году Лихтаровича исключили из РКП(б) за служебные преступления и нарушение партдисциплины[540].

Чисто уголовные преступления ответственных коммунистов начались немедленно после захвата власти. Известный большевик и член Красноярского совета рабочих и солдатских депутатов Бляшко, в прошлом сотрудник газеты «Красноярский рабочий», 26 ноября 1917 года в пассажирском поезде на перегоне Зыково–Сорокино убил с целью ограбления девушку. Избитого толпой и арестованного, его, однако, вскоре освободили под денежный залог. Позднее Красноярский народно-революционный трибунал приговорил убийцу к незначительному наказанию – полутора годам заключения с заменой штрафом в 6 тыс. рублей. А 25 декабря 1917 года «распоряжением совдепа на свободу из Красноярской тюрьмы вышли арестанты, содержавшиеся за кражи и самогоноварение»[541].

Убийства не мешали карьере. Георгий Абросимов, работавший в 1917–1918 годах секретарем Хабаровского крайсовета, вспоминал (в 1962 году) об убийстве священника как об «интересном случае». Осенью 1917 года, в период выборов депутатов Учредительного собрания, этот молодой агитатор расклеивал в Хабаровске большевистские плакаты и вступил в конфликт со священником Михайловым: «Прочитав плакат, поп… обозвал [меня] „нехристем“, „германским шпионом“, „богоотступником“ и т. д. <…> Я не выдержал (молодость, горячность, усталость) – выстрелил в него. <…> Что ж, одним гадом на свете стало меньше»[542].

Уголовные убийства совершали и первые лица регионов. Показательна судьба В. И. Устиновича, большевика с 1904 года, который, несмотря на скверную репутацию в революционной среде, в 1918 году стал председателем Алтайского губисполкома и начальником барнаульской Красной гвардии. Удачно бежавший от белых после переворота, он получил назначение начальником мобилизационного отдела штаба Северного фронта, а затем возглавил Вологодский горком РКП(б) – как раз в период проведения жесточайшего красного террора: летом и осенью 1918 года в 56-тысячной Вологде было арестовано более 2 тыс. человек[543]. Кровавая вседозволенность прямо сказалась на облике первого коммуниста Вологды. Пригласив вечером 21 октября к себе в номер гостиницы якобы для работы с документами сотрудницу аппарата губисполкома, 22-летнюю Клавдию Димакову, пьяный Устинович ее изнасиловал. Утром жертва пригрозила насильнику: «Ты жить не будешь, вино было отравлено» (за несколько дней до этого в Вологде одна из жительниц отравила шестерых красноармейцев). Невменяемый от спиртного, Устинович тут же выстрелил Димаковой в лоб и убил наповал. Преступника почти сразу исключили из партии, а 3 ноября 1918 года он был спешно расстрелян по приговору Реввоентрибунала 6‐й армии[544].

Новая власть повсеместно выглядела сборищем уголовников (идейных и обычных), призывавших громить «буржуев» и уничтожать «врагов народа». Продовольственные отряды из революционных солдат и матросов, во множестве и с неограниченными полномочиями посылаемые Лениным и Свердловым из Петрограда и Москвы в провинцию, нередко заодно свергали местную власть и устанавливали советские порядки. Так, в декабре 1917 года советскую власть в Кустанае ввел прибывший за хлебом отряд из 50 балтийских матросов во главе с В. М. Чекмарёвым[545]. Известны и карательные набеги красногвардейцев на те местные органы власти, которые игнорировали большевистские распоряжения либо свергали советы. В декабре 1917 года отряд екатеринбургских и уфалейских красногвардейцев внезапным налетом объявился в Тюмени и разогнал «кулацкий совет». За четыре дня своего пребывания в Тюмени красные забрали у местного населения золотые монеты и вещи (примерно на 20 млн рублей) и увезли в Екатеринбург[546].

В Вятке некоторое время действовали сразу три пришлых вооруженных отряда, что породило целый ряд болезненных конфликтов. Так, летучий отряд Л. Журбы, по воспоминаниям большевика П. Федяева, в феврале–марте 1918 года без ведома Котельнического уездного исполкома «взыскивал с буржуазии контрибуцию, проводил конфискацию товаров и продуктов, расстреливая грабителей без суда и следствия…». В Котельничах Журба незаконно расстрелял 20 горожан и собрал с населения 312 тыс. рублей. Глава Уральского облисполкома А. Г. Белобородов сообщил, что Журба получил огромные полномочия от центральной власти и арест его невозможен. Следствие поэтому пришлось проводить «осторожно», причем выяснилось: «…имеется целая сеть преступных организаций, которая связана с Пермью». Белобородов известил В. И. Ленина, Н. И. Подвойского и Л. Д. Троцкого о деятельности Журбы, но мер к задержанию последнего принято не было[547]. Очевидно, что здесь сработал ленинский принцип опоры на «людей потверже» – им всегда находилось применение.

В конце марта 1918 года вятские большевики постановили реорганизовать местную Красную гвардию, пронизанную уголовным элементом и занимавшуюся самочинными арестами, обысками и конфискациями[548]. Как заявил один из расследователей, весной 1918 года в Вятке «…власть была гнила. Да и не власть то была, а пьяная компания, развращавшая матросов»[549]. Вятский советский работник в апреле 1918 года восклицал в письме к секретарю Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу: «Из кого состоят Советы и Красная гвардия? Здесь [в Пермской губернии] я нагляделся, это всё отбросы общества, хулиганы, воры, пьяницы, убийцы»[550].

Не очень многочисленные сибирские революционеры местного происхождения были маргинальными людьми, отвергавшими правила общежития и спокойно относившимися к уголовщине. В алтайской Волчихе, насчитывавшей к 1917 году 1350 дворов, проживали осужденные в период первой русской революции большевик Семён Усырев и его брат, Павел Усырев (эсер с 1904 года, отбывший 12-летнюю каторгу, член Учредительного собрания), а также неграмотный местный крестьянин Дмитрий по кличке Моргун, который ранее отбыл ссылку в Нарыме. Население Волчихи помнило бурный период первой русской революции, что, по словам мемуариста, вылилось в те «практические мероприятия 1914 года, во время мобилизации», которые проводили, «разбивая винные лавки, гоняясь за лесной стражей и полицией». Таким образом, многие села к 1917 году имели своих хорошо знакомых «вождей»[551], готовых к погромам и классовой резне именно как к «практическим мероприятиям».

Бывало, что местные советы спокойно относились к уголовным шайкам или персонам, не препятствуя их бесчинствам. Схваченный и осужденный еще при самодержавии «знаменитый» уголовник Дзюрга весной 1917 года оказался по амнистии на свободе и организовал новую шайку, неплохо уживавшуюся с красными властями Енисейской губернии. Эта банда, совершившая до 30 убийств, долго наводила ужас на жителей северной части Минусинского уезда. И только после бегства красных летом 1918 года Дзюрга был сразу арестован на руднике «Юлия» и доставлен в Минусинск[552]. Один из видных сторонников большевиков в уездном городе Берёзове Тобольской губернии, бухгалтер П. И. Сосунов, в марте 1918 года подрался в кинотеатре с солдатом, «ярым монархистом», и застрелил его из револьвера, причем от одного из выстрелов также погиб посторонний человек. Избежав наказания, Сосунов вскоре участвовал в большевистском перевороте[553].

Большевики по всей стране сознательно использовали криминал в своих целях, взамен разрешая ему грабежи и насилие. В мае–июне 1918 года Шадринский уезд Пермской губернии был охвачен огнем крестьянских восстаний. Мемуарист писал про «аресты, обыски, расстрелы… грабежи, выпуск из тюрьмы уголовных преступников, даже таких, как Петров и Кокшаров…»[554]. Действительно, М. Х. Петров (матрос-анархист, бывший член ЦК Балтфлота, местный комиссар административно-уголовного отдела) и Н. В. Кокшаров (уездный комиссар народного образования) в апреле 1918 года были арестованы за грабежи шадринских «буржуев». Тем не менее, чтобы справиться с нарастающим социальным протестом, шадринские большевики разрешили этой двоице набрать из местных уголовников добровольческий «Прорывной партизанский отряд левых эсеров и анархистов», помогли вооружить и экипировать его. В июне 1918 года в отряде Петрова было 70 штыков, что составляло 8% общей численности войск красных на Шадринском направлении[555]. Составленный из случайных и криминальных персонажей отряд пьянствовал, в боях почти не участвовал и вскоре разбежался, причем арестованных «прорывников» белые со временем отпустили под денежный залог. Для характеристики шадринских следственных и военных красных властей отметим, что изъятое у Петрова при аресте золото и серебро бесследно исчезло; через год с небольшим Петров вернулся в Шадринск и был повышен в должности, подвизаясь уездным военкомом[556].

Жестокость новых порядков неуклонно нарастала. Даже в сравнительно «вегетарианские» первые месяцы 1918 года, когда органы ВЧК были слабы, произвол большевистской власти, опиравшейся на отряды красногвардейцев и милицию, не ограничивался массовыми реквизициями, конфискациями, закрытием оппозиционных газет, произвольными арестами. Уже в конце 1917 года и начале 1918‐го красные с исключительной жестокостью истребляли офицеров, священников, интеллигенцию, казаков на территориях Крыма[557], Придонья, Украины, Туркестана, уничтожив тысячи людей. В других регионах террор разгорался медленнее, но не было в России таких мест, где не происходили бы многочисленные самосуды на почве имущественной и политической вражды[558].

Например, одним из первых актов уничтожения большевиками своих противников в Прикамье стало тайное убийство в Кунгуре в ночь на 6 (19) февраля 1918 года (с последующим утоплением тел в проруби) супругов Агеевых за якобы «участие в заговоре против Советской власти». Видный местный деятель и благотворитель А. Г. Агеев возглавлял Кунгурское отделение партии кадетов. Дом Агеевых был разграблен; заодно с ними убили еще семерых горожан. Руководил расправой начальник карательного отряда и будущий видный пермский чекист А. Л. Борчанинов[559]. А на городском кладбище Оренбурга, по сведениям местных эсеров, менее чем за полгода большевистского правления оказалось погребено до 400 расстрелянных офицеров и чиновников[560].

Казачество было атаковано не только на юге, но и на Урале и в Сибири. Пресловутые «посланцы промышленных центров и рабочих поселков», выбивавшие продовольствие, особенно жестоко обращались с казачьим населением. Вытеснив 18 января 1918 года из Оренбурга верные атаману Дутову силы, большевики сразу произвели аресты «врагов», в которые зачисляли без разбора всех «бывших»; в течение одного дня в Оренбурге арестовали свыше 100 офицеров, часть которых позднее была расстреляна[561]. В начале 1918 года на территории Оренбургского казачьего войска хозяйничали десятки красногвардейских отрядов. Делегатами I Оренбургского губсъезда Советов они прямо именовались «бандой хулиганов»[562]. Верхнеуральский и Троицкий уезды, где казаки усиленно отбивались от продотрядов, получили за это красный террор не только с казнями по малейшему поводу, но и с артобстрелами станиц – к началу лета 1918 года «было сожжено около 4 тыс. жилых и хозяйственных построек в 19 станицах». Современный автор оценивает террор продотрядов как «составную часть войны города против деревни», сопротивлявшейся большевикам[563].

В июне 1918 года главнокомандующий партизанскими силами на Южном Урале подъесаул И. Д. Каширин издал следующее воззвание:

В контрреволюционных станицах и поселках не оставлю камня на камне. Думай, пролетарий, и вырезай ножами, косами, прокалывай вилами, руби топорами эту сволочь, что идут за чехословаками во главе с мерзавцами-офицерами. В доказательство того, что говорю не слово, а дело, привожу пример восставшего во главе с кучкой бандитов поселка Кидышевский, который артиллерийским огнем революционных войск, моих отрядов уничтожен дотла. Казаки-богачи и господа офицеры, знайте: мы не расстреливаем вас, нет, нам жалко пуль на такую сволочь, как вы, мы рубим вас и отдаем на съедение собакам[564].

Коммунисты жестоко преследователи и националистов, уклонявшихся от их влияния. В феврале 1918 года Цвиллинг приказал арестовать организаторов башкирских добровольческих отрядов в Таналыково-Баймаке. «…Прибывший 21 февраля из Орска отряд красногвардейцев под командой Баранова… после всевозможных пыток расстрелял арестованных», которых было «от 20 до 25 человек, в том числе 2 члена Башкирского правительства, военный врач, прапорщик Магазов и юрист Идельбаев, 4 польских офицера и солдаты добровольческого отряда». Перед расстрелом пьяные красногвардейцы издевались над арестованными, после расстрела шевелившиеся «были добиты и заколоты штыками»[565].

Если взять другие национальные районы России, то на территории Восточного Туркестана большевики не пускали мусульман в органы власти и вооруженной рукой в январе 1918 года ликвидировали Туркестанскую (Кокандскую) автономию, причем февральский штурм Коканда русско-армянскими отрядами закончился убийством порядка 3 тыс. человек, разрушением и сожжением почти всей мусульманской части города, которую предварительно и с разрешения командования красные войска грабили в течение трех дней[566]. Секретарь ЦК КП(б) Туркестана И. Сольц писал, что в ходе восьмидневных боев за Кокандскую автономию, охарактеризованных им как бойня безоружных полупролетарских и мелкобуржуазных мусульманских масс, «родилось басмачество как широкое национальное движение, направленное против русской власти»[567].

Вскоре последовал авантюристический поход председателя СНК Туркреспублики Ф. И. Колесова с целью захвата Бухарского эмирата. Появление красногвардейских частей в Бухаре и окрестностях сопровождалось массовыми грабежами, мародерством и убийствами мирного населения, которое в итоге оказалось крайне озлоблено против русских. Командующий группой войск РККА в Фергане М. Сафонов, анализируя причины роста повстанчества, отмечал, что «ограбленные родственники убитых и изнасилованных, избитые» превращались в кровных мстителей, примыкая к басмачам[568].

Рано началась Гражданская война и на территории современного Казахстана. Семиреченский войсковой атаман А. М. Ионов писал в апреле 1919 года А. В. Колчаку о драматических последствиях столыпинского переселения в область до 200 тыс. «отбросов Европейской России», главной движущей силой которых стала зависть к зажиточным казакам и крестьянам-старожилам[569]. В Семиреченской области с конца 1917 года велась почти непрерывная борьба красногвардейских отрядов (преимущественно из новоселов) с формированиями Семиреченского казачьего войска. Против казачества шла война на уничтожение. Когда в апреле 1918 года казаки во главе с хорунжим Бортниковым совершили налет на город Верный, освободив войскового атамана, в ответ по решению областного совнаркома был проведен террор против интеллигенции и «богатого класса»: в Верненской тюрьме убили до 40 человек, в том числе члена Турккомитета О. А. Шкапского, видного общественника, «исключительно энергии которого Семиречье обязано введением городских и земских самоуправлений»[570].

К концу мая 1918 года советские войска за отказ отдать хлеб разгромили казачьи станицы, примыкавшие к Верному. В станицах красные убивали всех офицеров, священников, интеллигентов, многих рядовых казаков. В Больше-Алматинской станице каратели вывели всех сдавшихся мужчин на площадь и расстреляли. Разграбив хозяйства, большевики сожгли станицы, выселки и хутора, оставив без крова 6 тыс. семей. Для окончательного подавления в Северное Семиречье из Верного в начале июня был направлен красногвардейский отряд И. Е. Мамонтова численностью в 1200 сабель. Двигаясь на север, каратели оставляли «реку крови от истребления казаков и их сочувственников»: 19 июня произвели массовые казни в станице Копальской, затем разгромили три крупных селения на тракте от Сергиополя к китайскому городу Чугучаку (станицу Урджарскую и старожильческие села Маканчи и Бахты), причем остававшиеся на месте жители были перебиты, а «окрестные киргизы (казахи. – А. Т.), не успевшие откочевать, вырезаны большевиками включительно до грудных младенцев»[571].

В богатом поселке Маканчи (Ивановское) красные 14 июля убили всех обнаруженных женщин и детей, забросав их телами колодцы, а сам поселок сожгли. Разложение трупов в жару сделало уничтоженное селение в полном смысле мертвым местом: из белых частей 16 августа 1918 года докладывали, что занять сожженный Маканчи не удалось, поскольку там «все… заполнено трупами и даже в колодцах, почему подойти к Маканчам нельзя». В этом поселке был «зверски сожжен» и член Учредительного собрания алашординец Отунчи Альджанов. Больше всего пострадала Садырская волость Лепсинского уезда, где вырезали свыше 5 тыс. жителей. Военные сводки белых отмечали: «Большевиками уничтожены целые киргизские волости»[572].

Бешеное вырезание казахского населения Семиречья объяснялось не только его враждебностью к большевикам, но и свежей памятью о жестокостях восстания 1916 года[573], когда в Туркестане пострадало 8 тыс. русских семей, из которых 6 тыс. потеряли все имущество (особенно в Семиречье). Дипломатический чиновник писал, что дома беззащитных русских переселенцев Семиречья казахами сжигались, имущество расхищалось, «мужское население беспощадно вырезалось, а женщины и дети уводились в горы, где подвергались всяческим надругательствам…»[574]. В Семиреченской области за 1916 год было сожжено 1300 усадеб, убито 1905 русских, а 1105 пропало без вести (в основном исчезли женщины, уведенные в плен)[575]. Вернувшиеся с фронта в 1918 году русские крестьяне-переселенцы яростно мстили казахскому населению за разорение своих хозяйств в ходе восстания.

Сведения о невиданном красном терроре в Семиречье немедленно и широко распространились. Российский консул в Урумчи А. Л. Дьяков телеграфировал в Пекин 19 июня, что большевики «…в Верном и уезде учинили зверства[,] небывалые доселе нигде. Каторжане заседают комиссарами, грабят, убивают противников, сжигают живьем и насилуют массу женщин. Ужас Семиречья небывалый. Китайских подданных мусульман перебито пока свыше тысячи». О том же писал и российский консул в Кульдже: большевики Семиречья – лица с уголовным прошлым, которые поголовно истребляют казаков и мусульман, сжигают живьем брошенных при бегстве женщин[576]. Местное казачество и представители казахской Алаш-Орды 29 июня 1918 года телеграфировали в штаб Степного Сибирского корпуса, Семиреченскому войсковому атаману и в Алаш-Орду: «В Верненском уезде совершенно уничтожены станицы Малая, Большая, Каскелен, Тастак, некоторые киргизские, старожильческие селения. Большая часть населения без различия полов, возраста вырезана большевиками… По декрету облсовета казаки лишены звания, земли и общественных прав и киргизы ограничены в правах»[577].

В ответ белые, разгромившие отряд И. Е. Мамонтова, не брали пленных, уничтожали население переселенческих сел, поддержавших большевиков (из 150 тыс. новоселов Семиречья от 10 до 15 тыс. присоединились, по данным М. Тынышпаева, к большевикам), а впоследствии так объясняли упорство красных, яростно защищавших город Верный: «Среди казаков (наиболее богатая часть населения), считавших себя собственниками края, была пропаганда уничтожения всего не казачьего населения. Это известно всему краю. Поэтому теперь большевики на все призывы сложить оружие отвечают: „Отступать нам некуда… сдаваться не можем, потому что нас перебьют безоружных“»[578].

В июне 1919 года комитет экономической политики колчаковского правительства отметил, что к весне убытки оседлого населения области составили 185 млн рублей, а одних казахов при уничтожении целых аулов было убито до 10 тыс.[579] Тем летом в районе селений Петропавловское и Черкасское были сосредоточены беженцы – члены семей большевиков, окруженные войсками Б. В. Анненкова, – до 40 тыс. душ на 40 квадратных верстах. В конце августа генерал-майор Н. М. Щербаков сообщал, что накал противостояния старожилов и новоселов на Семиреченском фронте приобрел крайние формы: «…буквально все бабы и дети принимают участие в борьбе… при атаках бабы с вилами прикалывают наших раненых. Я сам лично наблюдал, когда дети занимались подносом патронов и т. д.»[580]

Большевики подтверждали, что конфликт в Казахстане не подчиняется их идеологическим схемам. Работник Главного штаба войск Туркреспублики, обследовав в июле 1919 года Семиреченский Северный фронт, докладывал: «…борьба происходит не партийная, а просто вражда казаков с крестьянством, людей, борющихся за идею коммунизма, слишком малый процент». Фронтовой лектор Трофимов сообщал в политотдел Семиреченского Севфронта, что «о партии и ее задачах большинство армейцев или совсем никакого представления не имело, или имело уродливые, невыгодные для партии понятия…», причем «настроение громадного большинства фронтовиков… было остро-враждебным»[581].

Ниже мы оспорим мнение известного исследователя М. В. Шиловского о том, что «первая» советская власть в Сибири «при всех ее изъянах и пороках не практиковала массового насилия, прежде всего в силу своей слабости»[582]. Так, большой кровью сопровождалось установление советской власти в Иркутске. Юнкера и казаки с 8 по 17 декабря 1917 года вели в городе жестокие бои с большевиками, на стороне которых выступило немало уголовников. Красногвардейцы не только обстреливали Иркутск из орудий, но и совершили массу грабежей, поджогов, убийств и изнасилований. Подкрепления красных, задавивших юнкеров численностью, прибывали порой без оружия, но зато с четкими планами мародерства, пустыми мешками и повозками. В результате боев погибло свыше тысячи человек, включая до 200 гражданских лиц[583].

Чтобы заставить сдаться «буржуев», черемховские анархисты зажгли центр Иркутска. Красный штаб «ворчал на это, что черемховцы допускают недопустимые приемы борьбы, что в другое время это было бы подведено под ст[атьи] уголовных законов. Но черемховцы знали, что цель оправдывает средства…»[584]. Другой мемуарист рассказал о беспощадности и к своим, когда юнкера «…человек пятьдесят [наших] пленных посадили на крышу своего штаба, чтобы мы не обстреливали его. Обстрел мы не прекращали. Человек двенадцать убили»[585].

Бессудные расправы при «первой» советской власти происходили повсюду и в городах, и в сельской местности, а отношение к многочисленным арестованным изначально не отличалось гуманностью. В конце января 1918 года солдаты 39‐го полка в Томске самосудом убили и ранили 10 арестованных. Вышедший из Иркутска в январе 1918 года небольшой красный отряд, достигнув Киренска, мародерствовал и расстрелял целый ряд местных жителей[586]. А крупный отряд черемховских рабочих-анархистов, выступивший в конце 1917 года на Иркутск, публично, с целью «воспитания» своих отрядовцев, расправился в пути с тремя пойманными разведчиками: «После допроса офицеры были расстреляны при всех черемховцах…» (здесь же автор мемуаров указывал, что впоследствии сами черемховцы, захваченные белыми в плен, мирно содержались в Иркутске в качестве заложников)[587].

Пробиравшихся на Дальний Восток к Г. М. Семёнову весной 1918 года офицеров и кадетов часто вылавливали и расстреливали: на станции Слюдянка (в 100 верстах от Иркутска) было уничтожено до 400 офицеров[588]. В достоверность этой цифры, приведенной А. В. Колчаком, верить можно: так, 12 марта на этой станции по распоряжению комиссара Дашкова были задержаны и расстреляны девять кадетов Иркутского корпуса в возрасте от 13 до 16 лет и прапорщик Вторушин[589].

В Омске в ответ на огромную, почти 10-тысячную религиозную процессию 18 февраля 1918 года, протестовавшую против ареста епископа Сильвестра и намерений властей конфисковать ряд церковных зданий, красные объявили город на осадном положении и в течение трех дней разгоняли стихийные митинги протеста, избивая горожан прикладами винтовок. При подавлении беспорядков красногвардейцы совершили «дикое убийство» дьякона Н. Цикуры[590], а находившийся в Омске продовольственный отряд петроградских матросов на месте расстрелял, по признанию властей, без всякого суда и следствия нескольких протестовавших[591].

В резолюции о борьбе с контрреволюцией Омский совет пригрозил, что все активные противники советской власти «будут беспощадно расстреливаться отрядами Совета на месте преступления»[592]. С другой стороны, местные власти испытали некоторое смущение именно из‐за подобных бессудных убийств и грабежей со стороны матросского карательного отряда. Председатель Западно-Сибирского совета рабочих депутатов Н. Н. Яковлев инициировал принятие резолюции, осуждавшей матросские самосуды; характерно, что эсеры-максималисты выступили против подобного осуждения крайних мер борьбы с классовыми врагами[593].

В марте 1918 года начальник штаба Красной гвардии В. Злобин с карателями «1‐го Северного морского отряда» юного латыша-эсера М. А. Запкуса по подозрению в организации антисоветского восстания расстреляли в Тюмени «близ каталажной тюрьмы без соблюдения формальностей 14 горожан, среди которых были помощник начальника уголовной милиции Кальченко и прапорщик Сарычев». Действовавший под черным знаменем отряд Запкуса установил в Тюмени советскую власть и конфисковал ценности у зажиточных горожан (вскоре уральские власти арестовали Запкуса, но его судьба, как и судьба награбленного золота, до сих пор неизвестна)[594]. В июле вся Тюмень хоронила двух замученных сыновей видного горожанина А. И. Колокольникова, младшему из которых было 14 лет: после экзекуции еще живые юноши были брошены в тюремный колодец и забросаны землей[595]. К маю того же года относятся сообщения меньшевистской прессы о пытках и порке резиной в красной Тюмени; там же комендант, прапорщик Битюгов, был в июле опознан местными как виновник арестов и расстрелов многих офицеров[596].

После крестного хода в Тобольске 15 апреля 1918 года был арестован возглавлявший протестное шествие епископ Гермоген (Долганёв), жестоко убитый два месяца спустя. А в Туринске тем летом было объявлено военное положение, и прибывший из Тюмени красногвардейский отряд юнца В. В. Моторина «прежде всего ограбил купцов, объявив реквизицию золота, серебра, меди „и всего прочего“», а потом «стал наводить на жителей страх своей бестолковой… стрельбой на улицах в кого попало»[597].

Весной того же года томские коммунисты практиковали постоянные аресты подозрительных, объявили город на осадном положении и угрожали в случае мятежа снести его артиллерийским огнем. Красные патрули стреляли во всех, кто осмеливался идти по улице ночью[598]. Член областной организации штабс-капитан Лаптев в Томске, будучи арестован большевиками, подвергся пыткам, но не выдал товарищей. В конце мая томские чекисты схватили несколько членов подпольной офицерской организации: прапорщика С. Н. Николаева, поручиков С. Прохорова-Кондакова и Максимова, вольноопределяющегося эсера И. П. Иванова, священника (бывшего офицера) Н. А. Златомрежева. После пыточного допроса их зверски убили конвоиры-красногвардейцы, бросив трупы в Томь (у Иванова был выбит глаз, у Прохорова-Кондакова – оба глаза выколоты)[599]. А в Барнауле 11 июня, при подавлении выступления офицерской организации, были добиты раненые повстанцы и погибли от рук красногвардейцев некоторые жители, непричастные к мятежу[600].

Вообще, самосуды процветали повсеместно и продвигались как снизу, так и сверху. Низы самостоятельно уничтожали уголовных преступников и тех, кто подозревался в каком-либо криминале; советские верхи инициировали расправы над политическими врагами и снисходительно относились к бессудной ликвидации уголовных. Многочисленные примеры крестьянских расправ описывала тогдашняя пресса: например, в январе 1918 года в селе Боровлянка Барнаульского уезда мужики схватили четверку хулиганствовавших подростков и самосудом обезглавили троих, а четвертому порезали шею и проломили череп. В старообрядческом (!) селе Верх-Убинском Змеиногорского уезда только за Масленицу было убито семь человек, из‐за повального пьяного хулиганства стало опасно вечером выйти на улицу, а одного молодого крестьянина за изнасилование (или только попытку) самосудом удавили прямо в волостном правлении[601]. Демобилизованные наводили порядок как могли: в одном из забайкальских сел вернувшиеся солдаты вынесли смертный приговор дезертиру, арестованному в пьяном виде и сознавшемуся в убийствах. Его казнили прямо в зале волостного правления, а потом произвели, согласно публикации в газете, «чистку среди местных патентованных хулиганов»[602].

Делопроизводитель Каинского совдепа вспоминал о событиях первой половины 1918 года и первых шагах большевиков: «Было хорошо, но были самосуды, учиняемые массами над винными и невинными»[603]. Минусинский большевик писал об организации трибунала в городе в декабре 1917 года: «Отсутствие в деревнях какой бы то ни было судебной власти и возвращение с фронта деморализованных, распущенных солдат, про[из]водило массу преступлений, заставивших крестьян прибегать к самосудам, стихийно пронесшимся по всему уезду»[604]. Руководители Тарского уездного совета в апреле 1918 года телеграфировали вышестоящим властям: «Положение критическое. Происходят самосуды. Погромы. Судебный аппарат нормально не функционирует»[605].

Зараженные красным бандитизмом, местные власти нередко сами были инициаторами самосудов. Писатели И. Вольнов с А. Новиковым-Прибоем (в компании с Максимом Пешковым) в 1918 году ездили на Алтай за хлебом для Москвы: «В одном селе Вольнов наблюдал, как местная власть в лице бывших моряков и солдат приговорили женщину к смерти, ибо соседи подозревали ее в колдовстве. Приговоренную живую зарыли в землю, при этом население не возмутилось»[606]. Один из руководителей Томского совета, А. И. Беленец, вспоминал о бессудных расправах с мешочниками на железной дороге, конфисковывать имущество которых были отправлены воинские и красногвардейские отряды численностью до 400 бойцов: «Явных спекулянтов тут же арестовывали, а пытавшихся оказать сопротивление с оружием в руках расстреливали на месте»[607].

Когда 6 марта 1918 года состоялся Учредительный Горно-Алтайский краевой съезд инородческих и крестьянских депутатов, было принято решение о выделении Горного Алтая в самостоятельный Каракорум-Алтайский округ, а затем и республику. Бийский совет сразу же высказался против появления округа и постоянно информировал вышестоящие органы власти о его «контрреволюционности». В трех волостях Горного Алтая (Мыютинской, Шебалинской и Быстрянской) в апреле и мае 1918 года произошли вооруженные столкновения красногвардейцев Бийского совдепа с отрядами Каракорум-Алтайской управы. Председатель Шебалинского совдепа В. И. Плетнёв «инсценировал перед Бийским совдепом грозящую опасность [для] Советской власти» и добился посылки карательного отряда, который по пути в Шебалино произвел расправу и в Мыютинской волости. Через месяц, 21 мая, в Мыюте опять произошло вооруженное столкновение красногвардейцев Плетнёва и каракорумцев. Местный священник писал: «У нас в Мыюте было полное сражение. <…> Из алтайцев убито 7 человек (а может[,] и больше)… После бойни ловили и били алтайцев прикладами»[608]. Только под давлением вышестоящих органов Бийский совдеп вынужден был прекратить вооруженные выступления против Каракорума.

После разоружения минусинскими красногвардейцами казаков А. А. Сотникова (атамана Енисейского казачьего войска) большевик А. И. Перфильев в марте 1918 года во главе небольшого отряда был командирован в крупную казачью станицу Каратуз «для карательных целей». «Исполнив возложенное задание», отряд Перфильева вернулся в Минусинск, привезя «массу трофеев и военнопленных офицеров»[609].

В Новониколаевске в конце марта 1918 года, когда красногвардейцы пытались разоружить эшелон ехавших якобы к Г. М. Семёнову 70 демобилизованных балтийских матросов, из‐за общей паники было введено военное положение. При «разоружении» матросы не пострадали, зато было убито восемь пассажиров и 26 – ранено. Красногвардейцы смогли арестовать 32 матроса, которые быстро были освобождены оставшимися, прошли маршем по центру города и уехали. Организатор Красной гвардии и заведующий военным отделом уездисполкома И. П. Ботко, воспользовавшись военным положением, собственноручно участвовал в ряде убийств. Одна из камер гауптвахты бывшего 17‐го Сибирского стрелкового запасного полка в Военном городке в мае 1918 года выглядела так:

Полы и нары покрыты запекшейся кровью. Доски нар и на другой своей стороне, когда их перевернули, оказались сплошь покрыты кровью… истыканы штыками… на стенах – брызги крови. Общее мнение говорит об убитых здесь во время осадного положения грабителях, ворах-рецидивистах, хулиганствующих красногвардейцах и армейцах, снятых с поезда «семёновцах»… Определенно известно об убийстве во время осадного положения бывшего помнач уголовного розыска (при царском правительстве) Миллера и делопроизводителя Новониколаевской городской управы [анархиста] Калинина… По словам случайно задержанных… Миллер был арестован и возмущался обилием лично ему известного уголовного элемента в рядах красногвардейцев[610].

После отмены осадного положения выяснилось, что вещи, конфискованные у «подозрительных» граждан, свозились в Дом революции и принимались там без всякой описи. Аресты сопровождались издевательствами, побоями, а двое безоружных, не оказывавших сопротивления, были застрелены. О комиссаре контрразведки Новониколаевского совдепа И. М. Амстердамском, убитом в начале 1919 года конвоирами, в следственных материалах говорилось, что по его «указанию… производились расстрелы офицеров и других лиц[,] и в частности околоточного надзирателя Миллера». В мае 1918 года большевики убили бывшего новониколаевского полицмейстера В. А. Бойчевского[611].

Убийства, многочисленные избиения и грабежи были произведены по приказу руководителей Новониколаевского военно-революционного штаба Ф. И. Горбаня и С. А. Шварца, которых местные власти отстранили от должностей, исключили из партии и отдали под суд. Вскоре выяснилось, что Горбань и Шварц также присваивали себе конфискованное имущество, пьянствовали и дебоширили[612], но какого-либо наказания они не понесли. В 1923 году Шварц вспоминал о размахе обысков и конфискаций: члены штаба отвечали за приемку не только оружия и обмундирования, но также золота и других ценностей. Шварц признал три случая убийств: при попытке бежать был застрелен красноармейцем Закурдаевым анархист Калинин, якобы имевший при себе шифрованную телеграмму; был убит Миллер (его Шварц повысил до бывшего «начальника охранки»); милиционеры ликвидировали группу уголовников, известив штаб уже после расстрела[613].

Как писал в 1924 году известный историк-социалист Н. А. Рожков, основная масса русских рабочих в революционные годы была настроена анархистски и максималистски[614]. То же относилось и к солдатам: В. Д. Вегман отмечал выраженную анархичность солдатской массы, когда 70-тысячный гарнизон в Томске в 1917 году состоял из крестьян и поддерживал эсеров, но в действительности был «анархически настроен»[615]. В Красную гвардию, через отряды которой к весне 1918 года прошло свыше 250 тыс. человек[616], пролетарии шли не столько ради идеи Советов, сколько за жалованьем, оружием, обмундированием и, разумеется, личной властью. Содержались эти охранные отряды в значительной степени за счет реквизиций, взимаемых с населения[617].

В апреле 1918 года житель Успенской волости Иманского уезда Приморской губернии К. Радзивилль писал во ВЦИК о том, что во многих местах красногвардейцы «не защитники советской власти, а губители», поскольку их не отбирают сельские общества из достойных людей, а они сами «пишутся как попало» в отряды[618]. Среди пролетарских боевиков было много неустойчивой молодежи. Так, Василий Шпицер, 16-летний слесарь, в 1918 году записался в Красную гвардию в городе Таре и, по собственному признанию во время партийной чистки 1929 года, сделал это «конечно, не по убеждению, а потому что там давали лошадь и оружие»[619].

Биографии активных участников и вожаков Красной гвардии – это портреты маргинализированных личностей, увидевших в обстановке Гражданской войны возможность сделать военную и политическую карьеру, не обременяя себя моральными запретами. Среди них были и революционеры с большим стажем, и «новые красные» (о тесных связях легендарного «авторитета» Н. А. Каландаришвили, известного как Дед[620], с уголовным миром будет сказано ниже).

Сын рижанина-домовладельца А. К. Озолин бросил коммерческое училище и в 19-летнем возрасте стал боевиком-террористом Рижского комитета большевиков. Он вспоминал: «В 1906 году в марте, во время экономической забастовки… убит мой отец – как штрейкбрехер. И не жаль. И хочется сказать матери: „Чего же ты плачешь – не стоит“. <…> Полоса покушений, засад, перестрелок, патрулей и арестов. В ночь с 9 на 10 июня 1907 года я арестован по обвинению в участии в нескольких террористич[еских] актах и через 8 месяцев осужден в числе пяти человек к смертной казни через повешение. Однако ввиду несовершеннолетия всех обвиняемых – смертная казнь отменяется… А два товарища убиты при аресте… В 1910 году меня в числе 37 человек за попытку к бегству отправляют из Рижского централа в штрафную Псковскую каторжную тюрьму. В 1912 году в итоге хлопот матери сокращается срок моего заключения на 10 лет». В декабре 1917 года Озолин участвовал в боях с юнкерами в Иркутске, затем занимался организацией Гмыльской крестьянской боевой дружины (из фронтовиков) для борьбы с атаманом Семёновым, а весной 1918 года командовал «отрядом при подавлении первого в Иркутской губернии [антисоветского] Голуметовского восстания [в селе Троицком]». Впоследствии Озолин руководил Олонецкой губЧК, Алтайским и Иркутским губотделами ОГПУ, но спился и был уволен; в 1937 году его ждали арест и смерть в тюрьме[621].

Анархист-коммунист С. В. Шкитов (1887 – после 1967) с 1905 года включился в революционное движение в Красноярске и в 1907 году, по его словам, «лично участвовал в убийстве начальника Красноярской тюрьмы Смирнова, старшего городового Юсупова, в Благовещенске при задержании убил городового и ранил агента охранного отделения, участвовал в нескольких экспроприациях в 1908–1909 годах», арестовывался, бежал, жил на нелегальном положении. В 1917–1918 годах он красногвардеец, участвует в боях в Иркутске и подавлении выступления казаков Сотникова в Красноярске, затем арестован по обвинению в убийстве красногвардейца, но месяц спустя освобожден и уезжает в деревню. В конце 1919 года Шкитов примыкает к большевикам в Красноярске, поступает в начале 1920 года в губЧК и подвизается исполнителем смертных приговоров, делая в итоге неплохую карьеру в ВЧК-НКВД[622].

Видный красногвардейский командир и большевик с 1917 года Ю. Г. Циркунов оказывался на военной службе несколько раз: в 1903 году этот недавно выпущенный из училища офицер был выгнан из армии решением полкового товарищеского суда за то, что ударил кием сослуживца (тот обыграл его, пьяного, на 25 руб. золотом) и отказался извиниться. С этого момента Циркунов долго жил изгоем, а восстановившись в офицерах в годы мировой войны, стал пораженцем, отметив в автобиографии: «…после братания с немцами все перестали подавать мне руку»; в конце 1917 года он дезертировал[623]. Подобные Циркунову маргиналы были обильно представлены в руководстве красногвардейских частей, а также среди активистов[624].

Некоторые видные большевики начали свою деятельность с работы на царскую полицию. Так, П. Ф. Сухов, выходец из семьи зажиточных служащих уральских заводов, отчисленный из гимназии за постоянную неуспеваемость, связался с подпольем и распространял нелегальщину. Позднее он был завербован охранкой и отправлен при «первой же возможности» в Кузбасс, где сперва собирал сведения, а в 1917 году стал секретарем и членом Кольчугинского совдепа[625].

Один из политических оппонентов резко, но вполне верно охарактеризовал большевистскую гвардию как «составленную из уголовных преступников, из подонков рабочего класса, озверевшей черни больших городов и из солдат[-]дезертиров»[626]. Красногвардейские отряды, формировавшиеся из городских низов, с густой примесью авантюристов, хулиганья и уголовников, действительно практически повсеместно являлись люмпенизированным вооруженным сбродом, мародерствовавшим и торговавшим собственным оружием.

Из воспоминаний, оставленных в 1920‐х годах красными командирами, комиссарами и рядовыми, можно увидеть, что их подразделения иной раз представляли собой «банды Стеньки Разина» или «разбойничьи обозы» с женщинами, для которых «их временные мужья… запускают руки в крестьянские сундуки, чтобы подарить платок или платье». По воспоминаниям бывших красноармейцев севера России, «отдельными… [их] отрядами производились большие безобразия», что «оттолкнуло население, и красные отряды были выгнаны из ряда волостей», а «крестьяне потихоньку получали оружие от белогвардейцев и убивали красноармейцев»[627].

На национальных окраинах бывшей империи, в других регионах ситуация в смысле люмпенизированности красногвардейских толп принципиально не отличалась. Так, по мнению одного из русских офицеров, красные отряды Бакинского совета весной и летом 1918 года состояли из «бездомной и разнузданной рвани» в лице дезертиров и беженцев. Командир одного из таких батальонов, разбежавшихся под ударами противника, жаловался Бакинскому совету на недисциплинированность 700 своих бойцов, которые массово сбегали с позиций, мародерствовали, насиловали как женщин, так и «молодых подростков»[628]. В конце мая 1918 года Всеукраинский большевистский комитет был вынужден отправить в ЦК РКП(б) жалобу на массовое насилие советских войск, констатируя, что даже многие рабочие отвернулись от советской власти из‐за бандитских грабежей, производимых «разложившимися советскими отрядами»[629].

Один из советских активистов в Оренбурге вспоминал: «Некоторые товарищи говорили, что наши отряды состояли в большинстве из отбросов, из темного элемента. …Правильнее будет, если мы скажем, что в отрядах были лица далеко не из честного элемента и даже с уголовным прошлым». И когда в июле 1918 года красные под натиском казаков оставили Оренбург, то из 700 красногвардейцев ушли только 152, а почти 80% остались в городе, не опасаясь белых[630]. Характеризуя свой отряд черемховских рабочих (до 3 тыс. человек), один из его командиров, П. Ф. Попов, признавал: «Правда, была часть уголовников. Я считаю, что мы не найдем ни одного отряда красногвардейцев, в котором не было бы уголовного элемента. [Он] …шел в отряд для приобретения оружия… легкого обогащения, легкой наживы»[631].

Прибежищем уголовных был и отряд Н. А. Каландаришвили. Пресса сообщала, что В. Медвяцкий, участвовавший в формировании черемховских красных отрядов, отправляемых в Иркутск на подавление юнкерского мятежа, в свое время «наделал в Слюдянке много тяжких общественных преступлений, за что и должен был оставить Слюдянку». В 1918 году он и трое его сыновей занимали ряд должностей в 1‐м Иркутском кавдивизионе Каландаришвили. Цирковой борец В. Аранович вступил в иркутскую Красную гвардию в конце 1917 года, участвовал в декабрьских боях, а весной 1918‐го во время драки с офицером в бильярдной убил противника. Чтобы скрыться от возмездия, записался в 1‐й кавдивизион Каландаришвили, позднее сдался белым в Голумети (в 20‐х годах Аранович вернулся к прежней профессии и постепенно дорос до директора читинского цирка). Один из организаторов отряда Каландаришвили, Г. Шармазанов, был 15 апреля 1917 года заключен в Иркутскую тюрьму по обвинению в покушении на убийство, но скоро оказался освобожден и примкнул к Деду. В мае 1918 года он был убит в перестрелке с милицией. Немолодой уже И. В. Ионов, житель станции Байкал, судился за изнасилование, пошел в отряд Каландаришвили из‐за денежного жалованья, осенью 1918 года дезертировал. А. М. Максименко, отбывший каторжные работы за убийство, служил во 2‐м эскадроне[632].

«Одним из любимых занятий эскадронщиков Каландаришвили, кроме реквизиции лошадей (по нынешним реалиям – автомобилей), было вымогательство денежных средств за „контрреволюционную деятельность“. Обычно анархисты, узнав о встрече состоятельных горожан за игрой в карты, наведывались на квартиру и вынуждали игроков откупаться, грозя в противном случае арестовать их за контрреволюционное сборище». В подобных эпизодах участвовали и командир дивизиона А. Караев, и будущий автор опубликованных воспоминаний о Каландаришвили – М. Церетели. «За другой такой же эпизод в августе 1918 года был расстрелян полуэскадронный 2‐го эскадрона, бывший подпоручик А. Сокольников…» В центре города средь бела дня был убит князь Эрестов, пытавшийся сопротивляться похищению своей лошади каландаришвильцами Чеквиладзе и Титовым: «Следует ли говорить, что убийцы не понесли никакого наказания»[633]. Анархисты не только не выдавали своих милиции, но и в ряде случаев сами ее преследовали.

Наиболее характерным проявлением красного террора в период «первой» советской власти стали кровавые события в 75-тысячном Благовещенске, где в марте 1918 года произошел анархический «погром буржуазии», в ходе которого погибло – по максимальной оценке – до 1,5 тыс. служащих, офицеров, коммерсантов[634] и случайных лиц. В советской литературе этот эпизод замалчивался, и даже в новейшей академической «Истории Дальнего Востока России» о погроме нет ни слова[635]. Современный историк со ссылкой на советскую литературу приводит данные о менее чем 300 погибших и 500 раненых с обеих сторон[636]. Не смогли отыскать всех жертв и составители новейшего сборника об этой трагедии, которые на основании архивов, включая метрические книги, и газет зафиксировали гибель почти 500 горожан и до 200 военных; порядка 3 тыс. горожан бежали в Китай. Поименно учтено 373 погибших и 326 раненых, но на деле жертв было гораздо больше: в захоронение на территории судостроительного завода легли 93 безымянных трупа, а главной могилой стала полынья посреди Амура[637].

О благовещенских событиях мельком упоминал в печати коммунист А. А. Ширямов, объясняя жестокости погромщиков исключительно местью: «Мстить! В силу этого принципа была устроена резня в Благовещенске после мятежа эс-эров…»[638] Однако сторонники атамана Гамова оставили в живых всех арестованных руководителей совета, попытавшегося захватить власть в областном центре. Поводом для беспощадного мщения послужил сам факт выступления против большевиков.

Войсковой атаман И. М. Гамов, депутат Госдумы, близкий к эсерам, с октября 1917 по март 1918 года фактически возглавлял Амурскую область. Параллельная власть в лице большевиков и анархистов опиралась на красногвардейцев, которые не пользовались авторитетом среди населения. Исполком Благовещенского совета 29 января 1918 года был вынужден принять постановление о борьбе с теми, кто, именуя себя красногвардейцами, использует это как маску «в грязных разбойничьих деяниях»[639]. Подготавливая взятие власти, Благовещенский совет 17 февраля 1918 года арестовал 22 офицера, обвинявшихся в качестве активных участников антисоветского заговора. Начались бессудные расправы. Пресса отмечала, что в марте 1919 года в городе удалось было арестовать одного из видных красногвардейских комиссаров, «который лично расстрелял несколько благовещенцев во время февральского переворота в 1918 году», но тот смог бежать из-под стражи[640]. Ответом на нелегитимные действия совета стал стремительный антибольшевистский переворот, известный как Гамовский мятеж. Казаки захватили город, арестовав весь состав облисполкома во главе с Ф. Н. Мухиным, а также свыше 500 красногвардейцев. Это было одно из первых крупных выступлений против советской власти в России[641].

Несколько сотен красных отступили из города в Астрахановку, где организовали ревштаб. Из районов на помощь большевикам пришла крестьянская беднота, а из Хабаровска прибыли по железной дороге 700 красногвардейцев. Много приисковых рабочих, железнодорожников, крестьян откликнулось на призывы ревштаба стать добровольцами. Из одной Ивановки пришли 300 крестьян, и наутро из Астрахановки были готовы идти на Благовещенск 2 тыс. человек[642]. Вскоре в Астрахановке собралось порядка 10–12 тыс. вооруженных красных, которыми руководили прибывшие из Хабаровска члены Далькрайисполкома советов М. И. Губельман и П. Минаев.

Напротив, основная масса казачества заняла выжидательную позицию и не поддержала Гамова. Так, жители станицы Константиновской постановили: «Во избежание пролития братской крови в активную борьбу с большевиками не вступать». Советские войска начали наступление 12 марта и, имея большой перевес в силах, уже к девяти часам утра заняли всю восточную часть города. Двое суток спустя он был захвачен. И только 22 марта на территории архиерейской дачи, вблизи Чепуринского завода состоялись похороны белых и красных – в двух братских могилах под общим курганом. Владивостокский историк А. Д. Самойлов еще в 1969 году кратко отмечал в диссертации, что погибших с советской стороны было 265, а с белой – в несколько раз больше[643], т. е. не менее 700–1000 человек. Пресса весной 1919 года сообщала, что при власти красных «…из местного населения расстреляно свыше 1000 человек. Начаты раскопки могил. Большая часть учащейся молодежи после взятия города вступила в ряды нашей армии добровольцами»[644].

Сын известного меньшевика Л. Г. Дейча Яков Лович описал в документальном романе погром города: «Зазейские крестьяне – из разных богатых Тамбовок, Толстовок, Ивановок, Краснояровых, Кутиловых – ехали [в Благовещенск] на телегах, с удобствами. <…> На тротуарах, у заборов, на крыльцах домов – трупы, трупы, трупы. Шел повальный грабеж. Врывались, убивали, отнимали все ценное, а то, что нельзя было взять с собою сразу, грузили потом на подводы»[645].

Дикую ночь первых погромов с 12 на 13 марта А. М. Краснощёков, освобожденный из тюрьмы вечером и увидевший, что «идти по улице опасно – свои же могут убить», согласно его дневнику, «провел в чьей-то безлюдной избе», а утром предпочел покинуть разграбляемый город и тайно пробрался в красный штаб в Астрахановке. В телеграмме, тут же отправленной в Хабаровск, он и другие партийные лидеры сообщали о захвате Благовещенска и попытках (без подробностей) наведения порядка: «Принимаются революционные меры борьбы с эксцессами»[646]. Об «эксцессах» известно из воспоминаний очевидцев: во время погрома на улицах города валялись раздетые донага трупы «буржуев»; была расстреляна целая группа гимназистов. Издатель, коммерсант, журналист и поэт Ф. Ф. Коротаев был застрелен средь бела дня на улице[647]. Один из популярнейших в Благовещенске людей, эсер, поэт и издатель сатирического журнала «Дятел, беспартийный» Ф. И. Чудаков и его жена, зная о страшной гибели ряда знакомых, не вынесли мук ожидания прихода погромщиков и 13 марта, убив сначала шестилетнюю дочь, покончили с собой. Из оставленной записки было видно, что они чувствовали связь разразившейся катастрофы с теми радикальными идеями, которые исповедовали: «Уходим от вас честными и чистыми. На наших руках нет крови… Да здравствует Разум»[648].

Жестокости победителей в захваченном Благовещенске подтверждаются архивными данными. Полпред ГПУ по Сибири И. П. Павлуновский в записке И. С. Уншлихту от 22 ноября 1922 года, в которой предполагал значительное развитие бандитизма на Дальнем Востоке после его советизации, отмечал анархичность местного пролетариата и давал яркую ретроспективную характеристику благовещенским погромщикам, причем, как и А. Ширямов, употреблял термин «резня». При этом чекист не упоминал ни о какой мести, а видел в событиях социальную чистку. Приисковых рабочих, составлявших ядро погромщиков, он характеризовал как тип «таежного рабочего-хищника», указывая: «По составу это прежде всего наследие каторги, уголовный элемент, далее – разного рода бродячий люд, привыкший к тайге, дезертиры, безработные из городов и т. д.» Почти все амурские прииски после революции были захвачены рабочими, которые сами распоряжались добытым золотом, сбывая его в основном китайцам, поскольку те платили дороже. После свержения советской власти многие из этих рабочих ушли в тайгу, партизанили и «дали… ряд опаснейших анархических отрядов»[649].

Как писал Павлуновский, поводом к погрому стала попытка благовещенских эсеров «устроить восстание и захватить город в свои руки», в ответ на что «масса рабочих с приисков хлынула в город, взяла его штурмом и устроила поголовную резню (буржуазии „вообще“). Ходили отрядами из дома в дом и вырезали всех заподозренных в восстании и сочувствующих им. Между прочим, вырезали почти весь состав Благовещенского Городского Управления, особенно крошили спецов и служащих горных контор»[650].

Население обычно ненавидело красных штурмовиков как яркий символ революционного произвола и нередко выступало против него. В декабре 1917 года значительная часть жителей Петрограда мечтала «увидеть на углах [немецких] шуцманов вместо проклятых красногвардейцев»[651], а Анна Ахматова писала, что в те дни «в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал». В марте 1918 года Городская дума Владивостока официально заявила, что бессильна бороться с грабежами и разбоями, «так как то же делают самочинные организации: красная гвардия и лига благоустройства города»; думцы указывали на незаконные аресты биржевого комитета, начальников почты и Доброфлота[652]. Чиновник и лидер кадетов Николаевска-на-Амуре Световидов был убит красногвардейцем, а участники похорон жертвы были за высказывание протеста разогнаны прямо на кладбище[653].

В Минусинске также в марте 1918 года возникли беспорядки на почве антибольшевистской агитации после жестокого убийства (с ограблением) инженера-путейца Н. С. Берсенева восемью бойцами командира красногвардейцев Е. А. Глухих, который впоследствии признал этот факт[654]. Несколько позже уездный совет отмечал, что среди красногвардейцев, баллотировавшихся в его состав, было несколько уголовников[655]. Население Красноярска, как вспоминал один из красногвардейцев, называло их кровопийцами и разбойниками. О боевых и моральных качествах вооруженной опоры коммунистов последние сами высказывались очень откровенно. Так, один из большевиков Канска весной 1918 года публично заявил: Красная гвардия «доказала, что никуда не годится»[656].

Железнодорожные милиционеры в ночь на 16 февраля 1918 года на станции Красноярск с трудом отбили налет почти 20 грабителей, среди которых преобладали красногвардейцы[657]. В марте того же года красноярские большевики отмечали, что из‐за спешки с формированием частей Красной гвардии в нее вошли «многие темные личности», а И. Л. Наханович, выступая 31 мая на Западно-Сибирской партконференции, заявил, что томские большевики допустили проникновение в красногвардейские отряды «темного элемента»[658]. Однако власти старались защищать репутацию своей охраны: той же весной омич П. Рогачёв получил от трибунала три месяца общественных работ за публичное оскорбление красногвардейцев – поскольку назвал их грабителями, и заявил, что в ряды Красной гвардии «не пойдет ни один порядочный человек»[659]. Это мнение было всеобщим. Так, барнаульцы смотрели на красногвардейцев, по их же мемуарам, «с презрением и насмешкой», как на лодырей и бродяг, причем даже рабочие говорили: «Вы – дармоеды и грабители, там ни одного порядочного человека нет»[660].

Мемуарист сообщал: красногвардейцы повсеместно были до того распущенны, что «спали на часах возле складов оружия, и у них из-под носа [офицеры] вывозили пулеметы и ружья». В Томске белые заговорщики даже покупали пулеметы у красных[661]. Читинская Красная гвардия, по мнению председателя Забайкальского облисполкома советов В. Н. Соколова, возглавлялась «почти целиком анархическими элементами с густой примесью бывшей каторжной уголовщины»[662].

Аналогично выглядел и отряд черемховских рабочих Д. М. Третьякова и А. Н. Буйских. После участия в декабрьских боях 1917 года в Иркутске отряд был отправлен на восток устанавливать советскую власть и, прибыв в марте 1918 года в богатые купеческие Троицкосавск и Кяхту, произвел, по словам одного из участников, «очень крепкую реквизицию». В ответ на требование властей навести в отряде порядок черемховцы блокировали местную Красную гвардию в казарме и арестовали членов совета. Отряд анархистов настолько увлекся грабежами, что в апреле Центросибирь вернула черемховцев в Иркутск, заменив отрядом Н. В. Соколова из Верхнеудинска. Но часть третьяковцев осталась в Троицкосавске, продолжая мародерствовать и пьянствовать. Когда почти все красногвардейцы ушли, оставшихся в городе – командира Грайцера и его приближенных – горожане арестовали и отправили в Черемхово[663].

Между тем основная часть третьяковского отряда, захватив в заложники местных купцов, поддерживавших атамана Семёнова, подъехала к Иркутску, где встретила неласковый прием: «…Иркутск имел сведения, что наш отряд занимался мародерством, около семафора нам было предложено сдать оружие. Наше командование выполнило волю отряда[,] и это вполне понятно в то время – простое голосование и никаких гвоздей – не согласились на разоружение. Потом, когда [нам] пригрозили, что стоят орудия, пулеметы, что одно из двух, или держать бой[,] или сдаваться, решили разоружиться. Часть оружия сдали, часть попрятали в вагонах…» Руководители отряда Третьяков и К. М. Кошкин были арестованы, но затем смогли освободиться[664]; отобранное оружие отряду вернули. Позднее руководители черемховского отряда признавали: при приближении красногвардейцев к тому или иному селу крестьяне обычно бежали от них «как от банды»[665].

На станции Могоча в Восточном Забайкалье красногвардейский анархистский отряд председателя местного совета (и бывшего торговца) В. А. Смолина и военкома Л. Н. Мордоховича арестовал членов исполкома Могочинского совета, после чего вояки ограбили кассу и стали останавливать поезда, арестовывая подозрительных пассажиров, отбирая деньги и ценности у всех остальных. В середине мая 1918 года Смолин с награбленным добром уехал в Благовещенск, где его вместе с охраной арестовали и затем передали читинским властям. Под советским судом оказались 26 обвиняемых, которых осудили к заключению[666], но вскоре освободили.

Официозная мемуаристика пыталась приписывать все негативное в событиях середины 1918 года исключительно анархистам, которые «не только висели тяжелым жёрновом на шее фронта, но и были прямой обузой, обессиливавшей его, заражавшей трупным ядом разложения, паникерства, утраты последних остатков воинской дисциплины»[667]. Однако и те красные отряды, где анархисты были менее заметны и где руководили большевики, тоже отличились в беззаконии и грабежах. При этом никто из многочисленных большевистских мемуаристов, описывавших инфильтрацию Красной гвардии криминальным элементом, не ставил вопроса, отчего же его так легко зачисляли в отряды, а потом терпели. Использование всякого союзника согласно плехановскому лозунгу 1905 года «Врозь идти, вместе бить!» само по себе подразумевало ответ. Так, Я. П. Жигалин осторожно указывал, что С. Г. Лазо не одобрял анархистов, но считал их необходимыми для войны[668].

До самого краха большевистской власти глава амурских большевиков Ф. Н. Мухин видел в анархистах союзников и в конце августа 1918 года разрешил Е. Пережогину сформировать дивизион с артиллерией. Однако Дальсовнарком в лице его председателя А. М. Краснощёкова и военного комиссара Д. А. Носок-Турского уже в начале сентября разоружил отряды анархистов по Амурской магистрали и в городе Свободном. Отряд Пережогина 6 сентября был блокирован в Благовещенске и, после отказа разоружиться, разгромлен, причем сам Пережогин 13 сентября погиб в перестрелке с милицией, пытаясь освободить несколько арестованных анархистов[669].

Председатель Военно-революционного штаба Забайкалья Д. С. Шилов описывал отряд Каландаришвили без обиняков (в публикации его воспоминаний этот абзац был вырезан):

Отрядом анархистов в 400 человек на Восточно-Забайкальском фронте командовал Каландаришвили. <…> Он пользовался непререкаемым авторитетом в своем отряде, его боялись. Тем более его вина, что этот отряд был не только самым недисциплинированным на всем фронте, но это был, по существу, не военный отряд, а буйное скопище, шайка вооруженных людей, точной численности которой не знал и сам Каландаришвили, так как одни люди приходили, убегая от дисциплины из других отрядов, другие так[ ]же свободно уходили. …Огромное большинство прочих «анархистов» в отряде решительно никаких «идей» и «убеждений» не имело, и иметь не могло… <…> …Предпочитали действовать не на фронте, где они всегда были самые последние, а в прифронтовой полосе и в тылу, где они занимались открытым и смелым мародерством, не имея соперников…[670]

В день падения советского Иркутска отряды анархистов силой освободили «всех арестованных Советской властью преступников», из которых около 150 добровольцев тут же вошли в отряд Деда. Позже анархисты таким же образом «освободили» тюрьму в Верхнеудинске. По утверждению К. К. Байкалова (Некундэ), Каландаришвили считал уголовных «продуктом условий и жертвой властей», а также «лучшей силой в войне». В поздних письмах соратников Каландаришвили встречаются такие строки: «…перешли реку Ангару, вошли в город [Иркутск], уничтожали богачей, сожгли их дома, магазины, рассчитались с белыми и меньшевиками»[671].

По мнению современных историков, и в Иркутске, и в Забайкалье большевики рассматривали насилие и грабежи со стороны собственных бойцов как отличное средство их мотивации: «Анархисты нас защитят, а потому и приходится смотреть на их безобразия сквозь пальцы»[672]. Между тем выраставшие из Красной гвардии регулярные подразделения РККА тоже отличались жестокостью по отношению к гражданскому населению и были не против грабежей. Летом 1918 года на одном из мобпунктов Казанской губернии «мобилизованные заявили в один голос, что они в Красную армию не пойдут, указывая на присутствие в ней „разбойников и бандитов“»[673].

«Первая» советская власть была обильно поражена уголовщиной и активно применяла криминальные методы к многочисленным оппонентам. Даже региональные руководители могли иметь за душой не только революционные теракты и «эксы», но и тяжкие общеуголовные преступления, вплоть до разбоев и убийств. Подобное кадровое наполнение превращало и без того малопрофессиональную большевистскую власть в презираемую населением компанию пьяниц, мародеров и убийц, применявшую ко всем несогласным самое широкое насилие. Вооруженной опорой большевиков были отряды Красной гвардии, исполнявшие карательные функции и особенно насыщенные уголовщиной. Первые месяцы 1918 года в Казахстане, Сибири и на Дальнем Востоке прошли под знаком многочисленных протестных выступлений против красных, включая десятки восстаний, нередко подавляемых с особой жестокостью; также наблюдалось большое количество инициированных коммунистами внесудебных расправ на почве классовой и национальной розни. Особенно выделяются количеством жертв большевистские погромы в Иркутске, Благовещенске и Семиречье. В связи с этим распространенный в современной литературе тезис об отсутствии заметного красного террора на востоке России весной–летом 1918 года, опирающийся на мнение о слабости коммунистической власти, нельзя признать состоятельным.

Глава 4

КРИЗИСЫ КРАСНОЙ И БЕЛОЙ ВЛАСТЕЙ

В чехарде сменявших друг друга властей региона можно видеть и особенные, и общие черты, способствовавшие их недостаточной устойчивости. Недолгие по продолжительности периоды существования красных и белых правительств характеризуются перманентным кризисом власти, причем царившая повсюду партизанщина выделялась в качестве особенно опасной для государственности черты. Красногвардейские отряды с их слабым командованием и символической дисциплиной были близки к партизанским по всем основным характеристикам: случайный состав, плохая военная подготовка, выборность командиров, невысокая боеспособность и дисциплина, обилие люмпенов и криминала, страсть к мародерству, пьянство, склонность к панике и низкий моральный уровень.

Говоря о сибирских отрядах Красной гвардии, известный томский историк утверждает, что с ее стороны встречались «террор, трусость и предательство»[674]. О маргинально-анархичном составе красногвардейцев Енисейской губернии пишет А. П. Шекшеев[675]. Однако другой исследователь, приводя большой материал о преступлениях красногвардейцев и тем не менее противореча сам себе, заявляет, что «данные примеры были не правилом, а скорее исключением»[676].

Характерно, что видный алтайский партизан и чекист Ф. Я. Глазков во всех проблемах винил спецов-офицеров: «…а главную роль сыграли в подрыве власти офицерство, влившееся в ряды красной гвардии[,] и творили черт знает что от имени Советской власти… Красная гвардия была в стадии организации… к подрыву [власти] фактов можно привести очень много, а посему в Змеиногорском уезде Советская власть просуществовала от 15 марта 1918 года и по 3 июня 1918 года». Весной 1920 года сибирские чекисты отмечали, что в делах по обвинению в «исторической контрреволюции» налицо «подавляющий процент с[е]редняка и даже пролетариата деревни, который в [19]18 г[оду] шел против нас, так как кулацкие советы его угнетали, разоряли»[677].

Опорой власти стали части из военнопленных Центральных держав – из тех, кто был благодарен большевикам за Брестский мир и надежду сменить статус военнопленного на положение революционного кондотьера. Как отмечал В. Д. Вегман, интернационалисты в лице мадьяр, немцев, латышей и китайцев «были самой солидной и положительной опорой Советов», беспрекословно выполняя приказы и образцово исполняя возложенные на них обязанности[678]. Председатель Уральского облсовета А. Г. Белобородов 22 июня 1918 года писал Я. М. Свердлову: «Уфимские „боевые дружины“ в панике бежали от чехословаков, взятые на заводах красногвардейцы тоже не выдерживали… Серьезную боевую силу у нас представляют военнопленные-интернационалисты, мадьяры в особенности, которые на чехословаков наводят ужас. Хорошо также расправляются с контрреволюционерами. Жаль только, что их мало»[679].

Низкая сознательность и боеспособность защитников большевистской власти проявлялись летом 1918 года повсюду. В своих воспоминаниях лидер Самарского горкома РКП(б) М. М. Хатаевич признавал: «В… части рабочих, среди которых было сильно влияние эсеров, меньшевиков и анархо-максималистов, мы встретили элементы паники, пораженческих настроений»[680]. Эхо былого малодушия настигало позднее самых видных чиновников: весной 1937 года первый секретарь Куйбышевского крайкома ВКП(б) В. П. Шубриков был понижен в должности как скрывший от партии свое дезертирство в 1918 году из «Владикавказских красноармейских частей»[681].

О психологической неустойчивости основной части красногвардейцев говорит такой факт: действовавший весной 1918 года у монгольско-китайской границы карательно-грабительский отряд черемховских рабочих испытал такой шок от внезапного самоубийства своего вожака Шевцова, что в отряде сразу распространился слух, будто остальные командиры (К. М. Кошкин и Д. М. Третьяков) сговорились с белыми и задумали измену, из‐за чего Шевцов и застрелился. Командиров арестовали, но, не обнаружив ничего компрометирующего и остыв, так же легко освободили, причем Третьяков был назначен начальником отряда, а Кошкин остался комиссаром[682].

Стремительная всеобщая паника при первом серьезном натиске врага, характерная для толпы, вполне отвечала и модели обыденного партизанского поведения. Неудивительно, что в настоящих сражениях около 20 тыс. сибирских красногвардейцев продемонстрировали низкую, «партизанскую» боеспособность и оказались быстро разгромлены сравнительно небольшими, но сплоченными отрядами белых добровольцев и чехословаков. Даже такой яро анархический оплот, как Черемхово, красногвардейцы оставили без боя, поскольку многие рабочие вспомнили про свои традиционные занятия сельским хозяйством и предпочли просто разбежаться по заимкам[683]. По воспоминаниям Р. Гайды, в августе 1918 года под станцией Мурино было убито 700 красных, в плен попало 2,5 тыс., а чехословацкие легионеры потеряли убитыми четырех, войска А. Н. Пепеляева – 70. Вскоре под Иркутском при взятии станции Посольская белые захватили 59 поездов и тысячи пленных (относительно убитых Гайда писал, что в течение нескольких дней собирались трупы красных, «грузились в поезда и увозились в леса для погребения»), чехословаки же потеряли убитыми 22 человека и ранеными 30, а Пепеляев – убитыми 100 и ранеными 300[684].

Эта досадная разница в потерях (даже при отмеченной Д. Г. Симоновым склонности Гайды завышать военную роль чехословаков и потери красных[685]) в советское время по возможности скрывалась преувеличением численности и организованности противника. Ортодоксы резко раскритиковали новаторскую книгу Г. Х. Эйхе[686], широко использовавшего документы белых армий и Чехословацкого корпуса, за умаление советских достижений на окраине России при сопротивлении белым в 1918–1919 годах. Так, В. С. Познанский обвинил экс-главкома НРА ДВР Эйхе в том, что аналогичные оценки можно было «прочесть в антисоветской литературе, издававшейся в 20‐е годы на Западе»[687]. Но Эйхе доказательно атаковал и мифы о геройстве сибирско-дальневосточных большевиков, на деле растерявшихся и быстро уступивших громадный регион немногочисленным чехословацким частям и белым заговорщикам[688], и большое преувеличение военного значения сибирской партизанщины в конце 1919 года.

Мятеж чехословацких легионеров начался фактически с выступления в городе Мариинске, причем там он носил характер не только стремительной военной победы, но и успешной полицейской операции. Когда небольшой отряд омского большевика Григория Сорокина, очень медленно ехавший из Омска в Забайкалье воевать с Г. М. Семёновым, 24 мая 1918 года занял Мариинск, отрядовцы тут же перепились и, разоружив с пушечной стрельбой местную милицию, принялись увлеченно грабить горожан, отбирая продукты, лошадей и т. д. В ответ чехословаки 25 мая внезапно атаковали и разоружили красных[689]. Вместе с красногвардейским командованием из атакованного чехами Мариинска сбежали и уездные большевистские руководители, оставив победителям пушки и винтовки.

Несколько дней спустя красногвардейцы из городов Кузбасса попробовали отбить Мариинск, но 1 июня после крупного боя оказались наголову разбиты. Как писала пресса, в результате сражения «среди чехов убито 7 человек, из которых трое раненых были приколоты большевиками, в чем мог убедиться всякий желавший видеть истерзанные трупы чехов»[690]. Р. Гайда писал, что под Мариинском нескольких артиллеристов-разведчиков схватили мадьяры, а после отступления красных были найдены их «изуродованные тела с разрубленными черепами без ушей и носов»[691]. Он же зафиксировал террор коммунистов и против белых, отметив, что в июньских боях под Черепановом русские раненые «попали в руки большевиков и были ужасно изуродованы, среди них был и храбрый поручик Сергеев»[692]. Современный исследователь подтверждает: после боя на станции Усть-Тальменская под Черепановом 9 июня 1918 года красногвардейцы захватили девятерых тяжелораненых белых (в том числе штабс-капитана А. И. Лаврентьева, подпоручиков А. Улановского, Сергеева и Новикова) и расправились с ними, поднимая на штыки и разбивая головы[693].

Уже первые серьезные стычки большевиков и белых показали, с какой свирепостью коммунисты добивали раненых и уничтожали пленных, что целиком оправдывали в мемуарах (так же, как и случайные жертвы среди своих, принятых за классового врага). Летом 1918 года такие эпизоды фиксировались на всех фронтах: «Красные преследовали белогвардейцев, по пути добивая раненых, убивая и прикалывая притворившихся мертвыми. <…> Подобная жестокость в добровольческой стадии гражданской войны во время боя не подлежит осуждению… Все дело зависит от экзальтированного состояния масс». Командир роты 4‐го Уральского полка даже случайно зарубил уездного продкомиссара Жилина, так как «красной ленточки не было, а без нее он по своей тучности был похож на буржуя»[694].

Когда каппелевцы 2 июля 1918 года обнаружили тела двоих пленных, «обезображенные до неузнаваемости» красноармейцами Г. Д. Гая, ими «овладела дикая ненависть», и они, в свою очередь, брать пленных перестали (отметим, что с августа 1918 года В. О. Каппель приказывал пленных сохранять и отправлять в тыл). Красные в ответ заявляли, что это-де сами белые изуродовали убитых, чтобы дискредитировать врага. Однако аналогичные зверства в рядах красных войск процветали все время. Так, Каппель получил донесение, что «в селе Кротовке 12 августа 1918 года красноармейцы захватили двух раненых чехов… издевались [над ними] и зверски добили». Мемуарист писал, как тем же летом в Казани большевики расправлялись с чехословаками по одному подозрению: «Привели человека, которого сняли с лошади и разоружили на… улице. Подозревая в нем чеха, без допроса его увели в сад для расстрела»[695].

Однако порой расстрел был наилучшим выходом для пленного. Один из командиров 1‐й Екатеринбургской дружины интернационалистов, Ю. Г. Циркунов, писал, что схваченного при взятии города Каинска в начале июня 1918 года М. О. Азеева-Меркушкина (лидера эсеров Новониколаевска, командированного Временным Сибирским правительством в конце мая в Каинск на должность уездного комиссара) они «расстреляли вместе с частью чехов[,] взятых в плен, на болоте»[696]. Но по информации командующего войсками Томского района Л. Д. Василенко, Азеев-Меркушкин был «изранен штыками и сожжен на медленном огне»; пресса также сообщала, что чиновник с несколькими чехословаками оказался «увезен в окопы на ст[анции] Кожурла, где они были подвергнуты пыткам и в конце концов зажарены на огне»[697]. Красные солдаты впоследствии спокойно вспоминали, как жгли живьем или топили в море захваченных генералов[698].

Настоящая резня шла на Юге России. Генерал Я. А. Слащёв вспоминал: «Придя в свои станицы и в города, белые нашли горы трупов своих родных и единомышленников… мужья находили своих жен зверски убитыми с вырезанными грудями и т. п. Началась месть – трудно было добиться пленного для допроса или захваченного комиссара… Если их не убивали при захвате, то почти всегда кончали по дороге в штаб. Удержать толпу не было никакой возможности, и белые наделали зверств не меньше, чем красные»[699]. Группа войск И. Ф. Федько, именуемая 1‐м Черноморским революционным полком, 1 мая 1918 года завершила высадку в Ейске и приняла участие в карательных экспедициях против восставших казаков. Так, в станице Должанской матросы учинили массовые расстрелы, а священника Краснова и станичного атамана заживо сожгли в топке парохода. О диком терроре в станице Копанской свидетельствовали сами большевики: «Убитые люди убраны в огромные ямы, куда свалено 22 подводы человеческих трупов… Начальник Приморско-Ахтарского отряда расстреливал пленных из пулемета группами, а именно по 20 и более…»[700]

В конце июня 1918 года, во время продвижения колонн полковника Г. А. Вержбицкого из Ишима, на станции Карасульская «белые наткнулись на три тела зверски умученных большевиками белых бойцов». Один из дипломатов 18 января 1919 года сообщал британскому министру иностранных дел А. Д. Бальфуру: «Во время боев в Уссурийском районе в июле 1918 года д[окто]р Т. нашел на поле сражения ужасно изуродованные трупы чешских солдат. У них были отрезаны половые органы, вскрыты черепа, изрублены лица, вырваны глаза и вырезаны языки…»[701] Организатор Красной гвардии на Урале анархист П. И. Жебенёв, летом 1918 года воевавший с чехословаками и дутовцами, вспоминал о ряде подобных случаев: «…несколько наших красноармейцев у раненых белых вынимали мозги, вырезали половые органы»[702].

На станции Худоеланская под Нижнеудинском 21 июня 1918 года красногвардейцы, как писал один из них впоследствии, атаковали и «взяли в кольцо три неприятельских [чехословацких] эшелона… и с помощью броневика разоружили, беспощадно расправляясь со зверями по-зверски»[703]. Согласно ранним мемуарам А. Н. Буйских, он видел на станции Худоеланская опрокинувшийся паровоз, на котором ехали 12 разведчиков-красногвардейцев, плененные после крушения и замученные казаками[704]. Начальник пулеметной команды барнаульского красного отряда уточнял, что неприятельских эшелонов было два и большинство окруженных ушло пешим порядком в Нижнеудинск, после чего утром последовала «расправа с небольшою кучкою чехо-белых»[705] (речь шла о садистской расправе с ранеными).

Гайда приводил в качестве примера мадьярских зверств именно этот эпизод на станции Худоеланская: «Я припоминаю то озлобление, которое охватило солдат, когда под Нижнеудинском были найдены изуродованные трупы 14-ти наших раненых братьев и штатского русского доктора, ранее ухаживавшего за ними. У них были выколоты глаза, и у двоих из них были вырезаны половые органы. Доктору Белянину сначала перебили руки… потом разрубили щеки и отрезали уши»[706]. По уточненным данным, из 140 легионеров было убито 12, а врач Н. П. Белянин, согласно мемуарам одного из мадьяр, участвовавших в его убийстве, был зарыт в могилу живьем[707].

После взятия белыми станции Посольская, расположенной на юго-восточном берегу Байкала, 18 августа в лесу было найдено тело замученного подполковника Б. Ф. Ушакова (он отличился 29 мая, захватив Канск за 40 минут), который являлся начальником штаба российских войск А. Н. Пепеляева в составе Чехословацкого легиона и случайно попал в плен. Гайда писал: «Труп Ушакова был изуродован… один из чешских солдат был под мышки подвешен на дерево, облит керосином, зажжен и таким образом мадьярами замучен… Вполне понятно, что озлобленность наших войск против большевиков и особенно против интернационалистов еще больше усилилась, и поэтому многие из мадьяр, захваченных в плен в этом бою, поплатились своей жизнью»[708]. Поручик И. К. Волегов, служивший в одном из оренбургских казачьих полков, вспоминал, что «…если попадал в плен офицер, то у живого офицера вырезали на плечах погоны, а если на погонах были звездочки, то сколько было звездочек, столько же гвоздей вбивали в их плечи». Казакам, кроме того, на ногах вырезали «лампасы»[709].

«Дознание, снятое [прапорщиком Усмановым] на основании приказания командира стерлитамакского корпуса 25 февраля 1919 года, по поводу зверств большевиков, учиненных над солдатами 6‐го Б[атальона]…» показало (вряд ли редкую) картину рубки пленных национального полка. Во время боя с красными 11 февраля 1919 года в деревне Старо-Кобясовой 1-я и 2-я роты оказались окружены и сдались – около 170 человек. Когда этап подошел к деревне Калгасу, «…все пленные были выстроены и началась зверская резня, которую старший унтер-офицер Кужахметов отказывается передать – боясь кошмара. У него ранена голова в трех местах, правое ухо рассечено, проколот левый бок ниже легких, пальцы правой руки разрублены на отдельные висячие клочки до основания кисти, два пальца отрублены, а левая рука также раздроблена и отрублены пальцы». Показания унтера подтвердили девять уцелевших татар и башкир, большей частью с отрубленными руками[710]. Подобные жестокости, типичные для обращения красногвардейцев с пленными, чрезвычайно повлияли на обилие и распространенность повсюду актов мести со стороны и белых, и чехословаков.

Добавим, что описанные уцелевшими бойцами картины отступления красных отрядов, полностью разбитых на Байкале под Слюдянкой, демонстрировали жестокость и по отношению к своим. Обессилевшие при походе через тайгу, питавшиеся ягодами, бойцы неделю спустя делали в день едва шесть-семь верст: «Многие отстают, прося их пристрелить, или взять с собой, сначала брали их с собой, а потом просто пристреливали, раз отстал, все равно и так и так погибать»[711]. При отступлении отряда Каландаришвили «один командир взвода пристрелил жену (у ней начались родовые схватки) и застрелил себя»[712]. (Известный енисейский партизан М. Т. Савицкий в мае 1919 года под селом Вершино-Рыбинским, раненный четырьмя пулями в шею и лицо, просил добить: «Его свой же партизан штыком в живот ткнул. Он вскочил и бежал за партизанами, крыл матом…»[713])

Итоги красного правления за первые пять месяцев 1918 года показали, что сибирские коммунисты вступили в конфликт с большинством жителей региона[714]. Летом 1918 года население не поддержало большевиков, а его активная часть оказала серьезное сопротивление узурпаторам, разогнавшим Учредительное собрание, подписавшим позорный Брестский мир и установившим «диктатуру пролетариата», сразу представшую в виде бестолковой и мародерской анархии. Итогом оказалось создание организованного антикоммунистического подполья. В свержении большевиков видную роль сыграла сибирская кооперация, израсходовавшая на поддержку подполья и легионеров Чехословацкого корпуса около 20 млн рублей[715].

Главной причиной, толкавшей часть сибиряков на вооруженную борьбу с советской властью, стал произвол, допущенный коммунистами по отношению к значительной части населения. Прежде всего, это репрессии против зажиточных сословий, офицеров, кооперации, православной церкви, депутатов Учредительного собрания, а также многих рядовых граждан, запреты на деятельность популярных в Сибири политических партий (меньшевиков, эсеров, кадетов) и их прессы, ограничения в торговле, произвольные реквизиции и конфискации, крайне низкое качество управления.

Уже к маю 1918 года Томская тюрьма была заполнена рабочими, солдатами, крестьянами, «низшими служащими Боготольского ж. д. района», эсерами[716]. Когда в начале июля 1918 года белые захватили небольшой город Ялуторовск Тобольской губернии, из тюрьмы были освобождены «до 170 местных крестьян, посаженных советскими властями за саботаж и прочие преступления против революции»[717]. Помнили жестокости красных и соседи-уральцы: чекисты Особого отдела наступавшей на Урале 3‐й армии отмечали в августе 1919 года, что часть населения Шадринского уезда проявляет «недоверчивость из‐за массовых репрессий и несправедливостей местной власти в 1918 году в некоторых волостях»[718].

Есть сведения о расстрелах большевиками и левыми эсерами офицеров в Красноярске. Именно в связи с причастностью к этим расправам активной создательницы боевых отрядов в Енисейской губернии, члена ЦИК Советов Сибири, комиссара печати и одного из проводников насильственных хлебозаготовок – А. П. Лебедевой[719] («особенно настаивала в свое время на расстреле офицеров»[720]) казаки сотника И. Д. Фереферова 27 июля 1918 года выхватили ее из толпы советских работников, конвоируемых в Красноярскую тюрьму, и затем беспощадно замучили, зарубив на берегу реки Качи. С ней погибли командующий вооруженными силами Енисейской губернии Т. П. Марковский и «гроза красноярской буржуазии» – начальник милиции С. Б. Печерский[721].

Протест же против избыточного насилия проявлялся подчас даже среди самих красных силовиков: так, председатель Енисейского губревтрибунала И. Королёв уже в феврале 1918 года застрелился, не желая участвовать в большевистских репрессиях[722]. Но они только усиливались. Енисейский губисполком 4 марта приказал уездным совдепам: «Принимайте строгие меры наблюдения за контрреволюционерами. Всякие попытки сопротивляться Советской власти беспощадно подавляйте»[723].

Сибирь была с 5 апреля того же года объявлена на военном положении. Один из лидеров омских большевиков в это время откровенно признавал, что советская власть держится только на штыках[724]. В апреле, в ответ на высадку японского десанта во Владивостоке, деятели Центросибири решительно восклицали: «Рабоче-крестьянская власть завоевана потоками крови рабочих и крестьян[,] и они не отдадут ее, каковых бы новых потоков крови это ни стоило». В июле они провозглашали то же самое: «Рабочий класс не остановится ни перед какой кровавой и разрушительной борьбой за свою власть…»[725]

В ответ на силовую политику коммунистов по всей Сибири возникли тайные и явные вооруженные организации в более чем в 40 сибирских населенных пунктах. Основой этой почти 6-тысячной тайной армии были офицеры. С момента большевистского переворота до восстания Чехословацкого корпуса только в Томской губернии возникло 17 подпольных организаций и за февраль–май 1918 года произошло 36 вооруженных антибольшевистских выступлений. Среди последних были и крупные: продолжительное восстание в Нарыме в марте–апреле; выступление 1,5 тыс. рабочих и членов их семей на Судженских копях Кузбасса 26–27 марта; стихийный бунт почти тысячной толпы в Барабинске 18 мая, сопровождавшийся самосудом над начальником милиции Горбачёвым (подавленный омскими красногвардейцами) и др.[726]

Во время мятежа 18 апреля в Бийске погиб председатель городского революционного суда большевик К. И. Фомченко, были избиты члены горсовета. При попытке большевиков конфисковать продукты в томском Иоанно-Предтеченском женском монастыре 24 мая агрессивно настроенная толпа при явном участии белых подпольщиков смертельно ранила главу местной чрезвычайной комиссии Д. И. Кривоносенко, пытавшегося отстреливаться[727].

Вооруженный протест наблюдался и в Восточной Сибири. В селе Троицк Голуметской волости Черемховского уезда Иркутской губернии бывшие политссыльные И. Зотин и И. Мызгин создали «Союз батрацкой молодежи», составленный из освобожденных уголовников и солдат-дезертиров. Организовав боевую дружину, они приступили к захвату чужой собственности. В ответ граждане создали отряд самообороны, который в феврале 1918 года выдержал настоящий бой с красногвардейцами. Те устояли только при поддержке красных отрядов из Тырети[728]. Но 14 марта окрестные крестьяне соседних волостей тысячной толпой разгромили совет, самосудом уничтожив до 20 человек во главе с председателем исполкома Крыловым. Сами большевики признавали, что троицкая власть организовалась из воров-рецидивистов, объявивших себя анархистами и мстивших «крестьянам за жестокую расправу последних с ними за недавние кражи»[729].

Красногвардейцы в столице Урянхая Белоцарске 10 или 11 марта 1918 года были легко разогнаны казачьей сотней. Не дав ни выстрела в ответ, они «бросились разбегаться кто куда может», были переловлены, обезоружены и отпущены. Однако казаки вскоре ушли, что дало возможность большевикам восстановить власть и отобрать имущество около десятка самых зажиточных купцов (Вавилиных, Шепелиных, Сафьяновых), конфисковав до 7 тыс. лошадей, 12 тыс. голов крупного рогатого скота, 4 тыс. овец и 310 маралов – примерно на 1 млн рублей. В ответ в мае в двух селах (Туран и Уюк) вспыхнуло Туранское восстание, в ходе которого красногвардейский отряд был сначала разбит, но затем, собрав весь личный состав (300 человек) под командованием Цивинского и С. К. Кочетова, нанес восставшим поражение и арестовал 30 зачинщиков, отправив их в Минусинск[730]. Оставшиеся на свободе вскоре, с помощью усинских дружинников и староверов Мало-Енисейска, свергли красных и арестовали 90 человек; председатель Урянхайского крайсовета С. К. Беспалов был убит. Арестованных крепко избили и отправили в ту же Минусинскую тюрьму, поменявшую хозяев; в последующий месяц в селах выловили еще сотню сочувствовавших советам[731].

Следует отметить, что в мае–июне 1918 года в Томске и Барнауле произошли вооруженные выступления офицерских организаций, чья подготовка не была должным образом законспирирована, и подавленные с заметными потерями для заговорщиков. В Омске к началу года, согласно мемуаристу-большевику, только зарегистрированных офицеров насчитывалось 7 тыс.[732], а военная организация образовалась уже 9 января и действовала по конспиративной системе троек и пятерок. Один из белых подпольщиков откровенно поведал о ситуации в городе: «Деньги добывались торгово-промышленными кругами, а оружие и пулеметы экспроприировались у большевиков». Члены организации смогли проникнуть во все советские учреждения Омска, в их руках был телеграф, который даже не пропускал либо искажал иные распоряжения и сообщения властей. Накануне бегства большевиков совдеп узнал об этой организации, и латыши-красногвардейцы приступили к арестам и расправам. Но благодаря наличию собственной контрразведки почти все заговорщики успели скрыться[733].

Как известно, события ночи с 25 на 26 мая 1918 года, связанные с восстанием 31-тысячного корпуса чехословацких легионеров (численность которых распределялась так: в Поволжье 10 180 человек, на Урале и в Сибири – 7350, на Дальнем Востоке – 13 500; боевой состав в целом – не более 20 тыс. человек. А на линии Чулым–Новониколаевск–Тайга под командованием капитана Р. Гайды на Красноярском, Омском и Барнаульском направлениях лишь 910 штыков[734]), резко изменили ситуацию и не позволили большевикам разгромить белое подполье. Напротив, в течение всего нескольких недель Западная Сибирь освободилась от коммунистической власти.

В течение лета она пала и в Восточной Сибири. В ночь на 14 июня 1918 года в Иркутске около 400 восставших офицеров А. В. Эллерц-Усова захватили губернскую тюрьму, убив коменданта-латыша А. К. Аугула и двух охранников. На свободу вышло 157 узников, в том числе 50 политических. Выступление встретило отпор, и к утру восставшие рассеялись в пригородных лесах. Чекисты И. С. Постоловского, позднее пойманного и повешенного, начали аресты (схватив до 150 человек), пытки и скороспелые расстрелы, не щадя и гимназистов. Попытку избиения одного из арестованных предпринял даже председатель Иркутского военревкома Я. Д. Янсон. Как вспоминал П. П. Постышев, «ревком повел беспощадную борьбу с повстанцами, начали действовать пролетарские военно-полевые суды, военно-революционный трибунал…»[735].

Первый иркутский террор оказался скоротечен: казнив 42 человека, причем только 12 – по приговору военно-полевого суда, а остальных – без суда и следствия (трупы нашли обожженными и изрубленными)[736], красные 11 июля бежали из Иркутска, став отныне мишенью мстителей. П. Д. Яковлев, появившийся в Иркутске на следующий день после входа в него чехословаков, утверждал на следствии, что «никаких расстрелов в это время не было… и только обывательщина расправлялась с красногвардейскими и советскими работниками»[737].

Тут следует отметить, что стихийные попытки погромов, предпринимавшиеся в данный период, белые власти пресекали. Когда 24 июня 1918 года отряды повстанцев, намереваясь изгнать коммунистов из Минусинска, подошли к городу, за ними «следовали тысячи пустых подвод и толпы мужиков и женщин, жаждавших его разграбления». Но офицеры и казаки тут же разоружили окрестных крестьян, рассчитывавших поживиться городским добром, чем сильно их разочаровали[738].

В Чите советские власти в начале 1918 года организовали грабительскую группу в составе командира 1‐й Забайкальской казачьей дивизии вахмистра М. В. Янькова (анархиста, до революции судимого за мошенничество и подлоги), председателя горсовета Е. П. Попова, начальника красногвардейского штаба М. Я. Перцева и председателя контрибуционной комиссии. Они вместе со своими приближенными занимались взяточничеством, вымогательством и грабежом, а отобранные у населения ценности транжирили в кутежах. Когда их действия выплыли наружу и началось следствие, читинские лидеры в апреле 1918 года скрылись (впоследствии Перцев и Попов стали вождями партизанских отрядов в Западной Сибири[739]), а уже в мае читинская Красная гвардия со своим штабом была распущена[740]. (Тогда же, 22 мая, предводитель Красной гвардии в Верхнеудинске В. А. Жердёв был забит до смерти прямо на городском митинге, где призывал бороться с атаманом Семёновым[741].)

Подпольную работу в Чите вели эмиссары атамана Семёнова Л. Власьевский, Г. Крахмалёв и Февралёв, но чекисты внедрили в их ряды своего агента, бывшего офицера Н. Фёдорова. В ночь на 12 апреля 1918 года красные произвели аресты подпольщиков, захватив оружие и списки членов Союза возрождения Родины. Однако деятельность антибольшевистского подполья не прекратилась. Попытка выступления была предпринята частью читинцев 19 июня, когда «офицеры, попы, чиновники» решились выйти на улицу, обстреливая и обезоруживая часовых: «Эта жалкая попытка была смята беспощадно. Первый сводный отряд под командой тов. Кельманова разгромил черносотенные толпы. Пойманным было воздано по заслугам»[742].

Тогда же читинские власти обстреляли и разогнали крестный ход, подошедший к тюрьме, куда были заключены местные преподаватели Закона Божьего: одна женщина погибла, несколько человек получили ранения. Большевики провели аресты демонстрантов и впоследствии 16 человек осудили к заключению[743]. Между тем Союз возрождения Родины действовал: уцелевших его членов возглавил полковник Ивановский. Но чекистам снова удалось внедрить в их среду своих агентов – Г. Мордвинова и В. Калинина. Поэтому накануне падения Читы, когда белые готовили выступление, чекисты арестовали активистов с Ивановским во главе. Тем не менее белые смогли поднять на восстание казаков Титовской, Знаменской и Нерчинской станиц. А 26 августа 1918 года красные были вынуждены бежать из Читы[744].

Очень короткий период советской власти в Якутии тем не менее также успел безнадежно скомпрометировать большевиков. При взятии Якутска в июне 1918 года отрядом А. С. Рыдзинского красногвардейцы убивали многочисленных пленных якутов в церкви, казначействе, школе, на почте (истребив в бою и после до 70 человек), а захваченное оружие в изобилии досталось уголовным элементам[745]. Один из виднейших тамошних партийцев, И. Н. Барахов, вспоминал: «В Якутске в то время существовала партизанщина, без твердой направляющей руки, без надежных и популярных руководителей. Стоявшие во главе движения руководители еще больше разлагали массы»[746]. Председателем Якутского облисполкома совета рабочих и казачьих депутатов в августе 1918 года являлся левый эсер Л. Н. Аммосов, который, по утверждению прессы, «занимался поставкой самогонки». Сами красные признавали, что вербовали в свои ряды без всякого разбора любой криминал: «Набралось немало уголовных каторжан… в результате уголовщина нас захлестнула»[747].

Советская власть в итоге продержалась в Якутии чуть больше месяца. Навербованная из уголовников Красная гвардия под натиском добровольческого отряда поручика М. И. Гордеева разбежалась и была вскоре выловлена, причем «знаменитый убийца Дибень с сподвижником был убит на свинцовом заводе в устье Алдана»[748]. Священник Сивцов в телеграмме правительству сообщал о гибели значительного числа сторонников властей, «преимущественно Якут»[749]. Некоторое время спустя тунгусы и чукчи Колымского и Верхоянского уездов пожертвовали 12 тыс. рублей семьям погибших от рук большевиков в Якутской области[750].

На Уссурийском фронте, где действовало почти полтора десятка тысяч красных, они активно довольствовались за счет местных жителей, что привело к ряду восстаний. Вооруженные антибольшевистские выступления в августе 1918 года произошли и в Амурской области (казачьих станицах Иннокентьевская, Михайло-Семёновская, Черняево и Поярково, Полетинской волости), и в Приморье (в Бикине, Имане). В ответ войска террористическими мерами приводили крестьянское население к покорности. Командовавший Уссурийским фронтом бывший офицер В. В. Сакович «…решил дать урок не только для сегодняшнего, но и для завтрашнего дня. Мятежи были подавлены им с плебейской решительностью и с той суровостью, которой требовала грозная обстановка»[751].

Многие уголовные достижения персонажей, выдвинувшихся в период первой советской власти, были на слуху у общественности: «…Достаточно вспомнить читинских комиссаров: есаула Ян[ь]кова, Перцева, Попова и др., обворовавших читинский совдеп, комиссаров Винокурова[752], [В. А.] Смолина, Пережогина, Мордоховича – из уголовных преступников; барона [А. А.] Таубе, начальника большевистского штаба в Иркутске из русской аристократии[753], увезшего несколько сот тысяч из Иркутского совдепа, офицера Дмитревского, обворовавшего в Якутске своего зятя; знаменитого курганского Церетели, судившегося за грабежи неоднократно; омского [члена исполкома З. И.] Лобкова – Зямку, мальчика с темным прошлым, но вертевшего головы всему Омску в течение многих месяцев, и уголовного [председателя омского ревтрибунала, бывшего боевика Камо в Баку А. А.] Звездова[754]! Всех впрочем не перечислить»[755].

К этому перечню всевозможного крупного жулья можно добавить военкома Семипалатинска К. Шугаева, который, угрожая расстрелом, забрал у местного фабриканта С. Плещеева 200 тыс. рублей и арестовал его сына в качестве заложника. Плещеев переписал номера изъятых у него кредиток и направил жалобу в следственную комиссию совдепа, где имелись противники военкома. При расследовании выяснилось, что руководители совдепа поделили эти 200 тыс. между собой; следственная комиссия смогла изъять 40 тыс. рублей у комиссара труда и промышленности – студента Лягина. На глазах у горожан Шугаев гонялся за членом следкомиссии Милютиным, но компрометирующих материалов отобрать не смог. После суда, на котором, по мнению местной прессы, «одна часть мошенников судила другую такую же часть», Шугаеву предложили уехать из Семипалатинска[756]. Деповские рабочие Омска в марте 1918 года провели самовольный обыск на квартире областного комиссара продовольствия, большевика Митяева, обнаружив немалое количество мануфактуры и готового платья; материалы комиссии были переданы в ревтрибунал[757].

Процесс национализации, а фактически – экспроприации частного имущества в промышленной сфере властями Степного края (нынешний Северо-Восточный Казахстан) и Туркестана имел вид «карательной акции, носившей репрессивный характер»[758]. Население Степного края порой само расправлялось с большевиками. В поселке Ермак (50 верст от Павлодара) 9 мая 1918 года группой пьяных рабочих был убит попытавшийся арестовать агитатора-«антисоветчика» С. И. Царёв – чрезвычайный комиссар Экибастузских копей и член Павлодарского совдепа. В ответ отряд красногвардейцев арестовал 60 человек по обвинению в заговоре, но те оказались освобождены после бегства большевиков от чехословаков. Другой видный комиссар, Токаш Бокин, активный участник антироссийского восстания 1916 года, после захвата красногвардейцами 3 марта 1918 года города Верного стал секретарем областного Семиреченского военно-революционного комитета. Бокин столь рьяно взялся за реквизиции байского добра, что в июне сами советские власти арестовали его за грабежи и присвоение ценностей. В сентябре алашординцы выкрали Бокина из тюрьмы и зарубили за городом[759]. (Отметим, что в южных губерниях России, подконтрольных армии и правительству генерала А. И. Деникина, происходили сходные процессы криминализации местной власти[760].)

Бегство большевиков сопровождалось еще бóльшими грабежами и мародерством. Сводка из Екатеринбурга от 8 июля 1918 года сообщала: «В прифронтовой полосе… Население живет в страшной темноте, питается ложными слухами и страшно запугано грабительскими наклонностями некоторых красноармейских частей»[761]. Красногвардейскими отрядами беспощадно громились волости Златоустовского уезда, восставшие против грабежей. Одним Мурзаларским отрядом в Аркауле и Мунаевой было расстреляно по 200 человек, в деревне Ильтаевой – 20, Мечетлиной – 36, а всего до 500 человек[762].

В Сибири ни один из городов красные не обороняли по-настоящему, обычно покидая их при первых неудачах на фронте. Из оставляемых городов, где часто бросали оружие, в спешке вывозились ценности, включая средства местного населения. П. К. Голиков доносил в Центросибирь, что отступление от станции Тыреть (более 200 верст от Иркутска) носило характер панического бегства, при этом красные «основательно грабили деревни бурятских крестьян». Бежавшие из Тюмени большевики оставили 20 паровозов, но успели подвергнуть город «массовому ограблению»[763]. Бессудные расправы обыденно сопровождали путь отступавших красных отрядов. Так, летом 1918 года священника большого села Голышмановского Ишимского уезда Тобольской губернии Ф. Богоявленского красные солдаты «…принуждали петь непристойные песни, играть на гармошке и плясать. Наконец приказали самому себе рыть могилу. Убив священника, свалили его в яму вниз головой и запретили хоронить»[764].

Дисциплина в красных войсках почти отсутствовала: бойцы пьянствовали, приводили в вагоны женщин, не подчинялись приказам, мародерствовали, а выборные командиры то и дело заявляли, что ответственны лишь перед волей своих бойцов[765]. За три дня до спешной эвакуации Иркутска группа красногвардейцев и венгров на трех грузовиках похитила с таможенного склада 200 пудов опиума на более чем 2 млн рублей, одна доля которого была реализована среди китайцев, а другая увезена на восток[766].

Перед бегством из Читы анархисты и часть красногвардейцев потребовали от властей выдачи по 5 тыс. рублей золотом на человека. Получив отказ, они, возглавляемые профессиональным уголовником и недавним пациентом психиатров Ефремом Пережогиным, с боем взяли Госбанк и забрали оттуда 240 пудов золота и 360 пудов серебра на 8,6 млн рублей[767], устроив затем массовый кутеж, «к коему подключились и местные товарищи», чем окончательно дискредитировали власть[768]. Однако поживился драгоценностями не только Пережогин. На Урульгинской конференции советских работников, завершившей историю «первой» советской власти, отметили факт «разграбления воинскими частями и группой анархиста Пережогина Государственного банка и Горного управления» и постановили телеграфировать по всей линии железной дороги об аресте десяти виновников. Среди них, помимо анархистов Пережогина и Караева, значились видные фигуры красного сопротивления: главковерх войск Центросибири П. К. Голиков (смог сбежать в Западную Сибирь), его начштаба левый эсер (или анархист) Х. Е. Гетоев, председатель Сибвоенкомата Центросибири меньшевик П. Н. Половников, военспец Сибвоенкомата Балк, командир Иркутского партизанского конного отряда В. Брюков и некоторые другие[769]. Эти деятели пытались пробиться в Монголию с частью захваченных ценностей, но за селом Танга (ныне Улётовский район Забайкальского края) их отряд был разбит казаками, а найденное золото – конфисковано. Однако часть слитков большевики успели припрятать в селах по пути (в 1968 году в селе Танга было найдено пять слитков)[770].

Чекисты же бежали из Читы столь стремительно, что даже бросили сейф с личными делами сотрудников[771]. Вообще укрепление позиций и дисциплины на фоне наступления белых не было приоритетом. Советская пресса резко писала о наводнившей Читу стае «саранчи [в виде] гастролеров из Иркутска» с мандатами Сибвоенкомата, устроивших разгул в занятых ими гостиницах: «Шампанское рекой льется». Один из мелких красных начальников возмущенно описывал сцены на улицах Читы, где вояки-анархисты швырялись деньгами. Так, обращаясь к услугам чистильщиков сапог, они заставляли их использовать вместо щеток дорогие букеты цветов, а к услугам извозчиков – везти себя в дома терпимости, притом расплачивались кусочками золота, отрубленными от банковских слитков зубилом здесь же, на трамвайных рельсах[772].

Аналогичное разложение применительно к Благовещенску, куда анархисты привезли награбленное в Чите золото, подтверждал и А. Н. Буйских: «…Благовещенск был наводнен золотом», около тонны которого оказалось продано на китайскую сторону; нельзя было найти извозчика для деловой поездки – все были заняты гуляками; за чистку сапог небрежно бросали сторублевую кредитку. Пир во время чумы, происходивший в Благовещенске, являлся типичным поведением остатков красных, которые были словно одурманены в предчувствии конца и поголовно пьянствовали: «Началось невообразимое швыряние деньгами. <…> Станки круглые сутки печатали кредитки и не успевали покрывать спрос. В комиссариат финансов приходили вооруженные красногвардейцы и требовали деньги». Буйских обиженно отмечал: «В эти последние дни у массы явились бóльшие требования, чем в нормальное время. …Можно было слышать смело говорящих недовольных властью людей, которые раньше были дисциплинированы, как партийные, и всегда язык держали за зубами»[773].

Командование канонерок и судовой комитет Амурской речной флотилии отказались послать людей на Уссурийский фронт, а перед бегством красных запретили вывоз из Хабаровска оружия и ценностей. В результате пять канонерок белые использовали для перехвата пароходов, на которых спасались большевистские комиссары, бежавшие из Хабаровска. Флотилия же заместителя командующего Уссурийским фронтом Г. М. Шевченко вышла из Благовещенска 18 сентября, но около Суражевского железнодорожного моста через Зею, захваченного японцами, была внезапно обстреляна артиллерией. Несколько пароходов и барж с комиссарами и сотнями красноармейцев были сожжены и затоплены, причем в ходе панической эвакуации под огнем погибло много советских работников[774]. Амурская пресса сообщала, что при очистке баржи «Крахаль» до поздней осени обнаруживались трупы, которые японцы выдавали желающим для погребения. Разыскивать тела комиссаров нашлось немало добровольцев, ибо при них находились «громадные деньги» или хотя бы добротная верхняя одежда[775].

Помимо неизменных грабежей и отдельных убийств отмечены факты уничтожения большевиками при своем бегстве как взятых в заложники «буржуев», так и просто граждан из числа потенциально нелояльных. Особенно часто такие чистки практиковались на Урале. Р. Гайда вспоминал, возможно завышая количество убитых: «Перед уходом из города Кунгура большевики… расстреляли в продолжении нескольких часов около 400 человек. Когда мы вступили в Кунгур, то отовсюду был слышен плач. Тамошнего купца Агеева с женой мучили, а потом убили на глазах их единственной дочери[776]. <…> При вступлении в городок Осу мы застали там такое же зрелище, как и в Кунгуре. Все мужское население было выбито, так что в городской управе и всех учреждениях работали женщины»[777]. Чехословацкий легионер Й. Клемпа записал в дневнике о первых впечатлениях от кунгурского террора: «20 декабря. В 5 часов утра мы прибыли в город Кунгур. <…> Страшно было слышать, как с ними (горожанами. – А. Т.) обходились большевики. Более 200 трупов было зарыто в снег за городом в лесах. <…> Некоторые были так обезображены, что было страшно на них смотреть»[778].

При оставлении Ирбита председатель ЧК Ершов расстрелял 26 июля 1918 года 22 заложника из местной буржуазии – известнейших преподавателей гимназии и учительской семинарии, купцов-благотворителей (и заодно некоего М. В. Егорова «из большевиков»); погибшие были предварительно ограблены на десятки тысяч рублей. Надзирательница тюрьмы рассказывала о пари, которое пьяный Ершов заключил с комиссаром Шошиным на предмет расстрела всех заложников до одного – и которое выиграл. Расстреливаемых прикалывали штыками, палачами выступали мадьяры[779]. Перед уходом из Туринска красные расстреляли шестерых горожан[780]. В Баранче под Нижним Тагилом красные в октябре 1918 года из мести (белые заняли городок на день, потом отступили) расстреляли несколько техников и 18-летнюю девушку, ругавшую большевиков. Накануне вступления белых в Пермь большевики в ночь на 24 декабря спустили в прорубь управляющего епархией епископа Феофана вместе с семью протоиереями[781]. В Уфе, по данным Особого отдела Департамента милиции, большевики за несколько месяцев казнили свыше тысячи горожан, из них бóльшую часть – накануне своего отступления[782].

В Барнауле отступавшие в том же месяце красные, арестовав 150 человек, напоследок намеревались забросать арестное помещение бомбами, однако порыв рядовых бойцов пресек командир красногвардейцев Л. В. Решетников. С собой они увезли 40 заложников, но расстреляли одного, а остальных отпустили[783]. Тогда же воевавшие в Восточной Сибири красногвардейцы, отходя к Нижнеудинску, в селе Шеберта и на станции расстреляли шестерых местных, включая священника В. Петелина, бывшего крестьянского начальника, «кулака» и урядника[784]. Зато в Благовещенске, куда 18 сентября вступили японцы и белые, паника среди убегавших большевиков оказалась столь велика, что они забыли про арестантов, и администрация тюрьмы выпустила их всех.

Красногвардейцы летом 1918 года «зачищали» не только военнопленных или заложников, но и местную буржуазию. Этим отметился, например, отступавший через Алтай отряд П. Ф. Сухова. Соратник Нестора Каландаришвили Киршин, вспоминая об отступлении к Троицкосавску, прибавил, что противник щадил красных, а те его нет: «Мы же белых расстреливали», и указал в другом месте на факт казни офицеров в одной из захваченных станиц[785].

Сопротивление антибольшевистскому перевороту в сибирской и дальневосточной глубинке было слабым. Когда Канский уезд узнал о падении Советов, в известное своими революционными настроениями волостное село Перовское с «криками и выстрелами» приехали на подводах (и с флягами самогона) 2 тыс. бывших фронтовиков. Но скоро они перепились, придя к выводу о том, что пусть с чехами воюет Красная гвардия: «А какая власть будет, не все ли равно». Так что, когда посланец штаба заявил, что оружие выдается лишь надежным лицам, фронтовики, за исключением 70 перовских жителей, быстро разъехались[786]. В деревне Протопоповой Щегловского уезда Томской губернии бывшие большевики-красногвардейцы на общем собрании граждан каялись, признавая вину в том, что отбирали у односельчан хлеб «по дешевой цене», чинили произвол и насилие[787].

Когда глава большевиков Амурской области Ф. Н. Мухин летом 1918 года ездил по селам агитировать за красных, то переселенцы-украинцы, по словам бывшего с ним подчиненного, гнали Мухина прочь: «Дивысь куме, як вин гарно балакаеть, як от Совитской Власты получае 500 карбованцев в мисець… Геть! катысь! не треба нам такой власти[,] як где все воры да пьяници! Нехай пусть придуть хотя и японци, вины нам дадуть матауз[788] и манухвахтуру!»[789] Население Амурской области проявляло открытую враждебность к советской власти потому, что из‐за «мухинок» – никчемных ассигнаций, которые бесконтрольно печатались областными властями и вбрасывались на рынок, – прекратился подвоз всякого товара[790].

Характеризуя тогдашнее настроение крестьян, белый офицер, объехавший Западную Сибирь, приводил их слова: «Нам все равно – красная или белая гвардия. <…> Нам кто угодно правь, только товару доставь»[791]. Будущие активные партизаны Кучеровского фронта Канского уезда до начала карательных действий белых высказывались аналогично: «Для нас все равно, какая будет власть, черная или красная, лишь бы нас эта власть не трогала»[792]. Такое мнение было типично тогда для всей России. В начале 1918 года донской казак на вопрос офицера, за кого он – за красных или за белых, ответил: «Кто из вас победит, за того и будем»[793].

Сами коммунисты и партизаны признавали, что в 1918 году красные, защищавшие свою только что свергнутую власть, практически не поддерживались сибиряками – те в большинстве относились к представителям этой власти как к отбросам общества, случайно выплывшим на поверхность[794]. Во многих волостях и даже в некоторых уездах (Минусинском, Тюкалинском) местное население собственными силами бескровно ликвидировало правление большевиков либо активно этому содействовало (в волостях Бийского, Змеиногорского, Канского, Кузнецкого, Курганского, Тарского уездов). Например, на митинге в Тюкалинске толпа после слов члена уездного исполкома о мобилизации против наступающих чехов набросилась на красногвардейцев и арестовала их вместе с исполкомом; то же самое происходило и в селах уезда[795]. «Лишь в отдельных волостях красноармейцы и красногвардейцы нашли поддержку и сочувствие части местного населения»[796].

Из мемуаров работника Центросибири известно, что «…попытки мобилизовать крестьянское население кончились ничем… и посланные на мобилизацию команды вернулись без мобилизованных»[797]. Как вспоминал И. В. Громов (Мамонов), большевики города Камня в конце декабря 1917 года разогнали городскую управу и организовали, с участием анархистов, сначала уездный совет, а потом и Каменскую уездную республику – с наркоматами и совнаркомом во главе с Громовым (при том, что в Камне насчитывалось всего 17 коммунистов). Проводя национализацию, «наркомы» к маю 1918 года конфисковали у богатой части населения 2 млн рублей[798]. В результате даже рабочие Камня, «когда мы им дали оружие перед наступлением белых, вернули его и отказались драться». Также Громову пришлось признать, что, когда он послал красногвардейцев в большое село Ключи мобилизовать у крестьян лошадей для кавалерии, мужики оказали сопротивление и убили двух отрядников[799].

Отвернулись от помощи советам и омские рабочие: «По Атаманской и Дворцовой улицам… стояли толпы, открыто возмущавшиеся предательством безответственных главарей, оцепивших пароходы и спешно грузивших на них достояние русского народа, русской казны и государственного банка». Рабочие депо отказались выступать навстречу чехам и не дали разрушить железнодорожные пути и постройки[800].

Именно крестьяне захватили в плен бежавших руководителей Енисейской и Иркутской ЧК. Белый офицер вспоминал, что в Тобольской губернии «…местное крестьянство… приняло весьма деятельное участие в поимке разбежавшихся… красных деятелей». Авторитетный советский мемуарист признавал, что те советские отряды, которые пробивались из Сибири на Урал, вынужденно выдавали себя в деревнях за белых, таким образом получая радушный прием, и что «интернационалистов величали „голубчики чехи“»[801].

В деревне Карымской Ново-Павловской волости Балаганского уезда сельский сход постановил расстрелять красногвардейцев, находившихся в деревне[802]. Один из красногвардейцев Барабинского фронта вспоминал, что крестьянство «чертовски было восстановлено против совдепов» и лучше было «идти в бой, чем под дубины крестьян»[803]. Бийский большевик отмечал, что крестьянство «само задерживало работников партии большевиков и Советской Власти, а иногда и расправлялось с ними на месте самосудом». После свержения большевистской власти сход большого ойротского села Онгудай принял решение в трехдневный срок выселить 76 семей, сочувствовавших красным[804].

В своих мемуарах большевики дружно признавали, что при свержении их власти население бурно приветствовало белых и где с пренебрежением, а где с ненавистью относилось к прежним хозяевам. По изгнании красных Самара ликовала, а некоторые комиссары были «расстреляны озлобленной толпой»[805]. Красный главком И. И. Вацетис писал, что Казань «ликовала и веселилась»; такое же настроение было в Уфе. После бегства большевиков из Перми 24 декабря 1918 года очевидица писала о праздничном настроении местных жителей: «Народ радостный, поздравляют друг друга, точно на Пасху»[806]. По свидетельству В. Д. Вегмана, в Томске белых с музыкой и цветами встречала разряженная публика, причем у многих в руках были смешно выглядевшие экземпляры последнего выпуска газеты «Знамя революции» с шапкой: «Советская власть стоит прочно и незыблемо»[807].

В мемуарах большевика Политова, доставленного после ареста отрядом из 60 чехословаков в Бийск, бескровно захваченный рабочими и учащейся молодежью, есть такой эпизод: «…на станции белый флаг, буржуазия с цветами, слезы радости, поцелуи, стараются пробиться к вагону арестованных, сделать самосуд… два чеха на часах прогоняют…»[808] К приходу в Камень парохода «Лейтенант Шмидт», вместе с которым захватили почти всех членов Каменского совдепа, «…пристань была усеяна празднично разодетой толпой». «Когда нас, окруженных тесным кольцом белогвардейцев, выводили по трапу на пристань, – вспоминал Политов, – вся эта толпа с диким улюлюканьем, бранью, угрозами бросилась к нам. Нарядные дамы, благообразные господа старались прорвать кольцо конвоя и учинить над нами самосуд»[809].

Один из членов отряда М. Х. Перевалова честно отмечал, что в селе Итат Мариинского уезда после разгрома красных наблюдалось «небывалое воодушевление». И неудивительно, ведь ранее этот же партизан с удовольствием вспоминал, как советские власти весной 1918 года взяли с торговцев Итата 80 тыс. рублей контрибуции и затем обстреляли, разгоняя, толпу стариков и старух во главе со священником, требовавших в «великий бывший четверг» освободить арестованных купцов[810].

Аналогично относились к свержению советской власти в Новониколаевске, Тюмени, Тобольске, Ачинске, Минусинске, Красноярске, Черемхово… А видная иркутская большевичка Е. П. Алексеева вспоминала, что неприязнь населения ощущалась и в последующие месяцы: «Мещанская публика бойкотировала большевиков. Я и муж жили на разных квартирах, ибо никто не хотел давать их нам»[811].

Тысячи разбитых защитников Советов представляли серьезную угрозу для населения. Отступавшие и полностью деморализованные, красногвардейские отряды грабили и бесчинствовали. Пресса отмечала: «Бегут совдепы, бегут их защитники… и проявляют свою храбрость и стойкость лишь в одном – в грабеже и зверствах против беззащитного населения». Например, под Мариинском в июне 1918 года большевики ежедневно дезертировали десятками «и, рассыпаясь по деревням, грабили там», а «из города можно было наблюдать во время перемирия пьяных красногвардейцев, куролесивших за рекой»[812]. С конца лета 1918 года в Кольчугине стали действовать различные подпольные группы. Одна из них, возглавляемая известным в Кузбассе революционером Демьяном Погребным, состояла из его родственников, военнопленных и анархистов. Но местный профсоюзный работник и будущий чекист С. Г. Осокин называл группу Погребного «уголовной шайкой» хулиганов, вся деятельность которой сводилась к личной наживе[813].

Газета «Алтай» сообщала полученные из Онгудая сведения о действиях Шебалинского отряда В. И. Плетнёва (позднее известного партизана и председателя Горно-Алтайского уездного ревкома) численностью 165 бойцов в районе станции Тельга: «Банда Плетнёва занимается грабежами и насилиями. Жители просят о скорейшей помощи». Вскоре отряд был целиком рассеян. В начале июля Каракорумская управа сообщала, что туземный отряд из 400 ойротов преследовал «пришедшие в горы красногвардейские банды Плетнёва»[814]. В июне 1918 года в селе Цветнополье Омского уезда крестьяне требовали от властей оружия для «самозащиты населения поселков от банд разбежавшихся красногвардейцев, производящих свои разбойные набеги с целью грабежа съестных припасов, похищения лошадей и т. п.»[815].

Американский консул в Харбине в начале июля 1918 года сообщал госсекретарю США о многочисленных русских беженцах и 30 тыс. бурят, перешедших границу в Маньчжурии ради спасения от Красной гвардии и отрядов интернационалистов[816]. Беглые красногвардейцы нередко создавали уголовные шайки, грабившие и убивавшие горожан и тех, кто проезжал по трактам. В августе группа бывших красногвардейцев вместе с горнорабочими и крестьянами села Лебедянка ограбила служащего, который вез 60 тыс. рублей жалованья рабочим судженского рудника «Надежда»[817]. А на заседании военно-полевого суда, проведенном полковником Власовым 26 апреля 1919 года, были приговорены к повешению три бывших рядовых красноармейца – А. В. Баранов, Н. С. Васильев, П. Л. Китаев – за убийство четырех женщин и мужчины в Нижне-Тагильском Заводе (ныне – город Нижний Тагил)[818].

Откровенные мемуары оставил командир пулеметной команды 1‐й Барнаульской роты В. Ф. Кудряшёв. Роту во главе с П. Ф. Тиуновым (бывшим старшим унтер-офицером и столяром барнаульских мастерских) первоначально отправили в мае 1918 года из Барнаула на восток для борьбы с атаманом Семёновым. Кудряшёв, отступавший с этим отрядом из Иркутска до Сретенска, подробно поведал о нравах красногвардейцев:

Я помню, какая же была растерянность в Иркутске [после выступления чехов]. <…> Все бегали, все суетились, сталкивались лбами, как бараны, звенели шпоры и раздувались галифе, но толку, повторяю, не было ни на грош. Наш командир отряда Тиунов здесь тоже разрядился почем зря, где-то достал себе маузер с прикладом и походную сумку (но без карты) и носился как дурень с торбою, прельщая собою иркутских проституток, за что потом ему и другим пришлось расплачиваться в Берёзовском (В[ерхне]-Удинск) госпитале[819]. Словом, это был самый из неудачных командиров, и я ни разу не видел его в боях, ибо он как-то «смывался», а его «примеру» следовал и его помощник Иовлев, и отряд наш барнаульский с громким лозунгом на красном знамени: «За власть труда умрем, но не сдадимся!» – начал разлагаться.

Порядочное количество наших ребят в надежде, что с [отступившим атаманом] Семёновым делать нечего и, значит, скоро [все] вернутся домой, запасли целые мешки мануфактуры, чулок и прочей дребедени, и когда пришлось выступить против чехов по направлению Н[ижне]-Удинска… оказались нагруженные как ишаки, пришлось брать подводы для посадки в вагоны… Но уже с выступлением из Зимы в нашем отряде началось дезертирство и чуть ли не каждый день убывал человек… <…>

В Зиме наши силы были таковы: отряд барнаульцев, Центросибири, анжерцев, отряд черемховцев, и зиминцы тоже послали свой отряд; затем отряд мадьяр… с командиром Лавровым… вместе, пожалуй, составилось бы до 1000 бойцов. Но что это были за бойцы?.. Не буду отрицать, что из всей этой толпы 1/3 была людей, готовых беззаветно жертвовать своею жизнью когда угодно. Но 2/3 был всякий сброд, который был способен от грабежа к насилию и всему, чему хотите. <…> Словом говоря, это был в большинстве сброд[,] банды… люди принимались без разбора, и принимали каждого пришедшего и выдавали ему оружие…[820]

Воспоминания интернационалиста К. Сойри о пребывании его отряда на станции Мысовая летом 1918 года свидетельствуют о том, что «в ряды красногвардейцев проникла масса уголовных элементов, которые стали заниматься грабежами, теряя тем авторитет среди населения». Отмечал он и массовое дезертирство, а также то, что омский отряд Ф. П. Лаврова из 800 бойцов самовольно бросил позиции у Верхнеудинска и «занимался грабежами»[821]. Обвинения Лаврова в неожиданном уходе с фронта повторяются во многих мемуарах и, по мнению П. А. Новикова, являются мифом более поздних времен, поскольку истинной причиной панического отступления красных стал внезапный прорыв войск подъесаула И. Н. Красильникова и 4‐го Томского полка через болотистую местность под Нижнеудинском, поддержанный атакой казачьего отряда.

Между тем один из мемуаристов, высоко оценивая военные способности Лаврова, проявленные в дальнейших боях после сдачи Иркутска, все же отмечал, что именно лавровские мадьяры ночью ушли от Култука, оголив левый фланг Прибайкальского фронта, а вслед за ними бросил позиции и отряд Каландаришвили. Оставшиеся после этого 2‐й Черемховский полк и всегда твердо сражавшийся китайский отряд были вынуждены быстро отходить от станции Култук. В полутора-двух верстах от Слюдянки панически настроенных черемховцев встретили «…грубые крики и ощетинившиеся… винтовки – это оказались мадьяры. Лавров в центре их, лупит плетью красногвардейцев. <…> …Лавров решил восстановить фронт благодаря нагайке[,] и всех отступавших красногвардейцев он избивал плетью, ему помогали человек 5–6 мадьяр… <…> Что они хотели сделать. Положить [насмерть] опять здесь красногвардейцев, а самому со своим отрядом уйти»[822]. В последней оценке можно видеть пристрастность мемуариста (который затем не без оснований обвинял Лаврова в расправах над черемховцами в Монголии), однако не исключено и то, что он был прав, ведь анархисты действительно были рады спастись любой ценой. Так или иначе, но красный фронт ненадолго восстановили только под станцией Танхой.

Характеризуя моральный облик советских войск, другой мемуарист сообщал, что к стоявшей в Забайкалье, под Акшей, красногвардейской части, составленной из нескольких сотен рабочих станции Чита-1 и Черновских копей и громко именовавшейся «Красным фронтом 4‐го района» (командир – бывший конторщик Черновских копей Удовенко), «…примазалось много уголовного элемента и начались, под видом реквизиции, грабежи [окрестных бурят]. Штаб повел с этим злом решительную борьбу, был расстрелян начальник разведки Хабаров, часть мародеров скрылась»[823]. Еще один партизан, говоря о том времени, когда советские войска откатились к Амуру, прозрачно намекнул на профессиональную непригодность крепко дружившего с бутылкой главкома красных войск Сибири П. К. Голикова: «Ввиду того, что у нас имело место пьянство, мы решили назначить командующим Лазо»[824].

Пьянство в Красной гвардии было повсеместным: так, на Прибайкальском фронте, видя, что дела плохи, «…мадьяры ударяются в пьянство и пьют очень крепко. Спирт мадьярам выдавался все время». Поскольку русские красногвардейцы были этого лишены и протестовали против такого ущемления, алкоголь стали «давать и [русским] красногвардейцам»[825]. Между тем предостерегавший опыт имелся: чуть ранее, в ночь на 26 июня 1918 года, казачий отряд Красильникова в ответ на глумление над пленными на станции Худоеланская зарубил после жестокого боя на станции Шеберта под Нижнеудинском – по данным белой стороны – 200 черемховских красногвардейцев и мадьяр, часть которых «поужинали с выпивкой и заснули, не выставив даже охраны». По чехословацким источникам, одних только мадьяр на месте боя было захоронено 114 человек[826]. Мемуарист, говоря об этом кровавом побоище, отмечал, что «много в то время погибло» черемховских рабочих[827].

В конце июля 1918 года самых небоеспособных анархистов пришлось убрать с фронта, и они временно сосредоточились в Верхнеудинске, где базировались органы Центросибири. В советской литературе отмечено, что в первой половине августа анархисты во главе с Лавровым, Караевым и Пережогиным планировали арестовать руководителей-коммунистов и захватить золотой запас. В ответственный момент советский главком П. К. Голиков оказался пьян, поэтому руководил подавлением мятежа сам глава Центросибири Н. Н. Яковлев. Верные ему части арестовали бунтовщиков (Пережогин смог бежать), а отрядам Лаврова и Караева велели перебазироваться в район Троицкосавска[828]. Тогда же к Селенгинску выдвинулись бойцы Каландаришвили (до 3 тыс. человек) и Третьякова. Таким образом, анархистская часть красногвардейских войск, т. е. почти половина их, фактически была убрана либо дезертировала с фронта, что полностью отвечало интересам этой вольницы, образовавшей на линии Троицкосавск–Селенгинск свой собственный фронт, который не вел никаких активных действий и быстро разбежался[829], стремясь скрыться за границу. Точно так же со всеми немалыми ценностями сбежал в Монголию и Троицкосавский совет.

Известно, что отступивший от Троицкосавска в Монголию отряд Н. А. Каландаришвили активно мародерствовал, награбив у бурят и казаков массу золота, серебра и царских ассигнаций, причем мемуарист из отряда Карандаша обвинял во всех проблемах криминальную часть остатков красного войска:

…Настроение здесь резко изменилось. …Появилось мародерство. Это было влияние уголовников… они стремились пойти назад, попасть к белым, это влияние уголовников выражается также в недоверии руководству. <…> Возьмите вы арест, если можно так выразиться, Третьякова, Третьяковой[830], Блюменфельда. <…> Говорили, что [С. С.] Блюменфельд забрал деньги и решил бежать из отряда. <…> Получилась волынка в ночь: я был на заставе с пулеметом «Кольт». Появилась группа всадников. …Это были свои. Они сообщили, что Блюменфельд забрал деньги и хотел бежать. Побежали туда. Там шум, гам, крики – здесь уже появилось желание отобрать деньги и разделить. Некоторым были розданы облигации. На почве этих облигаций поднялась буза: а Николаевские [ассигнации] кому? А з[о]лото кому? Вот каково было влияние уголовников[831].

Бывший гимназист, 16-летний В. П. Зотов, говоря о массовом мародерстве во время монгольского похода, спокойно констатировал: «Об этом знал весь отряд, ибо у нас грабежами все хвастались». С. Н. Ахвледиани, адъютант Каландаришвили, в 1914 году, по данным полицейской агентуры, работал в аптеке и имел связи с грабителями, доставляя им разные медикаменты и яды. Осенью 1918 года, отступая в Монголию и будучи казначеем отряда, ночью сбежал со всеми деньгами (250 тыс. рублей), но был выловлен казаками в селе Тунка и убит[832].

Аналогично действовали, торгуя друг другом и думая лишь о разделе награбленного, в отряде Ф. П. Лаврова. Мадьяр Витман в начале 30‐х годов вспоминал:

Вечером, когда Форбат вернулся [с переговоров о разоружении] и сказал, что нас пропустят, если мы сдадим оружие, при чем золото и серебро останется у нас, кроме того[,] монголы нам дают документы, что мы являемся постоянными гражданами Монгольской республики. У нас были такие ребята, которые говорили, что нужно разделить золото и каждый получит по 10 фунтов. Лавров устроил собрание[,] и Форбат его арестовал. Форбат говорил, что нужно отдать оружие, а Лавров говорит, что не нужно, к нам скоро прибудут наши товарищи и мы продвинемся вместе с ними. Но оказалось, что приближается Семёнов и Ан[н]енков[833]. <…>

Сами мы тоже не соображали. Мы думали, что нужно разделить золото. Мы предложили, что нужно отдать [китайцам] оружие, а золото останется у каждого на руках. В этот же вечер поставили охрану к Лаврову. Лаврову удалось уговорить охрану из кавалеристов, что если мы останемся, то мы все погибнем… Когда сменился патруль, то обнаружили исчезновение Лаврова[834].

Но вскоре беглеца схватили каландаришвильцы, которые сначала согласно приказу своего командира планировали судить его трибуналом. Однако почти сразу один из отрядников-артиллеристов, мстя за снятые лавровцами замки пушек своего парохода, пристрелил Лаврова во время переправы – «с Лавровым некогда было возиться»[835]. В 1927 году писатель Вс. Иванов зафиксировал впечатления от посещения мест боев красных и белых в Монголии: «Я видел… монгольские степи, покрытые трупами мадьяр и [казаков-]атамановцев. В горе Шара-Хадату, в гротах у изображений Будды, я видел трупы расстрелянных, высохшие, с судорожно зажатыми гранатами в руках»[836].

О том, что представляли собой уцелевшие отряды Красной гвардии, наглядно свидетельствуют и эпизоды, связанные с походом «главковерха» П. Ф. Сухова, овеянным легендами в советской историографии[837]. В июне–августе 1918 года безнадежный рейд по белым тылам на Алтае осуществил, стремясь прорваться из Барнаула в советизированный Туркестан, крупный красногвардейский отряд бывшего прапорщика Сухова и примкнувшего к ним бывшего «министра по делам туземных национальностей» эфемерной Сибирской облдумы Д. Г. Сулима. Около половины суховского воинства из числа «малодушных темных рабочих» сразу дезертировало, поэтому отступающий отряд насчитывал 800 человек, включая 80 кольчугинских шахтеров и 60 мадьяр[838].

Эта вооруженная и быстро отчаявшаяся масса сразу начала грабить население. Подойдя к станции Алейской, суховцы лавой устремились в с[ела] Ярки и Пенюшево, подвергая грабежу все, что можно унести: «Все они почти беспросыпно пьяны… Ругань, рев, крик не смолкали. Озлобление после всех неудач – страшное. Часто слышались крики и призывы перерезать весь штаб. <…> Один из мадьяр получил на себя и на товарищей тысячу рублей, но едва он отошел в сторону, как был тут же пристрелен с целью ограбления одним из красногвардейцев. Постановлением штаба красногвардеец расстрелян. Настроение с каждым днем становилось все более подавленным, что особенно было заметно у членов штаба. Интересно то, что штаб все время старался держать в полном неведении свою гвардию, сообщая ей явно нелепые слухи»[839].

Из трофейных документов штаба суховского отряда следовало, что главными причинами неудач были падение дисциплины, сопровождавшееся постоянным дезертирством[840], и нравственная деградация – отчаянное мародерство, сексуальное насилие… Штаб пытался бороться с деморализацией – в захваченном архиве ревтрибунала нашлось до 30 смертных приговоров за неподчинение, – но успеха это не принесло. Под конец после непрерывного дезертирства осталось 250 суховцев. Каратели разгромили их наголову, а уцелевших переловили (и основную часть расстреляли[841]) при активном содействии местного казачества в районе сел Тележиха, Солонешное, Топольное, Черный Ануй[842].

Но до своего полного уничтожения в Горном Алтае у монгольской границы это русско-мадьярское войско отметилось жестокими расправами над пленными и священниками, а также многочисленными актами насилия и грабежами. В селе Вилки 29 июня перед зданием училища суховцами были убиты офицеры С. С. Калякин и Лебедев, гимназисты-добровольцы В. Г. Гаевский, Иваненко и еще один доброволец: «Калякин застрелен, тело его истыкано штыками, а шашкой распорот желудок. Гаевский также застрелен, истыкан и шашкой отрублена голова»[843]. Как рассказал чудом выживший доброволец Татарского отряда Г. З. Луконин, небрежно пристреленный после пленения и смертного приговора в штабе, «все раненые красногвардейцами добиваются по настояниям мадьяр и немцев»[844].

Также Сухова интересовали золото и «баловство» с привлекательными девушками, он «искал крупной поживы, а мелкота брала все, что попадалось под руку: шарили по сундукам вдов и солдаток, забирали венчальные кольца, последние ботинки…». Начальник Змеиногорской уездной милиции сообщал управляющему губернией, что в селе Курьинском «у некоторых из граждан взламывались ящики и похищалось все, что было ценное, и деньги… на сумму более 100 тысяч рублей…»[845].

Газеты писали, что в захваченных селах суховцы не только грабили богатых крестьян и священников, но также насиловали и убивали: «В Вознесенском [оно же село Лубягино Славгородского уезда]… пять человек пленных из войск Временного Сибирского правительства были приговорены к смертной казни. Начальник банды Сухов в присутствии многочисленной толпы крестьян выстрелами из револьвера убил приговоренных к смерти»[846]. Есть и другие подтверждения, что командир отряда, именовавший себя «главковерхом», лично расстреливал пленных офицеров: «[Сухов им] стрелял в лицо под хохот красноармейцев. Недобитых закапывали в землю живыми. Их, однако, удалось спасти: из шести расстрелянных мертвыми оказалось только двое»[847].

На Дальнем Востоке большевики продержались дольше, в том числе за счет широкого применения вооруженного насилия. Тем не менее их отряды летом и осенью 1918 года потерпели тяжелое поражение от японских войск, пришедших на помощь белым. Большевик П. П. Постышев вспоминал о разложении красных частей при беспорядочном отступлении, признавая обилие анархического и уголовного элемента. После ограбления Шмаковского монастыря эскадроном красных казаков и двумя батальонами пехоты победители перепились и напялили на себя священнические одежды: «…горели церковные большие свечи, и при их огне играли в карты. Всюду водка, бочонки с медом… Нас встретили насмешками и бранью. Пришлось послать дисциплинированную часть разогнать их и переарестовать, а окончательно разложившихся заправил расстреляли»[848].

После окончательного разгрома красные распустили своих бойцов по домам, тем самым бросив их – и прежде всего интернационалистов, наиболее боеспособных и особенно ненавистных белым, – на произвол судьбы (напротив, при бегстве коммунистов из Томска 31 мая 1918 года руководители города захватили с собой бойцов-интернационалистов, быстро заняв пароходы и оставив белым остальных красногвардейцев со значительной частью руководства, не оповещенного о спешной эвакуации[849]). Отступившему на станцию Кача под Красноярском отряду красногвардейцев затем, как вспоминал один из рядовых бойцов, «пришлось спасаться кто как сумел…». «…Комсостав скрылся от нас заблаговременно… – продолжал этот свидетель, – и деньги забрали тоже[,] ушли себе спокойно…»[850]. Командиры-каландаришвильцы Д. М. Третьяков и В. М. Рагозин (Рогозин) также бросили своих бойцов, безуспешно пытаясь спастись[851].

Известно о подобных же случаях и с другими отрядами. Командир 1‐й Екатеринбургской дружины (бывший унтер-офицер мадьярской роты) Ухринчек и комиссар Ю. Г. Циркунов выехали в конце мая 1918 года из Екатеринбурга в Омск с 300 мадьяр, которые, узнав, что Омск отрезан, запаниковали вместе со всеми боеспособными остатками красного фронта. На митинге красногвардейцы решили по железной дороге ехать до станции Татарск, которую чехи еще не взяли, и оттуда разойтись в разных направлениях. Однако в первом же селе, когда Циркунов, Ухринчек, начальник артиллерии (солдат-немец) и доктор эшелона (мадьяр Олаф) оставили отряд у колодца на въезде в населенный пункт, а сами пошли разузнать дорогу к Таре, отряд, по уверениям комиссара, от них сбежал: вернувшись через полчаса, руководители дружины никого не застали. Деревенские ночью везти комиссаров не захотели, и те утром наняли подводу, переоделись в крестьянскую одежду и три дня гнались за бойцами, но безуспешно, так как «мадьярский отряд мобилизовывал в деревнях подводы и мчался вперед по 100 верст в день».

Потеряв надежду догнать своих, Циркунов и остальные поступили батраками к зажиточным баптистам-субботникам в одном из поселков Татарского уезда. В 30‐х годах Циркунова будут обвинять в том, что 8 июня 1918 года при отступлении под Каинском руководители отряда бросили бойцов, не знавших русского языка (венгров и австрийцев), и скрылись, прихватив 62 тыс. рублей из кассы. В 1933 году Циркунов будет винить собственных бойцов, ни словом не упоминая о деньгах и смысле ночного бегства интернационалистов, добровольно лишивших себя командования, кассы и врача; позднее он будет неопределенно рассказывать, как начальство разминулось с дружиной, совсем не упоминая попытку ее догнать и огромную скорость бегства мадьяр[852]. Характерно, что комиссар Циркунов, ставший историком партизанщины, с тех пор ничего не говорил о судьбе своих бойцов, хотя один из них – Илларион Ходорозе – был арестован белыми, бежал, прибился к партизанам, работал чекистом и много лет занимал должности в ряде сибирских городов[853].

Некоторые советские работники-коммунисты откровенно трусили вступать в борьбу с наступавшими белыми. В июле 1918 года председатель Тетюхинского совдепа Шарапов и военный комиссар Величко не согласились с В. Е. Сержантом относительно вывоза оружия и ценностей из совета ради создания основы для будущего партизанского сопротивления. Шарапов заявил, что «для этой темной массы не стоит жертвовать своей головой», объясняя свою гибкость тем, что «он большевик, а партия большевиков в борьбе применяет всевозможные методы»[854].

Откровенно изменнические эпизоды среди представителей первой советской власти не были редкостью. Члены местного совета на станции Топки Томской железной дороги торжественно вышли встречать чехов. В составе красного трибунала города Камня был Иванов, позднее агент контрразведки Колчака, выдавший многих большевиков[855]. Председатель, секретарь и еще один работник совдепа на станции Мамлютка Омской железной дороги перешли на сторону Б. В. Анненкова, захватившего станцию, и даже участвовали в расправе над кассиром Втюриным, ложно представив его бывшим балтийским матросом, лично убившим 17 офицеров[856]. Отряд уголовника-анархиста А. Караева от Каландаришвили перешел к атаману Семёнову. Адъютант руководителя мадьярско-русского отряда Ф. Лаврова Буклин тоже перешел к Семёнову и тем спасся[857]. Красногвардеец А. Я. Терехов, скрывавшийся после белочешского переворота, был мобилизован белыми, выслужил чин прапорщика и стал одним из палачей в комендантской команде барона Р. Унгерна[858].

Заметны и чекисты-оборотни, работавшие на белых, а затем превратившиеся в партизанских вожаков. Предвидя падение красных, член СибЧК К. Т. Лагошный в июне 1918 года вручил поддельное удостоверение личности беглому поручику Фокину со словами: «Скоро Советы совсем слетят, тогда выручайте меня»; также он не воспользовался откровенными показаниями арестованного реального заговорщика – полковника Б. П. Иванова[859].

Унтер-офицер Иркутского гарнизона И. М. Новокшонов в декабре 1917 года участвовал в подавлении юнкерского восстания и якобы получил ранение. С июля по октябрь 1918‐го он сидел в Иркутской тюрьме за причастность к большевизму, но, написав покаянное письмо, был освобожден и в течение года скрывался от белых властей. На деле же воинскую службу в Иркутске Новокшонов покинул в декабре 1917 года, не желая «быть красногвардейцем». Служил в артистах, а в мае 1918‐го поступил на место конторщика в СибЧК. И всего через шесть дней попал в тюрьму за «составление подложного ордера, а также за выдачу опия его хозяину». Однако уже 14 июня был выпущен белыми, на время захватившими тюрьму, после чего вступил в ряды офицерского подполья. Опираясь на краткое знакомство с Н. Каландаришвили, бывший чекист закрутил интригу с попыткой освободить знакомого и после бегства красных из Иркутска оказался по недоразумению арестован победителями.

Пытаясь оправдаться, он рассказывал, как планировал отравить комиссаров стрихнином, а с трех убитых красногвардейцев «снял» – с несколькими соратниками по подпольной организации – 182 рубля. В октябре 1918 года Новокшонова освободили после стандартной трехмесячной отсидки. Как он провел следующий год, неизвестно, но обида на белых и чутье авантюриста подсказали ему в нужный момент снова перейти к красным и в окрестностях станции Зима Иркутской губернии собрать повстанческий отряд[860]. Состоявший примерно из 100 крестьян, уклонившихся от мобилизации, отряд этот избегал встреч с регулярными войсками и военных акций не совершал[861]. Затем Новокшонова ждали военная, чекистская и литературная карьеры.

В. Г. Задерновский в 1918–1919 годах служил в армии Г. М. Семёнова прапорщиком и примкнул к подполью. Но, по версии экс-работника КГБ, документы этого ведомства говорят о том, что прапорщик Задерновский и два его брата участвовали в качестве работников контрразведки в аресте Ф. Н. Мухина. Внедрение Задерновского в среду партизан как члена хабаровского и благовещенского подполья опиралось на умелую легенду прикрытия и слабую конспирацию повстанцев. Он также завербовал арестованного соратника Мухина П. И. Гриднева, спас его от расстрела и поддерживал с ним связь после войны, обеспечивая себе алиби[862]. Задерновский стал видным амурским партизаном: в феврале 1920 года его отряд занял город Свободный. Затем были служба в Госполитохране, тюрьма за какие-то злоупотребления и номенклатурная карьера среднего уровня[863].

Ответом на поражения, панические слухи о надуманных (а иногда и реальных) изменах руководства было повальное дезертирство. Один из партизан отряда М. Х. Перевалова вспоминал, как отступавший к Ачинску красный отряд добрался до Боготола, где «наши доблестные воины… иркутские и др. красногвардейцы, изрядно подвыпив, забирая сумки через плечи, стали покидать эшелон и разбредаться кто куда»[864]. Советский мемуарист кратко отметил, что при отступлении к Чите «в Красной гвардии дисциплины уже почти не существовало»; а дойдя до Амурской области и узнав, что белые вот-вот сомкнут кольцо окружения, руководство остатками красных войск решило всех «предоставить судьбе, каждый сам [по] себе[,] и спасаться, кто как может»[865]. Владивостокский исполком незадолго до своего падения раздал много оружия и патронов жителям наиболее революционно настроенных окрестных сел[866].

В ответ на грабежи, убийства, взятие заложников и прочее насилие активные противники большевиков во многих районах при первой же возможности безжалостно уничтожали красногвардейцев. Так, зажиточные алтайские крестьяне-староверы буквально охотились за разбежавшимися отрядниками П. Ф. Сухова, поскольку в народе ходили небезосновательные слухи о богатых трофеях, захваченных ими. Впрочем, староверы легко могли убить пленников (воспринимавшихся как чужаки-нехристи из‐за обилия венгров, не говоривших по-русски) и из‐за одного лишь обмундирования. В 1922 году чекисты расследовали донос М. Прудникова, коммуниста из крупного села Солонешное, на его же односельчанина, П. Бессонова: якобы тот летом 1918 года участвовал в карательной экспедиции белых, в ходе которой в Солонешном были расстреляны 19 пленных из отряда Сухова. Бессонов, однако, сумел доказать, что суховцев расстреляли сами жители села еще до прихода белых[867].

В селах Улала и Алтайское тогда же уничтожали отрядников известного В. И. Плетнёва, широко практиковавших мародерство[868]. Подъесаул А. В. Катанаев в августе 1918 года велел Черно-Ануйской волостной земской управе оповестить ближайшие села, деревни и хутора, что разбитые красные «продолжают небольшими группами шляться в горах и лесах», в связи с чем он приказывает «самим крестьянам ловить этих разбежавшихся и расстреливать их на месте, т[ак] к[ак] известно, что эти люди… разбойники и грабители». Данный документ был разослан во многие земские управы Алтайской губернии[869] и сыграл свою роль в народных расправах над пленниками.

В других регионах Сибири отношение к красногвардейцам было сходным. В Троицком и Кустанайском уездах на «отдельных красногвардейцев, явившихся домой после поражения под Троицком и роспуска Кустанайских отрядов, устраивали форменные охоты. Их убивали, арестовывали… Причины такого отношения заключались в том, что „в красной гвардии одни босяки и грабители“, а в совете – те, „кто сами туда залезли“, виновники твердых цен, отмены вольной торговли, [виновники] контрибуций и конфискаций»[870]. Рядовой отрядник вспоминал, что крестьяне усердно отлавливали красногвардейцев на пути из Енисейска к Красноярску, а в деревне Маклаково четверых повесили. Самого будущего мемуариста арестовали в Красноярске, но потом милосердно выгнали из тюрьмы как «молокососа»[871]. Крестьяне Балахтинской волости Ачинского уезда выследили большую группу большевиков и красногвардейцев, скрывавшихся на Юдинском винокуренном заводе, и устроили над ними самосуд[872].

После поражения Красной гвардии под Верхнеудинском «…кулаки, семейские религиозные фанатики, казаки охотились за находящимися вне закона красными. Ловили и убивали их в одиночку, пользовались их одеждой, деньгами»[873]. Эти жалобы уцелевших партизан подтверждала пресса, сообщавшая, что в забайкальской тайге процветает настоящая охота на людей: местные жители ловят и убивают разбежавшихся красных в обоснованной надежде найти у них деньги и ценности[874]. Осенью 1918 года в селах под Троицкосавском крестьяне продолжали охоту за разбежавшимися по тайге большевиками, поскольку это «выгодное материальное дело». В Туруханске крестьяне-промысловики «с оттенком гордости рассказывали, как бежала „коммуния“, как ловили их, били, сколько забрали добычи»[875]. Так, по существу, возродился давний сибирский промысел – охота за бродягами-«горбачами».

Судьбу отряда Сухова повторили крупные соединения красногвардейцев в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке: отряд Каландаришвили и Амурский партизанский отряд. В городе Зее Амурской области многочисленные золотопромышленники осенью и зимой 1918/19 года «организовали из своей молодежи конные карательные отряды по вылавливанию советских работников и красногвардейцев»; в обмен на вознаграждение охотились за большевиками и кочевые следопыты-манегры[876]. На Дальнем Востоке истребительные атаки местных казаков на партизан из числа красногвардейцев имели место и в 1919 году. Так, в мае того года Амурский партизанский отряд из 640 бойцов под натиском японцев двинулся в 1400-километровый поход к Охотску. К 10 октября в окрестности Охотска, который контролировался белыми, вышли жалкие остатки отряда в лице 24 полумертвецов, «голодных и озверевших», остальные погибли в двух боях с уссурийским казачеством, а также от тифа и цинги. В этом трагическом походе Амурского отряда тяжелобольные предпочитали кончать с собой, чтобы не быть обузой[877].

(Невозможность излечения тяжелораненых и больных нередко приводила к их добиванию товарищами, что практиковалось во всех отрядах. Возражая на слова Д. И. Бойко-Павлова о вынужденном избавлении от тех, кто становился обузой, М. Е. Попко, воевавший вместе с ним на Дальнем Востоке, вспоминал: «Мы застрелили Дробыша не потому, что он был помехой, а потому[,] что в дальнейшем ему предстояли явные мучения, а у нас никакой медицинской помощи не было. Мы застрелили его из сострадания к нему…»[878] Н. В. Буинцев записал слова своего командира, Шевелёва-Лубкова, об одном из членов отряда: «…Если ранен настолько сильно, что не выживет, то придется, товарищи, пристрелить его, чтобы не мучился он напрасно…»[879])

Отметим, что вышеописанными «охотами» на побежденных сопровождались победы над красными не только в Сибири и на Дальнем Востоке. Уральский «Ирбитский вестник» сообщал, что «…крестьянами с[ела] Белослудского расстреляны 11 наиболее видных местных деятелей и сторонников советской власти…». Согласно другому выпуску газеты, «…по сообщениям крестьян из дер[евни] Чувашевой, Ницинской волости, перешло в Красную армию около 50 человек. Больше 30 из них уже расстреляно, человек 15 скрываются в лесах Ницинского бора»[880]. В ходе Ижевско-Воткинского восстания осенью 1918 года в Прикамье повстанцы старательно охотились за большевиками, бежавшими с награбленным добром, и с удовольствием «восстанавливали справедливость». О корыстной мести красным той осенью, в октябре, писала газета «Ижевский защитник», корреспондент которой целиком одобрял расправы: «Фронтовики народ все смелый, веселый. С самого начала начали они шнырять по лесу да по деревням. В лесу они ловили красноармейцев и большевиков. „Это повыгоднее охоты: у каждого красноармейца и большевика груды денег“, – смеялись они»[881].

Преследования со стороны белых и враждебное отношение огромной части населения вынуждали представителей экстремистских партий действовать в подполье. Один из партизан Томской губернии писал, что летом 1918 года скрываться было нетрудно, так как «белогвардейщина еще недостаточно окрепла, чтобы преследовать, у мужиков пыл уже остыл, чтобы избивать…» и они могли «только предавать»[882]. В. П. Шевелёв-Лубков жаловался: «Население, ослепленное красноречием своих врагов, приняло участие в ловле бегущих из городов красногвардейцев, разоружало их, нередко происходили безобразные расправы…»[883] Политкомиссар 1‐й Томской партизанской дивизии П. Ф. Федорец в 1920 году пояснял, что во второй половине 1918 года повстанцам «за отсутствием организованности, оружия, [из‐за] несочувственного отношения крестьян… приходилось только скрываться в тайге»[884].

Ситуация на Дальнем Востоке выглядела аналогично: один из видных партизан Приморья писал, что сельские жители были настроены враждебно ко всем, кого подозревали в большевизме, и, случалось, «задерживали их и предавали в руки белогвардейских властей»[885]. То, что повстанцы стремились вернуть советские порядки, проводили широкие и бесцеремонные реквизиции, крайняя жестокость партизан, отрицание религии, наличие среди них массы чуждых населению иностранцев и криминального элемента вызывали отторжение со стороны основной части общества.

Несмотря на физическую ликвидацию многих красногвардейцев, основная их часть, включая лидеров, разбрелась по деревням, укрылась в городах и была готова при наступлении благоприятных условий выступить против белых. И такие условия не замедлили. Наблюдавшие положение дел в колчаковской Сибири не могли понять, почему сытые местные крестьяне бунтуют так же яростно, как и дочиста ограбленные мужики подсоветских центральных губерний, воюющие с разорителями-большевиками[886]. Ускорявшиеся под влиянием войны и революции перемены в порядке бытия несли разрушение основам привычной крестьянской жизни, в ответ на что рождалась слепая и крайне агрессивная погромная реакция. Один из философов отмечал, что «быстрота, с которой все меняется, энергия и напор, с которым все совершается, угнетают людей архаического склада», наблюдающих разлад их неторопливого жизненного ритма с ритмом эпохи[887]. Причины всеобщего выброса «немотивированного» насилия, войны всех против всех исследователи видят в неприятии сельским миром «всей той чужой культуры, которая несла в… традиционалистский жизненный уклад катастрофический разлад»[888]. Произошедшие сразу после ликвидации белой государственности массовые крестьянские выступления уже против коммунистической власти, сопровождавшиеся откровенно садистскими расправами над большевиками (и их семьями), а также над продотрядовцами, подкрепляют эту точку зрения – быстрота перемен была нестерпимой и рождала насильственный и слепой в своей ярости ответ.

Русский крестьянин традиционно был удален от власти, от цивилизации, от закона. Он знал только свой патриархальный локальный мирок и болезненно переживал новации, шедшие из большого мира. Русские города, возникавшие как военно-феодальные административные центры, традиционно строили отношения с селом на принципах внеэкономического принуждения и неэквивалентного обмена. И точно так же российская деревня, будучи самодостаточным организмом, традиционно не принимала государства с его требованиями. Приспосабливаясь к окружающей среде, крестьяне стремились избавиться от внешних помех: помещичьих имений и столыпинских хуторов, государственных и земских налогов и повинностей, вообще от всего, что шло из города, включая и многие агротехнические новшества. Организованные в косную общину, знавшие законы лишь традиционного права, крестьяне верили, что могут обойтись без выплаты налогов, без чиновников, без милиции. Лишь самые активные из сельских жителей стремились вырваться в более привлекательную городскую среду, причем, превратившись в горожан, вчерашние крестьяне становились ненавистниками прежнего образа жизни[889], надолго сохраняя при этом основные черты крестьянской психологии.

В целом город в глазах деревни был и долгое время оставался средоточием враждебной власти чуждых людей, откуда шли тягостные для сельской вольницы распоряжения, подкрепленные военной силой. Петроградец К. Чуковский весной 1919 года привел в дневнике слова М. Горького: «…деревня питает животную ненависть к городу…»[890] Он же записал рассказ знакомой женщины, которая в 1918 году ехала в теплушке с красногвардейцами, которые подвергли попутчиц сортировке, осведомляясь, умеют ли те печь блины. Тех, кто не умел, «выкинули с поезда на ходу», заявляя: «Нам барынь не нужно»[891].

Можно согласиться с диагнозом В. П. Булдакова: «В сущности, все новейшие беды России связаны с тем, что к началу ХX века ее социокультурное распадение на „город“ и „деревню“ стало болезненно заметным на бытовом уровне, а война усилила персональную остроту этого ощущения. Галопирующая маргинализация (выпадение из без того разрушающихся сословных границ традиционных социумов) довершила дело»[892]. Революционное неистовство оказалось прямо связано с некоторыми элементами российской ментальности, порожденными экстремальными условиями развития нации, – со страстностью, максимализмом, анархичностью, расслабленностью, безоглядной жестокостью.

«Русский народ, – утверждал Н. А. Бердяев, – с одинаковым основанием можно характеризовать как народ государственно-деспотический и анархистски-свободолюбивый, как народ, склонный к национализму и национальному самомнению, и народ универсального духа, более всех способный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный принять страдание и до болезненности сострадательный». Выдающийся историк А. А. Зимин записал в своем дневнике, что зверство и человеколюбие сочетаются в русской народной культуре как два присущих ей природных качества[893]. Философ и поэт Вяч. Иванов обмолвился, что народ-богоносец имел черты и «сатаноносца»[894].

Другой мыслитель так писал о русском бунте, выделяя именно повстанчество в Сибири: «К 1917 году народ в массе своей срывается с исторической почвы, теряет веру в Бога, в царя, теряет быт и нравственные устои. Интеллигенция может считать его своим – по недоразумению. Ее „идеи“… для народа пустой звук. Более того, [это] предмет ненависти, как книга, шляпа (бей шляпу!), иностранная речь, как все, что разделяет, подчеркивает классовое расстояние… В 1917 году народ максимально беспочвен, но и максимально безыдеен. Отсюда разинский разгул его стихии, особенно жестокий там, где он не сдерживается революционной диктатурой, – в Сибирской партизанщине»[895].

То, что крестьянская Сибирь, в отличие от города, как следует не распробовала большевистской политики, вскоре болезненно отозвалось на репутации белых режимов. Когда Временное Сибирское правительство и сменившее его Всероссийское правительство адмирала А. В. Колчака начали обременять сибиряков налогами, натуральными повинностями и мобилизациями в армию, притом будучи не в силах справиться с собственной милицией и атаманщиной, это стало вызывать сильное недовольство. У Г. Х. Эйхе и Д. Г. Симонова показано, что первая, проведенная летом и осенью 1918 года мобилизация в Сибирскую армию прошла достаточно успешно и увеличила численность последней более чем вчетверо – с 41 до примерно 175 тыс. человек, охватив 75% подлежавших призыву[896]. Но в следующем году Колчак был вынужден пополнять армию уже в значительной мере насильственным образом. Так, летом 1919 года в Амурской области из 2860 подлежавших призыву явилось 439 человек, причем ряд волостей не дал ни одного солдата[897].

Быстрая привычка к безначалию принесла свои разрушительные плоды. Крестьянские движения в Сибирском регионе «начинались столкновениями с властями на почве, далекой от всякой революции», принимая, соответственно, «характер не столько революционный, сколько анархистски-бунтарский, даже просто погромный». Крестьянство нередко «вообще отказывалось признавать какие бы то ни было… виды обязательного отбывания общественных повинностей»[898]. Уже весной 1917 года мужики по всей России бросились делить леса и свободные земли, реализуя «свое древнейшее право на „заимку“ – захват любого участка необработанной земли, сохранившееся в виде одной из основных мифологем в социальной памяти народа»[899]. При этом активно проявлялись иждивенческие настроения: в октябре 1917 года съезд русских крестьян Урянхая (Тувы; отметим: крестьян весьма зажиточных), в частности, постановил, что все население России «в видах поднятия сельского хозяйства необходимыми сельскохозяйственными орудиями снабжается бесплатно за счет государства»[900].

Распространению общественного равнодушия и одновременно насилия способствовало массовое пьянство, охватившее прежде всего деревню, мужика, который, по выражению С. Есенина, «захлебнулся лихой самогонкой». Пьянство в деревне приняло «невероятный размах», серьезно усиливая общую криминализацию. Так, в Кургане в январе 1919 года «громадный процент», как отмечала пресса, заведенных следственных производств дали дела о самогоноварении и убийствах[901]. В селах Петропавловского уезда во время Масленичной недели 1919 года произошли десятки пьяных драк, сопровождавшихся увечьями и убийствами[902]. В том же году начальник Барнаульской уездной милиции сообщал алтайскому губернскому комиссару, что в уезде нет деревни, где 90% жителей «не залились» бы. Современник вспоминал, что в Енисейской губернии «самогоноварение достигло неимоверных размеров – гнали в банях, печках и просто во дворах, в тайге. В самогонном угаре устраивали резню, самосуды…»[903]. В городах же, помимо увеличения пьянства, резко возросло потребление наркотиков.

Пресса с тревогой отмечала огромный рост преступности, слабость милиции, повсеместные проявления невиданного ранее дикого хулиганства и вандализма – наряду с апатией и склонностью к бездумным увеселениям[904]. В августе 1918 года, вскоре после бегства большевиков, население двух волостей Каинского уезда не желало признавать ни советы, ни земства, а крестьяне Таскаевской волости категорически отказались платить сборы – под предлогом отсутствия «хозяина земли русской»[905]. В конце 1918 года журналист из города Зайсана Семипалатинской области цитировал мнение одного из видных сельских выборных, что население отказывается платить подати, «пока не будет президента или… царя», так как «правительство теперь – временное»[906]. Говоря о равнодушии села к текущей политике, авторитетная «Сибирская речь» 10 сентября того же года констатировала: «Для деревни все безразлично… Областная дума, Учредительное Собрание – для деревни пустой звук. Только сила и сила будет иметь авторитет для деревни».

В газетах писали, что «…обществом продолжает владеть массовый психоз безверья в возрождение Родины и ужасающая апатия, перед которыми меркнут самые тяжелые дни русской истории»[907]. Р. Гайда негодовал на то, что в Казани, где было, по его оценке, 250 тыс. населения[908] и 4 тыс. русских офицеров, вместо ожидавшихся 15 тыс. добровольцев явилось лишь около 300 офицеров. Когда под городом обессилевшие чешские части отбивали атаки большевиков, «…сливки казанского общества устроили грандиозные конские состязания!»[909] (Казань вскоре была отбита красными). Один из легионеров после захвата уральского Кунгура записал о реакции горожан: «Зверство большевиков все вокруг ругали, но на фронт идти никто не хотел. Ждали, что большевиков уничтожат чехословацкие легионеры»[910]. О пассивности населения, его позиции «Чума на оба ваши дома!» писали все наблюдатели – от П. Б. Струве до Ю. О. Мартова[911].

Трезвые сентенции не пользовались авторитетом, хотя кое-кто начинал прозревать. Осенью 1919 года известный эсер, член Учредительного собрания, Е. Е. Колосов на одном из заседаний Сибирской облдумы самокритично заметил, что эсеры «думали шагнуть к светлым идеалам будущего через труп родины»[912]. Впрочем, это не помешало ему в то же время согласиться с идеей вооруженного сопротивления правительству Колчака.

Уже в первые месяцы существования белой власти по Сибири прокатился ряд крупных восстаний. А телеграмма курганского уездного комиссара в МВД от 5 августа 1918 года гласила: «Настроение крестьян в районах расположения частновладельческих земель крайне враждебное. Опять начинаются захваты частновладельческого скота, изгнание владельцев заимок и поджоги последних, устраиваются волостные солдатские собрания, которые выносят резолюции не давать солдат в случае мобилизации… отказываются платить сборы…» Министр земледелия и колонизации 5 сентября 1918 года отмечал, что в Омском, Петропавловском и других уездах истребление лесов и самовольные захваты земель приняли систематический характер[913].

В селах и аулах Казахстана к концу того же года отмечались теракты в отношении милиции и одиночных казаков, поджоги «кулацких и байских» имений и зимовок, массовые угоны скота и лошадей[914]. Милиция Змеиногорского уезда с ноября 1918 года разыскивала нескольких крестьян волостного села Ново-Шульбинского, главарей восстания против мобилизации, которые, скрываясь по заимкам, выдавали себя «за военную экспедицию, командированную за сбором военного налога». Угрожая оружием, они собирали с казахов «военный налог» и раздали расписки о получении около 2 тыс. рублей. В январе под селом Бородулиха вымогатели были арестованы: 18-летний дезертир Барабинского полка Д. С. Митрофанов, А. Пикалов, Ф. и Л. Симененко, причем четвертый – Е. Симененко – был убит при бегстве во время ареста. У них нашли протокол заседания «организации большевиков», санкционировавшей создание отряда для налетов из 10 человек во главе с Митрофановым под именем поручика Липсинского. У всех были подложные удостоверения на фамилии Шевченко, Долгий, Юрченко, бланки, а также «постановление» о взыскании с казахов контрибуции в размере 11 442 рублей. Также этой шайкой в селе Ботпаевском был убит старший милиционер Фонберг[915].

Мариинский уездный комиссар 25 ноября 1918 года сообщал в Томск, что в Рубинской и Сандайской волостях «некоторыми обществами выносятся приговоры о непризнании Временного правительства, о нежелании платить подати, об укрывательстве дезертиров. Население на руках имеет оружие. Возможно восстание… <…> Взыскания идут туго. В селах укрываются дезертиры»[916]. В конце года в МВД отмечали, что во всех 227 волостях Томской губернии население крайне апатично относится как к вопросам государственного и местного, земского строительства, так и к войне с большевиками: «Процесс выздоровления масс от большевистского угара еще далеко не закончился»[917].

Тенденция враждебного отношения к власти неуклонно нарастала по всему региону. В ноябре 1918 года министр земледелия Временного Всероссийского правительства Н. И. Петров писал в Омск:

Политические настроения… проявляются неизменно в уродливых формах. После диких самосудов, ставших бытовым явлением, жизнь выдвинула новое извращение идеи сильной власти, которое заключается в том, что воинские отряды, командируемые для борьбы с большевиками, стали орудием в руках борющихся друг с другом местных партий: в одних селениях по указаниям кооператоров подвергаются порке частные торговцы, в других эти последние направляют солдатскую нагайку на кооператоров, в одном селе порют сторонников Земства, в другом его противников и т. д., чаще же всего жители сводят, с помощью приезжих солдат, личные счеты.

…Сама народная масса, неправильно понявшая лозунги свободного режима, теряется перед анархическими элементами[,] и дело дошло до того, что «в деревнях никто никого не слушается». Больше всего угрожают общественному порядку и безопасности неприписные безземельные крестьяне, силой добивающиеся положения[,] равного с приписным[,] наделенным землей населением. Запуганная анархией серьезная часть крестьянства, не видя систематической поддержки со стороны государства[,] не решается взять на себя бремя местного управления: заинтересованные в порядке люди боятся занять выборные должности, сход молчит перед хулиганами[918], так как никто не смеет поднять голос из опасения быть избитым или разоренным… Наделенные землей крестьяне непрерывно подают жалобы на то[,] что пришлое безземельное население не позволяет им спокойно пользоваться отведенными наделами и т. д. и т. д.[919]

Быстрое разочарование в белых подпитывало экстремизм низов. Как сообщала в сентябре 1919 года авторитетная томская газета «Сибирская жизнь» (№ 188), «большинство населения ждет большевиков, полагая, что они скоро явятся и наладят порядок, не будут взыскивать податей, не будут брать солдат; леса и земли с их недрами будут свободны и все будет дешево». Колчаковский премьер П. В. Вологодский осенью 1919 года записал мнение своего знакомого, приехавшего из Славгородского уезда: «Особого тяготения к советской власти нет, но хотят своей власти, крестьянской, в особенности все настроены против засилия военщины и против правительственных агентов на местах»[920].

Современники высказывали сходные мнения о причинах популярности большевиков. Управляющий Енисейской губернией П. С. Троицкий сообщал в Департамент милиции МВД: «Даже у зажиточного населения о большевиках осталось представление, как о власти, не требующей податей, не преследующей самогонку, не берущей солдат»[921]. Управляющий Алтайской губернией А. А. Строльман в августе 1919 года в послании министру внутренних дел констатировал:

К сожалению, благодаря темноте среди крестьянства есть много лиц, ожидающих от большевизма великих милостей, а главное, наживы. Будучи по натуре крепким хозяином, сибирский крестьянин чужд, конечно, идеям большевизма, но худшие элементы не прочь нажиться каким угодно способом. Не веря в прочность большевизма, эти алчные элементы жаждут поживиться, пока побудет большевизм, который является для сибиряка в том виде, в каком он его испытал в начале 1918 года, когда налоги не платили, ямщину не гоняли, самогонка и самосуды вошли в обычай, а начать массовые реквизиции и отобрание у зажиточных имущества Совдепы еще не успели, почему и население не познакомилось, как в европейской России, с большевизмом в деревне.

<…> Совдеп же представляется как отмена властей, земства, податей, обязательной службы, повинностей и возможности… пограбить «богатый» город, а это почва, на которой объединяются все худшие элементы деревни, нередко даже зажиточные мужики участвуют в грабежах… Создают оппозиционное настроение нередко явно незакономерные действия посылаемых против банд отрядов, которые обращают главное внимание на карательные действия в отношении населения, а не на окружение и ликвидацию банд, таким образом часто совершенно мирное население терпит ущерб, а банды все не ликвидируются, на что ропщет население, отягчаемое и отрядами и обираемое бандами…[922]

Быстрый рост цен и расцвет спекуляции, достаточно жесткая борьба с самогонщиками, нехватка денежных знаков мелкого достоинства, вызывавшая расстройство торговли, усиливали в 1919 году распространение общего раздражения по поводу больших земских налогов, повинностей и призыва в армию, особенно в сибирской деревне. Решительно взимая налоги и недоимки и получив от поземельных сборов всего лишь 1–3% бюджетных средств, «государство возбудило против себя недовольство многомиллионной массы крестьянства»[923]. Характерен рассказ одного из алтайских партизан о том, как летом 1919 года с крестьян его села «…потребовали пóдать, но никто не хотел платить, несмотря на то, что деньги были у каждого приготовлены. Пообещалась приехать дружина, но пóдать все же не платим»[924].

Особенный гнев населения вызывали нередкие бесчинства колчаковской милиции, состоявшей в значительной мере из бывших фронтовиков, часто пьяных, буйных и практиковавших в отношении сельчан как порки (в том числе массовые), так и мародерство и взяточничество. В селе Пещерка в декабре 1918 года милиция 2‐го участка Барнаульского уезда выпорола 19 крестьян; на взятки для освобождения арестованных было собрано 5400 рублей, причем номера кредиток оказались переписаны, что позволило провести расследование[925]. В Приамурье 70% перлюстрированной почтовой корреспонденции в 1919 году составляли письма и телеграммы о спекуляции, которую считали главным злом, разрушавшим тыл. Из писем, перехваченных цензурой, было видно, что крестьяне равнодушны ко всему, кроме своего хозяйства, они «не согласны ни с большевиками, ни с Омским правительством, а только хотят, дабы их никто не трогал, в солдаты не брал, подати не платить, а жили бы вольно, а кто правит – все равно»[926].

Сельские жители требовали либо оставить их в покое, либо решить все проблемы немедленно. Военные поражения белых вызывали у многих откровенное злорадство и симпатию к Красной армии. Между тем элита вела себя так, будто времени на разгром красных вполне достаточно: пока «…обессиленные белогвардейские низы вели отчаянные боевые действия, военные и штатские верхи „соревновались только в тостах, восхваляя достоинство несчастного русского солдата, который сам выпутается из всех бед…“»[927].

То и дело в отдаленных районах крестьянство, колеблясь под влиянием противоречивых слухов, пыталось установить желаемое безналоговое безвластие. Уже в августе–сентябре 1918 года только начинавшая выстраиваться белая власть была атакована восстаниями. При этом, например, в волостях Канского уезда – переселенческого и «взорвавшегося» на рубеже 1918–1919 годов – полиции не было вообще[928]. Вооруженным сопротивлением крестьяне то и дело отвечали на отнюдь не самые основательные поводы со стороны белых: так, главной причиной Чумайского восстания в 30 селениях Мариинского уезда Томской губернии (октябрь 1918 года) стало взимание податей и штрафов с местного населения за самовольные массовые порубки леса[929], а Минусинского (ноябрь 1918 года) – закрытие властями частных самогонных заводов. Урманское восстание началось 3 июля 1919 года в Верхне-Тарской волости Каинского уезда из‐за недовольства лесничеством[930]. В Енисейской губернии часть мобилизованных, получив обмундирование и деньги, осенью 1918 года разбежались по домам. За это белые расстреляли в селе Степной Баджей несколько человек. В ответ в декабре 1918 года началось восстание, которое сначала возглавили латыши Ян Пауль, бывший член совдепа, и Иван Боган; затем командование повстанческой армией было доверено А. Д. Кравченко[931].

Большую роль в этом восстании сыграл национальный фактор, наложившийся на проблему конфликтов новоселов со старожильческим населением. В Канском уезде Енисейской губернии переселенцев было 75,9%, в Нижнеудинском Иркутской губернии – 51,6%. По мнению П. А. Новикова, недавние переселенческие деревни больше подходили для партизанских баз, чем для размеренного единоличного хозяйствования. Из-за революции прекратилась помощь новоселам со стороны Переселенческого управления, теперь они не могли подрабатывать на его дорожных работах и больше занимались тайным винокурением. Латыши были особенно податливы на красную агитацию. Большое восстание жителей бассейна реки Маны вокруг села Степной Баджей опиралось на латышей: «…весь Манский район состоит из участков, населенных латышами и эстонцами, – отмечал следователь Красноярского суда. – Эти люди, живя в глухой тайге, всегда были настроены анархически»[932].

В Канском уезде в декабре 1918 года к только что образовавшемуся повстанческому ядру постоянно шли ходоки от волостей. Эти люди выспрашивали и напряженно взвешивали, присоединяться ли к партизанскому отряду, – многие были готовы восстать, но отговаривались отсутствием оружия, хотя очевидно, что в богатом охотничьем районе его хватало. По данным Т. Е. Перовой, в селе Агинском у крестьян имелось 200 трехлинеек, а по всему району – до тысячи, но «это оружие… крепко держалось в руках хозяйственных мужичков». Агинский штаб собрал 300 винтовок, однако в результате агитации со стороны протоиерея Тарасова о якобы разгроме восставших почти сразу же роздал оружие обратно и распался[933]. Несомненно, значительная часть припрятанных винтовок предназначалась лишь для охраны хозяев.

В марте 1919 года взбунтовались Икей и Катарбей – волостные села Нижнеудинского уезда. Их население – во время земских собраний для раскладки налогов – под влиянием слухов о сверхобложении разогнало и арестовало земцев, организовав советы, причем в Икее совет возглавил уголовный ссыльнопоселенец Михаил Фурси (Стефановский). Оба совета мобилизовали до 3 тыс. бойцов, отобрали порох у кооперативов и организовали патронные мастерские. Лозунги были анархические и шкурные: «Долой милицию и налоги!», «Долой земства!». Управляющий губернией П. Д. Яковлев, не желая лишних жертв, пытался переговорить с повстанцами, но те отказались и «выключили провод». Тогда Яковлев выслал в Икей отряд из 30 милиционеров.

Мобилизованные из-под палки и почти невооруженные, крестьяне серьезно воевать готовы не были, так что прибывший из города Черемхово конный милицейский отряд без труда подавил выступление – из шайки, где оказалось не более 300 повстанцев, было убито 16, остальные сдались[934] (советский автор, не делая ссылок, написал, якобы при подавлении восстания «с лица земли были стерты целые деревни. В ряде сел каратели вырезали все население»[935]). И все же стихийный протест деревни, стремительно нараставший в течение 1919 года, опережал возможности правоохранительных органов.

В конце августа 1919 года на территории Приобского бора в Верх-Караканской, Верх-Ирменской, Сузунской волостях Новониколаевского и Барнаульского уездов под влиянием Зиминского восстания и «на почве отбирания у населения оружия, старого военного обмундирования и амуниции возникло новое, еще более мощное восстание бывших фронтовиков…»[936]: партизаны совершили налеты на села Берское, Верх-Ирмень, Верх-Чик, Воробьёвскую волость, причем ряд селений пострадал от поджогов, а интеллигенция и духовенство были вынуждены спасаться бегством. (В ответ несколько дней спустя польские легионеры и местная милиция изъяли у населения охотничье оружие и расстреляли до 30 повстанцев[937].) По сути, крестьяне отвечали неразборчивым насилием на любые попытки государства проявить свою волю, поскольку считали, что оно им и так должнó. И чувствовали свою силу «людей с ружьем» в противостоянии слабому, непонятному государству с его непонятно какой по счету властью, гораздо более вороватой, чем царская, но тем не менее чего-то требующей.

На Дальнем Востоке население, настроенное еще более анархично, чем в Сибири, уже в конце 1918 – начале 1919 года массово сопротивлялось властям. В декабре 1918 года сход жителей села Борисоглебка Амурской области отказался сдавать оружие, открыто заявив о неповиновении и грозя восстанием. К весне 1919 года в Амурской области масса деревенской молодежи ушла к партизанам. Журналисты констатировали: «Суть происходящих событий деревня совершенно утратила способность уяснять. <…> Возвратившиеся из командировки в область некоторые земские инструктора передают, что почти повсюду… крестьяне встречали их недоброжелательно… и были моменты, когда им грозила опасность кулачной расправы. Но после более или менее продолжительных разъяснений со стороны инструкторов крестьяне быстро меняли настроение и выражали раскаяние в прежних своих намерениях»[938].

Затем настроение менялось снова, и чаще не в пользу власти. В острые исторические периоды колебания настроений широких масс надежному прогнозу не поддаются и переход от приятия либо равнодушия к неприятию может занимать считаные месяцы или даже недели. У белых оказался весьма небольшой кредит доверия: после их прихода население решило, что уже в 1918 году война, измучившая всех, закончится и дела вот-вот поправятся. Но обстановка воюющей страны не способствовала улучшению положения, а неизбежного ухудшения белым не простили.

По достаточно обоснованному мнению большевиков, у зажиточных сибирских крестьян, испытывавших крайний недостаток промтоваров, было острое желание восстановить связь с Советской Россией и продавать туда излишки хлеба, образовавшиеся после прекрасного урожая 1918 года[939]. Когда же колчаковская власть стала рушиться, от нее отвернулись почти все. К октябрю 1919-го, как признавал соратник Колчака, «население проявляло озлобление» к власти. Аппарат управляющего Иркутской губернией сообщал, что после падения Омска настроение «почти всех групп населения» губернии «по отношению к Правительству враждебно»[940].

Отрицание авторитета власти имело самые катастрофические последствия. С каждым месяцем Гражданской войны нарастала архаизация общественной жизни. Особенно опасной выглядела долговременная эпидемия самосудов, которые резко росли в числе и прибавляли в жестокости. Мировой судья 3‐го участка Акмолинского уезда 28 мая 1919 года отмечал: «…революция развеяла последние зачатки правосознания, имевшиеся в массах. Народ был предоставлен самому себе… и он пошел по пути безначалия, бесправия и самосудов, наиболее понятному для его правосознания». Говоря о многочисленных самосудах, современный автор констатирует: «У палаческих наклонностей населения не было надежного „сдерживателя“ ни в лице прокурорского надзора, ни в лице омских властей или местного самоуправления»[941].

Что крестьяне, что горожане были уверены: чем более массовым будет участие в убийстве, тем меньшей окажется индивидуальная вина каждого. С 1917 года в Бийском и Томском уездах фиксировались многочисленные случаи закапывания заживо тех, кого подозревали в воровстве; в мае 1919 года в Омске пьяная толпа, науськанная каким-то провокатором в военной форме, начала – за «неправильное» тушение пожара – избивать брандмейстера Гасникова, которого едва живым отбили у толпы его подчиненные[942]. В апреле 1919 года в селе Ивленском Петропавловского уезда Акмолинской области на волостном сходе за отказ выдать на самосуд подозреваемых в конокрадстве был убит помощник начальника участковой милиции и тяжело ранены два милиционера. Газета «Уссурийский край» отмечала, что в Амурской области много самосудов и прав оказывается тот, кто выставит больше спирта. Прокурор Читинского окружного суда докладывал начальству: «Самым ярким проявлением большевизма со стороны населения является то, что оно за разрешением своих споров и тяжб обращается не к законным властям, а к главарю шайки»[943].

О характере белой власти и ее целях сибиряки почти ничего не знали. В целом они были склонны верить красной пропаганде больше, чем довольно слабой белой. (Хотя, как сообщали в апреле 1919 года власти Тогурского уезда, прибывающие в Нарымский край раненые солдаты «своими рассказами о зверских поступках большевиков с мирным населением в прифронтовых полосах» вызывали у местных жителей «отвращение к большевикам»[944].) Характерно, что основная часть зауральского населения, очень быстро разуверившаяся в белых, недоверчиво воспринимала те рассказы о большевистских притеснениях и зверствах, которые распространяли многочисленные беженцы; напротив, фантастические слухи о дешевизне хлеба на советских территориях, крепком порядке и отсутствии спекуляции вызывали доверие[945]. Эвакуировавшиеся в глубь Сибири пермские рабочие летом 1919 года были неприятно поражены «наличием большевиков во всех слоях общества» и говорили, что «Сибири надо хлебнуть горького до слез», так как при правлении большевиков «у крестьян не было бы по 5–10 коров»[946].

Революционное насилие стало фактором, дополнительно подхлестнувшим противостояние деревни и города. Характерна цитата из письма красноярского жителя, которое было отправлено примерно в середине 1920 года, но отражало взгляд деревни и на более ранние события: «…несдобровать советской власти, уж слишком комиссары закомиссарились, озлобляют своими проступками рабочий и крестьянский люд, а ведь они партизаны душой и телом и часто можно слышать от крестьянина такие слова: „Сначала поморим город голодом, а потом придем с дубинами и выгоним их“»[947]. Ранний большевистский историк честно отмечал: «Эта подозрительность и недоверие к городу, а вместе с тем и к… пролетариату… выбивали нередко из-под коммунистической партии почву для организационного и политического овладения [крестьянским] движением»[948]. Вместе с тем очевидно, что традиционное манихейство крестьянского мира перешло в манихейскую, по сути, идеологию большевиков.

Американский историк П. Кёнез, изучивший события на Юге России, писал: «Страна развалилась, и фактически в каждой деревне была своя гражданская война, зачастую не имеющая никакого отношения к идеологии красных и белых»[949]. Очевидец сообщал, что уже весной 1918 года на Украине были «деревни, опоясанные окопами и ведущие друг с другом войну из‐за помещичьей земли»[950]. Одни (дезертиры и т. п.) участвовали в повстанчестве, чтобы выжить за счет оружия. Другие защищали себя и родных от реальных и фантомных притеснений со стороны городских властей. Третьи стремились за добычей. Четвертые искали приключений, реализовывая себя в качестве бойцов[951]. Исаак Бабель в конармейской новелле «Учение о тачанке» упоминал «строение недавнего украинского села – свирепого, мятежного и корыстолюбивого». Таким же было село сибирское или дальневосточное.

Один из петроградских интеллигентов, историк и литературовед А. Я. Левинсон, посетивший Сибирь в конце 1919 года, писал о партизанах: «Что подняло их с пиками в руках против режима, утвердившего их собственные права? Отчасти бесчинства атаманов, поборы, побои, беспорядок и хищничество, чинимые самовольно местной воинской властью. Но лишь отчасти. …Мятежная вольница тайги восстала против порядка, против порядка как такового»[952]. Основательным выглядит мнение рядового, но проницательного участника Гражданской войны: «Крестьяне относились к белым и красным с одинаковым недоверием, но больше опасались белых. В бурное революционное время практически каждый крестьянин совершил акт насилия, который угнетал его: в ряде случаев это был небольшой проступок, в других же – более серьезное преступление, такое, как грабеж и даже убийство. Крестьянин не любил красных, но верил, что при их власти его не призовут к ответу за старые преступления. С другой стороны, он связывал победу белых с опасностью ответить перед судом за свои проступки»[953].

Здесь следует отметить, что отношение крестьян к основным противоборствующим силам оставалось ситуационно противоречивым. Один из современников отмечал, что иные крестьяне, как, например, в Рязанской губернии, «ждали „Толчака“ [Колчака], готовы были понести ответственность за грабеж помещиков, лишь бы отделаться от коммунистов». В. П. Булдаков пишет, что «…чаша весов Гражданской войны склонялась в ту или иную сторону подчас под воздействием невидимой борьбы внутри сознания и психики обычных людей, захваченных и ошеломленных „красной смутой“. А так называемые „инертные“ массы в кризисные моменты истории бывают не только наивно утопичными, но и боязливо прагматичными. Они и сделали конечный выбор: имеет смысл рассчитывать лишь на „понятную“ и непреклонную силу»[954].

Маргинальные слои деревни особенно легко отбрасывали цивилизованные нормы, с удовольствием возвращаясь в «первобытное состояние». С лета–осени 1919 года партизанщина, подпитываемая недовольством населения, стала массовой и в Алтайской, и в Томской, и в Енисейской губерниях, а еще раньше – в Амурской, Забайкальской и Приморской областях. Центрами развитого повстанчества были также Акмолинская и Семипалатинская области, где еще во второй половине 1918 года произошли крупные Кустанайское и Змеиногорское (Шемонаихинское) восстания. Сведение – в атмосфере безвластия – личных счетов на грабительской подкладке и обусловливало в первую очередь тот размах конфликтности, который привел к основным демографическим потерям.

«Первая» советская власть на востоке страны соединяла анархический размах в сокрушении старого с попытками насадить на местах органы управления, которые, однако, везде парализовались некомпетентностью и ставкой на голое насилие. Белые, выстраивая свою вертикаль государственной власти и успев довести ее только до уездного уровня, боролись как с анархией крестьянской стихии, так и с произволом собственных силовых структур. В итоге «первая» советская власть быстро пала под натиском немногочисленных, но хорошо организованных интервентов, поддержанных антикоммунистическим подпольем. Затем и власть Колчака рухнула под ударами огромной Красной армии, чье наступление успешно подстегивало разрушительные для белого тыла партизанские атаки. Как летом 1918 года, так и в конце 1919‐го население восточных окраин не поддержало сначала красных, а потом и белых, негодуя как против силового нажима и низкого качества управления, так и падения уровня жизни.

Глава 5

КРИМИНАЛЬНЫЕ ЛИДЕРЫ ВО ГЛАВЕ ПАРТИЗАНСКОЙ СТИХИИ

Партизанские отряды, возникшие почти сразу после свержения советской власти в регионе, формировались из сельских маргиналов (дезертиров, хулиганов, пьяниц), а также разбежавшихся по глухим местам советских работников, красногвардейцев (в основном пришлых и не имевших возможности вернуться домой), коммунистов, левых эсеров и анархистов. Также среди повстанцев было много как абсолютно чуждых местному населению интернационалистов – венгров, латышей, немцев, австрийцев и пр., так и всевозможных авантюристов и уголовников. Часть отрядов носила частично или полностью национальный характер, состоя из переселившихся в Сибирь латышей и эстонцев или мигрировавших на Дальний Восток корейцев и китайцев.

Характерно, что первые руководители советов Сибири и Дальнего Востока чаще всего не числятся среди организаторов партизанского движения. Высказано мнение, что они не обладали тем сплавом уникальных качеств, который был у признанных повстанческих вожаков: «храбрость, твердая воля, умение говорить с людьми на их языке, знание таежных условий, опыт участия в военных действиях» и заметный личный авторитет[955]. Поэтому С. Г. Лазо, В. И. Манторов, А. А. Ширямов и многие другие крупные коммунисты долгое время просто скрывались от властей. Создавали же отряды совсем другие люди, и наполняли их недовольные крестьяне, а основная масса бывших красногвардейцев, похоже, предпочла отсидеться и дождаться свержения белых. К. К. Байкалов отмечал: «Огромное же большинство [сотрудников советской власти], в том числе и старые подпольщики, после чешского переворота… предпочитали проживать „в подполье“, как известно, большинство из них провалились и без всякой пользы погибли»[956].

Положительной программы партизаны обычно не имели, а воевали «против». Против властей с их обременительными повинностями и нередким произволом; против зажиточных казаков и горожан; против обеспеченного землей старожильческого населения; против присутствия войск интервентов, посмевших вмешаться во внутренний российский конфликт. Когда в Минусинском уезде один из местных кооператоров спросил П. Е. Щетинкина, какие у него лозунги, тот отвечал: «Я иду против милиции, против казаков, против Колчака»[957].

Основой отрядов были бедные и средние крестьяне. Однако наличие значительного числа зажиточных мужиков среди повстанцев вряд ли правильно объяснять преимущественно партизанскими мобилизациями[958]. Один из роговцев описывал сход в захваченной ими деревне Ларионовке, где сначала собравшиеся одобрили казнь писаря Телешева и еще двух «врагов», а затем с наиболее убедительной агитацией против белых выступил крепкий хозяин З. П. Блохин: «Вы знаете, что я, Захар Блохин, имею два дома, машины всяки, 15 меринов запрягаю, да хлеба два амбара насыпано – и то пошел… потому что Колчаковску власть ненавижу. Хочу свою иметь власть, Советску власть, здесь на месте. <…> Если вы с нами, седлайте лошадей и поедемте, а если нет, то мы воевать будем с вами». После этих слов Блохин вытащил из ножен австрийский штык и закончил свою речь так: «Я вот этим чинжалищем сначала богатеям всем вашим пузы распорю, а потом перейду [к тем], которые победнее, а потому это, что вы не [о]сознаете». После схода в партизаны записалось до сотни ларионовских мужиков, в том числе много фронтовиков, а также 50 подростков и стариков[959].

В поддержавшей Зиминское восстание деревне Шадрино был известен бежавший к партизанам Н. Прибытков, обладатель наиболее зажиточного дома в селении[960]. Самый богатый крестьянин села Верхние Чёмы Бугринской волости Новониколаевского уезда, Е. Р. Рябчинков, хранил со времен «первой» советской власти типографию и укрыл двух сыновей от мобилизации[961]. Как вспоминал В. Г. Яковенко, зажиточные крестьяне обували и вооружали повстанцев, вели разведку, помогали партизанским семьям[962].

Исследователь А. А. Штырбул отнес к зажиточным вожакам только алтайского партизана З. С. Воронова-Трунтова, проигнорировав партизан-тасеевцев, происходивших – в лице верхушки – из весьма богатых крестьян. Яковенко обвинял В. Кренца, выходца из торговцев, в том, что он защищал село Шеломки, поскольку имел там два дома и скот[963]. В мемуарах Т. Е. Перовой сказано, что среди партизан Перовской волости Канского уезда очень зажиточными крестьянами были и начальник отряда М. В. Александров («редкой даровитости самородок»), и хорошо политически подготовленные братья В. И. и Ф. И. Саломатовы[964]. Командиром Кизирского полка был сын владельца прииска П. Д. Колотилкин. Пресса отмечала, что к партизанам, устроившим в июле 1919 года настоящую резню в Масловской волости Каинского уезда, «примкнули и некоторые богачи-крестьяне, которые вместе с красными грабили других состоятельных людей»[965].

Богатые крестьяне оказывались в отрядах повсеместно: немало их насчитывалось среди мамонтовцев, а среди видных командиров Забайкальской дивизии Я. Н. Каратаева (Коротаева) был Зиновий Шкловский, бывший владелец кожевенного завода в Сретенске[966]. Вождь партизан Тобольского севера П. И. Лопарёв происходил из богатых крестьян. Владелец хутора стоимостью в миллионы рублей 65-летний А. А. Силин вместе с четырьмя сыновьями ушел к партизанам Приморья, после чего белые сожгли его хозяйство; многие партизаны в отряде Ильюхова пришли из «очень зажиточного» приморского села Бровничи[967]. Как позднее отмечал маршал В. К. Блюхер, среди дальневосточных повстанцев «было много и кулаков», «дравшихся не за то, чтобы потом идти в колхоз… а за то, чтобы выгнать японцев с русского ДВК [Дальневосточного края]»[968]. В Амурской области в 1918–1919 годах социальный состав партизан был следующим: крестьяне – от 80 до 85%, в том числе середняки – 50–55%, кулаки – 5–10%; красногвардейцы не из местных – 8–10%; рабочие из городов и железнодорожники – 5–10%[969].

К исходу 1919 года в Сибири насчитывалось до 70-80 тыс. партизан. Среди них хватало и зажиточных крестьян, попадались даже священнослужители. Основной причиной сознательного участия небедного населения в партизанщине было стремление спасти себя, близких и имущество от повстанцев, хотя мотивы установления мужицкой власти, мотивы солидарности с «обчеством», желание избежать уплаты повинностей, жажда легкой наживы, мщения карателям, а также родственные чувства тоже имели немалое значение. Забайкальский партизан С. Фалилеев писал, что кулаки «фактом повстанчества стремились гарантировать целость своего добра»[970], а кроме того, выделял стремление сельской и городской буржуазии воевать под патриотическими лозунгами против иностранных войск на своей земле, однако тут же заявлял, якобы «удельный вес этой группы в движении был крайне ничтожным». Но также Фалилеев сетовал, что «повстанчество кулацких слоев одновременно было и фактором, ослабляющим этот общий процесс политического расслоения деревни»[971].

Вожди партизан были с опытом участия в мировой войне, обычно из унтеров, не робкого десятка, смышленые, нередко с наградами, по-крестьянски хитрые и мечтавшие о мужицком царстве (или республиках) с собой во главе – действительно, по меткому слову И. Г. Эренбурга, «внучата дедушки Пугача» (см. ниже)[972]. В партизаны охотно шли и составляли деятельное ядро дезертиры, бедняки-неудачники, люмпены, пьяницы, воры. Много было авантюрного и случайного народа, делавшего карьеру. Комиссаром армии Е. М. Мамонтова стал его приятель и большой любитель самогона Романов (взявший себе фамилию Богатырёв), о котором и поныне толком ничего не известно, даже инициалы[973]. Подрядившийся красить церковь Тимофей Рагозин вместо работы ушел в запой, где-то бродил, а проспавшись через несколько дней, обнаружил себя в селе Ной, занятом баджейскими партизанами[974], среди которых он, поначалу на всякий случай арестованный, впоследствии стал заметной фигурой – местным поэтом и агитатором. Секретарем повстанческого штаба в Славгороде в сентябре 1918 года был сельский писарь и жулик С. Г. Светлов по кличке Топтыгин; сами повстанцы его арестовывали за пьянство и хулиганство, затем он продолжил уголовные похождения и в 1921 году бежал уже из советской тюрьмы[975].

А вот как повстанцы описывали незадачливых артиллеристов армии Е. Мамонтова в бою под селом Зимино, где партизаны применили две самодельные пушки. На третьем выстреле один ствол разорвало, В. Жогову чуть не выжгло глаза. Егор Илюхин несколько раз выстрелил из второй пушки, но мимо, поскольку даже ружья в руках не держал, а был портным:

В минуту он говорил два слова, но прежде чем произнести их, он проделывает целую процедуру. Сначала откроет рот. Высунет до отказа язык, запрокинет голову назад и, сделав испуганный вид, скажет первое слово, но так произносил его, что незнакомый с ним человек все равно невольно рассмеется. Илюхин так же вел себя и около пушки. Хладнокровно прицеливался; …просил товарищей полюбоваться, как он сейчас будет «лупить» белых. <…> Навел пушку, а для того чтобы конец пушки не подпрыгивал, сам сел на другой конец ствола – с высунутым языком, с зажмуренными глазами… Пушка пальнула, Илюхина далеко отбросило назад, где он долгое время катался по земле, широко раздвинув ноги. Целый месяц старик Жогов клал холодные компрессы на глаза сыну, а другу его на промежность, возя их в одной санитарной телеге. С тех пор Илюхина прозвали батарейцем[976].

В конце 1919 года до 35–40% сибирских партизан составляли фронтовики[977], в значительной части дезертиры Белой армии. Во главе крупных отрядов стояли популярные вожаки из числа храбрых и инициативных младших командиров, выдвинувшихся в ходе мировой войны. Часто это были дезертиры и лица, во время армейской службы зарекомендовавшие себя в качестве смутьянов. Один из лидеров шиткинских партизан, П. Д. Криволуцкий, мобилизованный в 1915 году, был «сужден и наказуем розгами за оскорбление начальства и агитацию против войны, сидел в тюрьме и преследовался за побег со службы»[978]. Приморский вожак Г. М. Шевченко судился за избиение офицера. Командир партизанского отряда в Верхнеудинском уезде П. Ф. Толстихин в июле 1917 года попал в тюрьму за отказ от наступления на фронте, а затем стал активным красногвардейцем[979]. Будущий вожак забайкальских партизан П. Н. Журавлёв дезертировал в июле 1917 года, а алтайский командир Ф. Е. Колядо (Коляда) – осенью того же года[980].

П. И. Молостов, в 1918 году председатель Змеиногорского уездного совдепа и исполкома, в 1915 году был осужден Приамурским окружным военным судом на полгода заключения за распространение листовок и переведен в штрафную часть[981]. Будущий алтайский партизанский вожак И. Е. Толмачёв в том же году был разжалован за невыполнение приказа, затем дважды дезертировал с фронта, а летом 1917 года провел 40 дней под арестом после агитации за братание с немцами[982]. Дезертиром был командир 1‐й Балаганской партизанской дивизии Н. В. Дворянов[983]. Мобилизованный в 1914 году Л. В. Решетников был в армии отдан под суд «за разложение дисциплины», от преследования скрылся на фронте и за боевые отличия получил чин фельдфебеля. С. А. Шварц вспоминал, как, будучи мобилизованным, «…вместе с другими большевиками развернул агитационную работу среди солдат, в результате которой солдаты отказались идти в бой. Командование отвело нашу часть с позиций. Воспользовавшись этим случаем, я дезертировал…»[984]

Но среди партизанских вожаков было очень много откровенно криминальных персонажей, вплоть до особо опасных уголовных преступников вроде убийц (Н. А. Бурлов, П. К. Лубков) или террористов – А. А. Табанаков, В. И. Плетнёв (последний после мобилизации в 1916 году заколол фельдфебеля «за издевательства» и попал в дисциплинарный батальон, а в 1917‐м – стал членом Совета 12‐й армии; летом 1917 года был арестован за отказ от наступления, но освобожден «по ходатайству армейских организаций»)[985]. Барнаулец А. А. Табанаков с детства не мог ужиться ни с одним из работодателей, а служа матросом в экипаже Балтфлота во Владивостоке, как писал в автобиографии, «был зачинщиком того или иного недовольства, мативируя (так! – А. Т.) всевозможными предлогами» и семь раз попадал под суд. В 1911–1912 годах этот буйный матрос отбывал наказание за «агитацию против царизма», а в 1913‐м был осужден во Владивостоке за убийство (или покушение на убийство) офицера. Сам он писал об этом эпизоде по-разному, упоминая, например, «соучастие в совершении террористического акта над капитаном корабля». Получив 20 лет каторги, Афанасий Табанаков бежал из заключения сразу после приговора и почти до самой революции скрывался, меняя фамилии, в Ойротии и других местах. В октябре 1916 года он был арестован в Бийске и направлен в Новониколаевский запасной пехотный полк, откуда сразу дезертировал. Перебравшись в Петроград, Табанаков поступил в Балтийский флотский экипаж, откуда тоже сначала бежал, а вернувшись, участвовал (с его слов) в свержении Временного правительства. После прихода большевиков он, демобилизовавшись, жил в Бийске, вступил в РКП(б) и получил от Алтайского губсовдепа должность комиссара в курортной Белокурихе[986].

С открытого убийства начал свой революционный путь один из ведущих повстанческих командиров Восточной Сибири Н. А. Бурлов. Грузчик, а затем красногвардеец в Благовещенске, сразу после мартовского погрома 1918 года он поступает в городскую милицию. И уже «25 марта т. Бурлов, видя несправедливость, охваченный негодованием [против] явных контрреволюционных действий помощника коменданта города Филиппова, пристрелил его, за что на месте и был арестован, но[,] благодаря заступничеству флотских, избежал самосуда». Бурлов через некоторое время «был взят на поруки одним из милиционеров, а вскоре освобожден» и участвовал в боях с белыми до самого падения «первой» советской власти[987].

В биографиях наиболее значимых партизан Енисейской губернии также хватает сомнительных эпизодов. Белая пресса сообщала, что П. Е. Щетинкин в 1918 году в Ачинске кутил, много проигрывал в карты и проворовался. Комиссар Ачинской уездной и городской милиции в 1917 году А. Д. Кравченко как-то быстро отошел от революционных дел и исчез из Ачинска. После этого местный совдеп, рассмотрев письмо из Красноярска, требовавшее обыска у Кравченко, счел информацию о его денежных хищениях клеветой. Но, по воспоминаниям ачинских старожилов, милицейский начальник часто и много выпивал, проигрывал в бильярд и преферанс крупные суммы. Впоследствии белые власти, обращаясь в газетах и листовках к населению, называли Кравченко вором, подлежащим суду за растрату более 10 тыс. казенных рублей[988]. Появившись в Красноярске в июне 1918 года, Кравченко приветствовал свержение большевиков, был мобилизован белыми, но сразу дезертировал и примкнул к Баджейскому восстанию, став руководителем енисейских партизан[989].

Охотник Степан Сабаев в 1918 году был арестован советскими властями за некую уголовщину, а после переворота освобожден белыми, однако вскоре стал одним из организаторов партизанщины в Баджее: сначала «стрелком смелым и отчаянным», а потом и командиром Канского полка армии Кравченко–Щетинкина[990]. Член Главштаба Тасеевского фронта Ф. Я. Бабкин, будущий член ВЦИК, характеризовался лидером Тасеевской партизанской республики В. Г. Яковенко как полууголовная личность. Его односельчанин С. И. Накладов, тоже ставший командиром повстанцев, имел – вместе с братьями – репутацию первого на селе хулигана[991]. Сам В. Г. Яковенко в юности, будучи пастухом, был пойман на краже у крестьянина.

О действовавшем в Мариинском уезде Томской губернии известнейшем вожаке П. К. Лубкове военный комиссар 27‐й дивизии (именно по приказу ее начдива, В. К. Путны, Лубков в начале 1920 года был арестован) писал: «Случилось так, что колчаковцы отобрали у него лошадей и лес, который он нарубил без разрешения… Мало того, за порубку леса он был еще наказан плетьми. Обиженный Лубков решил мстить. Он стал собирать вокруг себя таких же, как и он, недовольных»[992]. По сообщению колчаковской милиции, Лубков в 1913 году обвинялся в убийстве односельчанина, «но ввиду призыва на военную службу по мобилизации от наказания был освобожден»[993].

Криминальные лидеры, собиравшие вокруг себя любителей наживы, были типичны для всех регионов, охваченных партизанщиной. Есть сведения, что действовавший в Кузбассе И. Е. Сизиков до революции судился за кражу. Рабочий-большевик К. В. Цибульский – в 1918 году первый председатель рудничного совдепа на Центральном золотом руднике Мариинского уезда и командир отряда Красной гвардии – после ликвидации советской власти спокойно вернулся к работе и был по просьбе владельца рудника арестован военными властями за взяточничество[994]. Отнюдь не консервативная газета весной 1919 года именовала жителя села Боровского и предводителя Кустанайского восстания А. И. Жиляева «небезызвестным боровским конокрадом»[995]. Что касается знаменитого приморского партизана, бывшего вахмистра Г. М. Шевченко, то его белая пресса квалифицировала как «отцеубийцу»[996].

Характерна биография красного военачальника и партизана Н. А. Каландаришвили. Дворянин Кутаисской губернии, эсер-максималист и анархист-боевик, он провел молодость в тюрьмах Кавказа и Украины, затем обосновался в Иркутске и стал там крестным отцом многочисленной криминализированной грузинской диаспоры. Большевистские авторы деликатно писали, что «кристаллически честный» Каландаришвили «как идеалист, всегда носился с к[акой]-н[ибудь] „моральной идеей“ в роде проекта „договора чести“ с иркутскими ворами „на предмет перехода их к честному труду“». В конце 1913 года авторитетный Каландаришвили, промышлявший фальшивомонетничеством и подлогами, получил заказ на устранение местного купца Я. Е. Метелёва. «Гурийская шайка» кавказцев, которой досталась толика от полученных Каландаришвили 5 тыс. рублей, провалила поручение: тяжелораненый купец выжил[997].

После крушения советской власти в Восточной Сибири отряды Каландаришвили и известного анархиста Ф. П. Лаврова отступали к границе с Монголией. У них было до 4 тыс. красногвардейцев вполне уголовного типа – люмпенов, каторжников, наемников-мадьяр, грузин и многочисленных анархистов из числа шахтеров Черемховских копей. Острый конфликт между Лавровым и Дедом возник на почве дележа примерно центнера золота, награбленного у бурят[998]. В итоге два отряда были готовы воевать друг с другом непосредственно в Троицкосавске, но в последнюю минуту решили все же разойтись миром.

Отступив под натиском семёновцев к Троицкосавску, где Каландаришвили потерял до 1,2 тыс. мадьяр, сдавшихся белым[999], разбитые партизаны стали договариваться с китайскими пограничными властями об интернировании и разоружении. Все партизаны Лаврова – около 800 человек – в начале сентября 1918 года отдали оружие китайцам и сдались небольшому семёновскому отряду из 70 бойцов с одним пулеметом, практически избежав каких-либо серьезных репрессий[1000]. Каландаришвили, обвинив Лаврова в измене, ликвидировал напарника, а потерпев в октябре 1918 года полное поражение от белых, распустил отряд, выдав каждому уходившему по 9 тыс. рублей из награбленного – весьма крупная в ту пору сумма[1001]. Выходивших из тайги и сдававшихся сотнями каландаришвильцев в Голуметской волости Иркутского уезда пороли, а вещи и деньги у них отбирали[1002] (50 наиболее активных были отданы под трибунал, который приговорил к вечной каторге 28 из них; однако позднее 27, кроме А. Холодовой, были казнены)[1003]. Скрывшийся от белых Каландаришвили летом 1919 года собрал маленькую группу, а затем вышел на «оперативный простор», проявив себя не всегда удачливым (был снова разгромлен осенью того же года), но энергичным и беспощадным предводителем[1004].

К. К. Байкалов, считавший Карандаша уголовником, отмечал, что в отряде последнего из 1,5 тыс. бойцов (в 1920 году) был единственный порядочный человек – Г. Д. Нога, возглавлявший в 1918‐м разведку в эскадроне Деда[1005]. Не был отнесен им к «порядочным» и бывший эсер Н. Н. Баранов, в 1907–1915 годах отбывавший каторгу за экспроприации, а с конца 1919 по май 1920 – политкомиссар в отряде Каландаришвили[1006].

Естественно, что среди мелких партизанских главарей сомнительных лиц и прямых уголовников было еще больше. Оказалась авантюрно-криминальной вся верхушка камчатских партизан. Так, А. Н. Пересыпкин (1893–?) был профсоюзным активистом, прибывшим из Владивостока и избранным летом 1920 года в состав Петропавловской городской думы. Но вскоре дума обвинила его в том, что он в Союзе грузчиков растратил 40 тыс. рублей «с каким-то своим товарищем, которого впоследствии грузчики поймали и закололи штыками», а самому Пересыпкину «благодаря связям Совдепа» посчастливилось уехать из Владивостока на Камчатку[1007].

Чекистская справка, отосланная в 1924 году в Камчатское губбюро РКП(б) и посвященная бывшему вождю немногочисленных (около 60 человек) камчатских партизан Н. П. Фролову, гласила: «Начгубмилиции Фролов привезен сюда в 1918 году Зимниковой Евдокией Яковлевной (бандерша) в качестве вышибалы дома терпимости, который она содержала в г[ороде] Петропавловске. <…> После закрытия [борделя] перешел на службу в милицию у белых. В 1920 году Фролов состоял в Коммунальном союзе; когда союз хотел арестовать белых офицеров, т. Фролов отказался и арестовывать не пошел. Затем каким-то образом попал в партизаны, где был командующим отрядами, но после стычки на ферме, где потерпел поражение, был смещен»[1008].

Командовавший в Тобольской губернии Тарским военным районом полковник Д. С. Франк в сентябре 1919 года сообщал о расстреле военно-полевым судом начальника почтового отделения села Самохвалова Махова: «Будучи боевым начальником банды красных, разбитых мною под Муромцевым, он… производил мобилизацию крестьян и имел растрату… 3–4 тыс. рублей». Франк добавлял, что Махов присоединился к банде по совету приятеля и начальника почты села Мало-Красноярского, тоже большевика, растратившего до 1200 рублей и сбежавшего[1009].

Что касается тех повстанческих вожаков, в отношении кого нет прямых сведений об уголовщине, то откровенно криминальным часто было их окружение, сильно влиявшее на действия командования. Военный комиссар Амурской области С. М. Серышев вспоминал, что вступивший в Благовещенск в начале 1920 года партизанский отряд «Старика» (А. Н. Бутрина. – А. Т.) был самым многочисленным среди остальных и имел «в своих рядах примазавшихся уголовников», тогда как сам предводитель, «храбрый, преданный революции человек, обладал в мирной обстановке мягким характером, что дало возможность преступным лицам иметь над ним влияние»[1010]. Один из амурских партизан-мадьяр, воевавший в крупном отряде «Черный ворон»[1011] во главе с П. Д. Востриковым, утверждал, что тогда со «Стариком» действительно пришлось «канителиться, он не подчинялся…»; русско-китайский отряд Бутрина (от 400 до 500 пехотинцев и кавалеристов) властям в феврале 1920 года пришлось разоружить[1012]. Ближайшее окружение Я. И. Тряпицына составляли лица с уголовным прошлым – Биценко, Будрин, Лапта, Оцевилли-Павлуцкий, Сасов.

О массовости участия в революционном движении тех, кто ранее был замечен в криминальной деятельности, свидетельствуют и белые, и красные источники. Амнистия Керенского освободила из сибирских и дальневосточных тюрем крупный контингент уголовных каторжан, тут же занявшихся разбоем. В дневнике А. П. Будберга сторонники советской власти на Дальнем Востоке в 1918 году характеризовались как «многочисленная каторжанская шпана и уголовно-хулиганский элемент городских отбросов». Но и мемуарист из красного лагеря признавал, что партизанские отряды Приморья формировались из разбежавшихся по тайге красноармейцев и различных преступных элементов[1013].

Мятеж «кучки рабочих» и части гарнизона в Бодайбо 26 января 1919 года, в ходе которого был убит офицер, возглавлялся возчиком Бояркиным и уголовным каторжником, бывшим большевистским комиссаром продовольствия Маровым (вскоре семь участников восстания были осуждены к смертной казни военно-полевым судом)[1014]. Партизанский отряд в 400 штыков, находившийся весной 1919 года в деревне Шипицыной Нижнеудинского уезда, очевидец оценивал как состоявший из насильно мобилизованных крестьян, что же касается добровольцев, то они были из числа уголовников и мадьяр[1015]. В августе 1919 года среди 16 повешенных красных подпольщиков в селе Утчанском (Частоозёрский район современной Курганской области) были С. П. Печерин, ранее судимый за грабеж, и Я. М. Колмаков, избивший в 1918 году священника из деревни Сивково[1016].

Активно пополняли партизанские отряды и те уголовные заключенные, которые вместе с «политиками» традиционно ссылались в Сибирь, например в будущий Тасеевский район Канского округа, ставший центром партизанщины всей Енисейской губернии. А в волостном селе Тайшет Нижнеудинского уезда на 1917 год было 500 дворов и 30 политссыльных. Действовавший весной и летом 1919 года в среднем течении Ангары отряд Красикова, захвативший 11 июня село Кежма, состоял в основном именно из уголовных ссыльных. Тогда же село Александровский Завод Забайкальской области, большинство жителей которого были ссыльными, дало партизанам 600 бойцов[1017]. В Архаринском районе Амурской области расположенные под станцией Кундур деревни Дармун, Аркадие-Семёновская, Грибовка, Голодаевка, в которых проживали почти исключительно ссыльнопоселенцы, являлись в начале 1919 года «сплошь большевистскими» и деятельно помогали партизанам оружием, продовольствием, добровольцами и разведкой[1018].

«Нормальные» села протестовали против обилия чужаков и уголовщины среди повстанцев: так, население прибайкальских сел Кибалино и Коровановка в начале марта 1920 года заявляло, что примыкает к большевикам, но выступает против присутствия в партизанских отрядах нерусского элемента, в том числе мадьяр, а также уголовников и ссыльных, как «преследующих свои личные выгоды»[1019].

В Сибири и особенно на Дальнем Востоке, традиционно являвшихся ссыльнокаторжными регионами, процент криминалитета оказался весьма заметен и в советских структурах. Уголовные ссыльные активно принимали участие в Гражданской войне и пополняли собой не только силовые органы красных (впрочем, ссыльные уголовники имелись и в контрразведке Г. М. Семёнова[1020]), но и правящую верхушку. Политические, соседствуя с уголовной средой, с ней нередко смыкались. Представители лояльной якутской интеллигенции в 1916 году отмечали деструктивное поведение местных политических ссыльных: «Административные ссыльные совершенно ничем не отличаются от уголовных, а, напротив того, своим хулиганством и беззастенчивостью превосходят первых. Выдавая себя за людей, пострадавших за идею, они вовлекают в разные преступления молодежь, вселяют среди них разврат и их же самих эксплуатируют»[1021].

В случае ареста вожаки нередко любыми способами старались сохранить жизнь. Характерна судьба лидера амурского подполья Ф. Н. Мухина, в прошлом не раз судимого за подлоги. В марте 1919 года Мухин готовил восстание (как вспоминал один из видных партизан, красные планировали поднять мятеж в Благовещенске «хотя бы на сутки, в течение которых можно было попользоваться артиллерийскими и интендантскими складами белых и японцев и захватить ценности банков, так как удержать город в своих руках… не рассчитывали»[1022]), но был арестован белыми и на следующий день застрелен в Благовещенске «при попытке к бегству»[1023]. При аресте у Мухина была отобрана чековая книжка китайского госбанка, выписанная 13 сентября 1918 года на 2 млн 707,5 тыс. рублей[1024].

Показательно, что Мухин, протоколы допросов которого были опубликованы белыми, перед лицом смерти разочаровался в своих целях, признал бесперспективной борьбу за советскую власть и просил сохранить ему жизнь, обязуясь отказаться от участия в политической борьбе. Он откровенно осветил всю подготовку восстания, указал места, где формировались нелегальные группы, наличие оружия, а также приметы и адреса членов повстанческого штаба, находившихся тогда среди восставших. Не без помощи Мухина подпольная организация оказалась обезглавлена[1025].

Признавая вину и каясь, малодушничали красноярские вожди, обвиненные в убийствах пленных и саботаже: на заседании военно-полевого суда в октябре 1918 года Яков Дубровинский пояснил, что «его единственная в жизни ошибка та, что он пошел за большевизмом»; Григорий Вейнбаум и Валентин Яковлев дали подробные показания, анархист Александр Парадовский признался во взрыве мостов, а Илья Белопольский отрицал активное участие в большевизме, пытаясь оправдаться[1026]. Один из лидеров партизан Шиткинского фронта И. А. Бич-Таёжный, нелепо попавшийся румынам во время похода за спиртным и быстро повешенный, своим малодушным предсмертным письмом подтвердил отсутствие у него каких-либо идейных убеждений. Сторонний наблюдатель констатировал: «Все без исключения политические процессы в этой стране показали нам, что заговорщики из низших классов зачастую лишены чувства чести и с легкостью предают сообщников, друзей, родственников»[1027].

Характерно, что для повстанцев не имел значения тот факт, что часть их вожаков была настроена в прошлом явно нереволюционно. О первоначальном антибольшевизме видного приморского партизана Н. К. Ильюхова говорят данные НКВД: в 1918 году он «…на ряде учительских съездов в Приморье выступал против коммунистов… На учительском съезде в Хабаровске с револьвером в руке обещал победить большевиков»[1028]. К. И. Матюх писал, что большинство енисейских партизан были очень далеки от идей коммунизма, и добавлял: «…главком наш Кравченко, и тот неоднократно, как бы с упреком, говаривал мне, что все мы[,] коммунисты[,] – не более как фанатики»[1029]. Если судить по письмам будущего лидера партизан севера Западной Сибири П. И. Лопарёва, написанным во второй половине 1918 – первой половине 1919 года, в которых главное – заботы о развитии кооперации, то у их автора сложно выявить антиколчаковские или тем более пробольшевистские убеждения[1030].

Заметной стороной деятельности городского красного подполья оставался прямой криминал. И. В. Громов вспоминал, как вместе с коммунистом А. Кадыковым в начале 1919 года забрал, угрожая расправой, несколькими порциями свыше 50 тыс. рублей у владельца крупных магазинов и паровых мельниц в Змеиногорском уезде Трунилина[1031]. А как вспоминал А. А. Ширямов, в конце 1919 года, перед восстанием в Иркутске, Сибирский комитет РКП(б) затребовал «заимообразно» (кавычки Ширямова), угрожая «эксом», средства у кооперативных организаций, и те дали подполью около 1 млн рублей[1032].

В марте 1920 года П. Г. Канцелярский вспоминал, что на подпольной общесибирской конференции большевиков в 1919 году экспроприации «были признаны допустимыми, как и подделка денежных знаков»; фальшивые банкноты намеревался печатать Омский комитет[1033]. Иркутский комитет РКП(б) в связи с этим постановил: «Все[,] что… вредит врагу… то морально, необходимо, тактично», в том числе «эксы и фальсификация денег», диверсии, «единоличный и массовый террор» – как ответ на репрессии и одновременно средство «навести на врага панику» и пр.[1034] Весной 1919 года ограбление подпольщиками Благовещенска одного из артельщиков и купца Игнатова дало организации свыше 400 тыс. рублей, в том числе более половины золотом, что позволило быстро возродить разгромленное белыми подполье. Несколько «эксов» в подполье совершили и большевики Томска[1035]. Омские анархисты, связанные с большевиками, 1 июня 1919 года забрали до 400 тыс. рублей в конторе «Продпути», но на следующий день двое из них были задержаны после пьяного дебоша в трактире[1036].

Один из иркутских большевиков вспоминал: «Печатание колчаковских денег было легко сделать, потому что особой бумаги не нужно было, и наши товарищи, которые приехали из Сов[етского] Союза, это дело организовали. <…> И мы их распространяли для того, чтобы [дать] крен финансовому состоянию Колчака»[1037]. Особенно удачная финансовая диверсия была проведена в Амурской области, где напечатанные фальшивые миллионы рублей, фактически неотличимых от настоящих, дали Областному партизанскому штабу практически неограниченные финансовые ресурсы: работавший несколько месяцев станок выдавал в сутки до 25 тыс. двадцатипятирублевок. По мнению Ю. А. Тарасова, «такое огромное вливание ничем не обеспеченных денег окончательно обанкротило правящий режим и привело его к настоящей экономической катастрофе»[1038].

Спектр практикуемых злодейств был максимально широк. Младший брат того же П. Канцелярского, Кузьма, весной 1919 года участвовал в Красноярске в налете и зверском убийстве зажиточной семьи, которую вместе с детьми страшно пытали перед смертью, вымогая сведения о несуществовавших крупных ценностях. В апреле 1919 года, при аресте шайки этих уголовников, милиция обнаружила пароль и адрес конспиративной явки. На явочной квартире, оказавшейся дамским ателье, сыщики задержали мужчину, пытавшегося сжечь сверток бумаг. Он был опознан как омский большевик Э. Родэ, а бумаги оказались информацией о деятельности подполья в Сибири. Показательно, что в 1920 году К. Канцелярский работал начальником раймилиции в Барнауле, но был изгнан за незаконные конфискации и распределение награбленного среди подчиненных. Однако его быстро освободили из-под стражи под поручительство старшего брата – заведующего орготделом Алтайского губкома РКП(б), жаловавшегося, в частности, что из‐за этого ареста некому обрабатывать его огород[1039].

Как и в период первой русской революции, подпольщики, совершая теракты, не жалели случайных жертв. Описывая покушение на атамана Г. Семёнова (эсеры ранили его в ноги с помощью «страшного взрыва»), мемуарист по свежим следам заявлял: «Театр переполнен, народу – тьма, но зоркий глаз Васи видит, что если и будут лишние жертвы, то их не особенно и жаль: все это семёновские прихвостни и дамы-белогвардейки»[1040]. В. Е. Сержант, описывая подрыв поезда белых в Приморье, хладнокровно отмечал: «Один фугас взорвался под тендором паровоза, другой взорвался под… вагонеткой, заполненной ехавшими с белыми мирными жителями <…> в большинстве сочувствующими белым… Страшным взрывом 2,5 пуда динамита была она разорвана вдребезги, люди были разорваны в клочья…»[1041] Восточносибирский партизан вспоминал о своих сомнениях: «А что, если вместо воинского поезда, да попадет в крушение пассажирский? …Я невольно спросил у своего товарища. Ну и что же, революция не без жертв, нам не сообщают, какие у них и когда проходят поезда, мы-то тут причем, да и путных людей тут мало едет, пусть гибнут, со злобой ответил он…»[1042]

О нравах среди подпольщиков свидетельствует эпизод с противостоянием накануне Кольчугинского восстания инициатора выступления, активного провокатора П. К. Голикова и осторожного Д. И. Погребного. Заседание закончилось победой мнения Голикова, после чего Демьян Погребной сразу сбежал из Кольчугино в деревню, чем спас свою жизнь. Оказывается, согласно мемуарам З. К. Погребной, в ночь восстания в дом к Погребным явились вооруженные люди, посланные Голиковым с заданием убить Демьяна[1043].

Повстанческое движение осенью и зимой 1918 года не представляло большой угрозы для белых. Между тем планы большевистского подполья были весьма амбициозны. На 2‐й Сибирской подпольной конференции РКП(б), собравшейся 23 ноября 1918 года в Томске, было указано, что компартия «берет на себя руководство всеми восстаниями… даже стихийно возникшими в Сибири… чтобы придать стихийным восстаниям организованный, планомерный характер. Ни одно восстание не должно идти помимо руководства и вмешательства партии». Аналогичные решения были приняты в марте 1919 года 3‐й Сибирской подпольной конференцией РКП(б)[1044]. Однако сказать, что данные установки были воплощены в жизнь, означало бы вступить в противоречие не только с многочисленными фактами, но и с ранними оценками со стороны самих партийных руководителей.

В октябре 1918 года один из ведущих сибирских подпольных работников писал Я. М. Свердлову и И. В. Сталину: «К сожалению, восстания начинаются без нашего руководства. Поводы к ним – набор новобранцев, взыскания старых недоимок, ненависть к карательным отрядам и чехам…»[1045] В публикациях 1920‐х годов сообщалось, что восстание, возникшее в Енисейской губернии под руководством А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкина, которого политработники 5‐й армии именовали «настоящим» сибиряком, добродушным и мужиковатым, было стихийным[1046], охватившим в основном переселенцев-бедняков (количество переселенцев в Енисейской губернии к 1917 году уже превышало численность старожильческого населения).

Эта стихийность была несколько лет спустя негативно отмечена в мемуарах И. Н. Смирнова, бывшего главы Сибревкома: «Новым и неизвестным доселе фактором явились для нас партизаны. <…> Что в Сибири имеется партизанское движение… мы знали… но что из себя представляют партизаны – этого мы еще не знали. У нас о них было, пожалуй, еще меньшее представление, чем у них о нас. Пришлось знакомиться с ними, и это знакомство не всегда было приятным»[1047]. Также Смирнов писал, что первый посланец от отряда Е. М. Мамонтова связался с большевиками, нелегально добравшись до Челябинска и рассказав работникам Сиббюро ЦК о положении на Алтае и в Кузбассе. Это был «крестьянский парень, считавший себя, как и всех партизан, большевиком, но ничего не слыхавший о коммунистической партии»[1048]. Сразу по захвате красными Западной Сибири с партизанами работал член Сибревкома и Сиббюро ЦК В. М. Косарев. Член Сибревкома и уполномоченный Наркомпрода М. И. Фрумкин 27 декабря 1919 года писал своему наркому А. Д. Цюрупе: «В Сибревкоме я почти один. Косарев уехал выправлять политическую линию партизан, Смирнов занят в армии»[1049].

В начале января 1920 года П. Г. Канцелярский официально заявил на заседании оргбюро РКП(б), что при Колчаке подпольный барнаульский комитет во избежание провалов сосредоточился на провоцировании повстанческого движения в деревне, используя «стихийное настроение крестьян идти на борьбу с Колчаком». Л. А. Папарде, товарищ Канцелярского, тут же добавил, что в партизанском движении «…роль партии незначительна, возникало это движение стихийно… Партия старалась поддерживать с партизанами связь, но это плохо удавалось… Связь была не руководящая, а информационная, и только уже перед концом борьбы завязалась более определенная, от партизан поступали все время жалобы, что им не оказывают помощи»[1050].

Один из активных деятелей Бийского совдепа, П. Бедарев, признавал: «Большевистская организация города с деревней [в 1918 году] совершенно была не связана. В деревнях и селах имелись кое-где слабо оформленные… большевистские организации, руководимые прибывшими солдатами-фронтовиками, но они жили сами по себе и никакого влияния на массы не оказывали»[1051]. Можно вспомнить судьбу подобной ячейки в большом селе Быстро-Истокском Бийского уезда, где пьяная болтливость М. И. Ольхина привела в январе 1919 года к провалу основной части организации: большевик, старший унтер-офицер Ф. А. Боровиков просидел в тюрьме до свержения белых, подпрапорщик В. Ф. Вагаев умер в тюрьме от тифа, В. Ожгибисова разбил в тюрьме паралич, крестьянку Д. И. Ерёмину весной 1919 года расстреляли на борту парохода, и ее труп был найден в Оби летом следующего года. В. В. Елашкин был пойман на пашне «кулаками» и убит, братьев Захара и Кузьму Строиловых арестовали летом 1919 года и расстреляли в тюрьме. Партийная работа в Быстро-Истокском замерла, оставшиеся несколько подпольщиков бежали в соседние села[1052].

Очень определенно в 1920‐х годах высказывался бывший начальник политотдела 26‐й дивизии 5‐й армии В. Б. Эльцин, характеризовавший партизанщину как «разбушевавшуюся стихию», не управляемую партией. Он писал: «Отсутствие политического руководства города было основным моментом и главной особенностью сибирского партизанского движения. Отсюда беспартийное по своему существу (в смысле руководства) движение, неоформленность лозунгов, отсутствие строгой и определенной программы в период борьбы, случайность в подборе вождей и значительная роль последних, похожих скорее на „атаманов“, чем на политических вождей восставшего крестьянства»[1053]. Как сообщал в 1922 году секретарь Нерчинско-Заводского укома РКП(б) Забайкальской области, не менее 40% мужского населения уезда активно участвовало в партизанских формированиях, и это был не осознанный классовый порыв, а протест против атаманского произвола[1054].

Видный большевистский идеолог Д. Тумаркин в 1922 году высказывался чуть менее категорично: «Эта партизанская борьба, большей частью возникавшая стихийно, как протест против бесчинств, убийств, насилий и грабежей, творимых колчаковскими сатрапами на местах, все же в некоторых местах руководилась из большевистских центров…»[1055] Другой современник событий отмечал, что только с усилением партизанского движения весной 1919 года «…начинает понемногу заявлять о своем существовании коммунистическая партия, терпевшая до этих пор очень жестокое поражение» от белой контрразведки[1056].

Но более поздний канон требовал рассматривать любые антиправительственные выступления против белой власти как сознательные восстания под руководством большевиков. Так, масштабный стихийный крестьянский бунт ноября–декабря 1918 года в Минусинском уезде с 1950‐х годов ложно, с помощью тенденциозных мемуаров, представлялся восстанием за возвращение советской власти[1057]. Современный исследователь определенно утверждает, что влияние политико-идеологических мотивов в выступлении крестьян и организации ими повстанческой Кизирской республики на территории Имисской волости Минусинского уезда летом 1919 года было минимальным[1058]. Правда, некоторые историки даже в самые застойные времена признавали, что «возникающее сопротивление силам контрреволюции было оторвано от городов и рабочего класса; оно зарождалось как крестьянское освободительное движение»[1059].

В СССР с 30‐х годов железно утвердилась официозная точка зрения – что коммунисты твердо руководили городскими восстаниями и партизанским движением, которому красные политработники придавали-де правильный идейный настрой. Между тем англо-американские авторы, опираясь на источники 1920–1930‐х годов, в том числе на труды С. П. Мельгунова, давно сделали вывод, что партизанщина являлась крестьянским стихийным движением без четко оформленных целей, а коммунисты эффективно использовали его на заключительном этапе боев с Колчаком в своей борьбе за власть[1060]. Мельгунов указывал: «Для того чтобы подобрать стихию, надо было… самим сделаться бандитами, ибо эти разбойные партизанские дружины подчас носили подлинно бандитский характер»[1061].

Вопреки утверждениям советских историков, которые уверяли, что анархически-погромное начало было свойственно лишь небольшой, «неправильной» части повстанцев, все партизаны, как отмечает, например, А. П. Шекшеев, чаще всего не имели связей с большевистским подпольем, действовали стихийно, были аполитичны и склонны к откровенному криминалу[1062]. Соглашусь и с мнением Н. А. Кузнецова, что первоначально партизанское движение носило целиком уголовный характер, представляя собой грабежи и убийства на почве личных счетов[1063] и из корыстных побуждений. Примеры И. В. Громова, М. З. Белокобыльского, К. В. Цибульского, В. П. Шевелёва-Лубкова и прочих говорят, что активно зверствовали и грабили не только и не столько анархисты, сколько коммунисты – военные руководители и комиссары. Другие спокойно относились к мародерству и террору: так, представителем партизанского ревштаба при пресловутом Я. И. Тряпицыне был коммунист М. Е. Попко, давший ему полную свободу действий[1064].

Что касается действий красных повстанцев в отношении мирного населения, то у иных современных историков можно встретить хладнокровную констатацию вроде такой: «С весны 1919 года периодическая печать все чаще стала писать о появлении в различных районах Западной Сибири разбойных „красных шаек“, сильно беспокоивших местные власти, буржуазию, обывателей»[1065]. Видимо, авторам невдомек, что обыватели заодно с буржуазией и были в общем-то населением региона. Между тем бандитизм был присущ, по откровенному признанию одного из крестьянских вожаков Мариинского уезда И. М. Буркова-Зубова, всем повстанческим отрядам и являлся «болезнью», распространенной в партизанских районах повсеместно[1066].

В мемуарах партизан, архивах и газетной хронике отражено несметное количество фактов их разбойничьей деятельности и во второй половине 1918 года, и в 1919–1920 годах. К. К. Байкалов сочувственно отмечал: «Большинство отрядов в Сибири возникало стихийно из вынужденных скрываться… бывших советских работников. <…> К скрывавшимся начали присоединяться все преследуемые и недовольные колчаковской властью, в том числе и дезертиры, а очень часто и уголовные. Борьба за существование сразу же толкала эти скрывавшиеся группы на реквизиции и грабежи, их начали преследовать»[1067].

С чистого бандитизма начиналась повстанческая деятельность такого известного предводителя, как И. В. Громов, совершавшего осенью 1918 года разбойные нападения с убийствами женщин и детей. Сначала дезертировавшие из отряда П. Ф. Сухова Громов с товарищами скрывались на заимках. Впоследствии Громов признавался, что «продукты приходилось красть у крестьян», а самое основательное пропитание давал убой домашнего скота, забредавшего в лес, – тогда не только «…лесные братья были сыты, но и кое-что перепадало волчишкам»[1068]. Во время налета на скототорговца Егора Манохина, жившего в селе Корнилово Каменского уезда и обвинявшегося в том, что по его доносу было выпорото до 30 большевистски настроенных крестьян (девять из которых потом расстреляли, причем цифра выпоротых в другом месте вырастает у Громова до 100, а казненных – до 13[1069]), шайка Громова убила всех домочадцев: 12-летнего сына взорвали гранатой, а жену Манохина застрелил лично Громов.

Убийца откровенничал: «Расстреливали не считаясь с их возрастом и полом, пусть бы родился в этот-же день, один черт – уничтожали…»[1070] При ограблении убитых громовцы забрали 10 тыс. рублей, товары и лошадей. Затем шайка отправилась к компаньону Манохина – мельнику Н. Леоненко, который также был ограблен и убит вместе с женой; после убили и священника Ивличева[1071], о намерениях в отношении которого главарь открыто сказал в мемуарах: «А попутно и деньжонок раздобыть»[1072]. В другом месте Громов оправдывал убийство политической целесообразностью: «Наверно, кто будет читать мои воспоминания, назовет нас зверьми за нашу расправу, но должен сказать, что мы шли на это вполне сознательно, чтобы этим красным террором приостановить белый террор…» Был еще ряд ликвидаций заложников, а также грабежи, или, словами Громова, «экспроприации у торгашей». Громовцы закупили оружие и в нескольких налетах истребили много милиционеров, по данным самих повстанцев (скорее всего, завышенным) – 36 человек[1073].

Известнейший вожак В. Г. Яковенко сообщал в мемуарах, что в начале повстанческой деятельности часть его партизан занималась вымогательством денег и ценных вещей у зажиточных крестьян, и называл этих своих соратников «хулиганским элементом». Но он ложно описал события 18 июня 1918 года, когда вблизи села Тасеево сторожевым постом того красногвардейского отряда, где Яковенко играл видную роль, были ограблены и замучены известные эсеры – М. И. Баллада и член Учредительного собрания П. М. Портянников. Последний был назначен комиссаром уезда и направлялся с приисков Южно-Енисейского горного округа в Канск. Доставленный в красногвардейский лагерь Портянников был жестоко убит, изуродован до неузнаваемости и брошен в лесу. Вскоре среди участников очередного убийства с ограблением, произошедшего вблизи села Фаначет, был задержан бывший каторжник, член продовольственного комитета Тасеевского совдепа и вероятный убийца Портянникова – некий Ронов, которого крестьяне называли «знаменитым бандитом» и «адъютантом» Яковенко[1074].

Летом 1919 года, накануне Зиминского восстания, отрядники Е. М. Мамонтова в селе Савиновском убили мельника Гинина, у которого, как потом рассказывал известный партизан Р. П. Захаров, было оружие. На деле мельника убили не столько из‐за единственного револьвера, на чем настаивал Захаров, сколько из‐за денег: «Гинина сняли, т. е. утилизировали, взяли 15 тыс. рублей, наган, патроны и медикаменты»[1075]. Небольшой отряд Мамонтова из 28 бойцов в июне 1919 года начал свою активную деятельность на Алтае с уничтожения милиционеров, священников и «доносчиков»: военсовет отряда постановил «очистить приборовой район» от контрреволюционеров и агентов охранки, выдававших партизан, после чего отряд был разделен на четыре группы для выполнения терактов. Один из партизан вспоминал, как Мамонтов, в ответ на решение «израсходовать» всех сотрудничающих с белыми, вызвался быть карателем, заявив, что сможет сделать это в одиночку. Товарищи на это одобрительно сказали, что Мамонтов «любую голову сшибет» (так и про хабаровского партизана и чекиста И. Н. Семикоровкина его коллега говорил, что тот «не одну голову оторвал белогвардейцу»)[1076].

Вот как выглядели эти операции: 3 июня шайка из 10 человек атаковала село Титовское Змеиногорского уезда и ограбила мельника с приезжим членом волостной управы на 18 тыс. рублей, заодно забрав часы, ботинки и тужурку. Затем шайка атаковала село Ново-Егорьевское под Рубцовкой, где замучила трех милиционеров и секретаря земской управы[1077]. В том же месяце, 25 июня, партизаны убили лесничего села Солоновка Шихелева, его помощника А. Бокова и трех объездчиков; в селе Вострово убили солоновского кулака Леушина, а в Солоновке – священника (обоих за выдачу подпольщика Демченко)[1078]. Причем, помимо убийств, мамонтовцы также «деньги забирали в учреждениях, в земстве, на почте, у кулаков и торговцев»[1079]. Аналогично действовали и гроза Причумышья Г. Ф. Рогов, и оперировавшие по соседству отряды В. К. Чанова (село Яминское) и М. З. Белокобыльского (село Старая Тараба).

В отряде В. П. Шевелёва-Лубкова, первоначально насчитывавшем несколько бойцов, лошади и оружие покупались на деньги, отобранные Шевелёвым «еще в самом начале своей деятельности… у кулака Гутова» и других зажиточных (Гутов пострадал на 30 тыс. рублей, не считая забранных партизанами шести стволов огнестрельного оружия, коней и повозок). При этом продавцами оружия выступали бывшие красногвардейцы и солдаты, выручавшие за ствол по 5 тыс. рублей[1080], или цену двух-трех коней. Покупали у крестьян привезенное с фронта оружие и участники Ксеньевского (Асиновского) восстания на севере Томской губернии, и восточносибирские партизаны: командир боевого участка Верхоленского фронта К. К. Байкалов упоминал, что «за винтовки брали дикие цены и ездили за много десятков километров»[1081].

Бандиты Шевелёва-Лубкова специализировались прежде всего на адресных и масштабных грабежах, часто с убийствами. В начале апреля 1919 года в Крапивинской волости они очистили ряд заимок (всего около 15) и целое село Баяновское, ограбив там 120 жителей, например, взяв у И. П. Тарасова вещей на 3 тыс. рублей, фунт золота и двух лошадей, а у отставного подпоручика Чуклина – 500 рублей и винчестер. Налетчики были в солдатских мундирах, а Шевелёв носил погоны подпрапорщика. В Баяновском к бандитам присоединились местные Маруев и Гороев. В селе Крапивинском шевелёвцы, ограбив четверых, в том числе о. Петра Лапина, взяли соответственно 3 тыс., 1600, 1500 и 1500 рублей. В этом селе к Шевелёву присоединилось трое. Банда наведалась в Поперечную (около 20 жителей), ограбив двоих: одного на 12 тыс., другого на 4400 рублей. Потом в селе Аил шевелёвцы награбили 3 тыс. казенных рублей, а у купца Губкина забрали товаров и вещей на 70 тыс.; аиловский священник лишился 4 тыс. рублей. Совершив также ряд убийств, шайка, состоявшая из 16 человек, в основном зырян, на время скрылась в тайге[1082]. В мае 1919 года шевелёвцы убили учительниц А. С. Бакановскую из села Николаевского Мариинского уезда и М. П. Писемскую из села Дмитриевского Щегловского уезда[1083].

Бывший командир в отряде Шевелёва Т. Ф. Путилов-Смердин во время партийной чистки рассказывал, что весной 1919 года им «была сделана экспроприация крупного торговца, проживающего на заимке Черный Этап… Елонова Александра», причем была изъята часть имущества, «годного для отряда». Поскольку сам Елонов «куда-то скрылся», партизаны связали его жену и детей, заперли в доме и подожгли его. «Какая-то случайность дала возможность жене Елонова развязаться и развязать других и спастись от гибели», – сожалел Путилов[1084]. Донесение управляющего Кузнецким уездом в Томск подтверждает намерение Путилова сжечь купеческое семейство, приводит имена жертв и весьма красноречиво уточняет, какое именно имущество партизаны посчитали «годным для отряда».

Этот документ описывает события ночи на 25 мая 1919 года – налет «банды вооруженных разбойников с красными повязками на рукавах» на заимку Черный Этап в Караканской волости: «Захватив здесь жителей заимки Коркина, Попугаева с женой и малолетними детьми и Елонову, разбойники связали их, положили в комнатах верхнего этажа дома Елонова, а в нижний натаскали сена, которое подожгли. Затем насильственно взяли с собой Капитона Копылова и жену вышеупомянутого Коркина, три ящика белья и грам[м]офон… Обреченный на сожжение Коркин освободился… развязал остальных[,] и все благополучно выбросились из окна пылающего дома на улицу. …Предводитель шайки говорил, что Капитона Копылова они увозят, чтобы предать его более лютой казни, чем сожжение, а Коркину… как красивую молодую женщину»[1085].

Позднее, 1 июля, отряд В. П. Шевелёва-Лубкова из 30 человек напал на соседнюю заимку Ячменюху Черноэтапинского сельского общества и сжег 14 домов из 17; в бою погибли два налетчика и не менее пяти местных жителей, остальное население разбежалось (Шевелёв-Лубков объяснял сожжение Ячменюхи и соседнего Ярыгина тем, что для борьбы с дружинниками нужно было огнем «выгнать врага наружу»). Террористические атаки партизан на заимки и пасеки с убийствами и ограблениями в одном только июле 1919 года были зафиксированы почти во всех волостях Кузнецкого и Щегловского уездов[1086].

Что касается отряда Путилова-Смердина из 37 человек, то, по версии партизан, в конце концов он был разоружен и распущен бойцами Шевелёва-Лубкова как угрожавший превратиться (а на деле, добавим, превратившийся) в разбойничью шайку. Правда, в мемуарах соратницы Шевелёва-Лубкова упоминается, что Путилов в декабре 1919 года командовал отрядом из 30 человек, а затем и одним из полков Шевелёвской «армии» и в 1920 году вступил в РКП(б)[1087]. Таким образом, этот бандит скоро смог вернуть себе доверие и снова получил отряд, а позднее работал на советских и партийных должностях.

Приморские повстанцы вспоминали о расправах с зажиточным крестьянством: «…мы конфисковывали у кулаков все имущество, которое частью раздавали крестьянам…, частью брали для партотрядов. Ну, а если представлялся удобный случай, то кулаки расплачивались и собственной шкурой. Такие семьи, как Ерченко, Симонов, Кравченко, Лавриненко, вероятно долго будут с горечью вспоминать партизанские времена»[1088]. Один из руководителей Шиткинского фронта, П. Д. Криволуцкий, писал: «Нашими врагами в Н[ижней]-Заимке, помимо купцов, расстрелянных на месте, было местное кулачье: Гурнеев, Горенский, Захарин, Петров и др., которые принимали активное участие в первой встрече белогвардейцев… <…> Товары и имущество торговцев, оказывавших содействие белогвардейцам, сразу же при захвате селений конфисковывались военно-революционным штабом»[1089].

В конце 1918 года в Семипалатинском уезде появились красные шайки, грабившие казахов, убивавшие милиционеров и казаков, угонявшие скот, поджигавшие и разорявшие зажиточные хозяйства и русских, и казахов. Управляющий Зайсанским уездом Семипалатинской области 30 апреля 1919 года сообщал, что в селениях Подгорненском, Пятигорском и Петропавловском, покинутых жителями после зачисток, произведенных анненковцами, появилась внушительная банда «Горные орлы Тарбагатая», состоящая из десятка русских, которые собрали вокруг себя под командованием Е. С. Алексеева до 250 казахов и занимаются грабежами и убийствами проезжающих, а свободные земли убитых и бежавших крестьян отдали китайцам под посевы опиумного мака[1090].

Генерал-майор Н. М. Щербаков, проинспектировавший Семиреченскую область, в конце августа 1919 года докладывал правительству, что огромные, чуть ли не в 500 млн рублей, запасы опиума, спрятанные белыми в Верном, достались партизанам: «Семиреченские большевики считают опиум как бы своим золотым запасом и все их деньги обеспечены этим опиумом, что написано на всех их бумажках»[1091]. Впоследствии «орлы», подпитываясь за счет дезертиров и пробольшевистски настроенных крестьян, развернули еще более активные действия, то и дело нападая на гарнизоны атамана Анненкова; к осени 1919 года у них было до 600 бойцов, контролировавших 22 селения вдоль Тарбагатайских гор[1092].

Небольшой отряд П. К. Лубкова, выделявшегося своей жестокостью, начинал с убийств милиционеров и с грабежей жителей Мариинского уезда[1093]: так, в августе 1918 года лубковцы в селе Святославском Ново-Песчанской волости Мариинского уезда убили восьмерых милиционеров и капитана Червякова, прибывших для изъятия оружия и седел[1094]. По сообщению властей, 31 декабря 1918 года в трех верстах от села Колыон были обнаружены трупы двух старших милиционеров (В. Савватеева и Н. Шумихина): связанные, в белье, со следами побоев плетью и огнестрельными ранениями, голова Савватеева «почти разможжена». А 30 апреля 1919 года два десятка лубковцев напали на село Зырянское, ограбив дома нескольких местных жителей, почту и волостную управу; на следующий день партизаны произвели в этом большом волостном селе «обыск» уже у всех зажиточных. Напав затем на село Ишим, лубковцы ограбили местного коммерсанта, а священника А. Соколова расстреляли[1095].

При налете на село Рубино 18 марта 1919 года они схватили милиционера Гудониса, чей труп позднее был «найден в 2‐х верстах от дер[евни] Буйдуки в зверски-изуродованном виде». А 9 апреля лубковцы в селе Святославском организовали засаду на сводный правительственный отряд прапорщика Соколовского из 26 человек, убив командира и 19 милиционеров, трупы которых сожгли[1096]. Управляющий Томской губернией в марте того же года в сообщении министру внутренних дел констатировал, что лубковская шайка «ведет разгульный образ жизни», а вся ее деятельность имеет «исключительно уголовно-грабительский характер»[1097]. Жертвы грабежей показывали: «…среди шайки Лубкова были лица интеллигентные, так как ими, в особенности одним небольшого роста, употреблялись довольно часто фразы, не встречающиеся в крестьянском деревенском жаргоне»[1098].

Пополнение шайки П. К. Лубкова было соответствующим: в Мало-Песчанке Мариинского уезда к Лубкову присоединились 20 неофитов из молодежи без определенных занятий. Крестьянин деревни Кирсановки Мариинского уезда Митрофан Чуфистов, показав милиции, что к Лубкову ушли его сыновья Степан и Прокопий (30 и 26 лет), жаловался: «Сыновья мои отличались непокорным характером, все время ругали меня и даже били»[1099]. Действовавшие в Кузнецком уезде отряды Корнея Кузнецова, В. Смирнова, братьев Губкиных, как и роговцы с лубковцами, не брезговали принимать в свои ряды уголовников.

Например, банда в 150 человек, «именующая себя красноармейской», 12 июля 1919 года сначала ограбила станцию Тыргань Кольчугинской железной дороги, а затем забрала лошадей в деревне Карагайлы Ускатской волости Кузнецкого уезда, где к ней примкнули местные крестьяне – Григорий Мамочкин, состоявший под судом за ограбление и бежавший из-под ареста, и его сотоварищ по преступлению Василий Пивченко[1100]. В прочих партизанских регионах было то же самое. Например, в большевистском отряде из 40 человек, который 5 марта 1919 года занял село Соктуй Шундуинской волости Читинского уезда Забайкальской области и убил сельского старосту Макарьева, писаря Золотухина и еще четырех жителей, находились скрывавшиеся от суда местные сельчане Артемий Кабаков и Корнилий Бозунов[1101].

Аналогично пополняли свои ряды и крупные партизанские соединения. С войском Кравченко и Щетинкина в июле 1919 года ушли 22 жителя села Верхнеусинского Минусинского уезда, оцененные белой сводкой как сплошь уголовный элемент, включая нескольких каторжников и убийцу[1102]. Некоторые селения становились настоящими оплотами партизанского бандитизма. Оперсводка белых от 25 августа того же года сообщала, что в деревне Марьевке Судженской волости живет шайка из 70 жителей этой деревни, занимающаяся грабежами и расправляющаяся с представителями сельской и земской власти в указанной части Томской губернии[1103].

Призрак справедливой мужицкой власти, без города и начальства, маячил перед толпами вооруженных мужчин, обычно действовавших недалеко от родных сел, но иногда, в составе крупных соединений, предпринимавших дальние походы. Разрозненные мятежные отряды под влиянием быстрого отступления белых с Урала осенью 1919 года сливались в крупные и вполне боеспособные части, громко именовавшиеся дивизиями, корпусами и армиями.

Авторитет удачливых полевых командиров на их родине был исключительно велик. Для левацки настроенной части населения они были кумирами и старшими боевыми товарищами, которые привели свои отряды к победе, завоевав право осуществлять властные полномочия на «своей» территории. Наряду с большими соединениями партизан действовало огромное количество самостоятельных отрядов и шаек, не подчинявшихся вообще никому. При этом разница между крупным отрядом, который всегда – после первой же военной неудачи – мог стремительно распасться, и обычной грабительско-террористической шайкой антиправительственной направленности зачастую оказывалась ничтожной.

Возрождение архаического противостояния «свой – чужой» то и дело приводило к жестокому уничтожению тех, кого партизаны (маргинализированные крестьяне и рабочие) считали вредными чужаками: зажиточных, священников, чиновников, интеллигентов. Вооруженную толпу подзуживали уголовники, но нередко для начала жесточайших бесчинств хватало и нескольких обычных хулиганов или крикунов-подстрекателей.

Разумеется, далеко не все партизаны были кровожадными садистами. Однако в тех многочисленных отрядах, где вожаки держали вооруженную криминализированную толпу с помощью признания за ней права на грабежи и убийства, творились невероятные жестокости. При этом не было принципиально важно, кто руководит отрядом – большевик, эсер, анархист или просто дезертир без какой-либо внятной политической ориентации. Самые «обычные» партизаны очень легко расправлялись с теми, кого считали врагами, не останавливаясь перед одновременными казнями сразу десятков, а то и сотен пленных или заложников. Это наблюдалось по всей стране. Так, украинские партизаны в 1918 году то и дело нападали на небольшие немецкие отряды, «пускали под откос эшелоны, вырезали и выжигали помещиков и кулаков, поддерживавших гетмана, и особенно жестоко расправлялись с карательными и реквизиционными отрядами»[1104]. Подпольщица Н. И. Введенская, освобожденная в Бердянске Таврической губернии при подходе красных в марте 1919 года, слушая рассказы крестьян, удивлялась «той бесхитростной наивной жестокости, с какой они рассказывали горожанам о своих самосудах над отставшими офицерами Доброармии»[1105].

Основная часть партизанских главарей имела преступное прошлое: самым распространенным проступком являлось дезертирство, но много было хулиганов, растратчиков, грабителей и даже убийц. Подобно красногвардейским отрядам, партизанские шайки обычно были насыщены уголовным элементом, который активно примыкал к повстанцам в целях самосохранения, наживы и совершения убийств. Власти Енисейской губернии указывали, что среди повстанцев Степно-Баджейской волости преобладали латыши (до 60%); среди остальных резко выделялись уголовники (30% от всех повстанцев) и также были заметны дезертиры (10%)[1106]. Пронизанность криминалом наблюдалась не только в Сибири и на Дальнем Востоке: например, мемуарист 20‐х годов не скрывал, что среди керченских партизан была масса уголовников, дискредитировавших движение и тем самым помогавших пропаганде белых[1107].

Судя по всему, самые мелкие повстанческие отряды отличала наибольшая насыщенность уголовщиной. Главной же проблемой была неизбежная криминализация основной массы партизан в ходе их обычных действий под руководством лиц уголовного мышления и поведения, сводившихся прежде всего к грабежам, всевозможному насилию и убийствам. Партизанские мемуары, газетная хроника, документы колчаковских и большевистских властей, различные воспоминания, наконец, беллетристика 20‐х годов позволяют увидеть реальное наполнение партизанской борьбы, где идейности было не так много – гораздо меньше, чем анархического разбоя (доходившего порой до повального террора и сознательных чисток населения целых городов), а также упоенного мародерства, пьяного дебоширства, сведения личных счетов и садистского уголовного произвола. Следующие главы призваны показать эти черты партизанского движения с максимальной наглядностью.

Глава 6

РАЗБОЙ КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ

В годы безвластия азарт безнаказанного грабежа и стяжания охватил и массы, и верхушку, которая неприкрыто подавала пример злоупотребления властью. Большевистская элита сразу начала создавать для себя особые условия и законы, несмотря на суровые правила военного коммунизма. В сейфе Я. М. Свердлова, вскрытом только 16 лет спустя после смерти его хозяина, умершего весной 1919 года, были обнаружены 108,5 тыс. рублей в золотых монетах, 705 золотых изделий и 750 тыс. рублей царскими кредитками. Петроградские чекисты в 1920 году сообщали Г. Е. Зиновьеву, что взяточничество и хищения «особенно широко процветают» среди советских служащих и об отсутствии вообще учреждений, «где бы не чувствовалось взяточничество»[1108].

Хотя корыстную подоплеку революционных действий особенно активно подчеркивали белые мемуаристы, она находила отражение и в писаниях большевистских авторов. Некоторые вожди использовали именно понятие «грабеж» для оправдания уравнительной социальной политики и достижения военной победы любой ценой. Глава ВЦСПС М. П. Томский в 1920 году выразился с предельной откровенностью: «Так как мы гениально грабили всю Россию для Красной армии, [то] приступим к такому же широкому грабежу всей России во имя улучшения интересов рабочего класса…»[1109]

В своей брошюре видный военный деятель С. И. Гусев в 1921 году, в разгар красного бандитизма в Сибири и партизанщины на Дальнем Востоке, четко фиксировал черты революционного повстанчества, уже известные на остальных территориях России: «В эпоху социалистической революции, идущей под лозунгом „экспроприация экспроприаторов“, партизанство неминуемо извращает этот лозунг и скатывается к бандитизму…»[1110]. Крупные партийные и трибунальские чиновники в начале 20‐х годов соглашались с тем, что сибирское партизанское движение «нередко выражалось во внезапных нападениях на хозяйства состоятельных собственников»[1111].

Гражданская война была войной откровенно мародерской, где армейский произвол шел рука об руку с постоянными приказами красных властей о материальном ущемлении как зажиточных классов, так и самых широких масс. Яркую оценку морально-политического состояния 1‐й Конной армии дал заместитель заведующего ее политотделом А. М. Бодров: «Грабежи, насилия, бандитизм, самоуправства, разбой и убийства бойцами и комсоставом политкомов, расхищение трофеев остаются безнаказанными. <…> Продвижением вперед Конармия уничтожает контрреволюцию, но своим поведением в занимаемых местностях способствует возрождению контрреволюции»[1112]. В Белой армии мародерство также было очень распространено и значительно усиливало разложение войск. Военный теоретик отмечал: «Хищничество готовит гражданскую войну (и это расчет ленинцев), но и гражданская война всегда приводит к хищничеству (и это [моральное] падение колчаковцев, деникинцев и др.)»[1113]. Гражданская война превратила грандиозную бойню также в массовый бизнес, и в эти годы «…военная добыча являлась важным стимулом для той и другой армии»[1114].

Революционные власти создавали многочисленные грабительские структуры – заградительные отряды на транспорте, охотившиеся за миллионами «мешочников», продовольственные отряды, занимавшиеся повсеместно бандитизмом чистой воды (Дзержинский, будучи в Сибири, в начале 1922 года прямо писал, что Красная армия, наблюдавшая бесчинства продотрядовцев, видя, «как сажают раздетых в подвал и в снег, как выгоняют из домов, как забирают все, разложилась»[1115]). Наиболее значительные конфискации в годы Гражданской войны предпринимались частями действующей армии. Тот же комдив В. И. Чапаев всячески поощрял партизанщину, в его полках процветали грабежи и изнасилования[1116]. Полковник и резидент белой разведки в Царицыне Ф. Н. Адамс летом 1919 года показывал Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, что опорой красных властей региона были партизанские части украинцев, морозовцев, донцов Ставрополья, «сплоченные общими грабежами и убийствами мирного населения…»[1117].

Наблюдательный И. Г. Эренбург устами героев сатирического романа «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» отмечал погромно-грабительские настроения что украинских крестьян, что красных властей:

…крестьяне… в промежутках между сражениями делились с нами своими взглядами… Господа Бога, по их словам, не имелось, и выдуман он попами для треб, но церкви оставить нужно, какое же это село без храма божьего? Еще лучше перерезать жидов. Которые против большевиков – князья и баре, их мало еще резали, снова придется. Но коммунистов тоже вырезать не мешает. Главное, сжечь все города, потому что от них все горе. Но перед этим следует добро оттуда вывезти, пригодится… Это программа. Что касается тактики, то главное, иметь в деревне дюжину пулеметов. Посторонних никого к себе не пускать, а товарообмен заменить гораздо более разумными нападениями на поезда и реквизицией багажа пассажиров.

<…> «Неужели эти внучата дедушки Пугача и являются апостолами организации человечества?»

<…> Все интеллигенты… хотят поженить овдовевшего Стеньку Разина вместо персидской княжны на мудреной Коммунии. …Дух «разиновщины», разор, раздор, жажда еще немного порезать для власти теперь то же, что для паровоза дрова[1118].

В мае 1920 года части 11‐й армии, вторгшейся в Азербайджан, грабили и производили насилие над всем населением республики[1119]. Красные войска, громившие и грабившие в мае–июне 1920 года восставшую Гянджу, прямо заявляли о своем праве на военные трофеи[1120]. При штурме Бухары М. В. Фрунзе разрешил бойцам брать трофеи, в результате чего масса жителей лишилась имущества, а неисчислимые ханские сокровища оказались разграблены: красноармейцы «сжигали мечети, употребляли листы Корана для естественных потребностей» и ходили обвешанные драгоценностями. Известный партийный деятель Туркестана Н. Ходжаев писал Ленину в 1920 году, что на Ферганском фронте красноармейцы «под видом разбойников» уничтожали мирных жителей, насиловали женщин, разрушали деревни, в результате чего «чаша терпения переполнилась до крайности»[1121].

Советская пресса писала о конниках Б. М. Думенко: «Во время нахождения корпуса в Новочеркасске пьянство и дебоши достигли небывалых размеров. Чины штаба устраивали оргии с женщинами, производили незаконные реквизиции и конфискации»[1122]. О самом Думенко и его штабистах И. Т. Смилга докладывал следующее: «Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров – вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать»[1123].

В феврале 1920 года Я. Х. Петерс и Ю. В. Ломоносов сообщали Ленину, Троцкому и Красину, что армия Будённого «разлагается с каждым днем: установлены грабежи, пьянство, пребывание в штабе подозрительных женщин… Будённый перестает считаться с кем[-]либо. Бесчинства, творимые им на жел[езной] дор[оге] совершенно невероятны…». В противовес этому Г. К. Орджоникидзе в спокойном тоне телеграфировал Ленину, что боеспособность частей Будённого не пострадала, а «пьянство и грабежи у них старое явление»[1124].

Исаак Бабель в дневнике 1920 года отмечал следующие характеристики конармейцев: «…барахольство, удальство, профессионализм, революционность, звериная жестокость. <…> Надо проникнуть в душу бойца, проникаю, все это ужасно, зверье с принципами. <…> Разговор с комартдивизионом Максимовым, [говорит, что] наша армия идет зарабатывать, [у нас] не революция, а восстание дикой вольницы. Это просто средство, которым не брезгует партия»[1125]. Перлюстрированное письмо красноармейца с Польского фронта (сентябрь 1920 года) сообщало, что красные войска при отступлении от Минска «страшно» опустошали все деревни, кроме тех, где жители, уплатив военным крупные суммы, тем «избавлялись от погромов»[1126].

Возможность лично участвовать в распределении чужого добра в сильнейшей степени стимулировала партизанщину. Когда в конце 1919 года на железных дорогах Сибири появилось несметное число вагонов с разнообразным имуществом, брошенных отступавшими белыми, окрестные крестьяне с подводами собирались целыми деревнями и опустошали «ничейное»[1127]. На путях отхода белых через тайгу тоже было брошено много ценного. Щегловский уревком Томской губернии 7 марта 1920 года отмечал, что население таежных районов уезда (в Арсеньевской, Барзасской и других волостях) припрятало массу такого имущества, а в волостных ревкомах «процветало укрывательство» расхитителей[1128].

И это были относительно невинные примеры, ведь вообще объектом перераспределения становилось отнюдь не только казенное имущество. Сводка Красноярской губЧК в апреле 1920 года сообщала, что жители Красноярского уезда на правом берегу Енисея в Торгашино, Чанчиково, Ладейках, Свищёво, Шумково, Пузырёво, Красной Горке, Зыково, Карлово, Кулаково, Лопатино, Кузнецово (в которых обвинялось казачество, сочувствовавшее белым) во время отступления манских партизан Степно-Баджейского района сначала от души попользовались добром ушедших в партизаны – «почти поголовно производили грабежи и тащили в свои селения: швейные машины, земледельческие орудия, молотилки, жнейки и проч., а также всякий скот и разное домашнее имущество», – а при отступлении войск Каппеля «много припрятали военного имущества и снаряжения»[1129].

Как следует поживилось сибирское население и деятельно участвуя в раздевании и ограблении многочисленных пленных. В январе 1920 года в Красноярске и окрестностях, где сдались десятки тысяч белых, их в мороз крестьяне не пускали ни ночевать, ни греться: «Особенно жуткая была картина, когда приходили офицерские обозы. Сейчас же их окружала толпа. Обыватели старались забрать лошадей, упряжь и сани. <…> Так было с обозами, которые попадали в руки власти; те же, кто попадал в руки населения[,] – раздевались чуть не донага. Больные и раненые, по рассказу одного врача, были выброшены из подвод и лошади захватывались». Автор отмечал, что партизаны, особенно активно обиравшие пленных и за это арестованные, получали от красноярских военных властей внушение и выпускались на свободу[1130].

Крестьянский мир был настроен пограбить «ничейное», «казенное», но и внутри него самого процветали аналогичные настроения – в отношении частного чужого добра. Еще советские историки признавали, что среди бедноты были распространены тенденции «к введению всеобщего уравнительного дележа всего имущества среди крестьян»[1131], с чем иные партизанские командиры вынужденно боролись, боясь взрыва недовольства со стороны крестьян зажиточных, среди которых многие поддерживали партизан. Например, алтайские повстанцы во время Зиминского восстания летом 1919 года не разрешили обобществления крестьянского имущества на контролируемой ими территории[1132].

Другие (анархисты-роговцы) в это же время практиковали уравнительность, впоследствии утверждая, что партизаны вели себя в высшей степени справедливо: «В период действия отряда во многих деревнях проводили военный коммунизм, отбирали у богачей и наделяли всех бедняков (машинами, постройками и др[угими] видами продуктов) и[,] за небольшим исключением[, принудительные] вознаграждения встречались со стороны примазавшихся партизан (шкурников)[, а всё] остальное говорит о [должном] качестве состава партизан»[1133]. Руководящие партизаны по окончании войны сразу стали выстраивать свою концепцию сугубо мирных взаимоотношений повстанцев с населением. Так, по уверению С. М. Серышева, в ходе действий партизан Амурской области наблюдался лишь «малый процент каких-либо несправедливостей (не говоря уже о насилии), проявляемых… к населению»[1134].

Однако наличие многочисленных повстанческих формирований подразумевало огромную нагрузку на местное население, которое в добровольно-принудительном порядке должно было снабжать партизан всем необходимым. При этом границы «необходимого» определял, разумеется, человек с ружьем, часто видевший в приобретении трофеев главный смысл своей личной войны. Например, воевавший на Юге России бывший партизан А. Панкратьев в 1926 году на стандартное требование «партизанской комиссии» Ростова-на-Дону описать свой боевой путь довольно развязно ответил: где и, главное, за что воевал, он не помнит, потому что их «…дело было такое[,] даеш[ь] новое Английское обмундирование и больше никаких [вопросов]…»[1135]

Жажда легкой наживы была одним из сильнейших стимулов партизанщины. Отряды обычно начинались с разбойных шаек, копивших ресурс популярности за счет удачных, более или менее безнаказанных налетов на волостные органы управления, почтовые отделения и на зажиточных сограждан. Затем шайка могла вырасти в крупный (с сотнями участников) или очень крупный отряд, контролировавший значительную территорию – так называемую партизанскую республику. Один из видных партизанских комиссаров, большевик П. Ф. Федорец, в начале 1920 года пояснял, что грабежи (он брал это слово в кавычки, подразумевая право партизан широко снабжаться за счет местного населения) представляли собой «общее явление для всех партизанских отрядов»[1136]. Предводитель партизан севера Западной Сибири П. И. Лопарёв вспоминал, как отлично питались его бойцы, занимая «лучшие дома купцов и других паразитов», а «поджавшие хвост хозяева из кожи лезли вон, чтобы… не попасть на тотсветную „переделку“»[1137].

Партизаны Приморья признавали: «Не совсем последним источником пополнения наших финансовых ресурсов нужно считать так называемые „выкупы“… [когда]… арестовывали наиболее крупного капиталиста и затем под угрозой смерти предлагали пленнику внести определенных размеров контрибуцию». Так, Н. Ильюхов с ротой партизан в мае 1919 года на станции Раздольная Уссурийской железной дороги захватил хозяина водочного завода И. Пьянкова, вынужденного отдать до полумиллиона рублей. Аналогично сучанскими партизанами были взяты выкупы с шахтовладельца Артца и некоторых других капиталистов; облагались крупными поборами и богатые крестьяне. Приморским лесопромышленникам повстанцы давали работать «лишь при условии выплаты… [им, партизанам] специального налога или доставки продовольствия и других предметов из Владивостока»[1138]. Поступали и проще: весной 1922 года многие рыбаки Уссурийского залива в Приморье платили дань повстанцам за разрешение на ловлю[1139].

Один из партизанских лидеров Алтая признавал, что от «партизан крестьянство восставшего района материально страдало больше, чем от колчаковских налогов…», другой констатировал: снабжение 20-тысячной повстанческой армии Мамонтова–Громова «громаднейшей тяжестью ложилось на плечи крестьянства…»[1140]. В прибайкальском Ацийском сомоне потери бурят от семёновцев исчислялись в 174 тыс. рублей, а расходы на содержание партизан – в 213 тыс.[1141] Прибайкальские власти признавали, что к началу 1920 года все лучшие работники были мобилизованы партизанами, крестьянские хозяйства запущены, а все кони, взятые повстанцами, измучены и «разбиты»[1142].

Крайне разорительной оказалась партизанщина и для забайкальских крестьян, на чьих лошадях разъезжала многочисленная красная конница: после окончания военных действий против Семёнова лошади были переданы в сформированные из партизан части НРА ДВР и де-факто конфискованы – и затем, добавим, проданы либо съедены голодными бойцами. В феврале 1921 года начальник Забайкальской кавдивизии Я. Н. Каратаев писал главкому НРА, что крестьяне требуют обратно коней и обмундирование, которые были забраны в свое время партизанами, и две трети всей переписки дивизии – это вопросы о реквизированном повстанцами имуществе. Что по ним отвечать – неизвестно, ибо штаб Главкома и правительство никак не откликаются на запросы командования дивизии[1143]. В одном Сучанском районе Приморской области в августе 1921 года находилось до 1,5 тыс. партизан, в связи с чем командование НРА отмечало, что население не в состоянии их снабжать[1144].

Рассказывая о партизанском движении в Восточном Забайкалье, А. Н. Кожина привела воспоминания известного красного командира В. М. Сокола-Номоконова, незамысловато охарактеризовавшего обе стороны: «…большевиками считались только потому люди, что имели возможность вооруженной силой отобрать добро у другого и переложить в свой карман, с другой стороны, считались семёновцами те, которые жили посправнее и переложили в свой карман уже давно чужое добро, а теперь уже считали [его] своею собственностью и свято охраняли таковую»[1145].

Случалось, что повстанцы специально захватывали крупные села, когда там проводились ярмарки (мамонтовский начштаба Ф. И. Архипов с нотой осуждения отмечал, что партизаны «позволяли себе обирать на ярмарках»[1146]), и завладевали особенно богатой добычей. Так, отряд Е. М. Мамонтова 6 июля 1919 года «занял село Вознесенское, разогнал собравшуюся там ярмарку, конфисковал у купцов весь товар и деньги»[1147]. А объединенный отряд Г. Ф. Рогова и И. П. Новосёлова напал в том же месяце на село Тогул, узнав, что там проводилась ярмарка: партизанам «было соблазнительно захватить ее в свои руки, разбросать кулацко-купеческое добро бедноте, навести панику на весь район, ошарашить…». В Тогуле они, по воспоминаниям роговца Д. В. Пороховниченко, «потрепали основательно купчишек», причем «увезено было много товаров из магазинов бедным населением окрест с[ела] Тогул»[1148].

Взявший себе кличку Лубков и действовавший по соседству с отрядом П. К. Лубкова Василий Шевелёв-Лубков в конце 1918 года организовал из знакомых дезертиров и прочих маргиналов чисто грабительскую шайку, совершавшую практически ежедневные налеты. Убивали шевелёвцы тоже легко: выйдя из Каракана на деревню Терёшкино, партизаны обезоружили в ней и взяли в плен 17 милиционеров, которых затем по приказу Шевелёва-Лубкова изрубили[1149]. Подобные банды нередко тщательно готовили свои налеты: так, по сведениям милиции Кузбасса, «шайкой Крылова в округе произведен ряд грабежей, при чем у являвшихся в села и деревни грабителей всегда имелся список предназначенных к ограблению лиц»[1150].

В мемуарах Н. В. Буинцева, соратника Шевелёва-Лубкова, есть эпизод с ограблением магазина «кулака» Губкина в селе Аил Щегловского уезда (где также было убито пять сторонников белых) в начале 1919 года: «Нами было собрано на митинг много народа… Чтобы заинтересовать массу в целях борьбы и материально[,] им предложено было разобрать товары… Мужчины стояли переминались и не решались на это дело, бойчей вели себя женщины. Тогда Шевелёв-Лубков[,] раздосадованный трусостью и забитостью населения[,] крикнул: „Что же вы стоите глядите напрасно. Ведь это все ваше: Вашим трудом создано все… Берите, черт Вас возьми…“ Женщины, посмотрев одна на другую, бросились вдруг к магазину дружно, как стадо овец[,] и началась потеха. За женщинами пошли таскать товары и мужчины». Купец Губкин потерял на 50 тыс. товаров и на 20 тыс. домашнего имущества; у священника в Аиле вещей и одежды было взято на 4 тыс. рублей[1151].

Летом 1919 года шиткинские партизаны направили отряд в 110 бойцов под командованием Яна Пепула на Ангару грабить торговцев, выменивавших у тунгусов пушнину[1152]. Этот отряд отметился и неразборчивыми массовыми грабежами, и убийствами. А власти Мариинского уезда отмечали, что с 20 октября по 16 ноября того же года отряды М. Х. Перевалова и И. М. Зубова-Буркова (до 150 человек, действовавшие обычно небольшими группами налетчиков) «произвели ограбление в огромных размерах разных лиц» в селениях Бороковской и Тяжинской волостей, причем брали все подряд, от зимней одежды до «женского платья»[1153].

Не слишком стесняясь писать о расправах над врагами, про грабительские свои «подвиги» партизаны чаще умалчивали, хотя в мемуарах, не предназначавшихся для опубликования, до середины 30‐х годов эта тема постоянно фигурировала. Что-то просачивалось и в печать. Воевавший у Лазо А. А. Фадеев в 1950 году рассказал своей давней знакомой, как партизаны дочиста ограбили три богатых хутора, на одном из которых он незадолго до того был гостем: «К чести моей сказать, я не испытывал решительно никаких угрызений совести. …Прислуга и работники Хомяковых меня узнали и пытались через меня отстоять хозяйское добро. Пришлось мне прочесть им целую лекцию о революционной законности…»[1154]

Действовавшие в Амурской области отряды были далеки от чтения населению каких-либо лекций, терроризируя, например, в 1919 году жителей деревень в окрестностях села Киселёвка, в 400 верстах по Амуру вверх от Николаевска. Тем летом, в июле, правительственный отряд смог внезапным ударом разгромить там крупную шайку некоего рабочего Грязных, «обвинявшегося ранее в целом ряде убийств», и взять его в плен вместе с сообщниками[1155]. Однако основная тяжесть партизанщины легла на амурцев позднее. В Приморье в партизаны обильно проникал «…сорный элемент – трусы, воришки, охотники до сули (корейский самогон) и прочие типы криминального порядка»[1156].

О молодчиках А. И. Жиляева, командира примерно тысячного отряда, власти города Тургая Акмолинской области сообщали, что в мае 1919 года «жиляевская банда ограбила массу мирных жителей города, причинив убытков на сотни тысяч рублей»[1157]. Некоторые крупные населенные пункты грабились неоднократно. Захват партизанами 15-тысячного приобского села Уч-Пристань Бийского уезда 5 августа того же года сопровождался жестоким убийством мирового судьи и милиционеров, массовыми грабежами и ущербом на четверть миллиона рублей. Вскоре партизан выбили из села, но 16 ноября, с отступлением белых, Уч-Пристань вновь стала партизанской добычей[1158].

Село Сергиевское Судженской волости Томского уезда, где, как писал один из местных жителей, из всех обещаний большевиков «уж очень нравился нашим мужикам дележ имущества», за несколько месяцев четырежды подверглось набегам шайки П. К. Лубкова. В мае 1919 года она ограбила торговцев и раздала селянам часть их имущества, затем последовал второй налет и ограбление зажиточных крестьян. Во время третьего налета лубковцы сожгли 44 дома, включая усадьбу священника, а также школу и лавку. А в сентябре партизаны разграбили имущество уже всех жителей села[1159].

Захватив на несколько часов в апреле того же года волостное село Вершино-Рыбинское Канского уезда, партизаны А. Д. Кравченко успели вывезти 200 подвод имущества, много скота и 256 тыс. рублей, причем основная часть имущества была разграблена стихийно. По этому поводу Т. Е. Перова писала, что доставшиеся почти исключительно Канскому полку «трофеи Рыбинского боя посеяли антагонизм среди бойцов и командования», проговариваясь, что партизаны, на скудость обмундирования которых Перова ссылалась для обоснования этого грабительского налета, зиму перенесли в шинелях, ватниках и валенках, а с весны нуждалась в сапогах и куртках[1160], вовсе не являясь раздетыми и босыми.

Но стремление «прибарахлиться» было самым распространенным желанием повстанцев. Мемуарист из партизан севера Западной Сибири описывал «славного» Сеню Карлина, который отличился в засаде и, застрелив белого, тут же «…вытряхнул труп из богатой малицы. Надел ее поверх своего вконец оборванного пиджака, немало не смущаясь ручьями стекающей теплой крови»[1161]. Енисейский партизан вспоминал, как по приказу Щетинкина участвовал в раздевании и казни шести пленных: «…Недалеко отвезли – прикончили. Я с одного рубашку снял вязаную. В Ермаках старуха-хозяйка… опознала рубашку: „Вот сейчас, перед вами, сынок мой заезжал… Такая же рубашка у [н]его“». Близкий к Кравченко А. Т. Криволуцкий живописал убийства и мародерство: в Перовское «попов привезли, жидов-купцов. <…> Снял я бешмет с одного толстопузова, сменил свой полушубчик. <…> Убил я офицера, приоделся, коня взял. …Сменил я коня у кулака, жеребца взял. <…> Часть… дружинников собрали, в избушку набили. У одного четыре [георгиевских] креста. Я ему мертвому еще пальцы разрубил». Другой вспоминал похожее: «Убили штабс-капитана, у него один партизан отрубил кольцо с пальцем»[1162].

Видный партизан из армии того же Кравченко с удовольствием вспоминал, как отлично они поживились, заняв в июле 1919 года богатое старообрядческое село Верхнеусинское Минусинского уезда. Поживились отнюдь не только продовольствием, лошадьми и скотом: «Здесь нами было взято у бежавших купцов и кулаков много… мануфактуры, кирпичного чая, много сухих маральих рогов и других товаров»[1163].

Оперировавшие по соседству с Минусинским уездом урянхайские партизаны тоже отличались грабительством и применением насилия. Штаб 64‐й бригады 16 декабря 1920 года сообщал в РВС 5‐й армии: эти повстанцы, численностью 200–250 человек, «действующие [под] оперативным руководством нашего командования[,] проявляют произвол[,] мародерство и самоуправство [к] населению края[,] сводя личные счеты». Политический представитель РВС-5 Б. Н. Великосельцев обещал принять против партизанщины необходимые меры сразу по прибытии в Туву[1164]. Урянхайские партизаны С. К. Кочетова, разгромив 21 мая 1921 года отряд полковника И. Г. Казанцева, взяли многочисленные дорогие трофеи – серебряные монеты царской чеканки, шелк и другие вещи, которые были «поделены партизанами между собою»[1165].

Вожак из действовавшего в Восточной Сибири отряда Д. Е. Зверева писал, что осенью 1919 года в захваченном селе Нижнеилимском партизаны взяли кожевенный и лосиновый заводы «на полном ходу», отобрали у купцов много мануфактуры, провизии и медикаментов. Его сподвижник вспоминал: организованный военревтрибунал в этом богатом торговом селе не только «блестяще» конфисковал заводы, но и «обнаружил много золота и серебра, взыскивал деньги по векселям и т. д.»[1166].

П. Л. Лыткин, создавший осенью 1919 года в Минусинском уезде свой партизанский отряд, находил в грабежах и убийствах несомненное призвание. Один из видных партизан записал, что в Минусинске «Лыткина Пашку штаб еще постановил расстрелять за порки мужиков да за мародерство же, но штаб простил, так как он [Лыткин] хорошо умеет пускать слезницу»[1167]. В неопубликованных мемуарах Лыткин охотно рассказывал об убийствах: в селе Восточенском – священнослужителя и четырех казаков, в станице Алтайской – семи казаков. Жители уезда и сами партизаны отзывались о Лыткине как о грабителе, привезшем домой несколько возов чужого добра, и террористе-хулигане, стрелявшем в крестьян ради озорства, и жаловались на «издевательство, пьянство, распутство» его шайки. Само партизанское командование ненадолго арестовывало Лыткина за убийство, а при советской власти он «прославился» как один из активнейших деятелей красного бандитизма[1168].

А вот действовавший под Красноярском Н. М. Копылов, имевший отряд в три сотни партизан, после запрещения грабить мирное население остался примерно с 70 бойцами[1169]. По другим данным, с жесткой дисциплиной, установленной командиром, вплоть до расстрела за грабеж, не согласились почти все: в октябре 1919 года более ста партизан, возглавляемых помощником Копылова – Терещенко, ушли, так что в итоге с Копыловым осталось всего 12 человек и он вскоре погиб, перехваченный белыми в одном из сел[1170].

Партизанская привычка все необходимое для жизни получать от населения приводила к стойкой фиксации иждивенческих настроений. Например, командир отряда И. П. Новосёлов, агитируя в ходе митинга на захваченном Гурьевском заводе за анархизм, общую собственность и отмену денег («Мы – рабочим хлеб и мясо, они – мануфактуру и прочее»[1171]), очень удивлялся, когда ему говорили, что крестьянин может и не согласиться на тот или иной вариант предлагаемого натурального обмена, и цинично заявлял, что его отрядников односторонний «товарообмен» за счет сельского населения вполне устраивает: «Мы никогда голодными не сидели»[1172]. Удачные грабительские операции вспоминались партизанами с гордостью. В бухте Находка и других местах приморские повстанцы в 1919 году захватили консервные заводы фирмы «Люри и Ко» и три месяца питались «аристократическими деликатесами», выдавая по банке консервов на душу ежедневно, что «было такой роскошью, которую не всякий буржуа позволял себе в лучшие для него времена (банка крабовых консервов в довоенное время стоила около 1 руб. 75 коп.)»[1173].

Председатель Сахалинского областкома РКП(б) О. Х. Ауссем цинично вспоминал об эвакуации летом 1920 года из Николаевска-на-Амуре, сожженного с его активным участием: «…перевалив через хребет, партизаны оказались сразу в стране правильного денежного обращения, от которого они совершенно отвыкли не только за годы тайги, но еще более за месяцы Николаевской коммуны. <…> Помню, как… партия, в которой шли Коренев и я, встретила китайского торговца, пробиравшегося на прииски с грузом сахару и табаку на спине. Сахар мы съели, а табак выкурили, и были несказанно удивлены, когда китаец потребовал денег или золота. Не гнев и не смех вызвало это требование, а именно безграничное удивление, как напоминание и возврат к каким-то давно забытым временам. Китаец же следовал за нами по пятам два дня, беспрерывно повторяя: „Здеся Сахалин-закон-земля нету; здесь Амур-закон-земля“»[1174].

Отобранное добро той половины населения Сахалинской области, которая была вырезана партизанами Я. И. Тряпицына, прилипло к рукам многих из оставшихся в живых: в начале 30‐х годов органы ОГПУ, разыскивая драгоценности, припрятанные у граждан, то и дело выкапывали в амурских деревнях горшки с золотом (кольцами, серьгами, зубными коронками) – своеобразные партизанские «заначки»[1175].

С аналогичной непринужденностью относились дальневосточные повстанцы и к закордонному добру. Как сообщала пресса, 24 января 1921 года благовещенские партизаны перешли пограничный Амур «и занялись грабежом и разбоем среди китайского населения», на что китайские власти ответили попытками их выловить и разоружить[1176]. Ценности россиян тоже в обилии концентрировались внутри партизанских отрядов: так, партизаны Архаринского района Амурской области обложили рабочих приисков по реке Малая Биря данью в 12 долей золота с человека в день (10–12 граммов в месяц), причем в захвате приисков участвовали и жители близлежащих деревень. При разгроме семёновцами 11 и 12 мая 1919 года под забайкальским селом Нерчинский Завод крупных повстанческих соединений трофеями белых стали 80 подвод и 3 пуда золота[1177].

О массовости грабительского элемента среди партизан партийно-чекистские руководители 20‐х годов писали вполне откровенно. С их точки зрения, уголовный бандитизм против белых (и даже просто при белых) не являлся особым криминалом. Согласно А. Н. Геласимовой, среди партизан Томской губернии было немало «мелкобуржуазного и авантюристского элемента, ушедших в отряды… для грабежей, дебошей и пр.», причем уголовникам пребывание в отряде сулило «заманчивые перспективы»[1178].

Заведующий Щегловским политбюро Томской губЧК А. Н. Поморцев в 1921 году сообщал в партийные органы, что бóльшая часть таежного населения уезда участвовала в партизанских налетах, а после падения Колчака, когда революционный настрой стал падать из‐за политики военного коммунизма, меньшая часть партизан, ушедшая при Колчаке в тайгу ради грабежей, «из любви к искусству» вернулась к привычному уголовному бандитизму; основная же их часть, вознегодовав на «формальную законность», приступила к широкому красному террору[1179]. Партизаны Алтая, которых к концу 1919 года было уже десятки тысяч, принципиально от кузбасских соседей не отличались: в 1930 году уполномоченный крайкома и крайисполкома Запсибкрая по Волчихинскому району отмечал, что «в районе большинство крестьян – партизаны, но из них большинство участвовали в горных бандах…»[1180].

Как вспоминал комиссар 1‐го Бийского партизанского полка И. Я. Огородников, чем лучше был внешний вид партизан, тем в большей степени такой отряд являлся мародерским. Один из членов штаба отряда Рогова и Новосёлова (Н. И. Гостьев? – А. Т.) выглядел так: «На голых руках чуть не по локоть блестели различных форм и фасонов браслеты, а на длинных грязных пальцах – кольца и перстни. На груди болталось до десятка золотых и серебряных цепочек от часов»[1181].

О соединении М. З. Белокобыльского, действовавшем по соседству, тот же Огородников говорил: «…отряд его был чисто грабительский, к нему попали отъявленные воры, уголовные, которые окружили его, но боевые были, положили тысячу голов, если не больше… Белокобыльский грабленое себе не брал, но массу такую удержать один не мог». Заместитель командира Н. И. Гостьев, впоследствии, уже при большевиках, ставший просто бандитом, «очень уж бросался в глаза – золотые браслеты на руках, дорогие кольца на пальцах». На жалобы Огородникова, что повстанцы без разбора грабят и партизанские села, Белокобыльский ответил: «Что тут особенного, пусть берут»[1182]. Идя по следам отряда Белокобыльского в начале 1920 года, комиссар Бийского полка из рассказов крестьян заключал, что «действительно отряд был [из] разбойников», а в момент приема имущества при разоружении белокобыльцев, щеголявших в тысячных енотовых шубах («шубами был богат 6‐й дивизион»), обнаружилось, в частности, «много золота и серебра деньгами»[1183]. Из своего опыта Огородников делал простой вывод: «Если хорошие шубы, то[,] значит[,] этот отряд больше грабил…»[1184]

Очевидец партизанщины В. Н. Швецов писал, что эскадроны полка И. Л. Никифорова из дивизии И. Я. Третьяка в декабре 1919 года выглядели куда авантажнее, чем в начале похода: «Лошади [у первого эскадрона] тоже уже не свои. В тороках (на привязи у задней луки седла. – Прим. ред.) торбы, в седлах переметные сумы из кожи, в них разный трофей. <…> Возвращался второй эскадрон… у каждого позади седла большие вьюки трофеев… на спинах лошадей были мягкие потники и даже ковры. На самих козлиные или собачьи дохи»[1185]. И. В. Громов писал, что комсостав войска Е. М. Мамонтова установил порядок, при котором каждый партизан находился в строю семь дней, а затем возвращался отдыхать в родную деревню, и не с пустыми руками: «Едет домой такой „сменщик“, а в сумках везет разные свертки и сверточки, нагруженные вещами и разным барахлом, добытым отнюдь не в бою, а у населения силой оружия»[1186]. Особенно рьяным грабежом прославились действовавшие в Алтайской и Томской губерниях отрядники Рогова, Новосёлова, Белокобыльского, Милославского, Лубкова.

Даже откровенно бандитские вооруженные шайки партизаны сознательно использовали в своих целях. Так, согласно показаниям Я. А. Пасынкова, в начале ноября 1919 года в части И. Я. Третьяка влился «дикий отряд» Степана Чемрова из примерно 25 всадников, который был отправлен в белый тыл для устройства «переполоха», под чем подразумевались нападения на сельские дружины самоохраны и милицию, грабежи «кулаков» и т. п. Однако отряд занялся исключительно пьянством и неразборчивым мародерством, после чего был расформирован, а Чемров избежал казни только благодаря заступничеству Третьяка: «Каждая сабля дорога!» Затем Чемров бежал «и впоследствии оказался бандитом»[1187].

Но у Третьяка было куда более комплиментарное мнение о Чемрове. В Горном Алтае в 1918–1919 годах действовало немало партизанских шаек, состоявших из 5–10 человек и именовавшихся «налётами». Они нападали на села, громили волостные и сельские управы, «убивали доносчиков – кулаков, священников, учителей не только того села, в котором они жили, но и в окрестных селах и деревнях» и, разумеется, грабили. Бывший рядовой мировой войны Чемров, происходивший из деревни Ново-Обинской Коробейниковской волости Барнаульского уезда, прославился своими дерзкими налетами на милицию, которые продолжались около года. Действуя в районе села Усть-Чарышская Пристань, маленький отряд Чемрова истреблял милиционеров, после чего просачивался через Бийскую казачью линию и некоторое время прятался в предгорных селениях, ожидая нового удобного случая для атаки. Пресса писала о страхе, наводимом этой шайкой на стражей порядка, и о том, что значительная часть населения считает Чемрова героем, как и Чаусова (вероятно, П. К. Чаузова. – А. Т.), вожака соседнего аналогичного отряда[1188].

В конце 1919 года Чемров примерно с 15 отрядниками присоединился к Третьяку, который высоко оценивал деятельность Чемрова как «достаточно известного среди партизан», сокрушаясь в 1927 году, что со временем тот оказался недостойным своего «почетного звания». Ю. Г. Циркунов писал, что «при Соввласти Чемров ударился в бандитизм, но был пойман и расстрелян»[1189]. Согласно официальному источнику, уголовная деятельность Чемрова продолжалась до конца 1920 года. Отчет Бийского политбюро АлтгубЧК за декабрь 1920 года так информировал о ликвидации шайки бывших партизан: «…известный бандит Чемров с его товарищем, при обнаружении их, защищаясь, открыли стрельбу по атаковавшим их милиционерам, но[,] благодаря смелости последних, названный бандит и его товарищ были убиты. Третий был убит во время бегства…»[1190]

А вот пример более удачного сотрудничества Третьяка с криминалом: по признанию бывшего начальника контрразведки дивизии Третьяка А. А. Табанакова, этот большевистский комиссар после падения Советов скрывался в горах и вместе с сообщниками до сентября 1919 года занимался «грабежами местного населения», а потом примкнул к партизанщине, получив в дивизии Третьяка очень ответственный чекистский пост, демонстрировавший близость его обладателя к руководству[1191]. И пример с Табанаковым не единственный. В апреле 1919 года белыми был арестован бывший начальник милиции 3‐го района Славгородского уезда К. И. Рябовол, заподозренный в укрывательстве банды грабителей, действовавшей в окрестностях села Волчиха. А уже в декабре он возглавил учрежденную при штабе армии Е. М. Мамонтова чрезвычайную следственную комиссию[1192].

Игнатий Громов (Мамонов) откровенно писал: «Мы стремились уничтожить милицию и кулацкие земские управы и тем самым создать в селах полное безвластие, рассуждая, что наш крестьянин по своей природе анархичен и при безвластии скорее пойдет за нами лупить Колчака»[1193]. Подобные попытки давали должный эффект – зажиточный и образованный слой деревни стремительно таял. Управляющий Мариинским уездом 19 марта 1919 года сообщал, что, спасаясь от щетинкинцев, часть жителей Поварёнкинской, Тюхтетской и Ново-Петровской волостей разбежалась, а наиболее состоятельные с семьями укрылись в городе Боготоле (с 27 марта по 30 апреля шайкой П. Е. Щетинкина было совершено еще 15 разбоев, жертвами которых оказались 25 лиц; два пойманных партизана были расстреляны в Ачинске[1194]).

Товарищ прокурора Томского окружного суда по Мариинскому участку Покровский 4 июня 1919 года отмечал, что в пределах 6‐го следственного участка Мариинского уезда действуют три шайки разбойников. Первая сначала имела 29 бойцов и руководилась матросом Зубовым (он же И. М. Бурков, а реально – Иван Матузов); кроме крестьян, в ней состояли подпрапорщик и секретарь волостной управы. На счету зубовцев в марте и апреле были семь ограблений в Юрьевской и Тюхтетской волостях (жертвами грабежей стали земские управы, мельница, кожевенный завод, а также священник) плюс убийство старшего милиционера по Тюхтетской волости Стродта. Затем они убили начальника Юрьевского почтового отделения Лебединского. К исходу мая шайка Зубова выросла до 200 человек, причем половина милиционеров боялась вступать в бой с этими бандитами. Вторая шайка – из семи участников, созданная братьями Василием и Иваном Буцкевичами, – успела ограбить три хутора, но к июню ее вожаки уже были расстреляны карательным отрядом капитана Иванова. Сильно потрепана была и шайка Луциенко, совершившая три ограбления и насчитывавшая девять бандитов, из которых трое были убиты при сопротивлении задержанию, а двое арестованы[1195].

К июлю в Мариинском уезде «постоянные грабежи совершенно измучили население», которое просило защиты и обещало содержать гарнизоны за свой счет, посылая многочисленные приговоры по этому вопросу военным властям; из некоторых селений бежало до половины жителей[1196]. Однако небольшие партизанские шайки часто были неуловимы, поскольку белые формирования сколько-нибудь эффективно охотились лишь за наиболее опасными отрядами, предлагая крестьянам для защиты от грабителей создавать дружины самообороны.

В мае 1919 года властями сообщалось, что из волостного села Брюхановского Кузнецкого уезда «почти весь зажиточный класс бежал» из страха перед налетами[1197]. В. П. Шевелёв-Лубков вспоминал, как, идя к поселку Кольчугино (ныне – город Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области), партизаны нашли лежавшую на их пути деревню Борисово опустевшей: «Преобладавший численностью кулацкий элемент бежал при нашем приближении, побросав свои пожитки»[1198]. Партизанские налеты приводили к тому, что в целых волостях не только действия руководства, но и жизнь населения оказывались парализованными и многие люди в панике бежали оттуда, бросая имущество на произвол судьбы, особенно во второй половине 1919 года, когда партизанщина колоссально разрослась.

В городах тоже было заметно сильнейшее обострение обстановки. Контрразведка 8 ноября 1918 года информировала, что большинство омских рабочих-железнодорожников вооружены, грозят «массовым погромом „погонников“ и „лампасников“», ненавидят офицеров «всей душой и говорят о необходимости организации… к ним самого широкого террора»[1199]. Вечером 1 января 1919 года на Хлебной площади Омска двое верховых обстреляли проезжавших казачьих офицеров, причем один из нападавших был ранен ответным огнем, но смог скрыться. Пресса сообщала о частой ночной стрельбе на улицах Омска весной того же года[1200].

Мемуарист, служивший тогда в охранном батальоне, вспоминал о ситуации конца 1918 – начала 1919 года, когда боровшиеся с красными отвечали им по-большевистски: «В общем Омск напоминал военный лагерь. Какие-то бандиты совершали налеты на мирных жителей. Нередко в прорубях Иртыша находили убитых офицеров… Очевидно[,] что убивала их одна и та же организация. Полковник Деммет, комендант ставки, решил вывести это. <…> Мы стали делать облавы и обыски. Много было поймано советских агентов. Мы расстреливали их тайно и пускали под лед Иртыша»[1201].

Другой мемуарный источник сообщает о разгуле политической преступности в Красноярске весной 1919 года, когда вооруженные подпольщики убивали офицеров прямо на улице[1202]; правда, он резко преувеличивает количество жертв среди военных в городах Енисейской губернии (якобы их были сотни). При захвате Минусинска в сентябре 1919 года служащие и зажиточная часть горожан успели бежать в село Абаканское[1203]. Таким образом, в белом тылу быстро росли две группы беженцев: спасавшиеся от Красной армии, наступавшей с запада, и беглецы от партизан. Это обстоятельство сильно подрывало стабильность тыла, поскольку беспорядочные миграции стремительно разносили эпидемии, панику и постоянно требовали крупных средств для устройства беженцев.

Если в 1917 году население Новониколаевска насчитывало 98 тыс. человек, то уже к ноябрю 1918 года – 190 тыс., включая 29,5 тыс. расквартированных военных[1204]. В Семипалатинске наблюдалась аналогичная ситуация: за год, к началу декабря 1918 года, численность жителей выросла с 32 до 74 тыс., в связи с чем правительство полагало, что «уплотнение населения приближается к казарменной норме»[1205]. Но в 1919 году города востока России ждал еще более массовый наплыв населения (за этот год из Совдепии в Сибирь прибыло около 800 тыс. беженцев[1206]), принесший опустошительную тифозную эпидемию. С вводом во Владивосток войск интервентов и увеличением притока беженцев жилищный кризис в городе «приобрел характер апокалипсиса»[1207].

На Дальнем Востоке оставшиеся невыловленными большевики вели усиленную и небезуспешную агитацию. По сообщению газеты «Дальний Восток», пропаганда и влияние большевиков «в беспросветно-темных низах городского пролетариата» Владивостока осенью 1918 года росли[1208]. От «политического и грабительского террора» уже в начале 1919 года многие жители Амурской области, преимущественно зажиточные и интеллигенция, бежали в Харбин, ссылаясь на бесчисленные грабежи, убийства и нападения из‐за угла, вынуждавшие коммерсантов бросать дела, а офицеров – не носить форму, причем все учащавшиеся нападения на военных в Благовещенске носили, по мнению прессы, организованный характер[1209].

Весной 1919 года, после решительного разгрома готовившегося выступления большевиков, очевидец сообщал: «В Благовещенске все предместья и слободки затаили ненависть против теперешнего положения вещей. Сл[обода] Бурхановка, населенная преступным элементом, является вооруженным лагерем большевиков. Там в течение предпоследнего месяца было произведено контрразведкой и японцами до 500 арестов. Также была найдена штаб-квартира большевиков, где имелись списки начальников, планы города для атаки, некоторое количество оружия и т. п. После этого было арестовано 30 главарей. <…> Контрразведка ликвидировала не только многих большевиков, но часто помогала уголовному розыску»[1210]. Ситуация в столице Приморья первых месяцев 1919 года тоже была острой, о чем говорят воспоминания канадского военнослужащего: «Владивосток – очень жестокое место. Всю зиму была стрельба и убийства на улицах»[1211].

В сводке Особого отдела Департамента милиции МВД за время с 1 января по 15 июля 1919 года зафиксированы убийства: должностных лиц – 71, чинов милиции – 101, военных – 244, частных лиц – 2535, а также 46 случаев истязаний и пыток. Зафиксированы и ограбления: казенных учреждений – 67, частных учреждений – 119, частных лиц – 341; 38 поджогов, 24 крушения поездов и т. д.[1212] Данные эти, конечно, очень неполны, особенно по преступности против частных лиц. Далее размах террора нарастал: по данным с мест, опять же далеко не полным, в одной Енисейской губернии с 15 июня по 30 сентября того же года партизанами было убито 530 частных лиц, 9 гражданских чиновников, 26 военных, 12 милиционеров и дружинников, изнасиловано 13 женщин, сожжено 25 железнодорожных мостов и устроено крушение поезда[1213].

Как легко повстанцы убивали даже в первый раз, свидетельствует рассказ бывшего командира партизанского отряда И. Федотенко-Вредного на вечере воспоминаний в 1929 году. Он поведал, при каких обстоятельствах в ночь на 1 января 1920 года к партизанам ушла пулеметная команда 36‐го Сибирского стрелкового полка Хабаровского гарнизона: «Когда понадобились патроны, [сагитированный партизанами] Безпрозванный был дежурным. Поручик Барышников тоже был дежурным. Безпрозванный заходит к нему с тесаком и говорит… <…> „Дайте папиросочку в последний раз“. Тот спрашивает: „Да почему же в последний раз?“ Тогда он берет его за голову и отрезает ее тесаком. Собираются ребята, грузят весь скарб на подводы и ведут через японскую казарму пулеметную команду. Довели ее… в мой отряд»[1214].

В партизанском движении грабительские позывы проявлялись настолько сильно, что в крупных отрядах начальство считало нужным одергивать особенно зарвавшихся. Однако предпринимаемые меры против мародеров обычно не отличались жесткостью и последовательностью. Партизаны Прибайкалья в январе 1920 года предписывали надевать на шею мародеру доску с надписью о проступке и заставлять носить ее определенный срок, а украденное возмещать натурой в 10-кратном размере; при повторном преступлении виновному грозили расстрелом[1215]. На предложение В. И. Цыкунова наконец распустить отряды Милославского и Плотникова, которые «кроме грабежа и мародерства… ничем не занимаются», Е. М. Мамонтов кивнул: дескать, он знает, «но сейчас… нет иного выхода»[1216].

В приказе начштаба армии Мамонтова Ф. И. Архипова от 18 сентября 1919 года говорилось, что имена мародеров должны публиковаться в «Известиях Главного штаба» и объявляться в их селах на общих собраниях, а тех, кто попадется вторично, следовало отмечать в списках и после соединения с РККА передавать советским властям. И только отъявленных рецидивистов он требовал «по мере усиленных преступлений… расстреливать по суду штаба». Кавалеристам, особенно отличавшимся в грабежах, Архипов запретил иметь вьюки при седлах, у замеченных же в мародерстве приказал «вещи отбирать», а самих «недругов социализма» «выгонять вон из честной крестьянской армии…». Также он предложил сформировать особую антимародерскую роту «спасения революции»[1217].

Но дальнейшие события показали, что этот приказ не исполнялся. А съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов Причернского края, прошедший 8 декабря 1919 года в Жуланихе – родном селе Григория Рогова, – отнес к «делам маловажным» и оскорбление действием, и пьянство с драками, и дебоширство с мародерством и винокурением[1218]. Политработник В. Эльцин так писал о грабежах, которые совершались мамонтовцами в конце 1919 года: «Недалеко от г[орода] Камня… вначале изредка, а потом все чаще стали попадаться на дороге подводы с гвоздями, железом, домашней рухлядью, поломанными [сельскохозяйственными?] машинами, отвинченными кранами, самоварами, мануфактурой и прочим. [П. К.] Голиков (нач[альник] партизан) разъяснил нам, что, очевидно, в городе нашли много „добра“. Но крестьянин, который нас вез, объяснил это проще: „Коли везут столько, значит, партизаны хорошо поработали“… На наш вопрос, где они берут это добро, он ответил: „Почитай, что больше всего в лавках да магазинах. А почто не брать? Ведь, мы все боролись, а город и не шевельнулся. Там все колчаковцы. Они все против крестьян“»[1219].

С самого начала зиминские повстанцы Степного Алтая неистово грабили и пленников, и мирное население. В бою с егерями в деревне Мельниково в сентябре 1919 года они разбили большой отряд Г. И. Окунева и взяли 360 пленных. По словам одного из руководителей партизан, Р. П. Захарова, «ребятки[,] войдя в Мельниковку[,] строй потеряли, [они так] увлеклись раздеванием пленных, что представляли кошмарную картину». Е. М. Мамонтов кое-как навел порядок, но егери отступили строем и, сожалея, вспоминал Захаров, «больше от них пожи[ви]ться ничего не удалось»[1220]. Не побрезговали восставшие и бельем убитого противника: после захвата Мельникова «по улицам валялись раздетые донага трупы белогвардейцев»[1221].

При захвате алтайскими партизанами богатых населенных пунктов: села Рубцовка (21 октября 1919 года) и станции Аул (27 октября), как вспоминал начштаба партизанской армии Мамонтова Яков Жигалин, наблюдалось много случаев самовольных реквизиций, что грозило перерасти в массовое мародерство и вакханалию насилия[1222]. Тот же Р. П. Захаров описал полное падение дисциплины после взятия 7-тысячной Рубцовки намного откровеннее:

Партизаны были почти раздеты и разуты. Заняв Рубцовку, многие из них бросились кто куда и как мог добывать себе одежду и обувь. Громов и Захаров сделали попытку сдержать партизан, но это оказалось свыше их сил, и дело принимало угрожающий оборот. Разнузданные группки партизан, отбросив в сторону все писаные и неписаные законы о воинской дисциплине, наседали на командование, угрожая расправой… Мимо с диким гиканьем и свистом ураганом неслась возбужденная толпа партизан. На дороге валялась отрубленная голова. (Это казнили Серебрянникова, командира эскадрона Кулундинского полка.) Он застрелил двух партизан за бегство из боя, а их родственники подняли в полку возмущение… С большим трудом удалось командованию привести партизанские части в порядок и восстановить дисциплину…[1223]

С этим текстом любопытно сравнить неопубликованный и более ранний, от 1924 года, вариант мемуаров Родиона Захарова:

…мы с тов. ГРОМОВЫМ были немного грешны[:] разрешили партизанам самостоятельно пододеться, ввиду того, что… уже осень, но в то время[,] когда разрешали партизанам самостоятельность, то после ребят не удержишь. Тут тов. ГРОМОВ и МАМОНТОВ поехали по Рубцовке устранять безобразие и [их] чуть самих партизаны не захабалили, но все[-]таки кое[-]как публику остановили, а 6‐го Кулундинского полка партизаны сделали самосуд Командиру эскадрона тов. Серебреникову, раздели и отрубили голову[,] не знаю за что. В это время мы подбежали с тов. Мамонтовым, Мамонтов было разошелся[1224], но я его вовремя одернул. Картина была ужасной[,] всего не опишешь[1225].

Партизанский лидер И. В. Громов вспоминал, что в деятельности партизан было много «вопиющих безобразий». Например, после захвата Рубцовки часть

…командного состава Мамонтовского отряда запьянствовала, а вслед за комсоставом пьянство началось и в партизанских отрядах среди рядовых партизан. В результате этого под напором белых партизаны были вынуждены оставить Рубцовку, причем с пьяных глаз открывали огонь по своим частям, а в отдельных случаях дело дошло даже до [применения] пулеметов. <…> В связи с пьянством началось развиваться также и мародерство и насилие над населением. Начальник снабжения эсер ПОЛЕЩУК (А. В. Полищук. – А. Т.) (из мамонтовской группы) уложил в два воза товаров, взятых им в Рубцовке из купеческого склада[,] и увез к себе домой… Когда возмущенная всеми этими безобразиями группа большевиков[-]алейцев при штабе Мамонтова в категорической форме потребовала немедленно[го] ареста виновных и их расстрела, Мамонтов отделался только обещаниями[1226].

При захвате станции Рубцовка комбат В. И. Цыкунов, описывавший грабежи как малозначительный эпизод, увидел двух кавалеристов, чьи кони, «…завьюченные до ушей, походили на верблюдов. Сами кавалеристы также подозрительно растолстели». По приказу комбата с мародеров стали срывать «…гимнастерки, потом юбки, кофточки… Партизаны считали: „Раз – подарок теще! Два – подарок жене…“»[1227].

Соответственно, и дальнейшие события развивались по схожему сценарию. Р. П. Захаров писал: «…когда был отдан боевой приказ, партизаны… взяли Веселый Яр и станцию Аул. В задачу входило дойти безостановочно до Семипалатинска, но рубцовская история повторилась. При занятии Аула почти все партизаны трех полков навьючили на свои седла всякую ерунду, напялили на себя самую разнообразную одежду, до цветных казакских (казахских. – А. Т.) халатов включительно. Пришлось отступить обратно к бору, чтобы уже окончательно навести в частях порядок, поднять дисциплину»[1228]. В непубликовавшейся части воспоминаний Захаров добавлял красок о похождениях тысячных толп грабителей в Ауле: «…почти все партизаны навязали к себе на седла разной ерунды[,] набрав у киргиз (казахов. – А. Т.) кто что, были случаи[:] наденет киргизский костюм и малахай[,] идет без горя – чисто [киргиз] маскированный, ввиду чего нам пришлось отступить обратно в бор, чтобы ввести в войсках десциплину, а то как бы [партизанская] пика не повернулась другим концом»[1229].

Белая пресса сообщала, что в Ауле партизаны насиловали женщин, крестьян раздевали донага и при сопротивлении рубили шашками[1230]; об этом же говорят и партизанские источники. Тот же Захаров вспоминал, что, хотя станцию взяли без боя, «наши партизаны были озлоблены очень, каждого встречного и поперечного били»[1231]. Схваченных милиционеров хлестали плетьми, жгли огнем, кололи штыками и рубили шашками, уродуя и трупы[1232]. Пьяно-погромный срыв наступления позволил колчаковцам опомниться и 29 октября без труда выбить партизан со станции Аул, а вскоре занять и Рубцовку.

Главный штаб 21 октября приказывал мамонтовцам прекратить пьянство, мародерство и самовольные отлучки, поскольку «пьянство всех несознательных, халатное отношение командного состава, самовольное оставление ими армии заставило отдать Рубцовку, произвести ужасные зверства над мирными жителями»; приказ грозил, что пьющие или отлучающиеся «командующие товарищи» сами «должны стать жертвой революции»[1233]. Штаб объявлял, что за пьянство рядовым партизанам будет назначено 25 розог и замена огнестрельного оружия пикой, а командирам – 50 розог[1234], но сведения об исполнении данного приказа неизвестны[1235]. В дополнение Облаком (партизанский Западно-Сибирский областной исполком советов) 28 ноября постановил бороться с грабежами, совершаемыми отдельными лицами или целыми отрядами, ибо это дискредитирует повстанцев. Было признано необходимым в таких случаях проводить выяснение и дознание, а протоколы дознаний слать в Облаком[1236], который в реальности, однако, не обладал сколько-нибудь серьезной властью над партизанами.

Арестованный в пору ежовщины И. В. Громов не забыл эпизода с погромом Аула и, отвечая на показания А. В. Боженко (бывшего соратника, мстившего ему), рассказал во время суда в 1939 году о подоплеке давнего конфликта: эскадрон из батальона Афанасия Боженко, где тот был комиссаром, «разграбил ст[анцию] Аул, отдельные бойцы насиловали женщин…». Узнав об этом, Громов «сам приехал на место, снял с бойцов все награбленное и оставил их почти голышом»[1237] (на деле вряд ли партизаны согласились расстаться со всеми трофеями).

В целом же подобное отношение к мародерам было нетипичным для большинства партизанских вожаков, считавших себя вправе вольно распоряжаться имуществом населения на подконтрольной им территории и пытавшихся решительно пресекать мародерство лишь в тех случаях, когда оно совершенно лишало повстанцев боеспособности. Лишь тогда и Мамонтов, и Третьяк, и другие «авторитеты» были вынуждены принимать действительно крутые меры против преступников из числа партизан. Так, при занятии села Шебалино бойцы Третьяка совершили много грабежей и насилия, и по решению общего собрания бойцов ряд виновников был приговорен к смерти[1238].

Мемуары партизан показывают, что творившиеся ими массовые грабежи логично перерастали в настоящий мародерский азарт, который подчас срывал выполнение крупных боевых задач. Увидев, как партизанская армия Кравченко и Щетинкина «отдыхала» в селе Верхнеусинском Минусинского уезда, вожди признали: «Солдат опустился… Это главная причина [, которая] вынуждает нас скорее уйти в тайгу». В июле 1919 года Манский полк, оставшийся прикрывать отступление почти 4-тысячной армии, столь увлеченно грабил жителей Верхнеусинского, что проворонил удар белых, в результате чего беспорядочно бежал, бросив почти всю добычу. Щетинкин был вынужден без обиняков указать: «Вместо выполнения своих прямых задач манцы углубились в реквизиторскую и всякую другую деятельность и прозевали [удар] Бологова»[1239].

Частые поражения, наносимые белыми частями партизанам, вызывали быстрое разложение их войск (хотя и победы отнюдь не удерживали повстанцев от мщения и грабежа). Командовавший повстанческой армией в Кустанайском уезде А. И. Жиляев в апреле 1919 года, отступив после падения Кустаная в глубь казахских степей, фактически поощрял мародерство и вместе со своим окружением обогатился награбленными деньгами, золотом и драгоценностями[1240].

В июле того же года под натиском японско-американских и белых войск партизаны Приморской области были выдавлены в горы и стали разбегаться. Конный отряд Ф. И. Тетерина-Петрова проявил «анархический уклон», занявшись, по деликатному выражению мемуариста, «самоснабжением»[1241]. Другие партизаны откровенно писали, что Тетерин-Петров добывал средства за счет контрибуций и конфискаций, а также очищая кассы крестьянских кооперативов. После разгрома основных партизанских сил в Никольско-Уссурийском уезде действовали «небольшие отряды… тт. Тетерина-Петрова, Глазкова-Андреева и Корфа, в Иманском уезде – отряды тт. Певзнера (единственно здоровый дееспособный отряд), Мелехина, Морозова-Думкина и подрывная команда Лунёва (Рекворт[а]). Всего… около 500–600 человек. Моральное состояние этих отрядов было далеко не благополучно. Командиры вели между собою сильнейшую вражду, не раз грозившую вооруженным столкновением. Господствовали „батьковщина“, атаманство, произвол, грабежи. Некоторые товарищи доходили в своих самодурствах до того, что стали применять среди крестьян-староверов, – этого, правда, наиболее реакционного элемента приморской деревни, – порки, беспричинные расстрелы, что в свою очередь восстанавливало население этих районов против партизан»[1242].

Амурские партизаны после японского выступления в начале апреля 1920 года были разгромлены наголову, и, как признавал С. М. Серышев, «моральное состояние… [их] частей… было отвратительное». Отряд Старика (Бутрина), обильный на уголовников, в том числе среди начсостава, и крупнейший из бежавших от Благовещенска, разложился так, что «был разоружен при содействии артиллерии, после чего он стал образцовым»[1243]. Как вспоминал П. П. Постышев, после апрельского выступления японцев и жестокого разгрома дальневосточных партизан «…снова повторилась история с деморализацией армии [по образцу 1918 года]. Сотни командиров, десятки главнокомандующих, раздоры между собой… Пьянство, картежная игра, но не было уже того, что было в 1918 году, не было тяги бежать домой… <…> Спешно сводились разрозненные части в полки, из более сознательных пролетариев и красногвардейцев-партизан создавались ударные части или карательные отряды против своих же деморализованных партизан»[1244].

По воспоминаниям Серышева, «…к сознанию необходимости создать централизованную дисциплинированную армию на Д[альнем] Востоке пришли только после того, как 15-тысячная вооруженная масса партизан [4–5 апреля 1920 года] еще раз была бита двумя батальонами японцев». За паническое бегство с правого берега Амура на левый и оставление японцам массы оружия и всей артиллерии некоторые партизанские командиры были «преданы полевому суду и расстреляны», а остальной комсостав – «профильтрован»[1245]. Однако, несмотря на фильтрацию, отношение партизан к мирному населению осталось прежним.

Партизаны далеко не всегда отличались умением извлекать уроки из военных неудач. Оценивая результаты очередного, теперь уже от каппелевцев, сокрушительного поражения дальневосточных повстанцев (в конце 1921 года разгромленных под Анучино, Ольгой, Камень-Рыбалкой, Голубовкой, Уношами, где базировались главные силы партизан) и последовавшего затем падения Хабаровска, полпред ВЧК по Сибири И. П. Павлуновский констатировал размах возникшей паники и анархии. Ее следствием стало появление в среднем течении Амура значительных банд дезертиров, как из отрядов, так и из частей НРА, – банд Иванова (50 человек), Кислицына (50 человек), Воронова (40 человек), серьезно досаждавших населению.

Что же касается партизанских отрядов Приморья под командой [А. П.] Лепёхина, численностью до 3000 человек, и партизанских отрядов Амура, под командой Шевчука, Бойко и других, численностью до 8000 человек, то в них не была подготовлена партизанская база. …Партизанские отряды все время находились на бивуачном положении, бездействовали и в результате разложились… начали грабить население. <…> В отрядах осели анархо-бандиты, максималисты, дезертиры и уголовный элемент. В результате в момент наступления [белых] на ДВР партизанские отряды оказались не только разложившимися, но уже и опасными для тыла. Партизанские штабы не выполняли приказов военного командования ДВР, не шли на фронт, грабили население и даже отступавшие воинские части НРА (партизанский отряд Шевчука)[1246].

Функционировавший на территории Амурской области Военно-полевой отдел ГПО Восточного фронта в январе 1922 года провел расследование деятельности находившегося в беспорядке (и довольно типичного) партизанского отряда Родионова: бойцы, среди которых «преобладал бандитский элемент», не подчинялись Родионову, игравшему с ними в карты, и пьянствовали. Часть из них нетрезвыми попали в плен к «белобанде», которая 5 января совершила налет на село Надеждинское. Отряд мародерствовал, отбирая у крестьян, китайцев и корейцев имущество и деньги, при этом один из китайцев был убит, а его труп – изрублен шашками для сокрытия следов. По приказу Военного совета НРА отряд Родионова, получивший такие определения: «позорящий нашу власть», «организованная кучка грабителей», был расформирован, а «самые преступные [его] элементы арестованы» и отданы под суд[1247].

В феврале 1922 года Амурский облком РКП(б) доводил до Штаба НРА, что отряд И. Е. Фадеева «отличался преступностью поведения личного состава», в связи с чем штаб Востфронта предписывал этот отряд найти, расформировать и отправить на пополнение 5‐го полка[1248]. С. Серышев в начале 1922 года сообщал, что пластунский[1249] отряд Ф. И. Петрова-Тетерина – две роты пехоты с кавалерией – все откровенные головорезы. Управы на него не нашлось, так что и далее у чекистов возникали сходные жалобы на действия этого отряда, в котором бандитские элементы, по оценке ГПО, были все же в меньшинстве и на январь числились дюжина дезертиров да полдесятка без вести пропавших. Отмечалось, что «отдельные группы партизан превратились в откровенно бандитские, но они не встречают поддержки у населения» (здесь чекисты имели в виду, что вообще такие шайки нередко пользовались покровительством своей родни и земляков в деревнях, обычно новосельческих)[1250].

Часть повстанцев воевала только с собственным населением, воздерживаясь от боев с белыми и интервентами. Отряд Никиты Евдокимова из 27 человек в конце 1919 года скрывался в 25 километрах от села Тюхтет Мариинского уезда. Знавший Евдокимова советский работник отмечал: «Группа эта была вооружена, но все ее геройство борьбы заключалися в том, что она частенько выезжала из тайги в ближайшия селения за изъятием продовольствия, самогона, при чем это изъятие часто сопровождалось пьяным разгулом, по существу, грабежом домашних вещей вплоть до постельных подушек…»[1251]

Корыстный мотив в деятельности повстанцев был исключительно сильным. Все карательные меры, принимавшиеся в повстанческих отрядах к грабителям, имели целью прежде всего повышение боевого духа партизан, поэтому пресечение командирами их жестокостей и тяги к чужому добру происходило лишь постольку, поскольку мешало воевать. Путь от жизненно необходимых присвоений продовольствия до повального грабежа проделывался зачастую с легкостью необыкновенной. Громадный объем награбленного добра разошелся по рукам, и лишь небольшая часть была сдана властным структурам. При разоружении 1‐го Бийского полка в марте 1920 года все партизаны получили большое жалованье, некоторым досталось до 50 тыс. рублей – при стоимости хорошего коня в 4 тыс.[1252] Таким образом, военные власти фактически позволили многим партизанам не сдать, а продать свое оружие – и по очень выгодной цене[1253].

Благодаря награбленному добру как следует укрепил личное хозяйство енисейский партизанский вожак и красный бандит П. Л. Лыткин. Пулеметчик отряда Рогова Е. Д. Санкин, живший в Чумышском районе, в 1930 году давал показания чекистам о том, как он быстро разбогател после партизанщины и тюремного заключения: «В 1920 году по окончании партизанщины за несогласие вступить в регулярные части Красной Армии наш отряд был разоружен, меня арестовали и доставили в Новониколаевск. Освободили по болезни… <…> …в 1922 году построил кожевенный завод…»[1254] Оставшиеся в Приморье две сотни корейских партизан в начале 20‐х годов в селе Шкотове организовали на целине свою коммуну, не скрывая, что разжились крупной суммой в иенах и серебряных юанях и что «кроме этих главных ценностей, было много одежды, тканей, швейных машин»[1255].

Тувинский повстанец Барабанов в 1929 году задал на местном съезде партизан оставшийся без ответа вопрос: «Нельзя ли потребовать от местных руководителей партизан отчета об имуществе и ценностях, оставшихся после партизанской войны?»[1256] По сведениям властей Красноярского округа, за 20‐е годы «окулачились» более 200 ранее партизанствовавших крестьян Новосёловского района[1257]. В военный период партизаны существовали за счет дани с населения и голодали нечасто, разоряя поборами целые районы. Однако в эпоху нэпа многие из повстанцев вступили, что называется, подготовленными: отобранные у зажиточных селян и горожан деньги, ценности, лошади, повозки, сельхозинвентарь и прочее имущество позволили значительной части партизан существенно укрепить собственные хозяйства.

Глава 7

ПАРТИЗАНСКИЕ МЕЖДОУСОБИЦЫ

Для дезертиров и мобилизованных солдат насилие, став привычкой, выглядело самоценным и превращалось в элемент обыденной жизни. Отсюда массовость проявлений первобытной жестокости[1258], геноцид для очистки захваченной территории, феномен личного садистского самоутверждения с помощью крайних мер принуждения, а также широкое насилие даже к своим (убийства раненых, расправы с командирами и сослуживцами, пренебрежение к новобранцам или «инородцам»). Максимум насилия, разумеется, давала действующая армия. О порядках в среде красноармейского начальства вдова Д. А. Фурманова вспоминала: «Чапаев ломал табуретку, бил командиров по лицу и мог сделать все что угодно благодаря своей исключительной экспрессии»[1259].

Представитель ВЧК на Кавказе Я. Х. Петерс в начале 1920 года писал Дзержинскому: «После занятия Ростова белые бежали в панике… но армия Будённого, вместо того чтобы преследовать бежавшего противника, начала заниматься грабежами, пьянством в Ростове. О погромах будёновцев местные товарищи рассказывают ужасы. Но это еще не так важно, как поведение самого Будённого – он ни с кем не может больше разговаривать и страдает манией величия». Один из комиссаров, пытавшихся проконтролировать 1‐ю Конную армию, сообщал в Москву о пьяном дебоше Будённого, чуть не застрелившего члена ЦК РКП(б) Г. Л. Пятакова[1260]. Сам К. Е. Ворошилов вынужден был подтвердить: «Бойцы [Будённого] знают, что их в тылу называют бандитами»[1261].

Для партизанщины были очень характерны частые стычки командиров по самым разным вопросам[1262], как правило возникавшим на почве личного соперничества. Многие самые известные командиры, не уживаясь в одной берлоге с конкурентами, в буквальном смысле готовы были стрелять друг в друга. Конечно, бывали и умеренно острые столкновения, например конфликт руководителя штаба партизанских отрядов Хабаровского района Д. И. Бойко-Павлова с командиром Тунгусского отряда И. П. Шевчуком. Как писал Шевчук, «Бойко-Павлов отдал мне распоряжение… о передаче всех средств, находящихся в моем распоряжении, о передаче всех судебных дел… подчинении оперативным заданиям, что мною было отклонено». Партизанские отряды испытывали серьезные трудности с продовольствием, а у Шевчука оно было в изобилии. Однако делиться с кем-либо он не собирался, как и не желал расставаться со своим статусом фактического военного диктатора и главного судьи в селах Тунгусского района[1263].

Очень напряженными были отношения основных лидеров Западно-Сибирской крестьянской красной армии – Игнатия Громова, Ефима Мамонтова и Федора Архипова. Вытесненные белыми в соседний Славгородский уезд, зиминские вожди Алейского полка согласились, что правильным будет выдвинуть в главкомы популярного храбреца Е. М. Мамонтова как «местного крестьянина и боевого парня», несмотря на скромный размер его отряда. Главштаб не избрал Мамонтова в свой состав и надеялся, что тот будет подчиняться штабистам. Однако Мамонтов бравировал своим сепаратизмом и к тому же постоянно пьянствовал, отказываясь бороться с мародерством и бесчинствами[1264].

И. В. Громов в неопубликованной части мемуаров писал, что мамонтовское окружение, как сообщали агенты партизанской ЧК, решило ликвидировать большевиков Алейского полка. По поручению каменской большевистской группы Громов выехал в мамонтовский Главный штаб, где начштаба Ф. И. Архипов конфиденциально ему заявил, что, в свою очередь, «группа алейцев [во главе с Архиповым] решила убрать Мамонтова с его эсэровской верхушкой штаба». Громов в ответ сказал, «что из политических соображений этого делать пока нельзя»[1265]. По словам Громова, он говорил Архипову: «Вы что… забываете, что Мамонтов пользуется огромным авторитетом среди партизан и населения? Если вы его убьете, то все его партизаны выступят против вас».

Пообщавшись затем наедине с Мамонтовым, Громов услышал от него жалобы на алейцев: они в штабе тормозят работу. В ответ на вопрос, какие действия он думает предпринять, Мамонтов зло бросил: «А думаю то, что надо всю верхушку алейцев пустить в расход». Громову пришлось защищать алейцев как убежденных и необходимых для пользы дела большевиков, взяв с Мамонтова слово, что тот продолжит с ними работать. Тем не менее отношения Мамонтова с Громовым обострялись порой так, что, как отмечал тот же Архипов, «они готовы были стрелять друг в друга…»[1266]. Известна и попытка Мамонтова расстрелять за мнимую измену адъютанта своего штаба Малышева и командира 5‐го Степного полка Н. Чеканова – отговорили Мамонтова с трудом. Бывали аналогичные стычки и у их подчиненных: в полковом суде между комбатом 1‐го Алейского полка В. И. Цыкуновым и комиссаром Ф. Д. Плотниковым, грубо ухаживавшим за одной барышней, знакомой комбата, «завязалась борьба, вплоть до наганов…»[1267].

О серьезных конфликтах между командирами Западно-Сибирской крестьянской армии говорит и эпизод, который произошел сразу после доверительного общения Громова с Мамонтовым и предельно накалил отношения в руководстве. В сентябре 1919 года Ф. И. Архипов узнал, что три члена руководимого им Главштаба – И. П. Сентерев, Л. А. Калиновский и Андрианов, посланные в село Овечкино для реквизиций, пьют, пристают к женщинам и отбирают в свою пользу золотые вещи. Архипов лично ездил их арестовывать. А еще один штабист, М. К. Сизов, вместе с Мамонтовым и Р. П. Захаровым загулял в Новичихе (куда партизан выбили из Рубцовки), потерял саблю с фуражкой и под угрозой плети требовал самогона у крестьянина. Пьяный же Мамонтов полез к жене домохозяина-фельдшера и чуть не зарубил оскорбленного мужа[1268].

Архипова взбесило, что назначенный председателем ревтрибунала Сизов, имея от него тайное задание проследить за воздержанностью командиров от спиртного, сам занялся привычным видом досуга. Сорвавшись, начштаба ударил Сизова наганом по голове. От удара «наган выстрелил. Отпуская крепкие словечки, Архипов начал хлестать Сизова плетью. Члены штаба, сбежавшиеся на крик, едва вызволили Сизова, в страхе запрятавшего голову между коленями Архипова»[1269]. После этого Сизов был отправлен под арест к остальной троице членов штаба. А вожак средней руки Флимонов побежал доносить Мамонтову, «что Архипов, мол, может добраться и до него, Мамонтова». Но главком в ответ ограничился, по словам В. Цыкунова, фразой о том, что нет времени ребячества разбирать, когда враг наступает[1270].

Однако другие мемуаристы подробно описали вспышку ярости пьяного Мамонтова и его попытку расправиться с Архиповым с помощью сформированной Главштабом «роты спасения революции» из почти 30 бойцов. Она тут же превратилась в «роту спасения Мамонтова», охраняя лишь его собственное окружение (Г. С. Ивкин называл ее «ротой размножения хулиганов и грабителей», так что подразделение вскоре расформировали). На разбор инцидента с Сизовым разъяренный Мамонтов, сам вразумлявший партизан плетью, а то и дубиной[1271], явился с дюжиной вооруженных охранников, потрясая наганом и громогласно требуя Архипова. Утихомирить главкома, причем не без труда, удалось благодаря твердой позиции И. Ф. Чеканова.

Архипов, не заводивший охраны в Главштабе, был вынужден покинуть свой пост, уехав договариваться с И. В. Громовым о совместных действиях[1272]. На заседание он благоразумно не явился и скрылся, что Громов в мемуарах одобрял – как меру, помешавшую сразу вывести Архипова «в расход». А штаб, который покинули Г. С. Ивкин и ряд других близких Архипову лиц, возглавил эсер Чеканов[1273]. Штабисты хотели сместить Мамонтова, но не рискнули из‐за опасности раскола. Р. П. Захаров писал: «С того время[1274] у Архипова, Ивкина, Сизова и Мамонтова пошло между ними черт знает какое[-]то непонятное негодование»[1275].

На деле с этим «негодованием» все было ясно: Архипов прекрасно понимал, что отныне его жизнь в опасности. В ответ на отстранение 29 сентября Архипова от должности начальника Главного штаба Южного фронта зиминские партизаны – 1‐й Алейский полк, 2‐й Обской полк, кавалерия 7‐го полка «Красных орлов» и некоторые другие части – ушли в Заалейский (Зиминский) район, образовав там 6‐ю Горно-степную дивизию под командованием Архипова, но оставшуюся в формальном подчинении главкому Мамонтову. Когда последний узнал об уходе алейцев, он по наущению Богатырёва решил, что виноваты члены Облакома, и арестовал Г. С. Ивкина, П. Р. Семенихина и А. Е. Кольцова, но те ничего не знали и скоро были освобождены[1276].

В советской историографии конфликт подавался искаженно: в отстранении Архипова обвинялись «эсеры и кулацко-анархистские элементы»: М. С. Козырь, А. В. Полищук, мамонтовский собутыльник Романов (Богатырёв), каторжанин П. П. Усырев[1277]. Р. П. Захаров объяснял уход полутысячи алейцев только репрессиями белых в отношении их семейств и имущества, отчего те поспешили вернуться в родные места: «Алейцы ушли [и] унесли с собой из 1‐го Алейского полка лучшее оружие, т. е. 3 пулемета, это чуть не отразилось на мое[м] здоровье…»[1278]

Аналогичные конфликты возникали и между вождями енисейских партизан. А. Т. Иванов писал, как в январе 1919 года к нему в отряд на время перешел начальник Перовского отряда М. В. Александров: «Он рассказывал, что Конь, а в настоящее время Кравченко, весьма задается и теперь в Степном Баджее чувствует себя как бы диктатором. „За мои возражения я был чуть не расстрелян. Я отказался от командования отрядом и решил пойти к тебе“». По воспоминаниям очевидцев, отношения А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкина в Минусинске осенью 1919 года из‐за разногласий относительно стратегии дальнейших действий обострялись порой так, что они разговаривали, держа оружие на изготовку[1279].

О глубине раскола в руководстве роговской армии писал П. Я. Новиков, утверждая, что в октябре 1919 года в селе Боровиха у коммунистов «с Роговым произошли столкновения на почве его грабежей». «В споре, – продолжал Новиков, – был убит Роговым один наш товарищ Аленичев (Оленичев? – А. Т.), который хотел убить Рогова, но Рогов убил его скорее. Рогов хотел обезоружить нашу пулеметную роту, но этот номер не прошел» (и в то же время едва избежали вооруженного конфликта)[1280]. В селе Жуланиха, согласно показаниям секретаря Чумышского краевого совета М. И. Орликова, «по инициативе Новосёлова и Рогова было допущено убийство идейного большевика Василия Максимова Панова, за взятие у Панова матери денег и вещей партизанским отрядом, на что последний протестовал[,] и вот за это он был убит Роговым»[1281].

Чумышский крайсовет, созванный летом на захваченных роговцами территориях, в начале декабря 1919 года был вынужден из‐за жалоб населения судить и расстрелять за проявления вопиющего насилия 13 новосёловцев. Это привело И. П. Новосёлова в ярость, и он стал агитировать за разгон крайсовета. На съезде, где собралось 579 делегатов, привезших разнообразные наказы (одни сельские общества требовали анархии, другие – советов без «коммунии», третьи – советской власти с коммунистами), Рогов объявил, что идет в Кузнецк расправляться с белыми. Требований Новосёлова разогнать делегатов он не поддержал, но резко указал им: «Довольно корчить комиссаров, явитесь все на фронт». Мемуарист передавал его слова на съезде: «Ленин нам не указчик. И красная армия пускай сама по себе, а мы сами с усами… Российских законов нам не нужно. У нас свой закон, таежный. Вот уничтожим всех гадов и дадим трудящимся полную свободу…»[1282]

Обстановка была нервной: когда Чумышский крайсовет и часть партизанского штаба в конце 1919 года предъявили роговцам ультиматум с требованием немедленно прекратить грабежи населения и выдать виновников насилия для суда, то Рогов и Новосёлов «выгнали в шею представителей Краевого совета». Тут же в штабе произошел «политический скандал вплоть до применения оружия» между Роговым и Новосёловым с одной стороны и Анатолием (М. Ворожцовым), Крыловым и другими – с противоположной, который был прекращен только к утру усилиями Булгакова и Заварыкина[1283]. М. З. Белокобыльский вспоминал, что Анатолий, требуя от Новосёлова порядка, вызывал этим настолько острый конфликт, что оба командира «пускали в ход оружие» и их разнимали.

В итоге в начале декабря 1919 года (во время нахождения штаба в селе Сорокино) противники бесчинств, видя бесполезность каких-то договоренностей и не желая, чтобы анархия распространилась на остальных партизан, раскололи роговский отряд. С Анатолием остались Белокобыльский, Булгаков, Заварыкин, Крылов, Слесарев. Эта часть, имевшая до тысячи бойцов, стала именоваться 1‐й Чумышской дивизией. Возглавляемая Анатолием, она направилась к Барнаулу[1284]. Булгаков, Белокобыльский, Крылов ранее показали себя беспощадными грабителями и убийцами, но Ворожцов, похоже, с ними по этому поводу крупно не спорил и просто считал, что в грабежах и насилии нужна некая мера. А примерно 2 тыс. всадников Рогова и Новосёлова, подкрепленные авторитетными командирами Ворончихиным, Возилкиным, Дрожжиным, братьями Санкиными, опустошительной волной террора хлынули в Кузбасс.

С момента захвата власти на заметной части Иркутской губернии Каландаришвили немедленно вступил в конфликт с другими партизанскими вожаками. Также его действия не раз вызывали обострение отношений красных с представителями других стран. Например, один из бандитов Карандаша в Иркутске убил прямо на улице адъютанта официального представителя Чехословакии, что А. А. Ширямов назвал в мемуарах «дикой выходкой»[1285]. Бесконтрольные анархистские действия грузинского «авторитета», его насилие по отношению к крестьянам обратили на себя внимание верховной власти региона: в феврале 1920 года Сибревком выдал мандат военному следователю трибунала 5‐й армии при 30‐й дивизии Н. Фельдману для «расследования по делу отряда Каландарашвили»[1286], но Дедушке всё сошло с рук, поскольку его войско было необходимо большевикам для выполнения военно-полицейских функций.

Ситуации вокруг дальневосточных партизанских лидеров бывали не менее острыми. Яков Тряпицын расстрелял группу большевиков, готовившую его смещение; позднее одного из тряпицынских вожаков – Боголюбского – в пьяной драке застрелил командир роты Ф. И. Горелов[1287]. Диктаторствовавший в Керби Биценко в пьяном виде заявлял о желании «посчитаться» и с Я. Тряпицыным, и с Е. Сасовым, и с И. Лаптой[1288]. До октября 1921 года командующим партизанскими отрядами в Приморье был А. П. Лепёхин, а военкомом – В. П. Владивостоков, но между ними возникли личная неприязнь и распри. Это сильно сказалось на боеспособности партизанских отрядов, вскоре разгромленных белыми повстанцами. В итоге весьма компетентный Лепёхин был отозван и сменен провальной кандидатурой И. П. Леушина[1289]. Явно чтобы задобрить Я. Н. Каратаева, его имя было официально присвоено главкомом НРА 22 мая 1921 года Забайкальской кавдивизии, которой этот знаменитый вожак руководил[1290]. Партизан награждали орденами, пытаясь умерить их сепаратизм и недовольство огромным сокращением НРА: в октябре 1921 года Блюхер требовал от Реввоенсовета войск Сибири 10–15 орденов для дальневосточных партизан и даже временно вручил С. М. Серышеву свой собственный[1291].

Но даже если партизанские деятели были «встроены» в официальную военную структуру – НРА ДВР, – они все равно старались прежде всего блюсти личные интересы. Начальник адмчасти военного отделения Госполитохраны при 2‐й Забайкальской партизанской кавдивизии 7 февраля 1922 года сообщал о резком конфликте того же начдива Каратаева со своим ближайшим помощником, авторитетнейшим М. М. Якимовым. Каратаев взялся «за качественное улучшение бойцов и комсостава», а Якимов, раскалывая дивизию, проявлял негативное отношение и к «советскому комсоставу», и к регулярным строевым занятиям, находя немало сторонников. В результате на командира полка Волжского и командующего 3‐м эскадроном были произведены покушения – «брошены бомбы». Чекист заявлял, что дивизии угрожает «несчастье пережить форму восстания с убийством одного из вождей партизан», поскольку «Якимов определенно заявляет[,] что он Бог Восточного Забайкалья и будет делать все[,] что ему хочется»[1292]. В марте того же года И. Соболевский в письме в Военный отдел Госполитохраны ДВР отмечал, что «волевой и честолюбивый» Якимов испытывает ненависть к Каратаеву, а также «неугасимое желание превратить дивизию в партизанскую вольницу»; в связи с этим предлагалось Якимова удалить.

Военные власти ДВР приняли меры: по согласованию с Сибревкомом Блюхер решил расформировать Забайкальскую дивизию вследствие ее полного развала. Из дивизии отзывались Каратаев, начальник штаба Н. А. Ловцов и комиссар М. М. Максимов, причем первых двух отправляли на учебу в Москву. По плану командующего войсками Забайкальского военного округа А. Я. Лапина в дивизии сначала оставалась группа Каратаева (чтобы избежать дезертирства верных ему бойцов), остальных анархистов убирали, разбавляя личный состав лояльными деятелями[1293]. Ну а потом быстро избавились и от Каратаева: в том же марте он сдал дела своему военкому Е. В. Позднякову; не задержался в Забайкалье и Якимов[1294], откомандированный в распоряжение Дальбюро ЦК РКП(б) по инициативе члена Военсовета Приамурского военного округа А. Ф. Авдеева[1295].

Политотделы в НРА обычно плыли по течению, не имея достаточного авторитета среди партизан. Начальник политотдела Восточного фронта Я. К. Кокушкин 13 мая 1922 года в меморандуме для уполномоченного Военсовета фронта и Приморского облбюро РКП(б) писал о вербовке коммунистов из мелкой буржуазии, офицерства и чиновников[1296], обилии в ячейках мелкобуржуазного элемента и деклассированных рабочих:

Создается тип партейца подхалима, мелочного шпиона, нахала. «Этот»[,] не смущаясь никакими выкриками из толпы[,] махнет любую [правильную] речь, горой стоит за дисциплину, всегда защищает начальство. Внешне он производит роскошное впечатление [на партийное руководство]. А партия страшно роняет авторитет[,] особенно Начальствующие лица. [И] тогда успехом пользуются «анархисты»[,] и какой[-]нибудь оголтелый хулиган становится духовным вождем массы. Сама же партийная головка бронируется стенами канцелярии и грудами «дел»[,] ведет счет мертвым душам и занимается писанием приказов и инструкций, которые и на одну восьмую не проводятся в жизнь. Вместо живой связи с массами партия превращается в касту[,] политотдел – в бюрократический аппарат, в параллельную комсоставу офицерскую организацию, не способную учесть момента. <…> Весьма полезно испортившихся, обюрократившихся товарищей посылать бойцами в отряды, где комячейки могли бы дать о них окончательное суждение[:] способны они далее быть коммунистами или нет. <…> Это было бы лучшим способом чистки партии…[1297]

Характерно, что заметная часть командиров поплатилась в период военных неудач жизнью. В политдонесении от 26‐й дивизии 5‐й армии РККА со знанием дела говорилось о своеобразии взаимоотношений партизан с их вождями: «Подчиненные верили в выборного начальника, ценили личную храбрость, со знанием военного дела не считались. При неуспехах военноначальники платились головами»[1298]. Потерпев поражение, повстанцы по традиционной крестьянской привычке были не прочь искать виноватых и среди «чужаков», и среди своих.

Во время Славгородского восстания в сентябре 1918 года Е. М. Мамонтов в своем селе Вострово (Кабанье) собрал отряд для помощи повстанцам, но командовавший им прапорщик Воробьёв, узнав о подходе карателей, отряд распустил. Как писал И. В. Громов, «МАМОНТОВ пошел ночью в дом ВОРОБЬЁВА, убил его, как гнусного предателя, после чего вместе со всеми востровскими большевиками перешел на нелегальное положение»[1299]. Другой мемуарист указывал, что сформировали отряд зауряд-прапорщик Воробьёв и крестьянин Бакланов, а начштаба у них был Мамонтов со своим помощником большевиком А. Л. Копанем. Убив «за измену» Воробьёва и Бакланова, Мамонтов и Копань скрылись[1300].

В захваченной зиминскими повстанцами в августе 1919 года Уч-Пристани «за бездеятельность» лишили жизни одного из членов партизанского штаба, Данилу Налимова[1301]. А Сентелецким отрядом в том же месяце был казнен один из предводителей Зиминского восстания – рабочий-коммунист Леонтий Макаришев, еще в 1918 году посланный для организации коммун в Катковскую степь. Обвиненный повстанцами в том, что «постоянно их вел только на убой», Макаришев (Макарышев), призывавший наступать на казачий поселок Теплый, был уведен к реке Чарыш и на Даниловом острове расстрелян[1302].

Основные вожди Зиминского восстания сами чуть не поплатились жизнью, когда их заподозрили в измене. К 20 августа 1919 года штаб партизан потерял связь с отрядами и в полночь ушел, боясь плена, из села Зимино в село Барчиха (Троицкое). Уже утром в Зимино был создан новый штаб (Цыплёнков, Алферьев, Кмозов и др.), который приказал разыскать членов «бежавшего» старого штаба и за измену революции расстрелять. Отряд в 70 человек под командой лихого партизана Зайцева оцепил Барчиху и арестовал старый штаб. Лидеров восстания вывели за поскотину и потребовали объяснения. Ф. И. Архипов и Г. С. Ивкин объяснили причину отступления, «прося в этом неспешно разобраться». В итоге их вернули в Зимино; в это время приехал командир Боровского района Р. П. Захаров, «который в своей речи охарактеризовал всю преступность распоряжения нового штаба. Вся власть была возвращена старому штабу, который принялся за работу»[1303].

Когда в начале 1919 года абанские партизаны Тасеевской республики потерпели поражение у деревни Зимник, потеряв 27 своих убитыми, то эту неудачу объяснили предательством начальника штаба Зимниковского отряда Макара Самодурова и командира Суздальского отряда Захара Залевского. Самодуров и Залевский были расстреляны[1304]. По сходной схеме впоследствии западносибирские мятежники расправились с поручиком В. А. Родиным, учителем, командовавшим в 1921 году антибольшевистским Сибирским фронтом (его схватили по обвинению в измене и жестоко пытали перед казнью)[1305], и с некоторыми иными своими вождями.

В Тулунском уезде Иркутской губернии осенью 1919 года был конфликт между командирами двух партизанских шаек, соединившихся на Братском тракте, – анархистом Кузьмой Полиным и коммунистом Замедянским (Шляпо). Причиной явилось пьянство и мародерство отряда Полина. Во время митинга («за неудачный план», расцененный как капитуляция) Шляпо был убит своими при невыясненных обстоятельствах, после чего «темные личности» сбежали с кассой, а отряды разъединились. Вскоре, 24 ноября, грабитель Полин бежал или был убит, когда у деревни Малый Кокурей его небольшой отряд оказался разбит и сдан белым крестьянами-дружинниками[1306].

Некоторых командиров судили за расправы над рядовыми повстанцами. Так, за убийство прямо в штабе одного из партизан был расстрелян по суду мамонтовский комбат Федор Юров. За убийство в пьяном виде в селе Куяган партизана Молодых начальник маленького отряда С. Чемров был приговорен следственной комиссией при штабе дивизии И. Я. Третьяка к смерти, но помилован и вскоре освобожден под поручительство старых партизан[1307].

Вообще, междоусобные убийства случались часто. В конце 1920 года прибывшие из Николаевска-на-Амуре корейские партизаны убили в городе Свободном своего командира Василия Пака. Один из видных корейских партизан Приморья вспоминал про убийства конкурентов, замаскированные под неосторожное обращение с оружием:

Командиром был Хан Чан Гер… В апреле [1921 года] мы имели уже под ружьем 150 человек. Оружие и обмундирование мы собрали с корейского населения Ольгинского района. <…> В д[еревне] Коровинке Чугуевской волости был созван съезд трудящихся корейцев Ольгинского уезда… До 80 представителей. Как ни странно, в то время всякое многочисленное коллективное обсуждение вопросов не проходило без склоки. Не прошел и этот съезд без склоки по вопросу – кто должен возглавлять власть: партотряд или выборные из участников съезда во главе с председателем Комитета. Склока дошла до убийства. Был убит член партии Сан Пу Иок (Сон Фун Ик). Правда, выстрел объяснили нечаянным, но такие «нечаянные» выстрелы были не раз. Например, убийство Хан Василия на почве личных счетов партизанами из отряда Пак Григория. Виновником этой склоки являлся вновь назначенный командир партотряда Ким Гентхен, который… хотел взять власть не только над партизанами, но и над всем гражданским населением[1308].

Некоторые эпизоды очевидной борьбы за власть маскировались политическими мотивами. В новейшей литературе есть эпизод, рисующий расправу партизан с проштрафившимся начальником штаба объединенных отрядов Приамурья Зубковым. Весной 1919 года Д. И. Бойко-Павлов, ранее живший на легальном положении в Хабаровске и затем выдававший себя за организатора подполья, появился в селении Бичевая в среднем течении реки Хор под Хабаровском, где находился партизанский отряд из бывших красногвардейцев численностью до 600 бойцов – первый в Приамурье. В мае этот отряд после дерзкого налета на японские силы был разгромлен войсками атамана Калмыкова и японцев. От отряда осталось около 150 участников, в большинстве разошедшихся по домам, штаб распался, зато калмыковцы потеряли всего троих убитыми. После разгрома партизан их командира Зубкова расстреляли по инициативе Бойко-Павлова и М. Е. Попко, заявивших, что именно он виновен в поражении[1309].

Как сам Бойко-Павлов сообщал позднее, Зубков, известный мемуаристу по работе в качестве члена Хабаровского горсовета и избранный в 1919 году председателем штаба партизанских отрядов Приамурья, якобы отражал настроение кулацкой части и был казнен по политическим мотивам: «…[он] вводил антогонизм между деревенским и городским населением. Мы его расстреляли». Устраненного Зубкова сменил сам Бойко-Павлов[1310].

Другая часть командиров стала жертвой партизанской недисциплинированности, погибнув от руки своих же бойцов из‐за каких-то внутренних конфликтов или даже от собственной руки. В июне 1920 года тряпицынский командир отряда Комаров в селе Пестовка Сахалинской области на почве алкогольного психоза застрелился, предварительно убив жену и ранив своего соратника Алексеева, члена Николаевского исполкома[1311]. Современный исследователь отметил, что «немалый вклад в усиление стихийности, в дезорганизацию партизанского движения вносили деклассированные и уголовные элементы», занимавшиеся грабежами и насилием: от их рук погиб ряд партизанских командиров (Е. П. Попов, И. Ф. Анфиногенов и др.)[1312].

Однако таких вожаков невозможно отделить от их разбойных подчиненных. Тот же Анфиногенов (кличка П. Колоколов) был томским подпольщиком, возглавившим небольшую грабительскую шайку после развала известного отряда В. Крылова (Василия Чукина-Чуканова) осенью 1919 года. Группа Анфиногенова из примерно 15–20 бойцов осуществила целый ряд налетов на селения Томского уезда – Ново-Рождественское (19 и 25 октября, когда были похищены 25 тыс. рублей из кредитного товарищества и кооперации, убиты два местных жителя, многие ограблены), Ишим (26 октября, ограблены местные кооперативы, замучен местный житель), Емельяновское, Романовку. Затем этот вожак был убит, и его шайка развалилась[1313]. Пример Анфиногенова лишний раз доказывает высокую криминализированность и тех отрядов, во главе которых стояли подпольные большевистские работники.

Амбиции командиров мешали объединению в крупные формирования. Так, в начале 1919 года на территории Томской губернии был организован второй (после возглавляемого П. К. Лубковым) отряд под командованием Е. П. Попова – бывшего кадрового офицера и одного из руководителей советской власти в Чите (проворовавшегося там и бежавшего от наказания), который воевал в Сибири под фамилией Пугачёв. Основную роль в отряде играли В. П. Шевелёв-Лубков, Попов-Пугачёв и В. И. Кузнецов-Железный, воевавший сначала у анархиста И. П. Новосёлова (последний ушел в начале 1919 года, оставив отряд Шевелёва-Лубкова; остальные шевелёвцы до весны тоже временно разошлись, так как «белые были всюду»[1314]). Но в середине августа воссоединившийся отряд разъединился на две части: Попов-Пугачёв двинулся на Тисуль, а Шевелёв-Лубков – к Томи.

Через некоторое время группа партизан обвинила Попова-Пугачёва в неверном ведении боя под Усманкой. В октябре того же года в отряде произошел раскол: Кузнецов-Железный в ссоре застрелил Попова-Пугачёва и с 15 партизанами ушел. Во время этого инцидента с трудом избежал гибели и ближайший соратник Шевелёва-Лубкова Н. В. Буинцев[1315]. Как вспоминала А. Н. Геласимова, в отряде «…все время был оттенок недоверия к Пугачёву, как к быв[шему] офицеру, хотя он и был участником Красной гвардии в период 1918 года. …Пугачёв был убит своими же партизанами. <…> Дело об убийстве Пугачёва не было расследовано, а… могло бы пролить свет на состояние партизанского движения того периода»[1316].

После распада отряда Попова-Пугачёва часть бойцов во главе с М. Перцевым – соратником Попова-Пугачёва по грабежам и кутежам в Чите, взявшим себе фамилию Громов, – присоединилась к Шевелёву-Лубкову, который впоследствии отмечал, что смерть Попова-Пугачёва «осталась неотомщенной». Ушедшие с Кузнецовым-Железным полтора десятка партизан продолжали воевать вблизи Чумая[1317]. Впоследствии, 13 декабря 1919 года, отряд П. Ф. Федорца соединился с остатками отряда Кузнецова в «армию» Щегловского, Мариинского и Кузнецкого уездов. Начштаба и комиссаром «армии» был избран Корней Кузнецов-Хмелёв – по позднейшему объяснению А. Н. Геласимовой, как наиболее опытный и имевший более крупную вооруженную силу, несмотря на «склонность к пьянству, разврату и даже грабежам»[1318]. Позднее Геласимова сообщала, что Кузнецов-Хмелёв, «…хотя и являлся одним из организаторов партизанского движения в Кузбассе, был несколько анархичен, тщеславен и не любил анализировать свои поступки». Большевики приставили к нему в качестве адъютанта П. Ф. Федорца, ставшего негласным комиссаром «армии»; заместителем начальника штаба выбрали большевика Иванова[1319].

Часть популярных вожаков была ликвидирована своими или оказалась отстранена за грабежи и убийства, которые компрометировали повстанцев в глазах населения, вызывая к ним резкую враждебность. Во всех партизанских регионах предпринимались попытки «умеренных» бандитов разобраться с совершенно неуправляемыми гангстерскими шайками, разъярявшими население беспричинным насилием. Наиболее известен эпизод с расправой над уголовно-террористической командой Я. И. Тряпицына летом 1920 года в поселке Керби Сахалинской области, подробно описанный в литературе. Но были и другие случаи устранения излишне «вольничавших» полевых командиров. В Алтайской и Томской губерниях так ликвидировали Милославского, Твердохлёбова и др.

Командир крупного Усть-Мосихинского отряда из корпуса И. В. Громова Милославский, в августе–сентябре 1919 года командовавший так называемым Барнаульским фронтом, пьянствовал, вымогал у крестьян имущество, угрожал им массовым террором, мародерствовал, организовал убийство партизана-коммуниста Белоножкина и некоторых других лиц, не подчинялся командованию. Серебренниковской сельской управе Милославский 30 августа направил приказ восстановить в селениях советскую власть и организовать боевые отряды, угрожая тем, что в случае неисполнения «села будут сожжены и жители брошены в огонь»[1320]. По версии Ф. Архипова, он оказался «провокатором из Барнаульской охранки» и, будучи арестован Громовым, был застрелен, когда пытался бежать, подговорив стражу. А по версии Громова, Милославский был белым поручиком, засланным из Барнаула врагами для разложения партизан; в ночь на 27 сентября он выломал решетку и был убит часовым «при попытке к бегству»[1321].

Тогда же, в конце сентября 1919 года, зиминским повстанцам пришлось разбираться с мелкой версией Милославского – неким Орловым, сколотившим шайку из 25 головорезов-конников, которые пьянствовали, насиловали и грабили в районе сел Хабары, Утянка и др. Характерно, что командование 8‐го Бурлинского полка, выловившее бандитов, отозвалось и на жалобы населения в отношении оскверненной церкви, куда люди Орлова въезжали на лошадях, забрав ризы на попоны[1322].

Скверную репутацию среди населения имел и действовавший с августа 1919 года в Барабинской лесостепи П. У. Твердохлёбов – подпольщик из села Индерь, бежавший из Каинской тюрьмы, и будущий командир 1‐го батальона 9‐го Каргатского полка. Сначала он организовал в родном селе подпольную группу, члены которой 14 августа расстреляли в Индери шесть зажиточных крестьян, а затем собрал крупную[1323] шайку, куда входили три брата Легачёвых, дезертир Иван Петупаев, некий эстонец Мартын Мартынович и еще ряд лиц, занимавшихся кражами и грабежами. В Ярковской волости Новониколаевского уезда 17 августа братья Петр, Порфирий и Иван Легачёвы были задержаны и при попытке бежать застрелены польскими солдатами на станции Каргат; арестованы были и некоторые другие участники шайки[1324]. Но Твердохлёбов вскоре смог собрать отряд численностью до 400 человек, который своими действиями осенью того же года вызвал такую ненависть населения, что в итоге сами партизаны избавились от предводителя-бандита.

По версии В. Т. Шуклецова, «П. У. Твердохлёб не обеспечил разведки и твердого командования, сам нарушал дисциплину. В ночном бою сводный отряд понес значительные потери и отступил в Индерь, 1 ноября П. У. Твердохлёб был отстранен от должности и… расстрелян»[1325]. Однако в архивном деле приговор от 1 ноября 1919 года, вынесенный командирами рот и прочими отрядниками (всего 33 человека), на который ссылается Шуклецов, имеет куда более красноречивую формулировку: «…бывший наш командир 1‐го баталиона Павел Твердохлёб являлся не товарищем, а деспотом и держал со времени организации [отряда] до настоящего времени весь район в своих кровавых руках, а потому с разрешения товарищей всего баталиона единогласно постановили: предать Твердохлёба Павла Ульянова сейчас же смертной казни чрез расстрел. О всех подробностях его незаконных действий поручить после приведения приговора в исполнение расследование следственной комиссии»[1326]. Исполнение приговора прежде расследования хорошо отражает своеобразное понимание партизанами порядка судебно-следственных процедур.

Согласно мемуарам Т. Рагозина, после захвата партизанами Минусинска враги и шпионы ради провокации убивали горожан, в чем обвиняли повстанцев. Рагозин уверял: «Мы за все время в Минусинске ни одного не расстреляли, кроме своего командира батальона Манского полка Сидоренко да разбойника Смольского»[1327].

Подобные эпизоды известны и для Дальнего Востока: как вспоминал Бойко-Павлов, находившийся в Нижне-Тамбовской волости Амурской области штаб расстрелял за грабежи командира отряда из 40 бойцов И. М. Рубеля[1328]. На общем собрании амурских партизан в селе Суражевка под Благовещенском 20 марта 1920 года было решено: «Признать проступки (бандитизм, пьянка) отряда Иванова во главе с самим Ивановым вредными и порочащими честь партизанского имени. Иванова арестовать, отряд разоружить и произвести по его делу дознание»[1329]. Кавалерийский эскадрон анархиста П. Иванова, бывшего есаула, действовал в конце 1919 года в Зейском округе; по просьбам жителей Овсяновской волости несколько раз разоружался за грабежи и бесчинства. Весной 1920 года Военным ревтрибуналом Амурской области отряд Иванова был объявлен вне закона и ликвидирован, а Иванов – осужден к расстрелу[1330].

Как вспоминали организаторы приморской партизанщины, с ростом авторитета их 1‐го Дальневосточного советского полка притихли анархисты Ф. П. Тетерин-Петров, И. Е. Гурко и прочие, а И. Шевченко и другие «атаманствующие» командиры «перешли к пьянству и безделью». Зато отрядники Н. К. Ильюхова в начале 1920 года ликвидировали шайку анархиста Козлова (в прошлом фельдшера сучанского партизанского отряда), «которая составилась из бывших партизан, выродившихся в уголовный элемент». Козлов и Воловик в долине реки Нижняя Вангоу (Кривая) занимались грабежом и разбоем главным образом среди китайского и корейского населения, называя себя «непримиримыми». Почти все участники шайки Козлова были пойманы и расстреляны, кроме случайно оказавшихся в банде (сам Козлов был убит своими при дележе добычи). «По такому же методу была произведена расправа с другой, правда менее опасной бандой Астахова и с многими одиночными любителями легкой наживы». При этом Астахова партизаны расстреляли за изнасилование одной учительницы и убийство другой. «Окончательное истребление бандитствующих элементов, – читаем у Н. Ильюхова и М. Титова, – затруднялось тем… что оперировавший в нашем районе партизанский отряд в 70–80 человек под командой… Савицкого… стал скрывать их в своих рядах, демагогически заявляя, что этот элемент является истинным хранителем партизанских традиций и не может считаться нашим врагом». Ильюхов пригрозил А. П. Савицкому пулеметами, и тот был вынужден выдать бандитов партизанскому трибуналу[1331].

Банды известного приморского анархиста И. Е. Гурко, связанные с хунхузами, безнаказанно действовали два с половиной года, обрушивая на крестьян «реквизиции» и насильственные мобилизации. Гурковская «Бельцовская анархистская республика» была ликвидирована только осенью 1921 года – частями НРА с помощью повстанцев, лояльных к войскам ДВР. Партизан Яценко, чей брат был расстрелян Гурко, забросил в окно «батькиного» дома гранату, покончившую и с Иваном Гурко, и с его молодой женой. Ближайшие помощники атамана Никита Хлыст и Иван Хлопитько были выловлены и расстреляны, а главному идеологу приморских анархистов А. Чернову-Чернобаеву вместе с видными гурковцами Никитченко и Левандовским удалось бежать[1332].

Но все же суровые меры к бандитствовавшим отрядам принимались далеко не всегда. Так, шайка кровожадного грабителя Т. Ф. Путилова из 37 головорезов была лишь обезоружена и распущена по приказу В. П. Шевелёва-Лубкова. Не был реально наказан и взвод из отряда Н. М. Ермишкина, действовавшего летом и осенью 1919 года в Кулундинской степи и достигшего, по явно преувеличенным данным, тысячи всадников и около 200 пехотинцев. Как писал комиссар отряда Ермишкина,

…небольшой отряд в 17 хорошо вооруженных бойцов… ушел из зоны Кривинского штаба и буквально гулял по поселкам Кулундинской степи в ничейной полосе. Дикий отряд требовал от населения продовольствия, фуража, собирал одежду, организовал самогонокурение, устраивал пьяные дебоши. Приказания командования 8‐го Бурлинского полка не выполнялись. <…> Операция [по разоружению] была проведена блестяще, без единого выстрела и человеческих жертв. …Виновным предоставили возможность смыть позор активным участием в боях с белыми. В последующем все штрафники проявили себя отважными бойцами и были реабилитированы полковым судом и полковым собранием[1333].

Установивший в мае 1919 года советскую власть в приангарском селе Кежма отряд Красикова состоял в большой степени из уголовных ссыльных, рассчитывавших пограбить. При подходе правительственного отряда шайка Красикова бежала, не приняв боя. Красиков был разжалован в рядовые, а командование принял ссыльный Ян Пепул, который отбил Кежму, захватил село Паново и стал заместителем командующего Шиткинским фронтом[1334]. Но вскоре за грабежи и убийства Пепул был отдан под суд, отнесшийся к нему, впрочем, весьма снисходительно.

П. Д. Криволуцкий подробно написал об этих конфликтных событиях внутри немногочисленных восточносибирских повстанческих отрядов первой половины 1919 года: произведя «конфискацию имущества и товаров у ангарских купцов», отряд Пепула «должен был эвакуировать это имущество и товары… в распоряжение Шиткинского штаба», но не сделал этого (в другом мемуарном тексте Криволуцкий изящно писал, что отряд Пепула «укреплял экономическую базу в тылу»[1335]). Тогда для выполнения данной задачи штаб направил в Приангарье отряд Ф. А. Антонова. Но и Антонов перестал отчитываться перед штабом и возложенной на него задачи не выполнил. Оба отряда продолжали заниматься «экспроприацией имущества буржуазии», распределяя его между собой. Штаб вынужден был отправить в Приангарье «самых наилучших товарищей… под руководством тов. Бурлова».

Как отмечал Криволуцкий, «тактика Антонова и Пепула… диктовалась тем, что им хотелось создать свой политический центр, навязать себя в качестве вождей партизанского движения…». Бурлову удалось высвободить отряды из-под влияния Антонова и Пепула и самому встать во главе Военно-революционного совета партизанского фронта Приангарья[1336]. Ян Пепул и Анс Пукке были преданы суду военно-революционного трибунала Шиткинского фронта, приговор которого обернулся фарсом: «Смягчающим вину [Пепула] обстоятельством является расстрел явных врагов революции, он карается только на 1 месяц тюремного заключения; …Пукке за недостаточностью улик считать по суду оправданным». Увлекавшийся контрибуциями А. Басурманин отделался строгим выговором[1337].

В Кударинской волости Верхнеудинского уезда в конце 1919 года местный повстанческий предводитель Светлов (взявший город Кабанск), имея до сотни бандитов, громил окрестных крестьян. По приглашению местных партизан явившись со всем своим отрядом в Кудару, Светлов отметился расправами: «Ночь прошла в попойке. Пьяные, озверевшие люди вломились в арестное помещение, где у нас были пленные семёновцы, а на утро лопатами и метлами из помещения убирали кровь – следы избиения. Утром, уезжая из Кудары, Светлов увез человек семь арестованных и после избиения их в д[еревне] Пашино живыми спустил в прорубь. Как впоследствии выяснилось, начальник боевого отдела [нашего] штаба Софронов принимал участие в ночной попойке и избиении арестованных. Быть может[,] только благодаря этому в ту ночь Светлов не произвел переворота». Затем кударинским партизанам удалось Светлова арестовать, награбленное добро отобрать, а его мародерский отряд распустить по домам[1338].

О судьбе одного из мелких калифов на час, действовавших в Прибайкалье, рассказал партизан-мемуарист. В начале 1920 года в Баргузине стоял отряд Морозова из 40 приисковых рабочих. Помощник командира Кабанов, пьянствовавший на прииске Карафтит, всех прибывавших с низовьев Витима считал шпионами и расстреливал. Однако вскоре Морозов его расстрелял за «страсть Кабанова арестовывать всех… неизвестных ему людей. Он арестовал комиссара т. Комбор, прибывшего из Советской России и ехавшего из Баргузина… вместе с Морозовым, но опередившего последнего на несколько верст. И за это Кабанов поплатился жизнью»[1339]. Характерно письмо Морозова, сохранившееся в фонде Баргузинского уездного ревкома: «…высшая власть в городе Баргузине и уезде принадлежит мне… Шлю привет и сообщаю, что у меня достаточно сил и оружия, дабы подавить тех лиц, кои идут против нас»[1340].

Нередко неповиновение партизан сходило им с рук. Командир крупного отряда в Приморье В. Е. Сержант вспоминал о сепаратизме отступавших весной 1920 года в Амурскую область разбитых японцами отрядов, выделяя прежде всего Шевчука, который смог подслушать телефонный разговор руководства штаба фронта о присылке в его отряд уполномоченного штаба Г. А. Лободы для наведения порядка. Шевчук арестовал Лободу как «контрреволюционера», избил и ограбил, забрав себе его часы. Ревштаб с трудом смог выручить уполномоченного, затребовав его к себе под обещание Шевчуку расследовать «преступления» Лободы, благодаря чему тот «до сих пор носит голову на плечах». Получив указание наказать сепаратиста, Сержант дождался появления его отряда на пароходе и под дулами пулеметов доставил Шевчука с пристани к себе в штаб. На вопросы Сержанта тот сначала «ответил чрезвычайно дерзко», но затем был приведен «к полному осознанию, что его действия в отношении командования были контрреволюционными, грабеж вещей т. Лободы… является мародерством. Тот и другой поступок в момент революции наказываются смертью. Тов. Шевчук, не зная, чем для него кончится наш разговор, впал в уныние…»[1341]. Однако Шевчук после демонстрации силы и словесного внушения был отпущен, что он принял как разрешение действовать прежним образом.

Причудливо складывались судьбы иных осужденных командиров. Яков Владимирович Яшин, будучи в конце 1920 года на командной должности в дальневосточном отряде Петренко, оказался за мародерство приговорен судом отдельного охранного дивизиона в урочище Онучино к расстрелу, однако смог бежать, прихватив лошадь и карабин, которые потом «промотал». После двух лет пребывания на нелегальном положении этот 25-летний авантюрист всплыл под именем Якова Вайнштейна в Иркутске – в качестве заместителя начальника политсекретариата губвоенкомата. В январе 1923 года Яшина-Вайнштейна узнали, разоблачили и арестовали, но казнить не стали. В связи с годовщиной Октября партизанский приговор в сентябре того же года был заменен на 10 лет заключения, а по следующей амнистии срок сократили до шести лет и восьми месяцев[1342].

Известны и попытки расправиться с неугодными в судебном порядке, с помощью официальных военных властей. Некий авантюрист-мадьяр В. Г. Узелин в марте 1919 года прибился к отряду приморского партизана В. Е. Сержанта в Ольге, отрекомендовал себя техником-оружейником и в тетюхинских мастерских начал изготовлять медные оболочки для самодельных винтовочных пуль. По мнению подозрительного Сержанта, Узелин, «будучи провокатором… все время тормозил развитие работы» и был заменен. «Узелин же оправдал недоверие к нему и при первой высадке белых в Тетюхе перешел к ним»[1343]. Как обстояло дело в действительности, неизвестно, но через полтора года Василий Узелин «всплыл» в материалах главного сибирского трибунала, оказавшись у партизан совсем другого региона, которые предъявили ему серьезные обвинения и арестовали.

В декабре 1920 года Военно-революционный трибунал 5‐й армии и Восточно-Сибирского военного округа рассмотрел дело бывшего командира центральной колонны партизанского отряда Узелина. Он обвинялся в том, что во время неудачной атаки на село Ганзурино под Верхнеудинском 12 января 1920 года приказал отступать[1344], причем «будучи знаком с инженерным военным делом, мог минировать устье… Селенги, но ввиду дезорганизованности партизанских отрядов этого сделать не сумел». Также он агитировал против партизанского штаба, а при содействии агента ВЧК самовольно арестовал трех бойцов с просроченными документами. Выяснив, что под Ганзурино Узелин был ранен, трибунал снял с него обвинения в трусости, отметив, однако, что этот интернационалист только выдавал себя за инженера, а впоследствии «перессорился со штабом партизанского отряда» и пьянствовал. За пьянство и самозванство его, освободив из-под стражи, направили на два года в распоряжение Губкома труда[1345].

Другая часть партизанских активистов была устранена по политическим обвинениям самими командирами – прежде всего по обвинениям в организации заговоров. Нередко эти заговоры толковались очень расширительно, отражая иногда манию преследования, а чаще борьбу за власть и личные столкновения главарей отрядов. П. Д. Криволуцкий сообщал, что в начале декабря 1919 года в партизанском тылу возник контрреволюционный заговор: «В тюрьме при Военно-революционном штабе было много арестованных. Среди них нашлись и такие, которые, именуя себя анархистами, поставили перед собой задачу компрометировать перед трудящимися Военно-революционный штаб и другие армейские учреждения. Группа, руководимая Громовым, Шканиным и другими, проводила работу за ликвидацию тюрьмы, штаба и других армейских учреждений. <…> Они разослали письма к партизанам и местному населению, в котором призывали свергнуть штаб и освободить их как, якобы, борцов „за народное дело“…» Полевой суд во главе с Бельницким расстрелял активных участников «заговора»[1346].

В 1918–1919 годах В. Г. Яковенко вскрыл в своей армии целых четыре «эсеровских заговора», члены которых отрицали дисциплину и подчинение штабу. Тасеевский штаб расстрелял руководителей группы Кузьмина, Орлова и Пронюшкина, действовавших под лозунгом: «Воюй и живи в свое удовольствие». Были уничтожены и эсеры, якобы планировавшие заговор с целью убийства самого Яковенко и Ф. А. Астафьева[1347]. Однако описание эсеровских заговоров не выглядит в мемуарах Яковенко убедительно. Более достоверно его обвинение в адрес видного вожака С. А. Сухотина: при оставлении Тасеева тот, по словам Яковенко, трусливо «умолял его о своем увольнении из повстанческих рядов»[1348].

Ординарец Яковенко Г. Плеханов вспоминал, что «…к врагам, злостным хулиганам, агентам противника… [Яковенко] был беспощаден. Белогвардейское командование не раз направляло к партизанам своих агентов под видом перебежчиков. Перед ними ставилась задача убить или отравить В. Г. Яковенко, Ф. А. Астафьева и других партизанских командиров. Благодаря бдительности партизан диверсантов разоблачали и предавали суду военного трибунала. Повседневно Василию Григорьевичу приходилось… бороться с разгильдяями, пьяницами, хулиганами. И если требовала обстановка, с ними расправлялись сурово»[1349].

Возможно, опасения Яковенко относительно использования яда врагом не были пустыми. Так, в дневнике П. В. Вологодского есть упоминание о разговоре с командующим войсками Енисейской и Иркутской губерний генерал-майором В. И. Марковским, который рассказал премьеру о неудачной попытке одного из белых военачальников отравить П. Е. Щетинкина – «…женщина, взявшаяся за это дело, погибла»[1350]. По версии партизан, владивостокская контрразведка летом 1919 года послала для убийства лидеров отряда Н. К. Ильюхова группу диверсантов под видом перебежчиков, но те смогли уничтожить только нескольких рядовых повстанцев, а в конце года были разоблачены партизанскими осведомителями в милиции Сучана, осуждены на публичном суде трибунала в присутствии 2 тыс. человек и расстреляны[1351].

Очень относительное партизанское единство подрывалось не только стычками командиров. Среди рядовых повстанцев далеко не всегда наблюдалось равенство, могли резко разделяться «старые» партизаны и новички. Например, в «армии» В. П. Шевелёва-Лубкова шла борьба ветеранов, воевавших до того у Г. Ф. Рогова и И. П. Новосёлова, с пополнением, которое получало оружие в последнюю очередь, а на передовые позиции посылалось, напротив, в первую. После натиска белых на партизан Кузбасса в конце 1919 года, по словам А. Н. Геласимовой, «руководители [всего] худшего в партизанском движении заявили (это был Корней Кузнецов-Хмелёв. – А. Т.), что они не желают погибать из‐за какого-то „мужичья“ и не пойдут в бой»[1352]. Массу невооруженных или слабовооруженных партизан в отрядах Мамонтова, Рогова, Шевелёва-Лубкова именовали «ороро»[1353], причем данное определение в глазах вожаков носило уничижительный характер, поскольку сын Шевелёва-Лубкова запомнил, что этим словом отец ругался, только когда бывал в крайнем гневе[1354].

У Я. И. Тряпицына была группа анархистов с характерными кличками, близких ему с начала движения и составлявших «как бы его личный конвой. <…> …С Тряпицыным они были запанибрата и называли его просто „Яша“ или „Яшка“. Пользуясь своим положением приятелей Тряпицына, они были заносчивы, чванливы, а некоторые из них творили безобразие. Отношение к другим партизанам со стороны этой группы было пренебрежительное и свысока, из числа этой группы наиболее выдающиеся были Грозный, Вредный, Жирный, Шахов, Пошукайло, Ткач[1355], Гомонов и др.»[1356].

При отступлении армии Кравченко в тайгу кавалерия Канского и Тальского полков предоставила всех своих лошадей для лазарета, но североачинские и манские кавалеристы ничего не хотели знать о раненых товарищах: «Там все канцы», – говорили солдаты этих полков. Участники крупных отрядов выражали недовольство тем, что всегда выделялась привилегированная прослойка партизан, которым удавалось хорошо пристроиться в тылу: «Выбирали мы следственную комиссию, судебные органы, Армсовет. Выборные подбирали своих и жили теплой компанией»[1357].

Большевики в отрядах более или менее умело лавировали, стараясь влиять на анархических командиров, зачастую имевших самое слабое представление о политических течениях. Облаком, действовавший с сентября 1919 года на очищенной от белых обширной территории степного Алтая, стремился, по словам Ф. И. Архипова, подчинить партизанских атаманов «политическому руководству, чтобы не получился из того или иного командира полубандит, полугенерал»[1358], но преуспел довольно мало. Согласно приукрашенной версии Геласимовой, «на все высшие командные посты[,] дающие почет и уважение среди населения и армии, были выдвинуты партизаны, пользующиеся именем вождей партизанских отрядов; большевики же брали на себя незаметные по названию посты, например, „адъютанта штаба“, фактически же руководили и вдохновляли партизанское движение, давали ему правильную политическую, идейную установку»[1359]. В отряд С. К. Кочетова, бравировавшего своей самостоятельностью, командующий вооруженными силами Урянхая и Западной Монголии специально направил командира 440‐го полка ВНУС (внутренней службы. – Прим. ред.) Троепольского – «в качестве военного контроля, чтобы Кочетов… что-нибудь „не набороздил“»[1360].

Комиссар П. П. Постышев бодро вспоминал о своем конфликте с руководителем Тунгусского партизанского отряда, действовавшего в Хабаровском уезде: «Командир… И. П. Шевчук… пользовался колоссальным авторитетом. Я помню, как-то раз отряд разошелся с ним по вопросу о его роли в деле отмены и утверждения приговоров отряда. Коммунисты были против единоличной власти командующего в делах суда. И отряд поддержал коммунистов. Правда, потом мы уступили своему командиру в этом вопросе. <…> Коммунисты должны были быть в отрядах очень гибкими, не задевать самолюбия беспартийных командиров, уметь лавировать между этим самолюбием и делом, и это им всегда удавалось»[1361]. Мемуарист умалчивал, что первая и самая основательная попытка контролировать Шевчука закончилась конфузом: когда объявившиеся в его отряде коммунисты Постышев, С. Г. Вележев и еще несколько постановили создать ревштаб с функцией высшей власти в районе, оставив командиру только военное руководство, Шевчук демонстративно отказался от командования и объявил себя рядовым. Под давлением возмущенных партизан новоявленный ревштаб вынужден был самораспуститься и просить Шевчука вернуться к командованию отрядом[1362].

Недисциплинированность комсостава и бойцов была главной причиной партизанских военных поражений. Самой распространенной формой партизанского самовольства было произвольное оставление боевых позиций, что постоянно приводило к проигрышу боя или крупным потерям тех, кто доверился ненадежному соратнику. Дисциплина в отрядах обычно была такой, что даже крупные и сплоченные соединения то и дело демонстрировали способность отказаться от выполнения приказов объединенного командования, принимаясь действовать самостоятельно. Во время боев постоянно случались эпизоды самовольного ухода отдельных подразделений с позиций, что предопределяло неудачный исход важных сражений.

Партизаны армии А. Кравченко 14 февраля 1919 года проиграли на Южно-Канском фронте бой за деревню Мельничную, поскольку командир Канского полка М. Т. Савицкий, как вспоминал его недоброжелательный и болезненно честолюбивый коллега К. А. Жестиков, отказался идти в атаку, заявив: «Пусть сражаются, а я не поеду». На заседании Главштаба Кравченко предложил Савицкого расстрелять. Шаклейн, Лидин-Пуляев и другие это предложение поддержали, «…но Савицкий расплакался и заявил: „Врагом рабочему классу я не был и не буду[,] и свою преданность делу рабочего класса я докажу на деле, если вы меня освободите“. Савицкого простили»[1363]. В апреле того же года действовавший в Кокчетавском уезде отряд А. И. Жиляева (1 тыс. бойцов) внезапно развернулся и ушел, бросив втрое меньший отряд Л. И. Тарана, вскоре окруженный и разоруженный алашординцами. Осенью М. М. Якимов при оставлении Богдатского хребта отказался отступать вместе с забайкальскими партизанами П. Н. Журавлёва и «ушел самовольно партизанить». В конце октября 1‐й Алейский полк Западно-Сибирской крестьянской красной армии отказался идти на Семипалатинск[1364].

В апреле 1920 года несогласованность действий партизан и частей НРА обусловила неудачу наступления на Читу. А во время ликвидации «читинской пробки» в конце того же года командовавший 2‐й Амурской армией С. М. Серышев сорвал ликвидацию группировки белых, под предлогом пурги и морозов своевольно остановив наступление на двое суток. По мнению Г. Х. Эйхе, это позволило уйти в Приморье 3‐му корпусу генерала В. М. Молчанова и создать «гродековскую пробку», что повлекло в мае 1921 года ликвидацию власти ДВР в Приморской области[1365].

Во время боев с Унгерном под Троицкосавском в июне 1921 года начальник 35‐й дивизии К. А. Нейман сообщал члену Реввоенсовета 5‐й армии К. И. Грюнштейну: «…в этой операции сегодня утром нас подвели части ДВР, у них там большая партизанщина. На рассвете, когда наши кинулись в атаку, части ДВР самовольно оставили фронт и пошли в город чай пить. Можно ли за такие вещи расстреливать каждого 10[-го]?» В ответ Грюнштейн отправил на помощь Нейману выездную сессию реввоентрибунала[1366]. В. К. Блюхер вспоминал, что на приказы наступать «старые партизаны» летом 1921 года ему отвечали: «С товарищами обсудить надо»; как деликатно пояснял маршал, из‐за подобных обсуждений его приказов отряды «конечно[,] опаздывали»[1367]. Начальник Забайкальского облотдела Госполитохраны (ГПО) Ю. М. Букау 29 августа 1921 года сообщал из Сретенска директору ГПО, что в Горбицу зашла банда хунхузов (около 40 китайцев и до 10 русских), а в Усть-Черную направилась некая «шайка с красными флагами[,] наз[ывающая] себя Правит[ельственными] войсками», и просил у начальника Забайкальской кавдивизии Я. Н. Каратаева 50 всадников. Однако Каратаев отказал даже в такой небольшой помощи[1368].

Чаще всего случаи и грубейшего нарушения воинской дисциплины, и прямой трусости сходили вожакам с рук. При атаке повстанцев против гарнизона на станции Тайшет 8 мая 1919 года погибло до 50 партизан, бóльшая часть которых была из числа принудительно мобилизованных. При этом сводный Бирюсинско-Конторский отряд под командованием И. А. Бича-Таёжного, конфликтовавшего с лидерами Шиткинского фронта, в назначенное время к месту боя не явился. После кровопролитного поражения в Тайшете раздавались призывы судить Бича-Таёжного, но они остались тщетными. Отряд Бича ушел в Шиткино, где сначала занял оборону, но уже на третий день Бич объявил об уходе отряда на Нижнеудинск, велев остальным возвращаться по своим деревням, несмотря на их протесты из‐за страха перед неизбежной расправой. Действительно, все разошедшиеся по домам партизаны сразу были арестованы румынами и – 25 человек – осуждены военным гарнизонным судом в Тайшете к повешению[1369].

Не сильно отличались от Бича-Таёжного и другие шиткинцы. В мае–июне 1919 года между членами комсостава Шиткинского фронта пошли распри. При наступлении белых 14 июня шиткинская армия в 1,5 тыс. бойцов без единого выстрела разбежалась, остались только отрядики П. Криволуцкого, Е. Кочергина и К. Москвитина. Тогда же рассыпались Серафимовский и Байерский «фронты», от которых сохранился малый отряд А. Тришкина, позже присоединившийся к Криволуцкому. Затем отряды объединились и в июле для расследования бездействия штаба выбрали следственную комиссию, передав дело в военно-революционный трибунал[1370], который вряд ли кого-то покарал.

Не имела успеха попытка наказать виновных после разгрома японцами приморских партизан 4–5 апреля 1920 года. Последние не только панически бежали, бросая оружие. Их лидеры явно подумывали скрыться в Маньчжурии. В заключении следкомиссии по делу Ревштаба Прифронтовой полосы Приморской области отмечалась, кроме чисто военных прегрешений Ревштаба, «покупка четырнадцати китайских паспортов за четыре вагона леса», окончательно дискредитировавшая руководство. Но, поскольку «советские работники нужны в данный момент более[,] чем когда-либо», комиссия постановила «не предавать этого дела общественной огласке» и привлечь к ответственности только «отдельных агентов и исполнителей воли Ревштаба»[1371].

Во время наступления белых в Приморье в конце 1921 года пример позорного бегства из Анучино показал сам И. П. Леушин, командовавший с октября приморскими партизанами, – человек некомпетентный[1372] и, по некоторым сведениям, наркоман. Летом 1922 года главари партизан Приморья Бахвалов, М. Вольский, К. Пшеницын требовали его привлечения к уголовной ответственности как труса, наводящего «…панику на низший комсостав, что несомненно сыграло большую роль в смысле деморализации и разложения частей и привело к результатам панического бегства, при чем впереди отступающих войск бежал комвойсками ЛЕУШИН»[1373].

Приказом главкома НРА Блюхера от 12 января 1922 года о бое под Волочаевкой сообщалось, что отряд И. П. Шевчука, «занимая выгодное положение в тылу противника, проявил трусость и преступное бездействие». Главком предписывал впредь подвергать всех начальников за подобные проступки суровой каре, ибо, если нет разведки и умелого управления боями, «противник с Имана до Волочаевки бьет части Приамурского округа…»[1374]. Тем не менее Шевчук из‐за сочувственной позиции Дальбюро ЦК РКП(б) остался непотопляемым.

Панические настроения возникали в партизанской среде очень легко, сразу лишая ее боеспособности. Агитатор и организатор санитарного отряда в армии Кравченко-Щетинкина Т. Е. Перова отмечала: «Были случаи, когда разведка [ложно] доносила о приближении противника и нужно было громадное усилие со стороны руководителей, чтобы рассеивать паническое настроение организаций и населения»[1375]. По воспоминаниям партизана Ходи, после самого первого боя от шиткинского отряда из 20 бойцов осталось семеро, остальные разбежались (вернувшись потом из тайги в смущении), хотя враг отступил, оставив убитого, двоих раненых и четверых пленных[1376]. Приморский вожак Г. М. Шевченко рассказывал, что когда его отряд напал на село Шкотово, «…то пошло в бой около 300 человек, в бою же участвовало не более 40, остальные разбежались после двух пушечных выстрелов»[1377].

Некоторые подразделения были настолько грабительскими и так пьянствовали, что де-факто проявляли хроническую небоеспособность. По оценке Т. Е. Перовой, в армии Кравченко «канцы в тяжелые моменты не находили более унизительного слова по адресу Манцев, как слово „Цикария“ (трусы)», в Баджейском отряде К. П. Лидина-Пуляева с самого начала царила «беспощадная паника», а в последние дни Баджейской республики «Манский полк зарекомендовал себя хроническим бегством с фронта»[1378]. В конце 1921 года член Дальбюро ЦК В. А. Масленников отмечал нераспорядительность и панику партизанских властей Приамурья, не сумевших ни навести толковую переправу через Амур, ни найти лошадей для спешного бегства от каппелевцев из столицы области: «Клятвы, что Хабаровск не будет сдан, беготня, крики, нервозность, иногда полный упадок духа, иногда подъем и радость, проявляемые Военсоветом[,] мне определенно говорили, что во главе военаппарата не все ладно»[1379]. (Картины паники властей летом 1918 года в Иркутске и поздней осенью 1921 года в Хабаровске очень сходны.)

Известны случаи, когда партизаны, паникуя, уничтожали и своих близких. Работник штаба тасеевских повстанцев Кузьма Егоров при отступлении устроил бойню в собственной семье: зарезал беременную жену и двух малышей, пощадив лишь младенца, – а свою жизнь сохранил. Показательно, что мемуаристы скрывали факт использования холодного оружия, описывая якобы стрельбу Егорова по своей семье[1380]. Его поступок основательно обсуждался партизанами, которые в итоге решили «вопрос больше не возбуждать»[1381].

Панические эпизоды приводили к неадекватным реакциям, отчего в партизанской среде были заметными и потери от «дружественного огня». В ночь на 18 марта 1919 года при штурме деревни Станица под станцией Камарчага 4-я рота Канского отряда оказалась под огнем 7‐й и 8‐й рот этого же отряда, из‐за чего было ранено до 20 бойцов. Захватившая у белых три пулемета 4-я рота была вынуждена отступить под перекрестным огнем и «вторично была растрепана самым основательным образом»[1382]. Забайкальские партизаны в первое время то и дело в панике «убегали от коровьих стад или стреляли по своим»[1383]. А мамонтовские партизаны в пьяной неразберихе палили друг в друга, как признавал Игнатий Громов, даже из пулеметов; в начале июля 1919 года один из громовских отрядов устроил получасовую перестрелку с отрядом Рогова, в ходе которой один из роговцев был убит[1384].

Впрочем, тактические ошибки тоже приводили к поражению своих. Как писал Д. И. Бойко-Павлов, группу полковника А. П. Гроссевича из 13 бойцов партизаны взяли в кольцо и поэтому при пальбе были жертвы от своих же пуль[1385]. Когда разведка 9‐го Каргатского полка повстречала разведку РККА, то, «предварительно переколотив половину друг друга, выяснили, что они били… своих»: было убито шесть партизан и один красноармеец[1386]. В мае 1921 года, воюя против атамана И. Г. Казанцева, один из сподвижников С. К. Кочетова, Щуревский, в Хурэ окружил шестерых повстанцев, и те открыли огонь. В ответ Щуревский велел стрелять, и «в результате отряд перестрелял сам себя, несколько человек своими же были ранены[,] и в том числе Щуревский»[1387].

Дальние боевые походы разношерстных отрядов, спаянных зачастую не столько общей целью, сколько совершенными преступлениями, отличались особенно высокой психологической напряженностью. Как в любой уголовной шайке, авторитет того или иного партизанского вожака в большой степени держался на страхе, который он внушал. В связи с этим многие командиры выделялись не только волей, смекалкой и жестокостью, но и отменной физической силой и удалью. Рослыми здоровяками были И. Г. Безродных, Н. А. Бурлов, П. Гончаров (И. С. Толкунов), И. В. Громов (Мамонов), И. И. Долгих, А. Д. Кравченко (имел кличку Конь), Е. М. Мамонтов, И. Я. Третьяк, В. П. Шевелёв-Лубков, И. П. Шевчук, В. Г. Яковенко, Т. Самар; бьющая в глаза волевая энергия отличала внешний облик вожаков обычного роста (Я. И. Тряпицына, Г. Ф. Рогова), подчас даже имевших совсем немного бойцов, вроде С. Чемрова. Черты внешности харизматичного Рогова один из его сподвижников описывал так: «Приветливые спокойные глаза пронизывали насквозь… голос был мягкий, но действующий на нервы человека»[1388].

Внешний вид некоторых вожаков бывал колоритен и добавлял им известности. Вот портрет щеголявшего в генеральских брюках анархиста Пережогина: «…в сажень ростом, на голове седые кудрявые волосы… необыкновенно высокие сапоги, за поясом револьвер, на ремне две бомбы, в руках дубина метра в полтора длиной и трубка в чайный стакан с полуметровым чубуком»[1389]. Соратник восхищался приморцем И. П. Шевчуком: «Он был великолепен: на нем была куртка из нерпы, плотно стянутая поясом, при шашке, на правом боку, в кобуре красовался наган. Голова командира была покрыта новой шапкой, а шея повязана мягким шарфом удивительно розового цвета»[1390]. А так выглядел один из повстанческих лидеров Кузбасса: «Корней Кузнецов щеголял в невесть где раздобытой серой генеральской шинели и в белой косматой папахе, рельефно обрамлявшей его широкое багрово-красное лицо»[1391].

Характерно, что сами командиры опасались своих партизан, часто предъявлявших претензии и по части снабжения, и по части тактики, а также яростно протестовавших против ухода от родных селений. Терпение не входило в список партизанских добродетелей, поэтому угрозы павших духом повстанцев могли переходить в действия. Например, партизанка армии Кравченко вспоминала о таежных буднях Канского полка: «Непривычные к пайку канцы начинали роптать»; другой повстанец упоминал аргументацию, говорившую и о нежелании скудно питаться, и о разобщенности отрядов: «Манцы настаивали на борьбе до последнего, канцы и ачинцы говорили: – Черт с вашим черным хлебом!»[1392] Согласно мемуарам Т. Рагозина, перед Белоцарским боем с крупным отрядом есаула Г. К. Бологова тот же Кравченко и весь армейский штаб стали думать «о заготовке паспортов (липы) и хотели, в случае неустойки[1393], это дело поручить» Рагозину[1394]. Среди приморских партизан в дни поражений 1919 года «…слышался ропот: „зачем было драться, зря нас завлекли“. Их дома были разорены, самим грозила смерть»[1395].

Шевелёв-Лубков писал: «Выпадали порою тяжелые дни и мы, измученные, словно загнанные звери, полуголодные и близкие к отчаянию, чувствовали себя одиноко оставленными, непонятыми нашим народом…»[1396] Осенью 1919 года алтайские повстанцы, две недели питавшиеся мясом без хлеба и соли, грозили вспороть И. Я. Третьяку брюхо за то, что он увел их в горы пропадать («Завел такую силу народа в самую что ни на есть трущобу, да и есть не дает. У самого[,] поди[,] в брюхе пуда два сала да хлеба упрятано, а нас уморить голодом хочет. Подавай провеянту, не то тут на месте уложим»), на что вожак ловко отшучивался, а вспоминая в мемуарах старание подчиненных воевать только рядом с родными селениями, сетовал на их «мелкобуржуазную ограниченность»[1397].

Частым явлением были покушения на командиров со стороны тех партизанских группировок, которые были обижены на требования дисциплины либо на неправильный, с их точки зрения, дележ трофеев или должностей. Как писал И. В. Громов, его товарищи-дезертиры настолько жаждали немедленно поделить награбленное богатство между собой, что чуть не убили своего предводителя, настаивавшего потратить деньги и ценности на оружие. Позднее, в 1919 году, уже мамонтовские партизаны, вспоминал Громов, за его противодействие грабежам «хотели расстрелять… [его] и поручили партизану Шумейко привести это намерение в исполнение»[1398].

Командовавший партизанским отрядом в Черемховском уезде А. А. Токарев вспоминал: «…в отряд проникло несколько уголовных элементов. Приходилось вести упорную борьбу с мародерством… За решительную борьбу с мародерством, против не дисциплинированности, в меня дважды стреляли ночью из винтовки свои же „партизаны“»[1399]. Историк С. А. Пионтковский в 1932 году общался на отдыхе в Кисловодске со знаменитым дальневосточным партизаном Г. М. Шевченко: «Войны он не любит и о своих партизанах вспоминает далеко не лестно. Великая, говорит, была шпана, того и гляди получишь пулю от своего же партизана»[1400].

Довольно типично выглядел конфликт между тувинскими партизанами. В декабре 1919 года у группы командиров в урянхайском отряде С. К. Кочетова возникло сильное недовольство тем, что трофеи, отобранные у семейств белых, «зачисляли в запас отряда, а не выдавали на руки» бойцам: «…Главари недовольства Комрот 3 Пупышев и комвзвод Иванов Василий и Гладышев Тимофей[, претендовавшие] ранее на должность Командира Отряда[,] стали говорить между партизан, что командовать отрядом уже не такая сложная вещь и что они[,] пожалуй[,] с ней бы справились. В общем мирная обстановка и связанное с ней вынужденное бездействие партизанского отряда были основной причиной склоки». Но собрание поддержало Кочетова, постановив главного зачинщика, Иванова, разоружить и изгнать. Однако после покаяния тот был оставлен в прежней должности[1401]. Опасность мирного расслабления подчеркивал и приморский командир В. Е. Сержант: «В боевых операциях снова наступило затишье, и, как во всяком затишье, начались неполадки среди партизанских отрядов, ибо внимание партизан и комсостава не было занято…»[1402]

Репрессивные меры в собственной среде зачастую задевали первых лиц того или иного крупного соединения. Первый командующий партизанским Северо-Канским фронтом, большевик Ф. А. Астафьев (1890–1937), был смещен по обвинению в присвоении золота, награбленного у белых. На штабном заседании сначала командир эскадрона Е. К. Рудаков заявил, что партизанский главком отправил его часть неизвестно куда, затем посыпались другие обвинения. Впоследствии, занимая более скромную хозяйственную должность, Астафьев был отдан партизанами под суд за некие незаконные действия[1403]. Партизан Д. Е. Блынский вспоминал, что на Алтае «суд Главштаба Облакома осенью 1919 года вынес приговор и расстреляли командира батальона[,] заслуженного революционера Юрова, за то что он незаконно убил в штабе партизана»[1404].

Инакомыслие и сомнения в правильности борьбы не приветствовались. Т. Е. Перова вспоминала об одном из лидеров армии Кравченко-Щетинкина – популярном командире Канского полка М. В. Александрове: «Ужасы пережитого, очевидно, не проходили бесследно для такой психики, какая была у Александрова. Он часто задает вопросы близким друзьям о смысле жизни и борьбы, о том, что стоит ли эта борьба тех многочисленных жертв, которые добровольно и с такой беззаветной восторженностью приносятся на жертвенник»[1405].

Весной 1919 года Александров не хотел немедленно выступить с атакой на богатые села Вершино-Рыбинское (имело три кожевенных завода, большие запасы продуктов, обуви, мануфактуры) и Ирбейское ради сапог и одежды для обносившихся Манского и Тальского полков, и А. Д. Кравченко обвинил его в трусости[1406]. Уязвленный Александров спешно атаковал Рыбинское, но в ночном бою дружина и чехи дали жестокий отпор: был тяжело ранен в плечо Г. Шаклейн, начальник главштаба С. Яковлев лишился ноги, не менее дюжины командиров и активных партизан умерли от ран[1407]. Вершино-Рыбинское пришлось оставить уже через несколько часов, но за это время партизаны успели ограбить магазины местных торговцев, забрать у жителей четверть миллиона рублей и вывезти две сотни подвод с добром: «Товар уплыл больше в частные /руки/ котомки охотников легкой наживы, чем в фонд полкового совета». Эту «вакханалию грабежа», согласно Т. Е. Перовой, прекратить было «некогда». Расстроенный мародерством Александров, возвращаясь из Рыбинского, «напился пьяным, как говорят до потери сознания, а позднее выпивка стала чуть ли не профессиональной его чертой» и скоро довела до смерти: уже в конце мая 1919 года М. В. Александров спьяну застрелился и был похоронен в родном селе Перовском[1408] (ныне Партизанское).

Даже для полков одной армии – у Мамонтова, Кравченко – был характерен резкий антагонизм на почве властных амбиций командиров и споров из‐за дележа награбленного: «…среди тальцев, как и везде, велась глухая борьба между группою лиц за обладание командованием». Озлобленные потерями при штурме Рыбинского, партизаны-канцы почти не поделились добычей с остальными полками. Когда часть Тальского полка во главе с А. Т. Ивановым, выступив против белых в селе Семёновка, потерпела «полную неудачу», то после раздоров Иванову предъявили тяжелые обвинения – от пьянства (реального) до взяток. Командующий армией поддержал претензии к командиру полка, после чего принципиального и авторитетного Иванова отдали под суд. На этом эпизоде боевая деятельность Тальского полка, по сообщению Т. Е. Перовой, прекратилась[1409]. Сами канские партизаны отмечали, что крайний карьеризм повстанцев «в конце войны стал все же апофеозом ее». При соединении Перовского и Баджейского отрядов некоторый антагонизм в среде командования сохранялся до конца. Как своеобразно шутил М. В. Александров, «в каждом из Баджейских командиров и администраторов сидит Миллер-Закамельской[1410] – и по меньшей мере комиссар…»[1411].

Бывало, что вожака его бойцы могли сместить и вполне демократично, оставив в отряде. В сентябре 1919 года партизаны амурского «Черного ворона» (200 человек) избрали командиром Петра Кальжанова – выходца из богатых крестьян, «нахального, деспотичного». Но вскоре его убрали за самоуправство и попытку убийства разведчика В. Ратчина. В конце января 1920‐го Кальжанов организовал отряд «Беспощадный» из сотни бойцов, который, по словам советского автора, «впоследствии превратил в бандитский»[1412].

Бросается в глаза, что и рядовые партизаны легко бросали позиции и собственные отряды, уходя либо домой, либо к другому командиру, и сами лидеры партизан тоже действовали предельно эгоистично, а нередко и просто трусливо. По мемуарам В. П. Шевелёва-Лубкова видно, что его отряда, обычно базировавшегося в Кузнецкой котловине, как объединения единомышленников не существовало: «В процессе постоянного перемещения в отряд приходили и уходили местные крестьяне и рабочие, происходило объединение и разъединение партизанских формирований. Так, неоднократно к Шевелёву приходил, а затем уходил И. П. Новосёлов со своими людьми»[1413]. Один из енисейских партизан вспоминал: «Месяца три был у [М. Х.] Перевалова, но на него за бесчинства обижались крестьяне, и мы от него подались к Щетинкину». К. К. Байкалов отмечал: «Отлучки домой на побывку, на страду, на свадьбу, похороны и т. д. были большим злом для отрядов, так как родным много разглашалось отрядных тайн, и главное, отпускники очень часто проваливались – под шомполами или под угрозой расстрела выдавали все, что им известно…»[1414]

В повстанческо-партизанской среде процветали шпиономания, подозрительность друг к другу. Частыми были как вооруженные стычки за власть и влияние, так и прямое уничтожение конкурентов. Криминализированные лидеры разбирались с подчиненными и друг с другом подобно обычным гангстерам. Столкновения, часто вооруженные, постоянно возникали между рядовыми и руководящими партизанами, новичками и ветеранами, мародерами и теми, кто стоял за относительный порядок. Руководители партизанских отрядов оспаривали главенство в собственных и объединенных штабах, будучи разделяемы личностными противоречиями, партийными, территориальными и национальными рамками. При этом острота столкновений доходила до подготовки заговоров и вооруженных выступлений, из‐за чего руководители некоторых отрядов погибали, а их соратники либо переходили под руку победителя, либо просто разбегались. Другие отряды настолько криминализировались, что их разоружали и распускали руководители соседних, более крупных и дисциплинированных повстанческих соединений. Межличностные конфликты пагубно отражались не только на боеспособности, но и на самом существовании повстанческих частей.

Глава 8

ПАРТИЗАНСКИЕ СУДЫ И ТРИБУНАЛЫ

Как отмечали партизанские вожаки, на первых порах дисциплина в отрядах «регулировалась исключительно на основе революционного сознания, без каких бы то ни было уставов и инструкций…»[1415]. Устав действовавшего в Тарском уезде крупного отряда А. И. Избышева гласил: «Все недоразумения и наказания, разбирательства по всем делам разрешаются общим собранием отряда»[1416]. Вспоминая о расстреле (во время попытки пробиться в Енисейскую губернию) двух партизан за уход с поста, пьянство и «оскорбление населения», Шевелёв-Лубков указывал: его полковой ревтрибунал «творил суд скорый и немилостивый, но справедливый». В. Г. Яковенко писал, что следствие по серьезным делам среди тасеевских партизан проводила «специальная следственная комиссия, которая весь добытый материал предоставляла штабу. По обсуждении всех обстоятельств штаб выносил… приговор, который немедленно приводился в исполнение»[1417].

Но обычно карательные функции в не очень крупных отрядах осуществлялись их руководством. В амурском Архаро-Буреинском отряде имелся партизанский суд, но у командира было право расстреливать бойцов в ходе подготовки к бою, в самом бою и сразу после него[1418]. Но и в крупном Тунгусском отряде И. П. Шевчука, где имелся военно-революционный суд, именно командир взял на себя роль высшего судьи, утверждая и отменяя приговоры. Как вспоминал Шевчук, «суд присуждал в большинстве случаев к расстрелу. Приговор оглашался не только в отряде, но и среди населения. Мною же всегда расстрелы отменялись, что играло большую роль для крестьянской массы и рабочих. Крестьяне говорили: „…все-таки власть наша. [Атаман] Калмыков расстреливает беспощадно, а этот военный суд… карает по военному времени, а командир не допускает – знает, что дураков нельзя расстреливать“. Я же в большинстве случаев заменял смертные приговоры предложением искупить свою вину, служа в отряде». Шевчук пояснял, что крестьян приходилось судить «не только по их преступлениям, но и по их несознательности, за разную болтовню и проч.». Поскольку источником антипартизанской агитации были зажиточные крестьяне, то Шевчук, получается, отказывался репрессировать «кулаков».

Мало того, как фактический глава судебной власти на территории волости, Шевчук как-то вступился за своих «кулаков» перед соседним партизанским отрядом А. Кочнева, когда последний расстрелял одного из них и сжег его имущество. Это был обычный в то время эпизод расправы партизан с лицами, подозреваемыми в доносах властям. Но Шевчук лично отправился в отряд Кочнева и «предупредил его, что если такие действия будут повторяться, то отряд твой будет разоружен, а ты за это ответишь перед революционным судом». Заодно Кочневу было предъявлено обвинение, «на каком основании он не ликвидировал банду, которая расстреляла двух девушек на лесопильном заводе». В результате Кочнев «на второй день принял меры к разысканию этой шайки из 12 человек, которая им была поймана и уничтожена». Позже отряд Кочнева признал свое подчинение штабу Шевчука[1419].

Часть расправ носила традиционно-патриархальный характер, совершаясь общинными судами. И партизанам, и их врагам нередко перепадали плети. Адъютант В. К. Блюхера признался, что по приказу командира в ходе боев 1918 года к виновным бойцам применялась порка[1420]. Как сообщал Алтгубревком, по письменному постановлению граждан сел Калманского и Троицкого Калманской волости Барнаульского уезда 23 февраля 1920 года в присутствии партизан три белых милиционера получили по 100 плетей за участие в массовых истязаниях, грабежах и убийствах[1421].

Большевистская инструкция для партизанских отрядов от апреля 1919 года, составленная после 3‐й Сибирской партконференции и сохранившаяся в архиве Омского обкома, требовала не допускать грабежей, мародерства, «никаких самовольных убийств… пыток, издевательств, порок», а организовать в каждом отряде полевой революционный суд из 3–5 человек для рассмотрения дел белогвардейцев, контрреволюционеров, буржуев и провинившихся членов партизанских отрядов, «причем в случае вынесения смертного приговора осужденные должны быть казнены без каких-либо издевательств или пыток над ними»[1422]. Реальность сильно отличалась от этих указаний, хотя формально они исполнялись, особенно в крупных отрядах.

Одними из первых создали свои суды (они действовали с ноября 1918 по март 1919 года) партизаны Степного Баджея. Вспоминая о тех расправах, Т. Е. Перова была аккуратна: «Ни то удивительно, конечно, что партизаны придумали Баджейскую яму, [а] что будучи в несравненно тягчайших условиях, чем любая в то время сторона, они не дошли до отвратительной по приемам кровожадности. <…> У повстанцев был произвол, но произвол не поощряемый идейными органами». При штабах отрядов в селе Перовском и Баджее были созданы судебно-следственные комиссии, вынесшие до 60 приговоров, из которых два-три смертных, остальные к заключению до шести месяцев или изоляцией на все время войны:

Эти смертные приговора падают исключительно на Баджейскую… комиссию, [которая] еще очень долго не поддавалась влиянию сначала коллектива, а затем и Объединенного совета. И первое время получалось как-бы двоевластие, так например: сторонник чуть ли не единой диктатуры (и то собственной) командир Манского полка Ф. Боган еще долго и заносчиво ломался, не желая подчиняться ни коллективу, ни совету и эта специфическая черта… всего Баджейского командования… <…> …Несколько писем [Богана] на имя военного отдела, пересыпанных неподдельной матерской[1423] бранью[,] свидетельствуют о том, как недоброжелательно и с какой болью уступали Баджейские маэстро свое диктаторское первенство[1424].

Следственная комиссия не желала уступать своих функций выбранному позднее революционному трибуналу. На долю трибунала из 15 расстрелянных приходилось трое: одного Перова не вспомнила, а двое других – милиционер, перебежавший к белым, и командир повстанческой разведки, уличенный в грабежах и собственноручных расправах по причине личных счетов. Оба они

…раньше имели по 20–25 обвинений за всевозможные преступления[,] и применения смертной казни требовала вся армия… Вот единственный случай, который лежит темным пятном на репутации трибунала и Объединенного совета, поступившихся своими принципами перед напором стихии.

Однако и Баджейская Судебная комиссия уж не так много согрешила в своей судебной практике… были расстрелены всего около 10 человек, двое из них информаторы временного правительства… супруги Тыжновы, бежавшие из с[ела] Вершино-Рыбинского… с заготовленными доносами, а двое других за поджоги и указание белым домов и имущества Перовских и Вершино-Рыбинских партизан. Остальные так или иначе причастные к белым. Вот все жертвы, которые были спущены в [Баджейскую] яму по постановлению и с санкций Судебно-следственной комиссии. <…> Но каким же образом попали в яму остальные восемь человек… Следует ответить, что это были жертвы слепого произвола. <…> Это были все торгующие из разных мест района – Харины, Белоколодовы и Закательские, выдавшие белым не менее сотни крестьян. Все они были убиты своими односельчанами…[1425]

Высшая мера, согласно Перовой, применялась за шпионаж, фронтовую измену и изнасилование. Она уверяла, что судебно-следственному отделу не пришлось «стать страшилищем рода человеческого» и партизанский суд «разбирал больше личные счеты и кляузы, арестовывая иногда не больше как на полчаса или изолируя на время борьбы»[1426]. Однако рядовые партизаны вспоминали беспощадные свои «суды» в походах, например, накануне взятия села Верхнеусинского: «В избушке Кравченко и Щетинкин разбирали дело пленных. <…> Вот тут мы знали, как драть, человек десять – с плетями, дальше – с шашками, а потом рубить. Некоторых расстреливали…»[1427]

Обнародованы некоторые подробности о работе полковых судов, организованных во всех восьми полках армии Е. Мамонтова. При районных штабах действовали народные суды (трибуналы) в составе судьи, двух заседателей и следователя. Один из очевидцев описал впечатления от доклада на районном съезде в конце ноября 1919 года о работе трибунала Решетовского штаба:

Председатель трибунала оказался какой-то… ненормальный человек, уверявший всех, что он недавно из центра РСФСР, где по его наблюдениям единственным видом наказания осталась смертная казнь… К трибуне под конвоем был доставлен какой-то местный спекулянт[1428], который несомненно заслуживал того, чтобы его убрали, но только без демонстрации. Из длинного-предлинного приговора… ничего нельзя было понять, кто и за что обвинялся. Когда чтец прочитал: «подвергнуть смертной казни через расстрел» – подсудимый упал [в обморок], члены съезда начали нервничать… <…> После этого случая[,] кажется[,] штаб принял некоторые меры для оздоровления работы своего трибунала.

Никогда не забуду, как… жаловался мне на работу трибунала местный народный учитель. «Они судят, не имея кодекса законов, – говорил он. …Разве так можно». Слушал я этого человека и удивлялся, как он до сих пор не может понять, что[,] когда… идет борьба на физическое уничтожение противника, разве… можно говорить о каких-то писаных кодексах законов. <…> Одно лишь не подлежит сомнению, что в трибунале[,] безусловно[,] должны быть классово-чуткие люди и вполне [психически] нормальные[1429].

Быстрые и страшные суды устраивали командиры и активисты алтайских отрядов М. З. Белокобыльского и Галанина. Роговцы в занятых селах проводили обыски и аресты «подозрительных»; также арестованных дружинников и церковников с приговорами обществ привозили из окрестных сел в Юрченково, где в ноябре–декабре 1919 года, во время осады церкви в Тогуле, базировался батальон Белокобыльского, и командиры всех судили, обычно приговаривая к смертной казни. Один из видных партизан вспоминал, что суд был скорый – коли нет у человека мозолей на руках, «то хана ему»[1430].

Военком 1‐го Бийского партизанского полка И. Я. Огородников вспоминал, как в первой половине декабря 1919 года в селе Яминском были задержаны бывшие дружинники:

Тов. Тигра приехал нарочно расправиться с ними… Помню одного здорового мужчину по фамилии Оксёнов, второй среднего роста, допросили их обоих, чем были виноваты. Тигра попросил веревку[,] руки первому связали и вывели в обширную комнату, толкнули его и давай драть нагайками со Шведо[вы]м, драли[,] драли, с одной стороны пробили кожу до крови и повернули кверху животом, тоже так же [били]. Устанут [—] приглашают из публики желающих, в то время желающих можно [было] найти много. Кроме того[, крестьяне] думают, [может,] какое начальство приехало. Обычно… у них донага раздевают, чтобы рубашка пошла в [их] пользу. Всего обезобразили до полусмерти, командуют[:] [«]поднимайся[»]…

Вижу[,] тов. Тигра полез в свой карман брюк <…> [вытащил] перочинный ножик. …Берет ухо у противника, отрезает, немного оставляет кожи, чтобы ухо не упало проч[ь], и второе ухо так[ ]же. Смотрю[:] и нос тоже стал пилить ножом. От боли противник корчится[,] видно [у него было] хрящик носа[,] когда [Тигра] резал, [а] во время ушной операции никакого не подавал вида противник[1431]. Выводят наружу… за ворота со двора из волости [и] у ворот и расстреляли. Пришли [назад] и второго тоже так освежовали… <…> Окончили [и] собрались в город Бийск… Меня тов. Бахтин[1432] призвал и предупредил… [«]ты с ними не езди, они тебя убьют дорогой, вон какие звери. …[Вы] не видали[,] что они здесь работали на глазах массы. Я[,] брат[,] больше видал у них, чем ты здесь[»][1433].

Тем не менее Огородников рискнул отправиться с роговцами вылавливать «врагов народа»:

Приехали в село Ложкино, где тов. Шведов жил батраком, народ хорошо изучил, видно[,] много было у них врагов… Нашли тех друзей, которые их поддержат… собрали противников[,] должно[,] человек до тридцати и устраивают суд. Меня [выбрали] предсудом [,] они члены суда. Вырабатывают план…[:] [«]сначала всех обсудим, а потом будем убивать. Мы двое у окна будем убивать, а ты нам только выводи по одному человеку…[»] <…> …Я не могу согласиться расстреливать людей[,] когда на них нет никакого материала обвинительного… <…> Мы их всех арестуем и увезем с собой в Бийск… Они со мной на это согласились. Вполне могли бы расстрелять трое тридцать человек, никто бы не шелохнулся, так боялись. <…> Тов. Тигров и Шведов в городе [Бийске] были уже маленькие [люди], совершенно их не видно было, даже [нигде] не показались[1434].

Командиры нередко выступали судьями того же сорта. В Улале в начале января 1920 года один из вожаков 1‐го Бийского партизанского полка, Николай Брызгин, сразу объехал это большое село, «нашел себе друзей, [ими стали] обиженные мирные жители[,] и давай таскать арестованных». Далее Огородников писал:

Тут же наметили комиссию по разбору арестованных: [М. Н.] Марчук, Гришин, Галанин, Брызгин, меня выбрали председателем… Местной публики было полно… наш [комполка] Галанин так разошелся, никак не удержишь, берет одного за шиворот и давай его выхаживать. Бил, бил… сшиб с ног… давай его топтать ногами, потом взял винтовку и начал бить прикладом. Брызгин тоже помогает ему… <…> Решили не бить больше в присутствии команд. Разберут… как докажут свидетели, свидетели одни и те же. Тогда тов. Галанин берет этого человека и зовет тов. Брызгина[:] «дай[-]ка этому хорошую баню, только в отдельной комнате, уже пусть не при народе». Всем баню давать не приходилось, так [как,] видно[,] Брызгин тоже насыпался, что язык высунул, должно быть[,] и третьему попало как следует, остальным меньше попало. Мало [в тот раз] было таких охотников, которые бы любили расправляться[1435].

Военный суд армии Мамонтова–Громова как судил партизан, так и «решал вопрос об участи захваченных врагов Советской власти»[1436]. Д. Е. Блынский писал, что, поскольку сажать виновных было некуда, алтайские партизаны «…судили почти исключительно тогда[,] когда человек не исправим и наносит вред революции[,] от чего может страдать революция. Так[,] например… из отряда т. Громова отдельный отряд под командой тов. Зотова не раз предупреждал[ся] не делать грабежи и хулиганство, но один из партизан отряда[,] за которым было не раз это замечено… 20 августа в с[еле] Знаменке… произвел насилие над дочерью попа и унес вещи, за что был приговорен к расстрелу. В этом же селе, днем этого же дня приговор был приведен в исполнение»[1437].

Начдив 6‐й Горно-степной дивизии Ф. И. Архипов вспоминал, что после отделения от Мамонтова его отряд в 400 человек к концу ноября пришел в село Зимино, где узнал, что «…партизаны сел вдоль р[еки] Оби постепенно утратили свою революционность и занялись грабежем мирных жителей, пьянством, насилованием женщин и т. п.». «Поэтому нам нужно было, – пояснял Архипов, – применить жестокие репрессивные меры для прекращения дикой разнузданности. Полевой суд над Фефеловым был показательным судом. Он показал населению, что насилий над жителями со стороны партизан мы не допустим». Архипов издал «объявление»: «Довожу до сведенья Армии и населенья, что за намеренье совершить насилие над двумя женщинами в селе Калманке, приступник Евдоким Фефелов из села Большой Речки, приговорен Революционным полевым судом к смертной казни, что было приведено в исполненье в 8 час[ов] вечера. 28‐го Ноября 1919 года». Чуть ранее Архипов приказывал «нарядить команду, вывести сейчас же Фефелова на улицу[,] заколоть пиками и оставить неубранным на улице в течении 3‐х дней, предупредив о том Совет»[1438].

В Восточном Забайкалье партизанский штаб организовал военно-революционный трибунал из пяти человек, дел у которого «было очень много, так как дисциплина в условиях партизанской борьбы прививалась не сразу». За мародерство, самовольную отлучку из лагеря (даже на время) и уход с позиций виновных приговаривали обычно к расстрелу. За менее важные проступки выносились выговоры, отбиралось оружие или провинившегося переводили в тыловую часть, что считалось большим позором[1439].

Такие суды не только вели дела по проступкам самих партизан, но и судили повсюду местное население. Мамонтовец Д. Блынский вспоминал о расправах:

Был суд и при главном штабе Обл[а]кома и Райштабах, которые имели кроме постоянных судей и следственный орган. <…> Суд Областного Комитета приговорил к расстрелу и расстреляли в с[еле] Волчихе коннозаводчика и купца… Винокурова… за вредительство [против] революции. Суды райштабов судили ряд кулаков за тормоз в восстании и нежелание подчиняться революционным законам. …Полковой суд 6‐го полка присудил и расстрелял около с[ела] Ключи за грабеж начальника почты Ключевской конторы т. Иванова, который украл серебряный самовар и золотые вещи. <…> Велись и всевозможные следствия. Так[,] например[,] партизаны расстреляли в с[еле] Кузнецовой кулака, а его сын был в рядах партизан и подал заявление на двух партизан за расстрел отца, который тормозил дело революции, [так] что[,] безусловно[,] [этих партизан] пришлось оправдать[1440].

При штабе «армии» В. П. Шевелёва-Лубкова был организован военный трибунал во главе с П. Ф. Федорцом и шестью членами, выбранными от рот. Этот суд не только разрешал дела самих партизан (о несоблюдении дисциплины, пьянстве, грабежах), но и решал участь пленных. Впоследствии он занимался лишь делами о крупных проступках, «в половине случаев караемых смертной казнью или выводом из отряда и проч.»[1441]. А. Н. Геласимова писала, «забывая» о частых расправах с рядовыми пленными: «Наши законы неумолимы к злостному врагу, предателю и шпиону. Руководителей дружин „святого креста“ уничтожаем на месте. Офицеров тоже, как правило, расстреливаем. Рядовых дружинников и белогвардейцев отпускаем на все четыре стороны»[1442].

Но ее брат, А. Н. Геласимов, вспоминал, что трибунал действовал без каких-либо уставов: «Некогда было – нужно было судить [и] рас[c]треливать врагов советской власти». При этом он признавал, что арестованных дружинников и милиционеров было много: «Следствие некогда вести, тюрьмы… не было[,] нужно скорый, справедливый, жесткий суд врагам». В захваченном селе партизаны Шевелёва-Лубкова устраивали общее собрание, на котором трибунальцы говорили вступительное слово и затем выталкивали арестованных перед толпой, предлагая назначить наказание: «Кричат[,] что он сволочь – рас[c]трелять, через полчаса он зарублен (рас[c]треливать нельзя[,] не было патроночных заводов), или он хороший парень. Говорили [ему тогда:] вступай в отряд. Которых рас[с]треливали, [тем] писали в постановлении[:] „на распоряжения Советской власти“»[1443]. В этой уклончивой формуле видна определенная нерешительность, желание скрыть смертный приговор за крайне расплывчатой фразой[1444].

Отрядный суд у действовавшего в Урянхайском крае С. К. Кочетова (три роты и кавэскадрон) с осени 1919 года «частично вел и контрреволюционные и уголовные дела среди крестьянства»[1445]. Временное положение об организации власти в восставших местностях Прибайкалья гласило, что военно-революционные штабы в районах налагают контрибуцию на местную буржуазию, конфисковывают имущество семёновцев, назначают военно-революционные суды «с правом приговаривать к смертной казни через повешение и расстреляние и другим наказаниям, контрреволюционеров крупного пошиба направляют в юридический отдел Главного штаба. …судебные дела проходят через особую следственную комиссию [Главштаба]»[1446].

Приморский партизан Н. Ильюхов писал: «Когда приходилось захватывать в плен или арестовывать участников боевых организаций противника, то первоначально, при отсутствии судебных органов, у нас не могло быть и выбора в вопросе о мере наказания: только расстрелять. Обычно командиры, а чаще всего отряд или группа решали судьбу виновного. Так было[,] например[,] с фроловской полицией… 20 человек полицейских были без всякого суда и следствия расстреляны»[1447]. По его словам, отрядные суды потом были организованы из трех человек, а с образованием Ревштаба возник и Ревтрибунал, следственный материал для которого собирался следственной комиссией. При трибунале «…имелась своего рода прокуратура, одна часть которой выполняла роль обвинения, другая – защиты подсудимого. <…> Заседания… почти всегда бывали открытыми», осужденным разрешалась подача кассационных жалоб. Партизаны осудили и расстреляли целый ряд групп мародеров за самовольные «контрибуции» с зажиточных крестьян – русских и корейских[1448].

Забайкальские повстанцы вспоминали об эффективности трибунальского террора для запугивания противника: «В нужных случаях практиковался террор. Для разбора дел по контрреволюции работали революционные трибуналы. По отношению к белому офицерству, кулачеству и купечеству линия трибуналов была решительной. Это во многих случаях предупреждало контрреволюционную активность кулачества. В отношении политических преступников из классово-близких слоев линия была более мягкой, хотя некоторые перегибы и здесь в силу суровости обстановки иногда имели место». Рядовых семёновцев чаще всего отпускали: «Расстреливались отдельные казаки, показавшие себя палачами»[1449].

Демьян Бойко-Павлов был откровенен: «Разосланная нашим штабом директива требовала взять всех кулаков на учет, реквизировать у них продовольственные запасы и в случае сопротивления принять необходимые меры. <…> Военные трибуналы действовали сурово и быстро. Кулаки, как волки, разбегались по лесам. Слишком много было свидетельств о предательстве кулаков, чтобы трудящиеся Приамурья могли поверить японской лжи о бессмысленном терроре партизанского штаба. С изъятием своей деревенской агентуры японцы лишились своего главного агента и помощника»[1450]. Один из вожаков амурских партизан вспоминал, как по подозрению в работе на японцев были ликвидированы все корейские скупщики скота и продуктов в округе: «Через неделю в районе не было ни одного шпиона-корейца»[1451].

Жестокие казни врагов не только утоляли жажду мести. По свидетельству Т. Е. Перовой, часть казней, произведенных партизанами А. Д. Кравченко, санкционировали вожаки с целью отвлечь вооруженную толпу от требований к ним самим: «Так же… [как белые] иногда поступали и партизанские вожди. Тем более случай как нельзя лучше благоприятствовал отвести удар со своей собственной головы на голову внезапно подвернувшейся жертвы». Когда из записных книжек штабс-капитана Логутина и поручика Барковского (пленных морских стрелков) партизаны узнали, что те служили в дикой дивизии Л. Корнилова, а затем у Г. Семёнова и И. Калмыкова, «…митинговый суд, санкционированный охотно штабом, не задумываясь, приговорил их к смертной казни через повешение… и страсти улеглись… удар [по штабу] был отведен. Зато через неделю в Красноярской газете появился приказ генерала Розанова… „за казнь Логутина и Барковского предаются смертной казни десять большевиков-заложников во главе с Я. Боградом…“»[1452].

Обычным явлением для партизан были пытки пленных. Так, командир одного из отрядов Алтая, не стесняясь, в журнальной публикации вспоминал, как производились прямо в повстанческом штабе допросы лиц, сочувствовавших белым: «Должен признаться, что допрашивали мы „с пристрастием“…»[1453] А 22 июня 1920 года командир разведотряда № 1 С. Ф. Прохорович и его помощник Журбин сообщали Я. И. Тряпицыну из села Удинского Сахалинской области: «Нами задержаны китайцы 10 человек[,] из коих 3 партизана[,] по их сведениям[,] они все оказались посланные с [китайских] канонерок за продуктами… и выяснить положение нашего фронта… Все они на пытке показали[,] что японских сил не так много[,] не более пятисот… Все они спущены в протоку[,] и этим заканчиваю»[1454].

Командиры нередко признавали свое бессилие навести элементарную дисциплину. Как указывал один из вождей Урманского восстания, бойцов было более 500, а руководителей всего 10, поэтому те «не могли взять массу повстанцев в свои руки»[1455]. Для восстановления дисциплины порой использовались даже формирования вчерашних белогвардейцев. П. П. Постышев, вспоминая о пленении основной части полка Враштиля, отмечал, что данное соединение во главе с Сертюховским оказалось незаменимым в наведении порядка среди самих партизан весной 1920 года: «Этот полк перешел на нашу сторону… Он оказал штабу огромную помощь в деле восстановления порядка, в деле собирания разрозненных партизанских частей. Конечно, восстановление порядка не обошлось без жертв. На фронте работал военно-революционный трибунал, которому пришлось несколько человек расстрелять, часть партизанских отрядов разоружить, расформировать по отдельным частям и т. д.»[1456]

Карательные функции осуществлялись руководством отрядов. Яков Тряпицын расстреливал партизан «направо и налево»; чуть что, ставил к стенке своих и предводитель смешанного русско-китайско-корейского отряда Тимошка Самар[1457]. Как писал роговец В. М. Голев, начштаба партизанского отряда за неподчинение мог наказать «по своему усмотрению, вплоть до помарки шеи» (т. е. до лишения головы)[1458].

Удостоверение за № 497, выданное 21 июля 1919 года военно-революционным штабом соседнего с Тасеевским Шиткинского фронта командиру 1‐го партизанского отряда Николаю Звереву, гласило, что тот вместе «со взводными командирами или представителями отрядов уполномачивается… на следующее: арестовывать, судить и уничтожать лиц, замеченных в контр-революционной работе, а также и шпионов неприятеля»[1459]. Опубликованные документы трибунальского делопроизводства Шиткинского фронта, касающиеся партизан, говорят о возбуждении дел за самочинные убийства, однако наказания выносились символические: от двух недель до шести месяцев ареста. Между тем за кражу предусматривалось наказание в виде общественных работ на срок до года. А самые жестокие кары ждали обвиненных в политических преступлениях: в ноябре 1919 года шиткинцы расстреляли пятерых как врагов и шпионов.

Шиткинцы, стоявшие в Серафимовке под Тайшетом, вызвали большое недовольство населения расправой над местной учительницей. Иркутская эсеровская газета сообщала: «В виду полученных сведений, что учительница с[ела] Серафимовского Гурьева убита и ее обгоревший труп валяется на дороге возле деревни Старо-Шелехово, сельскому старосте отдано распоряжение разыскать труп Гурьевой и доставить в Тайшет для погребения». Погибла и бирюсинская учительница, жена С. С. Дьячкова, белого офицера, бывшего учителя села Бирюса. Эту «красивую женщину, очень уважаемую населением» партизаны при отступлении «увезли… вместе с семилетним сыном под конвоем братьев Троезубовых, которые расстреляли ее и сына в целях ограбления. Подобные расправы совершались повсеместно»[1460].

В публиковавшихся партизанских мемуарах жестокость расправ маскировалась постоянными упоминаниями о расстреле врагов. На деле же пленных чаще всего рубили шашками, забивали чем попало, запарывали, вешали, топили, а то и сжигали живьем. Так, П. Д. Криволуцкий писал, что в конце февраля 1919 года «…Н[ижне]-Заимские купцы, не успевшие бежать из Шиткиной вместе с белогвардейцами… были разоблачены и как враги революции расстреляны». А речь шла о стариках А. З. Москвитине и Н. С. Иванове, которых на деле утопили в проруби по приказу И. А. Бича-Таёжного[1461].

Партизанские судилища выглядели, мягко говоря, упрощенными. Командиры нечасто вспоминали процедуру сколько-нибудь тщательного следствия и осуждения, больше упирая на скорость исполнения смертного приговора (в этом отношении выделяются соответствующими подробностями мемуары И. Я. Огородникова[1462]). Налицо была смесь садизма с театральным представлением, типичная для любой вооруженной толпы, одержимой желанием немедленной расправы и участия в коллективной оргии убийств.

Командующий Забайкальской группой Восточно-Сибирской советской армии эсер Н. С. Калашников, шедший из Иркутска на Верхнеудинск, 24 февраля 1920 года «в докладе командиру армии писал по поводу жалоб на следственную комиссию, базировавшуюся при Кударинском волисполкоме: „При осмотре начштабом арестного помещения оказалось, что арестованные содержатся совершенно в невозможных санитарных условиях, угрожающих распространением тифа среди населения и воинских частей. Арестованные содержались без всяких документов об их аресте, неизвестно за что сидели по 28 дней без допроса, избивались караулом, не выпускались, даже на поруки политкома дивизии, а некоторые были просто убиты“»[1463].

В работе таких судов проявлялись личные пристрастия и огульное недоверие к тем, кто считался классово чуждым. Крайняя подозрительность партизан, в том числе друг к другу, была не только фактом их боевой повседневности, но и элементом всей последующей жизни. Из-за профессионализма белых контрразведок и частых провалов красных подпольщиков в среде повстанцев процветали шпиономания, взаимное недоверие. Случались и стычки за власть, сопровождавшиеся прямым уничтожением конкурентов. Весьма популярным в партизанской среде было обвинение в предательстве.

Так, целый параграф своих мемуаров М. З. Белокобыльский посвятил руководящим «предателям в партизанских отрядах» Алтая, обвиняя В. К. Чанова как колчаковца, И. Я. Огородникова – как «крупного кустаря», имевшего кузнечную и пимокатную мастерские, Тимофея Бахтина – как кулака. Все они, подозревал Белокобыльский, выдавали партизан белым, а к тому же потом выступали «против уничтожения врагов народа»[1464]. Еще Белокобыльский уверял, что командование 1‐го Бийского полка (Галанин, Огородников, Чанов) сорвало преследование отряда Сатунина, занявшись в селе Алтайском «пьянкой, грабежами, изнасилованием и красным бандитизмом»[1465]. Последнее, положим, верно, но сам Белокобыльский и его компания особенно усердствовали именно в том же. Огородников же, чуть было не ликвидированный белокобыльцами, в свою очередь вспоминал: «…уговорился с тов. Белокобыльским не убивать Чанова. Лучше его дело передать краевому совету. Он мне дал слово, будет жив Чанов». После этого устроили пир, причем Огородников отмечал, что его собственная родня и товарищи всё еще «далеко не верят, что [он остался] живой»[1466].

Крайняя подозрительность партизан постоянно рождала мифы о заговорах и отравлениях. Так, в отряде И. Я. Третьяка упорно говорили, что наложница их предводителя Клавдия Герасимович на самом деле дочь генерала и, работая в лазарете, отравила тяжело раненного командира 2‐го полка П. Д. Кокорина. Некоторые партизаны даже требовали вскрытия могилы Кокорина, но Третьяк этого не разрешил и спас будущую жену от самосуда[1467]. Позднее А. А. Табанаков, начальник контрразведки в дивизии Третьяка, рассказывал, как арестовал Клавдию и как начдив якобы на коленях выпросил у него освобождение девушки[1468].

Террор был единственным средством эффективного наведения порядка в рядах партизан – сдерживать их помогала легкость в казнях. Но то была палка о двух концах – не всегда партизаны безропотно наблюдали за командирскими расправами. Главком Е. М. Мамонтов в захваченном Барнауле лично застрелил одного из партизан, рвавшихся к винной бочке, после чего с трудом избежал мести разъяренного эскадрона. Сразу после инцидента общее собрание солдат 1‐го Алтайского полка рассмотрело вопрос об этом убийстве и постановило ходатайствовать «перед высшими военными центральными властями о предании означенного дела Высшему Военно-Революционному суду»[1469]. Однако главком, обычно наводивший элементарную дисциплину нагайкой и палкой, отделался испугом. Другой вожак ранее оказался не столь удачлив: командир эскадрона мамонтовской армии Серебрянников, застреливший двух трусов на поле боя под станцией Рубцовка, был в ответ, по науськиванию родственников убитых, обезглавлен взбунтовавшимися кавалеристами (см. выше).

Некоторые лидеры рассматривались партизанами как замаскированные враги и становились объектом настоящей охоты. Руководивший свержением Тряпицына партизан И. Т. Андреев в конце концов уехал в Японию и Китай, пережив до того несколько покушений. Надо полагать, исход участников ликвидации тряпицынщины – это не закономерное исчезновение «белых заговорщиков» за кордоном, как считает склонный к конспирологическим обобщениям Г. Г. Лёвкин[1470], а логичное поведение людей, опасавшихся партизанской мести. Хотя был здесь очевиден и элемент беспринципности, весьма свойственной партизанам[1471], ибо председатель «суда 103‐х» А. З. Овчинников (об этом суде см. главу 18) тоже вскоре оказался максимально далеко – в Соединенных Штатах, где выпустил мемуары о тряпицынщине[1472].

Таким образом, имеющиеся материалы говорят, что для партизанщины был типичен очень высокий уровень конфликтности. Партизан трудно было заставить воевать вдали от родных селений, а также умерять грабительские аппетиты и инстинкты, толкавшие их на безоглядную месть и разрушения. Рядовые повстанцы, которые в случае военных неудач оказывались на грани уничтожения или голодной смерти в тайге, всегда были готовы расправиться с собственным командованием. При этом они отличались крайней недисциплинированностью и ненадежностью в боях, легко поддаваясь панике и разбегаясь кто куда; даже те из них, кто имел фронтовой опыт, зачастую проявляли невысокую стойкость под атаками правительственных отрядов. Большая текучесть и дезертирство также были типичны для отрядов партизан; командирам приходилось учитывать, что в разгар сельскохозяйственного сезона многие из них захотят вернуться в свои хозяйства.

В партизанских отрядах, особенно в крупных, создавалась собственная и весьма своеобразная судебная система – очень жесткая, основанная чаще всего на неписаных законах, и очень быстрая, с главенствующей ролью командования при вынесении приговора, а нередко еще и с палачами-профессионалами. В больших соединениях формировались трибуналы, состоявшие из руководящих работников и грамотных, авторитетных бойцов. Обычно при разборе претензий, конфликтов и преступлений главным судьей выступал командир отряда. Построение судебных учреждений в небольших отрядах было упрощенным и восходящим к старинным общинным традициям, в больших – порой ступенчатым. Но практически нигде не было профессиональных юристов. Жестокость наказаний отличалась по отрядам и очень зависела от личностей, которые руководили судебными структурами. Чаще всего судьи были снисходительны к своим.

Попытки создавать судебно-следственные структуры в крупных партизанских формированиях давали возможность воздействия на массу вооруженных повстанцев, чьи бунтарские настроения нередко выливались в конфликты с руководством. Партизаны вершили суд по нормам обычного права, сочетавшимся с понятиями «революционной совести» и военно-политической целесообразности. В роли главных судей выступали начальник отряда и его доверенные лица, способные создавать обстановку террора и запугивания, что позволяло поддерживать видимость дисциплины. Но в целом отношение даже к тяжелым проступкам «своих» было, за малым исключением, снисходительным, зато пленные или те, кого признали врагом, беспощадно истреблялись. Также партизанские суды расправлялись с «вредными элементами» из местного населения и судили крестьян за общеуголовные проступки.

Глава 9

ДЕЗИНФОРМАЦИЯ, ПРОВОКАЦИИ И ТЕРРОР КАК СПОСОБЫ МОБИЛИЗАЦИИ И ПОДАВЛЕНИЯ

Враждующие стороны применяли широкий набор методов воздействия как на собственные ряды, так и на население, стремясь либо поднять его на выступления против белых, либо, наоборот, привести к повиновению. Даже решительные и порой беспощадные меры властей в отношении большевистских главарей и повстанцев нередко встречали со стороны населения не только покорность, но и понимание, поддержку. Казнь чехословаками в Красноярске в конце октября 1918 года ряда видных большевиков – за расстрелы пленных легионеров и повреждение железной дороги, – по сообщению либерального окружного прокурора Д. Е. Лаппо, «не вызвала в среде населения какого-либо волнения»[1473]. Крестьяне, мобилизованные к Б. В. Анненкову после подавления Чернодольского восстания, верно служили белым, а после разгрома щетинкинцев в Ачинском уезде из 3100 новобранцев явилось на призывные пункты 2875 человек и «даже пьяных было мало»[1474]. Осенью 1919 года в Кокчетаве Акмолинской области собралось до 7 тыс. новобранцев, более 10 дней терпеливо ожидавших нарядов на отправку в войска[1475].

В донесениях колчаковских чиновников отмечалась следующая особенность поведения крестьян при столкновении с карательными отрядами: они «…никогда не заявляли претензий по поводу расстрелянных или наказанных лиц, восставших с оружием в руках или призывавших к неподчинению правительству, но всегда оставались недовольны и страшно возмущались, что их „ограбили“»[1476].

В ходе подавления Зиминского восстания сельские сходы при появлении правительственных войск постановляли выдавать совдеповцев и вылавливать дезертиров[1477]. Так, из Змеиногорска уездный комендант 20 августа 1919 года сообщал, что его отряд накануне прошел из Калмыцких Мясов через села Ельцовское, Кузнечиха, Качусово, Тугозвоново, Белоглазово и что «везде собирались сходы, им разъяснялось положение, и сход выдавал сам, предварительно арестовав, всех активных деятелей большевизма»; Митрофаньевская же волость немедленно прислала делегацию, заявившую о подчинении правительству[1478].

Когда партизаны, захватившие 6 июля 1919 года большое село Спасское Каинского уезда, четыре дня спустя, опасаясь подхода белых, бежали из него с награбленным добром, население выдало властям тех, кто сочувствовал большевикам[1479]. Крестьяне деревни Орлово того же уезда на сходе 27 июля попросили польских легионеров защитить их от партизанских набегов[1480]. Приговор Сергиевского сельского общества Мариинской волости Кокчетавского уезда Акмолинской области от 30 сентября того же года постановлял поддерживать правительство Колчака и выдавать властям всех дезертиров, а также «подозрительных»[1481]. Управляющий Татарским уездом той же области в начале октября сообщал, что после ареста 130 членов Михайловского райсовета и сельских советов (по делу об убийстве офицера Шабловского, совершенном подпольной организацией Сорокина, Коновалова и др.) настроение в уезде улучшилось: «Дезертиры массами сами являются к начальнику Гарнизона для поступления в части. Сподвижники Сорокина перебегают от него на нашу сторону»[1482].

Управляющий Каинским уездом Доброхотов в сентябре 1919 года обследовал села, и после его встреч с народом вернулись из лесов 20 дезертиров, а также ряд мобилизованных партизанами (вместе с оружием) и добровольно ушедших к ним. Доброхотов подчеркивал, что неприязнь крестьян к власти вызывалась «незакономерными» действиями милиции и военных отрядов. В ответ на вымогательство и грабеж, совершенные партизанами, жители деревни Никольской Красноярского уезда под предводительством местных милиционеров, вооружившись вилами, кольями, топорами и дробовиками, атаковали таежную партизанскую базу. В том же уезде, в селе Комарково (Комарово?) Больше-Муртинской волости, как доносил весной 1920 года уполномоченный губЧК, местными жителями с помощью белого карательного отряда было расстреляно 29 партизан, в связи с чем за селом устанавливалось «особое наблюдение»[1483].

В мае–июне 1919 года, когда забайкальские партизаны были разбиты под Нерчинским Заводом и Большим Зерентуем, «жители вылавливали разбежавшихся красных и предавали властям», а «насильственно мобилизованные крестьяне и казаки ежедневно партиями перебегали к белым». В конце 1919 года, после быстрого разгрома Ингодинского восстания в Забайкалье, один из партизан сокрушался: «…все почти села изъявили покорность и стараются заслужить милость победителей. В некоторых деревнях организовались добровольные дружины, которые проявляли больше усердия, чем настоящие семёновцы»[1484]. В Амурской же области большинство сельских обществ отказалось создавать дружины, а оружие, розданное в ряде старожильческих селений, легко отбиралось партизанами[1485].

Среди мер наказания преобладали порки, носившие нередко очень жестокий характер; бывали случаи гибели наказанных, а брат Е. М. Мамонтова сошел с ума. Летом 1918 года в селе Петропавловском Каменского округа каратели анненковского поручика Воронова, выявлявшие участников Чернодольского восстания, оцепили базар, разогнали приезжих, а сотни местных мужиков загнали в волостную ограду и оцепили. Затем вызвали по списку 18 активистов и отвели в церковь, где их причастили и отпели, после чего сразу всех расстреляли. Некоторые из остальных задержанных пытались бежать через забор и тоже были застрелены. «Видя свое бессилие и безвыходность, петропавловцы присмирели, подходили по очереди к скамейкам, снимали штаны и получали по стольку, по скольку кто мог выдюжить. Пороли каратели так жестоко, что многие из мужичков после порки впадали в беспамятство и не шли домой, а ползали на четвереньках без штанов на улице. …В первый момент [после] такой расправы крестьяне настолько были запуганы, что сосед с соседом боялись говорить о политике»[1486]. Многие наказанные плетьми участники Чумайского восстания (октябрь 1918 года) теряли сознание, а «некоторые слабодушные обмарались»[1487].

Впрочем, и резкие словесные угрозы властей в отношении крестьян, поддерживавших партизанщину, были подчас вполне действенным средством. Когда в августе 1918 года, во время восстания в Змеиногорском уезде, начальник карательного отряда с помощью казаков собрал мужиков села Золотуха в церкви и пригрозил расстрелять из них каждого пятого, если не выдадут большевиков и не покаются, случился конфуз: «Некоторые слабодушные мужички при этих словах не выдержали и собственные штаны превратили в отхожее место. По церкви пошла невыносимая вонь»[1488]. Покаяние перепуганных золотухинцев было немедленным и всеобщим.

В ответ партизаны применяли все возможные меры воздействия на потенциальных союзников и явных противников: от запугивания и дезинформации до провокации и террора. В этом смысле они были эффективнее красногвардейских войск, где агитация даже среди своих носила, как вспоминал П. Ф. Попов, примитивный характер: «Нам говорили, что „мы видели – летает… советский аэроплан. Мы смотрели в бинокль с большой горы, видели: реет красное знамя“. Говорили нам: „Ленин подходит с войсками“. Вот и все, чем подчеркивали наше настроение. Другого вида воспитательной работы не было». При отступлении отряда П. Ф. Сухова командиры уверяли, что Барнаул уже занят московскими войсками, которые пришли с пушками и бронепоездами[1489].

С целью разжигания антиправительственного сопротивления подпольщики и партизаны активно использовали оружие провокации. Заведомо ложные сообщения о якобы поднявшихся по соседству огромных победоносных восстаниях были самым распространенным и действенным оружием антиправительственных сил. Еще в первую русскую революцию левые экстремисты стреляли из толпы в полицию и солдат, провоцируя кровопролитие, распространяли слухи как о слабостях правительства, так и о немыслимых зверствах с его стороны. В годы Гражданской войны подталкивание масс на выступления было массовым явлением. Телеграмма томского губернского комиссара А. Н. Гаттенбергера министру внутренних дел о Чумайском восстании в Мариинском уезде от 26 октября 1918 года гласила:

Причиной восстания служили провокационные слухи о падении власти Сибправительства, захвате крупных сибирских городов, сообщение об отобрании у крестьян союзниками 95% хлебных запасов, лошадей, фуража. Элемент восставших [– это] в большинстве красные Мариинского фронта при июньских боях, с наступлением холодов вышедшие из таежных пространств с оружием и провоцировавшие крестьян. Установлена причастность к организации восстания ответственных работников местного союза кооперативов, приютившего бывших советских деятелей; в помещении кооператива найдены патроны свыше тысячи; скомпрометированы члены уездземуправы: Фролов, Ларин, при безусловной осведомленности остальных членов управы, скрывшийся председ[атель] земельного отдела управы Берестинский, ориентации центра партии с[оциалистов]-р[еволюционеров], оставил в своем письменном столе собственноручное воззвание к населению с призывом восстания…[1490]

По воспоминаниям П. П. Петрова, в декабре 1918 года, накануне вооруженного крестьянского выступления, ему лично прислали от Имбежской организации ложные сведения о восстаниях в Канске и Красноярске: это был «провокационный трюк, но чей? – до сего времени остается загадкой…». Действовавшая рядом Т. Е. Перова отмечала, что «… несмотря на такой общий по видимости интузиазм провокационные действия были явлением довольно не редким с начала и до конца борьбы»[1491]. Упоминал провокаторов среди партизан и один из руководителей амурских повстанцев[1492].

Как рассказывал алтайский партизан Р. П. Захаров, в начале 1919 года было созвано собрание Серебренниковской, Боровской и Песчанской коммунистических ячеек, на котором говорилось, что «ямщики, приехавшие за солью с Соляных озер» передают: в огромном, 6-тысячном селе Кабанье (Вострово) началось восстание с участием 3 тыс. человек. Собрание под влиянием горячих речей уже «склонялось к открытому выступлению», но Захаров предложил сперва послать в Кабанье разведку. Вернувшись, разведчик сообщил, что красных в селе нет, а белыми сожжено пять домов, два человека убито и многие выпороты – из‐за того, что Е. М. Мамонтов со своими сообщниками во время налета убили пятерых милиционеров. «Наладить связь с Мамонтовым не удалось…», ячейки на время умерили боевой пыл, однако весной организационная работа по подготовке восстания «развернулась с новой силой»[1493].

Восстания новобранцев в Томске, Омске и Каинске, закончившиеся гибелью сотен молодых солдат, были спровоцированы большевиками, уверявшими, что советская власть в этих городах и чуть ли не во всей Сибири уже восстановлена и нужно лишь присоединиться к победителям[1494]. И. Н. Бурсак, с июня 1918 года сидевший в Томской тюрьме, четыре года спустя писал, что 1 ноября 1918‐го было восстание, при подавлении которого расстреляли 87 заключенных. Все освобожденные из тюрьмы местные партработники разбежались и были быстро пойманы, а Бурсак вернулся в тюрьму, видя провал выступления, и тем спас свою жизнь. С его точки зрения, это восстание было «провокацией для истребления тюрьмы»[1495].

Как сообщала одна из иркутских газет, в Бодайбо перед восстанием распространился слух, будто в Иркутске произошел переворот, после чего активные большевистские элементы решили, что и в Бодайбо следует действовать аналогично. Пассивные же элементы сочли, что перемены в Иркутске уже предопределили судьбу Бодайбо, а потому сопротивляться красным бесполезно. Провокацией считал выступление в Бодайбо, подавленное через день, и П. Д. Яковлев, утверждавший, что спас от расстрела военным судом более 20 осужденных. Другая иркутская газета писала: «…сибирский воздух отравлен провокацией… те, кто зовут на выступления, подобные омским и бодайбинским, предают народ и губят его»[1496].

Скрывавшийся в Томской губернии глава Западного фронта Центросибири в Прибайкалье П. К. Голиков спровоцировал в апреле 1919 года мятеж в Кольчугино, уверяя сподвижников, что Новониколаевск, Красноярск и Томск уже в руках восставших. На митинге он провозгласил, что те, кто не запишется сейчас же в Красную армию, будут считаться врагами советской власти. После неудачной попытки расширить зону восстания Голиков и его окружение сбежали на лучших лошадях в такой панике, что забыли в штабе списки записавшихся в отряд и получивших оружие, в итоге доставшиеся карателям. По мнению современных исследователей, для личностей, подобных Голикову, рядовые повстанцы были просто пушечным мясом в борьбе за власть[1497].

Большевик А. С. Гендлин вспоминал о «неудачном и несуразном восстании гарнизона» 30 июня 1919 года в Красноярске[1498]. Коммунистов и их союзников не волновали многочисленные жертвы среди поддавшихся ложным известиям о падении белой власти: восстания должны были в конце концов расшатать и опрокинуть режим, для чего раз за разом красные поднимали толпы обманутых и вели в полном смысле слова на убой.

В ходе восстаний красные обычно распространяли провокационные слухи, что вокруг уже бушуют мятежи, что белая власть пала и переворот не встретит серьезного сопротивления[1499]. Белые писали, что большевики, распуская среди населения подобные провокационные слухи об успешных восстаниях, действуют по отработанной схеме: «Подчинив сначала себе людей слабохарактерных и преступный элемент и составив банду, приступают к реквизиции оружия у мирных жителей, затем уже силой и угрозами мобилизуют население»[1500]. Эта схема оказалась очень действенной.

Повстанцы Енисейской губернии весной 1919 года убеждали своего пленника, что скоро они заберут все города и перебьют всех буржуев: «Из разговоров с ними я окончательно убедился, что большинство красных банд состоят просто из любителей приключений, разбоя и грабежа, чем и соблазнили их… главари, сулившие разграбление городов Красноярска, Канска, Ачинска и других. Все та же обыденная ложь, будто российская Красная армия уже победила всех белогвардейцев и теперь быстро идет по Сибири на помощь восставшим енисейцам. На мой вопрос, много ли восстало крестьян в губернии, уверенно отвечали, что один миллион»[1501].

Во время Зиминского восстания агитаторы уверяли алтайских крестьян, что все западносибирские города захвачены красными, кроме одного «паршивого Семипалатинска», и нужно скорее организовывать совдепы[1502] (а тасеевцы уверяли, что уже захвачен Челябинск, – за полгода до его фактического падения). В Муромцевской волости Тарского уезда в июне 1919 года усилиями не очень многочисленных партизан (80 человек) крестьянство, «не исключая даже и большинства кулаков, было… сагитировано и видело в… [красных] реальную силу». В армии Кравченко были убеждены, что победят буквально через несколько недель: «Чехи уже разбиты и бегут во Владивосток. Русские войска Временного правительства уничтожены Красной гвардией, которая двигается к Красноярску от Ледовитого океана и скоро присоединится к нам»[1503].

Известно, что П. Е. Щетинкин, совершенно запутывая крестьян, провозглашал здравицы в честь советов и царя, уверяя, что Ленин и Троцкий признали власть великого князя Николая Николаевича. В январе 1919 года начальник Ачинской уездной милиции сообщал, что банда Щетинкина «действует провокационным путем, т. е. где нужно, именуется белой гвардией, а то Советской властью»[1504]. Т. Е. Перова отмечала, что выбитый белыми из Ачинского уезда отряд Щетинкина не пользовался поддержкой основной массы крестьян, а установить «политическую физиономию этого отряда… никому бы не удалось»[1505]. Осенью 1919 года в нескольких волостях Алтайской губернии повстанческие шайки заявляли о своей принадлежности к войскам великого князя Николая Николаевича, который намеревается занять престол[1506].

(С помощью провокаций подполье могло решать и проблемы политического влияния. Бывший член Реввоенсовета партизанской Красной армии Черноморья Л. В. Ивницкий рассказывал товарищу, как специально спровоцировал летом 1919 года нападение белых, чтобы уничтожить независимый от большевиков отряд из 130 бойцов во главе с популярным анархистом Мишкой-Матросом, действовавшим под Новороссийском[1507].)

Также большевики не стеснялись использовать в своих целях угрозы, включая обещания массовых убийств политических противников. «Так, 12 апреля 1919 года воззвание подпольщиков, призывавшее устроить „буржуям“ „Варфоломеевскую ночь“, вырезать всех интеллигентов и восстановить советскую власть, появилось на Абаканском железоделательном заводе»[1508]. Характерно выглядели листовки, разбрасываемые большевиками в Барнауле летом того же года: «Бедные, готовьтесь к хлебу, а богатые – к гробам…»[1509]

В постоянных социальных чистках повстанцы видели не только средство ликвидации богатой части населения, но и возможность террористического дисциплинирования как самих партизан, так и окрестного населения. Когда осенью 1919 года белые разгромили один из рядовых партизанских центров – село Лотошное (ныне – Краснозёрского района Новосибирской области), жестоко уничтожив 16 партизан и тех, кто им сочувствовал[1510], местные повстанцы стали перешептываться и колебаться. Тогда бежавший из села Лотошанский штаб рекомендовал командованию срочно принять меры «для уничтожения вредных элементов, которые явно стремятся вредить Советской власти, и для поднятия духа в народе»[1511].

Нередко подвергались насилию, а в ряде случаев и казни крестьяне, осмелившиеся высказать свое негативное отношение к партизанам. Следственная комиссия 1‐го Алейского полка (председатель А. Беляков) 20 ноября 1919 года допросила в селе Осколковском 70-летнего И. Н. Лактионова и осудила его к смертной казни «как изменника Революции и шпиона» – за связь с белыми, бегство от красных и смех над поркой сочувствовавших повстанцам[1512].

Распространение информации о терроре, творимом противоположной стороной, было одной из важнейших составляющих и красной, и белой пропаганды. Как известно, белые власти сильно уступали большевикам во внимании к агитации. В первые месяцы после свержения большевиков «вопрос о создании мощного организационного „кулака“ издательской пропаганды не стоял вообще…», а самым слабым местом в цепи государственной идеологической работы белых «было отсутствие четко налаженного и разветвленного аппарата распространения пропагандистской информации»[1513].

Хотя управляющий Иркутской губернией П. Д. Яковлев и заявлял в мае 1919 года на заседании губкомиссии по информированию населения, что «борьба с большевизмом путем агитации и информации даст не меньшие результаты, чем борьба вооруженная»[1514], в целом пропаганда белых не отличалась эффективностью, развивалась с большим опозданием и доходила до меньшей части населения. Слабая пропаганда и равнодушие основной части населения обусловливали крайнее его политическое невежество. Белый генерал отмечал, что в Нижнеудинском уезде даже в январе 1920 года «…была полная неосведомленность, до того, что даже священник не имел никакого представления, какие цели преследовал адмирал Колчак, что такое представляла из себя белая армия, чего она добивается»[1515].

Воззвания белых обычно проигрывали усилиям красных агитаторов. «Голос Приамурья» писал: «В период большевизма в деревне создался своеобразный большевистский нобилитет. Эта, новой формации, комиссаро-большевистская знать, впитавшая в себя часть деревенской полуинтеллигенции, потеряла с уничтожением советской власти все… и[,] конечно, напрягает все силы для возбуждения населения»[1516]. Найти в дальневосточной деревне газеты с доступным крестьянам разъяснением мероприятий белой власти было невозможно – в отличие от большевистских листовок.

Все же колчаковские власти, например, в массовом порядке распространяли информацию о большевистских зверствах, зафиксированных как в подсоветской России, так и в их собственном регионе. Летом 1919 года пресс-бюро официального Русского бюро печати выставило в окне одного из магазинов Омска «ряд фотографических снимков с большевистских жертв», перед которыми постоянно толпился народ: «Все трупы, изображенные на фотографиях, зверски изуродованы. <…> Некоторые снимки представляют бесчисленное множество трупов[,] собранных в кучу»[1517]. Осенью 1919 года в Новониколаевске имелось три витрины Русского бюро печати, где демонстрировались устрашающие фотоснимки результатов большевистских зверств[1518].

Насколько болезненно подобные пропагандистские усилия воспринимались противной стороной, говорит обращение-листовка Омского комитета РКП(б) от августа 1919 года: «Это самая гнусная игра… с выдумкой фотографических снимков с пролежавших около года в земле трупов, которыми хотят так бесстыдно оклеветать пролетарскую власть России… <…> Разве не будет такого же безобразного вида с любого трупа пролежавшего в земле хотя бы полгода самой спокойной смертью умершего человека?»[1519] А некто, отрекомендовавшийся как «организатор восстаний в Каинском уезде и собиратель сведений о зверских расстрелах на территории Колчака», прислал угрожающее письмо в «Сибирскую жизнь», в котором, оправдывая убийства священников и судейских, определенно говорил о необходимости «изъятия» и работников печати: «У нас напрягаются теперь все силы соединить всех рабочих и крестьян, не исключая женщин, в сплошное восстание – разрушить сибирскую магистраль и захватить всю сволочь и покончить с ними по[-]мадьярски. …Помните, что все сплетники, убийцы у нас на учете, и когда мы будем распоряжаться во всей вселенной, то в первую очередь постараемся уничтожить эту свору»[1520].

Как и советские власти, партизанские вожди крайне обостренно относились к враждебной агитации, которая нередко приводила к отходу от повстанцев многих первоначальных сторонников. Вожак сибирского партизанского отряда, сокрушаясь, говорил М. Горькому о темноте и шаткости убеждений бойцов, вспоминая, как после победного кровопролитного боя с белыми товарищи спрашивали его, правильна ли война с Колчаком: «Не против ли себя идем?»[1521]

Енисейская партизанка Т. Е. Перова вспоминала о широком распространении суеверий в сельской местности, о доверии к сектантам-иоаннитам, распространявшим слухи о конце света и явлении Колчаку «Михаила Архангела и многое множества других ангелов. С другой стороны, о партизанах также распространялись безобразные кривотолки… и[,] не встречая опровержения, глубоко коренились в сознании беспомощных деревень». Касаясь «кривотолков», Перова отмечала, что белые распространяли среди населения десять заповедей большевика, вроде: «Бей и души всех, кто честнее тебя», «Насилуй и режь жену его и ребятишек его». О Ленине говорилось, что «…послав господь на главу его плешь за беззакония его», а также «Бог шельму метит». Священнослужители критиковали в листовках простодушие крестьян, которые поймут суть большевизма лишь тогда, когда «жадный скиф заберет животы твоя и сожжет твою хату, а жирный матрос опозорит жену твою и уведет дочь»[1522].

В «нормальном» обществе слухи выполняют коммуникативную функцию, а в переживающем кризис, напротив, играют «роль мощного стимулятора деструктивных процессов»[1523]. Так что собственное оружие слухов было очень эффективным ответом красных. П. Д. Яковлев отмечал результативность ложной большевистской пропаганды среди низов: «Распускается слух о близком падении Омска – и подати падают в своем поступлении. Распускается слух о колоссальной смертности молодых солдат в казармах – и увеличивается дезертирство, и деревня укрывает солдат от службы, на которой „морят“. Усиленно муссируется слух о „мордобитии“ и порках, якобы введенной в систему воспитания солдат»[1524]. Карательные отряды при подавлении партизан активно вылавливали вооруженных мятежников, а агитаторы часто оставались безнаказанными. Бессильна была в борьбе с пропагандистами красных и слабая, немногочисленная милиция[1525].

Вслед за подпольщиками партизаны охотно и весьма эффективно распространяли самые невероятные слухи о громадных силах повстанцев и поражениях белых. Г. Ф. Рогов в начале 1919 года велел повсюду говорить «о быстром росте отряда и невероятно хорошем вооружении»[1526]. Действовавший в Енисейской губернии Агинский отряд М. Т. Савицкого и А. М. Марченко, насчитывавший всего 200 бойцов, «через своих агитаторов и прокламациями… пускал легенду о чудовищной силе своего отряда», где якобы были и штаб, и «Стальная дивизия», и «9‐й Могилёвский полк», в результате чего начальник Ирбейского гарнизона отправлял послания «командиру Стальной дивизии красных Савицкому»[1527].

Весной 1919 года, как убедился один из интернационалистов-связников, отряд Каландаришвили насчитывал семь человек, а в Иркутске говорили, что у Деда воюют 2 тыс. бойцов[1528]. Весной и летом 1919 года большевики спровоцировали забастовку 3,5 тыс. рабочих Сучанского угольного рудника, причем стачечники уверяли прибывшего к ним корреспондента, «что сам Троцкий во главе с миллионной армией идет по Сибири, чтобы помочь восставшим на всем протяжении ее крестьянам бороться с капиталистами, что весь народ здесь готов поддержать его». Никто из рабочих не доверял официальной прессе, но «слепо верили тому, что приносили слухи»[1529].

В тогдашних условиях слухи играли основную роль в информировании населения, поэтому запугивание партизанскими успехами нередко оказывалось где-нибудь в глуши особенно эффективным. Например, к июню 1919 года в крупном отряде П. Д. Криволуцкого после успешных действий белых осталось лишь пять человек, остальные разбежались по домам. Тогда «…мы решили пустить слух, – писал впоследствии Криволуцкий, – о победе, якобы достигнутой отрядом, возвращающимся с Ангары, и что мы здесь к Шиткино подошли как разведчики… а сам отряд находится в тайге. <…> На другой день по всему повстанческому району разнеслись слухи о достигнутых „успехах“ на Ангаре и наших „больших“ планах. <…> Скрывавшиеся около своих селений партизаны стали быстро являться на обусловленное нами место. Собралось всего около трехсот человек, которые были быстро сформированы в особый отряд»[1530].

Об известных командирах распространялись самые невероятные россказни. О Н. Махно говорили: «Наш батько чи с чертом знается, чи с богом, а только вин не простой человек»[1531]. Легенды уверяли, что Г. Ф. Рогов неуловим, так как имеет шапку-невидимку или какую-то необыкновенную маску; переодетый, он свободно входит в штабы карательных отрядов, ворует у них оружие и т. д. Неуязвимость от пуль приписывалась П. К. Лубкову[1532]. Командир одного из небольших партизанских отрядов, Мате Залка, вспоминал: «А тут я услышал, что в лагере [военнопленных] существует подполье, которое поддерживает связь с отрядами Щетинкина и Кравченко. Об этих отрядах мы много слышали. Конечно, большая часть слухов не соответствовала действительности, но и эти слухи оказывали на пленных огромное воздействие. Мы, венгры, представляли Щетинкина и Кравченко какими-то сказочными героями»[1533].

Впрочем, слухи, особенно панические, могли рикошетом бить по самим повстанцам. После выступления японских войск 4–5 апреля 1920 года и полного поражения партизанских полков на Дальнем Востоке, потерявших до 2 тыс. только убитыми и 8,5 тыс. пленными, разбежавшиеся по сопкам повстанцы активно распространяли слухи о предательстве коммунистов, которые устроились-де на службу у интервентов, продав за деньги рядовой состав. Особенно распускали эти слухи партизаны сепаратно действовавших отрядов анархиста Гурко и Савицкого[1534].

Агитаторов и информаторов противоположного лагеря, как и дезертиров, нередко ждала смерть. Заняв в июле 1919 года деревню Заимку, шиткинские партизаны установили круговую ответственность ее жителей за побег к белым или передачу им любых сведений; нарушителей расстреливали[1535]. В обращении партизанского Главштаба Славгородского уезда от 8 сентября 1919 года прямо говорилось, что часть населения радовалась приходу белых и чинимым ими расправам над повстанцами, в связи с чем начальник штаба П. К. Голиков приказывал: «Всех замеченных в сношении с белыми или симпатизирующих белым расстреливайте, так как они будут первыми предателями трудящихся»[1536]. Аналогичные меры принимались даже к представителям левых партий. Как писал И. В. Громов, секретные осведомители партизанской контрразведки Западно-Сибирской крестьянской красной армии выявляли «вражеских агитаторов и распространителей ложных слухов»; в 1919 году многих эсеров за агитацию в пользу Учредительного собрания «…арестовали и предали революционному суду, а главаря каменских эсеров Богатина по… приказу [Громова] расстреляли»[1537].

Следует сказать, что партизанские вожди на завершающем этапе партизанщины часто уделяли идеологическому воспитанию подчиненных немалое внимание. В армии Мамонтова–Громова осенью 1919 года был создан институт политкомиссаров; омскими подпольщиками большевик Г. Ф. Захаренко был направлен к партизанам Тарского уезда, где также предусматривалась должность комиссара[1538]. Но в основном партизанские политработники не были коммунистами и чаще всего симпатизировали эсерам. Так, комиссаром 1‐го Алейского полка армии Мамонтова был эсер Ф. Д. Плотников, в следующем году возглавивший крупное антикоммунистическое восстание. Среди комсостава Шиткинского фронта преобладали не большевики, а меньшевики и эсеры[1539]. Большое влияние имели социалисты в штабах соединений А. Д. Кравченко и И. Я. Третьяка.

Однако обычный лозунг пропагандистов и Алтая, и Забайкалья выглядел по-большевистски: «Кто не с нами, тот против нас!» Инструкция военно-революционного штаба забайкальских партизан Курунзулая, принятая на рубеже 1918–1919 годов, гласила: «Лица, сочувствующие Советской власти, но не поступившие [в партизаны] в момент восстания, будут считаться контрреволюционерами». Аналогично и на Алтае партизанский Облаком в октябре 1919 года печатно объявил о всеобщей мобилизации и пригрозил: «Кто не идет с нами, тот враг нам»[1540]. С врагом же все средства были хороши: партизаны очень легко шли на вероломство, особенно при раздаче обещаний сохранить жизнь желавшему сдаться противнику.

Обычным способом пополнения партизанских рядов служили обширные насильственные мобилизации окрестного населения. Во время Змеиногорского восстания осенью 1918 года в селе Лаптев Лог несогласным с мобилизацией «рубили головы и случаев смертной казни было несколько». В марте 1919 года начальник Нижнеудинского гарнизона сообщал, что в деревне Шипицыной были партизанские вербовщики, которые «не желающих присоединиться к ним расстреливают»[1541]. Тогда же в партизанскую армию Шиткинского фронта были насильно мобилизованы крестьяне, совершенно не желавшие этого, что в большой степени предопределило полное поражение восточносибирских повстанцев в конце мая – начале июня[1542].

Действовавший в Причумышье И. Е. Громов-Амосов осенью 1919 года, попав в окружение белых, «объявил мобилизацию всего населения, способного носить оружие», собрав (явно щедро присочинив) до 7 тыс. душ. В декабре Тунгусский отряд И. П. Шевчука, действовавший в Хабаровском уезде, при отступлении под натиском белых мобилизовал в деревне Восторговке всех подряд, вплоть до инвалидов, – «стариков и молодых, здоровых и калек»[1543]. В начале 1920 года партизаны Прибайкалья объявили мобилизованными всех мужчин от 18 до 43 лет[1544]. В 1922 году дальневосточная пресса извещала, что «в Хорольской волости [Иманского уезда] красные партизаны насильственно мобилизуют крестьянское население, отмечены случаи расстрела за уклонение и дезертирства»[1545].

Насильственно же вербовались в партизаны и жители национальных районов. В начале 1922 года из Спасска Приморской области сообщали: «В районе деревни Бешенской население терроризировано партизанами корейца Кима, отбирающего припасы силой и мобилизующего корейскую молодежь. У отказывающихся и протестующих сжигаются жилища… дабы оставить их без крова и тем вынудить вступать в ряды красных партизан. Население просит помощи японского командования»[1546].

То был кнут, а пряником служили обещания замечательной свободной и зажиточной жизни после победы над белыми. Агитотдел при Главном штабе Западно-Сибирской крестьянской красной армии 5 сентября 1919 года заверял население, что по окончании борьбы с Колчаком «не будет ни разорительных войн, ни непосильных налогов, ни чинов, ни самозваных начальников. Трудовой народ будет самостоятельным хозяином и творцом своей собственной жизни»[1547]. И все партизаны верили, что долгожданное безначальное мужицкое царство не за горами.

Глава 10

ВРАГ И СОЮЗНИК: ПАРТИЗАНЫ И ХУНХУЗЫ

Важной характеристикой жизни Дальнего Востока было то обстоятельство, что в приграничных районах и партизаны, и официальные власти кооперировались с криминалом закордонного происхождения. Так, специфика китайского общества состояла в том, что значительная его часть веками являлась хунхузами – бандитами, жившими грабежом и рэкетом. В обстановке российской Гражданской войны хунхузские шайки хозяйничали в Приморье, обкладывая данью всех, кто занимался выращиванием опиумного мака для китайского рынка[1548], а также совершали постоянные нападения на русские села, прииски и даже города.

Красные повстанцы без особого труда нашли общий язык с представителями китайского криминалитета[1549]. Они ощущали свое родство с заграничными головорезами, прямо указывая на революционность «хунхузнического движения»[1550]. Участие хунхузов в партизанском движении упоминается и в фадеевском «Разгроме». Уже в начале 1919 года в Иманском уезде Приморской области (у деревни Андреевки) и в Донском округе Уссурийского казачьего войска активно действовали красные банды, грабившие население совместно с хунхузами[1551]. В июне того же года в Южно-Уссурийском районе, в 43 верстах от поселка Алексей-Никольского, калмыковцы при помощи казаков разбили шайку дезертиров, соединившуюся с хунхузами и красными, и уничтожили при этом свыше 50 бандитов[1552]. Случаев, когда партизанские отряды объединялись с хунхузами, было много. Партизан И. Мамаев описывал встречу в 1919 году с китайским отрядом в Ольгинском уезде: «По заданию штаба с нашим отрядом должен был слиться китайский хунхузский отряд. <…> Немедленно был заказан скромный партизанский обед. <…> Человек сто хунхузов, растянувшись извивающейся змейкой, подходили к штабу»[1553].

В том же году совместным партизанско-хунхузским отрядом было совершено нападение на станцию Мучная, где от рук этих бандитов погибло более 30 жителей. А полурота белых настигла крупный хунхузский отряд недалеко от Имана и полностью его истребила. В октябре в районе Чугуевки Приморской области имелось два китайских хунхузско-партизанских отряда численностью до 70 бойцов в каждом. Одним из этих отрядов командовал Ли Фу, другим – Тун Ло, и подчинялись они Военно-революционному комитету Приморской области. В Ольгинском уезде действовал крупный хунхузский отряд под командой «революционера» Сунь Цзиу (1876–1924)[1554].

После образования ДВР ее руководство решило привлечь хунхузов к борьбе с белыми. На заседании Приморского обкомитета РКП(б) 16 августа 1920 года было «признано возможным использование китайских организаций», а в январе следующего года из Благовещенска в Хабаровск с группой товарищей прибыл китайский коммунист Лю Цянь («Фёдоров»), который заверил, что из 20 тыс. хунхузов, действующих вдоль полосы отчуждения КВЖД, 1600 пожелали вступить в армию ДВР. Войска ДВР согласился поддержать и хунхуз Юн Хэ, действовавший со своим отрядом в 1700 бойцов в районе Имана. Всем главарям хунхузов, согласившимся сотрудничать, «Фёдоров» выдавал удостоверения о принадлежности к компартии. К лету 1921 года стало ясно, что группы хунхузов, получившие партбилеты, продолжили грабежи[1555].

Тогда летом 1921 года, с помощью Приамурского облотдела ГПО, для объединения хунхузов был привлечен командир китайского батальона Сунь Цзиу («Желтый»), воевавший годом ранее на Уссурийском фронте. Со своим отрядом численностью до 300 бойцов «Желтый» ушел в маньчжурскую провинцию Цзилинь и, свободно переходя российско-китайскую границу, начал партизанить на российской территории, а на китайской – атаковывать белых, в частности бригаду генерала К. В. Сахарова[1556].

Часть хунхузских отрядов именовала себя красными партизанами, привешивая к винтовкам кумачовые ленточки. В Приморье появлялось множество подобных отрядов, нередко смешанных, с участием русских и корейцев, постоянно требовавших от окрестного населения съестных припасов. О практике ограбления церквей и расправ со священниками говорили факты привычного наличия у отрядовцев «сумок из церковных риз»[1557]. В сводке ГУ ГПО за 21–28 февраля 1921 года сообщалось, что прекрасно вооруженные русско-китайские хунхузские шайки, численность которых подчас доходит до 500 человек, при полном бессилии милиции (и поддержке со стороны части населения) грабят амурские золотые прииски, угоняют из селений скот и в Китае сбывают награбленное[1558]. Так, в мае 1921 года отряд хунхузов в 800 человек, под красными знаменами, занял Сучанский рудник и потребовал выплаты дани. Поскольку здесь находилось множество вооруженных людей, то они, объединившись в дружины, быстро загнали превосходящие силы китайцев на Японскую сопку, где их в итоге удалось полностью уничтожить[1559].

В обобщающем полицейском докладе меркуловского правительства от 19 августа 1921 года говорилось, что существуют налаженные связи большевиков Приморья, а также Читы с «партизанами и хунхузами», в том числе по линии снабжения последних оружием и боеприпасами[1560]. Чуть ранее, в конце июля, врид командующего 2‐й Амурармией А. А. Школин докладывал Блюхеру, что Южное Приморье наводнено хунхузскими отрядами, причем два крупных отряда «в количестве 1 000 чел[овек] находятся в распоряжении Лепёхина и выполняют его задания». Результатом одного из таких заданий стало нападение хунхузов 12 июля на станцию Мучная для атаки на каппелевцев и японцев, причем последних было убито 13 человек. Отдельно Школин указывал: «В сферу своего влияния Лепёхин хунхузов не допускает»[1561].

Русская эмигрантская пресса постоянно информировала о союзных отношениях между партизанами и хунхузами. Когда в начале 1922 года в районе озера Ханка меркуловская милиция выбила красных из деревни Сиваковки, то жители рассказали, «что шайка состояла главным образом из китайских хунхузов и лишь в командном составе в числе пяти человек были русские и двое мадьяр». Несколько дней спустя харбинский «Русский голос» сообщал, что красное командование, «войдя в связь с хунхузами, дает им директивы для действий как в районе Никольска-Уссурийского, Сунгачи и Сунгари, так и в районе левого берега Амура, против народной милиции и белоповстанцев»[1562]. В феврале красные партизаны-хунхузы, действуя в тылу Дальневосточной белой армии, отступавшей из Приморья, попытались захватить почти беззащитный Иман, но были отбиты[1563].

Конечно, бывали и случаи конфликтов, когда бандитские акции китайских конкурентов пресекались российскими партизанами. Так, повстанцы Приханкайского района Приморья в конце мая – начале июня 1922 года без потерь разбили базу хунхузов, уничтожив 30 из них и освободив 30 пленных корейцев-партизан, – с «получением значительных материальных трофеев»[1564].

«Революционность» организованной китайской уголовщины подтолкнула советские спецслужбы к мысли использовать многочисленные шайки хунхузов для терроризирования противника. В августе 1921 года резидент военной разведки в Китае Д. Д. Киселёв привез в Москву предложение группы китайских бандитов к советскому правительству вместе завоевать Маньчжурию и создать там базу социальной революции на Востоке. Сам Киселёв утверждал, что предложение это заслуживает внимания. О том же твердила и часть китайских коммунистов, доказывая Коминтерну, что шайки хунхузов – «пусть еще сырой, но боевой революционный материал». Однако наркоминдел Г. В. Чичерин, посоветовавшись со специалистами и получив информацию о том, кто такие хунхузы, постарался закрыть тему[1565].

Официально дальневосточные власти действовали в этом же русле, находясь под давлением китайских дипломатов, усиленно протестовавших против покровительства своим бандитам со стороны русских коммунистов. Военсовет НРА ДВР в лице Блюхера и И. М. Погодина 20 апреля 1922 года телеграфировал командующему войсками Восточного фронта Я. З. Покусу и в Дальбюро ЦК РКП(б) о том, что китайский консул в Хабаровске протестует против «использования… хунхузских отрядов Синдеу» советской стороной и требует выдать последнего, угрожая в случае отказа закрытием консульства. Покусу предписывалось никаким образом «себя хунхузскими отрядами не связывать» – как тем, что политически нецелесообразно и практически бесполезно[1566].

Но на деле и чекисты, и военные негласно продолжали использовать хунхузские отряды. Они видели, какими огромными ресурсами обладает хунхузническое движение, в течение ряда лет являвшее собой альтернативу раздробленным китайским властям на многих территориях восточного соседа. Например, по сообщению разведотдела штаба НРА ДВР, в конце 1922 года в провинции Хэнань против войск генерала У Пэй-фу, на тот момент самого удачливого из «милитаристов», действовали десятки тысяч хунхузов[1567].

После болезненных поражений от каппелевцев под командованием генерала В. М. Молчанова отношение НРА и спецслужб ДВР к хунхузам изменилось к лучшему. Уборевич и Покус в августе 1922 года поручили Г. И. Мордвинову, работавшему в руководстве Транспортного отдела Госполитохраны ДВР, крупную тайную операцию с широким привлечением корейцев-тряпицынцев, а также хунхузов. Дальбюро ЦК РКП(б) 25 октября санкционировало ее, приняв директиву о тактике в полосе отчуждения КВЖД. Эта тактика заключалась в создании особого русско-корейско-китайского отряда из населения приграничных районов и бывших красных партизан. Отряд предназначался для переброски в Маньчжурию для борьбы с белыми в качестве заградительного кордона. На китайской территории вдоль реки Уссури для него были тайно созданы базы с оружием и продовольствием. Мордвинов сгруппировал корейские отряды тряпицынцев Ильи Пака и Григория Пака в районе Имана, а затем с ними и группой советских командиров перешел в провинцию Цзилинь, где соединился с хунхузским отрядом Сунь Цзиу.

Под руководством представителя китайской компартии Мо Синту командиры и комиссары корейско-китайских отрядов создали Реввоенсовет партизанских отрядов Цзилиньской провинции во главе с Сунь Цзиу. РВС назначил Мордвинова врио командира отрядов, а его заместителями стали китаец Цин Досян и кореец Григорий Пак. Всего у Мордвинова оказалось 3300 бойцов[1568]. Интерес хунхузов был материальным: отрядники получали от 50 до 100 даянов и могли помогать семьям. Продовольствие и деньги партизаны получали за счет контрибуций с крестьян и горожан. Мордвиновский отряд должен были обеспечить со стороны китайской территории охрану правого фланга фронта НРА ДВР при ее наступлении на Владивосток. В итоге он в октябре 1922 года принял активное участие в Приморской операции и штурме Спасска[1569].

Деятельность корейско-китайского отряда имела целью как недопущение в ДВР диверсионных групп на помощь добиваемым белым, так и политическое давление на Китай, который обвинялся в том, что он не может контролировать границу и допускает атаки хунхузов на советский берег Уссури[1570]. Мордвинов применял провокации – нападение (ради достоверности) его хунхузов в конце 1922 года на пограничников Дальневосточной области привело к потере около 1 тыс. мордвиновских бойцов. Однако для военных и чекистов хунхузы были подходящим расходным материалом, позволявшим то и дело атаковать китайские власти протестами в связи с нападениями «их» военных, а также и белогвардейцев на рубежи РСФСР.

Согласно мемуарам Мордвинова, инициатором провокационных атак его отряда был бывший член Военного совета НРА, а затем военком Приморского края А. Ф. Авдеев[1571]. Отозваны мордвиновцы были только в начале февраля 1923 года, чтобы далее не раздражать Китай. Но для этого потребовалось решение Политбюро ЦК РКП(б) от 4 января, признавшее упомянутую выше директиву Дальбюро ошибочной. Тем не менее до 1924 года Дальревком в рамках известной диверсионной доктрины «активной разведки» периодически организовывал налеты хунхузских шаек на китайскую территорию с целью противодействия белоэмигрантским партизанским отрядам[1572].

В выборе методов работы с хунхузами не стеснялись ни сам Мордвинов, ни другие подобные персонажи. Например, с сентября 1922 по декабрь 1923 года Военным трибуналом НРА расследовалось дело по обвинению видных военных (командира в 1921 году 29‐го Свободненского полка Благовещенской дивизии НРА Я. С. Малахова, его заместителя по полку Г. В. Кондратьева[1573] и некоего И. И. Чижика) «в истреблении китайского отряда, вместо его разоружения и интернирования»[1574]. В ноябре 1923 года краевая КК (контрольная комиссия) РКП(б) рассмотрела партийное дело «ответственного военного работника» Г. И. Мордвинова, обвинявшегося «по линии ГПУ по поводу неправильных действий [его] отряда». ДальКК постановила: «Принимая во внимание, 1) что[,] работая на связи с кит[айскими] отрядами[,] Мордвинов выполнял данные задания, 2) что материалами не устанавливается преступность действий Мордвинова во имя личных целей в этой деятельности, 3) трудность работы в атмосфере соприкосновения с дезорганизованными кит[айскими] отрядами… обвинения против т. Мордвинова признать не основательными и сохранить за ним его партправа»[1575]. В этих смутных обвинениях можно видеть следы типичных ведомственных интриг, из болота которых Мордвинов, чьи преступления не носили корыстного характера[1576], в конце концов вылез сухим.

Тем временем основная часть маньчжурских хунхузов неуклонно занималась привычным приграничным грабежом, в том числе при активном содействии русского населения. Госполитохрана 26 октября 1922 года препроводила в Дальбюро ЦК переписку с Китаем о «зарубежных бандитах». В ней содержались данные о налетах хунхузов, среди которых было много русских и корейцев, на китайскую территорию со стороны ДВР. Это были серьезные эпизоды. Между станциями Вяземская и Бочкарёво на китайскую сторону напал отряд из более чем 100 человек; потеряв в бою с китайцами десятерых, он отступил в Наньшень, где и укрепился. На уездный город Хулинь напала шайка из 300 хунхузов, в том числе русских и корейцев, от которой удалось отбиться; у более чем десятка убитых были найдены русские удостоверения. Согласно китайскому дознанию, «необходимые ружья и патроны доставлены были [хунхузам] русскими революционерами»[1577]. К ноябрю 1922 года в Хабаровском уезде действовало несколько шаек хунхузов общей численностью до 150 человек, из которых 20 были русскими и руководили этими шайками[1578].

До середины 20‐х годов нападения хунхузов на приграничные дальневосточные села были обыденным явлением. Но со временем ОГПУ нашло применение и этим персонажам. Осенью 1929 года, когда разгорелся вооруженный конфликт с Китаем на КВЖД, полпредство ОГПУ по Дальневосточному краю, выполняя директиву Лубянки, сформировало целый ряд смешанных диверсионных отрядов из бывших красных партизан, а также хунхузов и китайских и корейских коммунистов. При этом в отряды, насчитывавшие от нескольких десятков до сотен человек, нередко включались такие хунхузы, которые отбывали уголовное наказание, – их специально освобождали по инициативе чекистов прокуроры Амурского, Владивостокского и Читинского округов. Эти отряды в июле–ноябре 1929 года совершили немало диверсионных операций в Маньчжурии, включая и разгром белоэмигрантских казачьих поселков в Трёхречье (база для частых атак советского приграничья), сопровождавшийся поголовной резней русского населения[1579].

Часть III. Сумма девиаций и классовый террор

Глава 11

ПОВСТАНЦЫ И АЛКОГОЛЬ

Захлестнувшая Россию с 1917 года алкогольная эпидемия проявлялась не только в постоянных пьяных деревенских конфликтах и побоищах. Часто и антиправительственные выступления совершались в нетрезвом виде. Например, 27 декабря 1918 года рабочие депо станции Иланская Нижнеудинского уезда, в 32 верстах от Канска, в большинстве своем нетрезвые, арестовали охрану и остановили движение, порвав также телеграфные провода. Уже на следующий день бунт был подавлен: власти на месте расстреляли 11 человек, в том числе трех выбранных комиссаров; арестовано же было около 50 восставших[1580]. В телеграмме от 29 декабря правительству П. Д. Яковлев в спокойном тоне сообщал о беспорядках на участке Иланская–Канск и что на станции Тайшет неизвестные напали на милицию, ранили двоих и скрылись. Он констатировал восстановление движения поездов и заверял Омск в отсутствии повода для серьезного беспокойства: «За порядок ручаюсь»[1581].

Употребляли спиртное и перед исполнением террористических актов. Мобилизованные семёновцами солдаты гарнизона, базировавшегося между станциями Уруша и Рухлово, под влиянием партизанской агитации решили убить подполковника Иванковского. Исполнитель вспоминал: «Поручили дело мне и Грешилову. Оба мы еще никогда не убивали людей, а поэтому немало трусили… Решили набраться храбрости в станционном буфете. <…> Осушили бутылку, через 10 минут пошли к подполковнику и… без всякой робости отправили его на тот свет»[1582].

Алкоголь был и одним из стимуляторов партизанщины, и очень эффективным врагом партизан. Спиртное то и дело доставалось им, и повстанцы неизменно перепивались; частое состояние опьянения было обычным для множества из них, что усугубляло девиации в повстанческой среде. Причем это наблюдалось во всех регионах России и касалось также новых властей (например, осенью 1918 года, по оценке красных, «разлагающей язвой [советского] тыла в Прикумье являлось пьянство»[1583]).

Воевавшая в армии Кравченко Т. Е. Перова отмечала: «Мобилизованные и добровольные бойцы притекали не в раз и не совсем в трезвом виде, хотя штаб и принял некоторые меры против самогонки и самогонщиков, угрожая последним чуть ли не расстрелом, но фактически такой кары ни разу не осуществили»[1584]. Когда итальянский отряд, действуя южнее линии Канск–Свинцево, занял деревню Кияшскую, то обнаружил, что тасеевские партизаны «были все пьяны»[1585]. Повстанец С. Г. Семашев откровенно вспоминал, как отряд Д. М. Бабичева (Енисейская губерния) однажды так перепился, что часть бойцов была без сознания: «Которые были трезвы – выехали, а остальных пришлось складывать на сани и привязывать… таких бойцов можно было сразу направить на все четыре стороны, но зная их[,] не пришлось с ними так поступать»[1586]. Один из бойцов простодушно вспоминал: «Шло наступление, а мы с Петром Ефимовичем [Щетинкиным] в коробкé сзади ехали и оба были пьяны. Поссорились и подрались, мне плети попали»[1587].

Шиткинские партизаны с целью поддержания дисциплины специально, невзирая на протесты населения, уничтожали запасы самогона в некоторых деревнях, специализировавшихся на выработке кустарного хмеля (так, в селениях Костомарово, Паренда, Квиток, Шевченко, Короленко, Нижняя Гоголевка, Верхняя Гоголевка под Тайшетом самогоноварение стало основным занятием населения): «Со стороны самогонщиков по адресу отряда было много проклятий, но винокурение на этом участке [в марте 1919 года] было с корнем вырвано. Этим удалось поднять авторитет отряда и повысить его боеспособность»[1588].

Общее собрание 3‐го батальона 1‐го Ангарского полка 19 декабря 1919 года постановило: «Предлагаем Крайсовету и главному штабу обратить серьезное внимание на выдачу вина, а всех пьяных арестовывать и предавать суду, и просим немедленно назначить заведующего водкой, который должен быть подотчетен ежемесячно»[1589]. Ревштаб партизан Сучанской долины в том же году разрушал корейские самогонные заводы, что, по мнению Н. Ильюхова, позволило «избавиться от пьянства как распространенного явления»[1590].

Как вспоминал один из ближайших помощников Д. Е. Зверева, Альфред Вимба, после захвата восточносибирскими партизанами Усть-Кута «развилось сильное пьянство среди партизан (там было несколько сот тысяч ведер спирта), и никакими мерами нельзя было приостановить это пьянство. …Спирт был вылит в Лену. Обоз со спиртом до Лены сопровождался усиленным конвоем даже с пулеметами, ибо на обоз было совершено нападение (партизаны совместно с крестьянами)»[1591]. До 50 тыс. ведер спирта и много водки хранилось в Киренске на казенном складе, который «был предметом особых вожделений, как со стороны партизан, так и [со стороны] обывателей, так как продажа водки была запрещена. …С партизанами было заключено „устное соглашение“, что им будут выдавать на каждого пьющего по ½ бутылки водки… и по спискам непьющих не оказалось»[1592]. Постановление Временного краевого военно-революционного совета Северо-Восточного фронта о борьбе с пьянством 13 ноября 1919 года определяло наказание самогонщикам: на первый раз штраф, на второй – отдача под трибунал. Приказом по армии Е. М. Мамонтова от 21 октября того же года за пьяный дебош в лазарете завхоз штаба 2‐й дивизии Власов для искупления вины был отправлен на фронт вооруженным одной лишь пикой[1593].

П. Е. Щетинкин упоминал, что при взятии Минусинска партизаны захватили винный завод и склады спирта[1594]. Как победители распорядились напитками, он скрыл (особенно свое и Кравченко алкогольное усердие), зато другие мемуаристы были откровеннее: «В октябре месяце 1919 года, занявши Минусинск, армия стала от времени до времени заниматься поклонением Бахусу, а при этом, как полагается, и Милосскому изваянию (Венере. – А. Т.). <…> При ничегонеделании армия, ясно, выпивала, т[ак] к[ак] у нас выдавалось на каждого бойца в сутки по 1/20 спирта, да и со стороны кой[-]где прихватывали», – писал Тимофей Рагозин. Правда, он не уточнял, 20‐ю часть от какой меры спирта получали партизаны: если от ведра (12,3 л), это означало 615 миллилитров спирта, а если от четверти (3,075 л), то 154 миллилитра[1595].

К. И. Матюх вспоминал, что в Минусинске в партизанское войско влилось много «всякого темного элемента, включая уголовников; всех, в т[ом] ч[исле] многих и старых партизан, очень волновал запас спирта». И минусинские власти, и рядовые партизаны «…занялись одним общим делом – уничтожением спирта». Матюх продолжал: «В это ужасное и в высшей степени неопределенное время не дремал и уголовный элемент: были сформированы целые шайки, которые, разъезжая по освобожденным нами от „белых“ деревням, занимались пьянством и вымогательствами, развращающим образом действовали на деревенскую молодежь. <…> …Когда против этих шаек принимались какие[-]либо меры для их обуздания, то пьяное хулиганство шаек доходило до высших пределов… В Курагино, например, при разгоне такой орды пришлось пожертвовать одним из лучших товарищей»[1596].

Очевидной лазейкой для пьянства во всех крупных отрядах было нередкое получение спиртного под предлогом лечения[1597], поэтому тогда же военно-революционный совет фронта постановил: «Больные на фронте и в тылу могут получать самогонку и другие спиртные напитки лишь по разрешению врача»[1598]. Начальник 1‐й партизанской дивизии армии Мамонтова Д. Е. Блынский вспоминал, что самогон «часто не мог достаться больным[,] так как больных опережали здоровые фельдшера и „начальство“»[1599].

Самые известные партизанские вожаки не раз попадали в пиковое положение из‐за пристрастия к хмельному. По рассказу И. В. Громова, в начале 1919 года от милиции чудом спасся Е. М. Мамонтов, прихваченный с компанией во время большого застолья в родном селе[1600]. В апреле того же года «кулаки» села Тихомировка споили отряд П. К. Лубкова, расслаблявшийся после удачного боя с карателями прапорщика Соколовского у села Святославского Мариинского уезда, а затем привели белых, после чего лубковцы потеряли до 30 убитыми. В конце июня история повторилась, но с гораздо более тяжкими последствиями: перепившиеся партизаны, забывшие про караулы, были окружены, разбиты наголову, а сам Лубков серьезно ранен; после этого отряд рассыпался на группки и перестал быть крупной боевой единицей[1601].

Григорий Рогов, не в силах утихомирить пьяных партизан, нашедших в одном из сел большое количество самогона, был вынужден, по свидетельству В. М. Голева, сменить позиции: «Невоздержанность в выпивке партизан заставила Рогова спешно выехать из Заречного»[1602]. Однако повальное пьянство роговцев продолжалось, вскоре послужив причиной крупного поражения под Тогулом и отступления к Таловке (часть трофейного вина К. Кузнецов при бегстве захватил с собой, поэтому и в Таловке пьянство продолжилось, что вызвало большие потери при новой атаке белых)[1603]. Описывая осаду церкви села Тогул, командир отряда М. З. Белокобыльский вспоминал: «С утра[,] бывало[,] гуляем, пляшем, поем песни, а к вечеру будь готов к наступлению» (поскольку осада шла в ноябре и ранняя вечерняя темнота препятствовала прицельному огню, очередной поход к стенам церкви выглядел как исполнение сравнительно безопасного ритуала). А Д. В. Пороховниченко, подчиненный Белокобыльского, писал еще более откровенно и без какого-либо осуждения: «Образ жизни отряда – беспредельное пьянство…»[1604]

Крепко пивший А. Д. Кравченко также многие вопросы решал, будучи под воздействием спиртного, а весной 1919 года партизанское наступление было отложено на три дня ради грандиозной попойки по поводу «бракосочетания» Кравченко с одной из его знакомых. После Кияйского боя Кравченко обвинили в бездеятельности и пьянстве с известной подпольщицей В. А. Малышевой. Командир Канского полка М. В. Александров 16 марта в бессильном гневе писал товарищам о главкоме:

Я поражаюсь изворотливости этого актера… как ловко он подъезжает к любому и каждому и как умеет замазать дыры на своей изверченной репутации. Когда нужно[,] расцелует Вас, а когда нужно и есть сила, – растопчет как козявку… Болтлив до приторности… в комнате непобедим. Зато посмотрите, как у него трясутся поджилки во время боя. Мечется, как настеганный заяц[,] и рычит, как медведь. <…>

Все заботы его сводятся к бутылке и только она несколько живит его. После Нойского боя нам ничего не стоило захватить отряд [карателя] Техменёва – решили и поехали. Всю дорогу он пил… доехав до д[еревни] Листвяжной, уже не твердо держался на ногах и внезапно заболел… Делать было нечего[,] устроили штаб и пошли наступать… <…> Наступление повели по указанию какого-то его друга и завели отряд в тайгу… Четыре раза я посылал в штаб ординарца, который привозил один и тот-же ответ: «пьяный[,] и ничего не добьешься». Еду с ним и застаю в штабе гадкую картину… закуску, выпивку и мадам N… распевающую «из‐за острова на стрежень». <…> У нас произошел скандал[,] и я немножко не спустил курок. <…> Главковерх пустился в слезы и полез целоваться… Мадам все ругалась, Манцы уже наступали, а наши части блудили и чуть все не перемерзли. <…>

Кравченко по[-]прежнему попивает и напаивает некоторых чудаков командиров, целуется… и оправдывается. <…> Сегодня приехали Вася и Федя Сохолютовы и вылили в штабе целую четверть самогонки… Но разве это остановит его. Ведь у него больше десятка сподручных, которые этим только и заняты. Что смотрят Манцы[,] я не знаю. А эту мадам отзовите в Баджей, иначе мы ее вышлем этапом. Вы не знаете[,] что здесь творится <…> Приезжайте кто-нибудь скорее, иначе я застрелюсь…[1605]

Начальник Главштаба армии А. Т. Иванов вторил Александрову, именуя Кравченко его кличкой Конь: «…Главком для сбережения личной шкуры сводил на нет наши достижения. Но я не мог единолично с ним бороться. Я чувствовал, что он способен на все. А положиться было не на кого: на наше несчастье Кравченко был слишком умен, хитер и дальновиден. Он всюду был актер. И легко подводил под свое обаяние всех людей, которые жили… более чувством, а не рассудком». Далее Иванов писал: «Распитие спиртных напитков в отряде было строжайше запрещено. Исключение было для Коня, который заявил, что он не может жить без спиртного в силу укоренившейся привычки, и что он пьет умеренно, часто, но понемногу. В селе была запрещена гонка самогона. Конь посылал в разведку своих людей, и самогонка у него всегда была»[1606]. При этом сам А. Т. Иванов в конце 1919 года был отстранен главкомом от должности как хронический алкоголик[1607], но на VII армейском съезде восстановлен[1608]. Очевидец финала кровавой авантюры Я. И. Тряпицына констатировал: «Весь штаб, в особенности последнее время, очень сильно пил, пила и Нина [Лебедева]»[1609].

Военный разгром обычно окончательно уничтожал даже следы дисциплины, превращая «армию» повстанцев в огромную мародерскую толпу, по-прежнему жадную до алкоголя и женщин. Как вспоминал Т. Г. Рагозин, после разгрома партизан весной 1919 года и поспешного отступления в тайгу тот же Кравченко сказал Щетинкину: «Слава Богу[,] что не все разбежались, а половина. Но и это хорошо, что мы имеем более стойкое ядро в 2000 штыков[1610]. Воевать еще можно, Петро»[1611]. При отступлении в Урянхай остатков разбитой армии Кравченко и Щетинкина, превратившейся из «стойкого ядра» в деморализованную тысячную орду, партизаны несколько суток пьянствовали в селе Каратуз, грабя местных жителей, после чего село было поспешно оставлено из‐за «бессилия штаба и армсовета побороть пьянство в армии»[1612]. Пьянству партизаны предавались и в селах Курагино и Имис, где мародерствовали и расстреливали сторонников белых. Кравченко даже был вынужден собрать из малопьющих партизан особый отряд, который первым входил в села и уничтожал запасы спиртного. Но эффект нововведения оказался невелик: вскоре Манский полк Ф. Г. Богана, стоявший в селе Ермаковском, так отметил день Ивана Купалы, что забыл про караулы и ночью бежал под неожиданным ударом белых. Во время панического бегства пьяный Боган был из мести застрелен своими, причем мемуаристы указывают на роль ликвидаторов сразу нескольких партизан: от помощника комполка Ефима Селина до взводных командиров Ефременко и Игнатюка[1613].

По утверждению одного из руководителей Западно-Сибирской крестьянской красной армии, пристрастие главкома Е. М. Мамонтова к самогону «служило постоянной причиной разногласий между ним и штабом…»[1614]. Главком, подобно А. Д. Кравченко, окружил себя людьми, которые доставали самогон, и постоянно пьянствовал. Вместе с тем с самим Мамонтовым едва не расправились партизаны, когда в декабре 1919 года, после взятия Барнаула, он застрелил бойца, рвавшегося к охраняемой бочке со спиртным. Р. П. Захаров вспоминал: «В это время партизаны нашли погребок с красным вином, началась небольшая пьянка. …5 бочек партизаны доставили в штаб, а одну бочку свистнули. Ну что же, в то время так строго предъявить требования к партизанам не пришлось. …Пусть выпьют на здоровье. После чего партизанами была бочка распита… <…> …Последние пошли прямо к часовому, который не допускал до [остальных] бочек партизан и сделал вызов тов. Мамонтова. Не знаю[,] каким-то образом Мамонтов отгонял от бочек вина и одного из партизан застрелил. После чего подскакал к штабу эскадрон кавалерии, требуют Мамонтова на расправу. Мамонтов долго не выходил, наконец вышел, сказал, что… застрелил партизана потому, что он было вперед сделал покушение на меня»[1615].

Во время Зиминского восстания два главаря поплатились жизнью за пристрастие к хмельному. Командовавший «фронтом» южнее Топчихи Палкин и его помощник Дерюга «запьянствовали и бездействовали» в компании местных мобилизованных медсестер. За пьянство сами повстанцы посадили вождей в каталажку, а когда неожиданно ударили белые, партизаны обратились в бегство, забыв про Палкина с Дерюгой. Каратели схватили их и замучили[1616]; так похмелье оказалось смертельным. В начале ноября 1919 года 1-я Горно-Алтайская дивизия И. Я. Третьяка была сильно ослаблена самовольным уходом 3‐го полка с позиций в тыл – его руководство во главе с комполка С. Г. Латкиным (позднее отданным под суд) предалось неудержимому пьянству. Белые ворвались в образовавшуюся брешь и, угрожая выйти в тыл, заставили Третьяка отступать в горы[1617], из‐за чего его дивизия в основном потеряла боеспособность.

После окончания партизанщины пьянство только усилилось. Деревня, пользуясь очередным периодом относительного безвластия, усиленно варила самогон. Престольные праздники отмечались по нескольку дней, на Пасху могли гулять неделю. Посланцы руководства Алтайской губернии до середины марта 1920 года объехали 10 крупных сел Славгородского уезда, проводя митинги. Они свидетельствовали: «На митинги врывалось масса пьяных. Ужасное пьянство»[1618]. В селе Бобровском Змеиногорского уезда той же весной шла «усиленная борьба» между сельским и волостным ревкомами, поскольку самогоноварение процветало и сельревком, выбранный в феврале, постоянно пьянствовал. В ответ волревком организовал в Бобровском собрание (до 100 человек), но оно отказалось переизбрать своих пьяниц: «Что хотим, то и делаем при них. А то те[,] смененные (новый состав селькома. – А. Т.)[,] привычки наши стеснят, самогонку сидеть да пить запретят. Теперь свобода, воля народная». И члены волревкома убрались со схода ни с чем[1619].

Аналогичные сообщения весной 1920 года известны из сводок Красноярской губЧК: «Уровень и нравственное состояние крестьян в Канском уезде ниже ожидаемого. Пьянство развито в высшей мере». Также чекисты отмечали, что в милиции и ревкомах устроились разные «темные личности»[1620]. Коммунистическим властям пришлось принимать жесткие меры в отношении самогонщиков, но это дало весьма ограниченный эффект: в течение всех 20‐х годов сибирская деревня буквально заливалась кустарным хмелем, да и в голодные 30‐е немалая часть хлеба и других продуктов уходила на винокурение[1621]. Алкоголизация партизан часто была причиной поражений от белых и интервентов, а в мирное время привела к большой смертности и вожаков, и рядовых повстанцев от пьянства и вызванных им всевозможных конфликтов.

Глава 12

СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ

В «Истории Пугачёва» Пушкин писал о сексуально-кровавом разгуле повстанцев: «Бердская слобода была вертепом убийств и распутства. Лагерь полон был офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни происходили каждый день. Овраги около Берды были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдальцев»[1622]. Сам Пугачёв отличался большим женолюбием, и главным его сокровищем был обоз, где ехали пленницы и любовницы – походный гарем[1623].

Со временем поведение повстанцев не изменилось, поэтому в ходе российской партизанщины предметом вожделений являлись не только продукты, алкоголь, деньги, драгоценности, теплая одежда, оружие и лошади. Тема массового сексуального насилия над женщинами со стороны большевиков в годы Гражданской войны до сих пор табуирована. Западные исследователи кратко отмечают, что этот вид преступлений в большой степени определялся политической местью, когда большевики насиловали и принуждали к сожительству представительниц высших классов, а белые (хотя главный вклад в погромы внесли местные крестьяне из бесчисленных шаек, а также петлюровцы и будёновцы) зверски насиловали евреек на Украине[1624]. Представленный А. И. Деникину доклад о еврейских погромах за сентябрь (по старому стилю) 1919 года гласил, что чинами Вооруженных сил Юга России было изнасиловано 138 еврейских женщин, в том числе девочки 10–12 лет, и убито 224 еврея[1625]. Частым явлением были изнасилования и со стороны вояк белой атаманщины.

Традиционно воин-завоеватель имел право насиловать побежденных. Как писал европейский историк, «набеги казаков в 1815 году, рубивших мужчин саблями и насиловавших женщин, остаются и поныне во Франции легендарными»[1626]. Защищая от нападок со стороны С. М. Будённого художественную правду «Конармии» И. Э. Бабеля, М. Горький ссылался на газетные публикации, относящиеся к событиям Первой мировой войны[1627], и подчеркивал: «…война всегда возбуждает бешеную эротику – об этом говорит нам всякая война, это подтверждается поведением немцев в Бельгии, русских в Восточной Пруссии. Я склонен считать это естественным – хотя и не нормальным – повышением „инстинкта продолжения рода“, инстинкта жизни у людей, которые стоят лицом к лицу со смертью»[1628].

Бабель не придумывал. Чекист Я. Х. Петерс писал Дзержинскому, что в штабе 1‐й Конной армии «…несмотря на то, что приказом тов. Троцкого строго воспрещено иметь в прифронтовой полосе жен, всегда происходит тот печальный факт, что приводят в штаб разных женщин, вплоть до уличных»[1629]. В феврале 1920 года тот же Петерс и Ю. В. Ломоносов сообщали Ленину, Троцкому и Красину о масштабе безобразий Будённого: «За каждой частью следует хвост вагонов[,] наполненных женщинами и награбленным имуществом… число таких вагонов около 120 на [каждой] дивизии»[1630]. О начальнике Будённого, комкоре Б. М. Думенко, и его штабистах политком Г. С. Пескарёв после взятия Новочеркасска докладывал: «За время стоянки в с[еле] Дёгтево были взяты в плен две сестры милосердия противника, которые на следующее утро оказались расстрелянными и которых, по словам бывшего ком[анди]ра взвода ординарцев корпуса тов. Жорникова, всю ночь насиловала вся эта компания из корпуса»[1631].

Летом 1918 года большевистские карательные отряды в Калмыцкой степи массово насиловали и убивали калмычек. В июне следующего года осведомительный отдел штаба Верховного главнокомандующего сообщал, что красные зверски расправляются с башкирским населением, грабят, насилуют, расстреливают даже детей[1632]. Члены РВС Южной группы войск Восточного фронта В. В. Куйбышев и Ф. Ф. Новицкий 11 июня сообщали об аналогичных вещах: «Отношение к мирному башкирскому населению полно ужаса; грабежи, аресты, расстрелы, изнасилование женщин нашли себе широкое применение»[1633].

В декабре 1918 года чехословаки выбили красных из Кунгура. Один из легионеров вспоминал: «В городе был [женский] монастырь… Сестры, которые не успели убежать, были изнасилованы. Главная монахиня монастыря от имени всех сестер встречала нас как спасителей»[1634]. В сентябре 1920 года в письме Ленину помощник Н. Нариманова описывал зверства Красной армии в Азербайджане: «С мест получаются потрясающие доклады. Дело доходит до открытого изнасилования девушек и женщин…» В точности о том же и теми же словами писал в 1920 году Ленину и один из лидеров Туркестана[1635].

Чапаев, усиленно соблазнявший Анну Стешенко-Фурманову и конфликтовавший с Д. А. Фурмановым, в одном из писем к нему прямо сообщал, что готов «уступить» ему одну из двух прибывших «барышень», чтобы тот прекратил жаловаться на разрушение его семейного очага начдивом[1636]. В донесении начальству о «грязном и развратном, тщеславном карьеристе, опьяненном властью» комиссар Фурманов писал также и о партизанщине в чапаевской дивизии, но в итоге был убран из дивизии вместе со своей женой, чьи прелести не давали начдиву покоя[1637]. В дневнике за август 1920 года Бабель отмечал: «О женщинах в Конармии можно написать том. Эскадроны в бой… неистовая ругань, они с задравшимися юбками скачут впереди, пыльные, толстогрудые, все б…., но товарищи, и б…. потому, что товарищи, это самое важное, обслуживают всем, чем могут, героини, и тут же презрение к ним, поят коней, тащут сено, чинят сбрую, крадут в костелах вещи и у населения»[1638].

Красногвардейцы не менее явно, чем части РККА, были падки на слабый пол. Один из лидеров Центросибири вспоминал, как красногвардейцы и мародерствовали, и тащили женщин в вагоны, не слушая никаких приказов; командир 1‐го Иркутского партизанского полка И. Брилёв писал: «…в отрядах у нас тоже цельная измена, женщинами больше занимались, чем фронтом и защитой его»[1639].

Красные, отступая от Слюдянки, не позволили удалить из эшелонов многочисленных иркутских проституток, так что начальство было вынуждено произвести гулящих девиц во «фронтовые прачки». Другой известный большевик так описывал порядки в красногвардейских отрядах Каландаришвили, Лаврова, Третьякова и пр., когда эти отряды скопились летом 1918 года на Селенгинском фронте и бездельничали: «Тут же в их распоряжении было несколько пароходов, вооруженных барж, причем 2 баржи были специально нагружены „живым товаром“. Эти женщины несли обязанности сестер милосердия, но главным образом состояли из лиц легкого поведения, всякого сброда, который частью насильно, частью добровольно последовал за этими отрядами»[1640].

В местах военных действий захваченные или случайно/неслучайно прибившиеся женщины становились ценным товаром. Дальневосточная газета в конце 1918 года сообщала о нравах красногвардейцев:

В одной из взятых большевистских канцелярий был найден за подписью и печатью официальный документ следующего содержания:

ТРЕБОВАНИЕ

Прошу отпустить для меня на одну ночь женщину.

Председатель суда (подпись) П. Борцов Июля 3[-го] дня 1918 г[ода]

И в левом углу бумаги красуется печать:

Штаб 4[-го] района Забайкальского фронта Р. С. Ф. С. Р. [1641]

Достоверность данного документа не стопроцентна, однако он вполне соответствует нравам той эпохи. Когда командиру 1‐го Бийского полка Галанину остальные начальники стали высказывать претензии относительно его связи с 15–16-летней, тот, рассердясь, направился в штаб дивизии и получил от И. Я. Третьяка «…документ на право возить с собой молодую девочку. Пришол и этим гордится, что [„]мне начдив разрешил, а вы что мне указываете[“]»[1642]. Один из видных большевиков хвастливо писал боевой подруге в личном письме из Тувы (село Уюк) в конце декабря 1921 года о своем праве распоряжаться раздачей женщин заслуженным бойцам: «Сейчас… эвакуируем банду Бакича в Сибирь… есть много женщин, на которых мне как „главе“ края подают требования, но сам я не обзавелся не (так! – А. Т.) одной, хотя мое служебное положение требует иметь целый гарем»[1643]. Из этого письма становится понятно, как выглядели обозы красных военачальников – обозы, в которых могли везти толпы бесправных наложниц[1644].

Между тем в чекистских сводках за начало 1922 года давались подробности разгула победителей в Туве, а вина за разврат и «шпионаж» перекладывалась на сексуальных рабынь:

В Урянхае много осталось «роскошных жен» офицеров Бакича, совершающих большие подвиги в совращении местных Советских и военных работников на пути «страсти нежной». Дело доходит до дуэлей, как между совращаемыми, так и между совратительницами. Из последних особенно отличается бывшая наперсница самого Бакича, живущая с предкрайревкома т. [Г. Я.] СТРЕЛКОВЫМ. Население и красноармейцы 231[-го] полка возмущены подобными явлениями. Особо[пограно]тделением [№ 3] приняты срочные меры к удалению соблазнительного элемента из пограничной полосы, тем более что влияние его начало распространяться и на сотрудников ОПО [особого погранотделения № 3], а также, главным образом, потому что бывшие бандитки могут оказать успехи и в свойственной им области шпионажа и контрреволюции[1645].

На территории Монголии красные части тоже часто не только грабили, но и насиловали. В сентябре 1921 года помощником инспектора кавалерии ДВР отмечалось ежедневное пьяное дебоширство комбрига Троицкосавской бригады Денисова, который также «изнасиловал двух монголок в Урге в присутствии 10 бойцов коммунистов»[1646].

Повышенной склонностью ко всем видам насилия отличались в Гражданскую войну иррегулярные части. Разгулу сексуальной преступности способствовали и некоторые этнографические особенности зауральских крестьян. Известно, что в сибирской деревне среди молодежи существовал обычай групповых изнасилований девушек[1647]. Кадетская «Свободная речь» 14 декабря 1918 года писала: «Наша деревня никогда так не упивалась самогонкой… никогда не было такого разврата, как теперь. Прелести Венеры так же процветают в деревне, как и в городе, а ведь раньше деревня их не знала». Отсутствие уважения к женщине, распущенность нравов вкупе с классовой ненавистью дали свои плоды.

В годы партизанщины массовые изнасилования были повсеместной мрачной реальностью, хорошо известной современникам. Повстанцы считали всех женщин своей законной добычей: насилию подвергались жены священников, чиновников, офицеров и купцов, сестры милосердия, учительницы[1648], но при случае партизаны охотно набрасывались и на крестьянок, нередко малолетних, из соседних селений. В июне 1919 года члены шайки П. К. Лубкова в селе Колыон Мариинского уезда подвергли групповому изнасилованию учительницу, которая от потрясения сошла с ума[1649]. Бывали эпизоды, в которых сексуальная подоплека могла послужить главным побуждением к налету: так, 12 ноября 1919 года красный отряд занял ночью село Шестаковское Мариинского уезда, партизаны «взяли силой девицу Степаниду Семёновну Матыцыну 16 лет и[,] угнав несколько лошадей[,] скрылись неизвестно куда»[1650].

Партизанские шайки часто захватывали женщин – под видом заложниц – в сексуальное рабство; после надругательств несчастных обычно убивали. Массовые убийства женщин красными известны для весны–лета 1918 года в Семиречье[1651]. В алтайских селах тем летом бойцы отряда П. Ф. Сухова не только занимались безудержным грабежом и расправлялись с пленниками, но и забирали с собой жен и дочерей священников: «В Вознесенском… жена местного священника подверглась гнусному насилию и была уведена бандою. <…> В Бутырском уведены теми же бандами священник и его взрослая дочь»[1652]. Минусинская газета писала о партизанах: «При захвате какой-либо деревни в первую очередь начинается грабеж хороших лошадей и охота за красивыми женщинами. У некоторых коммунистов имеется по две и более коммунизированные… крестьянские девушки»[1653]. Партизаны Амурской области, среди которых было много китайцев, корейцев, мадьяр и кавказцев, нападая на деревни, нередко уводили с собой женщин[1654].

Во время погрома барнаульского Богородице-Казанского женского монастыря партизанами в конце 1919 года «многие монахини были убиты, изнасилованы»; некоторым из них удалось бежать и рассказать о случившемся[1655]. Известный мемуарист, описывая обнаружение многочисленных останков белых на берегу одного из притоков Енисея весной 1920 года, отметил: «…мы наткнулись на труп истерзанной женщины, с первого взгляда на который было понятно, что пришлось пережить несчастной, прежде чем благословенная пуля положила конец надругательствам. Неподалеку от убитой было что-то вроде навеса из сучьев, все пространство под ним было завалено бутылками и консервными банками – видимо, зверское убийство предварял развеселый пир»[1656]. В конце того же года партизаны Н. А. Каландаришвили не только грабили коренное население, но и насиловали бурятских женщин и девушек[1657].

Очевидец партизанщины на Алтае честно упомянул сразу о нескольких эпизодах группового насилия со стороны дивизии И. Я. Третьяка в Бийском уезде, относящихся ко второй половине 1919 года: «Партизанские полки простояли в [селе] Смоленском около десяти дней и снова ушли на Алтайск… После их ухода остались не один десяток порушенных девок и забрюхатевших баб…» Когда партизаны в декабре того же года в очередной раз захватили станицу Чарышскую, «…сотни девушек стали женщинами, а женщины сделались невольными изменницами своим мужьям»[1658]. Объективность воспоминаний В. Н. Швецова подтверждается архивными документами, которые цитируют современные исследователи.

Во время Зиминского восстания постоянными и массовыми были изнасилования казачек в станицах Бийской линии. Станица Антоньевская в августе 1919 года оказалась так разгромлена красными, которые «насиловали женщин и девушек, детей бросали в воду», что была оставлена жителями[1659]. Казаки Бийской линии, жалуясь в ревкомы, в феврале 1920 года утверждали, что в казачьих поселках партизанами совершается масса изнасилований, девушки и женщины вынуждены прятаться, «развиваются всевозможные венерические и прочие заболевания»[1660].

Эти обвинения подтверждаются официальными сведениями. Комиссар юстиции Алтгубревкома 30 декабря 1919 года отмечал, что «стоящие в станице Антоньевской части производят насилие над казачками», и требовал, чтобы начдив Ф. И. Архипов предал виновных суду трибунала, а командиров частей отдал под суд за бездействие[1661]. Но вряд ли Архипов выполнил это распоряжение. Недаром военный инструктор при штабе 6‐й Горно-степной дивизии Архипова в марте следующего года сообщал о бесчинствах партизан, чьи командиры, боясь лишиться постов, «…потворствовали дурным поступкам темных личностей… <…> Пьянства, мародерства и насилия над женщинами были нередкими явлениями. Не говоря уже о казачках, которых партизаны… считали почти военным призом»[1662].

Не лучше относились к слабому полу бойцы Западно-Сибирской крестьянской красной армии Мамонтова. Осенью 1919 года при взятии станции Аул партизаны насиловали женщин, что, вслед за белой прессой, признавал и И. В. Громов. Он же зафиксировал факты многочисленных партизанских бесчинств и при захвате станции Рубцовка, когда командир роты 2‐го Славгородского полка Сыромятников «(из мамонтовской группы)… изнасиловал жену железнодорожного рабочего Филимонова и пристрелил ее»[1663]. При этом комбат С. М. Жариков в ответ на жалобу арестовал Филимонова и собирался судить за шпионаж. Член следственной комиссии Главштаба М. К. Бочаров освободил рабочего, арестовал Сыромятникова, но встреченный по пути помощник главкома Р. П. Захаров насильника отпустил. Начальник Главштаба Ф. И. Архипов приказом от 21 сентября объявил Жарикова арестованным и отстраненным от командования, а также грозил судом Захарову за неисполнение решения штаба об аресте Сыромятникова. Но Мамонтов всех защитил, ибо сам не только пьянствовал, но и приставал к женщинам[1664].

Массовыми изнасилованиями были отмечены похождения отрядов Г. Рогова, Е. Мамонтова, П. Щетинкина, Я. Тряпицына, причем центрами оргий становились штабы (как и штабы Будённого с Думенко). В июле 1919 года енисейские партизаны А. Д. Кравченко, захватившие село Верхнеусинское Минусинского уезда, бесчинствовали и в окрестностях: в хуторе по реке Золотой они вырезали два семейства с детьми, всего девять человек, включая восьмилетнюю девочку (причем три дочери Чиркова перед убийством были изнасилованы)[1665]. В селе Салбе того же уезда соратники Щетинкина прямо в его штабе по очереди изнасиловали беременную жену убитого ими казака[1666].

Писатель В. Я. Зазубрин, побывавший в Кузнецке несколько лет спустя после роговского погрома в декабре 1919 года, писал, что редкая женщина в городе смогла избежать гнусного насилия. О массе изнасилований в городе сообщала и чекистская информационная сводка[1667]. Роговцы врывались в дома и уводили с собой женщин и девочек, отдавая их на зверскую потеху, в том числе прямо в своем штабе. В мемуарах сохранились имена некоторых жертв: «18-летнюю учительницу Инну П., дочь одного из сожженных в соборе попов, вызвали „по срочному делу“ в штаб и там насиловали. Она заболела нервным расстройством. 19-летнюю девушку Поласухину насиловали у нее на квартире. Девушка едва не сошла с ума и вскоре умерла от потрясения. 52-летнюю вдову тюремного чиновника Сычёву также насиловали на квартире»[1668].

Полную волю своим сексуальным порывам давала орда Я. И. Тряпицына. Привыкшие к отвратительным вакханалиям, тряпицынцы в захваченном селе Сусанино согнали всех девушек в одно помещение и изнасиловали, после чего хотели сжечь своих жертв живьем, но тех отбили другие партизаны[1669]. Адъютант тряпицынского командира Биценко показывал, что в селе Керби «19 июня [1920 года] отряд Биценко во главе с ним арестовали трех женщин[,] увели в кусты[,] где и износиловали всей командой, после чего [женщины] были посажены на катер, увезены, расстреляны и брошены в воду. <…> Биценко и Боголюбский изнасиловали двух женщин прямо в штабе»[1670]. Показания 16-летней Анны Михалёвой свидетельствуют, что Биценко заставил девушку сожительствовать с ним под угрозой расстрела и думал о ликвидации надоевшей супруги: «Биценко мне говорил, что [„]ты поезжай на Керби и пошли жену мою ко мне, я ее расстреляю[“]»[1671].

Партизаны часто насиловали малолетних (либо предпринимали такие попытки), затем нередко убивая их. Действовавший в Бийском уезде партизанский вожак И. Я. Огородников вспоминал, что среди толпы арестованных партизанами М. З. Белокобыльского видел «оборванную девочку», и давал понять, что она вместе с остальными зарубленными арестантами стала жертвой террора[1672]. Знаменитая оперная певица Вера Давыдова пережила тряпицынщину в 14-летнем возрасте и рассказывала николаевскому краеведу В. И. Юзефову, что после эвакуации ее тут же схватила группа партизан, силой отделив от родителей, якобы для отправки в «штаб». Крики матери привлекли одного из партизанских главарей, который узнал в кричавшей свою бывшую учительницу и решительно вмешался[1673].

Охота на девочек, девушек и женщин, заканчивавшаяся не только изнасилованиями, но и жестокими убийствами, особенно была характерна для погрома в Николаевске-на-Амуре и последующих тряпицынских бесчинств. Командир корейской роты Рыжев изнасиловал дочь рыбопромышленника Райцына, после чего ее и всю семью с детьми утопили в Амуре. Видный тряпицынец признавал, что в Керби «…изнасилованы были все поголовно», а один из членов следкомиссии хвастал, что спустил двух девушек в Амгунь, так как те «оказались нечестными». Дочь нотариуса Козлова, 16 или 17 лет, была принуждена командиром отряда С. С. Стрельцовым к сожительству ради спасения матери[1674].

По воспоминаниям жительницы Сахалинской области, пережившей тряпицынщину, летом 1920 года по Амгуни плыло множество трупов, преимущественно женских и детских, «с обрезанными ушами, носами, отрубленными пальцами, с резаными, колотыми штыковыми ранами»[1675]. В книге А. Гутмана приводятся акты осмотра 16 неопознанных трупов, обнаруженных 20 и 21 июля в пяти верстах ниже Удинского, в том числе восьми женских, причем большинству женщин были нанесены рубленые и резаные раны в области промежности. Один труп принадлежал девочке 6–7 лет, убитой тремя рублеными и штыковыми ударами в голову, поясницу и ягодицу[1676].

Обращает на себя внимание то, что изнасилованных жертв могли убить, даже если их обидчики подлежали наказанию. Партизан армии Кравченко вспоминал: «Сидоренко и двое других изнасиловали двух девушек и старуху. Тех расстреляли, а Сидоренку, Волкова и третьего насильника судили в Белоцарске. Их… за участие в бою оставили живыми». А Яков Тряпицын приказал расстрелять около десятка зараженных партизанами девушек[1677].

Вместе с тем партизаны могли жестоко наказывать насильников, если считали, что от этого страдает лояльность местного населения[1678]. В партизанских мемуарах и приказах по отрядам нередко упоминаются эпизоды расправ с такого рода преступниками. Отдельный отряд Зотова из будущего корпуса И. В. Громова «не раз предупреждал[ся] не делать грабежи и хулиганство» и в августе 1919 года в селе Знаменка Славгородского уезда был подвергнут моральному воздействию путем публичной казни насильника: «…один из партизан отряда[,] за которым было не раз это замечено… 20 августа в… Знаменке… произвел насилие над дочерью попа и унес вещи, за что был приговорен к расстрелу. В этом же селе, днем этого же дня приговор был приведен в исполнение»[1679]. Комбат Алейского полка В. Цыкунов вспоминал, что в селе Новичиха два партизана «запьянствовали, были замечены в мародерстве, грабеже и изнасиловании». Зачитав им на площади смертный приговор, их «отвезли за село и расстреляли»[1680].

Есть свидетельства о неоднократных жестоких наказаниях группок роговцев за насилие: так, атаман и его штаб осенью 1919 года приказали казнить в селе Верх-Жилино Косихинской волости Барнаульского уезда четырех партизан (Павла и Степана Куманёвых, Егора Дрожина, Андрея Першина, все – из села Малахово) за «ихнее бесчинство и насилье к женщинам» в двух селах[1681]. В январе 1920 года районный съезд 15 волостей в Жуланихе (176 делегатов), защищая Рогова от обвинений в потворстве изнасилованиям, отметил факт «возмутительного насилия» в селе Верх-Жилино и расстрел девяти виновных – по приказу командования роговского отряда[1682]. Десятилетие спустя коммунар П. И. Титов из Косихинского района публично поведал о некоторых деталях: «У нас в 1919 году, когда нехорошевская разведка[1683] изнасиловала попадью, – что, пощадили своих? Нет, брат, утром девять человек так и уложили на льду…»[1684]

Если учесть показания Рогова о расстреле им трех насильников в Кузнецке и казнь по приказу Чумышского крайсовета 13 новосёловцев за особо циничные преступления[1685](среди которых почти наверняка были и изнасилования), то его войско потеряло два-три десятка партизан. Причем, если отдельно считать потери новосёловского отряда (составлявшего сотню бойцов, впрочем при большой текучести), ему была учинена практически децимация. Правда, четверо и девятеро казненных в Верх-Жилино и дают 13, совпадающих с числом приговоренных крайсоветом, поэтому, принимая во внимание сведения о принадлежности большей части расстрелянных к батальону Нехорошева, мы не можем уверенно говорить о расправе именно с отрядниками Новосёлова.

Приморские партизаны вспоминали о чистках уголовных отрядов и наказаниях за бесчинства в отношении китайцев и корейцев – так, в мае 1919 года в селе Фроловка Сучанского района за изнасилование кореянки был осужден и расстрелян один из партизан[1686]. По приказу И. П. Шевчука были расстреляны партизаны, посланные в село Покровка для ареста жены начальника станции, на которую поступил донос, что она публично обещала сообщить калмыковцам и японцам об оказываемой жителями поселка помощи партизанам. Причиной казни стало то, что на обратном пути посланцы Шевчука изнасиловали и убили арестованную[1687]. Известный тряпицынец А. И. Вольный показывал после ареста, что Нина Лебедева многие смертные приговоры населению смягчала, а также требовала реальных наказаний для насильников[1688] (но подтверждений подобных кар автору не встретилось).

В архивах хранятся свидетельства многочисленных случаев партизанского сексуального насилия, однако подавляющее большинство таких эпизодов, разумеется, осталось незафиксированным. Тем не менее и сохранившиеся документы способны весьма красноречиво поведать об этой мрачной странице разгула партизанщины. Однако пока они не привлекают заметного внимания исследователей.

Глава 13

ТЕРРОР И ВАНДАЛИЗМ

В судорогах партизанского террора, сотрясавших восток России, огромную роль играли имущественные и сословные противоречия. Искусство повстанческой войны подразумевало умение находить общий язык с населением. Но партизаны относились к жителям соседних деревень как к чужакам и очень легко применяли силу; всех сколько-нибудь зажиточных грабили, а нередко и избивали, насиловали, калечили и убивали. К хозяевам, которые поддерживали не повстанцев, а власть, применялся настоящий террор.

Штабы тасеевских, щетинкинских, мамонтовских, роговских, тряпицынских партизан являлись местом изощренных пыток, казней и изнасилований. В конце мая 1919 года представители рядовой сельской управы в Канском уезде писали властям: «…в селе Рождественском [имеется] местная военная организация (дружина. – А. Т.) из 95 человек. <…> Большевики [за это] мстят, забирают на пашне, некоторых убивают, некоторых уводят в плен в Тасеево… Смертную казнь проводят т[аким] о[бразом]: забирают на пашне крестьянина, пока везут в свой штаб, бьют плетьми и прикладом винтовки, затем штаб предлагает пытать, начинают отрезать у него уши, нос, кожу резать, затем живьем жгут на костре. Были случаи, что плетьми до смерти забивали. Сведения эти достоверны, т[ак] к[ак] останки сожженного крестьянина и еще [один] труп привезли в с[ело] Рождественское»[1689]. Крестьяне, привыкшие сдирать шкуры с забитого скота, легко проделывали подобное с пленниками: обычно вырезали ленты («ремни»), но бывало, снимали кожу со спины и пр.

Оперсводка 2‐й Сибирской сводной дивизии от 27 июля 1919 года, адресованная управляющему Томской губернией, гласила, что из разбежавшихся по тайге остатков шаек П. К. Лубкова и П. Гончарова сложилось несколько мелких банд в 10–15 человек, которые нападают из тайги на прииски, забирают у крестьян деньги, продукты и лошадей. Те, кто оказывал содействие правительственным войскам, «…подвергаются беспощадной мести. Так[,] крестьянин Лукас из пос[елка] Медодатского (эстонец), по рассказам крестьян, варварски замучен, при чем со всей верхней половины тела у него была содрана кожа»[1690]. Тем же летом в селе Муромцево Тарского уезда партизанами А. И. Избышева был жестоко убит вместе с семьей купец второй гильдии П. Г. Обухов, известный своей благотворительностью[1691].

В ту пору любые меры, ущемлявшие материальные интересы крестьян, могли стать поводом для большого мятежа с почти непременным истреблением администрации, казаков, духовенства и «буржуев». Например, в конце августа и сентябре 1918 года против мобилизации восстали крестьяне-переселенцы многих волостей Змеиногорского и Славгородского уездов, рассчитывавшие, что большевики вернутся и разрешат им передел казачьих земель[1692].

В селе Шемонаевском Змеиногорского уезда мятежники, вооруженные винтовками, принесенными с фронта, сначала убили (активно используя также камни и палки) двух милиционеров и 11 военнослужащих, пытавшихся силой отправить новобранцев на сборный пункт; затем двух арестованных и тяжело избитых офицеров забрали из больницы и зарыли на кладбище живыми[1693]. В Славгороде жертв оказалось намного больше. На рассвете 2 сентября вооруженные крестьяне, включая и немцев-колонистов близлежащего села Архангельского (Черный Дол), напали на Славгородский гарнизон и освободили односельчан, арестованных за неповиновение; часть повстанцев атаковала «дома буржуев и кулаков». Офицеры и солдаты, находившиеся на частных квартирах, не ожидали нападения и в подавляющем большинстве погибли. Вырвавшиеся из города стремились пробиться к станции Бурла, но в районе деревни Хомутино «отряд встретил вооруженные банды крестьян и, охваченный со всех сторон, пал жертвами, причем пощады не было: раненых офицеров и добровольцев крестьяне зверски добивали вилами и лопатами, выкалывали глаза…»; спаслись лишь четыре стрелка во главе с поручиком Берниковым[1694].

Как докладывал чуть позднее начальник Славгородской милиции, «…гарнизон местных войск был совершенно уничтожен, милиция обезоружена, частью ранена, частью арестована. Бунтовщики начали неимоверно издеваться: рвали тело, били, садили на раскаленное железо и проч., после чего убивали или заключали под стражу. Бунтовщиками… выпущены политические и уголовные преступники, которые и принялись за очистку населения, грабя и унося с собой, что попадалось под руку»[1695]. Всего из Славгородского гарнизона погибло до 30 офицеров (это сведения белых; данные повстанцев о 82 уничтоженных представителях комсостава ложны) и 10 солдат, а также городской голова А. Я. Фрей вместе с несколькими членами городской думы.

Восставшие устроили в Славгороде «мужицкий суд», приговоры которого не отличались разнообразием: «Все захваченные офицеры и солдаты (добровольцы) были убиты топорами и кольями»[1696]; два дня спустя партизанами были убиты начальник милиции 3‐го района Славгородского уезда и три милиционера. Следующую неделю в уезде свирепствовали анархия и грабежи[1697], интеллигенция и часть обывателей бежали из города (как вспоминал один из повстанцев, в Славгороде они «вычистили изрядно власть имущих»), при этом «два дня повстанцы праздновали победу, не работали»[1698].

Крупное восстание в Минусинском уезде в ноябре 1918 года было вызвано кампанией по уничтожению нелегальных самогонных заводов (иные из них выпускали до 70 ведер спирта в день), а также розыском дезертиров и взиманием недоимок. В ответ ряд сел стихийно восстал, перебив часть администрации, казачьих воинских команд и представителей зажиточного населения. В селе Дубенском Тигрицкой волости, еще до революции отличавшемся неповиновением начальству, разрушение казачьей командой самогонных заводов и порка 27 крестьян вызвали вооруженный ответ. В селе 9 ноября было убито 10 казаков и милиционеров, при этом дубенцы разослали в соседние волости воззвания, в которых уверяли народ, будто казаки их «рубили шашками, обрезали носы и уши, вырезали икры ног»[1699].

В станице Каратуз повстанцы осадили казачью сотню, запершуюся в церкви, и после согласия разоружиться в обмен на жизнь «бросились в церковь, вытаскивали оттуда поодиночке и с диким криком убивали казаков кто чем мог». Всего уничтожили 16 казаков, прапорщика Тауля, милиционера, вырезали купеческую семью, а священника и его жену застрелили, отомстив за то, что при осаде церкви казаки, отстреливаясь, уложили двоих повстанцев; 110 казаков были арестованы и позднее освобождены. Каратузского станичного атамана П. Т. Шошина, любителя кулачной расправы и депутата Учредительного собрания от кадетов, активный повстанец Цапусов пронзил штыком в живот при отправке в тюрьму: «Валяясь около подвала, Шошин здесь же и умер»[1700].

Каратуз наводнили тысячи крестьян из соседних сел, была объявлена мобилизация мужчин от 18 до 40 лет для похода на Минусинск, причем за уклонение от нее угрожали самосудом. Вскоре примерно 12-тысячная и не совсем трезвая толпа двинулась к Минусинску с целью погрома и грабежа. Предводителями были владелец самого крупного из уничтоженных самогонных заводов, бывший политкаторжанин и красногвардеец С. В. Кульчицкий, а также активный революционер, бывший член Красноярского совета (и будущий чекист) К. И. Матюх[1701].

Однако это выступление оказалось быстро разогнано при деятельной помощи казачества: под Минусинском было собрано до 90 трупов повстанцев, причем после удара правительственных сил «вся армия бежала в паническом страхе[,] даже побросав свои котомки с запасом, шубу и ружья, дубинки; бежали без оглядки… лесом и горами, не заглядывая в жилые места»[1702]. Еще примерно 40 погромщиков погибли в мятежных селах при последующем усмирении. Судебное преследование возбудили против 1204 человек, при этом на первом этапе следствия 160 самых активных были преданы военно-полевому суду, 182 – отделались административным арестом, 270 – оштрафованы на суммы от 100 рублей до 2 тыс., 118 – освобождены, а 40 – мобилизованы в армию. Затем военно-полевым судом было вынесено 87 смертных приговоров, в том числе Кульчицкому и участникам расправ над администрацией и населением[1703]. Отметим, что В. А. Кадейкин безапелляционно заявил, увеличивая число жертв среди повстанцев на порядок, что каратели-казаки после подавления восстания арестовали около 1,2 тыс. человек «и почти всех замучили»[1704].

Антагонизм между переселенцами и наиболее привилегированной частью крестьянства – казачеством – был особенно заметен как в 1918–1919 годах, так и после возвращения большевиков. Неизбежные для воюющих сторон реквизиции у населения постоянно оборачивались грабежами и насилием, иногда вплоть до массовой резни. В случае с казачеством известны факты поголовного истребления партизанами взятого в заложники мужского населения крупных станиц. В воспоминаниях В. Эльцина о конфликтах сибирских казаков и крестьян говорится предельно резко: «Крестьянство этой области (Семипалатинской. – А. Т.), в свое время угнетаемое казачеством, решило отомстить оставшемуся [после мобилизации белыми] казачьему населению и, подогреваемое партизанами, целиком сжигали станицы и убивали стариков и детей, которые были теперь единственным населением станиц»[1705].

Революционный 1917 год разрушил казачье единство: если, например, 1‐й Читинский полк, прибыв с фронта, начал разоружать Красную гвардию, то вернувшийся с Кавказского фронта 2‐й Читинский полк, напротив, участвовал в установлении власти Советов в Чите в феврале 1918 года[1706]. Но в целом казачество с полным основанием воспринималось повстанцами как массовая и боеспособная опора режима, задействованная в выполнении полицейских функций. Активное участие в Гражданской войне приняли не менее 10 тыс. сибирских казаков, а с учетом всех мобилизованных и самоохранных сотен на стороне белых служили более 20 тыс. казаков[1707]. Те же казаки Бийской линии не преминули приступить к исполнению постановления Временного Сибирского правительства от 3 июля 1918 года «Об определении судьбы бывших представителей Советской власти»; они же приняли деятельное участие в полном уничтожении отряда П. Ф. Сухова[1708].

Известное Зиминское восстание в Степном Алтае летом 1919 года охватило 90 селений и привело к жестокому убийству порядка 600 одних только казаков-заложников, а также сотен богатых крестьян, милиционеров, других представителей белой власти, служащих, учителей, священников. В. И. Шишкин прав, утверждая, что в ходе Зиминского восстания и его подавления «с обеих сторон была проявлена исключительная жестокость»[1709], но необходимо подчеркнуть: беспощадность белых все же была ответной и чаще всего касалась конкретно повстанцев вместе с их пособниками.

Террор начинался так: 2 августа из захваченного села Зимино повстанческие командиры – большевики К. Н. Брусенцев, Ф. И. Архипов, Г. С. Ивкин, П. Р. Семенихин, И. И. Царёв, а также П. К. Чаузов, В. К. Жогов и др. – послали отряд в Чистюньку мстить за порки. Партизаны осадили кузницу, в которой оборонялись пять милиционеров. Мемуарист писал, что при атаке на милиционеров сначала был убит И. И. Ефремов – первый создатель зиминских ячеек, потом застрелили дезертира Типикина, «с визгом» подбежавшего и рубившего двери топором. В итоге «саманный дом был завален соломой, сеном, дровами, облит керосином и зажжен… В открывшуюся дверь сквозь бушующее пламя, накрывшись мокрыми шинелями, выбегали милиционеры. Партизаны бросились к ним. Насаживали на вилы[,] и десятки сильных рук бросали их в самый центр костра. …Часть милиционеров застрелились сами. <…> В это время в церкви отошла обедня. Группа попов шла к благочинному Алексею на трапезу. С вилами и кольями устремились к ним партизаны». Были убиты два священника и дьякон[1710].

Издевательства над теми, кого считали врагами, носили у зиминцев изощренный характер. Мировому судье Крылову изрезали лицо, продели через язык проволоку и заставили бежать, как на поводке, вдоль железной дороги за дрезиной и лишь потом убили; в одном из сел сожгли священника и псаломщика[1711]. В ряде сел, где толпы мятежников наслаждались садистскими расправами, погибла заметная часть населения. Так, 6 августа в селе Большая Речка Ильинской волости Барнаульского уезда были арестованы десятки зажиточных крестьян и местная интеллигенция, которых «водили по селу и на ходу били прикладами, палками, плетьми, кололи штыками. Заставляли говорить: „я – враг народа“, „благодарю вас, товарищи“[1712]; и это продолжалось почти весь день, а затем всех увели на скотское кладбище и полуживых закопали. Такой жестокой смертью погибли: [заведующий Большереченским районом коммерческих лесных заготовок] В. В. Немченко, [жена помощника лесничего, убитого в соседнем селе] М. Е. Тарасова с сестрой, священник [Александр] Скворцов, доверенный фирмы [«]Бр[атья]-Козловы[»] Овечкин, Заведывающий заготовками леса Лесопромышленного союза А. А. Кукарцев, Помощник Лесничего И. Р. Карташев, Местные зажиточные крестьяне Пустовалов, Фефелов, Евсюков, Бутарь и много других, всего до 50 человек»[1713].

В соседнем селе Павловском партизаны, организовав свою каталажку, замучили 19 жителей, включая судебного следователя Г. И. Бельского («выдавлены глаза», «вырвана борода»), С. Е. Головню («замучен плетьми»), инженера Н. Э. Пицкера, построившего в селе свеклосахарный завод (приехавшего в Сибирь «честного и идейного труженика», депутата 2‐й Государственной думы, изуродованный труп которого был найден только 14 августа), пятерых чехов, работавших на этом заводе, продавца П. Г. Елисеева, 80-летнего Л. Л. Чернова (отца лесничего). О Чернове палачи затем говорили: «Ну[,] у Лесничего и старик крепкий, когда мы его рубили[,] он говорил нам: „Ох вы[,] подлецы, не так рубите, дали бы вы мне шашку[,] я бы вам показал, как рубят безвинных стариков“»[1714]. Были убиты и страшно изуродованы сын местного благочинного Л. Альсицкий и ученик учительской семинарии А. Шарламов, задраны плетьми и тоже изуродованы местные обыватели С. И. Крименцов и 70-летний В. Бессонов. Подверглись тяжким истязаниям жена милиционера Василевского и жена местного жителя Стрыгина (обе будучи беременными), а также 90-летний Килин, «после мучения ослепший».

Жертв в Павловском могло быть намного больше, если бы не подоспел карательный отряд подполковника Г. И. Окунева, 14 августа освободивший 20 женщин и 30 мужчин, «которые подверглись во время ареста истязаниям, голодовке и др. лишениям»[1715]. Прокуратура Барнаульского округа в ноябре 1927 года обвиняла Окунева в том, что в Павловском по его требованию были выданы 150 партизан-зиминцев с их пособниками, после чего каратели расстреляли якобы свыше половины – 80 человек (в 1923 году И. В. Громов печатно заявил о 534 погибших!)[1716]. Но анализ свидетельских показаний привел к тому, что суд был вынужден отвести основные пункты обвинения. Так, реально в Павловском из 50 выданных белые расстреляли 13 партизан-убийц и их пособников. В итоге суд, приговорив Окунева к расстрелу, тут же ходатайствовал о замене высшей меры 10-летним заключением[1717], что и было сделано.

Многострадальное Павловское 26 октября снова было захвачено, на сей раз партизанами 7‐го полка «Красных орлов» под командованием 21-летнего дезертира мировой войны Ф. Е. Колядо (Коляды). Правительственный отряд укрылся за церковной оградой, но, страдая от жажды, через три дня сделал вылазку, и эта атака совпала с подходом помощи. В итоге партизаны, оставив 20 убитых, бежали. Тем не менее за три дня их власти в селе ими было сделано немало:

…много жителей перерезано за одно даже нелюбезное слово. Замучен священник с[ела] Лебяжинского Смирнов, находящийся в это время в с[еле] Павловском. У него отрезаны уши, разрезан нос, выколоты глаза… Изувечены попавшие к ним ранеными: боец команды Павловской самоохраны и солдат пехотинец. У первого – несколько колотых ран в голове, груди, вывернуты руки, тело… перетянуто веревками, выколоты глаза. У второго – несколько колотых ран в груди, сняты кожа и мясо с рук до костей. Изувечена старая женщина и 3-летний ребенок за то, что дочь этой женщины с полуведром воды пробралась… [к правительственному отряду] в церковь[1718].

Спустя 20 лет свидетели из Павловского будут вспоминать, как, осаждая церковь, партизаны «по личным счетам убивали [прямо] у крыльца». Так, Тихонов убил односельчанина Василия Николаева, мстя за давнюю драку (в 1941 году, после огласки данного эпизода, сын Николаева, как скомпрометированный родством с жертвой красных, сразу окажется исключен из кандидатов в партию)[1719].

Повстанцы, сразу устроившие в Зимино застенок для своих врагов[1720], оставляли кровавые следы повсюду. При захвате 16 августа села Рассказиха анненковскими голубыми уланами был разбит красный отряд в 250 человек и освобождены арестованные, приговоренные к уничтожению. У кладбища в селе Черный Ануй Бийского уезда после бегства партизан была «вскрыта свежезасыпанная яма, в которой были свалены трупы замученных людей; почти на всех трупах обнаружены следы истязаний: отрезаны уши, отрублены руки и ноги, у одного солдата алтайского дивизиона вырезаны на ногах широкие лампасы»[1721].

Особенно яростному нападению партизан-зиминцев подверглись лояльные белым казачьи станицы и поселки Бийской линии (более 13 тыс. жителей) в пределах Бийского и Змеиногорского уездов. В ее состав входили семь станиц и 12 поселков. Повстанцы из сел Огни, Камышенка и Михайловка – в отместку за уход казаков в правительственные войска – сожгли значительную часть станицы Антоньевской, взяв в заложники и угнав в село Огни (с последующим уничтожением) все мужское население станицы старше 15 лет (с семьей священника) – порядка 100 человек. Как уже упоминалось выше, Антоньевская была разгромлена красными, которые «насиловали женщин и девушек, детей бросали в воду», и оставлена жителями[1722].

Под натиском партизан казаки отступили в станицу Чарышскую и были окружены отрядами общей численностью до 5 тыс. человек. После переговоров с противником значительная часть казаков, успокоенная обещаниями партизан не мстить, решила сдаться, а остальные с боем прорвались из окружения. Партизанам, вошедшим 17 августа в Чарышскую, было передано четыре воза оружия, после чего они зверски расправились с есаулом В. И. Шестаковым, командовавшим казаками и милицией 5‐го района, и отступили, взяв в заложники около 500 человек – всех мужчин, способных носить оружие[1723]. В заложниках оказались также многие казаки соседних станиц.

Отряд партизана Матвея Назарова должен был конвоировать сдавшихся казаков в штаб восстания. Но в начале сентября 1919 года почти все заложники оказались зверски убиты. Количество погибших до сих пор не выяснено; достоверно известно об уничтожении практически всех чарышских, слюденских, маральевских и сосновских заложников – вероятно, до 600 человек. «Алтайские губернские ведомости» 9 октября 1919 года сообщали: «Из 338 казаков [станицы] Чарышской, Сосновки, Маральих Рожек 110 зарублены в Сибирячихе. Вторая партия, 228 человек, посажена в артельную лавку, где к утру 50 человек задохнулись…»; в этот же день красные добили и остальных[1724].

О трагедии жертв банд Назарова и Пичугина (оба происходили из казачьего сословия) член партизанского штаба в Сибирячихе Н. Т. Бурыкин вспоминал так:

За день до прихода белых в Штаб [3 сентября] явился взволнованный Назаров, командир небольшого отряда. Его белый брезентовый плащ был обрызган кровью. Он дрожал от нервного напряжения, пот лил градом: «Товарищи, я конвоировал пленных, их было около 500… Их нужно было доставить в штаб степной партизанской армии, а где теперь найдешь этот Штаб? В степных селах восстание подавлено, кругом белые. От Чарыша до Сибирячихи я зарубил более 300. Они угрожали нам смертью. Я сам казак и знаю их, как непримиримых врагов… И вот [сегодня] рано на заре я увел [оставшихся] 116 казаков на гору и в Малиновом логу зарубил 112, а 4 привел сюда, они сослались на ваших мужиков, знающих их с положительной стороны. Ну а теперь прошу трупы убитых закопать в землю…»

Никакого наказания за свои действия Назаров и его подручные не понесли[1725].

Архивные данные опровергают самоуправство Назарова и в то же время подтверждают приведенную им численность убитых. Как вспоминал весной 1937 года бывший начальник команды связи 2‐го полка 1‐й Горно-Алтайской партизанской дивизии С. М. Беззубцев, в станице Чарышской отрядниками А. В. Новосёлова и И. Л. Никифорова было взято и уничтожено около 400 заложников – партиями в 300 и 93 человека[1726], а на заимке атамана Шестакова оказался захвачен сторож пасеки И. Я. Третьяк:

В Бащелаке состоялось секретное совещание членов штаба, в котором приняли участие: НОВОСЕЛОВ, ЛАТКИН, НИКИФОРОВ и др., фамилий которых не помню. На этом совещании было решено всех казаков расстрелять, как врагов Советской власти, так это и было сделано, всех их увели под Сибирячиху и там расстреляли. Вместе с казаками, партизаны были намерены расстрелять и ТРЕТЬЯКА, но он… предъявил эмигрантские документы, заявив, что он душой за Советскую власть… Тогда же… ТРЕТЬЯКА как «американца» выбрали комиссаром партизанского отряда… Мне все это доподлинно известно из тех сводок, которые я получал от отряда… и со слов… НОВОСЕЛОВА, ЛАТКИНА, ЯГУШКИНА и др. партизан[1727].

Позднее партизаны специально стали упоминать о «самоуправстве» Назарова – чтобы скрыть свою коллективную вину за кровожадное решение.

В некоторых мемуарах приведены меньшие цифры (и нигде не упоминаются задохнувшиеся в тесном помещении казаки), зато вместо мифических расстрелов честно указана рубка шашками. Как вспоминал об этих событиях в 1927 году боец дивизии Третьяка Я. А. Пасынков, партизаны после разоружения казачества «вернулись и снова заняли станицу [Чарышскую] и захватили казаков в количестве 180 чел[овек], которым в наказание устроили мясорубку (…патронов для расстрелов жалели)»[1728]. Бывший партизан Г. С. Беляев в 1937 году, рассказывая следователям НКВД о Третьяке, показал, что тот выглядел «типичным представителем буржуазной интеллигенции, прекрасно одет[ым] в хорошее пальто, гетры, шляпу. Все были склонны его расстрелять. Однако ТРЕТЬЯК рассказал, что он из рабочих, прибыл из Америки, что он хорошо грамотный и этим может… помочь»[1729]. Таким образом, прилично одетый человек, выглядевший как «буржуазный интеллигент», вызывал у партизан одно желание – немедленной расправы.

Другие источники подтверждают сведения о сожжении станиц и резне населения алтайскими партизанами. В протоколе комиссии по оценке ущерба от Гражданской войны в станице Чарышской говорилось: «…у всех жителей имущество частью разграблено, частью сломано, скот наполовину угнан в соседние села, хлеб, сено, сельхозмашины почти полностью вывезены туда же… Стоявший в Чарышской, Тулате, Яровском партизанский полк… устраивал самочинные аресты, порки, насиловал женщин и девушек…»[1730]

На совещании представителей бийских учреждений 16 сентября 1919 года был рассмотрен вопрос о содействии жителям станиц Чарышской, Маральевской, Слюденской и поселка Сосновского в «уборке хлебов, вследствие того, что в означенных станицах все мужское население от 17 до 50 лет в августе месяце с[его] г[ода] вырезано разбойными бандами красных». Власти даже намеревались для помощи в сборе урожая мобилизовать военнопленных, а также жителей «партизанских» селений[1731]. Казаки жестоко отомстили тем, кто, по их мнению, имел связи с повстанцами, казнившими заложников. Несколько сел было начисто разграблено, одна деревушка сожжена, часть мужиков перебита[1732].

Но антиказацкий террор не ограничился казнями августа и сентября 1919 года. Победа партизан означала жестокую и продолжительную месть побежденным. В середине ноября была занята 15-тысячная Усть-Чарышская Пристань. Сын одного из партизан сокрушенно вспоминал: «В Чарышск[ую] со всех сторон входили партизаны. <…> Заработала следственная комиссия, допрашивали пленных и местных жителей. Начались расстрелы. <…> Кому что нравилось, тот то себе и брал, возражать хозяева не смели… <…> Множились кожаные сумы, набитые разным добром, у большинства мешки, туго набитые барахлом. <…> За время пребывания в Чарышском партизанских частей были зарезаны и съедены не сотни – тысячи голов скота»[1733].

Когда 6 декабря партизаны 6‐й Горно-степной дивизии Ф. И. Архипова перешли в наступление, то под станицей Антоньевской перехватили двигавшийся в направлении Бийска большой обоз, в котором, как им сначала показалось, ехали женщины и старики. Однако при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что под одеялами и подушками скрываются не успевшие уйти казаки, в том числе подростки. Партизаны стали уничтожать всех, устроив зверское состязание: на полном скаку конники прошивали пиками казачьи подводы, проверяя таким образом, прячется в них кто-нибудь или нет[1734].

Разгром станиц был полным, в них почти не осталось ни жителей, ни имущества. Уполномоченный по организации волостных и сельских ревкомов Байбурин, побывав в начале января в поселках Бийской линии, зафиксировал: «Фактическими хозяевами на этой территории являлись партизанские отряды и их штабы и как высшая инстанция власти – штаб 6‐й горностепной дивизии. Во многих станицах почти все имущество и весь скот реквизирован и конфискован. Конфискованы даже сельскохозяйственные орудия… даже самая необходимая одежда». Журналистка Ю. Ашанина по рассказам старожилов сообщает, что в конце декабря 1919 года в Чарышской «…было убито 25 человек, в основном старики и бабы»[1735].

Один из барнаульских руководителей, А. П. Елькин, 29 января 1920 года докладывал коллегам: «Есть 4 казачьи станицы, остались в них дети, старики, женщины. В Усть-Чарышской Пристани возвращающихся казаков – убивают. Семьи в этих 4 станицах вселены в 3–4 дома, остальные дома заколочены. Казаки страшно забиты, молодые казаки разбежались по крестьянским селениям. <…> Послана Комиссия в Усть-Чарышскую Пристань для установления предступности [так!] партизанских частей, так как из станиц свезено туда все имущество казаков на 5000 подводах»[1736]. В феврале того же года казаки, жалуясь в ревкомы, сообщали, что в казачьих поселках партизанами совершена «масса изнасилований», а «всякие личные счеты возмещались жестокими расправами». Из-за повальных грабежей там также «резко ощущается недостаток питания»[1737].

Газета «Алтайский коммунист» 28 февраля 1920 года достаточно откровенно (и все же скрывая почти полное исчезновение жителей в Антоньевской) сообщала о ситуации на линии: «Казачьи села опустели еще в ноябре 1919 года. За вооруженными казаками в горы Алтая бежало почти все работоспособное население… Так, в станице Антоньевской, некогда славившейся богатством хлеба и скота, осталось до 700 душ обоего пола, причем скота насчитывается по одной лошади и одной корове на пять душ. Остальное частью реквизировано партизанами… расхищено крестьянами соседних поселков: Михайловского, Ключей и др. До сих пор за десятки верст к казачьим поселкам тянутся крестьянские подводы».

Грабилось любое казачье имущество. В начале марта 1920 года власти Алтайской губернии констатировали, что на «казачьей линии творятся еще безобразные грабежи, жители окружных деревень увозят самовольно пасеки и постройки (заимки)… казаки[,] которые сражались в Красной Армии[,] и те преследуются». При этом с осени 1919 года разворовыванию на территории губернии подвергалось имущество всех богатых крестьян, ушедших с белыми, и прежде всего «масса сельскохозяйственных машин»[1738].

Сильно пострадало и енисейское казачество, активно участвовавшее в вооруженной борьбе с большевиками и партизанами на протяжении всей Гражданской войны (оно составляло 10–14 тыс. населения, из которых не менее 2 тыс. воевало на стороне белых[1739]). В феврале 1919 года отряд П. Е. Щетинкина выжег дотла, перебив многих казаков, станицу Игинку, находившуюся в 7 верстах от Ачинска (в ней были расстреляны четыре сторонника партизан и сожжены их дома)[1740]. Выше приводились свидетельства расправ над минусинскими казаками, запечатленные в мемуарах П. Л. Лыткина. Другой мемуарист сообщал, что летом и осенью 1919 года ряд станиц Минусинского уезда был разгромлен, а Бузуново – сожжено[1741]. Очевидец, путешествовавший по Сибири весной 1920 года, отметил: «Каратуз – столица южно-енисейского казачества. Впрочем, теперь селение не узнать. Пришлые крестьяне и красногвардейцы перерезали всех казаков, разграбили и сожгли их дома, превратив село в большевистский центр всей Минусинской округи»[1742]. О разграблении Каратуза и вандализме откровенно писал в поэме «Партизаны» и П. П. Петров[1743].

Документы о бесчинствах отряда Щетинкина и Кравченко в селе Верхнеусинском, захваченном 11 или 12 июля 1919 года, свидетельствуют об аресте 36 человек, которых затем отпустили (некоторых предварительно ограбив и выпоров), хотя местные сторонники большевиков «убедительно просили» всех расстрелять, расширив проскрипционный список, который был затем выброшен при внезапной казачьей атаке. Однако несколько дней спустя партизаны зверски убили семерых почтовых служащих села. До своего бегства, последовавшего 22 июля, партизаны занимались грабежами и Верхнеусинского, и окрестных хуторов, причем в хуторе по реке Золотой убили две семьи: Сениловых и Чирковых с детьми, всего девять человек, включая восьмилетнюю Клавдию (три дочери Чиркова, как уже упоминалось выше, перед убийством были изнасилованы)[1744].

Когда гибель белой государственности стала очевидна, казачьи части всеми силами начали уклоняться от службы; так, они не оказали красным реального сопротивления под Иркутском[1745]. Историк П. А. Новиков отметил, что забайкальские казаки в годы Первой мировой войны «потеряли убитыми в три раза меньше [в удельном весе], чем русская армия в целом. Данные по другим казачьим войскам носят схожий характер. <…> Надо полагать, что казачество оказалось не готовым терять большое количество [своего] населения, поскольку не имело такого опыта в прошлом. Это и могло стать одной из причин поражения казачьих сил в Гражданской войне»[1746]. Беспощадный террор партизан, похоже, оказался эффективен и сломил сибирское казачество.

Известно, что повстанцы практиковали казни заложников и до начала массовой партизанщины – в виде мести и своеобразной страховки от преследований, как упоминавшийся выше И. В. Громов, осенью 1918 года уничтоживший в Каменском уезде две «кулацкие» семьи вместе с детьми. Убийства партизанами целых семейств были нередки. Во время Зиминского восстания в августе 1919 года в деревне Усть-Алейское Шадринской волости Бийского уезда убили семью объездчика Филатова: жену и пятерых детей, причем мучения и убийства начались на глазах матери с младшего ребенка полутора лет от роду; семья лесника Мальцева была уведена повстанцами[1747] и, очевидно, тоже уничтожена.

Похожие расправы, подразумевавшие коллективную ответственность заведомо ни в чем не повинных людей, чинились не только над «начальственными», «кулацкими» и казацкими семействами. Известны случаи уничтожения партизанами и семей военных, служивших у Колчака. Так, в деревне Васьково Титовской волости Барнаульского уезда в конце апреля того же года красные убили семью поручика Терещенко, мобилизованного в Белую армию: зарезали его жену, племянницу и двухлетнего сына[1748]. Лубковцы во время нападения 9 сентября 1919 года на село Троицкое Мариинского уезда жестоко убили мать одного из белых; щетинкинцы в селе Ужур отрубили головы родителям офицеров[1749].

Местные жители очень часто несли крупные потери при атаках партизан на населенные пункты. Далеко не всегда их захват ограничивался грабежами и убийством сотрудников милиции и белой администрации. В селе Карачинском Каинского уезда, захваченном партизанами Шатохина (из отряда И. С. Чубыкина) в конце июля 1919 года, арестованных – милиционера, священника и иных жертв – ежедневно выводили «на потеху», подвергая порке и другим издевательствам; особенно свирепствовал сам начальник банды. Затем семь человек были убиты (священник П. Сельманов чудом уцелел). С приходом польского отряда шайка разбежалась; часть бандитов была выловлена и расстреляна в Карачинском и Шипицыно[1750].

И мелкие шайки, и крупные отряды действовали по одной схеме. Например: «Подпольная группа с[ела] Индерь Каинского уезда выступила 14 августа 1919 года. Восставшие расстреляли шестерых кулаков и объявили запись в отряд [П. У. Твердохлёбова]. <…> Удар по объединенным силам кулацкой милиции, сосредоточившейся в Верх-Красноярке, нанесли партизанские отряды Ф. И. Золоторенко и Е. И. Бабарыкина. <…> По решению [своего] суда партизаны расстреляли попа, старосту, писаря земской управы и до десятка активных карателей»[1751]. А 25 сентября отряд Рогова и коммуниста Анатолия (М. И. Ворожцова) напал на село Зыряновка и убил 13 зажиточных крестьян, «замешанных в показаниях на большевиков»; их имущество было вывезено на 50 подводах[1752].

В июне 1919 года отряд «Черный ворон» П. Д. Вострикова атаковал зажиточные села Амурской области с целью «подавления верхушки кулачества»: в Жариково, Борисоглебке, Полтавке и Климовке было убито около 20 «лидеров кулацких организаций», «шпионов и предателей», а их имущество конфисковано в пользу партизан. В Рухловском районе партизаны маленького отряда В. И. Дрогалина летом 1919 года убили 20 милиционеров на Стрелке – центре приисков Джалиндо-Урканского района, а затем на Лебедином уничтожили почти столько же – вместе с хозяином приисков Дайбелем. Советский автор также сообщал, что «в Украине, Белоногово, Новоохочье, Весёлом, Бирме, Казанке, Пиканово, Красноярово, Мазаново и других селах предательские элементы кулачества были ликвидированы»[1753].

Казни заложников тоже были привычным делом для всех партизан. Так, при отступлении из села Тасеево Канского уезда в июне 1919 года они убили 18 заложников (ранее, 17 января, там были казнены девять милиционеров и 10 зажиточных крестьян)[1754]. В селе Кыштовка Татарского уезда 10 июля того же года собралась традиционная ярмарка, во время которой повстанцы И. С. Чубыкина, в основном переселенцы-украинцы, недовольные лесничими, мешавшими самовольным порубкам, «…обратили в бегство небольшой колчаковский гарнизон и волостную милицию. В перестрелке были убиты… офицер, председатель земской управы маслозаводчик Прозорович и его зять, несколько купцов и лесничий. Восставшие арестовали 47 сторонников колчаковского режима, в том числе двух офицеров, попа, милиционера, лесообъездчиков, спекулянтов. Вскоре в Кыштовку был направлен отряд карателей в 125 человек. Узнав о его приближении, повстанцы расстреляли арестованных и ушли в лес». Газеты сообщали о гибели в Кыштовке 52 заложников из 65 взятых под арест[1755].

В Татарском уезде партизаны только с 1 по 8 сентября 1919 года убили 41 человека из числа мирных жителей и служащих госучреждений[1756]. Летом того же года партизаны севера Западной Сибири на полтора месяца захватили обширный район на стыке Томской и Омской губерний от села Спасского Каинского уезда до Екатерининского Завода Тарского уезда: «Кулаки, спекулянты и шпионы многие были пойманы… пойманным были предъявлены счета. Общая цифра наказанных нами выражалась в 260 человек»[1757]. Тем летом и осенью в 26 волостях Новониколаевского уезда были убиты 23 лесничих и другие должностные лица (одного зарыли в землю живым), а также целый ряд представителей интеллигенции[1758]. После партизанщины на весь Славгородский уезд остался один специалист-лесовод[1759].

О том, как преследовались любые сельские служащие, даже перешедшие к самим повстанцам, косвенно свидетельствует рассказ одного из партизан о судьбе жены И. Я. Третьяка, которую тот спас от расправы, сделав сначала наложницей, а потом и супругой. Когда полки дивизии Третьяка в сентябре 1919 года заняли село Усть-Кан, там была захвачена и юная Клавдия Герасимович, которая во время допроса «объяснила, что она работает счетоводом кредитного товарищества[,] и ее как молодую по возрасту отпустили»[1760]. Из этих слов следует, что даже женщины-служащие подвергались опасности быть арестованными и уничтоженными в качестве «буржуек», прислуживавших белой власти и недостойных существования.

Для многих партизан принципиальным условием победы являлись чистки населения от всех «гадов», список которых мог быть очень широк. Само слово «чистка» было партизанам хорошо знакомо. Один из повстанцев Причумышья прямо писал, что они жаждали «произвести маленькую чистку беляков»[1761]. Идея о «полонении городов» была распространена у забайкальских партизан[1762]. В условиях партизанщины жители сводили личные счеты, оговаривая друг друга. Приморский вожак Г. М. Шевченко признавал: «Убивали… тоже много зря. Выводят в деревню человека и говорят, что он белый, ну, где тут разбираться – расстреляешь, а потом оказывается, что они из‐за топора поссорились»[1763]. Видный соратник Я. И. Тряпицына показывал, что еще до взятия Николаевска-на-Амуре в начале 1920 года в его окрестностях «на Чныррахе было перебито не менее 300 человек крестьян (избивали ежедневно в течение месяца по 10–15 человек и за что – сегодня один пожаловался, что такой-то в прошлом году брал у него невод и вернул, не исправив – убить; завтра на первого доносит третий, что он в третьем году украл десяток рыб – убить)…»[1764].

Помимо известных эпизодов с погромами Благовещенска, Кузнецка, Щегловска, Николаевска-на-Амуре и других городов было великое множество трагедий меньшего масштаба. При безуспешной атаке 800 забайкальских партизан на село Нерчинский Завод 9 мая 1919 года было убито, согласно метрическим книгам, 28 человек из числа военных и местных жителей, затем погребенных в ограде Богоявленского собора[1765]. А по соседству партизаны из Алтагачанской коммуны расстреляли 25 жителей Александровского завода, включая 13-летнего сына командира дружины Гладышева (мальчик чудом выжил), а потом зверски замучили 13 пленных из казачьей сотни 3‐го Забайкальского полка[1766].

Военные власти летом 1919 года сообщали о терроре партизан армии А. Д. Кравченко: «Пленные… показали о чудовищных зверствах латышей, населявших Степно-Баджей. Найдена котловина, куда бросались живыми противники властей большевиков»[1767]. Современный исследователь указывает: «В Степном Баджее советские партизаны, жалея патроны, сбрасывали жертвы живыми в ледяную пещеру. Был у них и свой концентрационный лагерь»[1768]. Места для утилизации вражеских останков имелись и у партизан Восточного Забайкалья: «Была заброшенная шахта медного рудника, куда мы сваливали трупы»[1769]. Наличие реки упрощало подобные процедуры: на льду притока Уссури – реке Улахе – кавалеристы Ф. Кана и Ким Ю Чена «изрубили самураев и белых, не беря пленных… выдолбили лед на середине реки и покидали трупы врагов в воду»[1770].

С января 1919 года отряд П. Е. Щетинкина, первоначально состоявший из сотни налетчиков, терроризировал крестьян Ачинского уезда грабежами, убийствами, конфискациями оружия и одежды[1771]. В конце марта щетинкинцы, захватив деревню Алтата Енисейского уезда (современного Назаровского района), отобрали у крестьян сапоги и одежду, зверски убили священника А. П. Поливанова и еще двух человек, спустили под лед купцов-евреев в районе Новой Еловки. Летом отрядники Кравченко и Щетинкина перебили жителей села Заимка за сопротивление реквизициям. В районе Канска тасеевцы жгли крестьянские посевы, ломали сельскохозяйственные машины[1772]. При этом партизаны были не прочь собственную вину переложить на белых: так, в своих записках В. Г. Яковенко без стеснения поведал, как его агенты разъезжали по селениям под видом людей атамана-карателя И. Н. Красильникова и отбирали у крестьян добро, после чего партизаны обличали перед сельчанами это «белое самоуправство»[1773].

Очевидец из числа отступавших каппелевцев сообщал: «Крестьяне в деревнях говорили нам о жестокостях отрядов Щетинкина, Кравченко и [П. К.] Лубкова, об их нападениях и грабежах»[1774]. Преследуя повстанцев Кравченко и Щетинкина по Ангаре, отряд каппелевского полковника И. Ф. Ромерова в июне 1919 года освободил село Вершино-Рыбинское той же волости Канского уезда, где партизаны держали под замком 50 семейств зажиточных крестьян. Над пленниками повстанцы жестоко издевались, а многие главы этих семей были убиты – священник, мировой судья, лесничий, акцизный чиновник и др.[1775]

Тасеевские, кузбасские и амурские партизаны постоянно нападали на золотые прииски, убивая не только владельцев, но и работников. При захвате села Тасеево были обнаружены «запасы золотого песка, которым платилось жалованье красноармейцам»[1776]. Летом 1919 года пресса сообщала о полном разорении приисков южноенисейского района: «…некоторые прииска затоплены, имущество разграблено, рабочий скот угнан, служащие и рабочие разбежались. …Разрушения столь велики, что к концу сезона представляется возможным восстановить работу лишь незначительного количества драг»[1777]. Управляющий Амурской областью И. Д. Прищепенко в октябре того же года отмечал, что в связи с налетами партизан все прииски прекратили свою деятельность[1778].

Партизаны часто устраивали обстрелы и крушения товарно-пассажирских поездов с целью грабежа и убийства проезжающих граждан. В декабре 1918 года экспресс, вышедший из Омска, атаковала банда численностью до 80 человек, при этом погибла пассажирка. Положение спас ехавший в поезде казачий отряд, перестрелявший полсотни грабителей[1779]. Партизаны П. Усова и А. Орлова совместно с отрядом И. Новосёлова и К. Кузнецова в ночь на 4 сентября того же года налетели на станцию Ижморская (Томская губ.), сожгли ее здание, захватили пассажирский поезд и «забрали много ценных вещей», а также продукты и оружие[1780]. А 28 сентября 1919 года на ачинском направлении (перегон Критская – Белый Яр) был пущен под откос поезд, часть вагонов которого сгорела, а часть (шесть вагонов с беженцами) – была ограблена, причем ограбленных красные сильно избивали и нескольких убили. Чуть ранее, 15 сентября, под станцией Иверка было устроено крушение пассажирского поезда, повлекшее до 50 убитых и 120 раненых; пятеро арестованных за причастность к этому теракту были повешены[1781]. У станции Мариинск 17 октября крупным красным отрядом был обстрелян шедший с фронта санитарный поезд с 1,2 тыс. больных и раненых, после чего трое оказались убиты, а 17 – ранены[1782].

В Забайкалье на станции Оловянная 16 марта 1919 года партизаны захватили прибывшие из Читы четыре поезда, наполненные в основном «белобеженцами и их семьями». С помощью железнодорожных рабочих всех беженцев тщательно обыскали, «профильтровали» и ограбили: «Всё ценное для партизан имущество и оружие отбиралось, а едущие белобандиты арестовывались»[1783]. В конце 1919 – начале 1920 года партизаны постоянно нападали на поезда, которыми эвакуировались войска, семьи белогвардейцев и беженцы[1784].

В результате постоянных обстрелов то и дело получали ранения и гибли пассажиры. Например, 26 июня 1919 года на Амурской дороге было убито девять пассажиров (один русский, остальные японцы), тяжело ранено 13 русских и легко – пять японцев. Спасаясь от террора, железнодорожные работники всех уровней уезжали, оставляя без обслуживания целые перегоны. В июле семьям 13 служащих депо станции Бочкарёво Амурской дороги, убитых партизанами, было выдано пособие[1785].

На Сучанской и Уссурийской линиях с конца 1919 года партизаны Н. К. Ильюхова нападали на поезда, «пассажиры которых в зависимости от данных или арестовывались[,] или отсылались обратно в города». Вскоре партизаны установили полный контроль над этими ветками: «…пассажиры могли следовать в вагонах только в том случае, если их документы или внешний вид не внушали никаких сомнений, в противном случае они снимались и отправлялись в наш штаб»[1786] (о судьбе арестованных мемуаристы не упоминают).

При случае атаковывались и суда – так, в июне 1919 года партизаны А. И. Избышева обстреляли пароходы, курсировавшие по Иртышу. Осенью 1919 года отряд И. Ф. Жукова уничтожил на Амуре два крупных парохода – «Канавино» и «Люкс», а также ряд военных катеров[1787]. Согласно газетным сообщениям, тем же летом и осенью небольшие красные отряды часто появлялись на берегу Зеи и обстреливали проходящие суда. Из-за разгула партизанщины на Шилке тогда же было прервано водное сообщение от Благовещенска до Сретенска, вследствие чего застряло 500 тыс. пудов продовольствия для Забайкалья и Иркутска; железнодорожное сообщение в сторону Забайкалья и Хабаровска было прервано из‐за массового уничтожения мостов[1788].

Очень сильно было разрушено партизанами путевое хозяйство, особенно на Дальнем Востоке. При отступлении красных к Хабаровску все мосты, кроме больших (через Бикин, Иман, Уссури, Хор), взрывались[1789]. После взрыва нескольких тоннелей на Кругобайкальской железной дороге член Центросибири Ф. М. Лыткин в газете Прибайкальского фронта «Красноармеец» поместил свое стихотворение, в котором «образно разъяснил красноармейцам и трудящемуся населению вынужденность и революционную необходимость взрыва тоннелей, представляющих народное достояние и построенных тяжелым трудом рабочих»[1790].

Весной 1919 года восточносибирские и дальневосточные партизаны пускали под откос поезда десятками, одновременно разрушая линии связи. В мае генерал С. Н. Розанов телеграфировал из Тайшета о полном прекращении железнодорожного сообщения с Владивостоком и о том, что «…убийством машинистов, [а также] пытками забираемых [в плен], красными терроризованы все служащие и рабочие [на железной дороге]»[1791]. Аналогично действовали и дальневосточные партизаны. Так, по данным японского осведомительного агентства, за 29 и 30 августа того же года в Амурской области было уничтожено 62 моста. Министр путей сообщения докладывал Колчаку: «На Амурской дороге с февраля сего года до конца сентября было 329 случаев сожжения мостов общей длиной 3781 погонная сажень, причем только в августе и сентябре сожжено 146 мостов»[1792].

Как отмечал современник, Амурская магистраль почти на всем своем протяжении была «методически разрушаема» и с весны 1919 года в основном стояла[1793]. Атаки на транспорт продолжались до самого конца дальневосточной партизанщины. Так, 20 апреля 1920 года в Хабаровске партизаны взорвали два пролета моста через Амур; ввести в строй этот мост удалось только в 1925 году[1794]. К январю 1922 года на Уссурийской и Амурской железных дорогах было разрушено более 700 мостов. А 22 апреля того же года «…отряд красных в 100 человек с пулеметами возле Хорватово напал на маньчжурский поезд с целью грабежа. Поезд был остановлен. В багажном вагоне денег не оказалось. Красные напали на японский почтовый вагон, забросав его бомбами. Японцев убито и ранено десять человек»[1795]. В июле пресса указывала, что налеты партизан Приморья на железную дорогу, взрывы мостов и порча путей происходят практически ежедневно[1796].

В течение 1919–1922 годов партизанщина почти совершенно разрушила дальневосточное путевое хозяйство, сведя к минимуму его пропускную способность. Между тем официальная советская точка зрения всю вину за катастрофу на железной дороге возлагала на интервентов[1797], которые на деле как раз и были заинтересованы в нормальных путях сообщения. Абсолютно фантастический пассаж на эту тему можно видеть у современного историка-мифотворца: «За время Гражданской войны ни белые, ни красные не взорвали ни метра полотна железной дороги, ни одного моста, не перерезали ни одной телеграфной или телефонной линии. Это русские люди воевали в России между собой за свою страну; им и в голову не приходило ее при этом уничтожать. Было несколько случаев, и всякий раз это были действия так называемых „зеленых“…»[1798]

Ради широко понимаемой военной целесообразности партизаны тем более не жалели крестьянского имущества, в том числе и общественного. При осаде укрепленной церкви в алтайском селе Сорокино в середине октября 1919 года роговцы сожгли окрестные дома, включая артельную лавку, кредитное товарищество и школу[1799]. А в конце года, осаждая церковь села Тогул, также превращенную белыми в крепость, и желая пресечь их вылазки за продовольствием, партизаны М. З. Белокобыльского выжгли весь центр огромного богатого села, так что ночное зарево освещало окрестности в радиусе 10 верст[1800].

Мечтой многих партизан было блокировать ненавистных «буржуев» в городах, для чего применялись и насильственные средства. В повстанческом Степно-Баджейском районе Канского уезда существовали подвижные отряды лыжников и разведчиков (от 30 до 70 человек), состоявшие из коренных таежников, большей частью родственников. Об этих молодых парнях, объединявшихся вокруг какого-нибудь «известного охотника, драчуна, смельчака и т. д.», современник рассказывал, что они «ведут партизанскую войну, рыщут где попало и как попало, кормятся и грабят сами по себе»[1801]. Эти отряды использовались для терроризирования тех крестьян, которые не исполняли партизанского приказа о прекращении подвоза в город. А причиной уничтожения Игинки щетинкинцами послужило, в частности, то, что станичники упорно возили дрова, сено и хлеб в Ачинск[1802]. В сентябре 1919 года в поселке Кресты недалеко от Гурьевского роговская банда убила земских ямщиков Сидорова и Смакотина; в ноябре орготдел советских войск Восточного Забайкалья объявлял, что все «назначенные семёновщиной ямщики тоже будут преследоваться, как контрреволюционеры», а дружинники – «уничтожаться, как негодный и вредный элемент для народа»[1803].

Подпольщики, которых 22 апреля 1919 года арестовали в Семипалатинске (все ранее судимые) и у которых было отобрано до 80 винтовок, сразу признались, что готовились поджечь город с разных сторон и устроить резню[1804]. Приморские партизаны весной 1919 года, после неудачной попытки захватить Сучанские копи, взорвали угольные подъемники на Сучанской ветке, что прервало снабжение углем как Уссурийской железной дороги, так и Владивостока[1805]. Повстанцы устроили настоящую блокаду приморских городов и, по словам Постышева, в прокламациях «иногда ругали мужиков, которые пытались пробраться в город, чтобы что-нибудь продать, а потом купить необходимое для себя, называя такие поступки предательством и изменой»[1806]. В марте 1919 года в Спасске Приморской области на воротах домов тех, кто явился на призыв новобранцев, были расклеены приговоры к смерти[1807].

Советская пресса опубликовала сведения охотского таежного партизанского штаба о том, что 30 мая 1920 года партизанские отряды Охотского района, предварительно разрушив радиостанцию, «забрав все имущество, ценности, товары и продукты в Охотске, отошли от города в тайгу на более выгодное место для ведения оборонительной войны с японцами и белогвардейцами»[1808]. Война в Камчатском регионе также была весьма разорительна для населения. При реабилитации в 2001 году Х. П. Бирича, расстрелянного в 1923‐м, выяснилось, что, являясь особоуполномоченным Временного Приамурского правительства в Охотско-Камчатском крае, он «как бывший камчатский рыбопромышленник… проявлял заботу о нуждах населения… а его приказы с угрозами в адрес красных партизан-террористов имели цель помешать дестабилизации обстановки в области и успокоить мирных граждан, которых партизаны осенью 1921 года пытались всеми силами втянуть в конфликт с властями, препятствуя заготавливать рыбу, сено и дрова, захватывая заложников»[1809].

По обоснованному мнению современных историков, основной причиной развала экономики на занятой интервентами территории Дальнего Востока были не столько пресловутые (на них всегда ссылались советские авторы) «хищническая эксплуатация японцами природных ресурсов и грабеж населения», на деле носившие ограниченный характер, сколько та война без правил, которую вели партизаны в 1918–1922 годах[1810].

Нередко повстанцы поддавались страсти к разрушению, сознательно уничтожая все подряд. Как писал действовавший в Томской губернии П. Ф. Федорец, партизаны, покидая захваченные села, «…убивали своих врагов, их имущество, что нужно и можно было, забирали неорганизованно, что не могли брать, иногда в угаре мести, уничтожали. Проявлялись дурные инстинкты – варварство, грабеж и проч.»[1811]. Когда в сентябре 1919 года партизаны захватили Минусинск, «…самовольные реквизиции и захваты частного имущества приняли большие масштабы». Снисходительное «…отношение командования к пьянству и бесчинствам подчиненных позднее завершилось „Варфоломеевской ночью“. Гнев партизанской толпы, взбудораженной слухами о том, что военнопленных выпустят на свободу, вылился в повальные обыски и грабежи обывательских квартир, в самосуды и убийства»[1812]. О том же сообщала и белая пресса Дальнего Востока, констатируя поток массовых грабежей красными, которые мстили после ухода белых войск «виновным и невиновным, разрушая и сжигая имущество»[1813].

По советским данным, за 1919 год партизаны уничтожили хозяйства примерно пятой части крестьянской буржуазии Сибири. В 1920 году во всех крупных селах Славгородского уезда освободились под советские учреждения большие дома «кулаков» – убитых или бежавших[1814]. Затем за дело взялось государство: за вторую половину 1920‐го и за 1921 год «в результате разгрома кулацко-белогвардейских мятежей было ликвидировано около половины хозяйств деревенской буржуазии» Сибири[1815]. К этому выводу необходимо добавить, что разорение усадеб нередко сопровождалось убийствами или избиениями хозяев, если те не успевали скрыться. Партизаны обрушили террористические атаки на богатых односельчан, чиновников и всех, кого подозревали в связях с белыми; огромные потери понесло казачество. Оружие террора, доходившего до настоящих социальных чисток, оказалось очень эффективным, уничтожая и прямых, и потенциальных противников восставших. Конкретное применение террора к пленным, аборигенному населению, интеллигенции, священникам, а также массовое истребление в ряде эпизодов городского населения будет дополнительно рассмотрено в следующих главах.

Глава 14

УНИЧТОЖЕНИЕ ПЛЕННЫХ

Отдельная страница экзекуций Гражданской войны – массовые и зачастую откровенно садистские казни как пленных и сторонников белых правительств, так и просто заложников, практиковавшиеся и красноармейцами, и партизанами. В среде рядовых красноармейцев уничтожение захваченного врага считалось делом геройским. В перечне замечательных лидерских качеств командира Стальной дивизии Д. П. Жлобы, по мнению его однополчан, было и такое: «Сколько он сам лично расстреливал с маузера белых офицеров после допроса и агитации „за [что] Вы деретесь, мерзавцы“…» Командир бригады Ф. И. Шевалко в автобиографии писал, обращаясь к Жлобе: «Под местечком Бурлук после ожесточенного боя без Вашего разрешения много было расстреляно – более 50 чел[овек] белых и зеленых, за что [я] имел выговор по бригаде и лично от Вас хороший удар Вашей резиной и название гада»[1816]. Комиссар дивизии Д. А. Фурманов вспоминал: «Мне говорили жестокие и решительные люди, Чапаев, Зубарев, что они робко приступали первый раз к этой ужасной практике, но, совершив раз, – дальше не страдали и приводили легко в исполнение самые крутые свои решения. Когда я отдал распоряжение [казнить пленного] – я весь дрожал»[1817].

Захваченных белых часто прямо на месте рубили шашками, пристреливали или закалывали штыками, принципиально уничтожая раненых и не брезгуя самыми страшными издевательствами. Красный командир, отличившийся на Дону и Северном Кавказе, спокойно вспоминал, как его бойцы в одном из госпиталей «порубили» раненых белогвардейцев, а также «рубили как капусту» попадавших в плен калмыков[1818]. Когда на юге Украины красные части стали из мести расстреливать военнопленных, даже коммунистические власти запротестовали, поскольку среди уничтожаемых были не столько классовые враги, сколько силой мобилизованные бедняки из рабочих и крестьян[1819]. Будёновцы в 1920 году, как отмечал К. Е. Ворошилов, часто прямо на месте рубили пленных польских военнослужащих[1820]. Заместитель завполитотделом 1‐й Конной А. М. Бодров сообщал: «Раздевание и расстрел пленных укрепляют разложившегося и готового сдаться противника, затягивают ликвидацию Кавфронта. Во всем участвует низший комсостав, лучшая часть комсостава бессильна»[1821].

Исаак Бабель, описывая в дневнике эпизоды советско-польской войны, в августе 1920 года ужасался жестокости как комсостава, происходившего из бывших партизан, так и рядовых будёновцев: «Побоище. Ездим с военкомом по линии, умоляем не рубить пленных, [комдив И. Р.] Апанасенко умывает руки. [Я. В.] Шеко обмолвился – рубить, это сыграло ужасную роль. Я не смотрел на лица, прикалывали, пристреливали, трупы покрыты телами, одного раздевают, другого пристреливают, стоны, крики, хрипы… <…> Ад. Как мы несем свободу, ужасно. …Апанасенко – не трать патронов, зарежь. Апанасенко говорит всегда – [мед]сестру зарезать, поляков зарезать»[1822].

Война на северо-востоке не отличалась своими обычаями от той, что шла на юго-западе. В декабре 1918 года под Пермью 16 разведчиков подпоручика В. П. Григорьева, попав в окружение пяти красных эскадронов отряда Н. Д. Каширина, бились до последнего патрона, после чего были зверски изрублены: на месте расправы отдельно лежали руки, ноги и головы белых[1823]. Советский автор признавал, что отступавшие колчаковские формирования сопротивлялись и контратаковали по причине «животного страха солдат противника, которые еще верили всевозможным провокационным слухам о жестокой расправе красных с колчаковцами»[1824]. Характерно, что, когда в январе 1920 года в Иркутск вошли части Н. А. Каландаришвили и Д. Е. Зверева, ревком «интернировал в тюрьму основную массу колчаковского офицерства и юнкеров и в ряде воззваний предупредил оставшихся, что малейшая попытка к контрреволюционному восстанию повлечет за собой их беспощадное уничтожение»[1825].

Известная специфика любых партизанских отрядов заключается в том, что для них пленные являются большой обузой. Осенью 1919 года Нестор Махно руководил жестокими казнями пленных офицеров и, по информации жителей города Александровска (ныне – Запорожье), лично расстрелял до 80 человек[1826]. Сибирские партизаны не стеснялись рассказывать о том, как они топили белых в реках «целыми ротами», убивали их «гуртом», а для ликвидации паники и восстановления порядка рубили головы своим же товарищам-беглецам[1827]. Появился даже термин «расправиться по-партизански» (как ранее среди красногвардейцев Сибири ходило выражение «расправиться по-мадьярски»). В январе 1919 года в ходе подавления крестьянского восстания в селе Юрла и других деревнях Чердынского уезда Пермской губернии красногвардейский отряд Моисеева захватил «…10 подвод бежавших из Юрлы. С пленными рассчитались по[-]партизански: отобрали оружие, лошадей, а людей уничтожили»[1828].

Зауральские повстанцы обычно на месте расправлялись с теми пленниками, кого считали абсолютно негодными для пополнения своих отрядов: с казаками, интервентами, офицерами, добровольцами, дружинниками. Новобранцев нередко отпускали, принимали в свои ряды, особенно в Забайкалье, но могли и в полном составе уничтожать: в марте 1919 года 22 лыжника из восточносибирских партизан Степана Петрова устроили засаду отряду белых новобранцев из 120 человек, двигавшемуся из Тайшета в Шиткино, и хладнокровно перебили, не оставив в живых никого[1829].

Особенно беспощадны повстанцы были к интервентам. Так, в отношении японцев действовало правило уничтожать их на месте – и как захватчиков, и как стойких солдат, часто дерущихся до последнего патрона. Забайкальский партизан писал, что в отношении плененных японцев «приказ был – расстреливать на месте!»[1830]. Один из руководителей приморских партизан вспоминал: «В этой борьбе нет пленных. <…> Когда враг (японец. – А. Т.) попадает в наши руки, мы расстреливаем, не давая себе труда дослушать, о чем бормочут на непонятном языке эти сведенные судорогой страха губы»[1831]. В официальной документации партизан Приморья летом 1922 года японцев именовали просто «желтыми», а приморские власти – «желто-белыми»[1832].

Шовинизм партизан и подпольщиков хорошо виден и по их мемуарам, в которых фигурируют где «узкоглазые японцы», а где и «сопливые макаки»[1833]. Именовал японцев «макаками» в своих официальных распоряжениях и знаменитый Я. И. Тряпицын[1834]. А эсер-максималист И. И. Жуковский-Жук, желая похвалить, высказался немногим лучше. При описании казни 16 «амурских комиссаров» в Благовещенске 26 марта 1919 года он пафосно восклицал, отмечая сочувствие японца-конвоира, не сдержавшего слез при виде обреченных людей: «Милый, добрый японец! В твоей темной душе дикаря нашлось чувство человека, чуткого к страданию…»[1835] Один из видных партизан Канского уезда Ходя вспоминал про «стычки с черномазыми румынетками»[1836]. Еще более популярный Н. В. Дворянов в 1923 году упоминал разгром красных на станции Зима Иркутской губернии в таком контексте: «Наши части благодаря жидопродавцам чехам потерпели крах и панически бежали на Балаганск»[1837].

Сочувствовавший большевикам эсер, депутат Учредительного собрания и член Сибирской облдумы Е. Е. Колосов сообщал, как плохо вооруженные партизаны подчас «…заманивали конные отряды, особенно, если это были чехи, поляки и вообще иностранцы, плохо знавшие местность… заводили их в болота[1838] и там, окружив плотным кольцом, выжидали, когда их противник расстреляет все патроны. После этого попавших в засаду брали в рукопашном бою и всех до одного – убивали. Это была настоящая сибирская „жакерия“ со всеми свойственными ей чертами: хитростью, как главным оружием, жестокостью, как главным средством для расправы с противником»[1839].

Говоря о партизанских расправах и умиротворяющей роли партийцев, тот же П. П. Постышев, ухитряясь соединять понятия «нередко» и «иногда», вспоминал: «Единственно, что нередко срывалось у коммунистов, – это то, что иногда не удавалось удержать разъяренных крестьян-партизан, которые… в целях мести иногда, нам казалось, переходили пределы. <…> Уссурийские казаки… бывшие опорой Калмыкова, увидевши его гибель [в 1920 году]… [желая] доказать свою преданность… так зверски… расправлялись с пленными калмыковцами… что у наших партизан иногда морозом кожу подирало»[1840]. Ему вторил В. П. Голионко: рассказывая о нападении партизан на японцев и белых вблизи села Черная Речка в Хабаровском уезде, он подчеркивал, что красные «преследовали калмыковцев по пятам, они рубили их и пристреливали, как бешеных собак»[1841]. Эмигрантская пресса весной 1922 года приводила полученное из Владивостока описание мучений интервента, схваченного партизанами: «На разъезде Кауль… нашли труп японского солдата, попавшего в плен к красным. С японца содрана кожа со спины, пятки сожжены, под ногтями втыкались булавки. Живым японец был повешен вниз головой»[1842].

Видный роговец В. М. Голев вспоминал в 20‐х годах: «Да, мы действительно были страшны и беспощадны к тем, кто был против нас или топтался на одном месте (курсив мой. – А. Т.). <…> Нас во многом обвиняли и обвиняют до сих пор за нашу жестокость, но мы сделали то, чего ждал от нас пролетариат всего мира… <…> Мы не знали тогда партийности, но самосознание подсказывало нам этот путь, по которому мы шли». Голев уверял, что партизаны хорошо знали, «кого из кулаков можно исправить и кого нельзя…», поэтому и применяли террор, «…и он был безошибочный»[1843].

Роль криминального меньшинства в отрядах оказывалась непропорционально велика за счет его решительности, сплоченности и жестокости; уголовники наводили страх на остальных, заставляли терпеть свои выходки, привлекали на свою сторону неустойчивую молодежь. Они были первыми в грабежах, пытках и убийствах, но первыми же и разбегались в случае настоящей опасности. Как Емельян Пугачёв был окружен каторжниками, так и вокруг многих красных командиров ведущее положение занимали бесшабашные авантюристы и уголовники. С одной стороны, они помогали держать в узде партизанскую вольницу, с другой – первенствовали в грабежах и насилии.

Германский исследователь В. Зофский в середине 90‐х годов для объяснения неоправданной жестокости нацистских войск использовал понятие «шайка», т. е. коллектив людей, который обретает свое единство благодаря преследованию, ограблению, издевательствам и убийствам других людей. Объяснения ученого приложимы и к объяснению феномена партизанской беспощадности, доходившей до садизма. Действия шайки хотя и целенаправленны, но отнюдь не всегда рациональны. С целью самосохранения шайка должна все время действовать, поэтому выбор жертв осуществляется не всегда или проводится поверхностно. Если же все жертвы пойманы, то начинаются пытки или даже глумление над трупами врагов. Все участники группы соревнуются в быстроте, смелости, жестокости, и часто преступления совершают люди, которые при иных обстоятельствах на них никогда не отважились бы. Но «…у шайки нет совести, и она освобождает индивида от принуждения морали… позволяет убивать без чувства вины». Жертвы являются только телами, объектами пыток, и «каждое новое злодеяние повышает возвышенное чувство собственного отсутствия границ, безграничной свободы»[1844].

Традиция жестоких крестьянских самосудов и изощренные инициативы бывалых уголовников на фоне военного озверения придавали расправам чудовищный характер: безоружных людей сначала подвергали избиениям, поркам и разнообразнейшим пыткам, уродовали, отрезая пальцы, носы, уши, гениталии, выкалывая или вырезая глаза, а затем рубили шашками, кололи штыками, забивали нагайками, плетьми, дубинами и подручными предметами, душили, топили, замораживали, потрошили, сжигали, разрывали лошадьми, закапывали заживо…

В марте 1919 года под Ачинском поезд В. Н. Пепеляева, занимавшего должность товарища министра внутренних дел, остановился, так как машинист увидел лежавшего на рельсах офицера. Оказалось, что незадолго перед тем партизаны атаковали мост через Чулым, причем охранявшие его 13 солдат исчезли, а офицера нападавшие «оглушили, истыкали ножом и вырезали глаза вместе с веками»; мученик выжил, повторяя: «Почему меня не убили?!»[1845] В ночь на 12 января 1922 года партизанами Д. И. Бойко-Павлова, продвигавшегося к Хабаровску для внезапного налета на белый гарнизон, были схвачены шесть солдат 1‐го Добровольческого стрелкового полка. Комиссия, изучившая трупы постовых, сообщила прессе, что белоповстанцы «до расстрела подверглись зверским пыткам: выколоты глаза, изрезаны губы, щеки, разбиты черепные коробки»[1846].

Любой чиновник, а тем более милиционер для партизана был первым врагом и жертвой. Отрядники П. Е. Щетинкина 3 апреля 1919 года в селе Тисуль после долгих издевательств замучили судью 3‐го участка Мариинского уезда В. В. Пиотровского, а также еще несколько человек. Немного позже, в мае, партизаны П. К. Лубкова в селе Ишим Томского уезда убили начальника милиции и пленили трех милиционеров. Одного из них, связанного, бросили в реку на мелководье и развлекались метанием в него камней. Остальные, не дожидаясь подобной участи, сами скатились с обрыва в реку и утонули. По воспоминаниям И. Молоткова, под Омском, в селе Киприно, партизанами был схвачен каратель капитан Лебедев, после чего они сбросили офицера голым с колокольни и всем отрядом промаршировали по его телу[1847].

В мемуарах бывшего начальника Амурской уездной милиции, ставшего впоследствии учеником Н. К. Рериха, уже в советское время описывалось нападение партизан (вероятно, в конце 1919 года) на село Тамбовка под Благовещенском, когда те взяли в плен несколько человек: «Мы искали нашего делопроизводителя и нашли его и трех казаков недалеко от деревни Тамбовки, в овраге, раздетых донага, изрубленных, истыканных как только можно. Потом им были приданы издевательские позы, и так они были заморожены. А мой делопроизводитель был поставлен на колени и держал в руках собственное сердце»[1848].

О заслугах известного партизана М. Х. Перевалова в Гражданской войне бывший председатель Енисейской губЧК И. Г. Фридман (сам в 1923 году, в бытность начальником Енисейской губмилиции, отданный под суд за избиение до смерти старика-крестьянина) говорил, что тот «способен, не моргнув глазом, вырезать 600 контрреволюционеров»[1849]. В марте 1919 года белые власти сообщали, что в селе Шарыпово переваловцы убили лесничего, мирового судью, офицера и ряд других лиц, а также произвели грабежи и истязания населения[1850]. Вот пример террора переваловцев, зафиксированный уже советскими властями. Ревком села Монастырского – административного центра Туруханского края Енисейской губернии, – образованный 12 января 1920 года, на следующий же день был «нейтрализован» подошедшим переваловским отрядом, который пробыл в селе неделю и успел многое: «За это время им были уничтожены: начальник края, нач[альник] милиции, бывший нач[альник] милиции, мировой судья, все милиционеры, как захваченные на месте службы, так и прежде служившие, охотники за большевиками в 18‐м году, и казаки. Попытка ревкома узакономерить действия отряда не дала… результатов. Подобное уничтожение… происходило на всем пути продвижения отряда к монастырю»[1851].

Соратник И. П. Новосёлова и В. П. Шевелёва-Лубкова К. В. Цибульский, воевавший в Томской губернии, в конце 1921 года заявлял: «…я когда-то сам был зверем-партизаном при Колчаке. Повзводно вел расстрелы золотопогонников…»[1852] О карательной деятельности армии Мамонтова–Громова один из штабистов ее 3‐го корпуса по свежим следам писал: «Все противники движения, явные или тайные контр-революционеры с дороги были убраны. В боях в плен не брали, делалось исключение только для новобранцев»[1853]. Сам И. В. Громов, говоря об участи интервентов, вспоминал, как после октябрьского 1919 года боя под Сидоровкой разгромленная польская часть разбежалась и партизаны-пикари (вооруженные пиками. – Прим. ред.) «в течение трех дней разыскивали попрятавшихся за скирдами хлеба поляков, уничтожали их и отбирали оружие»[1854].

В отряде действовавшего в Алтайской губернии Г. Ф. Рогова убийства пленных, в том числе массовые и жестокие, были обыденностью. В мемуарах М. З. Белокобыльского говорится, что большевик Анатолий (М. Ворожцов) поручил В. А. Булгакову нарядить дюжину партизан в белогвардейскую форму и тот, выступая в качестве офицера, захватил в селе Пещерка (современного Залесовского района Алтайского края) десятки пленных. Рогов выбрал совет из девяти местных жителей, в основном бедняков, для отбора врагов, после чего началась расправа над контрреволюционерами, поделенными на три части: дружинники как ярые реакционеры; менее причастные; неактивные[1855].

Анатолий «…собрал граждан с[ела] Пещерки, стал спрашивать, кто из дружинников более всех издевался над крестьянами бедняками, гражданами было оправдано только 5 человек, а все остальные дружинники[,] в том числе и поп, партизанами за поскотиной были отправлены в лоно авраама. …В тот же день раскатился слух по всей окрестности, что РОГОВ охотится специально за дружинниками и их уничтожает на месте без суда и следствия, подобные вести на слабодушных дружинников сильно подействовали, слабенькие дружины начали разваливаться, что дало больше возможности укрываться дезертирам…»[1856]. Воевавший в отряде Рогова бывший руководитель томской Красной гвардии П. Я. Новиков вспоминал об этом эпизоде августа 1919 года, что партизаны обезоружили местных дружинников, а затем взяли в плен подоспевшую к Пещерке небольшую дружину из села Залесово – «и человек сорок получили по заслугам»[1857].

Сельского старосту Пещерки Николая Красулова роговцы изощренно мучили: «…пороли плетьми, потом вырезали из спины два ремня, отрезали нос, уши, выкололи глаза, отрубили руки и ноги, а потом и голову. И в одной только Пещерке совершили таких зверств над 20 жертвами, а также и по другим селениям. …Население сразу же отрезвилось… Начали организовываться в добровольческие дружины, которым правительство выдало оружие для самозащиты»[1858]. Роговец И. М. Дрожжин вспоминал об этом эпизоде, игнорируя изощренные пытки и демагогически пытаясь представить жертвами самих повстанцев, «ужаснувшихся» расправе:

Арестованных руководителей дружины и их пособников судило само население – беднота Пещерки. <…> Встал вопрос: как же наказывать отъявленных кулаков-дружинников…? Тюрем у нас нет… <…> …Есть винтовки, но нет к ним патронов, поэтому осужденных изрубили шашками, что привело в ужас не только население села, но и партизан. <…> Такова жестокая, бесчеловечная драма села Пещерки. Она лишила жизни более двух десятков людей, оставила сирот, заставила содрогнуться от ужаса сотни людей, но она же, эта бесчеловечность, в то же время являлась необходимым звеном в цепи к общечеловеческой человечности. Весть о пещерской драме облетела весь край, о ней говорили, писали в газетах, изображая партизан извергами, но в то же время газеты оповестили население края, что партизаны существуют реально[1859].

Вскоре партизанами было схвачено и убито не менее 10 человек из лесной стражи[1860]. А в конце сентября в той же Пещерке роговцами был взят в плен и вырезан полный состав дружины Святого Креста. Одни партизанские мемуары уклончиво указывают, что дружинники были расстреляны за селом, другие откровеннее: «Под настойчивым требованием многотысячного митинга крестьян, [которые] требовали снять чалпан, чалпаны были сняты, таковой была участь крестоносцев… в составе 250 человек…»[1861] – т. е. на глазах огромной толпы, жаждавшей публичной расправы, всем дружинникам отрубили головы[1862].

В. Т. Шуклецов сообщает, что в октябре 1919 года роговские партизаны, незадолго до того выбитые из села Дмитро-Титовское, окружили село Вахрамское и «через их посты смогло прорваться лишь несколько десятков белогвардейцев, остальные (сотни? – А. Т.) были вынуждены сдаться в плен. Колчаковцев предали суду, по решению которого расстреляли всех, кто взялся за оружие добровольно»[1863]. Подобные расправы Рогов практиковал до самого конца своей «работы». Описывая въезд в село Щербаки Щегловского уезда 19 декабря 1919 года, А. Н. Геласимова вспоминала: «Лошади храпели и кидались в сторону от домов: у калиток, у ворот, под окнами валялись окровавленные трупы местных дружинников. Щербаки – большое богатое село, кулацкая дружина насчитывала здесь больше ста человек. Ворвавшись в село, роговцы изрубили всех дружинников без разбора, хотя они прислали в штаб нашей бригады предложение добровольно сдать оружие, за что мы обещали гарантировать им личную неприкосновенность и сохранность имущества»[1864].

Командир Тальского полка П. Ф. Черкашин написал о расправе с пленными после боя 11 июля 1919 года за село Верхнеусинское Минусинского уезда, когда было захвачено порядка 50 дружинников и белых. После скорого суда «на берегу осталось два кургана». В начале января 1920 в селе Дурском под Красноярском партизаны Канского полка встретили 311‐й полк 35‐й дивизии РККА, с которым «нашли общий язык» именно благодаря расправе с пленными. Черкашин вспоминал: «…этот полк к нам отнесся с высокомерием, но все же мы нашли общий язык. Они передали нам арестованных, комиссар полка сказал мне потихоньку, что их нужно спустить, я их передал первой роте, она в тот же вечер оставила их… на льду… Енисея»[1865].

М. Громов вспоминал, что восстание в Охотске в ночь на 15 декабря 1919 года привело к бескровному захвату власти. Тем не менее из 46 пленных была отпущена только часть, а остальные уничтожены. Через два месяца образовался противостоящий красным Балдинский фронт; партизаны разбили и ликвидировали его бойцов, «а вместе с ними были уничтожены и те, которые за все время не внушали никакого доверия»[1866]. По данным очевидцев, в феврале 1920 года «по настоянию бойцов» во главе с «главкомом» Сосуновым, гардемарином лет 18–19, было убито 24 человека из числа арестованных в Охотске[1867] – поселке с населением в несколько сотен жителей.

Интересно, что в некоторых партизанских мемуарах казни пленных преувеличиваются, вероятно, с целью показать доблестное истребление врагов. Так, на другой день после погрома села Тогул 6 июля 1919 года (где подверглись истязаниям и были зарублены благочинный М. Красносельский, которого в мешке «увезли в лесок», а также два разоруженных милиционера и два местных жителя[1868]) роговцы между поселками Таловский и Золотое Корыто приняли бой якобы с 300 чехами-кавалеристами. После долгого ожесточенного сражения 179 окруженных чехов сдались, остальные лежали убитыми и ранеными. Согласно мемуаристу, всех «пленных раздели и зарубили»[1869] (возможно, он спутал эту казнь с какой-либо другой). На деле под Таловским правительственные войска нанесли перепившимся роговцам серьезное поражение, обратив их в бегство. Из 250 партизан 19 было убито и четверо попало в плен; войска захватили 72 лошади и 16 повозок с награбленным добром[1870].

Руководимая Третьяком 1-я Горная конно-партизанская дивизия сыграла главную роль в ликвидации белой власти в Горном Алтае. А в свое время, после первой русской революции, Третьяк эмигрировал в США и там примкнул к анархистам. В Россию он вернулся в 1918 году и годом позднее оказался на Алтае, где жила его родня, приехавшая из Белоруссии. Первоначально вместе с казаками арестованный партизанами как заложник (он носил гетры и шляпу, а говорил с примесью белорусских и английских слов[1871], отчего был принят за «буржуя»), Третьяк затем показал себя дельным советчиком и принял активное участие в создании крупного партизанского отряда в районе Михайловки, Сибирячихи и Тальменки. Позднее этот отряд превратился в дивизию, состоявшую из 11 полков, активно «чистивших» окрестное население. У Третьяка имелись и своя контрразведка, и полное согласие с теми, кто считал: чем меньше врагов останется в живых, тем лучше.

В мемуарах Третьяка есть эпизоды взятия многочисленных пленных – с беглыми, но выразительными упоминаниями об их судьбе: «Партизаны настигали белых и расправлялись с ними», «Матерых карателей партизаны расстреливали на месте…», «Не всем карателям удалось сбежать…». Во время боя в селе Солоновка «…не брались пленные. Очень мало было раненых. На окровавленном снегу валялись лишь трупы убитых». Один фрагмент этих воспоминаний особенно ярко показывает, насколько страшно было попасть в плен к партизанам: описывая окружение полутора десятков белых в окрестностях Уймонского тракта, Третьяк отметил, что «когда партизаны с большими усилиями проникли на гору, то каратели начали себя убивать: кто бросал под себя гранаты, кто стрелялся и т. д.»[1872] (так погибли шестеро). Автор резюмировал: «Как правило, партизаны всегда сурово расправлялись с теми кулаками, которые содействовали белогвардейцам или активно участвовали в дружинах [самообороны]»[1873].

Тяга к расправе над безоружными преодолевала и начальственные приказы. Тот же Третьяк описал пленение полутора десятков солдат, которые заявили, что они – мобилизованные белыми бийские рабочие. По приказу Третьяка с ними была проведена разъяснительная работа, выданы охранные свидетельства, а их самих отправили с воззваниями для связи с подпольем в Бийск. Однако, несмотря на охранные билеты от командования, все эти пленные были выловлены партизанами и уничтожены[1874]. В период партийных чисток конца 20‐х годов коммунистов Горного Алтая, ранее служивших у белых, «чистили» особенно рьяно, спрашивая, почему они не перебегали к Третьяку и другим повстанческим вожакам. В ответ говорилось о жестокости партизан, которые таких перебежчиков обычно убивали, не делая никакой разницы между ними и пленными[1875]. После Нойского боя в начале 1919 года четыре казака-перебежчика предоставили А. Д. Кравченко сведения о белых: «Им была дана за это жизнь, но их партизаны… вопреки приказу Кравченко расстреляли»[1876].

Мемуары партизан пестрят эпизодами, в которых повторяется мотив отсечения голов как самого обыденного, повседневного вида казни. Заняв в июле 1919 года без сопротивления село Верх-Чумышское (около 100 верст от Барнаула), партизаны Г. Ф. Рогова «…захватили шесть милиционеров и зарубили их. Кто-то сначала предложил расстрелять, но командиры не разрешили: „Патронов мало, надо беречь для боев. Захваченным гадам – смарать головы“»[1877]. С увеличением масштабов партизанской войны и отступлением белых количество патронов у повстанцев нередко оказывалось достаточным, но жестокость расправ лишь нарастала.

Начштаба Западно-Сибирской крестьянской красной армии Ф. И. Архипов вспоминал: «Если попадались в числе пленных офицеры, конечно, им беспощадно рубили голову…»[1878] Агитатор из дивизии Третьяка (и будущий жесточайший чекист) Я. А. Пасынков, вспоминая в 1927 году о партизанских буднях, выразился более чем определенно: «Пленных дивизия редко брала, большинству головы отрубали на „рукомойке“»[1879]. Видный роговец В. М. Голев пояснял процедуру исполнения приговоров: «Явно уличенных в контрреволюции прямо из штаба отправляли на смарку (партизаны не расстреливали, а отрубали голову, и это называлось „смаркой“ или красить [кровью] шею)»[1880]. Партизанивший в Бийском уезде И. Я. Огородников, критикуя садистскую жестокость соседних отрядников, утверждал, что его люди убивали врагов правильным образом, без издевательств, и бегло отметил стандартную процедуру: «У наших ребяток был совсем другой прием: садишь на колени[,] голову шашкой махнул[,] и готово»[1881].

Традиция рубить головы сохранялась в обиходе карателей и после возвращения большевистской власти. Когда 20 октября 1920 года коммунистический отряд под руководством известного партизана Р. П. Захарова захватил вождя повстанцев Степного Алтая Ф. Д. Плотникова, последний был тут же обезглавлен, а затем его голову провезли по селам «для показа кулакам и эсерам». Захаров писал: «Голова Плотникова была доставлена к моему штабу и была повешена на колу, чтобы убедились крестьяне… так как в Боровском Плотникова многие знали. В это время [видный партизан Никита] Кожин приехал из Москвы из Вчека и пришлось ему в последний раз посмотреть [на] своего друга Плотникова»[1882]. Полтора года спустя аналогично поступили в целях агитации и с головой уничтоженного в Горном Алтае подъесаула А. П. Кайгородова[1883]. (Сходные способы расправы исповедовали и украинские партизаны. В дневнике русского белогвардейца можно видеть запись от января 1919 года: «Отличительным свойством Махно является то, что он никого не расстреливает, а или рубит шашкой, или сжигает живым, или что-либо в этом роде»[1884].)

Изощренные пытки, а также массовые убийства пленников и деревенских «буржуев» постоянно практиковались в большом, не менее 300 бойцов, отряде одного из сподвижников Рогова – М. З. Белокобыльского. Желая выручить арестованного соратника, В. К. Чанова, упоминавшийся выше И. Я. Огородников искал осенью 1919 года штаб Белокобыльского в его родной Старой Тарабе и, зная, что отряд Белокобыльского «карательный», увидел в этом селе «…три воза трупов на простых дровнях, [трупов,] наложенных поперек, как чурбаки, человек так до десяти на возу… Трупы все были нагие, так обезображены[,] на теле видны разные вырезки, раны от тычков оружия, обрезанные носы, уши, выколанные глаза, тело изпорото нагайкой. Примечал, примечал[,] одного вроде узнал [—] гражд[анина] Гумчева [из села] Елондинского[,] богатого мужика, но Чанова не заметил… трудно было разобрать в возу[,] и так были изтерзаны. Пошел тише[,] стал думать[:] хорошая бойня здесь[,] видно. Тут же стал тушеваться и задумался: неужели они рубят как попало и без [обвинительного] материала»[1885].

Также он вспоминал, как, будучи вскоре арестован белокобыльцами, боялся мгновенной расправы, на чем настаивали многие члены штаба: «Отрубить голову сейчас [же]!» Партизану-конвоиру, велевшему ему снять и отдать хорошие валенки, Огородников ответил, что тот получит их, когда его, Огородникова, «…голову отрубят». Оказавшись в забитом арестантами помещении, он уже к утру остался вдвоем с напарником – остальных партизаны «таскали» наружу одного за другим: «Мы уже знали, куда таскают их…»[1886]

Очень часто расправы носили характер соревнования: кто ловчее смахнет шашкой голову жертве, изрубит человека «в капусту» и т. п. Основной причиной отрубания голов – весьма распространенной процедуры периода Гражданской войны (регулярно рубили головы пленным красным и белогвардейцы, и японские интервенты) – было не столько стремление поберечь боеприпасы, сколько желание проявить себя в садистском «спорте»[1887]. Накопившееся напряжение от военных тягот, пережитого страха смерти разряжали с помощью самогона, изнасилований и «театра» – казней пленных. Эти казни, нередко мучительные, массовые и подчас обставлявшиеся (о чем речь ниже) на манер карнавализованных представлений, осуществлялись значительным числом добровольцев, которые получали удовольствие от возможности безнаказанно рубить безоружных одного за другим. Были в отрядах и штатные палачи, не испытывавшие недостатка в помощниках. Так, при следственной комиссии армии Кравченко весной 1919 года исполнителем приговоров служил некий Большаков[1888]. В августе того же года белые сообщали, что «по собранным сведениям в рядах красной банды в селе Зимином… был некий Филипп Кирякин, являвшийся палачом, и помощником его Максим Мишков»[1889].

Впрочем, и с помощью огнестрельного оружия партизаны тоже могли очень ярко себя проявить. Некий Беляев-Кайман в 1929 году вспоминал о своем боевом пути в Минусинском и Ачинском уездах, где был пулеметчиком и заодно членом чрезвычайной комиссии (под председательством Самосюка): «За… храбрость и беспримерную работу с пулеметом, ибо патронов [я] зря не расходовал и бил [врагов как] по мишеням, мне кто[-]то из ребят дал кличку “Кайман“, кайман – это самая кровожадная порода крокодилов, уместна была эта кличка, или нет – не знаю, но она так и осталась за мной»[1890]. Вместе с тем один из вожаков написал о подобном умельце иначе: «Тошно было слышать и такие разговоры о том, что он стрелял хорошо… [что] от него беляк убежал далеко по льду, но он его со второй пули выцепил и тот упал»[1891].

Жестокое уничтожение врага было делом принципиальным. Один из воевавших в отряде Рогова писал: «У нас был уважаемый всеми лозунг „Лучше перерубить, чем недорубить“»[1892]. Другой (Д. В. Пороховниченко) заявлял: «Роговский отряд особенно был грозен для беляков тем, что у нас был лозунг „долой чалпаны [всем] включительно до сельского писаря…“»[1893] Когда Ф. И. Архипов в сентябре 1919 года предложил партизанскому съезду Советов щадить офицеров ради стимулирования сдачи противника в плен, то «воинственно настроенные делегаты-партизаны отклонили это предложение». Тогда военный отдел Облакома, понимая необходимость сбора разведданных, пошел по пути материального стимулирования: установил с 1 октября награду в 1 тыс. рублей за каждого живого офицера[1894] (дало ли это результат, неизвестно; скорее всего, пленных – по крайней мере, после допроса – все равно «расходовали»).

У партизан севера Западной Сибири был конфликт с командиром Северного экспедиционного отряда А. П. Лепёхиным, который протестовал против самосудных расстрелов и требовал всех арестованных отправлять в Тобольск. Партизаны возражали, не желая «писать кучи бумаги на разную сволочь» и «гонять лошадей за разной дрянью». Офицеров дежурно убивали «при попытке к бегству». Но наказания партизан за самоуправство неизвестны[1895].

Когда приамурские партизаны Г. С. Мизина, захватившие отрядик полковника А. П. Гроссевича (преподавателя кадетского училища, который выехал порыбачить), получили от белых письмо «с предложением обменять пленного на группу большевиков, томившихся тогда в хабаровской тюрьме», то отправили к Калмыкову парламентера и получили подтверждение отдать за Гроссевича 10 арестантов. Но, как признавал мемуарист, они «погорячились» и убили полковника, не дождавшись приезда парламентера[1896]; в ответ вся красная десятка была казнена. Д. И. Бойко-Павлов в 1932 году указывал: «Мизин и Кривулин… допустили грубейшую ошибку, расстреляв полковника» Гроссевича, за что Калмыков уничтожил десятки «наших»[1897].

В Приморье в ночь на 4 марта 1919 года сводный отряд ольгинских партизан А. С. Матвеенко и тетюхинцев, возглавляемый П. Т. Шуббо и Д. Кудрявцевым, общим числом 220 человек, с боем занял Ольгу. Тут же последовала контратака белых. На следующий день из тюрьмы была спешно отправлена в тыл вся уездная власть во главе с городским головой Ольги, капитаном в отставке Б. И. Буниным, – чиновники и около 20 милиционеров. По дороге на Серафимовку отряд с арестованными нагнали конники – Николай Силин и лавочник села Ветка Казаков – с запиской неизвестного содержания. Арестованных первоначально хотели обменять на пленных партизан, но Силин и Казаков заявили, что партизанский штаб приказал арестованных расстрелять.

Конвой делать это отказался, тогда Силин выстрелил первым и убил Бунина. Позже партизаны говорили, что никакого расстрельного приказа не было. В четырех верстах от Ольги, в распадке под сопкой у хутора Старцева, всех пленных расстреляли: начальника Ольгинской почтово-телеграфной конторы Н. Г. Петухова и его подчиненного Т. К. Ильченко, лесничего И. Н. Грязнова, волостного писаря Н. В. Сувакова, начальника Ольгинской участковой милиции Малинникова и рядовых милиционеров. Хоронившие убитых жители села Серафимовка «были строго предупреждены о неразглашении обстоятельств расстрела и месте погребения убитых. <…> После расстрела партизаны возмущались этим [случаем], но тогда было смутное время, и дело затихло…»[1898]. Тогда же в соседнем рудничном поселке Тетюхе, по сообщению газет, партизанами было убито 25 человек[1899].

Минусинские партизаны, наступая к Белоцарску (ныне – город Кызыл), признавали: «Казаков обычно убивали, в плен не брали, а до Белоцарска попадали почти одни казаки». Другой партизан подтверждал: «Вообще, до Белоцарска в бою пленных не брали. Под Белоцарском многих зря поубивали…» Мемуаристы называют и примерные цифры казачьих потерь при разгроме 17 августа 1919 года армией Кравченко отряда Г. К. Бологова под Белоцарском: в плен попало 283 белых (по другим сведениям – более 300). Щетинкин вспоминал: «Часть пленных была тут же расстреляна, как непримиримый элемент»[1900]. К. Матюх написал об этом честнее: «В плен после этого боя было взято свыше трехсот человек, но не многие из них остались в живых. Горькие обиды и притеснения, творимые „белыми“[,] припомнились партизанам[,] и они оставляли в живых только тех, кто был мобилизован, а дружинников, казаков, офицеров, добровольцев и штурвальщиков тут-же убивали; выдавали их нам сами-же пленные»[1901]. Тогда же на Усинском тракте захватили засаду на утесе, затем набив пленниками избу и устроив скорый суд: «Свидетелями выступали каторжане и рыбак… Драли и плетьми, и шашками рубили таких. Несколько человек… отпустили, но немного»[1902].

В Хакасии манские партизаны в январе 1920 года захватили группу белых из 38 человек и расправились с 33 офицерами и тремя новобранцами[1903]. Жестокие казни пленных процветали в отряде Н. А. Каландаришвили, о котором белые говорили, что ему «живым лучше не даваться». Судьба даже добровольно сдавшихся была незавидной. Ф. А. Пучков писал, как от его соединения неожиданно откололась и «…ушла [сдаваться] в Нижне-Удинск конно-разведческая команда 30‐го Аксинского полка, во главе с прапорщиком Н. <…> …несчастных обезоруженных разведчиков водили раздетыми до белья по улицам города для общего посмеяния и издевательства. Не трудно себе представить, какая судьба постигла их в дальнейшем»[1904].

Партизанивший у Д. Е. Зверева и не очень внятно описывавший события М. М. Королёв рассказал, как красные в самом конце февраля 1920 года взяли в плен у Лены отряды генерал-майоров А. П. Перхурова, Н. А. Галкина и полковника Казакова (Н. Н. Казагранди), а также следовавших с ними: казачью сотню Есаулова, женский батальон смерти и отряд духовенства. Захватив свыше 1100 человек, пленников отправили под конвоем в Иркутск. «По дороге в город в каждой деревне и в селе их встречали крестьяне с бранью и угрозами, а в одной пришлось даже защищать как полагается, но и так последний отряд провез как-то белых начальников полумертвыми… А прежде чем ехать вперед из волости Макаровской[, часть] арестованных расстреляли[,] и в том числе расстреляли и коменданта города Киренска – Лаврушина»[1905]. В результате бессудных расправ часть комсостава белых до Иркутска явно не доехала[1906].

Небольшая часть белых была тогда расстреляна в Киренске партизанским трибуналом во главе с Шахурдиным: казнили полтора десятка пленных, преимущественно офицеров. По приказу Д. Е. Зверева под Усть-Кутом, в селе Морково, был осужден и тут же убит схваченный предводитель небольшого карательного отряда (10–12 человек) прапорщик Григорий Рубцов, известный массовыми порками населения и казнью семи сторонников партизан. Как писал А. А. Вимба, 23-летний «Рубцов держал себя геройски – когда его вывели на расстрел, он запел: „Вы жертвою пали…“»[1907]. О расправах крестьян с офицерами в конце 1919 года в Киренском уезде очевидец показывал: «…которых [офицеров я] знал, всех прикончили»[1908].

В воспоминаниях командира партизанского отряда Шиткинского фронта П. Д. Криволуцкого описана сначала большая бойня при уничтожении основной части белого отряда, отступавшего от станции Нижнеудинск через тайгу в Братско-Острожную волость, а потом – хладнокровная расправа над четырьмя десятками пленных, включая женщин: «Нам удалось устроить засаду на речке Чукше… <…> Банда почти полностью была уничтожена… <…> Убито на месте 300 офицеров, 11 попов, несколько денщиков и офицерских жен. Взяты в плен 16 офицеров, 5 попов, 10 денщиков и 10 офицерских жен. <…> В деревне Городище… пленные по некоторым соображениям были приговорены к смерти и расстреляны»[1909].

Очень похожий эпизод описан командиром Усольцевского коммунистического батальона Е. И. Куприным, который разбил у села Елань под Нижнеудинском отряд из 93 человек: «Офицеров было 75, а солдат 14 человек и 4 женщин офицерских жен. <…> Начальником был полковник Герасимов, он ехал совместно с женой». Мемуарист ошибочно отнес Б. А. Герасимова (1896–1970) – старшего брата будущего кинорежиссера Сергея Герасимова – и его жену к числу убитых, хотя лежавший в тифу полковник, которому партизаны проломили череп, ухитрился благодаря уходу за ним жены выжить и впоследствии стал профессиональным певцом. Куприн запомнил впечатление от бумаг супруги Герасимова, оперной певицы Инны Архиповой: «Как видно… искусство она любила, много было ее стихотворениев из разных заметок. Особенно мне помнится, на одной ее фотографической картинке было написано: „Служение искусству – ставка на жизнь“. …Читая ее разные заметки, приходилось сожалеть о ее преждевременной смерти. Возможно бы, она пригодилась и при существовании Соввласти…»[1910]

Узнав о продвигавшемся неподалеку «сильном отряде» полковника Г. В. Енборисова, Куприн велел в деревне Мото-Бадары расстрелять всех 13 пленных: «…возможно, что история меня в этом будет обвинять. Но в то время каждый бы сделал так. Я полагал, что если отряд Инбарисова в количестве 400 человек с нами повстречается, то эти пленные для нас будут обузой… могут нам многое навредить во время боя. А если хотя бы и этого не случилось, то все равно из них не было бы друзей рабочих и крестьян. А они были бы друзья атамана Семёнова или барона Унгерна. А нам они все же были бы враги… и лучше было… от них отделаться. Пусть они не существуют»[1911].

Вероятно, похожие «подвиги» числились и за партизанами Каинского уезда: так, в ноябре 1919 года одним из отрядов у деревни Гандичевой был взят в плен, по воспоминаниям П. Р. Семенихина, «батальон колчаковской пехоты в количестве 800 человек, с полным вооружением, походными кухнями и канцелярией… вместе с колчаковцами были захвачены 42 попа»[1912]. О судьбе пленных (по всей вероятности, их было намного меньше) Семенихин не сообщал, но раз он счел нужным зафиксировать факт захвата огромной группы священнослужителей, то, скорее всего, здесь подразумевалась и немедленная расправа над ними. Разведчики мамонтовского 12‐го Карасукского полка С. С. Толстых натолкнулись на дружину святого креста, в которой «было 12 попов, часть их, очевидно, была переодетыми белыми офицерами… [они] были наголову разбиты и уничтожены. <…> В штаб доставили 12 наперсных серебряных крестов с тяжелыми серебряными цепями и 12 револьверов системы „Маузер“…»[1913].

Забайкальские партизаны также имели привычку жестоко убивать пленных в захваченных ими селениях. Сводка штаба отдельной Восточно-Сибирской армии за 3–4 апреля 1919 года сообщала, что в горах близ Курунзулая было найдено 20 трупов казаков 3‐го полка, в том числе четырех офицеров, – все «без носов, ушей и пальцев». Белая пресса, информируя об этом эпизоде, отмечала, что рядовых казаков, отказавшихся идти к партизанам, красные, прежде чем убить, обливали кипятком[1914].

Типичность расправ над пленными подтверждается и рассказом одного из забайкальских партизан об эпизоде осени 1919 года, когда шел тяжелый Богдатский бой: «Привезли 12 пленных бурят. Озверевшая толпа тут же растерзала пленников. Был это самосуд, но никто в этот момент не поднял голоса против. Кровь партизанская льется ведь тут же рядом, всего в 3–4 верстах»[1915]. Протестуя против массовых расправ и повального мародерства, политкомиссар Забайкальской советской дивизии в начале 1920 года просил комдива «сделать необходимые указания» об охране жизни сдающихся в плен (и об охране военной добычи), поясняя, что «расстрелы вне боя и без суда Советская власть рассматривает как убийство…»[1916].

Полное, вместе с семействами, уничтожение крупных отступавших белых отрядов, случалось неоднократно. Известный мемуарист А. Г. Ефимов вспоминал о событиях января 1920 года под Канском: «В селе Бражном… [Тасеевские] партизаны бежали, как только заметили наше появление. <…> Но перед нашим приходом, в промежутке времени после ухода группы генерала Вержбицкого, в засаду попал один егерский батальон. На льду реки лежало до 200 трупов зверски зарубленных егерей и среди них несколько женщин и детей. Навстречу нам выбежала обезумевшая женщина… Из ее истерических слов… можно было понять, что красные убедили егерей сложить оружие и обещали всем полную пощаду. Когда егеря сдали оружие, их всех порубили вместе с женами и детьми»[1917].

После падения Омска белые, по словам И. Н. Смирнова, «…бежали, бросая раненых и тифозных. Наперерез им из тайги выходили партизаны, стреляли по бегущим, отсталых беспощадно убивали»[1918]. Действительно, повстанцы деятельно расправлялись с больными, ранеными и обмороженными, которых отступавшие каппелевцы оставляли в приангарских селах: в Богучанах партизаны С. И. Накладова убили 80 пленных, в Кежме – 100 (по мемуарам одного из партизан, отряду Ф. Астафьева, состоявшего из двух батальонов пехоты и двух эскадронов, в Кежме удалось взять в плен 400 солдат и 30 офицеров, в деревне Каменке – 300, в деревне Ерхинеевой – до 700, в Богучанах – до 800)[1919]. Из этих цифр следует, что тасеевцы убили значительную часть пленных – от 10 до 25%. В конце февраля 1920 года партизаны, захватившие в селе Бирюлька (современного Качугского района Иркутской области) 60 тифозных больных, оставленных отрядом генерал-майора Н. Т. Сукина, бросили их в прорубь на Лене. Местные жители вспоминали, что в приангарском селе Паново оставшиеся офицеры «…на работе работали. Когда противничать стали, их расстреляли»[1920]. Жившие вдоль Ангары, Лены, Бирюсы и других рек крестьяне долго помнили запретные для купания места, где сбрасывались в воду тела расстрелянных белых[1921].

Менее масштабных, но не менее страшных трагедий во время отступления каппелевцев на восток было множество. Как вспоминала беженка С. Витольдова, 16 декабря 1919 года за Новониколаевском, между станциями Сокур и Болотное, партизаны вырезали группу беженцев, решивших самостоятельно пробиваться на восток: «А рано утром мы уже узнали от чудом спасшегося офицера… что весь обоз, выехавший ночью, попал в руки какой-то бродячей большевистской шайки. Все были убиты, и в том числе та молодая пара. Его, как офицера, мучили, вырезали погоны на теле, потом убили, а вещи были разграблены». Немного далее, у разъезда Яшкино, оказалась истреблена другая часть отступавших: «Некоторых беженцев-офицеров убили, распяли на санках… оставив… голые изуродованные трупы…»[1922]

Однако отметим, что известная информация щедрого на вымыслы Г. С. Думбадзе (бывшего начальника контрразведки штаба генерал-лейтенанта С. Н. Розанова[1923]) о том, будто при взятии в плен 13‐й Казанской стрелковой дивизии под селом Большой Сереж тасеевские партизаны заживо сварили в асфальте ее начальника, генерала И. Ф. Ромерова[1924], опровергается официальным сообщением о расстреле Ромерова чекистами Особого отдела 5‐й армии не позднее начала июня 1920 года – по обвинению в уничтожении 71 человека при подавлении крестьянского восстания[1925].

Некоторые из красных расправ оказывались отомщенными. Белый мемуарист вспоминал: «Иногда… высылая вперед небольшую часть с красными бантами и флагами, мы входили в связь с красными партизанами и при их помощи организовывали себе в селах торжественную встречу при участии совдепов в полном составе. <…> В селе Маслянино Томской губернии совдеп в полном составе, в 21 человек, после встречи был нами повешен на телеграфных столбах перед своим зданием»[1926].

На пути от Голопуповки к Канску белые успешно переправились через реку Кан, нанеся врагу внезапным ударом серьезный урон: «…пленных не было. Неистовство стрелков и казаков было беспредельно. Воткинцы из отряда генерала Вержбицкого… ворвались в одну деревню и истребили в этой атаке несколько сот большевиков, трупы которых лежали потом кучами по берегу реки, как тихие безмолвные свидетели ужаса гражданской войны»[1927]. Другой мемуарист писал: «Двигаясь на юг по реке Лене… <…> …мы потеряли двух казаков-квартирьеров… Они поехали вперед и в селе были схвачены красными, которые… зверски истязали и затем еще живых… спустили в прорубь, под лед… Это зверство возмутило всех нас до такой степени, что следующее село Грузновское… было нами захвачено таким стремительным ударом, что красные не успели ни убежать, ни увести свой обоз»[1928]. Мемуарист имел в виду эпизод, когда 23 февраля 1920 года крупный отряд генерала Н. Т. Сукина у села Грузновка окружил и уничтожил штаб верхоленских партизан, причем были убиты командир отряда П. Ф. Пономарёв, адъютант Ф. Ф. Колчанов и начальник разведки Н. Ф. Неугодников. Из числа пленных белые тогда казнили только активистов-большевиков, а остальных пощадили. Как вспоминал об этом бое партизан-очевидец, «Знаменский кавалерийский отряд под командой Ефимова В. Ф. постыдным образом бежал… с фронта при начале боя»[1929].

Когда 7 января 1920 года на станции Танхой красные разобрали часть железнодорожного пути и обстреляли эшелоны с кадетами Иркутского корпуса, были убиты трое кадетов, жена и двухлетняя дочка поручика Иванова, 12 кадетов было ранено. В ответ старшие кадеты и офицеры-воспитатели, всего 300 человек, с сотней винтовок и почти без патронов «одним мощным, молниеносным ударом рассеяли партизан», уничтожив до 20 бандитов и более пятидесяти взяв в плен, потеряв одного убитым (им был оставшийся в тот день без семьи поручик Иванов) и четверых ранеными. «Пленных заставили починить путь и расстреляли»[1930].

В конце того же месяца красные потерпели жестокое поражение под станцией Зима. А в апреле наступавшая на Читу бригада Н. А. Бурлова была наголову разгромлена и в панике бежала, потеряв 700 из 1100 партизан, включая 164 убитых[1931]; в связи с этим властями ДВР отмечалось, что из‐за соприкосновения с «весьма разложившейся частью» Бурлова пострадала боеспособность и 12‐го полка Иркутской дивизии[1932]. Там, где партизаны захватывали железнодорожные станции, они фильтровали пассажиров, задерживая офицеров: «Установленный на станции Тулун красный контроль составил 15 человек, который прибыл… [чтобы] осматривать все вагоны и вылавливать белых офицеров. С 20‐го декабря… наш красный контроль… в течение пяти суток выловил белых офицеров – 75 человек»[1933].

Только четверть участников героического Ледяного похода смогла прорваться в Забайкалье. Остальные большей частью стали жертвами тифа, морозов, партизан и чрезвычаек. Как писал советский историк, небольшие группы каппелевцев еще долго бродили по тайге, прорываясь за Байкал, «но везде их настигала суровая кара партизан»[1934]. Один из партизан-мемуаристов, преувеличивая, утверждал, что тасеевцы перебили основную часть каппелевцев, пробивавшихся от Красноярска к Иркутску[1935]. В опровержение сведений о полном истреблении отступавших белых партизанами А. Ширямов констатировал, что группа генерала С. Войцеховского шла сибирским трактом, «легко разбивая мелкие партизанские отряды, пытавшиеся задержать ее движение»[1936].

Бежавший из Красноярска в Соединенные Штаты через Монголию и Китай известный журналист Ф. Оссендовский вспоминал о ледоходе на Енисее весной 1920 года: «По реке плыли трупы расстрелянных контрреволюционеров – офицеров, солдат, казаков из армии адмирала Колчака… <…> Сотни обезглавленных тел, у некоторых были отрублены и руки, у других – проломлены черепа, обезображены лица, сожжена кожа. <…> Возобновив путь, мы вскоре достигли поляны, по краям которой висели на деревьях трупы изуродованных до неузнаваемости двадцати восьми офицеров»[1937]. Другой енисейский очевидец указывал: «Трупы несло весной со льдом и даже летом выносило»[1938].

Жесточайшие расправы над группами пленных наблюдались и на Дальнем Востоке: в Верненской волости участники Мазановского восстания, арестовав в селе Сосновый Бор (Верное) белогвардейских милиционеров, живьем сожгли их на костре; прапорщика Добротворского, 23 бывших с ним милиционера, казаков (а также двух японцев), пойманных партизанами на реке Селемдже, около села Сохатино, в январе 1919 года пытали и затем утопили в проруби[1939]. Эти замученные были привезены в Благовещенск, представляя собой ледяные статуи с вырванными глазами, прибитыми к плечам погонами и граммофонными иголками, вбитыми под ногти…[1940]

Харбинская газета «Совет» в 1920 году отмечала массовые убийства партизанами во Владивостоке, Хабаровске, Никольске и других местах «русских офицеров и буржуазии»[1941]. В феврале 1920 года чекисты во Владивостоке, почти поголовно набранные из партизан, усиленно занимались опознанием арестованных офицеров[1942]. В мемуарах приморских повстанцев кратко сообщалось: «Из бывших колчаковских полков была изъята офицерская масса, которая проявила в прошлом активность в борьбе с революцией…»[1943]

Дальневосточный эсер-максималист И. И. Жуковский-Жук писал:

В интересах исторической правдивости необходимо отметить, что к «тряпицынским» методам, т. е. к методам активной беспощадно-революционной, не знающей компромиссов борьбы, прибегали почти все революционеры на Д[альнем]-Востоке, особенно в Благовещенске на Амуре. Расстрелы без суда, служащие главным обвинением против «тряпицынцев», здесь были не в редкость. Отдельные представители Амурской власти, как[,] например, начальник областной тюрьмы Матвеев и его помощник С. Димитриев (оба коммунисты)[,] не один десяток лиц, подозреваемых и обвиняемых в контр-революции и в белогвардейщине, расстреляли под сурдинку без суда и следствия. Это было известно и Ревкому, об этом узнали и многие в городе, но никто против этого не протестовал, за исключением Благовещенской группы анархистов, настолько все «привыкли» к подобного рода явлениям[1944].

Современникам особенно запомнилась жестокая расправа дальневосточных партизан 19 апреля 1920 года над примерно 130 сдавшимися офицерами и солдатами эскадрона Конно-Егерского полка каппелевского полковника В. В. Враштиля, только что проделавшими Ледяной поход. Враштиль оборонял Никольск-Уссурийский, но при штурме города красными половина его полка разбежалась и примкнула к победителям. Враштиль, при отступлении запертый с остатками полка в ущелье у самой китайской границы, сдался, чтобы избежать кровопролития[1945]. Ненависть к этому отряду, много месяцев подряд громившему партизан и забастовщиков-железнодорожников[1946], была такова, что партизаны постарались расправиться с пленными как раз в разгар событий, связанных с образованием буферной Дальневосточной республики и с сокрушительной японской атакой на красных, произошедшей 4–5 апреля. В современном обобщающем труде по истории Дальнего Востока утверждается, что по инициативе С. Лазо офицеров, среди которых были известные каратели, взяли из тюрем и отправили в специально подготовлявшийся концлагерь в Хабаровске, но по дороге туда всех осудили к расстрелу по приговору Иманского уездного ревтрибунала[1947]. Однако партизаны придумали казнь более жестокую, чем расстрел.

Эта расправа с пленными была задумана партизанами сразу – когда в январе 1920 года они договорились о сдаче с командирами белых частей, находившихся в Никольск-Уссурийском: командиром Конно-Егерского полка полковником Враштилем, командиром 33‐го Сибирского стрелкового полка полковником А. Евецким, и. о. командира Забайкальского казачьего полка есаулом И. Токмаковым и др. Партизаны первым делом создали свою ЧК, которую возглавил А. Г. Гуреев, впоследствии вспоминавший: «Накануне занятия Никольск-Уссурийска… я был назначен начальником военного контроля войск Приморского района, на который возлагалась задача обеспечить изъятие из города офицерства и других контрреволюционных элементов… Эту задачу успешно выполнил, в том числе и мои товарищи: Овчинников, Коршунов, Никольский, Иванов и другие». Большевиком М. К. Огнёвым-Овчинниковым упомянуты еще двое причастных к уничтожению белых: Михайлов и Попов. Офицеров сразу арестовали, и только полковник Враштиль с верными ему солдатами попытался пробиться в Китай, но был разбит партизанским отрядом братьев Кочневых.

Далее Гуреев писал: «…командование войсками Приморского района и начальник Владивостокского ГПУ т. Попов поручили мне немедленно эвакуировать в Хабаровск более трехсот человек задержанных военным контролем белогвардейцев. Это поручение было мною выполнено… свыше трехсот офицеров на мосту реки Хор мною были лично п[е]реданы начальнику Хабаровского ГПУ т. Сократу в распоряжение 2-ой Амурской армии»[1948]. Вероятно, основное число арестованных было казнено в укромных местах, и современники узнали о судьбе только части этих людей. Один из эмигрантов вспоминал: «Только одному из 123 человек, случайно недобитым сброшенному в реку, удалось спастись, добраться до кустов на берегу и затем, вместе с найденными потом трупами, поведать миру о той бойне, которая имела место на мосту р[еки] Хор в ночь… под Пасху 1920 г[ода]»[1949].

А. Е. Понамарёв оставил такие воспоминания:

На станции Верино[1950] долго обсуждали план выполнения приговора, так как их (жертв. – А. Т.) было много. Чтобы скрыть следы, решили отправить на р[еку] Хор, где и привести приговор в исполнение.

Для того чтобы не подать виду арестованным, что их уничтожают, мы перевели их в один вагон, в другом происходило заседание военно-полевого суда. Приводят арестованного, товарищ [И. А.] Холодилов зачитывает приговор суда, товарищ Челныков наставляет в лоб «Браунинг», а остальные товарищи по очереди сидят с молотками, весом фунтов по 20, не показывая вида, до окончания приговора, а по прочтении приговора, один из них ударяет и, таким образом, [все происходит] без звука и не наводя шум. Таким образом, с 12 часов ночи до 5 часов утра все эти 120 человек были спущены в реку[1951].

Офицеров среди убитых была едва половина; остальные – унтеры, рядовые, чиновники, священник, сельские милиционеры, рабочие, гимназисты и кадеты Хабаровского корпуса. Но следует учесть, что поименованный среди казаков П. Г. Баранов на самом деле являлся подъесаулом[1952]. Не исключено, что гражданскими и рядовыми из соображений безопасности записали себя и другие офицеры. Враштиль был подвергнут мучительной смерти: все его тело было исполосовано кнутом, суставы на пальцах рук поломаны и оторваны, половые органы вырезаны. Двое сброшенных пришли в себя в ледяной воде и смогли выплыть на берег, но спасся только канонир А. Н. Булатов. В убийствах участвовали отряд особого назначения чекиста Г. Е. Сократа (Поповича) и Краснопаева, а также коммунистическая рота Баренова, но по горячим следам основным виновником называли командира одного из отрядов Иванова. По мнению исследователя истории русского офицерского корпуса С. В. Волкова, партизанами было убито 129 пленников[1953].

Комиссия по расследованию хорских событий работала до октября 1920 года; 27 июня она вместе с 29 родственниками пропавших офицеров выехала к месту трагедии, где в июле было обнаружено 26 трупов, из которых 10 удалось опознать. Обнаружить виновных комиссии не удалось. Из мемуаров известно, что Иванов командовал партизанами, вошедшими в Хабаровск в начале 1920 года. В результате японской атаки 4–5 апреля того же года партизаны потерпели жестокое поражение, после чего деморализованный Иванов отказался подчиняться приказам и был быстро ликвидирован.

Командующий войсками демаркационной линии Приморской области И. Г. Булгаков-Бельский 7 июня описал председателю Временного правительства Приморского края А. С. Медведеву свою версию хорских событий, уверяя, что не имеет о них никаких полезных сведений, а об Иванове сообщая, что тот еще 1 мая «…за самочинные действия был предан Военно-Полевому суду, последним приговорен к смертной казни и приговор 2‐го Мая был приведен в исполнение». «Судьба же Никольских офицеров, – продолжал Булгаков-Бельский, – остается для меня неизвестной и до сего времени, т[ак] к[ак] в документах[,] отобранных у Иванова[,] об означенных офицерах ничего не имеется». Далее он цинично утверждал, будто «не допускает мысли, чтобы офицеры были уничтожены», поскольку сам ранее якобы предлагал им (в частности, полковнику Евецкому) ответственные посты в армии[1954].

Случались и более масштабные расправы. Стремительные казни пленников партизанами, ожесточенными после боя, порой мешали получить необходимую им же информацию. М. Т. Савицкий описал ночной бой в начале января 1920 года в Хакасии, в районе курорта на озере Шира: «Это была почти бойня, одних убитых было по меньшей мере 500 человек, не говоря о раненых и пленных. Попались исключительно казачьи войска, и партизан трудно было удержать от рубки. К утру все кончилось. <…> Жаль, что не удалось сохранить живьем никого из штаба белых, все они были убиты в бою и зарублены после боя». Другой партизан вспоминал, что на Шире было уничтожено до 600 белых, бежало 70, а пленных практически не было: «Некоторые с места не сходя человек по 8–9 зарубили… вся площадь была усеяна белыми, двух человек мы взяли в плен»[1955].

Урянхайские партизаны С. К. Кочетова 22 ноября 1920 года захватили поселок Баянгол, убили в бою 40 человек из белоповстанческого отряда Шмакова, «…а захваченные в плен тут же были прист[р]еляны или приколоты партизанами. В живых никто не был оставлен. Кочетов и Филиппов хотели допросить главарей банды о расположении и действиях головного отряда под командой Шмакова, но и этого не удалось сделать, т[ак] к[ак] партизаны захваченных в плен главарей Ширина и офицера убили[,] не[ ]доведя до штаба. Не[ ]удалось выяснить даже фамилию офицера [—] так скоро его прикончили партизаны». Другой очевидец пишет, что Баянгол захватили отряды Кочетова и Козулина, сразу расправившиеся с повстанцами: «Их переловили и расстреляли. Шанин, Ширкин (так! – А. Т.), Бочкарёв и другие были расстреляны после боя. Был расстрелян и организатор отряда Белослуцкий, учитель»[1956].

При добивании белых повстанцев в 1921–1922 годах их тоже мало щадили. Партизаны П. Е. Щетинкина в июле 1921 года, настигнув санитарный обоз унгерновцев, зарубили всех остававшихся к тому времени в живых раненых, которых в обозе сразу после боя с монголами насчитывалось 110 человек[1957]. Разгромив в конце того же года отряд генерал-лейтенанта А. С. Бакича в Урянхае под поселком Атамановка, партизаны вышеупомянутого С. К. Кочетова (местного уроженца) уничтожили сотни белых: было «убито в бою под Атамановкой, при взятии обоза в перестрелках и расстреляно около 500 человек», причем в ходе боя «сначала сдавшихся обезоруживали и отправляли в тыл, но потом, чтобы „не канителиться“ с ними[,] сразу же стали прикладывать пленников на месте сдачи». А после сражения «расстреляны без всякого суда на месте были, главным образом, урянхайские белобандиты, сбежавшие к Бакичу и Казанцеву»[1958].

В рапорте командующему 2‐й Амурармией НРА от А. П. Лепёхина, начштаба Кошкина и и. о. военкома И. П. Леушина от 30 августа 1921 года признавалось применение «массового широкого террора» против белых[1959]. Член Дальбюро ЦК РКП(б) В. А. Масленников возмущенно писал о «подвигах» П. П. Постышева под Хабаровском: «Совершенно ненормальным было отношение к противнику и пленным: взятые в бою 11 января [1922 года] пленные офицеры были ГПО по приказу т. Постышева убиты, замучены в санитарном вагоне[1960]. Об этом знали и рассказывали санитары, население, солдаты на ст[анции] Ин. <…> Столкнулись т. Бакулин – сторонник регулярной армии, стоящий на точке зрения Центра[,] и Военсовет, защищающий свои старые методы и взгляды. Мое предложение и предложение т. Бакулина Военсовету не допускать убийства пленных офицеров, а использовать их для разложения армии противника отвергается. „У меня есть задания от Дальбюро бороться всеми возможными средствами и беспощадно с белыми гадами и убирать с дороги все, что этой борьбе мешает“, – заявил т. Серышев»[1961]. Только 18 февраля 1922 года Военсовет НРА по инициативе В. К. Блюхера обратился к армии с призывом проявлять гуманное отношение к белогвардейцам, солдатам и офицерам, добровольно перешедшим на сторону красных, – всех перешедших или сдавшихся в плен предписывалось не уничтожать[1962].

Есть достоверные сведения о массовой рубке пленных – а также многих жителей горноалтайского села Катанда – при разгроме в этом селе отряда А. П. Кайгородова в апреле 1922 года[1963]. Изредка бывали случаи нетипичного отношения к пленным офицерам: партизаны Шевелёва-Лубкова зачислили нескольких белых на службу в свою канцелярию, а тасеевцы разрешили взятому в плен поручику Барону застрелиться перед всем отрядом партизан[1964]. Но куда обыденнее были приводившиеся выше эпизоды, о которых с досадой вспоминал один из приморских партизан, когда его товарищи, не дожидаясь обмена на десяток своих, убили захваченного полковника Гроссевича.

Жесточайшие расправы были свойственны и шайкам, и крупным повстанческим соединениям, где существовали трибуналы, агитационные отделы, а у командиров было больше возможностей поддерживать дисциплину. Однако красный террор являлся политикой, которую поддерживала основная часть партизан, чье понимание классовой борьбы совпадало с общегосударственным подходом.

При этом в большевистских мемуарах нередко подчеркивалось, что бессудные расправы были мстительной самодеятельностью, которую коммунисты и сознательные партизаны старались пресекать, но исходя не из гуманности, а из целесообразности. Вдова командующего Забайкальским фронтом С. Г. Лазо вспоминала, что в его войске уже весной 1918 года проводилась воспитательная работа: «Боролись против немедленной расправы с пленными без допроса и суда, за то, чтобы „язык до штаба доводить“, так как пленные давали нам иногда ценные сведения»[1965].

О таком жестоком командире, как В. П. Шевелёв-Лубков, большевистский исследователь И. А. Гольдберг говорил – в пику еще менее сознательным партизанам, – что его склонность «по возможности мягче обращаться с пленными, чтобы не вызывать не нужного озлобления со стороны крестьян» выгодно отличалась от поведения «многих других партизан»[1966]. Вероятно, Гольдберг основывался на записи в мемуарах Шевелёва: «Убить эксплуататора в бою – это было в моем духе, а прикончить обезоруженного пленного… как скотину – это было тяжело…» Однако признания его соратников П. Ф. Федорца и К. В. Цибульского в совершении массовых расправ над пленными[1967], знамя с лозунгом «Новобранцы по домам. Офицеры и чехи по гробам»[1968] и последующее участие Шевелёва-Лубкова в масштабном красном бандитизме – все это не позволяет говорить о нем как о сколько-нибудь мягком вожаке.

Главный военно-революционный штаб Прибайкалья (П. П. Смолин, С. Ю. Широких-Полянский, И. Михайлов) 11 января 1920 года, заслушав «вопрос о расправе с пленными, выведенными в расход, которые… оказались самыми ярыми врагами революции и народовластия», постановил: «Вычитанный список расстрелянных признан присутствующими справедливым и обоснованным, даже согласно самым гуманным требованиям революционных законов»[1969].

Эпизоды расправ с пленными и с нелояльными местными жителями типичны для всех партизанских регионов. Приморский вожак В. Е. Сержант возмущался белой «клеветой» властей, утверждавших: «Партизаны звери и садисты, занимаются… глумлением над убитыми… во многих местах партизаны[,] захватывая белых в плен, прибивали гвоздями им кокарды и погоны, вырезали ремни на спинах, посыпали солью и чинили всевозможные зверства, что партизаны – это отбросы человечества… со стороны партизан нет пощады даже пленному, который сложил оружие». Сержант сокрушался: «Белые солдаты принимали это за чистую монету и в большинстве своем предпочитали быть убитыми, но в плен не сдаваться»[1970].

К. К. Байкалов вспоминал объективнее: «Были отряды, озлобленные зверствами и расстрелами белогвардейцев, [которые] всех захваченных и сдавшихся пленных убивали тут же на месте, допускали даже „художества“ и издевательства над трупами. <…> Зная, что расстрела и даже „художеств“ не миновать, в случае совершенно даже безвыходных переплетов белогвардейские части сопротивлялись с крайним упорством и отчаянием»[1971]. Штаб повстанческой армии Якутии в июне 1922‐го сообщал, как годом ранее в Забайкалье ликвидация Белого движения этим Байкаловым завершилась «страшными массовыми расстрелами усмирившегося населения, поддавшегося его ласкам»[1972].

Посреди истребительной войны случались и эпизоды сравнительно безобидного обращения с рядовыми пленными. Так, во время боев в Приморье за Сучанские копи летом 1919 года партизаны Ф. И. Петрова-Тетерина частью перебили, а частью взяли в плен отряд китайцев; затем, в карнавальной традиции, «…раздев „ходей“ донага, они красками расписали им на спинах и груди юмористические рожи, „плакаты“ и надписи и, выстроив их цепью, дали команду бежать без оглядки в лагери стоявших на соседних станциях американцев – для популяризации „доблести милитаристов – сынов Небесной империи“»[1973].

Массовое уничтожение пленных диктовалось как военной нецелесообразностью содержания их в походных условиях, так и желанием избавиться от принципиальных врагов партизанщины: офицеров, добровольцев, дружинников из сельской самоохраны. Заодно с пленными часто убивали милиционеров, зажиточных крестьян, торговцев, чиновников, священнослужителей; мобилизованных солдат нередко щадили и предлагали им перейти на сторону партизан. Для уничтожения пленных предпринимались самые жестокие способы, не исключая откровенно садистских. В одних случаях повальное истребление сдавшихся помогало сломить сопротивление белых, но зачастую, напротив, вынуждало их сражаться до последнего, что приводило к большим потерям среди партизан.

Глава 15

«КАЗНИТЬ ЧЕРЕЗ СЖИГАНИЕ…»: РАСПРАВЫ С ДУХОВЕНСТВОМ И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЕЙ

Отдельная страница партизанщины – широкий красный террор в отношении интеллигенции и служителей церкви. Здесь особенно сильно проявлялась крестьянская ненависть к «чужакам» и «белоручкам». Отряды Е. М. Мамонтова, П. К. Лубкова, М. Х. Перевалова, Г. Ф. Рогова, П. Е. Щетинкина, Я. И. Тряпицына беспощадно вырезáли сельскую и городскую интеллигенцию. Впрочем, и остальные партизанские вожаки не милосердствовали. Во время Зиминского восстания к интеллигенции «внушалась определенная ненависть и пропагандировалось ее избиение», по деревням пелись песни с призывом к крестьянам подниматься, бить «благородный род и всю интеллигенцию»[1974]. В селе Ярки Каменского уезда партизаны И. В. Громова 5 августа 1919 года жестоко убили восемь человек: секретаря волостной управы Харина, учителя, счетовода кредитного товарищества, мукомола Преображенского с женой, гимназиста-оспопрививателя Г. Григорьева…[1975] Осенью 1919 года в Паначевской волости щетинкинцами был «после продолжительных зверских истязаний убит… выдающийся кооператор края, председатель Минусинского союза кооперативов Феоктистов»; они же в одном из сел замучили и депутата Учредительного собрания – учителя и эсера В. М. Острикова[1976].

Для сибирской деревни, исключительно бедной даже сколько-нибудь грамотными людьми, эти потери были невосполнимы. Но для партизан уничтожаемые ими представители образованного класса выглядели либо как вредные чиновники, наводящие «неправильные» порядки и мешающие, например, самовольно распоряжаться лесными угодьями, либо как ненужные интеллигенты-«белоручки», прислуживающие ненавистной власти. Убийства с надругательством над трупами жертв обусловливались патриархальными традициями народного правосудия, призванного очистить пространство от «чужих», а также стремлением унизить врагов, чтобы сделать еще живых беспомощными от страха и «менее вредоносными»[1977].

В мае 1919 года в № 41 «Канский вестник» сообщал, что партизанами в ограбленном селе Вершино-Рыбинском на Ангаре были убиты священник Семён Успенский, акцизный чиновник А. П. Соколовский, мировой судья Попов, лесничий Ермаков, богатый старожил Суслов, а также начальник почтово-телеграфной конторы и письмоводитель. Щетинкинцы настолько активно занимались грабежами окрестного населения и уничтожением сельской интеллигенции, что отношение крестьян Ачинского уезда к ним стало уже в начале 1919 года сугубо отрицательным. Так, Кантырское волостное собрание постановило: «…банду Щетинкина и самого его признать разбойниками и принять самые решительные и активные меры к [их] поимке…»[1978] Выступая на I Армейском съезде с рассказом о восстании в Ачинском уезде, сам Щетинкин признавал, что оно не имело такого размаха, как в Красноярском и Канском уездах, и объяснял свое поражение отсутствием должной поддержки со стороны крестьян, которые были недовольны насилием, в том числе над священниками и специалистами[1979].

Тем не менее террористические «достижения» щетинкинцев, пожалуй, уступили масштабам роговских зверств. Осенью 1919 года управляющий Томской губернией докладывал в Омск, что «население страшно запугано отрядами Рогова»[1980]. Комиссар действовавшего в Причумышье отряда И. Я. Огородников прямо указывал на крайнюю ненависть как своих людей, так и соседних отрядников М. З. Белокобыльского ко всем элементарно грамотным людям («смотрим, кто хорошо пишет, того убивать»). Другой видный партизан, К. В. Цибульский, возмущался тем, что партизаны Томской губернии (уже после краха белой власти) часто «убивали за то, что он интеллигентный человек, умывается три раза в день, носит очки и имеет старое рваное кресло»[1981].

Зверское отношение партизан к духовенству определялось тем, что подавляющее большинство священников являлись сторонниками белой власти. В конце 1922 года чекисты Забайкалья сообщали, что произвели «массовые аресты среди духовенства, которое поголовно вело контр-революционную работу в семёновских контр-разведках»[1982]. Больше всего разъяряла повстанцев проправительственная агитация священства при его большой авторитетности среди населения. О. М. Морозова и Т. И. Трошина сожалеют, что не располагают архивными данными, которые подтвердили бы известные им воспоминания современников об активном участии церковных людей Северной области в Гражданской войне[1983]. Однако для Сибири и Дальнего Востока таких данных известно немало.

Многие священнослужители активно сотрудничали с властями, выявляя партизан; могли лично участвовать в боях с ними, их допросах и даже казнях. Живший в селе Евгащино Логиновской волости Тарского уезда популярный священник-кадет и бывший офицер В. И. Богинский (Багинский) являлся вдохновителем и организатором дружины самообороны, в связи с чем ему приписали 63 убитых и сотни выпоротых большевиков и партизан[1984]. Весной 1927 года он стал фигурантом громкого судебного процесса, по которому был расстрелян вместе с сыном; однако в следственном деле нет никаких основательных обвинений даже со стороны свидетелей-коммунистов. А часть свидетелей, напротив, дала показания об успешных ходатайствах священника за арестованных перед начальником карательного отряда[1985].

Описывавший ситуацию в Минусинском уезде летом–осенью 1919 года журналист Н. К. Ауэрбах тогда же зафиксировал: «Я знаю одного протодьякона, начальника дружины, который утром расстреливал собственноручно захваченных красных, а вечером служил всенощную. Я говорил со священником, комендантом перевоза, не знавшим иных слов по отношению к красным, [кроме] как [„]расстреливать[“]. Другой священник отказал в исповеди приговоренному к расстрелу красному»[1986]. В Приморье во время боя с группой офицеров, гостивших в доме священника, сучанские партизаны во главе с бывшим местным учителем И. И. Глубоковым захватили и гостей, и хозяина, который тоже отстреливался. Затем, как и остальные пленные, священник был убит: «…проклиная революцию, ушел в „лоно авраамово“»[1987]. Партизаны демонстративно щеголяли в приметных одеяниях иерархов церкви. Так, адъютант коммуниста Будрина (сподвижника Я. Тряпицына) запомнился мемуаристу благодаря длинной черной архиерейской мантии[1988].

Были примеры и личной храбрости духовенства в борьбе с красными бандами. Мулла А. Газизов, ездивший в сентябре 1919 года агитировать татар против большевиков, в поселке Ново-Барсуковском Мариинского уезда был атакован четырьмя партизанами, потребовавшими его выдачи от хозяев дома. Мулла бросил гранату, заставив бандитов разбежаться, а их лошадей и раненного взрывом Е. И. Аггева захватил и доставил властям. Аггев оказался дезертиром из Томского полка и вскоре умер от тяжелых ранений[1989]. Алтайский партизан был впечатлен мужеством одного из батюшек: «Последним в комнату суда вошел полковой священник. На вопрос, добровольно или по мобилизации поступил в армию, отвечать отказался. „Ведите скорей!“ – пробасил он, обращаясь к конвоиру[,] и, гордо подняв голову, вышел»[1990].

Секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) писал: «В дни колчаковщины сибирские попы (не только русские) организовывали всякие „иисусовы полки“, „дружины святого креста“, „дружины зеленого знамени“, чтобы помочь Колчаку. Зато крестьяне-партизаны без особенного священного трепета „снимали челпаны“, попросту – рубили головы этим воинственным попам, когда те попадали им в руки»[1991]. По мнению И. В. Курышева, убийства священнослужителей, которые он называет массовыми и «потрясающими своей жестокостью», были характерны только для тех отрядов, где преобладали криминальные элементы, дезертиры и «лица с ярко выраженным маргинальным типом сознания»[1992]. Однако маргинальность и насыщенность дезертирами основной части повстанцев вполне очевидны.

Сведения о чудовищных расправах над священниками характерны практически для всех известных партизанских соединений Зауралья (и, насколько можно судить, для остальных регионов страны тоже). Как пишет современная исследовательница, восточносибирские партизаны «в большинстве случаев… жестоко расправлялись со священнослужителями, видя в них пособников белогвардейцев» либо налагали на духовенство контрибуцию за сохранение жизни священнику и его семье[1993].

Расправы над служителями веры и погромы церквей были пугающе массовыми и характерными для всех регионов активной партизанщины. В них зачастую проявлялось не столько желание за что-то отомстить, сколько характерная для маргиналов сознательная либо иррациональная жажда «переступить черту», совершить нечто, выходящее за рамки любых мирских ограничений. Частые убийства служителей культа отмечались и в период, предшествовавший массовой партизанщине. Епископ Анатолий (Каменский) весной 1918 года, обращаясь к православным Мариинского и Томского уездов, сообщал: «В продолжение нескольких месяцев вооруженные шайки бродят по селам… нападают, прежде всего, на священников, грабят и подвергают их и их семейства всяческим издевательствам и тем заставляют их бежать из своих приходов. <…> Заместить пустующие вакансии не представляется уже возможным… Никто не желает разделить участь убитых и поруганных…» Не лучше выглядела ситуация и в Енисейской губернии: в октябре 1918 года повстанцы на глазах детей убили священника села Каратуз Минусинского уезда о. Михаила (Щербакова) и его жену[1994].

Служителей православной церкви истребляли повсюду. Как сообщал на рубеже 1919–1920 гг. политкомиссар 1‐й Томской партизанской дивизии П. Ф. Федорец, «убийство контр-револ[юционных] попов производилось всеми отрядами»[1995]. И. Я. Третьяк писал: «К нам явились бедняки, в количестве 15 человек, с заявлением, что маралихинский священник шпион, что по спискам, которые он составлял, расстреливались бедняки. Партизаны расстреляли этого попа»[1996]. Отрядники И. В. Громова в мае 1919 года напали на село Поперечное и первым делом ограбили старообрядческого священника, забрав у него около 5 тыс. рублей, затем увели его и замучили, мстя за активное содействие белым[1997]. В окрестностях села Верхне-Красноярского партизаны Каинского уезда в июне 1919 года ограбили, а затем жестоко убили (сначала пять дней подряд избивая и выдирая волосы) священника И. Бонака, имевшего пятерых детей, и его престарелого отца, а в селе Бочкарёвка – иеромонаха Серафима (после издевательств его увезли привязанным к лошадиному хвосту, тело не было найдено) и жену протоиерея Г. Быстрова. В селе Масловском того же Каинского уезда после шестидневных издевательств убили священника Воинова, а также псаломщика Челмодеева и изрубили в куски лесничего[1998]. В сентябре партизаны (вероятно, отрядники Г. Д. Шувалова-Иванова), захватив село Морозовское Щегловского уезда, убили священника А. В. Воробьёва[1999]. В декабре местные партизаны из отряда И. Сизикова – Д. И. Скороделов и Д. Бобровский – зарубили шашками священника П. И. Кобылецкого, разграбили и сожгли Троицкую церковь, а кроме того, несколько домов зажиточных крестьян[2000].

Партизаны П. Е. Щетинкина 22 января 1919 года в деревне Турецкой (Лодочной) Больше-Улуйской волости Ачинского уезда жестоко убили и повесили на его собственных волосах священника и поэта Фокина (позднее они утверждали, что нашли у батюшки список местных большевиков и вовсе не убивали его, а он сам замерз в лесу). Вскоре, 31 января, щетинкинцы (есть данные, что лично Щетинкин) расстреляли за селом Петровским Минусинского уезда местного священника Михаила Каргополова[2001]. Крайне жестоким было убийство священника Апанской Николаевской церкви Д. Неровецкого, которого партизаны перед смертью истязали прижиганиями, довели до умопомешательства, застрелили, а труп сожгли. По подсчетам А. П. Шекшеева, от рук партизан погибли до 30 представителей енисейского духовенства. Убивая священнослужителей и членов их семей, партизаны также громили церкви[2002].

В начале 1919 года в амурском селе Михайловском повстанцы замучили «кулака» с сыном, а также местного священника, которых, по данным милиции, сожгли живьем на костре[2003]. На рубеже 1919–1920 годов в Черниговском районе Приморской области неизвестный огромный партизан-силач в одиночку по ночам врывался в жилища священников и дьяконов, убивая их подчас вместе с семьями: так была вырезана семья благочинного в Черниговском районе. Себя убийца, охотившийся также за белыми офицерами и японцами, называл Максимом Горьким. Этот «Максим», повредившийся в уме и мстивший всем подряд, был убит японцами под Спасском, но успел уничтожить почти всех черниговских священнослужителей[2004].

Между тем иные приморские повстанцы действовали практически так же жестоко, как «Максим Горький», и гордо писали о полном уничтожении священства в районах партизанщины: «…как только роль попов была разгадана, песенка их была спета. …С уверенностью можно сказать, что в приморских селах „батюшек“ (если они вообще теперь там появились) со стажем с 1919 года не найти и днем с огнем». Труд сельских церковнослужителей перед их уничтожением использовался повстанцами для военных целей: в Анучине добывать пули из земляного вала-пулеулавливателя заставили священников, «которых… предусмотрительно задержали почти всех поголовно» и свезли в это село. В итоге «…когда попам в Ольгинском уезде стало жить не по нутру, население в силу необходимости стало жить „бусурманами“, как говорили крестьяне», а партизаны организовали свой «ЗАГС» и предлагали давать новорожденным революционные имена; первой такое имя получила Пролетария – дочь Н. К. Ильюхова, командира отряда[2005]. Тремя годами позднее, в начале 1922 года, в деревне Яковлевке под тем же Анучином приморские партизаны убили сразу несколько священников[2006].

Впрочем, были священнослужители, которые уходили к партизанам, а потом даже подавались в чекисты[2007]; известный алтайский партизан З. С. Воронов-Трунтов в юности служил псаломщиком. Священник В. И. Головин писал о страхе образованных и зажиточных перед лубковцами в Мариинском уезде: «Бегут враги, бегут учителя, попов вытаскивали и закапывали в навозных кучах. Меня одного возят крестьяне по соседним приходам, и я не боюсь встречи с отрядом Лубкова. Я стал попом красного лагеря восставших крестьян!»[2008]

Значительная, если не основная, часть духовенства была запугана партизанским террором и при захвате населенных пунктов соглашалась славить повстанцев. И. В. Громов рассказывал: «Для усиления агитации мы иногда использовали попов, которые по нашим тезисам с амвона проклинали Колчака, а после эти самые попы убегали из сел, так как боялись колчаковцев»[2009]. В армии А. Д. Кравченко, как отметил проницательный Н. К. Ауэрбах, сочетались критика религии в армейской газете «Соха и Молот» и достаточно гибкая политика в отношении церкви, поскольку и среди партизан было много верующих и имелось понимание, что крутыми мерами против священников можно оттолкнуть от себя крестьян[2010]. Например, главный штаб армии Кравченко обсудил вопрос об «избрании военного муллы для исполнения религиозных обрядностей товарищей солдат магометанской религии» и выдал соответствующий документ кандидату, подошедшему к должности «по своему образованию и душевным качествам»[2011].

Но далеко не все партизанские вожаки столь же рационально, используя в своих целях, относились к тому уважению, которое основная часть населения питала к священству. Роговцы под угрозой расправы вымогали деньги у зажиточных крестьян, а служащих и священников жестоко истребляли: «…в селе Жуланиха зарезаны 3 священника и один крестьянин; в селе Мироновка, Мариинской волости, расположенном в 10–15-ти верстах к северу от села Жуланихи, зарезан священник [О. П. Донорский], коему еще при жизни были отрублены руки, а затем был изрублен в мелкие куски»[2012]. В июле 1919 года пресса сообщала, что Роговым «убито по волостям Титовской, Дмитро-Титовской и Верх-Чумышской восемь священников, трое лесничих и несколько человек крестьян»[2013].

Также роговцы 8 октября того же года ненадолго захватили село Дмитро-Титовское Барнаульского уезда, убили 14 человек, в основном зажиточных и членов дружины самоохраны, и почти всех жителей ограбили. Активного противника повстанцев и вдохновителя дружинников, священника о. Василия (Закурдаева) сначала долго волочили на веревке за повозкой, а потом добили штыковыми ударами и выстрелами. У убитого все тело оказалось избичеванным, а голова отрублена. «Эти разбойники почти над каждым убитым производили подобные пытки… Трое из убитых оказались сожженными»[2014]. Партизан В. М. Голев о расправе над священником писал так: «По распоряжению Рогова всех пойманных дружинников представляли [на суд] к волости. Попа Закурдаева повели тоже туда, но ввиду доброй переборки партизанскими плетьми от этой ходьбы он отказался. Решено было привязать его веревкой к хвосту лошади и таском доставить на указанное место» (далее Голев указывал, что Закурдаева зарубили)[2015].

Другой мемуарист упомянул расправу с насельниками монастыря: летом 1919 года роговцы «…вспомнили, что в соседнем селе Мироновке около „святого“ монастырского ключа таится враг – духовенство. Послали туда 25 человек, монахов разогнали, игумена и попов зарубили»[2016]. По первоначальным газетным сведениям, в Мироновке был убит упоминавшийся выше священник О. П. Донорский и три монаха[2017]. Партизан В. А. Булгаков вспоминал в 1932 году, что на следствии роговцам вменили уничтожение 96 храмов (для сравнения: на 1929 год территория будущего Алтайского края насчитывала 695 церквей и пять монастырей), и похвалялся террором против священников: «Для новосёловской разведки убить попа или вообще контрреволюционера рассматривалось как величайшая награда, которую преподносили наилучшим героям разведки. Эти традиции были перенесены отчасти и в среду наших (роговских. – А. Т.) партизан»[2018].

Вырезались и целые семьи. Осенью 1919 года в Чистюньке партизанами Ф. И. Архипова был убит священник А. М. Пономаренко с сыном Михаилом и дочерью Глафирой, а также ее мужем – священником села Хабазинского Иоанном Юрловским. Один из убийц Пономаренко – видный партизан Г. Конкорин – вспоминал: «В селе у попа нашли спрятанные пулеметные ленты. Спрашиваем: „Откуда?“ Он говорит: „Бог послал“. Ну мы его за эту „божью посылку“ отправили к богу в рай»[2019]. Вместе с Пономаренко замучили и о. Ивана Цветкова с дьяконом Ювеналием Ушаковым, позднее объяснив это так: «Два священника и дьякон, как колчаковские шпионы, были убиты повстанцами»[2020].

Жестокость, особенно по отношению к «попам», проявлялась садистская. Больше других отличились в этом участники Зиминского восстания. Пресса сообщала, что в Каменском уезде священника села Корнилово подвергли чудовищным пыткам: отрезали губы и нос, оскопили и лишь потом убили; жену псаломщика изнасиловали всей бандой, а затем изрубили на куски. Это было дело рук действовавшей в том районе шайки И. В. Громова, первоначально состоявшей, по оценкам очевидцев, из 30 погромщиков, к которым активно присоединялась деревенская голытьба[2021].

Ф. И. Архипов вспоминал: «Конечно, крестьяне не порывали с религией в это время[,] но попа-агента они с легким сердцем везли в главный штаб на расстрел. Иногда старика-попа привозил старик-крестьянин. Со связанными руками сидел поп в телеге, крестьянин шел в штаб, молился в передний угол и заявлял[:] „Обществом постановили попа вам сдать… примать будете[?]“. Так[,] лишь возле Зимино в „Поганом логу“ побито 16 попов. Но гибли попы кулаки и колчаковские шпионы во многих селах[,] охваченных повстанческим движением»[2022]. Рукопись Д. Е. Блынского (1926) о «священниках-шпионах» в селах Мармыши, Бутырки и Селиверстово свидетельствует о том, как при захвате села Селиверстово комбатом Ф. Юровым в бору были «расстреляны попы, выдававшие подпольщиков». Блынский добавлял: «Но мне очень жаль, что их всех не уничтожили, сразу надо было покончить со всеми, а то они и сейчас все живы, ведут агитацию против Соввласти»[2023].

Действовавшие в Новониколаевском уезде Томской губернии повстанцы осенью 1919 года заняли – недалеко от Каргата – села Индерь и Ярковское. В селе Комарьинском (60 верст от Ярковского) они вывели за село священника с женой и тремя детьми, заставили вырыть яму и засыпали всех живыми. В селе Суздальском (30 верст от Ярковского) партизаны убили священника Василия Пономарёва и его псаломщика; в селе Довольном (35 верст от Ярковского) замучили о. Алексея Покровского; в селе Верх-Каргатском прогнали сквозь строй, задушили и бросили в реку священника Кирилла Бойко, только что окончившего семинарию[2024].

В это же время либо несколько позднее в деревне Волчанке, в 30 километрах от районного села Довольного, были жесточайшим образом убиты несколько священнослужителей. В 2007 году благодаря рассказам старожилов удалось обнаружить пять могил с останками 18 замученных. В одной из могил, по словам настоятеля Преображенского собора Бердска В. Бирюкова, кости нескольких человек были перемешаны. Следы огнестрельных ранений имелись лишь в некоторых черепах. Один из четырех нательных крестиков, найденных во время раскопок, был вбит в голову мученика и, изогнувшись, сохранил под собой прядку волос[2025].

На мысе Ижон на западном берегу Телецкого озера в 1917 году возник скит. По воспоминаниям старожилов, отряд партизан сбросил в озеро двух монахов[2026]. Вспоминая об этом, И. Я. Огородников рассказывал, как в начале 1920 года партизанский вожак Н. Брызгин выпросил у своего комиссара разрешение расправиться с ними. Мемуарист вспоминал, что, получив добро на убийство одного монаха, Брызгин «всю дорогу танцевал от радости»[2027]. Так же спокойно Огородников указал на то, что Брызгин не смог удержаться и убил второго «попа»[2028].

Одним из распространенных видов партизанских расправ были утопления. Священников топили столь часто, что в циничном военно-партизанском фольклоре появилось словечко «водолаз»[2029]. Оно было известно везде: например, в Пермской губернии в начале 1919 года «„водолазами“ красноармейцы называли духовенство, представителей которого обычно замучивали путем многократного погружения в прорубь»[2030]. На Рождество того же года в селе Лермонтовка (ныне – Бикинского района Хабаровского края) дальневосточные партизаны убили священника Л. Сребренникова. Выведя его на реку к проруби, палачи со словами: «Ну, водолаз, ты крестил, и мы тебя будем крестить» – нанесли несколько ударов кинжалом и опустили мученика в прорубь[2031].

Бывали случаи, когда крестьянам удавалось спасти своего батюшку. После ареста канскими партизанами в начале 1919 года священника волостного села Вершино-Рыбинского «…за попа вступили в бой с повстанцами иванихинские старухи. Пришлось отпустить его на честное слово»[2032]. Во время нападения партизан на село Рубино Мариинского уезда 20 июня того же года был схвачен священник, но освобожден после заступничества местных жителей[2033]. Во время Зиминского восстания на волостное село Павловское налетела банда из 18 крестьян села Рогозино, которая сначала захватила управу и почту, а затем «оцепила церковь, где в это время шла всенощная, и повели священника топить, но молящиеся не дали…»[2034]. Священник Алтайской губернии М. И. Вяткин в конце августа 1919 года был арестован «повстанческой разведкой», однако затем по приговору общества освобожден[2035]. И все же часто прихожане с безразличием или даже с одобрением встречали нечеловеческую партизанскую расправу над священнослужителями.

Роговский партизан Д. В. Пороховниченко, вспоминая, как повстанцы «…очищали от вредного элемента села…», пояснял: «…это касалось кулачков[,] и особенно не были равнодушны к попам, а по тому времени [их] именовали водолазами… Исключительный опыт боевой обстановки подтвердил, что церковь является одним из лучших опорных пунктов беляков, поэтому мы практиковали сжигание их… Ризы и вообще разные стихари спокойным образом перешивались на кисеты и… великолепные партизанские брюки[,] и это было удовольствие не только партизан, но и… религиозные старики имели кисеты из риз…»[2036]

Сжигались не только храмы, порой с частью клира (например, в Кузнецке были сожжены в соборе священники А. И. Петропавловский и Н. Н. Рудичев, а также церковный староста купец М. Э. Окулов вместе с женой[2037]). Когда 12 декабря 1919 года, осажденные партизанами роговского батальона М. З. Белокобыльского, сдались уцелевшие защитники волостного села Тогул, расположенного на стыке Бийского и Кузнецкого уездов, им, согласно партизанским мемуарам, была учинена «жестокая месть, так как в Тогуле белогвардейцы вешали большевиков на крючки за горло и пороли до смерти шомполами»[2038]. Допрошенный в январе 1920 года Г. Ф. Рогов ни слова не сказал о судьбе пленных. Описывая свой боевой путь, он изложил тогульский эпизод следующим образом: «В селе Тоголе имели бой с отрядом беляков численностью 600 чел[овек]. Нам удалось захватить 300 чел[овек]… Остальные взошли в церковь[,] где и продержались около 1 месяца, этим причиняя нам потери убитыми и ранеными. В конце концов многие из беляков стали здаваться в плен. Остались лишь одни священники, милиционеры и офицеры, которых взяли посредством метанья бомб»[2039].

Почти все из основного, что говорил Рогов на следствии, было ложью. Это касается и тогульской бойни, которая долго относилась к запретным страницам. В 1935 году в небольшом очерке, посвященном 50-летию видного партизана И. Е. Толмачёва, указывалось, что повстанцами было взято в церкви более 600 пленных, после чего последовали настойчивые просьбы партизан и крестьян судить этих пленных с целью мщения. Обнаружение трупов четырех изуродованных партизан «переполнило чашу терпения…». Больше в очерке не говорилось о данном эпизоде ничего, однако намек на уничтожение всех пленных был вполне понятен[2040].

В советской научной литературе сообщалось лишь о том, что 30 сдавшихся офицеров были расстреляны в отмщение за смерть в Тогуле якобы более тысячи партизан и членов их семей, замученных колчаковцами[2041]. Жестокие казни сторонников Рогова через повешение на базарных весах в Тогуле действительно происходили – несколько раз по три–пять человек, привозимых из окрестных сел после налета партизан на Тогул и обвинявшихся в большевизме[2042]. Но тот же Толмачёв рассказал про список якобы 362 повешенных и расстрелянных, который был обнаружен у пленного офицера и из которого сам он запомнил всего три фамилии – тогульцев Наумова, Сердняева и Тихонова[2043]. Однако белые публично казнили в Тогуле десяток-полтора красных, но никак не сотни[2044].

Вопреки показаниям Рогова, на самом деле среди примерно тысячи сдавшихся около половины являлись рядовыми дружинниками и мирными жителями. А захватить церковь удалось при помощи изменников из гарнизона, купленных лживым обещанием всем сохранить жизнь (действительно, партизаны, по их признанию, оставили в живых лишь подготовивших сдачу офицера Решетовского и фельдфебеля Траубе[2045]). И хотя о страшной судьбе сдавшихся Рогов не сказал ни слова, то, что вскоре совершили с пленными, наблюдали сотни людей. В массовых тогульских убийствах приняли участие, по-видимому, десятки партизан. Характерно, что если сжигание было публичным, то рубку пленников, осужденных партизанским трибуналом, производили по ночам, понимая, что казнь рядовых дружинников вызовет у окрестного населения совсем иное отношение, чем сожжение священников, офицеров и купцов. Основную часть пленников – примерно 450 человек – раздели и зарубили прямо во дворе партизанского штаба в селе Юрченково (оно же – Старый Тогул, через реку от Тогула), а самых заметных из сдавшихся, минимум 40 человек, а по оценке Ю. И. Гончарова – примерно 100, в том числе и полтора десятка священнослужителей, ждала куда более худшая участь[2046].

Писателям, как нередко бывало в советское время, первым удалось поведать о давней трагедии. Г. В. Егоров в романе «Крушение Рогова» (1965) с опорой на мемуары партизан дает весьма точные сведения о жертвах в Тогуле: «…Рогов учинил такую расправу – волосы дыбом встают: в церкви было взято шестнадцать попов, перед казнью потехи ради заставили их плясать „камаринского“ на площади, провозглашать анафему партизанам. После этого штыками всех загнали на костры и живьем сожгли. …Вчера вечером (т. е. 2 декабря 1919 года. – А. Т.) прямо во дворе штаба зарубили двести колчаковцев, кулаков и лавочников. А сегодня под утро еще двести пятьдесят человек…»[2047]

Недавно обнародованные свидетельства участников расправы, а также не цитировавшиеся прежде историками мемуары М. З. Белокобыльского, И. Я. Огородникова, И. Е. Толмачёва не указывают точного числа подвергнутых сожжению, но подтверждают именно этот способ казни десятков человек. В мемуарах налицо изрядный разнобой в оценке количества уничтоженных пленников, но все же эти источники при их сопоставлении позволяют вычленить достаточно надежные сведения и узнать имена некоторых жертв.

Сам Белокобыльский писал наиболее кратко, опуская либо фальсифицируя самые жестокие подробности, занижая численность убитых с санкции его и других командиров: в плен при штурме тогульской церкви было взято до 1 тыс. человек, включая 766 вооруженных белых, в том числе 240 мобилизованных (последних отпустили на второй день), а также 200 женщин и детей. Среди оставшихся 526 взрослых мужчин было 75 бийских дружинников («добровольцев из мелкобуржуазной среды» под командой фельдфебеля Траубе), 150 дружинников из Тогула и близлежащих сел, 75 милиционеров, 25 человек из комендантской команды, 16 священнослужителей, три офицера и 182 человека из купцов, торговцев и зажиточных крестьян Тогула и соседних сел[2048]. В разборе дел принимал участие представитель Причумышского краевого совета Лоллий Решетников. Во время отъезда Белокобыльского в Тогул начальник его штаба Н. Гостьев, якобы не выдержав напора тех, чьи родственники были замучены белыми, 4 декабря выдал на расправу нескольких человек, которых «толпа крестьян и партизан начали рубить и сжигать на огне».

Белокобыльский, узнав об этом и вернувшись, прекратил «под угрозой расстрела» Гостьева дальнейшую расправу, назвав в мемуарах среди зарубленных и сожженных купцов Захара Лебедева и Таразанова[2049], коменданта гарнизона Ложникова, волостного писаря Сорокина, причем священнослужители не упоминались. Жены Лебедева и Таразанова были убиты: первая – «за отказ от племянника[,] партизана Часовского», вторая – за выдачу большевиков и желание участвовать в их казни; остальных женщин и детей отпустили. Общую же численность ни сожженных, ни зарубленных Белокобыльский не называл, причем сами слова о сжигании людей были в рукописи затем зачеркнуты[2050].

С прибытием Л. Решетникова 5 декабря 1919 года (даты в партизанских мемуарах отличаются на несколько дней) началось судилище. Первыми на казнь отправили священников, купцов, комендантскую команду, милиционеров и дружинников. Белокобыльский единственный упоминает о наличии свидетелей, якобы дававших письменные показания о виновности подсудимых, – это явная ложь. Расправа была стихийной и началась, как писал И. Е. Толмачёв, когда видные партизаны Н. Гостьев и О. Косолапый обнаружили список с именами их сторонников, казненных в Тогуле. Они ушли с совещания и, подговорив партизан, сначала, по словам Толмачёва, расправились с офицерами Решетниковым и Ячиным: «…у живых Оська Косолапый вырвал глаза[,] и бичами застегали[,] и точно установить[,] какие они творили безобразия[,] не пришлось»[2051]. Среди уничтоженных офицеров упоминались поручик Ложников, заведующий секретной частью подпоручик Решетников, его заместитель Ячин, подпоручик Баранов, среди членов следственной комиссии и полевого суда – купцы П. Н. Драгайцев (смог бежать и был, по сведениям Толмачёва, расстрелян Бийской ЧК в августе 1920 года), Тар[а?]занов, Макаров, Лебедев, бывший волостной писарь Сорокин[2052].

Секретарь этого судилища роговец Д. В. Пороховниченко лаконично сообщает, что решение уничтожить основную часть пленных было принято спонтанно, под влиянием известий о расправах белых карателей, что куда больше похоже на истину. По словам Белокобыльского, приговоренных рубили в ограде штаба и «…таким путем [в] первую ночь было осуждено и… зарубили шашками 80 человек, во вторую 160 человек и [в] последнюю 80 человек», т. е. всего было зарублено 320 человек. Еще 120 пленников были направлены для решения их судьбы в крайсовет (правда, об этом никто, кроме Белокобыльского, не сообщает), а остальных освободили как оправданных[2053].

Итак, о масштабном публичном сожжении, которое предшествовало еще более массовой рубке, Белокобыльский не упоминает, описывая ограниченный – лишь с несколькими жертвами – эксцесс в свое отсутствие и выдавая себя за того, кто прекратил огненную казнь; цифра зарубленных у него также минимальная. Однако на деле 120 «направленных в крайсовет» – это тоже убитые, поэтому в большинстве мемуаров определенно говорится о 450–500 казненных. Например, по воспоминаниям С. Н. Танкова, когда гарнизон сдался, партизаны отпустили 200 молодых мобилизованных, а «около 500 кадровых солдат и офицеров-белогвардейцев и дружина „святого креста“ по приговору военного партизанского трибунала получили заслуженное возмездие в поселке Старом Тогуле»[2054].

Таким образом, из общего количества пленных, указанного Белокобыльским (526 человек), основная часть, включая 182 мирных жителя из зажиточных слоев населения (у Г. В. Егорова в «Крушении Рогова» упомянуты среди зарубленных «кулаки и лавочники»), была уничтожена холодным оружием, а еще несколько десятков человек – путем сожжения. Вероятно, те немногие, кого отпустили на свободу, принадлежали к «кулакам» и подросткам. Вдобавок следует учесть, что, согласно одному из мемуарных источников, при первом штурме Тогула партизаны взяли в плен «около 90 белых, в том числе… штабс-капитана, которого также расстреляли» (из контекста мемуаров вполне очевидно, что и эти захваченные солдаты были убиты)[2055].

Тот же Пороховниченко в 1926 году составил более подробное описание изощренного уничтожения многочисленных сдавшихся защитников Тогула, не упоминая, что этот «страшный суд» якобы пресек Белокобыльский. Пороховниченко фиксировал, что в первый же день нахождения у власти партизаны устроили аутодафе:

Собрали в одну арестную комнату при штабе… начальство, офицерство, состав суда, контрразведку, попов и псаломщиков. Начался так называемый страшный суд, т. е. меру наказания принимали через сжигание на огне…[2056] По одному мгновению Юрчанским Сельревкомом к штабу было привезено два воза соломы, это происходило днем, среди улицы, толпа давила один другого, всякому хотелось посмотреть, в этом сказывалась беспощадная месть супостатам. Прежде чем приступить к делу, духовенство вывели из арестной комнаты на улицу, [конвоиры] садятся верхом, двое ведут [арестованных] на поводу, подают команду «на места», «шагом марш», приказывают [под гармонь] танцовать, петь Христос Вос[к]ресе, комаринскую, заклинать анафемой партизан…

После церемониального марша развели несколько костров огня[,] и тут трудно описать[,] какая происходила картина[,] по[-]современному ужасная картина, по тому времени [выглядело] спокойно, ребятишки подтаскивали солому, бабенки, у которых мужья были уничтожены беляками, все просили дать им возможность излить последнюю месть. В первый день захвата [власти] на этом закончилось все. Наехало [посмотреть на казнь] столько крестьян, что все поскотины, все улицы были переполнены[2057].

В Старом Тогуле сожгли не только священников, но и комендантскую команду с полевым судом (25 человек), а также некоторых купцов, т. е. не менее 50 человек. Об этом говорит другой источник: «Когда привели на площадь – попам стало ясно, что костры для них. Заревели, стали молиться, просили пощады. Но пощады не было. Их загоняли на костры штыками, остриями пик и шашек. Запахло паленым. Так же расправились с контрразведчиками…»[2058] Уничтожение же основной массы пленных было, по словам Пороховниченко, проведено тайным порядком: «…в эту ночь во дворе, где помещался штаб отряда[,] зарубили 200 чел[овек] и на другой день остальных 250–260 чел[овек]. Целые горы трупов, что бы не повлияло морально, [увезли, когда] в 4 часа ночи второго вечера из Юрчанского Ревкома было представлено 50 подвод для увозки трупов на скотское кладбище, где была вырыта общая могила, всех свалили в одну яму, залили известкой и поставили в знак памятника осиновый кол»[2059].

И. Я. Огородников в 1926 году вспоминал о массовости участия в расправе и желании палачей именно «потешиться»: «Напишу… со слов тов. Мартунюка и тов. Цибашева и других товарищей, как расправлялись с пленными из церкви. Привезено было несколько [возов] соломы для того, чтобы можно было жарить их… Построен был строй [партизан] в две шеренги просто[,] как бульвар… Подсудимого сразу проводят через этот фронт. Все вооружены нагайками, [пленник] до конца дойдет чуть[-]чуть живой[,] и гонят в огонь. …Так [казнимых] пропускали по порядку… здесь не приходилось ждать очереди, всем хотелось потешиться над противником. <…> Тут[,] видно[,] всем было нужно поучаствовать»[2060]. (Свидетели погрома в декабре 1919 года отрядами Г. Ф. Рогова города Кузнецка Томской губернии откровенно описывали партизанское веселье: «Пьяные издевались даже над трупами. Надев взятые в церкви ризы, скоморошески „отпевали“ убитых. Распарывали шашками животы у трупов. Вставляли [им] в рот и задний проход бутылки…»[2061])

Огромные продовольственные запасы тысячного тогульского гарнизона и личное имущество казненных присвоил Белокобыльский, что вызвало протесты партизанского командования[2062]. Назовем командный состав отряда Белокобыльского, очевидным образом причастный к расправе над пленниками. Это командиры дивизионов: большевик с 1917 года Евтихий Петренко (он же и помощник командира полка), Иван Красилов, Николай Гостьев, И. Е. Толмачёв. Политруки дивизионов: Александр Федотов, А. Ф. Кытманов (1‐й дивизион; он же и председатель отрядного суда), Д. В. Пороховниченко (2‐й дивизион), Василий Тюрин (3‐й дивизион), Разин (4‐й дивизион). Начхоз полка Поликарп Черкасов (тот, кто побывал в Кузнецке до Рогова), командир пулеметной команды И. Глухонько (заместитель – И. С. Бугров), начальник разведки Андрей Керпачёв (Кольцов). Активные партизаны-палачи: командир конной разведки Оська Косолапый (Осип Чистяков), его помощник Иван Тигра[2063].

Несколько месяцев спустя под Хабаровском фиксируется сходная массовая расправа с элементами карнавала. Выше уже говорилось о трагедии отряда полковника В. В. Враштиля (см. главу 14). Казнь более 100 пленных из этого отряда, произведенная 19 апреля 1920 года, была тоже театрализована. Более 10 дней поезд с обреченными курсировал между станциями Красная Речка и Хор. Пасхальной ночью конвой стал выводить по одному человеку и впихивать в соседнюю теплушку, где стоял стол с двумя зажженными свечами, за которым сидела пара в глухих балахонах с прорезями для глаз: один в белом, другой – в черном, а в противоположном конце вагона стояли несколько партизан с деревянными молотками в руках. Фигуры в балахонах (это были партизанские вожаки Д. А. Тарасенко и А. Е. Понамарёв) начинали задавать вопросы и якобы вести протокол, а в это время жертва получала удар молотком по затылку. Затем ее вытаскивали из вагона и выбрасывали с моста в реку[2064].

Из мемуаров следует, что массовые казни нередко совершались публично, под одобрительные крики тысячной крестьянской толпы, требовавшей кровавой мести побежденным белым – мести за их попытки навести порядок жестокими мерами, вплоть до бессудных казней партизан и их сторонников. Древняя карнавальная традиция входила в видоизмененные обряды, которые должны были как сплачивать повстанцев общей кровью (и не только повстанцев, но и зачастую все население, сочувствовавшее расправам над общим противником), так и радовать их мучениями врагов – наглядным свидетельством достойного отмщения.

М. М. Бахтин отмечал: «В эпохи великих переломов и переоценок… вся жизнь в известном смысле принимает карнавальный характер: границы официального мира сужаются, и сам он утрачивает свою строгость и уверенность, границы же площади расширяются, атмосфера ее начинает проникать повсюду»[2065]. Карнавал воплощает идущую еще от Сатурналий идею вселенского обновления, и его участники погружаются в хаос, стихия которого удерживается на грани срыва к разрушению. Сначала карнавал трансформирует мир в первоначальный хаос, в котором есть только неопределенность, а затем уничтоженный мир возрождается в игровом виде. При этом он подчеркнуто комичен, жизнь в нем становится всеобщей игрой, а правила, придуманные людьми, исчезают. И лишь когда карнавал заканчивается, люди-актеры возвращаются в мир своей повседневности.

Однако история показывает, что, вопреки традиции, карнавал может и не остановиться на грани срыва в разрушительное действо, за которой только торжество хаоса. В обществе, теряющем устойчивость, карнавал превращается в один из элементов механизма саморазрушения, разгул которого меняет реальность в сторону нарастания хаоса, подталкивая ее идти вразнос. История социальных конфликтов позволяет наблюдать, как внешняя, игровая «дезорганизация» оборачивается реальной, уничтожающей основы социума. Некоторые исследователи оспаривают известное мнение Бахтина, что разрушающий догматы и освобождающий от запретов смех не воздвигает костров и не содержит идеи насилия. Они указывают на то, что изначальная суть карнавала, в котором была ведь и традиция жертвоприношения, – это кровь и смерть[2066]. Действительно, в традиционном обществе явно присутствует карнавализация смерти. Особенная символика карнавала (переодевания, увенчания, развенчания, кощунственная насмешка над святынями) накладывалась на присутствие в городской жизни такой мрачной стороны, как регулярность публичных наказаний и казней, которые также воспринимались в качестве карнавального действа – когда преступник становился предметом осмеяния для толпы, собравшейся полюбоваться его низвержением и мучениями.

Смертная казнь традиционно содержала в себе основные элементы театральной постановки. Эшафот заменял сцену, казнимые, подчас десятки, – актеров первого и второго плана, палач и его помощники – режиссера и ассистентов. Толпа в сотни и тысячи человек являлась коллективным зрителем, переживала завязку, кульминацию и развязку, выражала одобрение или недовольство криками, свистом, рукоплесканиями, достигая даже некоего извращенного катарсиса.

Иван Грозный, «с полным знанием дела разыгрывавший ритуал увенчания-развенчания своих жертв», создал «уникальную монашески-скоморошескую обрядность опричников»[2067]. Зверское юродство Грозного, нарочито кощунственные выходки Петра Великого, привычная до середины XVIII столетия фигура придворного шута, а также распространенная среди всех сословий традиция почитания юродивых говорили о живучести карнавальных форм народной жизни. Свой карнавал устраивали и участники крестьянских восстаний: Пушкин в «Истории Пугачёва» описывал, как бунтовщики, захватившие и выжегшие Казань, «…вбегали в церкви и монастыри, обдирали иконостасы… Надев на себя женские платья, поповские стихари, с криком бегали по улицам, грабя и зажигая дома»[2068].

Предметы веселости красных повстанцев убедительно доказывают огрубление нравов. Партизанка из Хабаровска вспоминала: «Вот тоже интересный случай. Иду с лодкой… смотрю, на берегу сидит японец и любуется Амуром, его я заметила далеко, бросаю лодку, ползу, подползаю, почти вплоть, сидит не двигается, заглядываю на него, а он мертвый, глаза стеклянные выпучил. Давай я с ним командовать, спустила я его в Амур, стою, сама с собой разговариваю, да ругаюсь, слышу сзади хохот, а это наша братва, о, говорят, наш орлик партизан, а мы думали, что ты сейчас начнешь палить, ан нет, не трус, значит»[2069].

Гражданская война в России изменила принципы веселья, потребовав настоящей крови: в привычные развлечения хлынула не забытая за столетия звериная жестокость, ведь аффектированное сообщество легко превращается в коллективного насильника. Особенностью карнавала эпохи Гражданской войны стал частый смех над тем, что не должно быть предметом осмеяния, – над мучениями людей и казнями. То, что труп врага пахнет хорошо, стало аксиомой для охлоса, радостно проходившего несложный и освобождающий от традиционных запретов процесс расчеловечивания. Стихийная жажда мести, а также социальной чистки от врагов, «буржуев», изменников и просто «городских» оживила древнюю идею гекатомбы – и вот во имя мести, а также вполне религиозной идеи лучшего будущего, избавленного от врагов и чужаков, уже уничтожаются, публично и глумливо, многочисленные жертвы.

В эпоху массовой партизанщины карнавал сильно изменился, вернувшись к самым архаичным своим чертам и вобрав традицию жестоких крестьянских самосудов, доходивших до социального террора. Многие расправы носили публичный характер и одобрялись значительной частью сибирского населения, особенно если речь шла о мести за действия карателей при подавлении многочисленных кроваво-грабительских крестьянских восстаний. Но и садистской инициативы также было немало, и прежде всего при беспощадных казнях еще недавно самых уважаемых людей деревни – священников и зажиточных хозяев. Революционный мир оказывался миром перевернутым, где последние становились первыми, а лучшие втаптывались в грязь: убита императорская семья, уничтожены многие офицеры, священники, купцы, учителя, вверху же маргиналы всех сортов (люмпены из полуинтеллигенции, люмпены-крестьяне, люмпены-рабочие и, наконец, дезертиры, хулиганы и уголовники).

Партизанский террор шел вслед за небывалыми по жестокости казнями Ивана Грозного, бесшабашным садизмом разинцев и особенно пугачёвцев, которые изощренно убивали тысячи дворян, священников и пленных, смазывали раны жиром замученного офицера и вешали академика-астронома Г. Ловица, чтобы тот оказался ближе к своим звездам[2070]. А факт публичного обезглавливания – это возвращение к традиционной средневековой казни, чрезвычайно наглядной, в которой видны и палаческая похвальба ловкостью рук, и желание видеть жертву со слетающей с плеч головой и фонтаном крови из перерубленной шеи. Аналогичные «представления» нередко устраивали и белые каратели, и участники антибольшевистских восстаний.

Современный мир представлялся повстанцам дьявольским наваждением, которое следует обескровить, уничтожить, испепелить, не щадя ни старых, ни малых. Убийства детей, женщин, священников, применяемые к ним гнуснейшие пытки выглядели как логичное опровержение еще недавно прочных моральных запретов. Страшное шутовство, обязательный черный юмор служили также и способом психологической защиты от невероятных перегрузок войны всех против всех. Так карнавал, ранее комично уничтожавший на короткое время привычный мир грубым смехом, в своем развитии в течение первой половины российского ХX века сначала стал частью кровавой партизанской повседневности, а затем спрятался в закрытом от посторонних глаз мире спецслужб, где чекисты создавали свои исполненные черного юмора ритуалы избиений и казней[2071].

Мрачный карнавал эпохи партизанщины и государственного террора был ритуалом перехода расчеловеченного врага – обреченного на мучения и здесь, и после смерти, – в адскую пропасть, отмеченную на земле безымянной братской могилой, рядом с павшей скотиной, со вбитым в яму осиновым колом. В эпоху Гражданской войны карнавал потерял свои прежние бесшабашно веселые черты, ибо утолявшая жажду мести анархическая партизанщина дала ему импульс, имевший столь разрушительный потенциал, что в итоге карнавал взорвался, обернувшись вместо игрового переворачивания мира пляской смерти.

И в многолетнем чекистском упоении «беспощадной борьбой с контрреволюцией» (классическая формулировка при награждениях) тоже видны вспышки грязного карнавально-революционного пламени, в котором сгорают без остатка традиционные нормы и ценности. Чекистское сообщество, тесно связанное в первом поколении с красной партизанщиной, надежно закрепило практику крестьянских самосудов – и через трибуналы с издевательским отношением судей к элементарным правовым процедурам и прямым поношением подсудимых, и через кроваво-глумливые казни[2072]. Садистское веселье служило элементом как инициации чекистской молодежи, так и сплочения исполнителей круговой кровавой порукой.

Воевавший в Причумышье И. Я. Огородников так резюмировал итоги партизанщины: «…головы… рубили почем попало. Хорошо [или] плохо это, для партизан было все хорошо и верно. Чем[-]то нужно было заняться. <…> Этим мы задали деревенской, сельской, городской контрреволюции страсти. Они в то время не смели показать головы. В особенности поповские элементы, которые более действовали на крестьянство. Попа совершенно не видно было в деревне»[2073]. Тот же отряд М. З. Белокобыльского, по окончании боевых действий зимой и весной 1920 года перемещавшийся от села к селу на пути от Горного Алтая к Колывани, сочетал беспрерывное пьяное веселье с убийствами: «Занятие было одно. Гуляли, добивали оставшееся духовенство…»[2074]

Таких бандитствовавших отрядов было более чем достаточно. Алтгубком РКП(б) 3 декабря 1920 года заслушал доклад о положении в Горном Алтае, где все еще действовали два партизанских отряда – Архипова (на Уймоне, где в пяти волостях жили, помимо алтайцев, старообрядцы[2075]) и Силаева (в Чемальском районе): «Отряд Архипова убил учителя Орлова из‐за личных счетов. Архипов говорит учителям, что он их всех отправит на тот свет. Другой отряд[,] Силаева[,] врывается в деревни, терроризирует [коренное] население, которое в страхе разбегается по лесам»[2076]. Но основная инициатива в стихийных расправах над «гадами» перешла к коммунистическим ячейкам в волостях и селах, к милиции и чекистам, набранным в основном из бывших партизан. Кровавая партизанщина, опустошая ряды немногочисленной сельской интеллигенции, длилась в повстанческих районах еще много месяцев, и число ее жертв огромно – бесспорно, это тысячи и тысячи человек.

Глава 16

ПАРТИЗАНЫ ПРОТИВ АБОРИГЕННОГО НАСЕЛЕНИЯ

Гражданская война изобиловала эпизодами резни по национальному признаку – на территориях Туркестана и Калмыкии, Кавказа и Украины. И роль партизан была при этом очень существенна. Например, красные партизаны Украины своим отношением к евреям не особенно отличались от шаек всевозможных «батек». Один из жителей города Черкассы в феврале 1920 года зафиксировал в дневнике побоище, устроенное красными против евреев: «Советская власть, боясь второго пришествия банды, принуждена была пригласить из уезда партизан, но бандиты-партизаны, видно, кем-то сагитированные, начали делать налеты на бедные еврейские дома… они не грабили, а просто убивали по примеру григорьевцев, и поэтому за 2–3 дня было убито около сорока человек. …Потом общими усилиями удалось приостановить этот кошмар и удалить их из города»[2077].

Классик калмыцкой литературы А. М. Амур-Санан описал страдания своего народа, не поддержавшего большевиков и подвергшегося в 1918 году массовой резне как со стороны советских карательных отрядов, так и со стороны русских крестьян; значительная часть калмыцкого населения, особенно детей, погибла в холода при бегстве с насиженных мест[2078]. Члены РВС Южной группы войск Восточного фронта В. В. Куйбышев и Ф. Ф. Новицкий 11 июня 1919 года сообщали наверх: «Отношение [РККА] к мирному башкирскому населению полно ужаса… Едва ли не каждая деревня облагалась контрибуцией деньгами и натурой, за невнесение денег расстреливались революционные деятели Башкирии, поэты, художники»[2079].

Сибирь и Дальний Восток не были исключением по части межэтнических конфликтов, порой доходивших до свирепых чисток. Издавна на почве сбора дани коренные народы сталкивались с жестокостью политики русских властей: так, фольклор сибирских аборигенов рисует образ казака – жестокого выбивателя ясака – как абсолютно беспощадного и коварного пришельца, чья свирепость нередко выглядит иррациональной[2080]. Со времен столыпинского переселения национальные противоречия за Уралом резко обострились: лучшие земли, исконно принадлежавшие коренному населению, захватывались пришлыми русскими, относившимися к местным как к иноверным и отсталым «татаришкам» и «калмычине». И в ответ те порой отстаивали свои земли вооруженным путем.

Со взятием Урянхайского края (Тувы) под российский протекторат туда хлынули тысячи переселенцев, и в крае стремительно образовалась зажиточная русская колония. «Эти переселенцы, благодаря своей несознательности, оказались для тувинцев еще хуже прежних вольных колонистов и купцов. Последние при поселении чувствовали себя гостями, иностранцами… что обычно приводило к более или менее сносным взаимоотношениям. Теперь [приехавшим] спрашивать нужно было только переселенческих чиновников, а на хозяев земли, тувинцев, уже не обращалось никакого внимания». В 1917–1919 годах «цифра переселения достигла наивысших пределов». Пунктов русской оседлости к 1919 году в Урянхае было 489, а в Усинском крае – 149, населенных пунктов – 343 и 86 соответственно, число дворов – 1924 и 624, населения – 11 953 и 3729 человек, лошадей – 15 024 и 2994, крупного скота – 17 701 и 4182 головы, всего скота – 46 178 и 9560 голов[2081].

В ответ на стремительную колонизацию коренное население стало угонять у переселенцев скот, травить посевы и покосы, за что «русское Управление Краем жестоко их [коренных жителей] наказывало». Тогда в местном языке появилось выражение «орус кижи имес» («русский не человек»), а те, кто угонял у русских скот, «пользовались среди одноулусников уважением»[2082]. С 1918 года начались прямые атаки на колонистов, сопровождавшиеся ответными атаками, так что «ежедневно находили трупы убитых сойотов и русских»[2083]. А в начале июня 1919 года тувинцы напали на русские поселки в долине реки Хемчик, разгромив 100 факторий и 70 заимок[2084]. Были вынуждены бежать, бросив нажитое добро, около 600 семейств, поскольку их поселки оказались сожжены, а попавшие в руки урянхов русские «расстреливались или просто забивались насмерть» (так погибли до 60 колонистов, чьи семьи были уведены в плен; в поселке Гогуль «было вырезано буквально все население»[2085]). Пылавший русский Хемчик тут же заняли монгольские и китайские отряды, в ответ на что тогда же началась организация местных партизан, а в июле в Урянхай прорвались остатки армии А. Д. Кравченко[2086]. Разграбив русские поселки, партизаны шли с юга, «очищая то, что не было разграблено Урянхайцами» и пополняя отряд человеческими отбросами, «которыми так изобилуют вообще новые переселенческие участки»[2087].

Но в итоге защитниками русских в Туве стали именно красные партизаны[2088], далекие от церемоний с противником. Например, летом 1919 года они разбили в Шагонарском районе отряд мародерствовавших тувинцев, «а 18 захваченных в плен урянхов прикололи штыками»; в ответ тувинцы сожгли последние русские поселки в этой части края: Пестуновку, Таргалык и Шагонар[2089]. Партизаны были свидетелями того, что тувинцы «открыто ездили в церковных ризах, а церковную утварь нацепляли себе на грудь как украшение»[2090]. Антирусские настроения отмечались среди коренного населения Тувы и летом 1920 года[2091]; что касается местных партизан, то они боролись с белым повстанчеством до 1923 года.

В Казахстане сильная напряженность во взаимоотношениях между пришлыми русскими и казахами, стремившимися сохранить свои кочевые угодья, резко усилилась после масштабного восстания 1916 года, которое сопровождалось сначала резней славянского населения, а затем жестоким усмирением «туземцев». В результате действий некоторых партизанских отрядов эта напряженность только обострялась. Например, партизаны А. И. Жиляева, вождя Кустанайского восстания, весной 1919 года принялись «жестоко мстить» казахам якобы в ответ на пленение и уничтожение алашординцами под Тургаем и на пути к Атбасару партизанского отряда, ушедшего из Кустаная. Речь шла об отряде численностью 337 человек во главе с Л. И. Тараном, бывшим главой Кустанайского уездного исполкома[2092]. А между тем на деле этот отряд, оставленный на произвол судьбы тысячным войском Жиляева, легко сдал оружие алашординцам, причем конвоиры на двенадцатые сутки сопровождения, согласно воспоминаниям отрядников, их «неожиданно… бросили». После этого партизаны Тарана разбрелись кто куда, и лишь немногие из них впоследствии были арестованы белыми[2093]. Согласно другим мемуарам, алашординцы около 40 пленных таранцев посадили в тюрьму, остальных 300 угнали в степь «неизвестно куда» и примерно 15 руководителей расстреляли[2094].

В сентябре 1922 года жители соседних поселков Алексеевский и Усть-Кедровский Чинятинской волости Рубцовского уезда писали в Семипалатинский обком партии об уже довольно давнем эпизоде террора партизан в отношении казахского населения, которого в этих поселках когда-то было 150 дворов – на десяток русских. Поскольку еще до революции русские переселенцы высказывали недовольство казахами, занимавшими лучшие угодья, в ноябре 1919 года около 75 хозяйств, напуганных партизанщиной, решили уехать в Семипалатинскую область. Бросив имущество, они с телегами и скотом отправились к родственникам, но до 40 семейств были задержаны партизанами (видимо, М. Козыря) в селе Гилеевском в 35 верстах от Змеиногорска. Те, увидев зажиточность обоза, отнесли казахов к «врагам» и ночью, без суда и следствия, зарубили всех мужчин от 14 лет до стариков включительно – 58 человек, причем имущество «было дочиста обобрано». Сельсовет сообщал, что семьи убитых прибывают обратно в оставленные в 1919 году поселки, чтобы отыскать имущество, которое давно расхищено русскими переселенцами[2095].

До поры до времени тлели конфликты и в Горном Алтае. В годы Гражданской войны ввиду слабости белой власти отмечалось немало случаев нападения ойротов на русские села, был разграблен Чулышманский мужской монастырь (как отмечал Горно-Алтайский ревком, Алтайский туземный дивизион «зверски расправлялся» с русским населением[2096]). В ответ на попытку силой вытеснить русских за пределы Ойротии начался, как писал советский историк Л. П. Мамет, широкий партизанский террор против «калмыцкого засилья»: «Партизанское движение всей тяжестью обрушилось на [коренное] алтайское население. Были разорены целые аилы, и там, где проходили партизанские отряды, остались разорение и запустение».

Чаще всего коренные жители были лояльны к Временному Сибирскому правительству, надеясь, что оно прекратит стремительную русскую колонизацию. Когда власть Колчака зашаталась, многие ойроты намеревались присоединиться к партизанам, но повальные безнаказанные грабежи и насилие привели к тому, что коренное население вскоре стало опорой белых, активно участвовало в вышеупомянутом Алтайском туземном конном дивизионе штабс-капитана Д. В. Сатунина и наносило партизанам чувствительные потери. В ответ те применяли свое главное оружие – террор и грабежи. Очевидец, наблюдавший поход партизанского отряда Шипулина, отмечал: «У каждого тороки были забиты разным алтайским добром. Вплоть до самого Шипулина – все были пьяны». В результате разгула партизанщины Гражданская война на Алтае, по оценке Л. П. Мамета, из классовой войны превратилась в национальную[2097].

Партизанский вожак И. Я. Огородников описывал поход 1‐го Бийского полка в начале 1920 года:

Разбудили [террором] и горы Алтая, приходят инородцы в оперативный штаб. Жалобы ко мне, у первой мужа нет, у другой тоже. Это был [виноват] 1‐й дивизион тов. Тимошкина. Приходят с передками инородцы, говорят[:] возьмите на мясо быков. Смотреть на них жалко, они и сами совершенно [ничего] не имеют, они плачут[,] кланяются, чтобы ихние подарки приняли. Это то значит ихние подарки, чтобы их не обижали. Я им говорю[:] идите домой и работайте, вас больше никто обижать не будет. Они боялись уходить от меня суток двое. После этого пришлось отдать приказ строгий[:] за убийство и обиды мирных жителей [виновные] будут переданы военно-полевому суду, вплоть до расстрела. Кроме того[,] пришлось арестовать один отряд и заключить под стражу. А также провели в некоторых отрядах чистку[2098].

В конце января 1920 года барнаульские партийные власти отмечали – в связи с партизанским террором – напряженность во взаимоотношениях с ойротами: «Алтайцев было много расстрелено. Районный Ревком[,] может быть[,] что[-]либо и сделает в смысле урегулирования отношений с партизанами. Стоянка партизанской 6[-й Горно-степной] дивизии очень тяжело отзовется на крестьянах. В общем[,] их (партизан. – А. Т.) дисциплинировать можно. Мутят среди партизан отдельные личности, которых необходимо изъять, они разжигают страсти между отдельными деревнями и национальностями»[2099].

На деле сильную враждебность к коренному населению испытывало большинство повстанцев. В феврале того же года председатель Алтгубревкома В. В. Аристов отметил, что «очень скверно» обстоит «положение с казаками, калмыками и алтайцами, которых крестьяне за прошлые грехи в значительной части вырезали. Возможно образование там контрреволюционных очагов на долгое время»[2100].

Губоргбюро РКП(б) в том же феврале, 22‐го числа, заслушало доклад В. Ф. Толмачёва о партийной работе в национальном Улалинском районе, которая была начата в момент присутствия в Улале (будущий Горно-Алтайск) полуторатысячного партизанского отряда, где не нашлось не только коммунистов, но и сочувствующих РКП(б): «Инородцы были взяты в полки САТУНИНА[,] и партизаны притесняли их семьи после ухода белых. Мы старались улаживать все конфликты… Отряд ТРЕТЬЯКОВА раззорил край… инородцы голодают, там нет мужчин, они все ушли с Сатуниным. Ушло их тысяч до 2‐х… излишки продовольствия поели партизаны»[2101].

Кровавая анархия продолжалась долго. Сводка Алтайской губЧК за вторую половину сентября 1920 года гласила, что в Горном Алтае «царит безвластие, настроение паническое и многие инородцы бежали в Монголию или в горы. Советской власти там фактически не существует»[2102]. В начале декабря руководство констатировало произвол в отношении алтайцев как со стороны Горно-Алтайского ревкома во главе с В. И. Плетнёвым, так и со стороны красных партизан, действовавших в автономии: «Отряды [партизан] состоят из русских. Плетнёв диктаторствует»[2103].

Политика военного коммунизма, бесчинства партизан и местных властей привели к широкому участию ойротов в повстанческом движении. ОГПУ определяло численность повстанцев Горного Алтая в 1921–1922 годах почти в 8 тыс. человек[2104] (это могло бы означать участие в вооруженной борьбе до половины взрослого мужского коренного населения, однако в указанное число явно входило и немало русских), а в некоторые месяцы власти контролировали лишь несколько волостей области. Ответом были огульные репрессии и грабежи со стороны теперь уже внутренних войск и отрядов ЧОН, хотя бывшие партизаны по-прежнему проявляли значительную краснобандитскую активность.

Для войск ВЧК-ГПУ и ЧОН были характерны зверский шовинизм и поведение типичных оккупантов. Так, в отчете за март 1922 года руководство Туэктинской волости отмечало бесчинства проходящих через нее войсковых подразделений: 1‐й батальон 184‐го полка «убил мирного жителя Каямчана Тильченя, а Семипалатинский коммунистический полк зарубил: девочку 14 лет, мальчика 11 лет, мальчика 6 лет, старика 73 лет и восемь взрослых». Характерно, что местные власти в своих информационных сводках ставили между противоборствующими сторонами знак равенства: «Убито по Абайской волости бандитами и красными 50 человек. С бандой бежавши 33 человека»[2105].

В докладе «О политическом состоянии области» 8 октября 1922 года секретарь Ойротского обкома РКП(б) вынужден был признать, что красные «части отличались такими приемами, как, например, рубка на право и на лево всех и вся (кроме бандитов, конечно[,] с последними они драться не способны)[,] не разбираясь со степенью виновности, причем часто погибали и совершенно не винные при огульном истреблении полудиких туземцев (пример: уничтожение цельного поселка Курзун Песчанской волости с населением в 30 душ, причем погибли женщины, дети, старики и пр.). Командиры частей даже лично пристреливали туземцев только за то, что последние не умеют объясниться по-русски (пример: комполка-186 Злец-Маговец застрелил женщину-инородку[,] едущую из Алтайска[,] только за то, что она не могла с ним по-русски объясниться), полное разграбление целых поселков вплоть до земледельческих принадлежностей»[2106]. Этот же Злец-Маговец после неудачной попытки разгромить войско А. П. Кайгородова в отместку разрушал аилы, угонял скот и «пачками расстреливал» алтайцев, наведя на них «страшную панику» и спровоцировав их массовый уход к повстанцам[2107].

Красный террор приводил к серьезным демографическим изменениям. Партизаны и части внутренних войск, вырезая целые ойротские селения, особенно в южных районах, прилегавших к границе с Монголией, вызвали исход огромной части коренного населения за рубеж. Об ойротских ужасах коммунисты писали в ЦК РКП(б), обращаясь к главному специалисту по национальному вопросу. Так, член ВЦИК Строев сообщал Сталину, что месть партизан ойротам была «чудовищная, первобытная, жестокая и зверская[,] со сплошными убийствами, грабежами, насилием, осквернением очага и верований туземцев», при этом сменившие партизанщину партийные «ячейки и воинские части не ликвидировали бандитизм, а создавали его»[2108].

Как писал в 1925 году в письме Сталину местный большевик и бывший глава Кош-Агачского аймачного исполкома Н. М. Адаев, и после изгнания Колчака партизаны продолжали терроризировать ойротов и казахов. В сентябре 1920 года прибывшие из Монголии 30 жителей села Чёрный Ануй были зарублены местными партизанами, присвоившими затем их земельные наделы. Жители урочища Шишихман Онгудайской волости были разогнаны и частью перебиты, а деревню заселили партизаны из села Белый Ануй, грабившие ее еще в 1919 году. Аналогичная участь постигла население деревни Аюлы Чемальской волости, а упоминавшаяся выше деревня Корзюн (Курзун) Шебалинского аймака была в 1922 году «совершенно вырезана» красными частями. Все эти преступления остались безнаказанными[2109].

Террор практиковали и чекисты: состоявшее в основном из бывших партизан Горно-Алтайское политбюро подвергало схваченных алтайцев массовым истязаниям. Характерно письмо за подписями нескольких коммунистов, направленное 27 июня 1921 года в Сиббюро ЦК РКП(б): «Алтайцев массами арестовывают, бросают по тюрьмам; их пытают, чтобы они выдавали бандитов: напр[имер,] душат, бьют, симулируют над ними расстрелы… <…> Положение арестованных в тюрьме г[орода] Алтайска ужасающее: арестованных сажают за провинности в „темную“, конуру, где человек не может вытянуться на полу в свой рост, а туда сажают несколько человек, сажают на 6–7 суток, и за все время не дают не только хлеба, но даже воды. Арестованные… становятся совершенно больными, глаза выкатываются из орбит, лицо синеет… По выходе из „темной“ арестованные – точно невменяемые – сознаются в таких преступлениях, каких не делали…»[2110] Жестокое подавление восстаний частями ЧОН, повсеместный красный бандитизм привели к новым крупным потерям среди алтайского этноса.

По сведениям того же Адаева, коренное население Алтая с 1919 по 1925 год сократилось из‐за красного террора и вынужденной эмиграции с 90 до 37 тыс. человек[2111]. В докладе земельного отдела Горно-Алтайского ревкома от 27 июня 1921 года, сделанном в разгар боевых действий, т. е. без учета как массовой миграции, так и больших потерь последующего года, указано: «…за последнее 3‐х летие гражданской войны как таковой… погибло около 50% калмыцкого населения – вместо 60 000 человек в последнее время едва насчитывается 30 000 человек»[2112]. Точка зрения ряда современных исследователей, что рождение ойротской автономии стало следствием реализации националистических идей местной интеллигенции, по мнению С. А. Папкова, глубоко ошибочна. На первом месте в 1922 году стояли проблемы выживания малого народа, столкнувшегося с хозяйничаньем военных карателей и их безудержным разорительным мародерством[2113].

Между тем некоторые современные историки уверены и в том, что «на сегодня нет достоверных фактов, указывающих на депопуляцию алтайцев во втором десятилетии прошлого века» и что следует говорить о «положительном балансе изменений, происходивших в развитии алтайцев, шорцев, хакасов в… первые годы Советского государства…»[2114]. И все же в работах последних лет можно найти утверждения о том, что Гражданская война, коллективизация, репрессии и Вторая мировая война принесли прямые демографические потери и ухудшили социально-экономическое положение коренного населения Ойротии[2115].

С одной стороны, мы видим, критически оценивая известные источники, что данные Н. М. Адаева и Д. И. Табаева по исходному числу ойротов примерно в 1,4–2 раза завышены. С другой стороны, значительное уменьшение численности этого населения к началу 1920‐х годов вполне подтверждается статистическими сведениями. При общей численности ойротов примерно в 45 тыс. человек накануне Гражданской войны численность взрослого мужского населения могла быть на уровне 15 тыс. Осторожно предположив, что основная часть убыли к началу 20‐х годов – это мигранты, можно констатировать, что потеря даже 2–3 тыс. мужчин убитыми серьезно сказывалась и на демографии, и на экономическом состоянии всего этноса. Между тем потери, скорее всего, были значительно больше, если учесть несколько волн террора, вырезание целых селений и голод, вызванный истреблением кочевнического скота сначала партизанами, а в 1921–1922 годах внутренними войсками и бывшими красными повстанцами. Нельзя исключить, что численность погибших алтайских женщин и детей была столь велика, что сравнима с предполагаемой цифрой потерь взрослого мужского населения[2116].

Сходная ситуация с масштабом расправ в отношении коренного населения была характерна и для Бурятии. Партизанский террор в этом регионе выглядел в чистом виде формой крестьянского анархического погрома, начавшегося сразу после свержения самодержавия. Вражда коренных жителей и переселенцев имела давние корни, причем не только имущественные: так, царские власти использовали тех бурят-монголов, которые были переведены в казачье сословие, для религиозных притеснений многочисленных староверов. Семейские (старообрядцы Забайкалья) особенно враждебно относились к бурятам, не смешивались с ними, в отличие от остальных русских переселенцев, и называли «тварями». Эта кличка, впрочем, была в ходу у всех русских: «„Тварью“ называют сибирские крестьяне бурят и по сию пору; даже к крещеным… относятся высокомерно, как к низшей расе…»[2117]

К 1917 году у казачества Бурятии приходилось в среднем по 123 десятины на хозяйство, у бурят и эвенков – 80, у крестьян – 42. Маломощные бурятские и крестьянские хозяйства сдавали часть своих наделов в аренду и потом теряли их, поскольку арендаторы из казаков и зажиточных крестьян под предлогом того, что хозяева долгое время не обрабатывают свою землю, захватывали ее и переставали платить аренду[2118]. Сразу после свержения самодержавия солдаты-дезертиры при полной поддержке односельчан стали организовывать захват бурят-монгольских земель, в которые вклинивались наделы переселенцев, творить грабежи и бесчинства.

В 1918 году жители русского села Дулдурги, объявив себя большевиками, ограбили бурят Табтанайского сомона, из‐за чего тот «поголовно бежал в ближайшие более или менее благополучные места»[2119]. Министр И. И. Серебренников рассказывал управляющему делами колчаковского правительства «об одном крестьянском приговоре в Забайкалье, в котором заявлялось: земля ничья, народная, поэтому она и должна принадлежать народу, а не бурятам»[2120]. Бóльшая часть бурят-монгольского населения сочувственно отнеслась к установлению белой власти и поддержала как атамана Семёнова, так и японскую помощь в свержении Советов, надеясь на установление государственного порядка и защиту своей земельной собственности[2121].

К первым мероприятиям большевиков буряты симпатий не испытывали. В феврале 1918 года в районе станций Даурия и Маньчжурия красногвардейцы грабили бурятское население, забирая не только лошадей и продукты, но также одежду и деньги; часть бурят подверглась избиениям и пыткам. Красные разгромили Верхне-Тургинский сомон, где «Цугольский хошун, дацаны, хошунные управления, кооперативы и школы подверглись неслыханному осквернению, разгрому и опустошению бандами анархистов и мадьяр»[2122]. При организации в мае 1918 года Даурского фронта под командованием С. Г. Лазо красногвардейские части широко мародерствовали в бурятских селениях, находившихся в окрестностях железной дороги. Анархист Е. Пережогин активно грабил в июне 1918 года бурятское население в Забайкалье, за что вскоре с рядом приспешников был арестован в Чите, но смог освободиться[2123]; Каландаришвили же остался безнаказанным.

Местное население не отставало от красных отрядов. Э.‐Д. Ринчино сообщал, что приспособившиеся к большевикам староверы-семейские «прогоняли бурят с их земель, жестоко разоряли их, устраивали форменные погромы, истребляли бурят даже физически. …После ухода большевиков семейские продолжали свои выступления против бурят, проделывая это под флагом уже белых». А когда последние потерпели поражение, «…в Батанай-Харганском хошуне (волости) был разгромлен целый улус и… все население улуса, до малых детей включительно, было зверски перебито; в соседнем Гочитском хошуне крестьянский отряд разгромил Хошунный ревком и произвел избиение и насилие над окрестным населением»[2124]. Весной 1920 года семейские «с благодарностью вспоминали, что большевики разрешили воспользоваться крестьянам спорной бурятской землей»[2125]. Как писал Ленину Ринчино, русская революция «безмерно ухудшила положение инородческих народностей Сибири, заменив государственное угнетение и империализм угнетением и своеобразным… стихийно-массовым империализмом темных низов крестьянства и демагогических отбросов так называемой революционной интеллигенции»[2126].

Имущественные претензии к коренному населению подогревались традиционным шовинизмом, который унаследовали и партизаны. Например, в отрядах забайкальских повстанцев 1918–1919 годов «…было много анархического элемента, особенно среди казачества, проявлялся шовинизм: „Грабь тварей. Как я рядом встану с ясачным“»[2127]. Вспоминая бой в апреле 1919 года в окрестностях забайкальской станции Пашенная (ныне – Чернышевск-Забайкальский), один из партизан эпически описывал уничтожение воевавших за Семёнова инородцев: «…1‐й Семёновский бурятский полк прижали у Пашенной в угол скрещения бушующих рек. Речки спокойно принимали в свои воды одетых в шубы бурят»[2128].

В январе 1919 года повстанцы расстреляли шестерых своих за ограбление и уничтожение бурятской семьи вместе с детьми в пади Дулдурга по Акшинскому тракту; характерно, что убийцы при допросе не отрицали вины и, убеждая судей не считать бурят за людей, надеялись продолжить аналогичные грабежи[2129]. В январе 1920 года представители бурятских ревкомов жаловались на незаконные реквизиции, произведенные каландаришвильцами в Хоготском хошуне, и на нападение отряда латыша К. К. Байкалова на Хорольский улус, сопровождавшееся грабежом имущества и уводом лошадей[2130]. Тогда же Унэгэтэйский отряд, посланный для обезоруживания бурят, заодно и грабил их; при этом на съезде повстанцев Верхнеудинского и Селенгинского уездов 9 января того же года отрицалось, «что бурятское население разоряется и насилуется восставшим русским народом…»[2131].

Часть коренного населения не смирилась с приходом большевиков: так, на станции Падино (линия Петровский Завод – Хилок) в начале мая 1920 года было найдено 12 трупов красноармейцев, убитых, как предполагалось, местными бурятами[2132]. В апреле 1921 года командование 1‐й Читинской стрелковой дивизии получило из штаба главкома НРА сведения о том, что из тяжелого артдивизиона дезертировали 24 бойца, из которых при следовании через улус было убито бурятами шестеро и ранено трое[2133] – вероятно, это была месть военным за грабежи и насилие.

Кровавые события в самом конце 1919 года произошли в Коротковской волости Верхнеудинского уезда Иркутской губернии. В июле следующего года на II съезде трудового бурятского населения Селенгинского аймака представители Чикойского хошуна указали на «расстрел 69 мирных граждан отрядом Попова без суда и следствия, на грабежи, проводимые соседним крестьянским населением» и вынужденную, в связи с террором, эмиграцию в Монголию[2134]. О жесточайшем партизанском разгроме Чикойского хошуна Селенгинского аймака Ацинского сомона, сопровождавшемся убийством не 69, а около 80 человек и повальным грабежом, красноречиво говорит жалоба примерно 50 бурят-монголов этого хошуна. В декабре 1919 года ацинские буряты получили от жителей окрестных сел Асиновское, Шимбиликское, Захарово и Фомичёво Коротковской волости требование сдать оружие под угрозой объявления «гражданской войны». Затем крупный красный отряд Попова договорился о небольшой дани и назначении делегатов «для объяснения советского режима и выбора сомонного председателя», но, собрав сданные полсотни винтовок и ружей, арестовал до 90 бурят прямо во время схода и учинил дикую резню:

Переарестовали всех бурят… [затем] около 120 вооруженных солдат… поехали грабить вверх по Чикою <…> [и] вверх по Аце, также грабили. Затем во время грабежа избили двух стариков[,] которые после побоя погибли. Склали на несколько десятков саней свои добычи, шубы 196 с хорошим мехом… 180 халатов… 5000 руб[лей] монет золотых и серебра, 20 золот[ников] золота[,] золотые кольцы и серебряные, часы золотые с цепочкой цена 120 рублей, Романовых кредитн[ые] билеты 6000 рублей, женский наряд драгоценные камни, шапки бобровые, выдровые, соболевые, рысевые, лисьи и 110 с лишним лошадей[,] 60 гол[ов] рогат[ого] скота[,] на 70 лошад[ей] сбруи, хомутов[,] седелок, дуг. 30 телег[,] 66 саней, хлеба зерна 1000 пуд[ов], муки 500 пудов… Затем… уволили (освободили. – А. Т.) 12 человек[,] после этого через день всех остальных бурят в числе 76 человек расстреляли и привезли на нашу сторону и закопали в одну яму.

При судебном осмотре… трупы оказались зверски убиты[,] т. е. рублены топором. Руки[-]ноги отрезаны и переломлены, привязаны по 2 [—] по 3 вместе, глаза выкопаны, отрезаны уши[,] носы[,] и даже отрезана половая часть[,] и все голые[,] без рубах и штанов. <…> Кроме того[,] оставшиеся на нашей родине наши родственники буряты[,] в особенности больных и не имевшие членов семейства[,] как по слухам[,] убиты зверством, сожжены в живом виде в числе 43 человек, мужчин, женщин и детей. <…> Добавляем, что в эту зиму[,] т. е. 1922 года[,] в феврале[,] опять же прибыли из Мензинской станицы большевики под начальством Патраковым… реквизировали от семиозёрских бурят 300 голов скота и лошадей… и[,] кроме того[,] нас еще грозят[,] что перебьем всех когда[-]нибудь[2135].

Власти Дальневосточной республики пытались пресечь вакханалию преступлений против коренного населения. Фракция коммунистов – членов правительства ДВР 5 августа 1920 года постановила признать за бурят-монголами право на культурно-национальную автономию и заявила о решимости «всеми мерами» бороться против захватов туземных земель крестьянами. Рассмотрев вопрос о «мерах гарантии личной и имущественной безопасности граждан бурято-монгольского происхождения со стороны местного крестьянского населения», комфракция правительства ДВР постановила гарантировать личную и имущественную безопасность бурят «на тех же основаниях, как и прочему населению», одновременно отрицательно отнесясь к идее создания национально однородных бурятских и русских органов милиции[2136]. Но на деле слабая власть ДВР не могла защитить бурятское население в период Гражданской войны.

Так, за поддержку белых Хамниган-Бурятский хошун Агинского аймака осенью 1920 года был разгромлен партизанами Каландаришвили: три его сомона полностью опустели, в двух других из 6 тыс. жителей осталось менее 200 человек. Остальные бежали в Монголию, однако многие оказались убиты, и даже в марте 1921 года их тела еще валялись непогребенными. В Бырцинском дацане и вокруг было подобрано более 70 трупов, в основном монахов, женщин и детей[2137]. В сентябре 1920 года в Боханском аймаке вспыхнуло восстание против Верхнеудинского правительства ДВР. Поводом стали не только случаи бандитизма партизан-народоармейцев в отношении местных бурят, но и аресты беременных и женщин с маленькими детьми, мужья которых воевали на стороне белых. Восстание было жестоко подавлено[2138].

Шовинизм большевистских властей и идеологов в отношении нелояльных к ним коренных народностей отчетливо проскальзывает и в архивных документах, и в публицистике. Еще до прихода красных к власти «Тобольский рабочий» в номере от 11 (24) февраля 1918 года, сочетая классовый подход с вульгарным шовинизмом, писал об остяках и самоедах как о «помещиках Севера», наделенных «всеми дурными особенностями российских землевладельцев, т. е. пьянством, кретинизмом, сифилисом, ленью и тунеядством». Газета алтайских коммунистов в марте 1920 года сообщала, что в Верхнеудинском районе атаман Г. Семёнов «направляя диких монгол против русских крестьян, не приказывает щадить женщин и детей»[2139].

В результате этнических конфликтов численность бурят-монголов в Сибири уменьшилась – прежде всего в связи с эмиграцией – с 288 тыс. человек в 1897 году до 237 тыс. в 1926-м, причем этот процесс начался (в связи с земельными ограничениями) еще до революции[2140]. Из 3 тыс. агинских бурят, населявших Огоцонский хошун, в ДВР осталось 600 человек, остальные «вследствие военных грабежей и самочинных военных реквизиций» (преимущественно партизанских. – А. Т.) откочевали в Северную Монголию; всего же в Монголию вынужденно переселилось от 16 до 20 тыс. бурят[2141].

Пострадало от партизан и хакасское население. В карательном отряде Барановского, действовавшем в Минусинском уезде против партизан летом 1919 года, имелись хакасские дружины. Хакасы характеризовались белыми как люди миролюбивые и зажиточные, среди которых «настроение в общем государственное»[2142]. Армия А. Д. Кравченко, заняв Минусинск 13 сентября 1919 года, имела неудачное столкновение с хакасскими дружинниками есаула Тудвасева в Очурском бою, понесла при панической ночной переправе тяжелые потери, в том числе до сотни пленными, и выступила в поход против «инородцев» лишь во второй половине ноября. Тальский полк прошел села Очуры, Ново-Михайловское, Горево, Бея, Иудино, Монок, Арбаты, Абаза, Таштып, Усть-Есь и Бельтыры, преследуя отряд белых, уходивший в Урянхай. Лишившись возможности – из‐за нелояльности хакасского населения, разбегавшегося от поборов и насилия, – получать продукты, лошадей и проводников, командир Тальского полка А. М. Марченко 11 декабря раздраженно доносил Главштабу: «Сюда необходимо силу хорошую и потом пройти всю проклятую татарву и загнать [ее] в Ачинский уезд»[2143].

Некоторые из самых малочисленных этносов также лишились значительной части населения. Например, в одной из объяснительных записок к заседанию Совмина ДВР, в той, которая касалась проекта закона о защите туземных народностей, отмечалось, что «…семёновская политика вовлечения туземцев в гражданскую войну погубила целые селения оседлых орочен»[2144], живших на правом берегу Амура и насчитывавших вместе с кочевниками не более нескольких тысяч человек. В. Е. Сержант еще весной 1920 года писал Военному совету при Временном правительстве Приморской областной земской управы, что «приспешниками капитала для борьбы с партизанским движением были организованы отряды из орочен, которые под командованием разных бандитов терроризировали сочувствующее движению население, много активных борцов было расстреляно, их имущество разграблено, дома сожжены, а семьи остались без крова и средств к существованию»[2145]. В ответ партизаны уничтожали орочен целыми поселками.

П. И. Лопарёв, входивший в Военный совет партизан, созданный 7 декабря 1919 года и действовавший на территории Среднего Приобья, вспоминал: «Здесь туземное население… оказывало упорное, не только пассивное, но и вооруженное сопротивление революционным и военным мероприятиям советов… они причинили продвижению советской власти на Севере немало хлопот»[2146]. Территория Югры (ныне – Ханты-Мансийский автономный округ – Югра) была подчинена большевиками только к апрелю 1920 года – после направления в Среднее Приобье регулярных частей РККА в составе Северного экспедиционного отряда под командованием А. П. Лепёхина[2147].

Таким образом, взаимоотношения между партизанами и достаточно лояльным белой власти коренным населением восточных окраин были преимущественно конфликтными, поскольку политические противоречия еще и накладывались на традицию имущественных претензий и цивилизационных различий. В ряде случаев красные партизаны выступали защитниками пришлого русского населения от погромных атак коренных жителей, стремившихся вытеснить колонистов со своих земель (Тува, Горный Алтай). Но чаще со стороны партизан производилось неразборчивое насилие. Итогом жестоких военных столкновений были значительные демографические потери малочисленных этносов, их разорение и вынужденная эмиграция.

Память о Гражданской войне в сочетании с политикой раскрестьянивания и дальше разъединяла народы. В записке Хакасского обкома ВКП(б), адресованной в 1930 году Сибкрайкому, отмечалось, что «среди хакасов очень часто наблюдается неприязнь к русским и байство пользуется еще значительным влиянием…», из‐за чего местное население не помогало русским военным отрядам бороться с уголовно-политическим бандитизмом. Разгром повстанцев, как отмечало руководство обкома, произошел только после формирования отряда из активистов-хакасов[2148]. Аналогичная бытовая неприязнь к русским наблюдалась у многих якутов, бурят, казахов, тувинцев и представителей других сибирских народов.

Можно считать доказанным, что партизанская стихия практиковала чистки не только социальные (уничтожение «буржуев» и «гадов», под которыми подразумевались сторонники белой власти), но и этнические, на шовинистическо-грабительской основе, жертвами которых стали тысячи и тысячи «инородцев». Поэтому невозможно согласиться с мнением С. Г. Скобелева, что «в годы Гражданской войны боевые действия на территории Сибири были очень быстротечны и коренного населения почти не коснулись»[2149]. Количественно наиболее пострадали ойроты, казахи, бурят-монголы и якуты, среди которых число убитых едва ли могло быть меньше 20–25 тыс. человек, а скорее всего – значительно больше. Партизанщина вызвала широкую эмиграцию ойротского и бурят-монгольского населения, создала либо резко усилила серьезные проблемы во взаимоотношениях русского и нерусских народов региона. Партизаны, в огромном количестве влившиеся во внутренние войска, милицию, органы ВЧК-ГПУ, а также в партийно-советские учреждения, привнесли во властные структуры традицию красного бандитизма, в связи с чем коренное население и после окончания Гражданской войны часто сталкивалось с грабежами и бессудными расправами.

Глава 17

РОГОВСКИЕ ПОГРОМЫ В КУЗБАССЕ

В Кузбассе особенно прославился запредельной жестокостью при чистках «вредного элемента» и грабежами крупный – более 2 тыс. бойцов – отряд Г. Ф. Рогова и И. П. Новосёлова. По свежим следам в партийной прессе 1920‐х годов роговским бесчинствам были даны самые жесткие оценки[2150], а фольклоризированный и сильно искаженный образ самого Рогова наряду с разгромом Кузнецка послужили основой для романа В. Я. Шишкова «Ватага» (1923)[2151]. В ранней советской историографии отряд традиционно клеймился как анархо-бандитский и кулацко-антисоветский, хотя в нем находились и большевики. Известно, что участвовавший в погроме Щегловска большевик с 1917 года И. Г. Ковалёв вскоре возглавил Щегловский уком РКП(б)[2152]. Многие роговцы, разбежавшиеся с награбленным добром после разоружения частями РККА, впоследствии записались в компартию и сделали карьеру. Советскими историками особо отмечалось, что большевику Анатолию (М. И. Ворожцову) удалось расколоть отряд Рогова и все здоровые силы объединить под коммунистическим началом, отделив от эсеро-анархиствующих вожаков и криминального элемента. С точки зрения, высказанной в конце 1960‐х годов кемеровским историком В. А. Кадейкиным и томской исследовательницей М. Е. Плотниковой, Рогов был отважным народным вожаком, однако анархически-погромная деятельность и организация антисоветского мятежа в мае 1920 года в целом перечеркивали значение его активной борьбы с Колчаком[2153].

С тех же 60‐х годов негативные оценки роговщины в трудах Кадейкина, Плотниковой и подпольщицы А. Н. Геласимовой активно оспаривались роговцами, в том числе бывшим под следствием в 1920 году командиром роговского батальона В. А. Булгаковым (только в 1988 году их давнее письмо с протестом против «очернения» Рогова решился опубликовать академический журнал «История СССР», не дав, однако, никаких комментариев)[2154]. Под явным влиянием этих лиц вполне положительно в начале 1980‐х годов начал оценивать Рогова новосибирский историк В. Т. Шуклецов, ранее писавший о нем в соответствии с историографической традицией и крайне небрежно указывавший как на совершенно мифический «судебный процесс» над Роговым и Новосёловым, якобы ставший «школой политического воспитания масс», так и на то, что Рогов, Новосёлов и П. Лубков были расстреляны «по суду трибунала»[2155], хотя ни один из этой троицы официально расстрелян не был[2156].

В монографии, изданной в 1981 году, Шуклецов резко изменил свое мнение о Рогове и, опираясь на некоторые крайне тенденциозные партизанские мемуары, представил его одним из лучших партизанских вожаков Сибири, щедро приписав ему руководство победоносной 10-тысячной армией[2157] и полностью отрицая участие как в разгроме Кузнецка, так и в майско-июньском восстании 1920 года – якобы Рогов никак не был замешан в антисоветском мятеже и оказался убит «по недоразумению»[2158]. Вероятно, под влиянием книги Шуклецова в итоговой советской монографии о партизанщине Я. С. Павлов, бегло упоминая фамилию Рогова, уверял, что тот отличался всего лишь «политическими колебаниями и неустойчивостью», а главным лицом в истории погромных отрядов Кузбасса, затем поднявших антисоветское восстание, был исключительно анархист Новосёлов[2159].

В ответ В. И. Шишкин привел убедительные архивные данные из разнообразных и объективных источников, доказавшие полную несостоятельность попыток Шуклецова ревизовать обвинения Рогова в терроре и мятеже[2160]. Однако после книги и более поздней статьи[2161] Шуклецова многие публицисты взяли на вооружение лживые мемуары роговских партизан, заявлявших, что их вожак был оклеветанным героем. Вполне одобрительно написал о Рогове и тогдашний классик сибирской литературы А. Л. Коптелов[2162]. До сих пор это мнение популяризируется частью краеведов, которые опираются на не отвечающие научным критериям публикации в 1990‐х годах воспоминаний роговцев, обелявших своего вождя и самих себя. Так, защищая роговцев, барнаульский краевед Г. Н. Безруков заявил о необходимости их реабилитации в качестве тех, «кого десятки лет незаслуженно клеймили как бандитов, пьяниц и насильников»; при этом он не без оснований уверяет, что обстановка в отрядах Е. Мамонтова или Ф. Архипова «была примерно такая же, как у Рогова». Также Безруков скептически упоминает про «якобы разграбление» Щегловска с Кузнецком и якобы убийства их жителей[2163].

Споры, был ли Рогов беспощадным убийцей и грабителем или же победитель белых в Причумышье и Кузбассе стал жертвой исторической клеветы, активно возобновились в последнее 30-летие, сопровождаясь вводом значимого нового материала[2164]. Среди публикуемых источников особенно заметны мемуары, в которых ветераны-роговцы вспоминают одно, а свидетели их похождений – совершенно иное. Разногласия в оценках советского прошлого активно подпитывают эту дискуссию, чей накал, прежде всего в прессе Кемеровской области и Алтайского края, не остывает. Издания, отражающие позиции властных структур, часто опираются на мнения роговцев. Либеральные журналисты дают слово тем, кто вспоминает жертв погромов (здесь заметен вклад, например, М. Кушниковой и В. Тогулёва, которые ввели в оборот много материала по данной теме).

В своей новейшей работе старается освободить Рогова от наиболее серьезных обвинений историк анархизма Д. И. Рублёв – не касаясь никаких архивов и используя работу известного своими неточностями А. Штырбула, а также публикации лживых мемуаров некоторых партизан-роговцев. Рублёв уверяет, что роговцы убили в Кузнецке «лишь 12 человек», грабить им Рогов-де запрещал и о грабежах ходили только «слухи», конфискованное имущество раздавалось бедноте, а Щегловск они, разумеется, «освободили»[2165]. Игнорируя и опубликованные, и архивные источники, в недавней обстоятельной статье о партизанах Кузбасса беспомощно констатируется: «Распространение слухов о зверствах Рогова, возможно, является провокацией местных мещан и других враждебных Советской власти лиц. Дать взвешенную оценку декабрьским событиям в Кузнецке затруднительно ввиду практически полного отсутствия документальных источников»[2166].

Однако авторы последней известной нам статьи заявляют, что «…Кузнецк был затерроризирован, разгромлен и полностью разграблен. <…> Правомерно говорить о нескольких сотнях погибших»[2167]. Близкую позицию занял Ю. И. Гончаров, опубликовавший в конце 2020 года большой архивный материал о Рогове. Автор считает, что в Кузнецке погибло до 200 человек, примерно столько же жертв было в Кузнецком и Щегловском уездах. Также он приводит максимальные в литературе оценки роговского террора в отношении защитников церкви в Тогуле – 560 убитых, включая около 100 сожженных заживо[2168].

Колоссальные грабительство, цинизм и жестокость роговцев отмечали по свежим следам и рядовые крестьяне, и сами красные повстанцы[2169]. Война была для роговцев прежде всего выгодным бизнесом: угоняя крестьянских лошадей и рогатый скот в Кузнецком уезде, они продавали его затем в Мариинском, и наоборот[2170]. Начальник штаба 1‐й Чумышской дивизии Западно-Сибирской крестьянской рабоче-партизанской армии сообщал 21 декабря 1919 года из села Салаир: «Нам по пути попадается масса партизан тов. Рогова, которые везут целые возы награбленного имущества… Все церкви [по] пути ограблены, а из риз понашиты кисеты, подсидельники и даже брюки. Население страшно возмущено. Дайте в срочном порядке сообщение, как нам с такими негодяями поступать и куда их препровождать. <…> …Население страшно запугано отрядами Рогова, хотя к нам относится доверчиво». Впоследствии помначальника Западно-Сибирского сектора войск ВОХР М. В. Васильев в докладе для ВОХР и Сибревкома выразительно резюмировал причины страхов населения: «…отрубить у кого бы то ни было голову для партизан Рогова ничего не стоит и является обычным способом [расправы]. Не брезгуют они и ушами и другими частями человеческого тела»[2171].

Трагедия уездного Кузнецка в декабре 1919 года – одна из самых заметных в цепи партизанских бесчинств. Кузнецкий погром был многослойным, в нем в течение более недели участвовало несколько красных банд, сознательно истреблявших и грабивших «вредное» население. Эсер Е. Е. Колосов по свежим следам писал о трагических событиях «в Кузнецком уезде и в самом городе Кузнецке, зимой 1919–1920 годов, когда вся эта область оказалась в безраздельной власти повстанцев, руководимых Роговым и Новосёловым»: «Здесь ими был произведен настоящий погром интеллигенции… при чем интеллигенция („буржуи“) уничтожалась без различия профессий, пола и возраста. Число вырезанных определялось в одном Кузнецке в несколько сот, именно, по подсчету томской газеты „Рабочее Знамя“ – в 325 чел[овек], а на самом деле, вероятно, гораздо больше, особенно принимая во внимание и весь уезд. <…> Эти свойства крестьянского движения проявлялись, разумеется, не только в Кузнецком или Щегловском уездах, а и в… Тасеевском районе, и в Славгородском, и в южной тайге, и в Томской губернии в отрядах Лубкова, и в Енисейской у Щетинкина»[2172].

Согласно воспоминаниям каппелевца В. О. Вырыпаева, на территории Кузнецкого уезда партизаны «…нападали на беззащитные тянувшиеся обозы и творили над несчастными людьми холодящие мозг ужасы. В Щеглов[ск]е и близ расположенных деревнях и селах свирепствовала какая-то особенная по своим зверствам банда. Захваченных людей партизаны-бандиты обыкновенно раздевали донага и при 35–40-градусном морозе обливали водой, подстегивая плетью или палками, пока несчастная жертва [не] падала замертво. Были случаи, когда грудных младенцев убивали, хватая за ноги, об угол дома или о замерзшую землю». Кемеровчанка Пелагея Михеева, которая в те времена была ребенком, всю свою последующую жизнь не могла забыть, как партизаны в ее деревне привязали одну девушку за ноги к согнутым деревьям и разорвали пополам[2173]. Под поселком Таргай недалеко от Кузнецка окрестные жители обнаружили около 30 трупов зарубленных и заколотых роговцами мирных граждан (либо местных заложников, либо беженцев), включая детей[2174].

Колчаковская власть в Кузнецке пала 2 декабря, когда восстала местная воинская команда. Образовавшийся ревком, опасаясь действовавших неподалеку белых войск, пригласил в город партизан Рогова[2175]. Согласно воспоминаниям роговцев Н. П. Баталова, И. М. Дрожжина, Р. П. Скрылёва Рогов наводил в городе порядок. Виноваты в разгроме, по их мнению, были другие повстанцы: еще 4 декабря отряд партизана Р. Тагаева вошел в Кузнецк и быстро покинул его, увезя из богатого купеческого города довольно скромные три десятка подвод награбленного имущества; 5 декабря «работал» отряд А. И. Побызакова (Ильинского), также пробывший недолго, но грабивший более основательно. На рассвете 6 декабря в город ворвалась конная сотня сподвижника Рогова, видного партизана И. Е. Толмачёва[2176], при этом есть упоминания об отряде роговских командиров П. А. Черкасова и Расщупкина, пришедшем с толмачёвцами[2177]. Тем не менее арестованные Рогов с Новосёловым совершенно не ссылались во время следствия на вину партизан Толмачёва, захвативших Кузнецк, изрядно его погромивших и заодно организовавших ревком.

Сохранились мемуары самого Толмачёва, где сказано о его вторичном появлении в Кузнецке уже в самый разгар роговского погрома и опасениях за собственную жизнь в обстановке происходившей резни. А отвечая на доносы, Толмачёв в июле 1930 года утверждал: «Я в свой отряд не принимал только уголовников, вышедших из Кузнецкой тюрьмы», уклончиво признавая, что его «партизаны самовольно кое-что брали из одежды, но их уговорить было не возможно»[2178]. Писавший на Толмачёва в инстанции участник его отряда и завистник В. И. Денисов[2179] отмечал, что «…в части привоза имущества из г[орода] Кузнецка… грешок за нашим отрядом был… инициатором был нач[альник] отряда т. Толмачёв»[2180]. Еще один доносчик, тогульский коммунар Г. Ф. Волегжанин, в письме Сталину просил принять меры к покровителю кулаков Толмачёву, который при белых «занимался только выгруской у граждан имущества», а впоследствии нанимал батраков[2181].

Много позднее видные роговцы в мемуарах и протестующих заявлениях уверяли, что убили в Кузнецке не более 12–15 отъявленных врагов, а основной вклад в погром внесли уголовники, выпущенные из тюрьмы[2182]. Упоминались этими мемуаристами и крестьяне соседних селений, приехавшие на подводах пограбить кузнечан. Эта точка зрения полностью соответствовала приводимым ниже показаниям Рогова, которые он давал в начале 1920 года, утверждая, что не мог как следует контролировать собственное войско (однако Новосёлов тогда же признал свое личное участие в убийствах десятков горожан).

При этом Рогов, естественно, умалчивал о том, что любой его призыв к соратникам неизменно содержал требование беспощадного террора по отношению ко всем «гадам» и «буржуям». И это требование не повисало в воздухе. Среди роговцев не редкостью были не только особо опасные уголовники, но и патологические садисты. Партизан-мордвин Нормайкин из села Пещерка «…потрясая револьвером, часто говорил: „Если мне человека каждый день не убить – я не могу терпеть“»[2183]. Описывая посещение штаба Рогова, А. Н. Геласимова вспоминала: «Высокий белобрысый парень с большими дикими глазами подскочил ко мне и, выдернув из ножен окровавленную шашку, закричал: „А ты вот так можешь, чтобы шашка не просыхала от человеческой крови? Можешь?“»[2184] Остальные повстанцы просто очень хотели «почистить» города от сторонников белых, особенно интересуясь их имуществом. Один из отрядников М. З. Белокобыльского откровенно вспоминал: «Прихода Красной армии жаждали. Но партизанам самим очень хотелось, так сказать, наложить лапу на город, т. е. произвести маленькую чистку беляков…»[2185]

Журналист Андрей Кручина в очерке для советской прессы писал: «Рогов – сибирский Пугачёв. Со своими „молодцами“ он чинил суд – расправу над всеми, у кого нет на руках мозолей… Не вешал, не расстреливал, а просто отрубал голову всякому, кто, по его мнению, „враг народа“. В Кузнецке Роговым отрублено семьсот голов. <…> Печать роговщины до сих пор лежит на Кузнецке. Почти четвертая часть домов в городе зияет черными впадинами вместо окон… Город – пустыня…»[2186] Красноречивый рассказ кузнецкого краеведа Д. Т. Ярославцева о погроме и покорности жертв опубликовал в 1926 году писатель М. А. Кравков: «Иду я мимо двора какого-то склада. Ворота настежь, на снегу лужа крови и трупы. И в очереди, в хвост, стоят на дворе семь или восемь человек – все голые и ждут! По одному подходят к трем-четырем роговцам. Подошедшего хватают, порют нагайками, а потом зарубают. И тихо, знаете, все это происходило, и человек начинал кричать только тогда, когда его уже били или принимались рубить…»[2187]

Известный сибирский писатель В. Я. Зазубрин отмечал: «Казнимых Рогов всегда мучил – отрубал у живых руки, ноги, отрезал половые органы, жег живьем». Партизан Ф. А. Волков специализировался на сжигании и распиливании живых людей, в чем ему активно помогала изуродованная колчаковскими карателями жена. Зазубрин в 1925 году встречался с роговцами, включая Волкова. Последний так гордился своим прошлым, что даже согласился через Зазубрина передать в Новониколаевский краеведческий музей «на историческую память» ту самую двуручную пилу, которой он казнил приговоренных к смерти. Председатель Кузнецкого райисполкома Дудин 22 октября того же года на зазубринской записи рассказа Волкова засвидетельствовал подлинность автографа роговца и начертал: «Факт распилки колчаковских милиционеров Миляева и Петрова общеизвестен и в особых подтверждениях не нуждается»[2188]. Такая же садистская расправа была произведена в Кузнецке партизанами Толмачёва над героем Балканской и Русско-японской войн престарелым генералом П. Н. Путиловым, погибшим 12 декабря 1919 года[2189].

Рогов указывал: «Лучше перерубить, чем недорубить. Останется какой-нибудь гад – вредить будет»[2190]. Участник отряда М. З. Белокобыльского вспоминал эту установку, которую приняли все роговцы: «Наряду со всякими задачами у нас был уважаемый всеми лозунг: „Лучше перерубить, чем недорубить“. Партизаны всегда говорили, что 1-я Сов[етская] власть помиловала гадов, а теперь они против нас воюют, вот краткий анализ нашего основного оперативного „лозунга“»[2191].

Рогов бесчинствовал в Кузнецке недолго, с 9 по 12 декабря; по оригинальному мнению новокузнецкого исследователя Н. А. Кузнецова, у него просто не было времени основательно грабить город и убивать жителей. Уйдя по направлению Гурьевский Завод – Кольчугино – Щегловск, Рогов оставил в Кузнецке для организации как снабжения, так и террора небольшую часть своей банды, в которой отличился его односельчанин Семён Огольцов (Оголец), известный своими палаческими наклонностями и хваставшийся впоследствии, что собственноручно зарубил шашкой 17 горожан[2192].

Об официальной цифре жертв кузнецкого погрома можно судить по радостной заметке, помещенной 22 января 1920 года в томской газете. В ней в традиционном для большевиков фанфаронском стиле объявлялось, чтó именно последовало за «прибытием авангарда Рогова под началом необыкновенно энергичного и умного вожака товарища Черкасова»[2193] и «вступлением в город товарищей Рогова и Новосёлова»: «Злая контр-революционная гидра в 347 душ была уничтожена, тюрьма сожжена, сожжены два дома, где укрывались контр-революционеры, сожжены все учреждения, которые белые превратили в крепости. 18 [декабря] прибыли советские войска, обезоружившие роговских партизан. Образовался ревком с великолепно подобранным рабочим правительством. <…> Наступила тишина и спокойствие»[2194]. Автор, правда, не уточнял, что в опустевшем городе тишина наступила кладбищенская. «Великолепный» ревком сообщал, что роговцы воспользовались его бессилием «и произвели в городе форменный погром, все учреждения были разгромлены, склады и магазины – опустошены…». Многие уцелевшие горожане (по данным П. Я. Новикова, большинство[2195]) в панике разбежались по окрестным деревням.

Упомянутые газетой 347 трупов – это, вероятно, те, которые валялись неубранными на улицах и в сожженном соборе, что позволило их пересчитать. Между тем многие кузнечане были вырезаны целыми семьями, расстались с жизнью во дворах и собственных домах; морозы позволяли затягивать похороны жертв партизанщины, не попавших, таким образом, в очень приблизительную первоначальную статистику. В начале 1920 года член Сибревкома В. М. Косарев докладывал в ЦК РКП(б), что в Кузнецке погибло до 400 человек[2196]. Полвека спустя советский историк назвал близкое число: «Старожилы города… вздрагивают и теперь – одних зарубленных более трехсот… город попал под произвол роговских головорезов»[2197].

Скорее всего, цифра в 800 убитых, приведенная в одной из более поздних сводок Томской губЧК, ближе к истине. Чекисты без обиняков зафиксировали нацеленность партизан исключительно на проведение чисток и грабежей:

…партизанские отряды Рогова и Новосёлова… выполняли только карательную роль. Эти отряды терроризировали все население… Кузнецка, в котором насчитывают до 800 жертв их террора, причем была масса изнасилованных женщин и девиц, а также разрушены во всем уезде почти все храмы[2198]. Прибывшими в Кузнецк частями 5‐й армии 12 человек из отряда Рогова за грабеж и изнасилования были расстреляны, партизанские отряды расформированы. Рогов был арестован, но потом был освобожден по представлении одобрительных крестьянских приговоров… которые составлялись ими принудительно под угрозами партизан. <…>

<…> Несознательные элементы крестьянской массы сочувствуют анархо-бандитской части партизан, и также настроены враждебно против Советской власти, высказываясь, что только анархическая власть и программа правильны и с нетерпением ожидают прихода отрядов Рогова[2199].

Впрочем, как вспоминал один из роговцев, после ареста их вождей «в Щегловском уезде начали распространяться нелепые слухи о том, что Российские войска доберутся помаленьку и до остальных вожаков партизанского движения»[2200].

Оценивая масштаб человеческих потерь, следует учитывать и информацию председателя Кузнецкого ревкома, озвученную им по свежим следам на губсъезде представителей ревкомов и парткомов: «…было вырезано до 1400 человек, главным образом буржуазии и служащих»[2201]. Возможно, в это число были включены и убитые в окрестных селах. В Новокузнецком краеведческом музее хранятся собранные краеведом В. П. Девятияровым воспоминания кузнечан, в которых есть сведения о значительной части жертв роговского погрома – о 158 замученных и убитых горожанах. Недавно при строительных работах на старом местном кладбище, где похоронили погибших зимой 1919 года, были обнаружены – на глубине менее метра – братские могилы, в каждой из которых лежали беспорядочно наваленные друг на друга останки 5–7 человек[2202].

Покинув Кузнецк, отряд Рогова разгромил еще ряд крупных населенных пунктов. Гурьевский Завод (ныне – город Гурьевск Кемеровской области) был оставлен белыми 6 декабря 1919 года. Правда, по воспоминаниям Э. Ф. Лагздина, Коновалов – командир разведки красных, ворвавшейся в городок, – сразу как следует отметил победу и «…в тот момент совершенно пьяный лежал на полу в конторе завода. Это произвело… очень тяжелое впечатление… На заданные вопросы он только бессмысленно бормотал». На следующий день эта часть РККА ушла, а 9 декабря из села Бачаты прибыл отряд П. Д. Гапузина в 70–80 партизан и небольшой отряд роговцев. Рабочие, которых было 350 человек, избрали совдеп: председатель – Караваев, его заместитель – коммунист-литейщик Лагздин. Начальником гарнизона стал Петр Гапузин.

Первые казни произошли без участия роговцев. Лагздин вспоминал, что по списку «врагов» новые власти арестовали заведующего хозотделом завода поляка Сендковского, бывшего помещика и подполковника царской армии, «грубого с рабочими»; конторщика Яна Керта, «который всегда помогал преследовать красных»; инженера Казарновского, оставленного за руководителя завода; Марию Лунегову – «как предательницу»; Козловского – «как польского легионера, который бежал отсюда вместе с братом перед переворотом [1918 года]»; Мих. Жестковского – как издевавшегося над рабочими. Кайгородов был арестован как «Иуда, как предатель и противник Советской власти», Иван Костин – как отец прапорщика Костина, Иван Абрамов – «как виляющий хвостом перед начальством /шпион/», Иосиф Байчулис – за то же самое, Иван Ефремов – как «тоже противник Советской власти»[2203].

То, что начгарнизона Гапузин взволновался из‐за большого числа арестованных и потребовал представить точные обвинения, вызвало «не только в партийных кругах, но и [в] безпартийных негодование». Однако Гапузин был непоколебим и требовал освобождения невиновных. Тогда исполком осудил к смерти Лунегову, Сендковского и Я. Я. Керта (Жестковского, Абрамова, Ефремова, Байчулиса и Козловского отпустили под расписку о неведении антисоветской агитации, остальных оправдали целиком). Приведение в исполнение приговора над троими осужденными Гапузин взял на себя[2204].

А 13 декабря в городок прибыла основная часть роговской орды, разоружившая гарнизон, спалившая церковь и расправившаяся с «беляками». Выглядели бандиты так: «У многих под седлом видны хорошие одеяла или красивые белые шторы, другие сами закутались в них; некоторые лошади покрыты белыми вязанными скатертями… иные партизаны в генеральских шинелях; один толстый роговец… держит величественно в руках четверть вина»[2205]. Они сразу зажгли церковь и начали спрашивать каждого встречного: «Где живут „гады“?» Рассыпавшись по городу, партизаны «…стали останавливать жителей и снимать с них шубы, пимы, шапки. В случае сопротивления беспощадно рубили головы. Врывались в квартиры, забирая все[,] что попадется». Вскоре на площадь были согнаны связанные горожане, которых жестоко убивали: есть сведения от 1921 года о восьми жертвах[2206].

Лагздин вспоминал, что роговцы сначала связывали обреченных «по рукам и ногам и безжалостно лупили нагайками, а потом, как бы тешась над их страданиями, положив их посредине улицы, несколько раз рубили шашками, пока не приканчивали». Затем гурьевцы дали партизанам список на несколько «истинных врагов народа», после чего последовала новая расправа: «Трупы их с пересеченными горлами, голые или в одном нижнем белье, валялись потом на улице. Особенно страшно было при входе в штаб Рогова… на улице против дома лежали в разных позах четыре трупа: начальник Гурьевского почтового отделения, местный спекулянт Журавлёв, местный сельский писарь и еще один. …Смертью веяло от этого дома»[2207].

Власти города не дали убить только М. Жестковского, отмечая его производственные заслуги, но выдали список «врагов» (на четыре или шесть человек, здесь Лагздин путается), фактически откупившись ими, чтобы спастись самим. Рогов очень хотел уничтожить всех арестованных, но Гапузин его как-то отвлек и обещал сам ликвидировать остальных «врагов народа». Видя дикие расправы, почти все советские работники после ухода роговцев проголосовали за освобождение имевшихся арестованных. Лагздин в связи с этим сокрушался: «И в этой ошибке, подарившей Советской власти несколько подлецов, вредивших ей впоследствии, сказалось отрицательное влияние анархистов роговцев, запугавших и сломивших чувство справедливой твердости в рабочей массе»[2208].

Затем роговцы 17 декабря захватили Кольчугино (ныне – город Ленинск-Кузнецкий) и подвергли «такому же разгрому, как и Кузнецк», оставив после себя, по словам П. Ф. Федорца (одного из создателей 1‐й Томской партизанской дивизии), «бессмысленное опустошение и следы бандитского террора»[2209]. Объясняя в начале 1920 года «крайнюю озлобленность партизан-повстанцев», Федорец указывал на «их волчий образ жизни при постоянном преследовании», который и приводил к распространенности среди них жестокости и вандализма[2210]. Когда штаб этой дивизии 19 декабря 1919 года прибыл в Кольчугино, откуда только что ушли роговцы, А. Н. Геласимова зафиксировала следующую картину:

В селе и на руднике роговцы учинили настоящий разбой: за два дня своего пребывания там они без суда перебили торговцев, милиционеров, служащих рудника, убили много других ни в чем не повинных людей. На площади и на улицах валялись трупы, роговцы не разрешали их убирать.

Заняв село, анархисты первым делом подожгли церковь, она пылала весь день. Попа (В. В. Никодимова. – А. Т.) остригли, раздели и на улице всенародно казнили. <…> Ризами покрыли лошадей, сами нарядились в духовные облачения и, горланя песни, разъезжали по селу и руднику.

Они врывались к служащим, крестьянам, рабочим, забирали у них шубы, валенки, часы, одежду, одеяла, подушки и другие вещи… Протестовавших убивали. Все, что не могли забрать, бандиты уничтожали[2211].

Известно, что роговцами С. И. Погребным, Роликовым и другими был зарублен колбасник Илья Жуковский[2212].

А 21 декабря роговцы вместе с отрядами 1‐й Томской дивизии В. П. Шевелёва-Лубкова взяли Щегловск (Кемерово) и в контролируемой ими центральной части города устроили трехдневные погромы и резню, причем уничтожали зажиточных хозяев, духовенство и интеллигенцию целыми семьями. А. Н. Геласимова так описывала случившееся: «…Ворвавшись в город, роговцы начали „чистку“ города от буржуазии и колчаковской администрации. Заняв центр, они разрушили и разграбили магазины и несколько богатых домов, сожгли церковь, разгромили здания… учреждений. Перебили много людей, пострадали женщины, дети и старики. Роговцы убили нашего связиста Ситникова, разведчиков Фросю и отца Ивана»[2213] (под последними двумя имелись в виду снявший сан священник, перешедший к повстанцам, и его 20-летняя сноха Евфросинья, вместе выполнявшие задания партизан).

Щегловские старожилы в рассказах, записанных полвека назад, вспоминали про нескольких человек, брошенных в огонь: церковнослужителей, милиционера В. Иванова (Хрипатого). О числе жертв достоверной информации нет; опубликованы взятые из мемуаров сведения о гибели либо нескольких десятков, либо нескольких сотен горожан[2214]. О жестоком погроме Щегловска определенно говорит современный историк[2215], однако в новейшей краеведческой литературе дается уклончивая оценка: «Но пока мы не можем утверждать о массовых бессудных расправах, учиненных партизанами в Щегловске»[2216]. Между тем капитан 3‐го Барнаульского полка Г. Г. Садильников, прибывший со своим полком 22 декабря в Щегловск, в дневнике записал: «Здесь царила мертвая тишина. В городе красные похозяйничали. Кругом по улицам валялись трупы местных горожан. В одном из домов было сложено поленницей так много обезображенных трупов с отрубленными конечностями. Жуткая картина»[2217].

Эти мемуары подтверждает советский источник: в воспоминаниях А. Н. Геласимовой говорится о разоружении в городе целых воинских эшелонов, сотнях убитых и массовой ловле приезжавших в Щегловск «буржуев» и беженцев, из‐за чего «пленными до отказа забили свободные дома, амбары, магазины, сараи», также Геласимова признается, что в Щегловске «было уничтожено много колчаковцев, захвачены богатые трофеи»[2218]. Отсюда следует, что главную массу жертв составили не горожане, а взятые в плен, в том числе и гражданские лица – беженцы. Им, вероятно, и рубили руки-ноги – типичный «спорт» роговских головорезов.

Геласимова записала в дневнике: «Взяли Щегловск. Налетом ночью застали белых врасплох. Что было – трудно передать. Сотни трупов»[2219]. В неопубликованной части мемуаров она так же откровенно написала и об отношении к нескольким тысячам пленных (и, надо полагать, к беженцам тоже), из которых половина были тифозными и обмороженными: «Освободили несколько домов и один на другого сваливали полуживых врагов…» В помощи отказывали даже тем, кто называл себя насильно мобилизованным («…у нас на всю армию один фельдшер без медикаментов»)[2220]. Вероятно, основная часть пленных и беженцев была перебита партизанами, погибла от холода и тифа.

Проходя через села, роговцы тоже много убивали, веря любым доносам. Об этом пишет в очень ранних мемуарах (от 1921 года) партиец Григорий Пономарёв: «И в каждом селе убийства, как они говорили, чистка, жгли церкви… убивали попов» и кого угодно по доносам, так что «пряталось население как угорелое»[2221].

По свежим следам возмездие настигло очень немногих красных бандитов. Согласно информации газеты «Кузбасс» (1927), по распоряжению Кузнецкого ревкома за резню в городе из всей банды Рогова были расстреляны четверо наиболее активных: С. И. Огольцов, Кузнецов, Карпов и еще один неизвестный[2222]. Самих же Рогова и Новосёлова вместе со штабом арестовали в конце декабря по приказу командования полка «Красных орлов», которое вызвало роговцев якобы на совещание. Они были задержаны и под натиском орловцев оказались вынуждены согласиться с роспуском отряда. Проведя около суток под домашним арестом, Рогов и Ко были отпущены. Значительная часть роговцев разошлась по домам, но сотни самых активных со своими главарями и оружием двинулись на Алтай. Вскоре в Кольчугино роговский штаб был задержан военными властями и препровожден в Новониколаевск[2223].

В конце декабря начальник Мариинского боевого участка Западно-Сибирской крестьянской красной армии Д. Е. Блынский и начальник штаба 1‐й Чумышской дивизии М. А. Игнатов арестовали часть мародеров из роговских отрядов П. В. Лямина и Скобелева. Бывшие роговцы, доставленные в Щегловск, взбунтовались, требуя вернуть им оружие и освободить Рогова. Зачинщик, военком батальона М. З. Белокобыльского и анархист П. Ф. Леонов, был арестован начальником гарнизона, а весь отряд под конвоем отправили 30 декабря 1919 года в Новониколаевск и на какое-то время оставили под стражей.

По-бандитски вели себя и состоявшие из роговцев отряды того же Белокобыльского и Н. И. Гостьева, действовавшие против белых повстанцев на границе Барнаульского, Бийского и Кузнецкого уездов, но отличившиеся прежде всего в терроре против населения и разоруженные только весной 1920 года. В политсводках 26‐й стрелковой советской дивизии неоднократно отмечалось, что отрядники Белокобыльского и Гостьева отличаются от других партизан недисциплинированностью и распущенностью, выступают против назначения командного состава, требуют красного террора и т. п. Как докладывал военному комиссару дивизии ее политработник Ангаров, эти отряды роговцев вели и ведут себя так, что «все население положительно натравливается против Соввласти». Причем из бесед с Белокобыльским и Гостьевым Ангаров выяснил, что «такое положение дел они считали нормальным»[2224].

Для оценки роговщины важно использовать такой источник, как следственное дело по обвинению Рогова и его сподвижника Новосёлова в грабежах и убийствах. Несмотря на торопливость и предвзятость следователей, сочувствовавших роговцам, в деле, оборванном на начальной стадии следствия (оно велось примерно неделю)[2225], обнаруживается несколько блоков интересных документов: показания основных обвиняемых; подробные свидетельства других видных партизан; заявления потерпевших[2226]. Самый массивный и менее информативный блок содержит многочисленные приговоры сельских сходов, единодушно выступавших за освобождение доблестных роговцев[2227].

В материалах судебного следствия по делу Рогова и Новосёлова имеется авторитетное разъяснение П. Ф. Федорца[2228] относительно того, что было неправильным в карательной политике роговцев: «Террор красный господствовал[,] и тут сказалась степень организованности. Где организация была, там всякого человека убивали только по установленной судом его контрреволюционности, и самая „смарка“ [отрубание головы] производилась так, что не развивались зверские инстинкты. Где не было организации, там иногда, хотя очень редко, подпадали и невинные люди, и „смарка“ происходила тогда в недопустимой обстановке. Это наблюдалось в отряде т. Рогова»[2229].

На допросах Рогов старался все отрицать: «В г[ороде] Кузнецке оставил 50 [человек] под командой тов. Иванова. Во время моего прибытия в… Кузнецке никакой резни не происходило, кроме чистки города от указанных местными организациями и жителями личностей. При мне были сожжены церкви, но без моего разрешенья о том». Он уверял, что его именем прикрывались некие неизвестные преступники:

Конечно, от имени моих партизан пользовались случаем и посторонние лица, которые могли взять[,] что им угодно. В большинстве случаев в таких грабежах участвовало беднейшее население. Об износиловании женщин докладов не поступило. Трое моих партизанов (фамилии не знаю) за грабежи и насилие женщины приказал расстрелять, что было и сделано. <…> В Гурьевске церковь сожжена при мне, но без моего ведома. Вообще [относительно сожжения] церквей я ни при чем – это дело моих партизан, без меня и Воен[но-]Рев[олюционного] К[омите]та.

Против Сов[етской] власти решительно ничего не возражал. Программы анархистов хорошо не знаю. Отрицаю все брошенные обвинения, что я грабитель, насильник женщин, поджигатель церквей, бандит и т. д. Всецело признаю Советскую власть и приветствую коммуну.

В моем отряде канцелярщины не было. Конфискации происходили без записей. Крестьяне приносили пожертвования хлебом, фуражом, мясом и т. д. Казни производились по усмотрению В[оенно-]Рев[олюционного] к[омите]та или согласно приговорам сельских комиссий. В редких случаях в моем присутствии казнились беляки, но [обычно] в присутствии старших или командиров. Ввиду того, что мой отряд состоял из добровольцев, я не мог принимать строгих мер и ввести твердую дисциплину. Во многих местах повстанцы и самостоятельные их действия подрывали авторитет отряда[2230].

Если Рогов усиленно пытался отрицать какую-либо вину, то Новосёлов был откровеннее: «При моих глазах совершено убийств б[ессчет?]ное множество[,] я даже и указать не могу, я работал целый год и в течение этого времени не могу запомнить[,] сколько мною уничтожено. Я не признаю себя виновным лично в производстве казней, но я приказывал [убить,] и жертву уводили и изрубали. <…> Я признаю себя виновным в том, что в гор[оде] Кузнецке совершено убийств при моем участии 40–60 жертв и я считал их жертвами революции»[2231]. В следующих показаниях Новосёлов кое-что конкретизировал:

При казнях[,] имевшим место в г[ороде] Кузнецке[,] я участвовал со[в]местно с командным составом в следующем составе:

1) баталионный [комиссар] I баталиона Лионов, 2) Ворончихин[2232][,] 3) Сысоев[,] 4) семь ротных командиров[,] фамилий их не знаю всех[,] за исключением [В. А.] Булгакова, Кольцова, Возилкина[,] и Рогов сам, начальник отряда. Все поименованные лица и я составляли революционный комитет, но председателя не было и решали дела голословно[,] без никаких секретарских занисений и постановлений. <…> Казнено нами было в тюрьме около 20–25 человек… Что касается городских жителей, то нами казнено около 50–60 человек. Все зверства[,] чинимые партизанами в числе 3000 человек в г[ороде] Кузнецке и в прочих местах, наш революционный Комитет не знал, а если бы мы знали, то в корне пресекали бы. Что касается сжечь церквей в г[ороде] Кузнецка[,] я против этого ничего решительно не имел[2233].

Роговец П. Н. Морозов показывал, что Новосёлов лично зарубил 27 кузнечан и угрожал смертью тем, кто пытался его остановить. А военком батальона П. Ф. Леонов в ответ на вопрос о судьбе награбленного им, Леоновым, имущества «вместо ответа хотел… [Морозова] зарубит[ь]»[2234].

Следователь особотделения № 5 ВЧК при 51‐й стрелковой дивизии отметил, что роговцы оказали «неоценимую услугу Советской Власти и Красной Армии и поэтому, если даже Партизанским Отрядом Рогова и были допущены в то время произволы… обвинять в этом партизанские отряды не приходится, т[ак] к[ак] [у них]… не имелось не каких авансовых сумм[,] из которых они могли бы оплачивать за все взятое у крестьян. Что-же касается расстрелов, в этом также партизанские отряды обвинять не приходится, ибо к партизанам везде и всюду со стороны Колчаковщины применялся в полном смысле слова террор, на который они могли также отвечать только террором. <…> Дело производством прекратить, и весь имеющийся по обвинению Партизанского отряда имени тов. Рогова обвинительный материал направить в [О]собой Отдел В. Ч. К. при 5‐й Армии на рассмотрение»[2235]. Таким образом, допрашивавший Рогова видный экс-партизан из литовских переселенцев И. В. Степанайтис, ставший сотрудником особого отдела, был максимально лоялен к обвиняемому.

В итоге дело завершала не военная контрразведка, а Томская (Новониколаевская) губЧК, постановившая, уже после выхода фигурантов на свободу, прекратить дело и роговцев освободить. Однако в книге В. Т. Шуклецова определенно заявлялось, якобы «следствие установило непричастность командного состава партизан к погромам в Кузнецке…»[2236]. В середине 1990‐х годов А. А. Штырбул писал, что освобождение комсостава роговского войска произошло за недоказанностью обвинений и по ходатайству населения[2237]. На деле вполне доказанные погромы были расценены чекистами как закономерный красный террор, перехлесты которого не могут затмить «неоценимых услуг» партизан. Военные власти также не считали партизан-погромщиков врагами государства.

Томское (Новониколаевское) губбюро РКП(б) 6 февраля того же года рассмотрело ходатайство красноармейцев 3‐го запасного полка 5‐й армии из Колывани с просьбой освободить Рогова и Новосёлова – и согласилось с данным предложением. Это была победа бывших партизан, сосредоточенных в запасном полку, на уступки которым партийная власть решила пойти. В финансовом отчете Новониколаевского укома РКП(б) за тот же месяц, помимо выдачи Рогову 10 тыс. рублей, были учтены и 160 рублей, потраченные на торжественный обед для освобожденных роговцев[2238].

Информация о прекращении дела против партизан оказалась не доведена до сведения высших военных властей, отчего 3 апреля командующий 5‐й армией М. С. Матиясевич и член РВС-5 Б. П. Позерн из Красноярска запросили Новониколаевский губревком и начальника гарнизона срочно выяснить, чьим распоряжением были «заключены в военном городке партизаны отряда Рогова и кто ведет о них дело, а также кто является ответственным за возмутительные условия их содержания в городке, о чем поступило донесение в Ревсовет»[2239]. В то же время в Кузнецке коммунистические агитаторы в караульном батальоне и милиции, состоявших в значительной части из роговцев, обнаружили, по их уверениям, подпольную анархистскую организацию, пытавшуюся связаться с Роговым[2240].

Партизан В. А. Булгаков позднее вспоминал, как при освобождении его и Рогова в конце февраля 1920 года зампред Новониколаевской губЧК В. Ф. Тихомиров горячо им доказывал, что посадили роговцев «совершенно напрасно» и что многие документы сел и деревень, где проходил отряд Рогова, оправдывают их. Потом Рогов сказал Булгакову о своем желании служить в ЧК, с работой в которой «его хорошо ознакомил тов. Тихомиров»[2241]. Практика военного коммунизма убедила Рогова, что воевать с большевиками – более актуальная задача, нежели служить в их тайной полиции.

На фоне массы достоверных свидетельств об убийствах, насилии и грабежах доводы многочисленных адвокатов роговщины, как прежних, так и современных, выглядят все менее убедительно. Недаром в последние годы в Новокузнецке началось увековечение памяти погибших от партизанских чисток. Актуальна эта задача также для краеведов и властей других городов и сел, пострадавших от роговщины.

Глава 18

ТРЯПИЦЫНСКАЯ РЕЗНЯ В САХАЛИНСКОЙ ОБЛАСТИ

Безусловное первенство в жестокости среди всех партизан принадлежало Я. И. Тряпицыну, спалившему дотла в мае 1920 года большой дальневосточный город Николаевск-на-Амуре (расположенный на месте впадения Амура в Татарский пролив напротив острова Сахалин) и вырезавшему не только огромную часть жителей областного центра и всей Сахалинской области, но и японскую колонию, что дало Японии повод для крупного вооруженного вмешательства в российские дела, хотя ранее, 4 февраля, ее правительство заявило о нейтралитете, а две недели спустя начало эвакуацию своих войск. В советской историографии этот деятель часто именовался антисоветским бандитом, хотя террористическая политика тряпицынщины была следствием именно ультрарадикальных воззрений Тряпицына и его ближайшего окружения, устроивших в Николаевске красную коммуну.

Роговщина и особенно тряпицынщина – примеры крупного, идеологически обоснованного вожаками классового (и частично этнического) террора. Как проницательно написал первый и самый компетентный исследователь тряпицынщины, пресловутая Николаевская коммуна «по дикому избиению тысяч ни в чем не повинных людей, включая грудных детей, по утонченнейшим пыткам [со стороны] большевистских палачей, представляет собою апофеоз советского режима»[2242].

Анархист Яков Иванович Тряпицын, молодой и амбициозный партизанский вожак, происходил из петроградских рабочих, был отважным добровольцем мировой войны, доросшим до унтер-офицера, но выдававшим себя за прапорщика. Оказавшись на Дальнем Востоке, он проявил себя способным организатором анархической уголовной вольницы в Ольгинском уезде и Сучанской долине. В конце 1919 года был направлен Военно-революционным штабом партизанских отрядов и революционных организаций Хабаровского и Николаевского районов в низовья Амура для организации там повстанческого движения. Есть и версия, что Тряпицын вышел с отрядом самовольно, раздосадованный пассивностью партизанского командования[2243]. С ним в качестве комиссара и походной жены выехала Нина Лебедева-Кияшко, активная эсерка-максималистка из Благовещенска. Эта яркая девица, несмотря на былое обучение в гимназии, прекрасно управлялась с отрядовскими уголовниками, щеголяя умелым владением матерной лексикой.

Еще при взаимодействии с партизанским штабом – во главе с Зубковым, а затем (после расстрела последнего) со сменившим его Бойко-Павловым – Тряпицын позволял себе грабежи и запугивания населения, не брезгуя обирать и бедняков. В деревне Троицкой он собрал сход и заявил: «Или вы все идете в [мой] отряд, или вы лишаетесь жизни». Бойко-Павлов отмечал, что штабу непросто было загладить впечатление от этого заявления[2244]. Тряпицынцы снимали с людей кольца, рвали серьги из ушей, отбирали последнюю корову. Бойко-Павлов вспоминал: «Мы таких протоколов о их действиях получали очень много»[2245].

Вожаки себя не забывали. Бывший сельский учитель Д. С. Бузин (Бич) послал своей семье трофейные «огромные сани, нагруженные всевозможными подарками», из‐за чего среди населения был «скандал»[2246]. Тряпицын отправил своей любовнице Лебедевой два шелковых платья, золотые часы, браслет, косметику – и та, «которую… привыкли видеть скромно одетой», появилась «расфуфыренной» (по версии Бойко-Павлова, Тряпицын расстрелял приискателя, а вещи его жены послал Нине, но партизаны велели эти ценности «превратить в достояние всей организации»)[2247]. В Николаевске и Лебедева, и другие одевались в богатые наряды, награбленные у замученных горожан.

Движение примерно 2-тысячного войска Тряпицына и Лебедевой вниз по Амуру сопровождалось также почти полным истреблением сельской интеллигенции (за революционную «пассивность») и всех, кто был похож на горожанина-«буржуя»; церковнослужителей топили в прорубях – пример подавал сам Тряпицын, который в селе Вятском «избил и живым пустил под лед священника»[2248]. Взятых в плен, включая добровольно перешедших к партизанам, расстреливали[2249]. Иван Лапта (Яков Рагозин), организовавший бандитский отряд, который «производил налеты на деревни и стойбища, грабил и убивал людей», утопил в проруби начальника почтово-телеграфной конторы села Верхняя Тамбовка И. Фёдорова и учителя-священника Пожарского, а на Лимурчанских приисках уничтожал тех, кто не отдавал золото. В марте 1920 года отряд Лапты разграбил Амгуньские золотые прииски и окрестные села, расстреливал направо и налево, отбирал пушнину у нанайцев, нивхов. Отрядники Лапты вместе с тряпицынцами Заварзиным, Биценко, Дылдиным, Оцевилли, Сасовым убили сотни нижнеамурцев[2250].

Войско Тряпицына стремительно пополнялось за счет окрестных крестьян и старателей. Добровольцы-тряпицынцы рассуждали, «что раз есть возможность пожить хорошо, то нужно пожить», поэтому насиловали, грабили, убивали и «ценили и уважали Тряпицына за такого рода поблажки»[2251]. Среди партизан был заметный процент китайцев и корейцев, которым атаман выдал щедрый денежный аванс, а также пообещал золото с приисков и русских женщин. В отряде Тряпицына насчитывалось около 200 китайцев и почти столько же корейцев, набранных с золотых приисков (последними командовал Илья Пак)[2252]. По неимоверно завышенным оценкам современных китайских историков, которым доверяют и наши, в одной Амурской области насчитывалось свыше 10 тыс. партизан-китайцев[2253]. Враждебный повстанцам современник отмечал: «В партизанские отряды… входили… исключительно китайские низы, социальные отбросы, грабители, убийцы, морфинисты, опиекурильщики и т. д.»[2254].

Роль переселенцев в тряпицынщине тоже была значительна: так, жители села Синда прибыли на Дальний Восток из Белоруссии и основали село в 1914 году, став затем активными партизанами. Один из виднейших иркутских большевиков, А. А. Ширямов, честно отмечал, что и среди русских приисковых рабочих Амура имелся «значительный процент сильного уголовного элемента». Характерные для старателей качества – энергичность, привычка к самостоятельной жизни в безлюдной тайге – превращали их в анархических личностей, «трудно поддающихся партийной дисциплине». В связи с этим амурскими партизанами «было проявлено немало излишней жестокости». Далее Ширямов прямо писал, что «амурский таежник мстит так же, как мстили наши [далекие] предки»[2255].

В начале 1920 года началось активное обсуждение идеи дальневосточного «буфера» между Советской Россией и Японией. Обещания большевиков устроить в будущей Дальневосточной республике многопартийное государство с рыночной экономикой выглядели соблазнительно, и, оказавшись перед фактом крушения колчаковской власти, японцы согласились с заходом во Владивосток красных отрядов, что те и осуществили в последний день января 1920 года. Наличие в столице Приморья большого количества иностранных войск не позволило большевикам одержать победу, и они были вынуждены смириться с переходом власти к социалистической Земской управе. В это же время Тряпицын осадил Николаевск-на-Амуре, где дислоцировались японский батальон (350 человек) и примерно такой же по численности русский гарнизон. Тряпицын обстреливал 20-тысячный город из пушек и одновременно вел переговоры. Белым он втолковывал: «Я анархист, сейчас иду против существующей власти, а потом пойду против Советов…»[2256] Японский гарнизон после продолжительной осады допустил вступление в город партизан Тряпицына, рассчитывая на мирное установление власти земств по образцу Владивостока[2257].

Но партизаны, войдя в город, сразу приступили к расправе над белыми. По выражению тряпицынца Д. Булатова, партизанами была «ликвидирована» Николаевская тюрьма, где «наряду с виновными погибло <…> до 50 лиц, подлежащих освобождению, и несколько десятков человек, дела которых еще не были рассмотрены Трибуналом»[2258]. Зато С. А. Птицын был предельно откровенен в объяснении того, кто решил уничтожить арестованных николаевцев (без решения Тряпицына эта акция состояться не могла).

…штаб решил стереть с лица земли человеческий мусор, который пакостил осуществлению идеалов… Технически это вызывало ряд затруднений, т[ак] к[ак] залпы могли привлечь внимание японцев… а другие способы умерщвления до некоторой степени претили штабу… было решено умерщвление произвести холодным оружием. <…> …Лапта по согласованию с Тряпицыным приказал всех арестованных перебить, что и было исполнено… При гауптвахте караул, состоящий из робких партизан, не решился расстреливать арестованных, и посланный Лаптой партизан из отряда лыжников [К. И.] Молодцов один перебил всех арестованных прямо в камерах[2259].

Птицын свидетельствует, что среди уничтоженных арестованных были вице-губернатор фон Бунге, протоиерей С. Черных, а также разоблаченные как агентура контрразведки «телефонистки, приказчики магазинов, служащие контор, девицы из буржуазных и мещанских домов и др[угие] лица»[2260]. По данным межпартийной комиссии, расследовавшей деяния Тряпицына и представившей сведения «суду 103‐х», в первой половине марта было убито около 1,5 тыс. человек, включая 157 арестованных, подлежавших освобождению. На сохранившемся докладе временного начштаба Ф. П. Павличенко имеется резолюция Тряпицына: «Всех расстрелять»[2261]. Когда С. П. Днепровский спросил большевика Ауссема: «Зачем нужно было уничтожать всех арестованных в тюрьме?» – то получил спокойный ответ: «Это пустяки. Эти люди – социальный навоз – [и] нечего ставить такие вопросы»[2262].

М. В. Сотников-Горемыка, один из горожан, переживших тряпицынщину, в 1923 году вспоминал, как арестованных уже наутро, раздев до белья, спешно расстреливали у тюрьмы на глазах друг у друга: «…трупы валились один на другой. Многие из выводимых мужчин падали в обморок, женщины же на убой шли очень храбро. <…> В эти дни в милиции были убиты 72 человека»[2263]. Очищенную же тюрьму немедленно стали заполнять новыми партиями арестованных.

Из показаний николаевца Г. Б. Вачеишвили следует, что партизаны, по соглашению с японскими военными, «…не должны были производить никаких арестов и вообще никому не [должны были] мстить. <…> В ночь с 8 на 9 марта они, выведя из тюрьмы, расстреляли 93 человека. 9 марта я сам видел трупы на льду против Куенги. На другой же день, 10 марта, японцами была выпущена летучка, что… против того, что красные „губят народ“, расстреливают, ими, японцами, будут приняты меры. – Тем не менее аресты продолжались[,] все увеличиваясь. 11‐го марта вечером красные пригласили японское командование в заседание, где сообщили ему, что… японцы завтра утром до 12 часов должны сдать оружие. – Ночью в этот же день часов около двух началась стрельба – выступили японцы»[2264].

Очевидец писал о том, что представлял собой партизанский разбой накануне и в ходе японского выступления: «…к 11 марта 1920 года тюрьма, арестное помещение при милиции и военная гауптвахта были переполнены арестованными. Всего арестованных было в тюрьмах около 500 человек, в милиции около 80 и на гауптвахте человек 50… 12 и 13 марта все русские, заключенные в тюрьме, на гауптвахте и в милиции, были убиты партизанами… погибло свыше 600 русских, по преимуществу, интеллигентов… Аресты, обыски, конфискация имущества, убийства граждан не прекращались ни на один день». Людей с нарочитой жестокостью пороли шомполами (самый распространенный способ вымогательства денег и золота), рубили шашками и топорами, прикалывали штыками, забивали поленьями. Некоторые партизаны покидали окопы с единственной целью – «прикончить хоть одного буржуя»[2265].

Управляющий золотыми приисками Дж. Дайер дал показания о том, что перед японским выступлением обе тюрьмы были забиты обвинявшимися в контрреволюции и всех их прикончили на Амуре прикладами, штыками, кинжалами. Эта резня была осуществлена по приказу Тряпицына. С балкона китайского консульства Дайер «мог видеть, пользуясь биноклем, 3 вала сложенных [трупов]… выведенных из тюрьмы на лед Амура и зверски зарезанных там узников»[2266]. Уцелевший С. Строд рассказал о горах изуродованных трупов заключенных, арестованных в первые дни занятия города красными и истребленных накануне выступления японцев:

Осмотрев эту кучу и не найдя брата, я перешел к громадной второй, в которой было 350–400 [человек]. <…> Среди трупов я увидел очень много знакомых. Узнал старика Квасова, инженера Комаровского, труп его был сухой, съеженный, изможденный, очевидно было, что его страшно истязали и били…; двух братьев Андржиевских, у одного из них – Михаила – голова была совершенно разбита, лицо есть, а сзади – затылка нет и из черепной коробки будто кто-то все выскреб, японский солдат лежал на четвереньках[,] и язык [у него] висел на одной ниточке. Судовладелец Назаров стоял стоймя на трупах с выколотыми глазами и с смеющимся лицом. Некоторые трупы были лишены половых органов, у многих женских трупов были видны штыковые раны в половые органы, одна женщина лежала с выкидышем на груди. <…> Женские трупы многие были совершенно раздеты… При мне работавшие на льду китайцы закончили пробитие проруби [и] с гиканьем, хохотом, таща по льду за ноги, начали сваливать трупы к проруби и скидывать в прорубь…

О трупе женщины с распоротым животом, валявшемся в груде мертвецов, писал другой очевидец[2267].

Японцы быстро поняли, что имеют дело со зверски настроенной бандой, которая не признает договоренностей. Скорее всего, А. Гутман прав, утверждая, что ультиматумом о сдаче оружия Тряпицын хотел спровоцировать японцев на выступление, так как надеялся на ответное выступление всех партизан Дальнего Востока и разгром ими интервентов. И когда толпа пьяных убийц и мародеров предъявила японцам этот ультиматум, командир гарнизона майор Исикава осознал, чтó именно последует за разоружением единственной силы, способной хоть как-то удерживать партизан. И нанес 13 марта превентивный удар. Тряпицын при внезапной атаке получил два ранения, но смог организовать сопротивление – и после яростной схватки японский гарнизон был задавлен численным превосходством врага, а консул и вся обслуга погибли в подожженном партизанами консульстве.

Г. Б. Вачеишвили вспоминал: «Партизаны врывались в дома, где жили японцы, стаскивали их с постелей, выводили, как баранов[,] и убивали, а имущество грабили. Против моей квартиры через улицу жили японский парикмахер и японский часовой мастер с детьми: утром часов в 8 их вывели и провели мимо моей квартиры; четверо детей их[,] от 12 до 15 лет, успели убежать[,] и я видел, как за ними гнались и обстреливали их китайские партизаны»[2268]. В уничтожении японской колонии особое рвение проявили корейские и китайские партизаны, традиционно ненавидевшие японцев как высокомерных и жестоких колонизаторов. Во время суда над Тряпицыным было официально заявлено, что на льду Амура после подавления японского выступления валялось 1,5 тыс. трупов[2269], из которых две трети принадлежали россиянам.

Узнав затем о приближении японских войск, готовых отомстить за гибель колонии, Тряпицын решил красным террором, доведенным до предела, продемонстрировать свою революционную последовательность. Он, как, впрочем, и все представители красной власти, четко разделял подконтрольное население на «своих» и «буржуев». Последние подлежали грабежу и избирательному уничтожению. Накануне крушения Николаевской коммуны Тряпицын и его команда максимально расширили контингент, подлежавший ликвидации.

В мемуарах одной из жительниц подчеркиваются криминальные наклонности значительной части населения, «простимулированные» партизанщиной (мнение, что бывших уголовных было большинство, – явное преувеличение): «Население Николаевска состояло в то время в основном из ссыльных каторжан, сосланных за убийства и грабежи. Видимо, это и было причиной захвативших город самосудов. <…> Часто какая-нибудь горластая баба, всех переорав, вела за собой толпу к своей цели, и начинался погром. Били, тащили, раздевали на ходу уже безмолвного и посиневшего человека»[2270]. Горожане вспоминали, что когда партизаны начали аресты, то «у ворот тюрьмы стояли толпы черни, которая всякого приводимого арестанта встречала криками: „бить их, убить“ и бросалась на них, так что конвой с трудом защищал их»[2271].

Для Тряпицына враждебный богатый город с большой иностранной колонией стал безответным полигоном для насаждения нового строя, физически избавленного партизанами от присутствия как собственно «гадов», так и их семей. В захваченном городе в течение трех месяцев существовала так называемая Николаевская коммуна со всеми положенными атрибутами: реквизициями, конфискациями, обобществлением орудий лова, запретом торговли и введением карточек. И, конечно, с собственной чрезвычайкой. Анархист Тряпицын и эсерка Лебедева, попутно арестовав и уничтожив немногочисленных «своих» коммунистов по подозрению в заговоре, проводили – причем в крайнем варианте – политику военного коммунизма. Они были официально признаны Москвой как «Советская власть»[2272].

Если у Рогова получались «только» стремительные захваты городов и сел Кузбасса с погромами, резней и грабежами, то Тряпицын основал террористическое государство-коммуну, которое затем под натиском японских войск сам же и уничтожил. Он реквизировал имущество и «социализировал» женщин, завел прессу и выпускал свои деньги, но прежде всего – уничтожал «врагов народа». При этом банда Тряпицына пошла по пути социальной чистки предельно далеко, постановив предпринять полное уничтожение даже семей тех, кто был «буржуем», евреем или просто «не своим»[2273]. Глубокая чистка была запланирована, тщательно подготовлена и проведена без малейших колебаний. Объективность подробной книги опытного журналиста и издателя А. Я. Гутмана, опиравшегося на десятки показаний тех, кто пережил «инцидент», включая юристов, и прежде всего судебного чиновника К. А. Емельянова, подтверждается и свидетельствами современников, и многими советскими документами.

Тряпицынский штаб сразу решительно отверг «капитулянтскую» идею создания демократической ДВР. Партизанская коммуна не собиралась встраиваться в «буфер». Уяснив, что провоцировать Японию на войну вышестоящие власти не будут и помощи городу, осажденному японцами, не предвидится (осажденному в ответ на резню гарнизона и колонии, что ошеломило империю), диктатор Тряпицын решил громко хлопнуть дверью. Возможно, он вдохновлялся мятежом левых эсеров в 1918 году и рассчитывал, что окажется удачливее в развязывании революционной войны, которая неизбежно взорвала бы идею создания буферного государства. Но состоявшееся 4–5 апреля 1920 года вооруженное выступление японцев, мстивших за тряпицынские зверства, нанесло такой жестокий удар красным силам, что ни о каком серьезном ответе сразу разбежавшихся партизан и армии ДВР нечего было и думать. Рассвирепевшие самураи, вполне адекватно отождествлявшие тряпицынцев с остальной массой красных, одним ударом ликвидировали их власть в Приморье.

Известно, что летом 1918 года Ленин отдавал приказы быть готовыми к сожжению Баку и уничтожению Архангельска, но дальше моральной готовности дело тогда не пошло. В Сибири и на Дальнем Востоке тоже: в июле 1918 года, при отступлении из Иркутска, власти Центросибири решили взорвать основные сооружения и здания города, поручив это подрывникам отряда Каландаришвили, но в итоге иркутские большевики настояли «…в интересах трудящихся города не производить разрушений в Иркутске…»[2274] Эсер-максималист вспоминал о ситуации в Благовещенске:

Благовещенский Ревком, состоящий в большинстве из коммунистов (Трилиссер, Жданов, Яковлев, Степан Шилов, Боровинский и др.)[,] действовал исключительно методами Тряпицына и Нины. Летом 1920 года, подготовляя эвакуацию города, в ожидании наступления японцев, Амурский Ревком спешно вывез в безопасное место все ценности и организовал конспиративную тройку в составе коммунистов Бушуева и Ниландера и максималиста С. Бобринёва, которым было поручено разработать спешно план эвакуации и наметить те укрепленные каменные здания, которые Ревком предполагал взорвать в случае оставления города… <…> Решено было, что все трудовое красное население уйдет в тайгу с партизанами, а остаться может только контр-революционный элемент, которому пусть не останется камня на камне…[2275]

И следует учитывать, что при паническом отступлении из Хабаровска 22 декабря 1921 года большевики, согласно телеграфному сообщению белых, сожгли железнодорожную станцию, «взорвали церковь[,] больницу [и] много казенных и частных домов[,] вагонов [со] снарядами и прочим имуществом»[2276]. Подтверждая этот вандализм, член Дальбюро ЦК РКП(б) В. А. Масленников писал про «ненужное разрушение» пароходов Доброфлота и станции при отступлении. Здесь же Масленников отмечал, что «нужно было себе представить возмущение населения», узнавшего про «ненужный расстрел 22‐х арестованных ГПО при уходе из города»[2277]. Чуть позже хабаровская пресса дала описание торопливо брошенного здания облотдела ГПО, в подвале которого были обнаружены резиновые плети с медными наконечниками, колотушки с набалдашниками и прочие подобные орудия труда чекистов[2278].

Со слов К. Емельянова, который работал при Тряпицыне канцеляристом в штабе, на заседании ревштаба и чрезвычайной комиссии в связи с получением известий о приближении японских войск было решено по предложению Тряпицына и Лебедевой

…город сжечь до основания и уничтожить всех оставшихся в городе жителей, оставив только партизан и их семьи. <…> Чека получила чрезвычайные полномочия производить не только массовые аресты[, но] и казни. <…> Председателем чрезвычайки был назначен крестьянин дер[евни] Демидовки Михаил Морозов, который получил бесконтрольное право распоряжаться жизнью николаевских обывателей. <…> В том же тайном заседании составили проскрипционные списки, материалом для которых послужили заранее затребованные сведения от всех комиссариатов.

Порядок массового убийства был установлен следующий: в первую очередь шли евреи и их семьи, во вторую очередь жены и дети офицеров и военнослужащих, третьими обозначены были все семейства лиц[,] ранее арестованных и убитых… в четвертой очереди шли лица… оправданные трибуналом и выпущенные на свободу, равно как и их семьи. В пятую очередь предназначались чиновники, торговые служащие, ремесленники и некоторые группы рабочих, не сочувствовавших политике красного штаба. По составленным спискам подлежало уничтожению около трех с половиной тысяч человек. Почти месяц, приблизительно до мая, продолжалась усиленная работа по намеченному плану. Внесенные в списки систематически убивались небольшими партиями в заранее установленном порядке. Казни производились специально выделенными отрядами из преданных Тряпицыну русских партизан, корейцев и китайцев. Каждую ночь они отправлялись в тюрьму и по списку убивали определенное количество жертв (30–40 человек)[2279].

А вот что писал об этом партизан Птицын: «Перед ревштабом встал вопрос, как поступить с населением[,] враждебным Советской власти, [таким] как семьи офицеров и буржуазии, расстрелянных раньше, а также с лицами, против которых вообще имелся материал в ЧК как о неблагонадежных. …Предоставить им право эвакуироваться самим ревштаб не намеревался… [а] …решил произвести тщательную чистку населения города и [связанных с белыми] лиц. <…> С этой целью всем членам исполкома, которые состояли во главе отделов, было предложено представить в ревштаб и ЧК списки сотрудников отдела и особым знаком отметить неблагонадежных». По Николаевску на всех дорогах были выставлены караулы, выход из города разрешался только по специальному пропуску ЧК или начальника гарнизона: «Все эвакуируемые должны были иметь от ЧК пропуска, и только по таким пропускам производилась посадка на баржи, отправляемые в Керби»[2280].

Сведения о приближении японцев ускорили развязку. Птицын сообщает:

Был начат массовый террор, которому была придана некоторая законность путем организации особых секретных трибуналов, которые заседали непосредственно в арестных помещениях в ЧК и в тюрьме по ночам. Председательствовали в этих трибуналах Железин, Оцевил[л]и.

В трибуналы водили людей, которых ночью арестовывали работники ЧК и с конвоем приводили в тюрьму или в ЧК, где заседали трибуналы. Последние в течение 10–15 минут вели судебное следствие и тут же выносили приговор, который на 90% влек за собой смертную казнь. Приговоренных передавали в особые, специально созданные команды, которые скручивали руки и связывали приговоренных в группы и вели на катера, на которых отвозили на фарватер[,] и там приговор приводили в исполнение[,] обычно холодным оружием. Трупы сбрасывали в воду… Небольшую часть оправдывали и отпускали, а некоторых отправляли в тюрьму.

Помимо такого вида террора… проводился и бессудный террор. Вернее, не террор, а просто убийства, которые творили некоторые из‐за сведения личных счетов, некоторые даже с целью грабежа, некоторые эти убийства и безобразия творили именем ЧК, как устроившийся на работу в ЧК уголовник [А. М.] Мордвинкин, спившийся Морозов. <…> Террор этот особенно остро проводился в течение 4–5 дней в конце мая. В эти дни расстрелянных было несколько сотен, а вообще-то, он проводился и после этого, не прекращался и во время эвакуации, и в пути, и в Удинске и в Керби [—] вплоть до ликвидации Тряпицына. <…> Одновременно с посылкой команд для сожжения промыслов была выслана экспедиционно-карательная команда в количестве 5 человек с членом исполкома Есиповым Игнатием во главе для проведения чистки среди некоторых крестьян низовья Амура[2281].

Тряпицын открыто говорил, что три четверти населения города состоят из контрреволюционеров и притаившихся «гадов»[2282]. Крича на заседаниях полномочного военно-революционного штаба, созданного облисполкомом 13 мая: «Тер-рор! Тер-рор без жалости…!», Тряпицын и Лебедева подписывали весьма красноречивые документы с требованиями к начальникам комиссариатов и учреждений спешно ликвидировать врагов. Такие требования получили все руководители. Например: «Мандат Пахомову. Срочно предписывается вам составить список лиц, подлежащих уничтожению. Революционная совесть ваша». Или приказ от 24 мая командиру 1‐го полка: «Военно-революционный штаб предписывает вам привести в исполнение смертный приговор над арестованными японцами, находящимися в лазарете, а также над осужденными лицами, находящимися в тюрьме» (среди последних были и восемь коммунистов-«заговорщиков»)[2283].

Г. Н. Кореневу поручалось срочно «раскрыть и уничтожить все к[онтр]-р[еволюционные] элементы в… [его] бывшем комиссариате рыбопромышленности», Нечаеву – в продовольственном отделе[2284] (как свидетельствовал сам Тряпицын, «по указанию товарища Нечаева расстреляно в своем комиссариате до полсотни „верно служащих“»[2285]). Такой же приказ относительно своего «бывшего комиссариата» получил и Горданов.

Аналогичные распоряжения Гаркину, Гончарову и наркому почт и телеграфов Яхонтову («раскрыть для уничтожения всех к[онтр]-р[еволюционных] элементов») подписал Железин[2286]. Комиссары И. А. Яхонтов и В. С. Дубицкий настолько рьяно взялись исполнять поручение, что составленные ими списки служащих связи обнимали почти весь штат, и сами в пьяном виде непосредственно занимались «коцаньем» и ограблением обреченных[2287]. П. Я. Воробьёв показывал: «При Тряпицыне для того чтобы занять должность комиссара, нужно было убить собственноручно не менее 18 человек»[2288].

Воробьёв также сообщает, что партизаны еще до штурма Николаевска собирались уничтожать детей:

Последнее время избивал кто хотел. Железин прямо говорил, что можно и нужно убивать, если только кто косо посмотрит… <…> 22 или 24 мая Сасаро-Федотов[2289] привел в ревштаб девочку лет 7–8, Железин спросил ревштаб, как считать ее, за нашу власть она или против[?] Все единогласно ответили[:] «конечно, это гад, убить ее», и девочка была убита. Мотивом к убийству детей до 8 лет служило… соображение об экономии молока. Говорили, что будут раненые, которым будет необходимо молоко, а его и теперь уже не хватает. Затем говорили, что будут походы, а дети обременят и свяжут партизан[2290].

Скрыть намерения партизан устроить массовую бойню не удалось:

Слухи о предполагаемом терроре проникли в население, и люди, не получившие пропусков, в ужасе заметались по городу… Некоторые молодые, красивые женщины из буржуазии и вдовы расстрелянных белогвардейцев предлагали себя в жены партизанам… вступали в связи с более или менее ответственными работниками… кидались в объятия китайских офицеров с канонерок… И многие в этом отношении имели успех… был использован [партизан] Судаков, который помог перебраться на китайские канонерки семье рыбопромышленника Дрибенского с самим главой семьи. Услуга эта Судаковым была оказана под влиянием Баси Дрибенской (работницы Союза Социалистической молодежи), которая, устроив своего папашу под крылышко китайцев, и сама там осталась, наплевав на Союз и на своего спасителя Судакова.

Ряд чекистов и рядовых партизан тоже спасли понравившихся женщин[2291].

Между тем войска также подлежали зачистке. Тряпицын телеграфировал комфронта Сасову: «Город начали жечь. <…> Снизу макаки[2292] еще не прошли минное заграждение. Если можно[,] удержитесь. Кто трусит[,] убивай сам на месте»[2293]. Распоряжения исполнялись. Так, Боголюбский телеграфировал Тряпицыну 26 мая из Михайловска: «Биценко уехал на фронт… все разлагающие армию гады убраны…»[2294]

Террор в Николаевске-на-Амуре разжигали все видные тряпицынцы, непосредственно участвуя в казнях. П. Я. Воробьёв утверждал: «Тряпицын был менее кровожаден, чем Нина. Та постоянно требовала крови: „Товарищи, крови, больше крови, нужно уничтожать с корнем без остатка“, постоянно говорила она. Но и Тряпицын давал повышение всем тем, кто отличался своей жестокостью, и те, за кем числилось больше убийств и расправ, делались приближенными к штабу»[2295]. Сожительница Тряпицына Нина Лебедева (об их романе, начавшемся в 1919 году, сообщал впоследствии Д. Бойко-Павлов[2296]) периодически посещала набитую арестантами гауптвахту, выбирала жертву «и с улыбкой на устах расстреливала из револьвера. Лапта… пьяным врывался на гауптвахту, топором бил заключенных направо и налево»[2297].

В ночь на 22 мая началось уничтожение мирного населения и до 25 мая погибло около трех тысяч. Шла настоящая охота за горожанами: «…партизаны пороли, пытали, расстреливали, жгли, кололи штыками, рубили шашками и топорами, насиловали, грабили, убивали колотушками для глушения рыбы, вспарывали женщинам животы, разбивали черепа грудным младенцам». Среди немногих уцелевших евреев была Ханна Райцын, будущая жена младшего брата Анны Ахматовой офицера Виктора Горенко. Вся семья Ханны была уничтожена во время террора[2298].

Как свидетельствовал управляющий Орскими золотыми приисками Дайер, в ночь на 25 мая красные подожгли тюрьму, где сидели 134 японца – все они были частью убиты, частью сожжены. Красные рассказывали горожанам, что японцы якобы сами подожгли тюрьму. Согласно Птицыну, 130 пленных японцев в течение часа убивали штыками и шашками на берегу Амура, причем Морозов, который «был исключительной силы», догонял на лодке пытавшихся уплыть «и поражал их штыком, поднимая убитого из воды на штыке и показывая на берег». По мнению мемуариста, «картина убийства была исключительно безобразная»[2299], так что некоторые партизаны, чтобы не видеть ее, прятались за складированными на берегу плахами[2300].

С 26 мая началось уничтожение города. По данным Дайера, число погибших – до 834 японцев и свыше 4 тыс. русских, а кроме того, 150 китайцев, убитых шальными пулями. Убитых красных Дайер насчитывал 500 человек[2301]. Полностью вырезав пленных японцев[2302], Тряпицын объявил потоком телеграмм на все адреса явную ложь: «Все гражданское японское население приняло участие в [мартовском] нападении с оружием в руках»[2303].

Член исполкома Захарьев показывал, что перед эвакуацией расстреливали по ночам десятками, причем против массовых арестов выступили артиллеристы в Чныррахе, составив петицию за 225 подписями. В Николаевск ее отвез Баканов, где его сразу арестовали и убили. Согласно Захарьеву, обычно перед началом заседания облисполкома шло секретное совещание Тряпицына с близкими ему людьми. Тряпицын организовал привилегированный экспедиционный отряд, который исполнял почти все аресты и казни. Штаб допускал грабежи арестованных, поэтому террор имел корыстную подкладку[2304]. Монополия на террор охранялась. Председателю Рыбинского исполкома Прохорахину Тряпицын и Лебедева 27 апреля писали: «Во всех распоряжениях о ликвидации[,] подписанных кем-либо кроме командующего[,] должны указывать [ссылку] на № приказа, на основании которого это распоряжение отдается»[2305].

В городе царили безумие и ужас. Люди старались достать отраву, чтобы при аресте не даться в руки палачей живыми. А 28 мая началась последняя волна массового истребления жителей, не взятых в эвакуацию. Горы трупов вывозились катерами на стремнину и топились в Амуре. Тогда же партизаны начали выжигать окрестности, уничтожая рыбачьи поселки напротив Николаевска-на-Амуре, а 29 мая – сжигать жилые дома и взрывать крупные каменные постройки областного центра. Толпы организованных поджигателей сновали по улицам, запаливая дом за домом. Всего было уничтожено 1130 жилых построек – почти 97% всего жилфонда. Сотников-Горемыка описывал фильтрацию при эвакуации: «По пропускам погружались едущие на баржу, но при посадке процеживались, и подозреваемые на пристани убивались молотом, и трупы сбрасывались в воду»[2306]. Уже 1 июня партизаны, груженные награбленным добром, включая полтонны золота и множество конфискованных драгоценностей, покинули пепелище. Тряпицынцы бежали вверх по реке Амгунь к приисковому поселку Керби, по пути поджигая селения, прииски, драги и убивая всех подряд[2307].

Владивостокский журналист В. Чиликин (Эч) в брошюре «Исчезнувший город» писал: «В день моего приезда в Николаевск мне сразу же пришлось видеть жуткую картину: Амуром был выброшен на берег труп молодой женщины, на вид лет 26–27, к ее рукам и ногам было привязано четверо детей». Незахороненных жертв было зарегистрировано свыше 6 тыс. человек. Далее автор брошюры рисовал сцены пыток и зверских убийств с кошмарными подробностями, когда «расстрел уже считался роскошью». Партизаны не только проводили в жизнь «декреты» о социализации «буржуазных» женщин для пользования партизан, для отдачи русских женщин китайцам в жены и т. д., но и «сотнями убивали женщин и детей (последних насчитывалось более 600)»[2308].

Красный террор не прекратился и с уничтожением Николаевска. Жуткие сцены разыгрывались во время многодневного пешего перехода по тайге тысяч насильно эвакуированных горожан, когда дети до пяти лет почти все погибли, а партизаны, по воспоминаниям Г. Г. Милованова, «…ехали верхом на людях» и приканчивали ослабевших женщин и детей[2309]. Один из членов суда над тряпицынцами показал, что командир отряда С. С. Стрельцов во время похода говорил про отстававших, что «таких гадов» следует расстреливать[2310]. В зверствах во время перехода был замечен немолодой и матерый контрабандист Г. Г. Кантаев по кличке Карнаухий: «Когда были арестованы случайно подвернувшиеся четыре китайца, ночью Карнаухий разбил им черепа маленьким топориком…»[2311]

Согласно показаниям П. Я. Воробьёва, во время суда над Тряпицыным выяснилось следующее:

Списки лиц, подлежащих уничтожению, составлялись и [проф]союзами… и комиссарами… <…> Ямы в Горелове, в 18 км от Керби, были предназначены для горнорабочих, которые должны были выступить туда и которым там должен был быть приготовлен отравленный обед. Были найдены составленные уже на Керби – Амгунские списки лиц, предназначенных к убийству. Такие списки были найдены у Горелова, Константинова, Молодцова, Харьковского. У Харьковского найдены были также мандаты за подписью Тряпицына и Нины, в которых оставалось вписать только имя, и указанное лицо должно было быть убито…[2312]

Воробьёв, которого партизаны называли буржуем и «председателем гадов» как зятя состоятельного человека, также утверждал, что, кроме горнорабочих, планировалось уничтожение 101 семьи: «Целью уничтожения населения было[,] между прочим[,] и соображение об экономии хлеба, которого на Керби мало. Избиения на Керби производились ужасные. Искали мою тещу. Она была женщина крупная – полная. Возьмут ночью[,] убьют, утром смотрят – не та, опять ночью ищут по палаткам и берут толстых женщин и убивают… убили 6 женщин, не найдя моей тещи»[2313].

О том, что Тряпицын и Ко, привыкшие к вакханалии убийств, вытворяли по прибытии в Керби, свидетельствует запись беседы 1968 года с партизаном И. Д. Мамоненко:

…в конце мая, первым пароходом из Николаевска на Керби прибыл уполномоченный Ревштаба Тряпицына – [А. И.] Вольный а вместе с ним начальник вооружения Харьковский и другие. И сразу же начались необъяснимые репрессии. Одной из первых жертв явились супруги Тихомировы (он был начальником Радиостанции и ранее оказывал большую помощь нашим подпольщикам…). Их вывезли на косу за Амгунь, изнасиловали жену Тихомирова, а затем обоих зарубили. Я лично ездил смотреть трупы замученных. Так же неоправданно был расстрелян и 2‐й помощник капитана на пароходе «Муром» – Попов.

А когда вскоре прибыл и экспедиционный отряд И. В. Ведьманова[2314], то началась необузданная расправа над местным и эвакуированным из Николаевска населением.

Головорезы из этого отряда: Казадаев, Волков (маленький, корявый тип), Морозов и другие – стали наводить ужас на людей. Они отбирали из числа беженок юных девушек и молодых женщин и, под предлогом назначения на погрузку дров, увозили их на катерах «Пуир» и «Петак» за Амгунь. Там насиловали их и, зарубив, выбрасывали за борт. <…> Несколько семей эвакуированных партизан были также побиты и порублены, а трупы уплывали вниз по реке, где на устье их опознавали стоявшие на позициях партизаны.

Особые зверства творил некто Биценко, который, еще до прибытия отряда Тряпицына, злобно бесчинствовал по всей Амгуни, разъезжая на катерах с небольшим отрядиком подобранных им негодяев, и чинил расправу над не виновными… Даже Вольный вынужден был принять меры, чтобы пресечь разнуздавшегося бандита[2315]. По его распоряжению из Удинска был вызван Биценко якобы за получением боеприпасов… встретивший его на берегу председатель трибунала Дылдин и сотрудник следственной комиссии Виноградов пригласили Биценко к себе для беседы. <…> Когда Биценко, сопровождаемый с обеих сторон Дылдиным и Виноградовым, громко о чем-то споря и матерясь, шли… к канцелярии Вольного, то… [Биценко] вдруг внезапно остановился и, выхватив из деревянной кобуры свой маузер, произвел выстрел вверх, вероятно давая знать своим сорвиголовам, что он в опасности. Но и нерастерявшийся Дылдин тоже успел выхватить свой браунинг и, когда Биценко произвел второй выстрел, целясь в голову Дылдина, – почти одновременно с бандитом выстрелил тому в грудь…[2316]

При этом в ряде мемуаров Биценко был объявлен замаскированным белогвардейцем, хранившим офицерские погоны. Однако следственная комиссия, по свежим следам подтвердившая факт взаимной перестрелки Биценко и Дылдина, о погонах, якобы обнаруженных на трупе первого, ничего не сообщала[2317].

О многочисленных убийствах в Амгуно-Кербинском районе вспоминал другой очевидец: «В Керби творились страшные злодеяния. <…> Ночью приходили вооруженные люди и говорили, что нужно эвакуироваться. Людей поднимали и уводили из села. Никто не возвращался. Без ружейной стрельбы всех до одного рубили шашками…»[2318] В помещении Кербинской следкомиссии П. Я. Воробьёв в одной из комнат, пытаясь выручить знакомую девушку, «увидел человек 50–60 мужчин, женщин, мальчиков и девочек, раздетых, со связанными назад руками. Куда пошли эти люди – известно. Расстреливать… было запрещено – эта почетная смерть была только одному [большевику] Мизину, всех же остальных прямо рубили»[2319].

С. А. Птицын указывал, что «…вместе с родителями убивали и малолетних детей. Главным исполнителем всех этих бесчеловечных поступков были сам Биценко и партизаны его отряда Куликов, Жирный[2320], Буря»[2321]. Также Птицын отмечал: «В распоряжении Биценко как начальника гарнизона был специальный отряд человек в 15, с которым он производил расправу со всеми неугодными ему лицами. Свой отряд он обрядил в специально сшитые костюмы из шевровой кожи со специальными шапочками типа будёновок, по этим костюмам издалека узнавали партизан Биценко и, если кто-либо не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы противопоставить себя им, тот старался не попадать в орбиту зрения биценковцев». Эвакуированное население «чистили» по указаниям А. Л. Файнберга, хорошо знавшего николаевцев и отмечавшего чуждых по социальному происхождению[2322].

О бессудных расправах подробно рассказывали активные тряпицынцы, допрашиваемые после ареста их главаря. Содержатель николаевских притонов Трубчанинов-Кручёный 30 июня показал, что организаторами террора в этом районном центре были главком фронта Сасов и ротный Биценко, имевший отряд своего имени в 60 душ:

Биценко своим отрядом расстрелял сначала жен и детей приблизительно человек 26. Потом расстрелял партизанов 3‐х человек, фамилий их не знаю. Расстреливали ночью и трупы их бросали в реку Амур. Кроме того[,] я слышал, когда Биценко был на фронте, то расстрелял лично… без всякого расследования 18 партизан-артиллеристов. Об этом обстоятельстве хорошо знает тов. Горелов Федор. <…>

Расстрелы в Удинске производились по личным усмотрениям товарищей – Биценко, Сасова, [И. Д.] Куликова, Горелова, [Г. К.] Будиш[а] и Голумбовского[2323]. Меня с китайцем назначили убить Константинова, Бузыцкова и третью жену Бицкуса [Пицкуса]. Убийство производили топорами. Тогда же… были убиты еще 6 человек – убийство их производили – Голумбовский, Будиш Григорий, [С. У.] Колесников. Убивать заставляли топорами… дабы не тревожить выстрелами партизан и население[2324].

Бузыцков был схвачен Биценко в Удинске, когда туда прибыл Тряпицын, который и велел расстрелять арестованных. Трубчанинов-Кручёный и Сасов сначала Бузыцкова били, потом отрубили ему голову. Дед-Пономарёв, знавший Бузыцкова два года, в ответ на вопрос жены последнего о судьбе мужа «посмотрел на нее зверски и сказал: что[,] и Вы туда [тоже] хотите»[2325].

Помимо карателей Биценко, «имелся специального карательного назначения катер, на котором разъезжала по Амгуни специальная команда анархиста [Л. В.] Гракова, в распоряжении которого было четыре человека. Граков объезжал все становища беженцев, разбросанные по Амгуни, выискивал казавшихся ему подозрительных людей и также производил расстрелы…»[2326].

Многие партизанские главари были непосредственно втянуты в оргию убийств, неудержимо бушевавшую после оставления руин Николаевска. Как показал С. С. Стрельцов, «большое участие в расстрелах и арестах в Николаевске» принимали Оцевилли и Железин[2327]. При этом и своих убивали с легкостью необыкновенной. Тряпицын 17 июня телеграфировал Стрельцову в село Князе-Волконское: «Сообщите шифром фамилии командиров частей с указанием[,] кто из них [бывший] белый. Приложите все усилия и убейте [командующего экспедиционным отрядом] Булгакова и затем уберите всех кого следует из командного состава»[2328]. Желавших «почистить» свои ряды было много. Известно, что К. И. Молодцов расстрелял четырех партизан: Словина, Авшалумова, Райцина и Дробятского. А. И. Вольный велел расстрелять двух партизан; свидетель видел, как палачи вернулись с их одеждой[2329].

Причины казней в документах обычно не сообщаются, но контекст говорит о полном произволе. Адъютант, осведомитель-наводчик и правая рука Биценко, 18-летний доброволец-партизан А. Л. Файнберг[2330], 21 июня дал такие показания о терроре: «Биценко [по доносу Лобастова] расстрелял в Мариинске шесть человек старых кавалеристов, которые пришли из[-]под Хабаровска. <…> Сестра милосердия Мария[2331] была до расстрела избита плетями до тех пор, что тело было изрублено в куски, это [сделали] Шишкин, Лобастов, Кузьмин и Биценко. <…> Говорил Биценко про Тряпицына… что я с Тряпицыным посчитаюсь как с гадом и так-же с Сасовым, которого пьяный обезоружил и хотел расстрелять[2332], так же и [в] Горелова стрелял, [говорил,] что Лапту коцну (убью. – А. Т.), Нехочина тоже… [также пилой] хотел перепилить кавалериста Кузмина за неисполнение приказания»[2333].

О терроре Биценко, который остался верховодить после отъезда Лапты, Файнберг дополнительно показал следующее: «За все время простойки в Удинске проезжих женщин и детей, когда приходили за пропусками, то он арестовывал и приказывал расстрелять, где сам всегда присутствовал. Расстрелянных число неизвестно, беспощадно расстреливал детей»[2334]. Этот свидетель изредка называл и конкретные имена. Биценко расстрелял мужа с женой за разговор по телефону с японцами, «…а старушку одну расстрелял, потому что был пьяный. Еще расстрелял командира парохода Лебедева в пьяном виде… в Богородске расстрелял трех женщин». Упомянул Файнберг и о том, как «19 июня… [ему] сказали, что ночью расстреляли старуху и малолетнюю девочку»[2335].

Убийц-добровольцев было много, причем весьма активно они уничтожали евреек. Например, Хана Фаддеевна Курляндская, 48 лет, и ее шестилетняя дочь Эсфирь были арестованы 20 июня партизанами Г. Н. Константиновым и К. И. Молодцовым (при участии Деда-Пономарёва) на Ольшанских приисках и убиты ими по дороге. Начштаба в Удинске С. С. Стрельцов показал, что Б. В. Амуров (был расстрелян по суду) садистски изрубил в Иске двух юных сестер-евреек Анилович как якобы белых[2336].

Сасов 24 июня сообщал Тряпицыну о разоружении и аресте китайских партизан; Славин на приисках задержал сразу около 150 китайцев, которых убивали после непременных пыток[2337]. Красноречив произведенный 17 августа того же года опрос С. Ф. Прохоровича, командира отряда из 50 человек, посланного к озеру Орель на трех катерах для разведки положения в окрестностях Николаевска. Тряпицын приказал Прохоровичу отобрать у населения все продукты «…и сжечь все деревни (10) вместе с населением, мотивируя [это] тем, что оставшееся [под властью японцев] население[,] несомненно[,] является контр-революционным элементом»; таким же образом Прохорович должен был поступить и со всеми китайцами, до консула включительно. Он «расстрелял взятого в д[еревне] Сабах назначенного японцами [в качестве начальства] Мордвишникова, его отца, мать и сына, японца[-]шпиона, китайца и торговца», сожалея, что второму торговцу (Феофанову. – А. Т.) удалось сбежать. Неудачей закончилась попытка Прохоровича нанять китайца для убийства консула, на что было выделено три фунта золота. Прохорович отметил, что не стал сжигать села, а ограничился расстрелом 11 китайских партизан и одного русского партизана-дезертира[2338].

Рисковали головами в этой кровавой неразберихе и корейские партизаны. В Удинске Биценко и Сасов постоянно распивали самогон, и как-то Биценко спьяну велел арестовать Сасова и вести на расстрел. «…Когда повели, то Биценка сказал Куликову, чтобы оцепить Корейскую роту, обезоружить, облить керосином и сжечь. <…> Куликов [временно] обезоружил Корейскую роту, но зажигать не стал»[2339]. Сотников-Горемыка рассказывал об убийствах корейцев, привозивших партизанам муку, и о том, как в одном из сел с обрыва в Амгунь «были сброшены партизанами живьем в реку престарелый священник с матушкой»[2340]. С. А. Птицын упоминал о чистке коренного населения: «Биценко обнаружил контрреволюцию и среди туземцев, и некоторые из туземцев были арестованы, вывезены на Амгунь и побиты Жирным как быки на бойне ударами обуха»[2341].

Н. Д. Колесникова, эвакуированная с матерью и братом в маленький поселок Гуга, вспоминала, как не раз туда приезжали вооруженные лица, арестовывавшие жителей и вывозившие их на середину Амгуни. Схваченных заставляли прыгать в воду, затем слышались крики и выстрелы. По Амгуни плыло множество трупов: «Плыли женщины, дети и редко мужчины – с обрезанными ушами, носами, отрубленными пальцами, с резаными, колотыми штыковыми ранами. Хоронить их было запрещено»[2342].

Комфронта Сасов перед своим арестом велел медико-санитарной комиссии пройти по реке Амгуни и притокам, чтобы убрать и захоронить трупы людей и животных[2343]. Однако «Токио Асахи» опубликовала данные японского правительства о выброшенных Амуром 127 трупах, в основном с «повреждениями отдельных членов»[2344]. Сохранились и акты начала июля 1920 года об обнаружении, осмотре и опознании трупов, плывших по воде либо выброшенных рекой на берег. Так, в селе Удинском три акта подписали командующий Амгунским фронтом Лобанов, врач и некоторые партизаны. Там, в частности, говорилось о трупе Скатова с ранами топором, а также отмечалось нахождение отрубленной головы жены Пицкуса. 2 июля был обнаружен труп неизвестного мужчины 40–45 лет, у которого была снесена топором половина черепа выше уха, а руки связаны. Тогда же было найдено тело Мозгуновой, девушки 15–17 лет, убитой ударами кинжала. Позднее, 5 июля, был найден труп мужчины 40–45 лет: два пальца отрублены, на теле глубокие следы плетей (одна ягодица рассечена), раны от штыка и шашки[2345].

По наиболее распространенной версии, сами партизаны, устав от террора, который бил и по ним тоже, составили заговор против диктатора. Как утверждал на партийной чистке в 1925 году бывший тряпицынец А. А. Зинкевич, партизаны «расстреливались направо и налево»[2346], а руководитель Николаевского ревкома в конце 1920 года отмечал, что, «когда поплыли по Амуру и Амгуни [убитые] жены, дети партизан, их отцы, матери, народ восстал и сверг Тряпицына»[2347]. Внезапным налетом группы партизан во главе с начальником областной милиции И. Т. Андреевым в ночь на 4 июля сонный Тряпицын и его соратники были схвачены, а затем быстро осуждены наспех собранным судом из 103 человек, как партизан, так и местных жителей.

Но есть вполне основательные сведения о том, что устранение атамана было произведено хабаровскими властями с помощью верных партийцев и чекистов – для ликвидации анархического источника военных провокаций против Японии, враждебного уже созданной ДВР. Имевший доступ к архивам ФСБ А. А. Петрушин прямо сообщает, что властям, узнавшим о произволе Тряпицына, «пришлось отправить в Приамурье „укротителя сибирских партизан“… Александра Лепёхина… Чекистский спецназ Лепёхина тайно захватил штаб партизана Тряпицына и ликвидировал его вместе с любовницей Лебедевой-Кияшко, зверствовавшей не меньше своего друга»[2348]. Разумеется, нужны дополнительные свидетельства причастности именно чекистов к устранению Тряпицына. Но косвенным образом в пользу версии о вмешательстве Хабаровска говорит то, что сразу после расстрела тряпицынского штаба тамошние большевики выразили полное одобрение этой акции: Приморская облпартконференция заявила, что тряпицынцы дискредитировали советскую власть и преследовали «исключительно цели удовлетворения личных интересов, честолюбия и всевластия»[2349].

Как сообщал М. В. Сотников-Горемыка, «Андреев назначил комиссию для осмотра укупоренных ящиков, обнаружили деньги в бумагах, золоте, серебре, золотых серьгах, оторванных вместе с мочками ушей. Составлялись протоколы на выловленные трупы из озер и рек. У женщин были отрезаны груди, у мужчин – раздроблены ядра, у всех выловленных трупов были голые [оскальпированные] черепа»[2350]. Материалы скорого следствия довольно скупы на подробности, но все же выразительны циничной уверенностью 23-летнего Тряпицына в абсолютной правоте своих действий. Показания его и остальных подсудимых не противоречат рассказам уцелевших, но следует учесть, что судьи обвиняли Тряпицына в основном за убийства своих, за расстрелы коммунистов и мирных японцев, и лишь в последнюю очередь вспоминали о судьбах уничтоженных «буржуев». Тряпицын изворачивался и старался как можно сильнее преуменьшить свою вину. С его точки зрения, были ликвидированы враги революции, а за эксцессы отвечали исключительно подчиненные. Отвечая на вопрос, почему он окружал себя уголовниками, Тряпицын признал, что имел представление о криминальной сути Лапты, но считал возможным использовать его как грамотного в военном деле человека[2351].

О том, что собой представлял «правовой» уклад тряпицынской коммуны, говорит и фрагмент протокола допроса Б. А. Дылдина, председателя тряпицынского трибунала. В вопросах суда Дылдину и ответах на них содержится краткий обзор основных преступлений тряпицынщины:

– Почему ничего не сделали против массовых расстрелов.

– Когда ТРЯПИЦЫН отдал распоряжение бить направо и налево, я уже не мог сопротивляться. Должна была сопротивляться масса. <…>

– Предполагалось ли уничтожить население[,] которое не успеет эвакуироваться?

– Не знаю. ПЛЕВАКО говорил[, что] с нами выйдут только сильные, а слабые умрут.

<…>

– Сделали ли Вы что[-]нибудь против террора в Удинске[?]

– Я там не работал. Я вырвал детей одного семейства у Сасова [и] привез в Керби, но здесь их все[-]таки расстреляли помимо меня.

<…>

– <…> Я застрелил БИЦЕНКО, когда он намеревался спустить в Амгунь невинных.

– Делал ли все [руководитель чрезвычайной комиссии] МОРОЗОВ по распоряжению следственной комиссии[?]

– Нет[,] он лично бывал у ТРЯПИЦЫНА и непосредственно от него получал распоряжения.

<…>

– Почему производились массовые расстрелы при эвакуации города[?]

– ТРЯПИЦЫН отдал распоряжение воинским частям уничтожать всю николаевскую буржуазию.

– Почему Вы не оказали воздействия на командный состав.

– Командиры частей имели власть больше моей.

– Кому отдавал распоряжение Тряпицын[,] кроме командиров частей[,] по расстрелу буржуазии.

– Он отдавал распоряжение тому, кому доверял: «Если ты знаешь гадов, то уничтожь».

– Как производилось очищение тюрьмы при эвакуации города[?]

– ЖЕЛЕЗИН держал бумагу и по списку спрашивал: «Кто его знает». ОЦЕВИЛЛИ или другой отвечал: «Я знаю[,] это гад»[,] и ЖЕЛЕЗИН ставил крест[2352].

На вопрос об участии в казнях подсудимый Оцевилли ответил:

– Присутствовал при некоторых [расстрелах] согласно распоряжения Тряпицына по указаниям со стороны. Увозил на катере на фарватер и…

<…>

– Об какую жертву Вы сломали свой кинжал.

– При убиении одного жандарма.

Далее Оцевилли заявил, «что действовал согласно велений своей совести во имя великих идеалов, строго распоряжения исполнял высшей власти[,] как подобает истинному революционеру. Ни в чем себя не может упрекнуть и в [ни]каких преступлениях не признает себя виновным»[2353].

Говоря о виновности Железина, многие из выступавших подчеркивали «факты личных [его] распоряжений… по уничтожению населения, факт личной по собственной инициативе ловли [им] жертв по домам, факт личного задержания Сем. ЭДЕЛЯ, ранее в Хабаровске спасшего его от ареста белогвардейцами и с риском для себя скрывавшего долгое время… на своей квартире»[2354].

Особенно показателен фрагмент допроса Трубчанинова, более известного в качестве Оськи Кручёного, подвизавшегося в партизанской ЧК палачом. Этот уже престарелый уголовник отвечал бесхитростно, с леденящими комментариями:

– Принимали ли вы участие в убийстве женщин и детей?

– Рубил. По приговору Сасова, Куликова и других.

– Рубили?

– Рубил. Нам [это] в привычку[2355].

Публика в суде требовала выдать им Тряпицына на расправу. Поспешность вынесения приговора, как вспоминал глава суда А. З. Овчинников, диктовалась, с одной стороны, страхом, что Тряпицына освободят его приверженцы, а с другой – «требованиями населения» выдать его[2356]. По приговору народного суда в отношении основных обвиняемых постановили: «…за содеянные преступления, повлекшие за собою смерть около половины населения Сахалинской области, разорившие весь край, постоянно подрывавшие доверие к коммунистическому строю среди трудового населения области и могущие нанести удар авторитету советской власти в глазах трудящихся всего мира, гражданина Тряпицына Якова, Лебедеву Нину, Харьковского Макара, Железина Федора, Оцевил[л]и-Павлуцкого Ивана, Сасова Ефима и Трубчанинова подвергнуть смертной казни через расстреляние…»[2357] Вечером 9 июля 1920 года приговор исполнили; уже 11 июля казнь была одобрена Приморской областной конференцией РКП(б) в Хабаровске, цинично заявившей, что Тряпицын и Лебедева «не являлись официальными представителями Советской власти…»[2358].

Всего тогда к суду привлекли 133 человека, из них 23 расстреляли, 33 – осудили к тюремному заключению, 50 – освободили, а 27 дел так и не было рассмотрено. Оказались расстреляны чекист М. Е. Морозов, адъютант Биценко А. Л. Файнберг, соратники Биценко по бандитизму И. Г. Живный, В. Н. Буря, В. Лобастов, командиры полков и работники властных структур Б. В. Амуров-Козодаев, Л. В. Граков, Ф. В. Козодаев, М. С. Подоприговоров, Ф. И. Горелов, А. С. Козицин, А. И. Иванов, А. И. Волков, И. Д. Куликов-Фёдоров, Г. Н. Константинов, К. И. Молодцов[2359]. Около 40 остальных насильников и убийц, осужденные к заключению, специально охранялись не слишком тщательно, а потому, отправленные в Благовещенск с конвоем из корейцев, смогли благополучно сговориться с И. Х. Паком и бежать, составив так называемый Гореловский фронт в 25 верстах от Керби во главе с Федором Павличенко. После нескольких мелких стычек беглецы предпочли перебраться в Хабаровск, где сдались частям НРА. Кто-то из них был принят в народоармейцы, кто-то (Павличенко, Дед-Пономарёв, Ведьманов) добрался до Благовещенска[2360].

Закономерна судьба И. Лапты. Согласно примечанию партизанского деятеля О. И. Сомова к мемуарам Д. С. Бузина (Бича), Лапта был хабаровским грузчиком, арестованным при атамане Калмыкове, но затем выпущенным из «вагона смертников» и бежавшим к Тряпицыну. Позднее выяснилось, что он якобы выдал Калмыкову около 300 своих товарищей, часть которых была расстреляна. Также Сомов бегло указывал, что «при отступлении к Хабаровску Лапта был расстрелян партизанами своего отряда»[2361]. На деле подпольщиков в Хабаровске было в разы меньше, однако арестованные в октябре 1919 года (и затем отпущенные) Лапта и Заварзин, как писали советские авторы, действительно выдали своих – до 60 человек, почти все подпольное руководство и актив, из которых 23 человека были уничтожены белыми[2362].

Командующий Мариинским районом Лапта и его начштаба Бузин-Бич, скрывшись от ареста, весь июль со своими отрядами занимались привычным разбоем в попадавшихся им населенных пунктах, выполняя приказ Тряпицына от 20 июня о «полной очистке указанного района от белогвардейских элементов»; сопротивлявшихся следовало «уничтожать, не считаясь с тем, если придется вырезать пол[овину] деревни»[2363]. В ответ командующий Восточным фронтом Амурской области С. М. Серышев 24 июля в письме, адресованном руководителю партизанского штаба Д. И. Бойко-Павлову, объявил обоих вне закона: «Докатились слухи, что в низовьях Амура появилась шайка разбойничьих банд, прикрывающихся именами „Бича и Лапты“, творящие ужасы в среде крестьянства и дающие повод нашим врагам создать лишний козырь для оккупации Приморской и Амурской областей… <…> Властью, данной мне народом, я сотру с лица Земли всех гадов вольных или невольных… Лапту и Бича, – если таковые ведут разбойничий образ жизни, грабят крестьянство… объявляю вне закона; каждый может уничтожить их как врагов трудящихся, не отвечая за последствия». Вскоре Лапта был ликвидирован партизанами по инициативе вовремя отмежевавшегося Бузина-Бича, за что приказ Серышева в отношении этого персонажа был в декабре 1920 года отменен; в следующем году Бич уже работал в МИДе, потом в МВД, а впоследствии стал крупным партийно-советским функционером[2364].

Есть также версия, что летом 1920 года Лапта, отступавший по Амуру, узнал об аресте Тряпицына и решил его выручить. Со своей шайкой он захватил пароход «Соболь», где находилось золото Нижнеамурского банка, и отправился вверх по Амуру, привычно расправляясь с населением. В нанайском стойбище Бичи его окружили партизаны Бузина-Бича (возможно, чекисты сообщили им, что в 1919 году Лапта выдал хабаровских подпольщиков) и уничтожили. Птицын писал, что отряд Лапты из 400 бойцов потерял треть из‐за дезертирства и разочаровался в командире, чем воспользовался его помощник А. Чащин. Во время внезапного ареста Лапты двумя сторонниками заговора часть партизан открыла по ним беспорядочный огонь, заодно смертельно ранив главаря, который двое суток (9 и 10 августа) умирал, «все время матерно ругаясь» и принципиально отвергая помощь от Чащина. Отрядники Лапты разошлись кто в Керби, кто в Хабаровск; вскоре из тряпицынцев был организован 19‐й Амурский стрелковый полк НРА (до 800 штыков). О роли Бузина-Бича в ликвидации Лапты Птицын не упоминает. По другой версии, партизанский командир-нанаец Т. Самар расстрелял Лапту пулеметной очередью[2365].

Часть близких соратников Тряпицына сохранилась во властных структурах области, что вызывало определенную озабоченность руководства ДВР. При отправке 19‐го Амурского полка из Керби в Свободный в сентябре 1920 года он был разделен на два эшелона, которыми командовали И. Х. Пак и В. И. Ганимедов. Затем полк добрался до Благовещенска и получил название Запасного пехотного полка 2‐й Амурской армии, или «шеврового полка», поскольку щеголял в кожаном обмундировании. Активно контактируя с местными анархистами и в Свободном, и в Благовещенске, полк все время «бузил», его комиссар Шеркунов выступал с заявлениями вроде «я русский военком, а не жид, как в других частях», самовольно расстреливал нарушавших дисциплину бойцов, убил стражника при походе за спиртом в пограничный китайский Сахалян, а после отстранения, опираясь на А. Чащина и других анархистов, спровоцировал нападение на полковых командиров. В итоге полк расформировали[2366].

Дальбюро ЦК РКП(б) 6 июня 1921 года постановило освободить В. И. Ганимедова[2367] от должности военного уполномоченного (фактически начальника) Амгуно-Кербинского района «как тряпицынца»[2368]. Однако Ганимедов почти год успешно игнорировал это указание, дважды не исполнив распоряжения Военсовета НРА о сдаче должности и выезде из Керби, где невозбранно безобразничал с небольшим отрядом. В связи с этим его в мае 1922 года арестовал специально присланный небольшой отряд Госполитохраны и поместил под стражу в Военный отдел ГПО. Военный трибунал 5‐й армии 24 декабря 1922‐го рассмотрел имевшийся обвинительный материал на этого 56-летнего авантюриста.

Желая отторгнуться от ДВР, Ганимедов объявил себя «атаманом тайги», прервал радиосвязь, обложил население поборами и налогами, сдал в аренду два катера «на невыгодных условиях», а казенное оружие и патроны обменивал на потребительские товары. Продержав с неделю под арестом местных коммунистов, он добился послушания с их стороны. В конце 1921 года Ганимедов, командуя вооруженным отрядом, проводил конфискации и приказал подчиненному Жимайтису убить троих «обобранных граждан». Трибунал постановил, что часть обвинений не подтвердилась: радиосвязь района с вышестоящими инстанциями была прервана не его распоряжением, а поборы с населения установлены начальником гарнизона, так что Ганимедов только пользовался ими. Военный суд постановил Ганимедова считать виновным в непринятии мер «к обузданию безчинствовавшего отряда» и убийстве троих граждан по его приказу, определив состав преступления по ст. 58 и 202. Ганимедова осудили к расстрелу без применения амнистии, однако впоследствии освободили[2369].

Осенью 1922 года в производстве Следчасти Главного военного суда НРА и флота ДВР также находилось дело бывшего начальника штаба Военно-уполномоченного Амгуно-Кербинского приискового района Петра Григорьевича Тентерева, обвинявшегося в недонесении и пособничестве преступлениям Ганимедова. Тем не менее Тентерев тогда же был освобожден под поручительство какого-то высокопоставленного лица[2370].

В конце 1922 года один из пионеров тряпицынщины, Ф. П. Павличенко, организовал под Хабаровском самостийный отряд из 40 бойцов, желая воевать с «гнилым буфером» в лице ДВР. Вскоре он разочаровался в таком выборе цели и был убит видным партизаном Худяковым, а этот отряд, грабивший обозы, возглавил Зайцев. Среди остальных участников были известные И. Лавров-Тигров (автор мемуаров) и Шишкин, а также Четырин, Норвелло, И. Павлов. В 1923 году посланная военная экспедиция перестреляла часть шайки, а уцелевших взяла в плен (их потом судили). Сам Зайцев сбежал, но был убит «туземцами», которые представили его труп начальнику экспедиционного отряда[2371].

Оценивая тряпицынский террор, следует подчеркнуть его отчетливо расистский оттенок: русские партизаны особенно охотно убивали евреев и китайцев, китайские и корейские – японцев[2372]. Также в чистке выявилась другая чудовищная сторона – преимущественное истребление детей и женщин, как перед эвакуацией, так и после. Детей уничтожали вместе с матерями, женщин перед казнью обычно насиловали. Основную часть жертв убивали холодным оружием, старательно уродуя как казнимых, так и трупы. И при коммуне, и при эвакуации партизаны специально уничтожали детей как лишнюю обузу, прикалывая их, рубя и топя.

У этих небывалых жестокостей имелась идеологическая основа: дети «буржуев» считались тоже «буржуями», только маленькими. Сначала перебили почти всех японских детей. Один из тряпицынских соратников вспоминал, как на его глазах партизан-китаец со словами «Вырастет, все равно будет сволочь» застрелил японскую девочку. В ночь на 13 марта японских женщин с детьми зверски убили на берегу Амура; в выкопанную в снегу яму часть детей, самых маленьких, бросили живыми[2373]. Как явствует из материалов суда над Тряпициным, «членов еврейского общества… на пароходе отвозили на Амур и топили больших и маленьких»[2374]. Затем партизаны сознательно стали убивать и остальных маленьких горожан. В судебных документах есть вполне недвусмысленные упоминания об этом. Так, на вопрос «Говорили ли Вы, что в городе нужно уничтожить шестилетних детей[,] так как молока в городе мало?», председатель облисполкома Ф. В. Железин (на суде охарактеризовавший себя большевиком, «старым советским работником, строго стоящим по убеждению на платформе советской власти») ответил, что о шестилетних не говорил, но «действительно высказался, что буржуазные дети свыше 12–13 лет уже неисправимо вредны»[2375]. Среди партизан было распространено мнение, что дети старше пяти лет способны запомнить убийства родных и могут потом мстить. Среди выброшенных Амуром трупов были обнаружены, в частности, изощренно рубленное тело «мальчика-гиляка 12–13 лет» и «труп мальчика лет 14–15, страшно изуродованный»[2376].

Убийства были не только смыслом, но и развлечением, видом досуга. Эвакуировавшиеся партизаны И. П. Смолина под селом Удинск, «повеселев» в связи с концом трудного путешествия, разыскали нескольких китайцев «и утопили их в реке, причем экзекуцию эту… обозники, ломовые извозчики Зюзин и Никулин» произвели как добровольцы. С. Птицын восклицал: «До чего мог людей довести вид постоянных убийств, что вполне мирные люди, достаточно пожилые, отцы семейств просили, как милостыни, у Смолина разрешить акт убийства совершить именно им!»[2377]

Цифру погибших в Николаевске и по области в целом сколько-нибудь точно установить пока невозможно. В городе было около 20 тыс. горожан или более (вероятно, считая белый гарнизон и японский отряд), эвакуировано – около 9 тыс. Часть населения, судя по всему небольшая, смогла бежать. Основная часть неэвакуированных горожан была уничтожена. Но партизанский террор сильно ударил также по сельской местности и эвакуированным. По крайней мере, самими партизанами в прессе и на суде говорилось об уничтожении около половины населения области, включая, очевидно, и тех, кто погиб от лишений во время принудительного переселения из областного центра. Председатель Сахалинского нарревкома Г. З. Прокопенко в конце 1920 года сообщал правительству ДВР, что «пол[-]области разрушено и половина населения выбита [и] спущена под лед»[2378].

К началу 1920 года руководители коммуны оценивали население области почти в 30 тыс. человек[2379]. В результате партизанской резни оно в том же году сократилось, по некоторым данным, до 10 тыс. человек[2380], а саму Сахалинскую область вскоре ликвидировали, слив с Приамурской. В конце 1920 года руководство Сахалинской области определяло численность ее русского населения в 17 тыс., «инородческого» – в 1,2 тыс. человек[2381]. Таким образом, минимальное число жертв тряпицынщины в одном Николаевске можно оценить, как полагали и современники событий, в 5–6 тыс. человек (включая белый гарнизон и японцев). По прикидкам же сахалинских властей – исходя из 18 тыс. выжившего населения, – цифра потерь в целом по области была на уровне не менее 10 тыс. человек, включая умерших от голода и лишений.

Партизан Тряпицын, создав Сахалинский облисполком, свою власть именовал советской, являясь полномочным и признанным большевиками руководителем региона. Отметим, что уничтожение семей тех, кто уже был затронут террором, практиковалось также на Дону в период «расказачивания» и было широко повторено чуть позднее – во время чекистского террора 1920–1921 годов в захваченном Крыму. Таким образом, Тряпицын ко всему прочему являлся одним из идеологов и практиков массовых чисток гражданского населения, включая сознательное уничтожение детей. Сепаратизм, терроризм и ультрареволюционный авантюризм Тряпицына привели к ликвидации его диктатуры руками партизан по инициативе большевиков и, вероятно, их спецслужбы.

Если после стремительных роговских погромов Кузнецка, Щегловска, Гурьевска и других населенных пунктов Кузбасса на арену сразу выступили военно-политические власти, ненадолго изолировавшие Рогова, чтобы вскоре освободить как популярного в массах вожака, то для ликвидации Тряпицына, добраться до которого было очень сложно, потребовалась, похоже, специальная операция чекистов, замаскированная под инициативу «здоровых партизанских сил». Анархист Тряпицын был сторонником военного коммунизма, анархист Рогов – вооруженным противником этой политики. Общее у них – террор против всех «социально чуждых», имевший сходную идейно-криминальную основу.

Советские власти, аккуратно извиняясь перед японцами за бесчинства партизан, отвечали, что Тряпицын – просто кровожадный бандит и уже покаран советским правосудием[2382]. Но японцы твердо считали его большевиком, поэтому дипломатические последствия тряпицынщины ощущались в течение ряда лет. Осенью 1922 года на Чань-Чуньской конференции японская сторона обещала вывести войска с Дальнего Востока, требуя уступить Сахалин и выплатить крупную компенсацию за николаевские события, где, как негодующе писал один из большевиков, «…по их [японских делегатов] мнению, перебито было слишком много японцев»[2383].

Позднейшие мемуаристы красного лагеря всячески выгораживали Тряпицына и его коммуну. Первыми слово получили сами партизаны, отмечавшие популярность Тряпицына и контрреволюционность николаевцев, к чьим массовым жертвам закономерно привела японская интервенция[2384]. Бывший зампред Сахалинского облисполкома О. Х. Ауссем тут же поправил партизан, обвинив Тряпицына в дискредитации советской власти и заклеймив тряпицынщину как «выродившийся в бандитизм нарост пролетарской революции». Игнорируя приговор суда и отрицая повальный террор – сводя его к «правильному» уничтожению белогвардейцев и «неправильным» убийствам со стороны отдельных партизан-преступников, – Ауссем авторитетно разъяснил, что анархисты и эсеры построили в Николаевске совершенно целесообразный военный коммунизм:

…в смысле внешней обороны с белогвардейцами и интервентами никаких преступных ошибок сделано не было… В смысле советизации политической и хозяйственной жизни края тоже никаких ошибок и политических преступлений совершено не было. Несмотря на отсутствие партийного руководства, Николаевский исполком и самые Советы, и весь советский аппарат строил по формам, указанным в Советской России коммунистической партией. Повторилось явление, уж не раз наблюдавшееся в революции: анархисты и максималисты, державшие в Николаевске в своих руках военную силу, ничего своего в дело революционного строительства внести не могли и потому не препятствовали копированию коммунистических форм. <…>

Организованные после занятия города Следственная Комиссия (по существу российская Чека…) и Трибунал в первую голову занялись делами белогвардейского офицерства, из которых только действительно виновные в насилиях против трудящихся или в явном активном предательстве расстреливались… …Безжалостны суды были только ко всем уличенным в сотрудничестве с интервентами… <…> Оцевил[л]и-Павлуцкий получил приказание прекратить еженощное бегство буржуазии в китайский нейтральный поселок… при этом-то «прекращении» и произошли первые расстрелы без суда… Эти расстрелы без суда, производимые кучкой бандитов, сгруппировавшихся около Тряпицына и Нины [Лебедевой], имели место в течение нескольких ночей перед оставлением города, а отнюдь не были характерны для всего периода Николаевской коммуны, как это твердили японские и белогвардейские источники[2385].

Для видных эсеров и анархистов уничтожение целого города было актом прежде всего революционной целесообразности. Так, эсер-максималист И. И. Жуковский-Жук уверял (как по сходному поводу делали и сторонники Г. Ф. Рогова), что в погроме виноваты «провокаторы и хулиганы-белые». И тут же в лучших традициях ультрареволюционной болтовни о высших целях Жуковский-Жук принимался оправдывать уничтожение Николаевска: «…можно ли сожалеть о нескольких сотнях разрушенных построек, созданных руками самих же трудящихся, которые в опасный момент могут быть использованы врагом против революции и свободы? Лес рубят, щепки летят! Николаевск времен партизанщины для России – это Париж времен Коммуны[2386] для Франции!»[2387]

Таким адвокатам террора ответил автор книги об уничтожении Николаевска: «Какой это беспощадный, обвинительный материал против идеологов партизанского движения, против „народолюбцев“, воспевавших крестьянские погромы и зверства… Пугачёвы, „окончившие университет“, еще до сих пор восхваляют доблести енисейских, приморских и амурских партизан, уничтожавших интеллигенцию, полуинтеллигенцию, стариков и детей… В николаевской трагедии история дала нам еще один яркий штрих из революционной эпохи России. Она разоблачила лживую, полную демагогического пафоса лесть по адресу народных низов, ту лесть, которой профессиональные глашатаи революции продолжают отравлять душу народа»[2388].

Побывавший в 1928–1929 годах в Николаевском округе журналист В. Винников описал впечатление от остатков Николаевска-на-Амуре, где еще сохранялся установленный японцами памятник уничтоженным соотечественникам. Винников в своем очерке две страницы отвел тряпицынщине, обращаясь к опыту очевидцев, но то и дело перевирая услышанное. Однако отношение горожан (их было всего 8 тыс., в основном китайцев и корейцев) к социальным опытам Тряпицына журналист передал совершенно верно: «И когда вы входите в город, вам попадаются первым долгом груды кирпича, железа, фундаменты каменных зданий, а кругом них деревянные двухэтажные и одноэтажные постройки. <…> И первый встречный прохожий расскажет вам: „Хотя и побил Тряпицын всех японцев и не дал никому живым уйти (о чем свидетельствует и безмолвный японский памятник), все же Тряпицын подлец и бандит“. Так скажет вам каждый амурчанин. – И история должна приписать ему только имя бандита»[2389].

С 1930‐х годов о Тряпицыне в СССР старались помалкивать. В неопубликованной рукописи сводного анонимного труда о партизанах Сибири, Казахстана и Дальнего Востока, сохранившейся в фонде Сибистпарта, оказалась подшита начальственная записка от 28 ноября 1934 года – без подписи, выполненная на бланке военрука Томского государственного университета им. В. В. Куйбышева: «Стоит ли говорить о Тряпицыне. Он – темное пятно в партизанском движении. Николаевск[-]на[-]Амуре для нас был тяжелым моментом». Между тем очерк о Тряпицыне в данной рукописи вообще не содержит упоминаний партизанского террора и сожжения Николаевска[2390]. В опубликованной в 1960‐х годах академической «Истории Сибири», трактовавшей и основные события Гражданской войны на Дальнем Востоке, фамилия Тряпицына также не фигурировала.

В позднесоветские времена, как и о Рогове, о Тряпицыне стали писать сочувственно. В 1983 году Я. С. Павлов подытожил эту точку зрения на Тряпицына, согласно которой тот был и не очень-то виноват: человек «политически малограмотный», он «позволил укрепиться вокруг себя группе шарлатанов и преступных элементов типа Биценко, Железина, Трубчанинова, Харьковского, Лапты, Сасова-Беспощадного, Оцевели[2391] и пр., руками которых были ликвидированы видные партизанские командиры – Будрин, Беляев, Березовский, Иваненко, Любатович, Мизин и другие, расстреляны без суда и следствия десятки партизан и сотни мирных жителей»[2392].

Версия, весьма близкая к советским концепциям, изложена и в современной академической «Истории Дальнего Востока России». На ее страницах читателей продолжают уверять, что японское правительство фальсифицировало все содержание николаевских событий, а известный американский историк Дж. Стефан[2393], доверившись книге А. Гутмана, «преувеличил склонность… Тряпицына к террору». Уничтожение узников тюрьмы объясняется попыткой японских войск их освободить, в ответ на что Тряпицын закономерно «расстрелял всех арестованных, обезопасив себя с этой стороны». Также утверждается, что среди тряпицынцев «бандиты составляли ничтожное меньшинство», и лишь вскользь упоминается, что во время эвакуации «не обошлось и без нарушения революционной законности».

Историк анархизма В. Д. Ермаков, не привлекая архивов, уверен, что Тряпицын не был диктатором, ибо строил повстанческую армию по образцу РККА, а также разделил власть с большевиками. Опираясь на авторов 1920–1960‐х годов, Ермаков винит японских интервентов, из‐за которых партизаны совершили в том числе «ряд политических ошибок», включая расстрел пленных, что было использовано Японией «для фальсификации всех николаевских событий». Любая его формулировка проникнута сочувствием Тряпицыну, и даже пресловутая эвакуация горожан просто «была плохо подготовлена». В терроре виноваты замаскировавшиеся контрреволюционеры и уголовники, а Тряпицын ничего не мог с этим поделать[2394].

Претендующий на анализ всей деятельности российских анархистов, но совершенно не владеющий сибирским и дальневосточным материалом Д. И. Рублёв вслед Ермакову пишет, что власть в Николаевской коммуне якобы принадлежала большевикам, а Тряпицын был коалиционным военным лидером; о терроре, самой тряпицынщине и крахе ее лидера у Рублёва ни слова[2395]. Не знающую края апологию тряпицынщины создал краевед Г. Г. Лёвкин. Он пытается отрицать факты как полного сожжения города, так и массового истребления его населения. Неопровержимым представляется Лёвкину тот аргумент, что уже в 1922 году в Николаевске-на-Амуре жило довольно много людей, а если бы город сгорел целиком, то это было бы невозможно[2396]. Между тем испепеленный Николаевск спешно отстраивали не только уцелевшие и не разучившиеся работать местные жители, но и новые хозяева, в течение сезонов 1921 и 1922 годов вложившие немало средств в восстановление областного центра.

Осенью 1921 года пресса отмечала, что в Де-Кастри под Николаевском японцами ведется постройка «зданий постоянного типа»[2397]. Тогда же чекисты ДВР информировали, что «японцы начинают производить в городе Николаевске постройки, крупный коммерсант СИМАДО[2398] строит православную церьковь»[2399]. Из разведсводки штаба НРА ДВР от 3 августа 1922 года, адресованной ГПУ РСФСР, следует, что 15 июля японский полк, расквартированный в Николаевске-на-Амуре, получил из штаба дивизии приказание готовиться к эвакуации, в связи с чем «постройка домов [в] Николаевске японцами прекращена»[2400]. Согласно материалам правительства ДВР, до погрома в городе было 920–950 жилых домов, а к августу 1922-го – 300 и еще сотня строилась, хотя емкость помещений наскоро сооруженного деревянного жилья составляла всего 25% прежней[2401].

Оккупанты помогли рыбопромышленникам избежать разорения и восстановить предприятия, обеспечили Николаевску медицинскую помощь, поддержали школу и «беспощадно расправлялись с преступным элементом[2402], что привело к почти полному искоренению преступности», «за все это местные жители многое прощали японцам…». К лету 1922 года в городе имелось пять водочных заводов (четыре русских и один китайский) и 10 тыс. ведер спирта – на примерно 2 тыс. жителей[2403].

Очень характерно, что дальневосточные историки и краеведы до сей поры избегают анализировать кровавые подробности тряпицынщины. В их работах Яков Тряпицын предстает либо «стратегом, политиком и теоретиком», либо мужественным, хотя и ошибающимся революционером, его любовь с Лебедевой – красивейшей романтикой, бесславная смерть – героической драмой, а судьи – японо-белогвардейскими наймитами[2404]. Так, Г. Г. Лёвкин в своем сборнике «Было, но быльем не поросло…» отрицает наличие «якобы безвинных тысяч людей» среди жертв, а японцы, расстрелянные в лазарете, по его словам, «получили то, что заслужили» и лить слезу по ним «может только подлец». В одной из статей он уверяет, что все убийства мирных граждан совершались-де группой из 70 человек каторжной «сахалы» под командованием 20-летнего сына священника и будущего главного судьи на тряпицынском процессе А. З. Овчинникова (позднее бежавшего в США), а террор в Керби – исключительно вина «белого контрразведчика» Биценко[2405]. Подтасовывая факты, Лёвкин говорит, что на суде Тряпицыну смогли предъявить якобы только обвинения в диктатуре, расстреле молодого партизана М. Ларича, убийстве пленных японцев перед уходом – «вот практически и все!»[2406].

Вышедший в 2015 году огромный сборник документов об истории Николаевска-на-Амуре дает не много нового материала о самом драматическом событии в жизни города. Ю. Н. Ципкин в примечаниях к разделу «В огне борьбы», где помещен ряд документов о николаевском погроме, по сути, консервирует старые подходы, хотя критикует за предвзятость и Смоляка, и Лёвкина. Но у него нет ни слова об ультиматуме тряпицынцев с требованием разоружения японцев, выступление последних именуется «коварным», а в убийствах и грабежах виновата лишь грязная «пена» партизанского движения – примкнувшие к нему уголовники. Скудные комментарии производят жалкое впечатление и призваны, как и тенденциозная подборка документов, минимизировать ощущение ужаса от уничтожения города вместе с жителями. А историки Т. А. и А. В. Ярославцевы недрогнувшей рукой написали, что японские оккупанты оставили-де после себя в Николаевске «колоссальные разрушения»[2407]. Публикуемый большой доклад межпартийной комиссии Амурской области о николаевских событиях (от августа 1920 года) никак не может считаться основным источником, ибо был подготовлен такими же крайними революционерами, как Тряпицын, сочувственно именовавшими его «товарищем»: эсерами-максималистами, коммунистами, анархистами. Очевидно, что трагедия Сахалинской области не услышана должным образом и столетие спустя.

Часть IV. Власть партизанская

Глава 19

ГОРЕ ПОБЕЖДЕННЫМ: ПАРТИЗАНСКАЯ МЕСТЬ

Сибирский город в 1918 году при поддержке села прогнал большевиков, годом позднее сибирская деревня убийственным для себя образом помогла регулярной Красной армии и партизанам уничтожить белую власть. Партизаны состояли в основном из крестьян, зачастую откровенно ненавидевших горожанина за иной быт, якобы легкую, бездельную жизнь. С особенным упорством они уничтожали сельскую буржуазию и интеллигенцию. А когда повстанцам удавалось захватить город, последствия партизанского террора могли быть самыми устрашающими.

В каждом из сибирских и дальневосточных регионов находились «полевые командиры», выделявшиеся особенным зверством. Они знали главную тайну, недоступную большинству вменяемых людей, – что убить на самом деле легко. Поведение партизанских отрядов в сильнейшей степени определялось числом уголовников и волевыми качествами командира. Если начальник держал партизан в узде, они безобразничали более или менее умеренно. Но многие командиры либо сами в прошлом были уголовниками (как Н. А. Каландаришвили или прямые убийцы вроде П. К. Лубкова и Н. А. Бурлова), либо – что главное – основывали свой авторитет именно на потачках грабителям, насильникам и убийцам.

Исключительной жестокостью отличались анархически настроенные отряды, среди которых было много как крупных соединений, так и мелких шаек. Самые отъявленные анархисты собрались под знаменами наиболее радикально настроенных Г. Ф. Рогова, И. П. Новосёлова, Н. А. Каландаришвили, М. С. Козыря, П. К. Лубкова, М. Х. Перевалова, Я. И. Тряпицына, но хватало их и в армии Е. М. Мамонтова, 1‐м Манском полку Федора Богана, отрядах И. Я. Третьяка и В. П. Шевелёва-Лубкова, действовавшего в Забайкалье и Приамурье С. С. Шилова и среди приморских партизан И. П. Шевчука. Даже белые власти отмечали, что, например, отряд П. К. Лубкова «не имеет большевистской подкладки»; неоднократные присылки Лубкову томскими подпольщиками пополнений из своих рядов успеха не приносили[2408].

Разумеется, партизанский анархизм был преимущественно стихийным. Характерен эпизод со спором забайкальских повстанцев: в ответ на заявления М. М. Якимова «о местной власти, чтобы таковой не было в селении, а в противном случае [виновный] будет расстрелян и имущество конфисковано», отряд Я. Н. Каратаева 5 ноября 1919 года вынес решение: «Устанавливать анархию рано, прежде нужно установить советскую [власть], а потом приготовить население к анархии, чтобы провести ее безболезненно»[2409].

Но этот нутряной анархизм крестьянской и, частично, люмпенизированной городской массы прекрасно сочетался с идейным анархизмом довольно многочисленных повстанческих вожаков, с разной степенью понимания исповедовавших учение М. А. Бакунина и П. А. Кропоткина. Конечно, теоретики анархизма могли всласть рассуждать о народном самоуправлении, свободных коммунах и прямом товарообмене; на практике же анархические лозунги вели к произволу, грабежу и – при соответствующих условиях – террору против целых социальных слоев. По словам Г. В. Плеханова из предисловия к брошюре «Анархизм и социализм», всякому «…беспристрастному человеку очень трудно сказать, где кончается анархист и начинается бандит»[2410].

Основоположника русской социал-демократии здесь трудно упрекнуть в предвзятости. Например, тот же Бакунин открыто восхищался разбойным людом и видел в криминалитете природных революционеров (при этом сам любил занимать в долг без отдачи[2411]). Анархист номер один уверял, что «первые революционеры в России, Пугачёв и Стенька Разин, были разбойники» и что эта «…бунтовская, стеньки-разиновская, пугачёвская, раскольничья… [сторона] – единственная… от которой должно… ждать морализации и спасения для русского народа». А в работе «Постановка революционного вопроса» Бакунин признал разбой «одною из почетнейших форм русской народной жизни и рекомендовал молодежи идти в этот разбойничий мир наряду с крестьянством для сплочения сил и того и другого в народную революцию»[2412]. Ю. Г. Оксман отметил в своей картотеке: «Страшный человек этот Бакунин, – писал о нем в 1840 году Грановский. – Умен, как немногие, с глубоким интересом к науке – и без тени всяких нравственных убеждений. В первый раз встречаю такое чудовищное создание. Для него нет субъектов, а все объекты»[2413].

В 1917 году анархисты еще больше, чем большевики, пополняли свои ряды «птенцами Керенского» – амнистированным криминалитетом, которого в одном Иркутске весной 17‐го скопилось несколько тысяч человек. Кадетская «Свободная Сибирь» не раз писала о красноярских анархистах, их связях с уголовным миром и, в частности, приводила слова известного местного анархиста В. К. Каминского: «Не могу жить скучно, как все <…> тянет испытать новые, острые ощущения, чего-нибудь возбуждающего. Ухлопать[,] что ли[,] кого?», «Живу на какие? Что я, дурак[,] что ли, работать… да позволять над собою командовать! Нет-с! Взял „друга“ (револьвер. – А. Т.) – и средства есть!» Большевистская пресса сообщала, что 22 мая 1917 года красноярские анархисты приглашали «бывших уголовных» на митинг[2414]. «Что хотим, то и делаем, потому – свобода!» – объяснял житель Красноярска позицию солдат, запугавших своими выходками весь город[2415].

Многие стихийные последователи Бакунина действовали именно по его заветам относительно необходимости «морализации» народа с помощью криминальной стихии. Одесский анархист Ушеров заявлял: «Достаточно увидеть на человеке белые перчатки, чтобы признать в нем врага, достойного смерти…»[2416] В подполье анархисты охотно участвовали в организации террористических актов. Молодой анархист С. И. Васильев (кличка Василёк) в Амурской области и Благовещенске при белых «…проповедывал террор и сам лично участвовал в террористических акциях. …Напр[имер], он собственноручно убил в Алексеевске Бабицкого, сам охотился на знаменитого „Кешку Косого“, организовал покушение на жизнь начальника политической контр-разведки Ф. Д. Васильева». Однако в последнем случае револьвер Василька дал осечку, и террорист был застрелен своим однофамильцем[2417].

Среди анархистов попадались просто выдающиеся мастера «эксов». Так, во Владивостоке в июне 1919 года был арестован видный анархист Иван Петрович Федорец (он же Малий), известный как участник более 30 экспроприаций на Юге России. Он вместе с Иваном Шмачилиным и Иваном Стрельским (тоже арестованными) осенью 1918 года участвовал в ограблении Владивостокских временных вагоносборочных мастерских[2418].

По воспоминаниям одной англичанки, анархисты в Ростове-на-Дону в 1918 году выделялись искусством грабежа: тогда как красноармейцы и матросы, врываясь в дома и учреждения, просто набивали грузовики мебелью, коврами, постельным бельем и мануфактурой, анархисты, с особой тщательностью разыскивая ценности населения, «…в надежде обнаружить тайники даже обрывали обои в квартирах. Не щадя женской скромности, они запускали руки дамам за пазуху, если подозревали наличие спрятанного там кошелька. Девушек же подчас раздевали, проверяя, не спрятаны ли в корсетах драгоценные камни. При обысках анархисты обшаривали каждую комнату, рылись в бумагах, трясли книги и даже ворошили печную золу»[2419].

В марте 1918 года в Лохвицу Полтавской губернии вступил 9‐й полк анархистов-коммунистов-террористов, убивший помещика Русинова и усердно грабивший население. Из дома Русиновых вытащили «мундиры Александровской эпохи, треуголки, дамские манто, шляпы, какие-то кружева и напялили все это на себя и на лошадей… <…> Два дня бушевал девятый полк и потом выступил по направлению к г[ороду] Ромны. Собственно, полка не было, двигался громадный обоз с награбленным барахлом, так как у каждого солдата были свои сани, на них сидели разодетые женщины и стояли граммофоны, которые все играли на разных языках»[2420]. Похожим образом выглядели обозы и махновской армии, и многих красноармейских отрядов.

Именно анархизм выглядел подходящей идеологией для малоразвитых партизан, подсказывая, как и большевизм, самые простые ответы на все вопросы. Детски-циничные рассуждения Новосёлова и Ауссема лишний раз свидетельствуют о пещерном мышлении этих вожаков, которые быстро привыкли к существованию за счет сколько-нибудь зажиточных слоев общества и считали нормальным, что для щедрого снабжения отряда они все необходимое получали от запуганного окрестного населения задаром.

Большевики тоже активно привлекали уголовников к революционной борьбе, видя в них, как и анархисты с эсерами, эффективную разрушительную антигосударственную силу. «Безмотивный террор» анархистов стал неотъемлемой частью большевистского режима[2421]. Сталин, помня свое специфическое прошлое, почитал не только опричников Малюты Скуратова, но и обычных разбойников – как стихийных революционеров. В 1936 году он так откомментировал пьесу С. Шаншиашвили «Арсен» (о популярном абреке): «…Сталин… повел речь о роли разбойников в истории страны, о том, что Илья Муромец или Арсен в какой-то мере являются революционерами, что они поднимали за собой угнетенные массы обездоленных и голодных и возглавляли это движение»[2422]. Вместе с тем большевики старались не только использовать, но и контролировать уголовников, этих хлопотных союзников на час, избавляясь от них в наиболее подходящий момент.

Порой разгул анархизма становился опасен самим партизанам. Есть свидетельства, что повстанческие органы власти на захваченной территории старались принимать меры по наведению элементарного порядка. Уже упоминавшийся Облаком, действовавший в Степном Алтае, стремился подчинить местных атаманов политическому руководству, однако заметного успеха не имел. Даже отряды совершенно бандитского образа действий являлись де-факто союзниками «правильных партизан»; разгромить иной раз за анархический бандитизм могли только мелкое подразделение. И то, судя по реакции известного командира И. Я. Третьяка, пусть и небольшие, но активные банды, вроде лихой шайки С. Чемрова, считались ценным повстанческим капиталом.

В первые месяцы после уничтожения белой власти наиболее пораженные партизанщиной регионы погрузились в хаос самосудов и бесчинств. Так, 18 ноября 1919 года в уездный Славгород вошел летучий отряд армии Мамонтова во главе с Г. М. Савченко, а затем – полк С. С. Толстых. Пять недель спустя, 25 декабря, члены ревкома и командование гарнизона отмечали, что квартирующие в Славгороде партизаны 13‐го Златородинского (бывшего Чернодольского) полка из крестьян-добровольцев уезда бесчинствуют. Полк, как сообщали из ревкома вышестоящим властям, «не подчиняется ни распоряжениям Ревкома, ни требованиям Начальника Гарнизона и до сего времени производит самовольные захваты имущества у мирных жителей и освобождает арестованных за это отдельных партизанов. С ходатайством о посылке в Славгород вооруженных красноармейских отрядов на предмет разоружения Злато-Родинского полка, командирован в Омск представитель Ревкома Зотов»[2423].

Собрание комсостава 7‐го полка «Красных орлов» 17 декабря того же года, через неделю после захвата Барнаула, констатировало, что чем больше побед, тем больше произвола, «самоволия со стороны товарищей продолжаются и усиливаются». Для борьбы с этим следует повысить дисциплину, накладывать взыскания через полковой суд и «не разрешать своим людям собираться кучками для неофициальных митингов»[2424].

В том же месяце отряды 4‐го корпуса Западно-Сибирской армии Мамонтова, возглавляемые анархистом М. С. Козырем, заняв Усть-Каменогорск, Семипалатинск, станицы Озёрскую, Талицкую, Старо-Семипалатинскую и др., чинили в городах и окрестностях самосуды, а также мародерствовали. В Усть-Каменогорске были сразу зарублены городской голова, протоиерей и владелец типографии. Современник писал: «Когда партизанская армия заняла Семипалатинск и Усть-Каменогорск, то казачьи станицы… подверглись большому грабежу со стороны местных крестьян и партизанских отрядов. Грабеж принял такой размах и такую форму (бросали казаков под лед и т. д.), что советская власть… вынуждена была первым делом принять меры к прекращению этой резни и к урегулированию взаимоотношений между казаками, крестьянами и киргизами…»[2425] Командование 5‐й армии выпустило воззвание «К рабочим, крестьянам, трудовым казакам и инородческому населению Сибири», где говорилось, что «нашлись темные элементы среди некоторых… партизанских частей и стали производить грабеж и насилие в казацких станицах Усть-Каменогорского у[езда]. Пусть знают казаки, что все это делается против воли советской власти»[2426].

Однако об истинном отношении даже к ревкомам казачьих станиц красноречиво говорил приказ № 1 Сибревкома по Сибирскому казачьему войску: «Ревкомы обязаны зорко смотреть за тем[,] чтобы в станице не было никаких контр-революционных выступлений с чьей бы то ни было стороны. <…> Поэтому в случае обнаружения в их станицах неотобранного оружия или офицеров и чиновников, о которых они не дали требуемых сведений, Ревкомы будут подлежать самому строгому суду вплоть до расстрела, как соучастники в контр-революционных и мятежных замыслах»[2427]. Буква приказа, таким образом, требовала расправы с контрреволюционерами, а его дух подразумевал террор и в отношении потенциальных врагов революции.

После того как пала власть Колчака, во многих городах и селах на огромных территориях Сибири и Дальнего Востока установилась власть повстанческих отрядов, снабжавшихся за счет местного населения и проводивших среди него беспощадные чистки. Это и была, по мнению партизан, та настоящая мужицкая власть, задача которой прежде всего расправа со всеми ненавистными белыми насильниками, засевшими в городах, волостных центрах и обычных деревнях. Партизаны, искренне считая, что это именно они свергли белых и должны остаться хозяевами региона, зачастую не признавали центральную власть. Столкнувшись с требованиями руководства 5‐й армии РККА относительно дисциплины, разоружения, перехода в запасные полки и т. д., наиболее анархические командиры решили сразу развернуть свои части против коммунистических властей.

В середине января 1920 года М. С. Козырь выехал из Семипалатинска в Усть-Каменогорск, где базировались анархические части 4‐го и 11‐го партизанских полков, и издал ряд антибольшевистских воззваний с тезисами вроде: «100 миллионов русских крестьян знают, что им надо, и сами сумеют устроить свою жизнь»[2428]. В ответ приказом по 5‐й армии от 20 января Козырь отстранялся от должности командира корпуса с преданием его суду революционного трибунала за неисполнение приказания, а власти Алтайской губернии 23 января постановили спешно направить в Усть-Каменогорск авторитетных партизан для проведения агитации – И. В. Громова, Е. М. Мамонтова, Л. В. Решетникова, поручив им самим выбрать себе помощников[2429].

Но ситуация еще некоторое время грозила выйти из-под контроля. Алтайское оргбюро сообщало в ЦК РКП(б), что Козырь выпустил ряд воззваний, одно из них – против «насаждаемой сверху власти»; также козыревцы арестовали несколько комячеек[2430]. Стоявший в 10 верстах от Усть-Каменогорска, в деревне Согра, 11‐й Северный полк корпуса Козыря образовал ревком из своего состава. Под воздействием агитации со стороны Козыря 14–15 февраля 1920 года этот Согринский ревком собрал толпу крестьян из местных сел с дубьем и призвал их идти на Усть-Каменогорск бить коммунистов. Предотвратить данный поход большевистским властям удалось с немалым трудом[2431]. Врид начальника отделения Особотдела № 6-59 Гришенкин 21 февраля сообщал в Красноярск начальнику Особого отдела ВЧК 5‐й армии К. Сухачёву, что весь 11‐й полк в районе Усть-Каменогорска «с оружием разбежался по домам», не желая вливаться в регулярные войска. Одновременно особисты вели «усиленное следствие» по факту невыполнения плана командования по захвату белого Семипалатинска партизанскими полками[2432], часть которых просто отказалась исполнять приказы, чем осложнила взятие города.

Возникала в тот период партизанская угроза и Семипалатинску как уже советскому губернскому центру. В начале февраля 1920 года произошли волнения в Семипалатинском гарнизоне, который требовал возвращения Козыря и выборности комсостава; почти сразу же два партизанских полка были разоружены, а их командиры арестованы[2433]. Председатель Семипалатинской губЧК В. Ф. Тиунов весной 1920 года с досадой вспоминал о недостаточной лояльности внутренних войск: «…когда партизанские части окружили Семипалатинск и пришлось спросить местные части [ВОХР], что, согласны вы выйти на посты, – так они спрашивают, куда и зачем мы пойдем и с кем мы будем воевать. Это смешно, если части ЧЕКА будут ставить на голосование, стоит идти [защищать власть] или нет»[2434].

Де-факто части 4‐го корпуса Козыря продолжительное время контролировали обширные территории. При этом они отмечали появление и каких-то непонятных шаек «партизан», которых разгоняли «настоящие» повстанцы. Так, Козырь сообщал из Семипалатинска накануне взятия Усть-Каменогорска: «В районе Озёрского и Талицкого поселка разогнана шайка партизан численностью в 500 ч[еловек] при 2‐х взводах китайцев, которые разбежались часть[ю] по направлению Усть-Камен[огорска] и Сергиополь[ской?] жел[езной]-дороги, и грабят крестьянские села [в] Карповской, Митрофаньевской и Тройницкой волостях, куда уже высланы отряды»[2435].

Тем не менее кровавая вакханалия на территориях, контролировавшихся 4‐м корпусом, пусть и без антикоммунистического похода на Усть-Каменогорск, продолжалась много недель подряд. Например, захватив 5 декабря 1919 года один из центров Алтайской губернии – поселок Змеиногорский, Козырь со своей свитой развернули в нем, по оценке советского историка, «разнузданный террор»[2436]. Сообщение Змеиногорского уездного ревкома в аппарат Сибревкома гласило, что с первых дней после ухода белых в уезде «бушевали грабежи, насилия и кровь лилась рекой»[2437]. Так, 23 января 1920 года в селе Шемонаиха Александровской волости партизаны отрубили голову священнику З. Е. Сутормину[2438].

В информационной сводке по Алтайской губернии на 1 февраля 1920 года сообщалось, что организованный 15 января «Змеиногорский уездный ревком застал в городе террор, анархию и беспорядок. После долгих переговоров старый исполком сдал свои дела ревкому. Были приняты строжайшие меры к прекращению бесчинств. Сильно тормозили работу партизаны, не хотевшие подчиняться ревкому, но после длительных разъяснений они успокоились». Обобщающая информация, которая шла наверх, была ослабленной и приукрашенной, из нее обычно следовало, что большевистская власть уверенно наводит порядок. На деле партизаны не успокаивались очень долго. Председатель Змеиногорского ревкома Лейнер 15 января и 20 февраля того же года призывал население прекратить «всякие самосуды, грабежи, насилие, провокации и аресты за личные счета», угрожая виновным трибуналом, но реакции восставших масс на это почти не было[2439].

Согласно докладу Лейнера от 20 марта губернским партийным властям, он «увидел ужасный хаос» и «ужасный террор – мщение белогвардейцам». Партизанский суд Козыря «без всякой определенной системы присуждал к расстрелам и проч., без предварительных следствий…». Лейнер продолжал: «На третий день из стоящей [там] власти партизан кое[-]как власть была сконцентрирована и передана нам – Ревкому. В тюрьмах камеры были переполнены… было много и невинных. При разборе [дел] и разгрузке тюрьмы… на нас были нарекания со стороны партизан. По поводу учета и отобрания захваченной мебели и проч[их] вещей партизанами было большое неудовольство против коммунистических порядков»[2440].

Лишь демонстрация силы, разоружение корпуса Козыря и активная пропаганда со стороны авторитетных партизан-большевиков удержали войска этого очень популярного вожака от прямого бунта. Пресловутый 4‐й корпус удалось расформировать и частично влить в запасные полки РККА. Сам Козырь был вызван 27 января 1920 года в Барнаул и по направлению РВС Восточного фронта в феврале отослан в Москву на лечение и учебу[2441].

Аналогичный кровавый хаос царил в целом ряде уездов. И. Я. Огородников из 1‐го Бийского полка приводил потрясшие даже его факты погромов и убийств в Ойротии в январе 1920 года:

[В селе Алтайском партизаны Галанина] …умели делать белыми некоторых стариков… обманывали [их провокационными разговорами], потом приводили в штаб полка и говорили: вот эти поддерживают белых… <…> Аресты шли чуть не каждый день… все больше по злобе: один другого обозвал или обругал… Некоторых было невозможно отпустить… [ведь] тогда как партизаны посмотрят на меня… Ребятки захотели крови, я им не разрешал убивать людей арестованных, не было тех преступников, которые [совершили жестокие деяния]… граж[данин] Кулагин [был] убит за то, что он предавал партизан… [но обвинения] просто придумывали сами. <…>

Мне говорили, [«]что вы тогда за военком полка, когда не можете разрешить одного человека убить[»]. Я говорю[:] это совершенно дело не наше [—] убивать, на это есть чека, которые специально сидят на этом деле… <…> Собрание разошлось, но Брызгин более настойчиво [говорит:] «разреши[,] мы его отправим в город Бийск»… Я ихнюю затею сразу понял… Поведут и скажут… [что] бежал… Я решил[:] пусть себе успокоятся [убийством], отправляю арестованного Кулагина. Все равно их уже не удержишь. Дождались ночи[,] взяли подводу для арестованного, поехали[,] должно[,] пять всадников, в[о] главе тов. Брызгин как инициатор этой затеи. Брызгин высшей марки был хулиган. <…> Мне некогда было и выходить из помещения, разные сводки разбирал, жалобы тех же партизан… Прибыли с охоты тов. Брызгин с большим торжеством… добывает шашку из ножен… видно[,] что клинок в крови, что удовлетворили свое сердце[2442].

<…> В селе Чемал трупы развалены по льду реки Катуни, видно[, что] был красный бандитизм. Пришлось издать приказ по уборке трупов, трупы были прибраны. Такие случаи бывали: во время ночи придут человека 3 и разбудят, сами вооруженные… выводят на улицу и ведут с собой и, наверно, спускают в реку под лед. Приходит жена его и говорит, что потерялся мой муж сегодня ночью, трое были, не знаю[,] куда увели, производим полное дознание. Поднял командиров, военкомов, комэскадронов, но найти преступников не удалось. Вызывали тов. Белова в селе Чемал, [говорили ему, что] это так твой дивизион отличается, потому что больше некому… тоже Попову и Косоротикову дал хорошую натацию. Тов. Попов тоже любил издавать устные распоряжения убивать людей. И Косоротиков тоже не отстовал, что дальше, тем больше было преступлений, убийств мирных жителей. Как вошло себе в привычку, так и нашли себе утешение[2443].

Огородников фиксирует обыденность расправ со стороны своих однополчан – командиров и комиссаров эскадронов:

Во время ночи… меня разбудила хозяйка, [говоря,] что тов. Косоротиков выхаживает [кого-то] нагайкой. Я пришел, действительно[,] верно. Остановил его и сказал, что этот метод неверный, [а Косоротиков возражает:] раз он не сказывает [правду], как же тогда с ним быть. Ты думаешь[,] побьешь [его], так лучше скажет, [но он] все равно не скажет. А лучше пристращать, принять другие меры. У тов. Попова был устроен [свой] суд. В волости [Попов] тоже мало давал пользы тем, что только сортировал [арестованных], правда[,] некоторых бандитов гонял и далеко [от села] на месте заканчивал [их жизнь], большинство под лозунгом побега. Этим только и отделывался. <…> Получаю сводку от тов. Косоротикова: нашли… двух полковников [—] Полякова, а другого не помню фамилию… Штаб бригады у меня просят их при проводить [до] штаба дивизии и отправить в Бийск, срочно посылаю [приказ] о высылке пленных… тов. Косоротикову. Он мне отвечает: пленных израсходовали партизаны, [поскольку] привыкли [к такому]… <…>

Прислали одного попа [—] Паташева[,] инородца[,] командира отряда белых. Мне пришлось его допросить. <…> Один ком[андир] эскадрона не дает покоя, [просит,] чтобы выдать [этого] попа для убийства, пришел ночью ко мне, [«]давай попа убью[»]. Я ему разрешил[,] только с условием[:] отведи дальше от села, чтобы не было только на виду. Утром узнаю, только с крыльца спихнул и тут же голову отрубил попу тов. Сомохин[,] настолько любил[,] видно[,] убивать людей[, что] не давал [никому] покою[2444].

Далее Огородников отмечал прочие подвиги любителей «подчистить» за собой:

Тов. Брызгин оставался за ком[андира] полка во время отсутствия [комполка] тов. Галанина в селе Чемал. Те[,] которые были арестованными[,] которым давали баню[2445], видно, что [Брызгин их] израсходовал. Такому типу невозможно было доверяться, он был гораздо хуже[,] чем тов. Галанин. Его лозунг был таков[:] только подчистить. Кого подчистить, [а того,] кто умеет мало[-]мало писать. Он расписывался как курица лапой грязной, хуже[,] чем тов. Галанин…[2446]

В Минусинском партизанском районе в конце 1919 года резко увеличилось число грабежей и убийств, усилилась разбойная междоусобица среди самих повстанцев. В декабре минусинская партизанская газета «Соха и Молот» сообщала о нападении на штаб Сыдинского отряда, покушениях на А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкина[2447]. Но рядовые партизаны тоже становились жертвами всевозможных личностных конфликтов. Очевидец вспоминал, что в 1920 году на юге Канского уезда «началось безвластие»: «Предводители партизан начали сводить счеты друг с другом и с теми, кто им не нравился. Осенью такая группа захватила 5 мужиков, которые были расстреляны под Волдораком. <…> В этом разбойном нападении участвовали: Турбанов из Партизанского[2448] (ему где-то есть памятник…), Грылов, Терещенко, Гуляев из д. С[редне-]Талое, он на смертном одре… каялся, я, дескать, не расстреливал, а это дело рук Симона Кожевникова, далее К. Терёхин, Лесин и другие»[2449].

Один из партизан вспоминал о расправе над казаками станицы Бузуново Абаканской волости[2450]: «В Ачинске нас Щетинкин выделил для проверки ачинских торгашей (уже после соединения с Красной армией). Там было [наделано] дел. В Ачинске мы во дворе коменданта из-под караула бузуновских казаков перерубили. Анархия у нас была изрядная. 20 марта [1920 года] нас разоружили». В деревне Хабык Абаканской волости Минусинского уезда в январе 1920‐го партизаны убили более 30 офицеров и нескольких солдат, направлявшихся к границе, забрав у них богатые трофеи и деньги[2451]. К. Матюх вспоминал о еще одной массовой расправе минусинских партизан с пленными:

Были также случаи бесполезного пьяного зверства… например: в деревне Казино сдались скрывавшиеся там 49 белых офицеров. Пока их вели до Минусинска, 20 человек было уничтожено дорогой, а остальных 29 человек тов. Безотчество доставил в Минусинск и сдал коменданту города, тов. [Я. Ф.] Ксён[д]зову. В числе этих 29-ти человек находились один полковник и его сын, штабс-капитан, над которыми выпившая не в меру толпа требовала самосуда, но тов. Ксён[д]зову нельзя было в городе, на виду у всех, допустить эту расправу, и он категорически отказал в выдаче арестованных. Тогда Штаб Манского полка, пулеметная команда и эскадрон Канского полка быстро собрались на площади у старого собора, поставили пулеметы и хотели уже действовать оружием, при этом чуть не сделался жертвой сам комендант… С большим трудом удалось уговорить толпу разойтись, а арестованных отправить в тюрьму. Но этим дело не кончилось, так как пьяная толпа чуть было не устроила «Варфоломеевскую ночь». Экстренно собрав общее собрание партизан, мы старались доказать вред «Зеленого змия», а в это время та же пьяная толпа ворвалась в тюрьму, переколола штыками и в куски перерубила… всех 29 человек[2452].

Одновременно партизаны, взбудораженные слухами о заговоре белых, обыскали и ограбили множество частных домов, демонстративно, в ответ на амнистию, совершив ряд самосудов[2453]. Похожая ситуация наблюдалась в остальных партизанских регионах: самосуды и бесчинства широкой волной разлились по Ачинскому, Бийскому, Горно-Алтайскому, Змеиногорскому, Красноярскому, Канскому, Славгородскому, Томскому, Щегловскому и другим уездам Сибири[2454].

Например, хотя город Енисейск сдался без сопротивления, партизаны 15 января 1920 года, в нарушение письменных договоренностей, казнили большинство представителей прежней власти – более 15 горожан. Мемуарист писал о захватившем город партизане и начальнике гарнизона 26-летнем Ф. Я. Бабкине, что тот «…оказался не столь кровожадным зверем и совершиться „варфоломеевской ночи“ не допустил. Но зато все подвергнутые домашнему аресту лица… были заключены в тюрьму, продержаны там с неделю, а затем… расстреляны самым варварским способом (снимали предварительно всю одежду и обувь, заставляли бежать по снегу и вслед пускали пулю)». Организатором бойни и повальных грабежей горожан стал беспощадный односельчанин Бабкина С. И. Накладов (характерны его слова в 1933 году, когда он оказался под судом: «Был я красным командиром и еще не раз буду им впереди, убил я более 20 человек всякой сволочи и, если придется, еще убью столько же»)[2455].

В том же январе бойцы 1‐й Иркутской бригады расстреляли в приангарской деревне Усть-Куда 12 каппелевцев и сына священника «за их расправу над крестьянами»[2456]. Советские органы власти Прибайкалья в первые месяцы года то и дело призывали население прекратить самочинные расправы и грабежи[2457] – впрочем, без особого успеха.

Революционные власти на местах пытались с помощью общественного мнения отфильтровывать «настоящих» партизан от всяческих авантюристов и разбойников. Созванный 30 декабря 1919 года ревком Тарсминской волости Томского уезда постановил иметь при волревкоме отряд в 30 партизан, а при сельревкомах – по пять вооруженных партизан, «в партизаны же зачислять только надежных лиц по рекомендациям обществ»[2458]. Но далеко не везде была возможность быстро покончить с партизанской вольницей. Там, где партизанщина была представлена в основном мелкими и немногочисленными отрядами, тоже хватало крови и грабежей. Так, начальник 6‐го района милиции писал из села Гутово 10 января 1920 года главе Новониколаевской уездной милиции Томской губернии, что в Коуракской, Дергоусовской, Гутовской и других волостях действуют партизанские отряды, которые не подчиняются приказам и «творят массу бесчинств»[2459].

В те же дни, 26 января, заведующий Томским губотделом управления П. С. Александров писал в РВС-5, Сибревком и губревком: «Проходящие части 4‐го добровольческого батальона, Седьмого полка Красных Орлов и другие мелкие партизанские отряды чинят насилия [над] населением[,] производят обыски[,] незаконные реквизиции[, подобные] случаи были [в] Вагановской, Борцовской и Каменской волостях. Действия мелких отрядов ликвидировались местными властями. Прошу распоряжения [к] прекращению незакономерных действий». Каменский волостной ревком отмечал, что от всех селений, где стоят части 7‐го полка «Красных орлов», поступают жалобы на самочинные обыски, на реквизиции продуктов и вещей «за расписки без печатей». В селе Мотково «орловцы» забирали себе что хотели со словами «власть наша»[2460].

Командир небольшого партизанского отряда Н. А. Зверев, бывший в 1918 году председателем Берского волисполкома, где налагал контрибуции и, по его словам, «слабил паразитов», а затем с кучкой сторонников присоединившийся к Г. Ф. Рогову (они влились в 10‐й батальон, став «Кавалерийским отрядом налетов Зверева»), смог в конце декабря 1919 года «с остатком отряда» избежать разоружения, постигшего роговцев[2461]. Немедленно прибыв в Берское[2462], он со своей шайкой произвел в этом селе массовые аресты по личным счетам, после чего, по сообщению местного ревкома, отправился в Новониколаевский губревком «c целью добиться от… [них] или Коменданта, а быть может[,] Начальника Гарнизона – полномочий на предоставление ему полной свободы действий, переименовав свой отряд из партизанского в экспедиционный карательный». Ревкому оставалось только жаловаться: «Три дня тому назад нагрянул в Берск Уполномоченный [партизанской] Конт[р]-разведки г[орода] Камня и произвел в 2 часа ночи без ведома Ревкома ночные аресты[,] Которыя[,] кстати сказать[,] ни чем не вызывались, теперь приступил[и] к „работе“ партизан[ы] Зверева, завтра кто[-]нибудь еще и т. д.»[2463]

Аналогичные сведения в первой половине 1920 года поступали из многих западносибирских районов. Так, партизаны из 4‐го запасного батальона Г. Ф. Маликова (из 312‐го полка РККА), следовавшего от Кузнецка к Новониколаевску, в селе Вагановском Щегловского уезда отбирали у населения белье, подушки, шали, ковры, швейные машины, перины, женскую одежду, масло, чай. В том же январе 1920 года в Чилийской волости Томского уезда некий И. Л. Кагаз обложил девятерых хозяев контрибуцией от 3335 до 7 тыс. рублей[2464]. В марте Кольчугинский ревком сообщал, что отряд Маликова, командированный в Новониколаевск на охрану линии железной дороги, самовольно остался на копях Кузбасса, будучи «…дезорганизован анархоголовотяпским элементом… [начинающим] пьянствоват[ь], избиват[ь] арестован[н]ых [в] публичных [местах]»[2465].

В апреле руководитель Новониколаевской (Томской) губЧК С. Л. Пупко, выступая на конференции сибирских чекистов в Омске, упоминал, что в полосе отчуждения железных дорог «шныряют разные партизанские отряды» и это вызывает просьбы со стороны местных властей обеспечить железнодорожникам необходимую охрану[2466]. Таким образом, до весны 1920 года грабительская активность неразоруженных мелких отрядов (а также и тех, что официально стали частями РККА) во многих местах была весьма велика, доставляя большие проблемы как населению, так и властям.

Между тем сибирские партизаны крайне возмущались своим разоружением и имевшимся либеральным, как им казалось, отношением к белым, повсеместно требуя широкого красного террора и решающего участия повстанцев в мероприятиях большевиков. Коммунистические власти Алтайской и других губерний в определенной степени поддерживали партизанскую стихию, будучи не в силах справиться с ней даже после разоружения частей Е. Мамонтова, И. Третьяка, М. Козыря и др., а также усматривая в повстанческом терроре полезную чистку как от прямых представителей колчаковской власти, так и от всех, ей сочувствовавших.

В конце декабря 1919 года собралось расширенное заседание Алтайского губоргбюро РКП(б), участники которого обсудили телеграмму ВЧК об отмене смертной казни и постановили апеллировать к сибирским и центральным властям с просьбой разрешить применение смертной казни «ввиду начавшихся самосудов» и «бесчисленных запросов красноармейцев и партизан». Алтайские коммунисты уверяли, что в губернии «масса контр-революционеров[,] как местных, так [и] российских и заграничных», местное население и партизаны, «испытавшие особый ужас колчаковщины, возбуждены оставлением в живых палачей и предателей», а слухи об отмене смертной казни «уже вызвали массовые самосуды в уездах, сопряженные с возможностью гибели невинных» и вызывают недовольство [к] советской власти, подрывая доверие к ее органам[2467]. Центральные власти в ответ отнесли губернию к прифронтовой полосе, где применение смертной казни разрешалось.

Чем являлись партизаны, новое руководство Алтайской губернии представляло не понаслышке. Как вспоминал Родион Захаров, командиры 1‐го и 7‐го партизанских полков заключили пари, кто первым захватит губернский город (7‐й полк «Красных орлов» победил): «В то время настроение и дух партизан был таков, что[бы] Барнаул погромить…»[2468] Учреждение Барнаульского ревкома – шесть коммунистов и один левый эсер – произошло одновременно с занятием Барнаула 10 декабря 1919 года партизанами. По рассказу одного из партийных лидеров губернии, П. Г. Канцелярского, «…партизаны признавали власть только себя и требовали ввести в комитет 24‐х человек из своих представителей, в конце концов, так как по городу начались грабежи и разбои партизан и примазавшегося уголовного элемента[,] пришлось… принять в Комитет 12 человек представителей от партизан. Ревком осаждался потерпевшими, работать было очень трудно». В течение четырех дней ревком как мог «охранял город от грабежей», затем прибыл присланный политотделом 5‐й армии так называемый походный Сибревком, после чего партизанские делегаты отказались от работы и «положение сразу улучшилось»[2469]. Откровенно сообщал в мемуарах о неистовом грабеже Барнаула партизанами и сотнях арестованных ими горожан и член походного Сибревкома В. Б. Эльцин[2470].

Аналогичная ситуация была в Бийске. Упомянутый выше военком И. Я. Огородников из 1‐го Бийского полка Галанина, формировавшегося как раз в захваченном городе, вспоминал о ситуации декабря 1919 года: «Не придется пройти молчанием, что делали наши товарищи в городе Бийске. Здесь отряды были разношерстные. Тов. Галанин все время называл [их] [„]шабурное (по названию дешевой верхней одежды из домотканой ткани, что показывало пренебрежение Галанина к тем, кто хотел прежде всего приодеться. – А. Т.) войско[“], а также в наши ряды вливались бийские местные граждане. Тоже сколько хотите таскали с квартир ценные вещи, серебро, золото, хорошую одежду. Арестовывали разных чиновников, офицеров. Таскали в штаб арестованных[, а] из штаба полка партиями отправляли в тюрьму. Террора уже не было. Я впервые увидел у тов. Галанина золотые часы… Потом полковничье пальто серое, тоже у тов. Галанина. Зашел к ним на склад посмотреть, какой только мелочи не было натаскано. <…> Силы за собой [у меня] нет никакой, ребятки новые. Так приходилось молчать[,] где и не так дело идет»[2471].

Материалы Алтайского губоргбюро РКП(б) говорят о продолжительном бессилии «новорожденных» советских властей навести порядок в районах, контролируемых партизанами. Так, накануне Нового года партизаны открыли беспорядочную и бесцельную пальбу по Бийску, а 3 марта 1920 года бийские власти отмечали, что «партизаны в каждой деревне устанавливают свои порядки»[2472]. Губбюро 29 января того же года постановило заменить председателя Бийского уездного ревкома А. И. Попова, как не справившегося, П. Чукмасовым, однако 14 мая, отметив, что политическое положение в уезде не улучшилось, решило заменить весь состав уревкома[2473].

Коммунист П. Малиновский 6 января 1920 года докладывал барнаульским товарищам о поездке в уездный город Камень, захваченный 28 ноября 6‐м Кулундинским полком С. Т. Шевченко, 1‐м батальоном К. А. Линника из 7‐го полка «Красных орлов» и 8‐м Бурлинским полком М. Д. Чулкова: «Все места в советских учреждениях заняты повстанцами, которые стараются никаго других не пустить. Ревкома нет. <…> Повстанцы относятся враждебно к российским товарищам… На собрании командного состава партизан вынесено решение независимой от Российской власти работы. Положение в г[ороде] Камне угрожающее, может быть столкновение. Все работники Ревкома записались в партизанские отряды, иначе работать не дают. Руководителями власти там являются два анархиста[:] Воронов и Гайлит». Губоргбюро постановило передать финансовый отдел уездным большевикам, денег партизанам не давать, а Каменскому уездбюро РКП(б) аккуратно рекомендовало «держаться выжидательной политики, когда местная [партизанская] власть сама себя изживет»[2474].

Другой выступавший на том же заседании губоргбюро заявил: «…среди партизан много шкурников, но есть и сознательный элемент, выделившийся в большинстве случаев в командный состав. Так как партизаны недисциплинированны, то их бездействие и неопределенность сейчас выливается в эксцессах. Надо… скорей их влить в красную армию». Губоргбюро постановило бросить все партийные силы на агитацию среди партизан, а их командный состав «рассосать в красной армии». Тем не менее 10 февраля власти Алтайской губернии констатировали, что «партийных партизанских ячеек нет, отношение партизанских частей к партийным ячейкам отрицательное»[2475].

Завотделом управления Каменского ревкома И. Е. Громов-Амосов, сам видный партизан, в июне отмечал, что в начале года в уезде существовали три самостоятельные власти: советская, военная и партизанская – и «все жили на вулкане». Далее Громов-Амосов откровенно сообщал: «Хорошо еще то, что удалось обломать вождя партизан [И. В.] ГРОМОВА и привлечь его на свою сторону, но все же в глубине уезда формировались отряды против коммунистов. …С отдельными выходками партизан было справляться трудно…» (последние в пьяной драке убили начальника милиции И. Т. Коржаева, выгнали из города одного из лучших врачей…). Вероятно, «обломать» Игнатия Громова удалось, продержав некоторое время под замком и допрашивая о массовых убийствах населения Каменского уезда, включая детей, в период 1918–1919 годов[2476], после чего он на короткое время возглавил губмилицию.

В начале 1920 года из Змеиногорска сообщали, что 11‐й Северный полк протестует «против гуманности к белогвардейцам и допуска их в части Советских войск», а в марте представитель Рубцовского района докладывал в Барнаул: «У нас считают так, если ты не был партизан, ты плохой коммунист»[2477]. В том же марте Алтайское губоргбюро РКП(б) заслушало доклад агитаторов о работе в Славгородском уезде, где они объехали 10 крупных сел, собирая митинги с «целью узнать слабые и тревожные районы»: «Слабые – Волчиха и Солоновка до деревни Каипа. <…> Все те недоразумения, которые возникали между красноармейцами и партизанами, исходили в большинстве от комсостава Красной Армии, где были принимаемы грубо-крутые меры к партизанам, что и испортило их, и то, что без всякого предварительного объяснения, также грубо отобрано было от них оружие. Часть партизан не разоружилась – 11‐й полк [Козыря]. <…> В деревне Кабаньей и Солоновке крестьяне протестуют против разоружения партизан. Не верят воззваниям [Ефима] Мамонтова, говорят: „Не он их писал“»[2478].

О том, как партизаны преследовали всех, кто хоть как-то задевал их самолюбие, свидетельствуют материалы алтайской прессы начала 1920 года. Так, С. В. Пепеляев оказался в губЧК за «оскорбление партизан». Но чекисты учли, что он «оскорбил личность партизана, а не Советскую власть и партизанские войска», а также что им «для культурпросвета и собрания коммунистической ячейки пожертвован дом». Дело против Пепеляева было прекращено[2479].

В архиве сохранились некоторые приговоры Военно-революционного трибунала 6‐й Горно-степной дивизии за февраль 1920 года. Приговор от 6 февраля (председатель М. К. Бочаров) дал 20 лет тюрьмы «с применением общественных принудительных работ общего государственного значения» жителю Уч-Пристани Е. Я. Цывцину за участие в карательном отряде и командование отрядом «беженцев буржуазии», сопроводив это такой сентенцией: «…как уже старику[,] имеющему преклонные лета 57[,] пора бы и раскаят[ь]ся». Тогда же ВРТ осудил на пять лет тюрьмы за агитацию против Зиминского восстания жителя села Коробейниково Ивана Типикина. На следующий день перед судьями за самогоноварение предстала жительница села Верх-Слюденского Д. Фунтикова, показавшая, что гнала самогон «при казачьем разгуле для своих больных детей». Трибунальцы отнеслись к самогонщице милосердно: «…за то, что она гнала ее (самогонку. – А. Т.) ранее[2480] и не знала, что она действует не как лекарство, а[,] на оборот[,] развращает[,] объявить ей общественное порицание»[2481].

Рассматривая 8 февраля дело бывшего священника села Фунтиковского Данилова по обвинению в шпионаже и предательстве «активных деятелей соввласти», а также его соучастницы А. Жерновой, трибунал своими вопросами всемерно старался унизить подсудимого. Тот не признавал вины, заявив, что бежал в Барнаул, дабы его не убили. Трибунал учел, что на село за разграбленное имущество Данилова была наложена контрибуция, а сам он «произносил с амвона клевету на советскую власть, говоря, что красногвардейцы заводят в церковь лошадей, забирают ризы [и] перешивают на брюки, кадила привязывают на лошадей вместо колокольчиков и т. п. <…> …Он был действительно предатель и самолично составлял списки [участников восстания], который и был найден у секретаря[,] бежавшего из с[ела] Фунтикова. Это для суда является редкостью»[2482]. Сожительница священника Агафья Жернова «способствовала в передаче народного мнения Данилову[,] а также грозила жителям карами, чем старалась ослабить народную энергию борьбы за власть труда». Судьи дали Данилову 20 лет заключения в тюрьме, Жерновой – пять. В деле сохранилась резолюция, объяснявшая мягкость наказания: «К высшей мере… не был приговор потому, что в это время был приказ Центра прекратить рас[с]трел[ы]»[2483].

А вот убийства врагов, совершаемые бывшими партизанами, если и наказывались, то символически, о чем говорит приговор от 10 февраля в отношении жителей села Малая Сосновка и деревни Шипуновой Бащелакской волости Бийского уезда – Михаила Кузнецова и Тимофея Харлова. Эти бывшие партизаны убили Иванникова, который был помощником сельского старосты, а во время подавления Зиминского восстания имел связь с казаками:

Прийдя из такой жестокой борьбы из Касмалинских боров и увидев своих насильников живыми и слыша, что власти не принимают решительных мер против таких преступников[,] порешили убить сами, что и привели в исполнение. …Подсудимые чистосердечно сознались… и были действительно передовыми бойцами в боях в отряде Колядо со дня первого восстания[2484][,] и [трибунал] учитывает то обстоятельство, что [у них]… накипело неудержимым порывом на душе мести ко всем приверженцам палачей. Кроме всего этого, после ареста Кузнецова и Харлова как партизан конвоиры позволили избить [их] до невозможности [тем лицам], которые[,] безусловно[,] к партизанам были враждебны.

Убийцам отмерили по пять лет, но тут же постановили отдать их «под надзор общества на шесть месяцев, и если Кузнецов и Харлов за это время не исправятся, то приговор привести в исполнение». Всего в феврале 1920 года, судя по сохранившимся приговорам, трибунал 6‐й Горно-степной дивизии отправил в барнаульскую тюрьму шестерых осужденных[2485]. Это была видимость юстиции, призванная прикрыть бушевавшие самосуды.

Ситуация в Алтайской губернии была столь накалена партизанской анархией, что 7 февраля оргбюро РКП(б) в связи с тем, что «в губернии начались грабежи и терроризируется население в некоторых местах», предложило губревкому объявить в регионе чрезвычайное положение[2486]. Одновременно чекисты начали постепенно арестовывать партизан, как видных, так и не очень, а кроме того, старались при помощи агентуры вносить раскол в их ряды.

Как легко было бывшим повстанцам угодить в тюрьму, говорит следующий эпизод. Алтайская губЧК в марте 1920 года заслушала дело партизана Д. З. Икрянникова, обвинявшегося «в нелестном отзыве о коммунистах». Коллегия губЧК признала это преступление доказанным и подлежащим наказанию, «но, принимая во внимание труды его в партизанских отрядах», осудила Дормидонта Икрянникова на три месяца принудработ в концлагере. Тогда же она заслушала дело А. А. Евсенко, обвинявшегося в контрреволюции. Поскольку группа партизан и Рогозинский ревком дали сведения, что Евсенко работал в оружейной мастерской партизан, чекисты освободили «сторонника соввласти» с прекращением дела[2487]. Недаром бывший партизанский главком Ефим Мамонтов в служебной записке на имя председателя Сибревкома И. Н. Смирнова от 6 июля того же года отмечал, что «нет ни одного места заключения в Алтайской губернии, где бы не томились бывшие партизаны и их командиры», следствие против которых тянулось месяцами, и что систематические аресты партизан усилили дезертирство и «бросили в авантюру Плетнёва, Рогова и компанию»[2488]. В ответ Сибревком послал Алтайскому губревкому телеграмму с предложением освободить тех партизан, которые привлечены за незначительные проступки[2489].

Сходные проблемы с анархизмом партизанщины были и в других регионах. Так, Красноярск, освобождавшийся и частями РККА, и партизанами, грабили с удвоенной энергией. Чекисты сообщали, что с захватом города «разразился беспорядок», начались повальные грабежи населения и ночная стрельба. По 1‐й бригаде 30‐й дивизии уже 9 января 1920 года появился приказ с упоминанием массового «позорнейшего» мародерства: «Прекрасно одетый и обутый солдат производит ежедневно смену своего обмундирования. Отмечены частые случаи грабежа беженских эшелонов… Снимание колец, браслетов у женщин. Каждый солдат обзавелся собственной гружен[н]ой имуществом повозкой. Дисциплинированной могучей армии не стало, образовались какие-то сплошные транспорты и обозы. Каждый красноармеец вооружен двумя-тремя револьверами»[2490]. Партизаны здесь вряд ли отставали от регулярной армии.

Военные власти как могли утихомиривали буйных повстанцев. Например, 268‐й стрелковый полк 30‐й дивизии 8 января в волостном селе Погорельском Красноярского уезда обезоружил отряд Томилина в 150 бойцов, не пожелавший влиться в полк, а «изъявивший желание по-прежнему партизанить». Командование 27‐й дивизии 21 февраля издало приказ, в котором сообщалось: «…жизнь в Минусинском уезде не может войти в нормальную колею. Успокоению… в значительной степени препятствуют самовольные обыски и аресты, производимые до сего времени партизанами. Главари партизан пользуются большим авторитетом среди своих войск и могут рассчитывать на поддержку в случае открытого выступления. <…> Отношение к партизанам должно быть осторожное, но твердое…»[2491]

В апреле чекисты сообщали, что в Минусинском уезде до прихода советских войск «…царила созданная партизанами анархия. По селам существовала масса самогоночных заводов и пьянству был полный простор. Уезд был наводнен партизанами[-]дезертирами… которые творили массу безобразий». Щетинкинцы, расквартированные в Бейской волости Минусинского уезда, той весной выражали «явное недовольство, что им не дают грабить», т. е. вести привычный для них образ жизни. Они говорили: «Нас при Колчаке грабили и отбирали все, а нам [то же самое делать] не позволяют»[2492]. Партизаны-минусинцы отбирали у населения лошадей, заставляли делать разные «пожертвования», которые «…сами же безумно расточали. Производили самосуды подчас совершенно невинных людей. Для прекращения этого были сформированы отряды из регулярных частей и отправлены к месту безобразий… отрядами уничтожены сотни самогоночных заводов». Той же весной чекисты арестовали в Минусинске начмилиции Волкова и его помощника Маслова – оба были партизанами[2493].

Тогда же, весной 1920 года, не прекращались бесчинства щетинкинцев в Ачинске и уезде, а начальник уездной милиции сообщал, что «партизаны открывают в избах стрельбу, оскорбляют чинов милиции и проч.». Ситуация в Канском уезде, по мнению чекистских информаторов, была такой: «…уровень и нравственное состояние крестьян… ниже ожидаемого. Пьянство развито в высшей мере». Что касается партизанских в своей основе частей, то в мае они характеризовались как «пьяная разнузданная толпа». В том же месяце красноярские чекисты с тревогой фиксировали, что в Канском уезде на местах наблюдается «самоорганизация» партизан, а в милицию и ревкомы проникли различные «темные личности»[2494]. Постепенно, используя внедрение агентуры и аресты, органы ВЧК приступили к внесению раскола в эту анархическую среду.

Партизанские начальники то и дело явно или неявно претендовали на верховную власть в уездах и волостях, защищая свои права на террор и грабежи. В середине февраля 1920 года прибайкальский партизанский командир П. П. Морозов, объявив себя диктатором Баргузинского уезда, творил самосуды на Цыпиканском золотом прииске, а также предъявил ультиматум уездным властям относительно «ареста многих лиц, о высылке оружия, на разрешение съезда». Военный совет небольшого, но активного отряда Морозова поддержал его претензии на диктаторство. Власти уезда – тоже партизанские – опасались, что морозовская шайка, состоящая в основном из рабочих с золотых приисков, может легко пополниться местным населением, привлеченным возможностью получить право на грабежи. Однако, почувствовав твердость баргузинских властей, Морозов струсил и, заявив исполкому, что был «не точно информирован злоумышленниками», попросил прощения. В ответ ему поручили командовать войсками Красной армии Баргузинского уезда. Тогда же в прибайкальском селе Кудара бесчинствовал отряд Светлова, но местные власти смогли арестовать этого атамана за грабежи, насилие и убийства, отправив затем в Иркутск[2495].

Огромной проблемой для властей Сибири и Дальнего Востока было массовое дезертирство бывших партизан из регулярных частей РККА, взрывавшее всякий порядок на больших территориях. Партизаны очень наглядно демонстрировали крайнюю неприязнь к воинской дисциплине и тяготам военного быта. Весной 1920 года в Западной Сибири из 5‐й армии дезертировало порядка 6 тыс. бойцов[2496]. Учитывая дезертирство и восточносибирских партизан, приходится сделать вывод, что из РККА бежало до четверти мобилизованных в нее повстанцев. Причем эти дезертиры, уходившие обычно с оружием, были по-настоящему опасны для властей.

Политотдел 26‐й дивизии в начале марта с тревогой отмечал, что в Алтайскую губернию стекаются дезертиры из бывшего корпуса Козыря и конные группы из 1‐й и 6‐й горных дивизий Третьяка и Архипова из Новониколаевска, причем Козырь «тысячами выпускает свои „манифесты“ к крестьянам и партизанам», требующие неповиновения большевистским властям. Что касается Е. М. Мамонтова, то он «хоть беспрекословно и подписывает подсовываемые ему… [политотделом] приказы, но в то же время не выступает никогда на митингах… <…> Начинаются бесчинства. Разгоняются комячейки, избиваются и ограбляются коммунисты, устанавливается „крестьянская власть“. <…> Деревни принимают вид военных лагерей, выставляют заслоны, окапываются и готовятся к борьбе с „коммуной“»[2497].

Емельян Ярославский в «Советской Сибири» 28 апреля 1920 года выступил со статьей «Урок Славгородского уезда», где говорилось, что под влиянием контрреволюционной агитации и из‐за непонимания некоторых распоряжений власти «…небольшие группы бывших партизан вместе с дезертирами разогнали несколько сельских и волревкомов… грабили кое-где продовольственные амбары; а затем это „движение“ перешло в разгул, пьянство, ограбление целого ряда селений». Ярославский умолчал, что дезертиры в огромном числе тоже являлись бывшими партизанами, к тому же вооруженными нередко лучше, чем милиция.

Сводка Енисейской губЧК сообщала, что той же весной дезертиры-партизаны Минусинского уезда чинили самосуды, отбирали у крестьян лошадей и различное имущество[2498]. Согласно информации окружной комиссии по борьбе с дезертирством СибВО от 25 марта, в Пермской, Семипалатинской и Алтайской губерниях приходилось «бросать огромные отряды красноармейцев для вылавливания дезертиров и уничтожения их налетов на советские учреждения и деревни…» В том же марте в Семипалатинске ввиду отсутствия довольствия и из‐за непредоставления квартир разбежался «кучками по деревням» Алтайский полк «в полном вооружении». В конце мая в одном Барнаульском уезде насчитывалось около тысячи дезертиров, 95% которых являлись бывшими красными партизанами. В июне количество дезертиров в Славгородском уезде за счет неявившихся призывников 1901 года рождения выросло на 600 человек[2499]. С точки зрения советских историков, анархистские погромы со стороны шаек партизан-дезертиров были антисоветскими мятежами, волна которых прокатилась по всей Сибири начиная с января–февраля 1920 года[2500].

С заметным опозданием, только в июне, сибирскими властями были образованы специальные губернские и уездные тройки по борьбе с дезертирством. Их составляли начальник сектора войск ВОХР, уполномоченный окружного комитета по борьбе с дезертирством и уполномоченный губревкома. Тройки одновременно вели борьбу с бандитизмом, «выкачивали» обмундирование и военное снаряжение, а также «вылавливали различные контрреволюционные военные организации». В их составе были и чекисты, обеспечивавшие агентурный поиск дезертирских шаек. Так, тем летом в Алтайскую чрезвычайную тройку по борьбе с дезертирством входил видный чекист М. И. Воевода, в уездные тройки – начальники уездных ЧК и политбюро. Насколько тревожной виделась властям обстановка полгода спустя после разгрома белых, говорит приказ Алтайского губревкома от 1 июля, констатировавший, что по деревням скрывается много дезертиров, в том числе вооруженных: «В местах скопления дезертиров… царит беспробудное пьянство; всем, кто пытается водворить порядок, грозят вооруженной расправой; никакие распоряжения Советской власти не выполняются»[2501].

Инструкция командования Западно-Сибирского сектора ВОХР предписывала тройкам применение «массовых репрессий в отношении дезертиров, бандитов, укрывателей, пособников и т. п. с целью устрашить их». Дезертиры и бандиты, задержанные с оружием в руках, а также наиболее «злостные» из безоружных, подлежали расстрелу. В отношении остальных применялись отправка в штрафные части и конфискация имущества. За дезертирами шла настоящая охота, организовывались целые карательные экспедиции. Жестокие меры алтайских властей принесли свои плоды: только за вторую половину августа в советские органы добровольно явилось свыше 2 тыс. дезертиров[2502].

Дезертирство было бичом Народно-революционной армии ДВР, и отнюдь не только рядового состава: командиры, имевшие какие-либо награбленные средства, легко могли, например, перебежать в Китай. В июне 1921 года в сводке Главного управления (далее – ГУ) ГПО отмечалось «много случаев ухода в тайгу комсостава воинских частей», причем в Верхнеудинском районе население этим дезертирам сочувствовало и снабжало их продуктами[2503]. В августе 1921 года чекисты сообщали, что из команды коменданта Сретенска за последнее время дезертировали 13 человек с оружием, а в Амурском районе были случаи побегов комсостава в Китай (назывались Черных, Один, Роговский)[2504]. Чекисты указывали, что в июне 1922 года банда Я. Мирошникова из почти 100 дезертиров посылала с монгольской территории мелкие шайки в Акшинский уезд и отбирала у населения лошадей[2505]. Все это определенно напоминало вариант массового дезертирства партизан в Сибири в начале 1920 года из‐за нежелания терпеть воинскую дисциплину и спартанский быт, непривычный для повстанцев, которые наловчились снабжаться по потребности у местного населения, а при случае – и переходить границу.

Партизанские банды из НРА серьезно осложняли внешнюю политику Дальневосточной республики. Министр иностранных дел Монголии Д. Бодоо 11 сентября 1921 года сообщал в МИД ДВР, что в конце августа в районе Сан-Бейсе действовал некий «Особый Амурский Революционный отряд» Семёнова, состоявший из дезертиров Нарревармии ДВР, но именовавший себя частью НРА. Этот отряд «чинил бесчинства… кощунства и хищения [из] храмов, отбирал у населения продукты, товары, которые тут же делятся между бойцами… <…> …разграбил в том же районе товары[,] принадлежащие Американской экспедиции[,] работающей под фирмой „Монгольской торговой компании“…» С. М. Серышев приказал провести расследование и привлечь виновных командиров и комиссаров частей «к суровой ответственности»[2506]. В августе 1921‐го Д. Бодоо писал в НКИД РСФСР о том, что его дипломаты «не смогли поставить ежедневное информирование», поскольку «одного нашего переводчика без всякого основания расстреляли (действовавшие в ДВР. – А. Т.) буфер-партизаны…»[2507]

Однако наведение порядка задерживалось. В октябре 1921 года военно-дипломатический представитель ДВР в Монголии докладывал Блюхеру, что налицо «крайне натянутое отношение монгольских пограничных властей к нашим войсковым частям, охраняющим русско-монгольскую границу», поскольку последние чинят грабежи и насилие. Дезертировавшие из «революционного отряда» Семёнова, создав собственную шайку, нападали на русских беженцев и монголов, ограбили американское акционерное товарищество «Вильямс и Ко» на миллионы рублей. По поручению Блюхера Военсовет НРА предложил МИДу направить на границу с Монголией дипломатического представителя для устранения недоразумений[2508].

Периодически в небольших гарнизонах НРА вспыхивали восстания при участии дезертиров. В Троицкосавске 2 декабря 1920 года произошло восстание местного гарнизона, занявшего штаб бригады, телефоны и телеграф. Зачинщиком являлся, по версии властей, бывший офицер Соловьёв, пришедший из Окино-Ключей с отрядом из партизан-дезертиров. Восставшие арестовали комгруппы Бурсака, начальника гарнизона Абрамова и др. Как сообщалось, мятеж был ликвидирован кавалеристами бригады, причем без жертв: часть главарей разбежалась, а бывшего партизана Черняева арестовали[2509]. Это восстание один из современных исследователей именует «контрреволюционным», отмечая, что части Троицкосавского погранрайона были временно разоружены и заменены бойцами прибывших двух маршевых рот 1‐го запасного полка[2510]. Собственно же дезертирские шайки при возможности уничтожались, в том числе силами интернационалистов. Из информационной сводки Госполитохраны за 1–15 ноября 1921 года следовало, что в прибайкальском селе Куйтун отряд мадьяр подавил восстание дезертиров, убив до 20 бунтовщиков[2511].

Многие партизаны были категорически против политики продразверстки, отражая мнение основной части крестьян. Начальник 3‐го района Новониколаевской уездной милиции 30 марта 1920 года сообщал: «В селе Сартаковском Федосовской волости крестьяне не принимают хлебной разверстки, разогнали и переизбрали сельский ревком… пригласили к себе в село до полутораста алтайских партизан, которые приняли сторону крестьян… <…> Много разрухи в дело вносят партизаны, расквартированные в окрестностях, которые и стараются внушить крестьянам не давать армии хлеба и не принимать разверстки». Из Мариинска примерно тогда же сообщали в Томск: «Разверстка протекает неудовлетворительно, благодаря главным образом контрреволюционной деятельности шаек, бывших партизан и некоторым неправильным действиям упродкома»[2512].

Спецификой положения на Дальнем Востоке было то, что повстанческие отряды анархической направленности де-юре и де-факто действовали там с начала 1920 до конца 1922 года, придавая власти черты самой отъявленной партизанщины. В течение почти трех лет обширные территории оставались под контролем всевозможных отрядов и шаек, существовавших за счет окрестного населения со всеми вытекающими последствиями.

В 1920–1922 годах партизанский бандитизм являлся острейшей политической проблемой ДВР. Приказ товарища министра внутренних дел ДВР М. Д. Иванова и секретаря МВД В. Попова в сентябре 1921 года констатировал, что в Амурской области воинские части терроризируют население, «творится полнейшая неразбериха, вызванная, главным образом, разгулом безответственных шаек, называющих себя партизанскими отрядами, чинящими ничем не оправдываемый произвол над мирным населением, что восстановляет его против существующей власти»[2513].

В районах Амурской области процветали реквизиции и самообеспечение партизанских отрядов, отказавшихся от роспуска и прикрывавшихся флагом возможной войны с Японией. Им покровительствовали военные вожди Благовещенска и Читы – Серышев, Постышев и пр. Специфическую окраску партизанщине придавали уголовники, которых повстанцы охотно принимали в свои ряды как в городах, так и в сельской местности. Например, 4‐й погранбатальон формировался в Благовещенске из партизанских отрядов, среди которых только отряд Зверева годился для несения службы, остальные же, по мнению командира батальона, производили впечатление «вооруженных шаек грабителей», подчиняющихся командованию лишь потому, что получают оружие, продовольствие и фураж. Но еще больше криминала было в соседнем 5‐м пограничном кавдивизионе, базировавшемся в поселке Суражевка Амурской области. Летом 1921 года начальник Благовещенского погранрайона Машковцев о 5‐м пограндивизионе говорил так: «…кроме преступлений, пьянства и неисполнения приказов большего от них ожидать нельзя». Отказавшись выполнить один из приказов Машковцева, бойцы дивизиона заявили: «…если Вы не сделаете по-нашему, то мы сейчас же выходим из вашего подчинения, именуем себя 2‐м летучим партизанским отрядом и уходим в тайгу». Своими грабежами и насилием бойцы вызвали столько жалоб населения, что после долгих переговоров пограничников с военными властями 5‐й пограндивизион был заменен регулярными частями[2514].

В станице Поярково 28–29 августа 1921 года примерно 60–80 партизан 4‐го кавпограндивизиона после конфискации 15 пудов контрабандной китайской водки перепились и принялись арестовывать местных жителей, избивая их шомполами и нагайками, причем «всю ночь шла ураганная стрельба во всех концах деревни по невидимому врагу»[2515]. Этот дивизион был сформирован из партизанского отряда Благовещенского укрепрайона и пополнен партизанами из местных деревень, представляя собой, по оценке военных, «примитивную партизанскую организацию». Дальнейшее пополнение дивизиона было разрешено производить комдиву Г. А. Оськину и его помощнику Кальжанову путем вербовки добровольцев, однако отсутствие какой-либо фильтрации при приеме «дало возможность широкой волной влиться в дивизион самому преступному и грязному элементу»[2516].

Оськин и Кальжанов, являясь, с одной стороны, «яркими партизанами», а с другой – выборными командирами, «играли на руку толпе, поддерживая в ней дух партизанщины и безначалия». Командиры застав и самого дивизиона в «неограниченном количестве» давали незаконные отпуска, наводняя Амурскую область вооруженными и «всегда пьяными» партизанами, «наводящими страх и трепет на все мирное население». Вся деятельность дивизиона представляла собой «сплошную эпопею насилий, произвола и уголовщины». И только пьяный погром в Поярково вызвал расследование и привлечение командования дивизиона к ответственности[2517].

Главком Блюхер 2 ноября 1921 года постановил распустить партизанские отряды Амурской области. Тем не менее приказ выполнен не был: назначенный на должность командующего Приамурским военным округом А. Я. Лапин не сработался – из‐за трений с Военным советом округа – с Б. Н. Мельниковым и П. П. Постышевым и распоряжением и. о. главкома НРА Серышева был отозван в Читу. Нахождение во главе Приамурского округа бывших партизанских вожаков располагало к покровительству буйным повстанцам, а Серышев, воспользовавшись отсутствием Блюхера, смог добиться отзыва Лапина. Настоять на своем Блюхер, имея такого заместителя, не смог[2518].

Специальная комиссия Дальбюро ЦК РКП(б), прибывшая в Благовещенск 13 сентября того же года, вскрыла огромные хищения золота и других ценностей партизанскими вождями. Конечно, золото через военно-большевистскую верхушку уходило за границу не только в Амурской области, но та, судя по всему, была самым коррумпированным регионом ДВР. Приведенные далее примеры с переводом валютных вкладов за рубеж высшей номенклатурой области и ее прямая причастность к организации изготовления фальшивых китайских банкнот[2519] подтверждают это очень наглядно.

Ситуация в Амурской области не контролировалась, и заместитель секретаря Военсовета НРА ДВР сообщал 18 ноября заместителю комвойсками Приамурского военного округа Б. Н. Мельникову, что партизанские отряды «производят насилие над населением», в связи с чем заместитель главкома Серышев распорядился издать категорический приказ о разоружении всех партизанских отрядов в данной области[2520]. Но этот приказ, очень запоздавший, был трудновыполним, поскольку отряды, ставшие просто бандитскими шайками, разбрелись по тайге, занимаясь грабежами населения. Поэтому властям ДВР даже пришлось вскоре распустить не только отряды, но и неизлечимо пораженную партизанщиной Амурскую областную парторганизацию.

Расследовать партизанские делишки было опасно. Амурские чекисты в декабре того же 1921 года сообщали: «В районе города Свободного группируется шайка партизан бандита ИВАНОВА численностью около 84 человека. Командированный в область сотрудник ГПО тов. ГОЛЬЦОВ по дороге убит неизвестными… признаков грабежа не оказалось…»[2521] В начале 1922 года представители партизанской вольницы, открыто грабившей население, атаковали политического эмиссара Амурской области и начальника Восточного фронта Е. А. Трифонова, который в декабре 1921 года по инициативе Блюхера сменил такого покровителя партизан, как М. А. Трилиссер. На Трифонова жаловались привыкшие к бесконтрольности милиционеры, таможенники, государственные контролеры и чекисты: он резко конфликтовал с Госполитохраной, создал комиссию по контролю за товарами на железной дороге и в речном порту, за растрату привлек к ответственности управляющего таможенным округом. А И. А. Стручкова, начальника облотдела ГПО, обвинил в укрывательстве местных бандитов, воровстве пушнины, убийстве китайского гражданина и преобладании в ГПО Амурской области уголовного элемента, которого насчитывал до 80%[2522]. Однако в августе 1922 года, оставшись без поддержки властей ДВР, Трифонов под давлением местного нобилитета покинул Благовещенск.

Таким образом, даже решительному Трифонову мало что удалось сделать. Летом 1922 года глава правительства ДВР Н. Матвеев констатировал, что в Амурской области изобилие представителей номинального начальства: областной эмиссар, областное управление ДВР, а реальной власти почти нет, процветают бандитизм и самосуды. Банды дезертиров грабили население, угоняли скот; хунхузы опустошали прииски и приграничные селения. В низовьях Амура со времен тряпицынщины активно действовали многочисленные банды, исправно пополнявшиеся дезертирами, уголовниками и безработными[2523].

Характеризуя июль 1922 года, сводка Информчасти ГУ ГПО ДВР сообщала: в Амурской области суд, милиция, воинские формирования «…и все остальные учреждения поставлены таким образом, что у населения создается впечатление, что вся правительственная власть направлена на создание и укрепление исключительно одного беззакония. На этой почве появились самосуды населения в отношении отдельных лиц». Облкомиссар даже представил правительству проект создания областных и районных ЧК на месяц-полтора для борьбы с бандитизмом и самосудами, но Дальбюро ЦК этот проект отвергло[2524].

П. М. Никифоров, доложивший в Дальбюро ЦК о результатах проверки Амурской области, сделал шокирующий вывод о необходимости распустить областную организацию РКП(б), которая потеряла связь с коммунистами и не ведет никакой работы. У населения партия не пользуется никаким авторитетом, сами коммунисты боятся выступать на митингах. Дальбюро решило учредить в области губревком и временное партбюро. Но и роспуск партийной организации не помог: в конце 1922 года Амурская область была, с точки зрения цитируемого ниже чекиста И. П. Павлуновского, территорией абсолютной анархии – и среди силовиков, и в партийно-государственном аппарате, и в широких массах[2525].

Власть ДВР являлась номинальной повсюду. О ситуации в Забайкалье как о близкой к критической докладывал в январе 1922 года член ЦКК Булычёв. Партизаны отказывались от мобилизации, заставляя выдавать им документы о призывных льготах по семейному положению. Население не платило налогов, не желало участвовать в выборах, повсеместно, уничтожая хлеб, варило самогон. Милиция, набранная зачастую из повстанцев, бездействовала, а следователи под давлением партизан и за взятки освобождали арестованных, из‐за чего процветали грабежи и убийства[2526]. Приамурский облотдел ГПО летом 1921 года характеризовал милицию как «в полном смысле пьяную банду с уголовным оттенком…»[2527], в точности повторяя прозвучавшую тогда же оценку своих подчиненных начальником Сибмилиции И. С. Кондурушкиным.

Номенклатура ДВР, состоявшая, особенно в силовом блоке, сплошь из бывших повстанцев, считала революционное беззаконие и анархию естественным состоянием. Известный командир партизанского отряда В. Е. Сержант в 1921 году работал во главе читинской гормилиции и широко арестовывал военнослужащих, что было запрещено делать без ведома Военного совета НРА ДВР. В декабре того же года главком НРА и военный министр ДВР В. К. Блюхер жаловался правительству на самоуправство Сержанта: тот не только «вел себя дерзко, развязно, вызывающе, благодаря чему создалось впечатление, что права Председателя Военного совета, Главкома и Военного министра [Блюхера] равны с правами Начальника городской милиции…», но и публично заявлял, что если военный суд освободит арестованных милицией, то он, Сержант, снова посадит их в тюрьму[2528]. Так нагло Сержант вел себя потому, что чувствовал поддержку, которую партизанщина – основа милиции и НРА – получала со стороны ряда членов Дальбюро ЦК.

В конце 1921 и с февраля 1922 года Хабаровск переживал полосу бандитско-партизанского террора. Хозяевами города, отбившими его 14 февраля у белых, фактически были военные из партизанской НРА. В результате ситуация с полным отсутствием законности достигла там такой остроты, что пришлось вмешаться верхам. Комиссия в лице члена Дальбюро ЦК РКП(б) В. А. Масленникова зафиксировала в столице Приамурья колоссальный уровень преступности: постоянные грабежи, убийства, ночные налеты, причем грабежи «поражали организованностью, нахальством, удивительной осведомленностью». Военный совет Восточного фронта ДВР постановил сменить чекистско-милицейские органы Хабаровска: были сняты начальник облотдела ГПО М. Максимов, начальник гормилиции Кокевич, инспектор облмилиции Гнатенко, начальник угрозыска Макаров. При этом последний, возмущаясь снятием за отсутствие борьбы с преступностью, прямо заявил Масленникову: «Да, я не могу с ними бороться. Я знаю, кто это делает, но разве можно их арестовать. Они делают это с согласия власти»[2529].

Далее Макаров и другие сведущие лица, включая секретаря облбюро РКП(б) Е. С. Жуковского, назвали, кто конкретно со стороны властей предержащих инициировал криминальные действия, особенно незадолго до бегства из Хабаровска. Например, ограбление парохода «Купец» было произведено партизанами Д. И. Бойко-Павлова по приказу председателя Хабаровского уездного управления М. Е. Попко, а сжечь типографию эсеровской газеты «Наше слово»[2530] прежнему начальнику облотдела ГПО А. Соколову, бывшему политкаторжанину, велели члены президиума обкома РКП(б) П. П. Постышев и Б. Н. Мельников.

Читинские власти были вынуждены принять определенные меры по отношению к хабаровцам: матерого разбойника Сенчихина (из партизан Бойко-Павлова) за его преступления, включая налет на пароход, расстреляли по приказу Мельникова, таким образом прятавшего концы в воду. В нарушение приказа Блюхера не был сразу арестован Попко, поскольку он угрожал рассказать, по чьему распоряжению произвели грабежи, в том числе и налет на пароход. Все же было возбуждено ходатайство об отзыве члена Военного совета Восточного фронта Постышева – за поджог типографии, непринятие мер борьбы с беззаконием, по подозрению в содействии организованному грабежу «Купца», за игнорирование партийных кадров и проведение сепаратной политики вразрез с директивами Дальбюро ЦК и правительства ДВР (Постышева рекомендовали заменить Бакулиным)[2531].

Часть партизанских лидеров временно оказалась за решеткой. Однако начальник Военного отделения ГПО Восточного фронта 8 марта 1922 года сообщал Военсовету и Дальбюро о провале дела Бойко-Павлова, Попко и других бандитствовавших командиров: «Арест и дальнейший разбор дела совершенно не был обставлен с формальной стороны… Попко нельзя даже предъявить формального обвинения. Вся беда в том, что это дело не было передано для предварительной обработки в ГПО или Военсуд, а отдавались распоряжения без всякого даже согласования. Для общественного мнения, с которым в данный момент нам приходится считаться… это означает известную незакономерность действий и показывает нашу неорганизованность».

В ответ два дня спустя член Военсовета А. Ф. Авдеев сердито укорял чекиста за его «нытье» в драматический момент «изживания катастрофы с белогвардейщиной» и подчеркивал необходимость руководствоваться здравым смыслом и инициативой: «Ваше заявление по делу ПОПКО, БОЙКО, ИВАНОВА, ЧЕРНЯКА и др., с указанием на отсутствие материала… только служат подтверждением беспомощности и бездеятельности, а также и непонимания задачи о борьбе с партизанским бандитизмом, опасным для армии. О преступлениях БОЙКО говорят все и ваши сводки. О ПОПКО общественное мнение вряд ли сочувствует, как и о многих бандитах. <…> Пока Вами будет собран материал о [их] преступлениях, означенные лица совершат чудовищные [новые] преступления»[2532].

Чувствуя безнаказанность, Бойко-Павлов совершенно утратил ощущение реальности, за что той же весной, в апреле, все-таки угодил за решетку. Пресса разъясняла:

Почему арестован Бойко-Павлов и Попко (беседа с комвойсками тов. Покус[ом])

Еще недавно Бойко-Павлов за смелую, проводимую по собственной инициативе работу в тылу противника, был награжден своевременно боевыми подарками на одном из парадов. Но все заслуги Бойко-Павлова меркнут перед целым рядом преступлений, совершенных Бойко-Павловым и его помощниками, в силу чего, с болью в сердце, повинуясь законам государственности и государственного порядка, Военсовет отдал распоряжение об аресте Б.[-]Павлова и препровождении его в Читу, где и будет совершен над ним суд, так как он член Нарсоба [Народного собрания] и местному суду не подсуден.

Обвинительные материалы по адресу Б.[-]Павлова и Попко до того колоссальны, что поместить их на страницах газет не представляется возможным. Они своевременно, по окончании следствия, по частям будут опубликованы.

Основные обвинения:

1. Убийства и грабежи с целью наживы.

2. Систематическое расхищение казенного имущества.

3. Неподчинение ни законам Пр[авительст]ва, ни приказам Военного Командования.

Последним делом Б.[-]Павлова было похищение 165 арш[ин] сукна с казенного склада. Проходя под усиленным конвоем по городу, Б.[-]Павлов рассчитывал произвести эффект на граждан. Он снял с себя сапоги, разорвал ворот – в общем, проявил хулиганство в полной мере, вследствие чего конвой принужден был связать ему руки[2533].

Но арест «авторитетов» был недолгим, а прессе не дали публиковать подробности партизанских бесчинств. Уже в мае на запросы военных властей Военотдел ГПО сообщал Военсовету, что содержащиеся под стражей Бойко-Павлов и Попко были освобождены приказом директора ГПО ДВР (судя по всему, Л. Н. Бельский постановил выслать их в РСФСР). Резолюция Блюхера от 22 мая на этом сообщении гласила: «Полагал бы Попко вернуть [в тюрьму] и [направить?] <…> к Павлуновскому[, ибо] наличие этого типа здесь нежелательно»[2534]. Мнение Блюхера было принято к исполнению, и видный партизан снова на какое-то время оказался за решеткой, однако, скорее всего, избежал знакомства с питомцами сурового Павлуновского. ДальКК РКП(б) 2 июня того же 1922 года постановила, явно опираясь на мнение Дальбюро ЦК, что до разбора дела Бойко-Павлова и Попко следует приостановить высылку последнего из ДВР (на тот момент Попко был только что вторично арестован по распоряжению Военсовета НРА)[2535]. Аресты упомянутых партизанских вождей оказались кратковременными и закончились удалением их из региона, причем и партийное дело на Бойко-Павлова было «за недоказанностью» прекращено.

Таким образом, понимая, что принципиальный подход к расследованию партизанских преступлений неизбежно выявит их связь с правящей верхушкой, руководство ДВР применяло к известным повстанческим лидерам мягкие наказания (арест для острастки и высылку). Поддержка партизанщины членами Дальбюро ЦК позволила вывести Бойко-Павлова и Попко из-под военного и партийного суда – под предлогом того, что они не имеют отношения к НРА ДВР. Оба этих бандита были определены в престижные вузы Москвы, выучились и смогли сделать карьеру.

Характерно дело амурского командира партизанского отряда «Бунтарь», 34-летнего Михайлова, имевшего под началом 900 человек, из которых 500 были плохо вооружены и обмундированы. Он обвинялся в том, что при передислокации в Приморье доставил на станцию Иман только 200 бойцов, а остальным вместе с оружием дал возможность рассеяться в Благовещенске и на других станциях железной дороги. Не позднее лета 1922 года дело Михайлова было прекращено и его освободили из-под стражи[2536]. Этот факт наглядно доказывает, что множество экс-партизан сохранили оружие и остались вне контроля властей. Например, в феврале того же 1922 года, как следовало из сводки ГПО по Благовещенскому району от 22 февраля, партизанский отряд Чукреева самовольно отправился из Бочкарёва в Благовещенск. А начальник Военотдела ГПО Н. С. Лебедев 28 марта сообщал, что об отряде Старика–Бутрина как об отдельной единице у него никаких сведений нет[2537].

Власти пытались наводить порядок, то и дело арестовывая того или иного полевого командира, разгоняя и обезоруживая его шайку. Партизанские отряды при сопротивлении разоружению нередко арестовывались и военными властями, и чекистами, которые не всегда действовали согласованно. Военный совет НРА 11 октября 1921 года просил у Военного отдела ГПО выслать материал по делу ареста на станции Зилово партизан во главе с «т. Татуевым», но чекисты отвечали, что такого дела у них нет[2538].

Со временем ситуация отнюдь не улучшалась, поскольку военные власти, столкнувшиеся с поражением в ходе прорыва каппелевцев к Хабаровску в конце 1921 года, продолжали содержать за счет казны партизанские части, а те в основном бездействовали (для атак против белых и интервентов они использовали шайки хунхузов) и на этой почве занимались привычным делом – грабежами и красным бандитизмом. Суды затягивали дела; так, давние следственные материалы о деятельности партизанского отряда Орлова-Селезнёва – об убийствах, грабежах и незаконных реквизициях – на середину июня 1922 года лежали в следчасти Забайкальского окружного военного суда без движения[2539].

В Забайкалье и на Дальнем Востоке бандитизм проявляли все части Народно-революционной армии ДВР. Имея партизанское происхождение, они сохраняли в своих рядах и обильный криминальный элемент, и анархических приисковых рабочих, и массу всевозможных люмпенов. Действовавшие против Унгерна 3-я Амурская дивизия, Троицкосавская и Сретенская кавбригады к осени 1921 года из‐за повального пьянства комсостава и крайнего упадка дисциплины почти полностью утратили боеспособность[2540]. Той же осенью фиксировались грабежи и вымогательства в местах дислоцирования 1‐й Читинской бригады, а контрразведка 5‐го Читинского полка 2‐й Верхнеудинской бригады совершила налет на окрестности китайского города Чжалайнор провинции Хэйлунцзян, вызвав серьезный международный скандал (виновные были арестованы особистами)[2541].

Подчинявшиеся Госполитохране пограничные части вели себя не лучше. Начальник Военного отдела ГПО ДВР Н. Харитонов 26 июля 1921 года сообщал Военсовету НРА, что стоявшая в селе Пашково на Амуре 1-я рота 4‐го пограничного батальона «за творимые бесчинства и грабежи разоружена и арестована» силами команды конных разведчиков и связистами батальона, а зачинщики отправлены в Благовещенск для предания военно-полевому суду. Чекист объяснял «такое безобразное поведение 1‐й роты… большим процентом уголовного элемента»[2542]. Ответом местного населения на грабительство со стороны военнослужащих тоже было насилие. Так, осенью того же года в деревне Орелевке Амурской области крестьяне устроили самосуд: обвинили в грабеже и убили военкома 2‐й роты 12‐го полка Казачука[2543].

Один из видных современных историков полагает, что с образованием Дальневосточной республики в апреле 1920 года история Гражданской войны закончилась, поскольку массовое антикоммунистическое движение крестьян началось позднее, только с лета, и вполне уверенно подавлялось властями[2544]. Однако необходимо оспорить это мнение, поскольку повальный красный бандитизм со стороны партизан на захваченных ими территориях, а также широкий красный террор со стороны войск и спецслужб большевиков начались сразу после падения белой власти, что говорит о продолжении истребительной войны. Фактически Гражданская война после ухода белых продолжалась и в Сибири, и на Дальнем Востоке. Ачинский, Барнаульский, Бийский, Горно-Алтайский, Канский, Красноярский, Мариинский, Минусинский, Нижнеудинский, Павлодарский, Семипалатинский, Славгородский, Томский, Щегловский уезды и ряд других в первой половине 1920 года были полностью или частично охвачены партизанскими бесчинствами; то же самое относилось к Прибайкалью, Забайкалью, Амурской области, Приамурью и Приморью.

Формирование коммунистической власти на местах шло с опорой на вооруженные комячейки из бывших партизан, тяготеющие к размашистому социально-бандитскому террору, а также на части РККА, ЧОН и ВОХР, особые отделы, сеть губернских, транспортных и уездных ЧК, милицию, набиравшиеся опять же преимущественно из партизан, склонных к грабежам и неразборчивому мщению.

Вывод о фактическом продолжении Гражданской войны после возвращения большевиков – продолжении как властями, насаждавшими военный коммунизм, так и вооруженными партизанскими шайками – позволяет логично связать первую половину 1920 года с последующими двумя годами Гражданской войны на востоке России. При этом начавшееся с весны–лета 1920 года массовое повстанческое антикоммунистическое движение было ответом не только на официальную политику военного коммунизма, но и на неофициальный партизанский террор, связанный с мародерством, бессудными и нередко повальными расправами, а также прочими видами насилия.

Глава 20

КНУТ И ПРЯНИК: ПРИРУЧЕНИЕ ПАРТИЗАН

Руководство Советской России, напуганное стремительным разгромом полупартизанских частей Южного фронта, изменой Н. А. Григорьева, направившего свою 20-тысячную армию против красных, что привело летом 1919 года к быстрому захвату Деникиным практически всей территории Украины, чрезвычайно опасалось сибирского варианта махновщины. Ленин в июле того же года телеграфировал РВС Восточного фронта: «Следует принять особые меры… для того чтобы сибирская партизанщина не разложила наших войск»[2545]. Реввоенсовет, не разделяя беспокойства вождя, отвечал оптимистично («В Сибири нет тех благоприятных условий, при которых может пышно расцвести махровый цветок партизанщины в духе Украины») и обнадеживал: «Будьте спокойны… <…> Сибирскую партизанщину пресечем». Однако Ленин в ответ потребовал от РВС Восточного фронта «подробно обсудить с политработниками и осуществить конкретные меры против партизанщины»[2546]. Настороженное отношение к крестьянскому повстанческому движению в тылу белых сохранялось у руководства страны и в последующие месяцы.

На VIII Всероссийской конференции РКП(б) в декабре 1919 года было заявлено, что если партизанские отряды откажутся беспрекословно повиноваться приказам РККА, включая разоружение и расформирование, то «…никакого чувства благодарности по отношению к ним быть не может. Здесь есть один путь, путь беспощадной, самой решительной ликвидации этих отрядов»[2547]. Сибирские партизаны, хотя и называли части Красной армии российскими, все же были настроены лояльнее, чем украинские повстанцы, которые, как отмечал Ленин, «с центральной властью… совершенно не считались, и каждый батько думал, что он есть [полномочный] атаман на месте»[2548]. И. Н. Смирнов на заседании Сибоблбюро ЦК РКП(б) 3 декабря 1919 года заявил, что в районе Барнаула, Славгорода и Семипалатинска находится 30 тыс. партизан Е. Мамонтова, которых «необходимо обработать, дабы не повторилась украинская история». В итоге Сиббюро постановило направить в повстанческую среду крупных деятелей для ведения политической работы: в район Барнаула–Семипалатинска агитировать Западно-Сибирскую крестьянскую красную армию Мамонтова был послан В. М. Косарев, а в Минусинский уезд, где базировалась армия Кравченко и Щетинкина, – В. И. Хотимский[2549]. В тот же день РВС 5‐й армии постановил «пополнять партизанами основные дивизии, не допуская существования отдельных партизанских отрядов»[2550].

Директива РВС 5‐й армии от 15 декабря 1919 года об отношении к партизанским частям армии Мамонтова, адресованная военным советам дивизий и комбригу, предписывала во избежание «заражения партизанщиной» и «повторения махновщины» всех партизан отводить на переформирование в тыл: часть – к Семипалатинску и Новониколаевску, партизан Алтая – к селам Павловский Завод, Нижне-Сузунский Завод, Шаховская, а томских партизан – в село Кожевниково и деревню Батурино. Необходимо было провести чистку партизан, агитировать за преимущество регулярной армии над повстанческой, широко внедрить агентуру Особого отдела ВЧК 5‐й армии и подвергать рядовых и командиров «беспощадной каре» за недисциплинированность, грабежи населения и «попытки поднять смуту». К местам сосредоточения партизан предписывалось отправить «надежные и сильные отряды особого назначения», а снабжение и жалованье предоставлять только после подчинения партизан частям РККА[2551].

Бывший командующий 5‐й армией М. Н. Тухачевский в конце того же декабря публично заявил, что сибирское «…партизанство не только не разлагает нашей армии, но, наоборот, служит ей отличным источником пополнения»[2552]. Имея всеобъемлющую информацию о партизанской боеспособности, Тухачевский несколько преувеличил качество самодеятельных сибирских войск, лишь меньшая часть которых годилась для пополнения. С другой стороны, и дисциплинированность рядов РККА далеко не всегда была на высоте. Тухачевского же в тот момент волновал прежде всего вопрос пополнения 5‐й армии, что осуществлялось преимущественно за счет партизан.

Как известно, всякий отряд, не проводивший боевых операций, в мирной обстановке обычно разлагался, стремительно превращаясь в грабительскую банду. Поэтому, например, командование отряда партизан С. Кочетова в Урянхае, видя пагубность бездействия, в середине декабря 1919 года распустило отряд и до окончательной ликвидации в 1923 году собирало его только на боевые операции[2553]. Крупные отряды горноалтайских партизан, отправленные в начале 1920 года преследовать отступающие белые войска, оказались слишком опасными для окрестного населения и были разоружены уже весной, поскольку показали невысокую боеготовность, а батальон М. З. Белокобыльского совершенно разложился.

Случайно уцелевший от расправы белокобыльцев бывший енисейский партизан А. И. Алексеев-Кулеш, захваченный ими в Чулышманском монастыре, оказался именно тем человеком, который затем серьезно помог военным властям в разоружении повстанческой вольницы Горного Алтая. Этот фельдшер в начале 1919 года заведовал в отряде А. Д. Кравченко лазаретом и, по его словам, вместе с военнопленным австрийцем Ю. Шмидтом смог оборудовать химическую лабораторию, где из подручных реактивов изготовил детонирующую взрывчатую смесь для капсюлей. При отступлении армии Кравченко в тайгу он покинул партизан и перебрался на Алтай, добрался до отряда Третьяка и в итоге осел в Барнауле, где приступил к воплощению амбициозных планов постановки лечебного и фармацевтического дела[2554].

Командир и комиссар 26‐й Златоустовской дивизии Я. П. Гайлит познакомился с этим колоритным персонажем в апреле 1920 года, выполняя приказ о разоружении дивизии Третьяка. Анархист Алексеев-Кулеш в это время возглавлял Алтайский губздравотдел и созданный им химико-бактериологический институт, одновременно являясь представителем 1‐й Горной партизанской дивизии в Барнауле. Говоря о своих «отношениях дружбы и доверия» с бывшим партизаном, Гайлит сообщал, что тот добросовестно выполнял его, Гайлита, секретные задания, согласованные с губЧК и губкомом, помогая избегать эксцессов при разоружении партизан: «…что стоит отобрать у партизана оружие, знает каждый, имевший хоть не много с ними дело. Тем не менее, благодаря содействию т. Алексеева, мною было изъято все оружие, находившееся на вооружении дивизии [Третьяка,] и произведено [ее] расформирование»[2555].

Примерно 40 тыс. сибирских партизан в конце 1919 – первой половине 1920 года были призваны в РККА после фильтрации, и в основном из партизан были сформированы к середине мая 1920 года сибирские части ВОХР[2556]. Стремительно наступавшая на восток 5-я армия, терявшая от тифа, морозов и сражений огромное количество бойцов, вынужденно пополнялась крупными партизанскими соединениями. Например, в январе 1920 года на станции Тайшет в ряды 30‐й дивизии было принято более 2 тыс. партизан Тасеевского и Шиткинского фронтов; всего же 5-я армия пополнилась той зимой и весной примерно 15 тыс. бывших повстанцев[2557] (остальные партизаны были отправлены на Польский фронт). О ситуации в начале года председатель Сибревкома И. Н. Смирнов писал: «Половина армии лежала в тифу. И если бы мы не получали все время пополнений из партизанских отрядов, то армия не могла бы двигаться вперед»[2558]. Осуществляя пополнение, военные учитывали принцип материальной заинтересованности: при зачислении в РККА каждый партизан, от рядового до командира, получал единовременно 500 рублей[2559].

В первые месяцы 1920 года в РККА зачислили наиболее дисциплинированную часть партизанских соединений, всех остальных решительно разоружили и распустили по домам, как, например, основное количество бойцов внушительных армий А. Д. Кравченко и Е. М. Мамонтова. Показателен конфуз с попыткой образовать крупное воинское формирование из повстанцев Енисейской губернии. Партизанский съезд минусинских партизан 23–24 января 1920 года в Красноярске отверг вхождение в РККА на общих основаниях, согласившись остаться только отдельной единицей со своим комсоставом[2560]. В связи с этим в телеграмме от 25 января И. Н. Смирнов как член РВС 5‐й армии сообщал Троцкому, что в Енисейской губернии существовала около года партизанская армия (17 тыс. человек, 100 пулеметов, 10 тыс. винтовок) с выборным командным составом, верным советской власти: «Распылять их по полкам считаю вредным, ибо [тогда] распространится партизанщина по Красной Армии. Считаю целесообразным развернуть их в дивизию по нашим штатам и ручаюсь, что дисциплинирую их и создам боевую [часть,] подобную чапаевской 25[-й дивизии]». Так 30 января 1920 года из партизанской рабоче-крестьянской армии Минусинского уезда начали образовывать Енисейскую стрелковую дивизию[2561] во главе с А. Д. Кравченко и ожидаемой численностью 13 тыс. бойцов.

Однако многие партизаны не торопились вливаться в ее состав, предпочитая заниматься грабежами и самосудами, а влившиеся вели себя аналогичным образом, что превратило Ачинский и другие районы в неуправляемую территорию[2562]. Ручательство Смирнова оказалось несостоятельным. Чекисты Особого отдела 5‐й армии собрали на Кравченко материал о его недовольстве комиссарами (открыто заявлял, что большевизм – это «гнойник на теле крестьян»), пьянстве, окружении себя «белогвардейцами» и тоске по своей жизни в Минусинске, где он являлся «вершителем судеб людских»[2563]. С определенным запозданием РВС 5‐й армии признал ошибочность своего решения о превращении огромной партизанской массы в регулярную часть, но затем действовал оперативно: 25 февраля 1920 года он приказал арестовать «товарищей» Кравченко, Щетинкина и армейский партизанский совет – за контрреволюционную агитацию, а также грабежи и насилие над местным населением «со стороны темных элементов, принимаемых в дивизию», насчитывавшую свыше 8 тыс. штыков. Командование приказало арестовывать белых, вошедших в дивизию, а кроме того, уголовников и «вообще темные элементы»[2564].

27 февраля Ачинск был занят надежными частями РККА, а на основании приказа РВС-5 от 2 марта дивизию официально расформировали. Щетинкин был сразу освобожден и активно содействовал роспуску дивизии, а Кравченко, обвинявшегося в натравливании партизан на коммунистов и крайнем анархизме, выпустили из тюрьмы чуть позже[2565]. Весь март 27-я дивизия занималась разоружением партизан и отбором боеспособной их части для зачисления в РККА[2566]. Но чекистские и партийные власти регионов отмечали разоружение и енисейских, и алтайских партизан как «грубое и неумелое», констатируя, что это обстоятельство вызвало в повстанческой среде сильное озлобление. Многие партизаны отказались сдавать винтовки и разошлись по домам вооруженными и крайне недовольными недоверчивым отношением коммунистов к ним, «победителям Колчака»[2567].

Эпизод с разоружением Енисейской дивизии сильно повлиял на военно-политическое руководство. По мнению чекистов и работников политотдела 5‐й армии, енисейские партизанские командиры готовы были поднять антибольшевистский мятеж. Некоторые следственные дела против партизан скорее имели целью дать острастку начальству мятежной вольницы, напомнить, кто хозяин положения. Например, 19 марта 1920 года коллегия Реввоентрибунала 5‐й армии ознакомилась с делом арестованного руководителя Минусинского уездного ревкома С. К. Сургуладзе, обвинявшегося в попытке присвоить часы и брошь. Занимая одновременно и должность казначея уревкома, т. е. отвечая за хранение денег и ценностей, Сургуладзе 10 марта, как сказано в деле, «при переноске денежной кассы из одного помещения в другое, взял и положил себе в карман часы и брошку только потому, что они не помещались в кассу, а также из опасения, чтобы их не утащили во время переноски кассы, что является вполне правдоподобным». Несмотря на сомнительность такого объяснения, судьи тут же постановили прекратить дело ввиду «полной недоказанности преступления»[2568]. То, что манипуляции с драгоценностями партизаны заметили и сразу донесли на Сургуладзе, было вообще характерно для атмосферы вокруг видных повстанцев. Не менее показательно и мгновенное рассмотрение дела армейским ревтрибуналом.

И с Кравченко коммунистическая власть ссориться не пожелала, включив его в состав Енисейского губревкома, а летом 1920 года приняв в РКП(б). Однако чекисты сразу принялись чистить партизанские ряды, арестовывая как бывших военнослужащих Белой армии, так и уголовный элемент. Эти меры вкупе с разоружением Енисейской дивизии резко оттолкнули партизан Кравченко от большевиков: на призыв войти в состав запасных полков РККА откликнулось менее тысячи человек[2569]. Енисейское губбюро РКП(б) 27 апреля 1920 года однозначно констатировало, что существование партизанских отрядов, в которых было много «кулацких элементов, шкурников и уголовников», являлось «кратковременным, они не представляли классовой силы, которая была бы нашим и естественным союзником…»[2570]

В Алтайской губернии власти тоже активно вытесняли партизан, вызывая ненависть повстанцев ликвидацией их военных и управленческих структур. На Барнаульском уездном съезде Советов в июне 1920 года глава губревкома В. Аристов заявил: «Созданные здесь во время партизанской войны советские органы не могли быть работоспособными. Пришлось их распускать и создавать новые. Крестьяне иногда выражали недовольство. Ждали прежней Советской власти, а пришла новая – более стройная. Вызвала большое недовольство и реорганизация партизанской армии»[2571].

При всем том характерно снисходительное отношение военно-чекистских властей к преступлениям, совершенным полчищами Кравченко и Каландаришвили, Рогова и Лубкова. Так, в феврале 1920 года частями 27‐й дивизии был разоружен «полк П. К. Лубкова, который творил беззакония и отказывался вливаться в контролируемый властями запасной полк»[2572]. Дело Лубкова слушалось 28 марта Военно-революционным трибуналом 5‐й армии (председатель В. Сорокин, член трибунала – К. Эзерман, заместитель члена трибунала – Олдаковский). Лубкову вменялись в вину: избиение – вместе с 12 отрядниками – подозреваемых в убийстве лубковца в селе Высоком Мало-Песчанской волости Мариинского уезда; убийство одного из крестьян; самочинные аресты и обыски; отказ влиться в запасной полк в Томске – хотя Лубков обещал сделать это, он остался с бойцами в родном селе Святославском Мариинского уезда. Оказавшись в Мариинской тюрьме, Лубков ругал советские власти и говорил, что попал в руки евреев и офицерства, а потому грозил в случае освобождения собрать отряд и «произвести чистку»[2573].

Приговор оказался предельно мягким: подробности расправ и грабежей не заинтересовали судей, так что Лубков получил пять лет принудработ, но за революционные заслуги подсудимого трибунал постановил отложить приговор на полгода и Лубкова немедленно освободить. От себя же военные власти поощрили партизана деньгами как «полуинвалида», и член РВС-5 Б. П. Позерн на следующий день начертал на приговоре: «Дать на лечение пособие из средств РВС в размере 2-месячного оклада по должности комполка – 9600 рублей». Командарм-5 М. С. Матиясевич тоже подписался под этим решением[2574] (кстати, практически такую же сумму за несколько недель до того получил при освобождении из новониколаевской тюрьмы Г. Ф. Рогов).

Гораздо более важную роль красные повстанческие части сыграли в строительстве советских вооруженных сил на востоке Сибири. Партизаны Иркутской губернии в конце января 1920 года были включены в состав Восточно-Сибирской советской армии, которая во второй половине февраля была переформирована в 1‐ю Иркутскую стрелковую дивизию во главе с В. И. Буровым и политкомиссаром А. А. Ширямовым. Партизанские самостоятельные отряды анархиста Н. А. Каландаришвили и Н. А. Бурлова были переброшены в марте, вместе с 1‐й Иркутской дивизией, в Забайкалье на борьбу с Г. М. Семёновым и (несмотря на скорый полный разгром бригады Бурлова) стали основой будущей НРА ДВР[2575].

Отъявленная партизанщина во всех сферах жизни была самой яркой чертой специфики Дальневосточной республики. Согласно информации М. А. Трилиссера, в Благовещенске 30 июля 1920 года анархически настроенные «таежные коммунисты», протестуя против порядков ДВР, «пытались устроить советский переворот путем ареста ответственных работников», после чего часть их «ушла в сопки для борьбы с коммунистами»[2576].

В годовом отчете Наркомата иностранных дел (далее – НКИД), представленном Г. В. Чичериным VIII Всероссийскому съезду Советов в декабре 1920 года, признавалось, что на территории ДВР действуют «не наши Советы и не наша Красная Армия, а местные красные партизаны»[2577]. Исключительную роль партизанских настроений в регионе был вынужден учитывать и Ленин. В ноябре того же года председатель правительства ДВР заверял главу Совнаркома, что продразверстка в ДВР немыслима: «Крестьяне хлеб не дадут без эквивалента. Разверстка вызовет восстание партизан, приведет японцев»[2578]. Вождь, тогда еще абсолютно приверженный идеям военного коммунизма, согласился в случае с ДВР на замену разверстки продналогом.

Особенности региона выразительно отмечались, например, полпредом ГПУ по Сибири и одновременно куратором дальневосточных спецслужб И. П. Павлуновским, видевшим в анархичности всех структур власти Дальнего Востока (и прежде всего Амурской области) главную опасность при проведении политики советизации края после упразднения ДВР. Во второй половине ноября 1922 года Павлуновский писал зампреду ГПУ И. С. Уншлихту: «Тип ГПУ в ДВР[,] каким мы его имеем в настоящее время, нам уже опасен. [В ГПУ] 90% – партизаны, которые мыслят себе Советскую Власть по типу Соввласти [19]17 и начала [19]18 года[2579]. <…> Пять лет войны на Дальнем Востоке, смешение советских методов с демократическими, отсутствие опытных работников и твердого руководства… воспитали рабочих и крестьян в крайне партизанском и сепаратистском духе. Партизанством здесь заражены все поголовно – рабочие, крестьянство, казачество, руководители учреждений, даже наши парторганизации (Амур). Дальний Восток сейчас во многом будет походить на Украину»[2580]. Этот анализ нельзя не признать достаточно объективным.

Периодические военные поражения частей НРА от японцев и белых, как всегда, вели к резкому упадку и без того невысокой повстанческой дисциплины, лишь формально обуздываемой рамками пребывания отрядников в регулярных войсках. Но и до наиболее чувствительного поражения дальневосточных партизан и частей НРА, последовавшего в конце 1921 года, чекисты той осенью фиксировали, что в Амурской области в связи с демобилизацией народоармейцев старших возрастов «…можно отметить нарастающую „Махновщину“. Отмечается организация партизанских отрядов из дезертиров и демобилизованных, которые абсолютно не считаются с местными органами власти»[2581]. С августа амурские партизаны пытались собрать конференцию с целью «организации партизан в определенную мощную единицу для борьбы якобы с зарвавшейся властью… и реабилитации партизан»; активистами, по мнению ГПО, были в основном «отбросы старых революционных партизан, дезертиры Народно-Революционной Армии и уголовные преступники»[2582].

После разгрома частей НРА в Приамурье белой армией В. М. Молчанова и падения Хабаровска партизанская анархия резко усилилась – при фактическом покровительстве со стороны части руководства НРА и местного Военного отдела ГПО. Так, командир Амурской партизанской дивизии С. С. Шилов открыто не признавал приказы командования НРА. Полная анархия в Амурской области осенью 1921 года серьезно обеспокоила руководство ДВР. Дальбюро ЦК РКП(б) 19 октября постановило поручить директору ГПО Л. Н. Бельскому и военному министру В. К. Блюхеру «разработать подробный план борьбы с партизанщиной» и представить его в Дальбюро. Две недели спустя, 2 ноября, Дальбюро снова рассмотрело положение на Амуре и велело Блюхеру «принять энергичные, действительные меры к быстрейшей ликвидации партизанских отрядов в Амурской области», одновременно уведомив Амурский обком партии, что приказ о роспуске партизанских отрядов издан Военным советом НРА и одобрен Дальбюро[2583].

Однако быстро справиться с партизанами-анархистами не удалось. О безвластии на территории региона говорила и недельная сводка ГПО ДВР, констатировавшая на 14 декабря 1921 года, что в Амурской области «поражающая дезорганизованность» партизанских отрядов и «неподчинение их Благовещенску не дает ни какой возможности влиять на их действие[;] часто случаи преступления остаются безнаказанно». В том же месяце Дальбюро ЦК узнало о захвате власти в Шаратском районе партизанским отрядом, подчинившим коммунистов в селе Могочи[2584].

Это противостояние затянулось, тем более что в конце 1921 года амурским партизанам удалось организовать свой «революционный штаб» и заявить о себе как о силе, противостоящей областным властям. Сначала, по чекистским сведениям на 15 ноября, в деревне Толстовке «собралась комиссия по созыву конференции Парт[изанских] отрядов области» с целью «организации партизан в мощную единицу для борьбы с зарвавшейся властью. Комиссия состоит из старых партизан, там же выбран Штаб регулярного полка имени тов. Мухина. Съезд созвать не удалось ввиду предупреждения военных частей совместно с ГПО»[2585]. Но уже в декабре, в связи с разгромом сил НРА белыми, прямо в Благовещенске с ведома местных военных властей и чекистов «…соорганизовался партизанский революционный штаб. Во главе Ревпартштаба стал партизан Степан Шилов. Штаб целиком состоял из максималистов и анархистов».

Ревпартштаб отказался выполнять приказы главкома ДВР[2586] и 25 декабря обратился к населению и партизанам с декларацией, в которой осуждал компартию и правительство ДВР за «Приморскую катастрофу», вызванную усилиями «доморощенных дипломатов» ДВР, «неумелым командованием центра и чрезвычайно недобросовестным и более чем неумелым подходом партии»[2587]. Штаб призвал ликвидировать ДВР, установить советскую власть, а партизан убеждал не идти на фронт, а защищать только свои села. Успешность наступления каппелевцев на ДВР и полную небоеспособность партизанских частей Ревпартштаб ставил в вину коммунистам и правительству, призвав «население и партизанские отряды к невыполнению приказов военного командования. Декларация была выпущена с ведома Начальника тыла и Начгара [Благовещенска И. Е.] Фадеева, коммуниста и старого партизана»[2588]. Очевидно, что партизаны стремились привычно грабить и резать сельских «буржуев», оставаться в родных местах, а не идти под пулеметы белых.

С. Шилов во время телеграфных переговоров разъяснил вышестоящим властям «идеологию ревпартштаба», подчеркнув, что обстановка потребовала объединения всех сил, так как «массы оттянулись от Центра» и отказались выполнять решение о мобилизации в НРА. О деятельности штаба его лидер сообщал: «Вредные элементы удаляем сами, из тюрем освободили 168 человек бывших партизан». Стремление освободить своих бандитов и безнаказанно чистить «беляков» было сильнейшим стимулом к созданию штаба. Шилов добавил, что штаб создан 29 декабря в соответствии с декларацией конференции от 25 декабря 1921 года и включает семь человек[2589].

Самовольный военный орган, назвавший себя «Амурским Революционным Партизанским штабом» и заявивший о намерении самостоятельно мобилизовать партизанские силы и руководить ими на фронте, состоял, помимо С. С. Шилова, из следующих персонажей: чекиста И. Мельникова (заместитель Шилова), В. К. Аксёнова, Большакова (секретарь), М. И. Власюка (он же В. С. Лесной), Г. А. Оськина, В. Юшкевича[2590]. Как сообщал 26 декабря 1921 года директору Госполитохраны Бельскому начальник Амурского облотдела ГПО И. А. Стручков, штаб намеревался пересмотреть вопрос о своем подчинении командованию. «Задача президиума [Амурского] ОБЛАКОМА [—] уничтожить влияние максов[2591], направить работу штаба по здоровому руслу. Сегодня как будто сговорились, хотя я лично им не на грош не верю. Но обстановка к соглашению заставляет лавировать», – писал Стручков. Далее он обращал внимание на фигуру И. Мельникова, начальника отделения Военного отдела ГПО Благовещенского укрепрайона и одновременно товарища (т. е. заместителя) председателя самозваного штаба: «Если Вы припомните слова в деклорации (так! – А. Т.), в отношении РКП, то поймете, что за коммунисты Военотдела ГПО, имея во главе Мельникова»[2592].

В ответ Бельский 28 декабря по прямому проводу дал следующие указания Стручкову:

Рассматривая образовавшийся в Благовещенске «Революционный штаб Партотрядов», как организацию… чрезвычайно вредную в особо-серьезных существующих ныне условиях, считать необходимым:

а) Поручить Амурскому Облакому и военному командованию всеми средствами и возможностями тормозить и параллизовать (так! – А. Т.) работу указанного штаба до приезда в Благовещенск тов. ТРИФОНОВА.

б) С приездом т. Трифонова выяснить возможность полной ликвидации Партштаба.

в) «Декларацию», выработанную партштабом[,] к опубликованию не допускать ни в коем случае[2593].

Таким образом, авторитет члена Военного совета НРА Е. А. Трифонова был призван противостоять своеволию местных военных чекистов, не желавших ликвидировать «Партштаб» и фактически не подчинявшихся Главному управлению ГПО.

В итоге военные власти при согласии Амурского облкома РКП(б) в январе 1922 года распустили партизанские отряды, подчинившиеся решениям конференции, а штаб арестовали. Чуть раньше, в декабре, был снят и отдан под суд глава военных чекистов ГПО А. С. Боуфало (прямой начальник И. Мельникова), который ничего не сделал для борьбы с грабившими население партизанами и частями НРА. Чекисты докладывали, что военным командованием ДВР «Ревпартштаб г[орода] Благовещенска был арестован и [нелояльные] партизанские отряды начали расформировываться», а «пригодные элементы [—] вливаться в регулярные части НРА»[2594].

В информационном бюллетене Особого отдела ВЧК Восточно-Сибирского военного округа (ВСВО) за первую половину марта 1922 года упоминается развитие «дела „Благовещенского Революционно-Партизанского Штаба“, организовавшегося явочным порядком в связи с максималистско-анархистским настроением партизан Амура». Это острополитическое дело было прислано из ГПО ДВР для проведения следствия в Иркутск, в Особый отдел ВСВО, причем лидеры, С. Шилов и И. Мельников, не упоминались, что говорит об их быстром освобождении: «Вместе с делом препровождены в Особотдел 14 арестованных. Из них наиболее видные – секретарь штаба Большаков, член штаба Аксёнов и участник двух партизанских конференций, предшествовавших созданию штаба, – [П.] Гриднев. Следствием установлено, что штаб в своих декларациях и протоколах заседаний выявил определенно демагогическую тактику, выражая недоверие к власти и РКП. Впрочем, многое здесь объясняется взбудораженностью настроения самого, по преимуществу партизанского населения Амура, под влиянием [военных] событий на ДВ. Следствие продолжается»[2595]. Из этих слов видно спокойное отношение чекистов к анархическим партизанам: они были, насколько можно судить, быстро освобождены. Что же касается Шилова, то он перебрался в Москву, занялся писательством и впоследствии получил за партизанские заслуги орден Красного Знамени.

Со стороны сибирских властей эффективным шагом стало привлечение красных повстанцев в ряды внутренних войск, что активно проводилось с весны 1920 года. Возможность получить официальное право на чистки (и – негласно – на грабежи) притягивала партизан. Привыкшие воевать вожаки мыслили продолжение своего существования как походную жизнь во главе собственного отряда с правами на «самоснабжение» и самосуд. Такой образ жизни вполне соответствовал практике частей ВОХР, а также ЧОН и продовольственных отрядов.

В Западно-Сибирском секторе ВОХР к середине мая того же 1920 года в 17 батальонах насчитывалось 7450 красноармейцев, в Восточно-Сибирском секторе – 2551. При этом в частях Западно-Сибирского сектора уже имелись многочисленные партийные ячейки, в которые входило 29% военнослужащих. Целиком или частично из партизан состояли 65-я и 87-я стрелковые бригады ВОХР, Ачинский, Минусинский, Канский, Кузнецкий, Енисейский караульные батальоны, Славгородская и Змеиногорская караульные роты и др.[2596] Таким образом, партизан активно вовлекали в систему внутренних войск, коммунизировали – и они оправдывали возложенные на них ожидания, выполняя карательные функции, в том числе деятельно громя многочисленные восстания, поднятые в 1920 году бывшими крупными партизанскими вожаками.

Согласно директиве РВС-5 от 15 декабря 1919 года основную партизанскую массу с целью обезвреживания пропускали через запасные полки, концентрируя ее в них и изолируя – как от наиболее анархически настроенных активистов, так и от грабительско-террористической деятельности. Через 1-й, 3‐й и 5‐й запасные полки с дислокацией в Барнауле, Новониколаевске и Семипалатинске к лету 1920 года прошло до 20 тыс. партизан[2597], т. е. до половины алтайских и кузбасских повстанцев. Характерно, что в мемуарах А. Геласимовой препровождение разоруженного воинства Шевелёва-Лубкова в Омск и Новониколаевск было прямо названо конвоированием[2598].

Запасные полки играли роль своеобразных тыловых резерватов, позволяя концентрировать и содержать партизан под вооруженным присмотром – под фактической охраной соседних воинских частей – и проводить в их рядах политическую и чекистскую работу, сочетавшую в себе коммунистическую пропаганду с насаждением негласной агентуры и избирательными арестами. Часть руководящего состава партизан вербовалась в сексоты и, подтвердив свою лояльность, нередко оказывалась в числе оперативных работников ВЧК-ОГПУ. Так вскоре стали штатными чекистами видные алтайские партизаны И. А. Львов-Иванов, К. А. Линник, А. А. Табанаков и многие другие.

Лояльные повстанцы зачислялись в строевые части, но основная доля партизан этих полков через сравнительно недолгое время была демобилизована как совершенно непригодная к регулярной службе. Популярная идея милитаризации труда толкнула сибирских вождей на разработку планов создания особых трудовых отрядов из партизан. Однако эта идея провалилась – подобные, по существу принудительные, работы были неприемлемы для партизанской вольницы, привыкшей к оружию[2599]. Председатель РВС Л. Д. Троцкий в мае 1920 года дал на места телеграмму с требованием усилить работу по разгрузке железнодорожных вагонов, которые повсюду загромождали магистрали, поскольку губисполкомы, командиры партизанских отрядов и начальники концлагерей не давали для этой цели рабочей силы и транспортных средств. Троцкий, уже не надеясь на партизан, приказал производить разгрузку вагонов силами армии и заключенных концлагерей[2600].

Лучше вышло с привлечением повстанческих кадров на борьбу с поляками и белыми: неудачная война с Польшей и упорные тяжелые бои за Крым потребовали экстренного пополнения РККА. В патриотическом порыве, а также понимая, что с возможностью вольно существовать в качестве боевых отрядов в тылу большевиков покончено, во второй половине 1920 года около 15 тыс. экс-партизан стали красноармейцами и были отправлены на врангелевский и польский фронты[2601]. Власти, формируя части из повстанцев-добровольцев, вместе с тем опасались сосредоточивать их массы в губернских центрах. Так, президиум Алтайского губоргбюро РКП(б) 22 мая того же года, обсудив доклад видного партизана Ф. И. Архипова о формировании партизанского полка, постановил признать «политически нецелесообразным формирование полка партизан в Барнауле, а целесообразнее в каком-либо другом месте»[2602].

Сибирские власти старались держать партизан в ежовых рукавицах. Часть повстанческих главарей приняла эту политику, другая – сопротивлялась. Мамонтовец Р. П. Захаров, являясь врид командира 1‐го запасного Алтайского полка, был уволен из РККА с 19 февраля 1920 года. По мемуарам Захарова, уже в апреле его бывший полк, состоявший в основном из крестьян Боровской, Воронихинской, Новичихинской и Зеркальской волостей и переброшенный в Семипалатинск, почти весь разбежался с оружием, после чего «пошли брожения партизан в селах». По дороге в Барнаул один из видных партизан сказал Захарову, что «ребятки» готовятся восставать против регулярных частей РККА. В Барнауле Захаров встретился со своим преемником в запасном полку Н. Н. Кожиным и командиром 3‐го Бутырского полка Н. И. Кашировым, обнаружив у них сильное недовольство советскими порядками. Они предложили Захарову пройтись по учреждениям: «Сам узнаеш[ь,] как на тебя посмотрят».

В губревкоме Захаров, общаясь с Е. Мамонтовым, И. Громовым, Ф. Архиповым, рассказал про настроения Кожина и Каширова. После этого Кожина, Каширова и Д. Блынского вызвали в губревком, где Игнатий Громов двум последним «сделал нотацию» насчет того, что они «немножко заблудились». А Кожин, проигнорировавший приглашение, на другой день был арестован и отпущен после разговора Захарова с главой губревкома В. Аристовым. Зато вскоре были арестованы Ф. Д. Плотников и Сопин, хотя последнего почти сразу освободили, причем Захаров ходатайствовал и за него[2603]. Командир небольшого отряда на Алтае Е. Г. Аниконов в январе 1920 года был арестован и судился трибуналом «за несвоевременное разоружение партизанского отряда», но оказался оправдан и впоследствии отправлен на польский фронт[2604].

Тревожась за настроения популярных повстанческих вожаков, Сиббюро ЦК 11 июня 1920 года указало на то, что ряд губкомов нетактично отнесся к партизанским лидерам. На другом заседании Сиббюро постановило для изживания партизанщины втягивать «авторитетов» в советскую работу. Сибревком 7 мая того же года решил выделить на восстановление хозяйств, разоренных войной (прежде всего партизанских), 95 млн рублей[2605]. Однако часть партизан сразу запротестовала против политики военного коммунизма: 24 июня председатель Горно-Алтайского райревкома В. И. Плетнёв, выступая на губернской конференции РКП(б), назвал продовольственную политику «неправильной» и предложил не запрещать свободную торговлю. По словам тогдашнего продагента Шебалинской волости, Плетнёв часто отменял «для многих селений разверстки по основаниям якобы чрезмерной тяготы наложения и несправедливости таковых ввиду разоренности населения войной»[2606].

Всего в части РККА и ВОХР влилось свыше трети сибирских партизан[2607]. К лету 1920 года ни одного самостоятельного партизанского соединения в Сибири не осталось. Но это вовсе не означало, что партизанщина исчезла как политический и общественный феномен, – повстанцы-пассионарии не могли раствориться бесследно даже на сибирских просторах. Наличие массы бывших партизан, являвшихся фактическими хозяевами на очищенных ими территориях, было, по мнению Сиббюро ЦК, серьезным осложняющим фактором, налагавшим особый отпечаток на партийную работу в Сибири[2608]. Между тем, согласно давней монографии В. И. Шишкина, якобы лишь «незначительная часть партизан из 4‐го корпуса М. С. Козыря, отрядов П. К. Лубкова и Г. Ф. Рогова, находившихся под влиянием анархистов и эсеров, отказалась подчиняться советским органам»[2609]. Партийно-советские органы постоянно сообщали об анархистских поступках, часто откровенно криминальных, со стороны структур власти, сформированных партизанами.

В партизанских частях, зачисленных в РККА, почти сразу началось массовое дезертирство. Толпы бывших повстанцев, покинувших РККА и вернувшихся домой, продолжали увлеченно и безнаказанно грабить и убивать «колчаковских гадов». Сформировавшиеся в течение 1920 года коммунистические ячейки, в основном из партизан, проводили во многих местах настоящий массовый террор, не затихавший до конца 1922 года. На Дальнем Востоке партизанский бандитизм тоже широко и повсеместно процветал до конца 1922 года и был заметен до середины 20‐х годов.

Партийные лидеры – от уездных до общесибирских – много усилий уделяли тому, чтобы избавиться от партизанщины. Им не нужны были политические конкуренты, спаянные боями и готовые чуть что схватиться за оружие. Так, первое время в Семипалатинском губбюро РКП(б) два из трех мест занимали партизаны-агитаторы П. Коваленко и А. Бобра, но затем их вытеснили ставленники центра[2610]. Много усилий потребовали нейтрализация и поглощение партизанских органов власти – сельских и волостных ревкомов, советов и ревштабов, особенно в Алтайской губернии. Впрочем, сначала их терпели, поскольку параллельная работа по созданию ревкомов и коммунистических организационных бюро только развертывалась.

Сибирский походный ревком, составленный из двух политотдельцев 5‐й армии, ища легких путей, велел переименовать партизанские органы власти волостного уровня в ревкомы, и до февраля 1920 года они, пока строился большевистский аппарат, благополучно существовали. Затем эти ревкомы стали вливать в официальные органы власти[2611]. Но, за отсутствием должного числа коммунистов, многие низовые ревкомы так и остались лишь переименованными, с прежним партизанским руководством и соответствующей политикой. (Чрезвычайная по сути основа низовой власти сохранилась на всей территории региона и в последующем: переход власти «от ревкомов к выборным Советам принципиально не изменил методов управления, и Советы решали проблемы в том же направлении и теми же методами, что и ревкомы»[2612].)

В конце июля 1920 года И. П. Павлуновский сообщал Президиуму ВЧК:

По свержении Колчака остро встал вопрос – кто станет у власти в Сибири: те ли, кто в течение двух лет вели героическую борьбу с Колчаком на внутреннем фронте, т. е. партизаны, или коммунисты и советские работники центральной России. Совершенно естественно, что власть по Сибири перешла не к партизанам (партийным и непартийным), лишенным элементарного опыта в советском строительстве, а к коммунистам и советским работникам центральной России. Партизанам и их вождям в строительстве [Советской] Сибири досталась третьестепенная и абсолютно не руководящая роль. С таковым положением не могла мириться часть партизанских вождей и партизан <…> [ибо] великая третья сила – крестьянство – оттесняется коммунистами от власти, и те места в советском правительстве, которые, по мнению партизан[,] должны были бы занимать их вожди, занимаются спецами, с которыми партизаны боролись всего несколько месяцев тому назад. Среди партизан советская политика коммунистов стала истолковываться как политика измены революции. Наиболее обывательски настроенные вожди партизан и мелкобуржуазное партизанство начали относиться к коммунистам центральной России как к самозванцам. Этим объясняется факт посылки [Г. Ф.] Роговым делегации к тов. Ленину с жалобой на угнетателей-коммунистов[2613].

Основная часть красных партизан поддерживала власть, несмотря на огромное недовольство рядом ее мероприятий. Но бывшие партизаны, включая многих достаточно известных вожаков, продолжительное время были очень активны и в антисоветском повстанческом движении. По оценке И. П. Павлуновского, к концу июля 1920 года на территории Алтайской и Семипалатинской губерний партизаны-повстанцы потеряли 4 тыс. убитыми, не считая пленных, тогда как потери правительственных войск в боях с ними составили менее 150 человек[2614].

Лояльность же вознаграждалась. Бывший начштаба армии Мамонтова Ф. И. Архипов (1893–1966), показав согласие с разоружением и фильтрацией повстанцев, стал членом Алтайского губревкома, начальником губмилиции и т. д., раскрыл «несколько партизанских заговоров». Из партизан выше прыгнули только Х. С. Скиба и А. И. Бобра, с декабря 1919 по февраль 1920 года занимавшие соответственно посты председателя и зампреда Семипалатинского облревкома. Но большевистская политика военного коммунизма вела к разочарованию и недовольству повстанцев. Так, бывший левый эсер Архипов был против продразверстки и резко утверждал, что все советские учреждения – «лишние[,] связывающие революцию наросты». Будучи отправлен в декабре 1920 года делегатом на VIII Всероссийский съезд Советов, Архипов, увидев фанатичное следование идеям военного коммунизма, заявил, что в Москве «сплошная мертвечина, один Ильич живой человек»[2615].

Властям стало известно, что группа вокруг начальника Алтайского губугрозыска А. П. Елькина, арестованная чекистами в конце того же года, вдохновлялась именно Архиповым и надеялась путем убийств отдельных «нежелательных элементов… заставить всех центровиков и спецов сбежать с Алтая»[2616]. В марте 1921 года президиум Алтайского губкома откомандировал бывшего партизана в Сиббюро ЦК РКП(б), а оно отправило его в распоряжение ЦК партии как «не подчиняющегося постановлениям губкома и проявляющего партизанские наклонности». Покинув Сибирь, Архипов вскоре выбыл (на время) и из партии[2617].

Примерно летом 1920 года состоявший из партизан особый отряд ВОХР в Щегловске за более чем 50 подписями отправил письмо Л. Троцкому с просьбой взять их на «социальное обеспечение» и поскорее вернуть командиров – П. Е. Щетинкина, А. Д. Кравченко, П. К. Лубкова, В. П. Шевелёва-Лубкова, П. К. Голикова, А. В. Ролико-Виноградова. Партизаны высказывали горькую обиду на то, что их обманом разоружили и распустили по домам, а любимых вожаков отослали куда подальше и заставили подчиняться бывшим белым офицерам[2618].

Часть партизан не ограничивалась подобным выражением обид в письменном виде и долго сопротивлялась установлению твердой власти: в Каменском уезде они упорно не признавали распоряжений Алтайского губревкома и творили в волостях бесчисленные самосуды. Партийное руководство губернии в ответ тасовало кадры, сменив председателя Каменского уездного ревкома: вместо бывшего члена Облакома, беспартийного И. Д. Бобринского (Федько), эту должность занял более лояльный партизанский вождь – И. В. Громов, известный своим руководством Каменским советом еще в первой половине 1918 года. Председатель Алтгуббюро РКП(б) А. А. Малиновский направил в Камень 23-летнего А. П. Зелтыня, который с января 1920 года стал ответственным представителем губревкома в уезде. В сентябре тот рассказывал, что сначала Камень контролировался партизанским походным ревкомом в составе Бобринского (Федько), Кожевникова и Колосова. Коммунистов в Камне первоначально не было, и все руководящие должности оставались до августа в руках видных партизан. Так, З. С. Воронов-Трунтов являлся уездным продкомиссаром, В. Г. Галушкин – секретарем уревкома, Г. Н. Галицкий – заведующим совнархозом. Зелтынь обвинял их в проведении постоянных тайных совещаний, на которых обсуждались вопросы «спасения» уездного ревкома от влияния командированных из Барнаула коммунистов, и подчеркивал, что в конце концов это партизанское ядро удалось разбить[2619].

Каменское политбюро АлтгубЧК внимательно следило за руководящими партизанами уезда, недовольными упразднением Облакома, отмечая их пьяную гульбу и угрозы вроде: «Всех перебьем!» Восемь партизан (упомянутые выше Воронов-Трунтов, Галушкин, Галицкий, а также В. И. Коновалов, Н. С. Суханов, Я. Н. Половинкин, А. Я. Шарабарин, А. А. Морозов) 23 августа были арестованы по подозрению в подготовке восстания и намерении создать компартию из одних партизан: обвиняемые были «глубоко убеждены, что власть в Сибири должна принадлежать партизанам». Уже в сентябре всех партизанских вожаков отправили в распоряжение ВЧК, где следователь Вейксне, отметив, что в деле содержатся только подозрения, в конце октября предложил всех арестованных освободить с запретом в течение года появляться в Алтайской губернии.

Однако в начале ноября помощник уполномоченного Секретного отдела ВЧК И. А. Львов-Иванов (бывший мамонтовский начдив, до переезда в Москву возглавлявший Каменское политбюро АлтгубЧК) сообщал начальнику отдела Т. П. Самсонову, что все подозреваемые – известные вожди, командовавшие крупными отрядами и очень авторитетные в Каменском уезде, особенно в тех селах, чьи жители – бывшие партизаны и где «спрятано оружия на целую армию». Львов настаивал на более жесткой изоляции партизан от родных мест, упирая также на особую опасность их больших «умственных способностей» и организаторской инициативы. В результате ВЧК постановила всех обвиняемых освободить с запрещением возвращаться в Сибирь[2620].

Самостийный председатель Горно-Алтайского ревкома партизан В. И. Плетнёв в 1920 году нередко игнорировал распоряжения вышестоящих инстанций, резко критиковал каждое действие барнаульских «главков», называл их примазавшимися, предающими революцию. Порой он добавлял, что недалеко то время, когда партизанам «придется снова браться за оружие»[2621]. В сентябре 1920 года Плетнёв в пьяном виде требовал «уничтожить союз РКСМ и всех перестрелять… [ибо комсомольцы] делают в народе волнение и смущение», а в октябре силой добился от начальника уездной милиции освобождения председателя сельревкома и милиционера, арестованных по обвинениям в убийстве, грабежах, хулиганстве и должностных преступлениях[2622].

В итоге Плетнёв и все остальные члены ревкома, составлявшие команду «авторитета» (бывший комполка 1‐й Горной дивизии В. М. Лыжин, братья В. С., И. С. и Н. С. Зыряновы, а также еще пять партизан), в 1921 году были арестованы чекистами и обвинены в заговоре – за якобы связь с повстанцами подъесаула А. П. Кайгородова – и срыве сбора продразверстки. Просидев сначала месяц в тюрьме Горно-Алтайска, а затем три месяца в Омской тюрьме, они были освобождены[2623] с прекращением этого надуманного дела. Реальные злоупотребления властью, практиковавшиеся Плетнёвым и ему подобными, интересовали сибирских «центровиков» гораздо меньше.

По указанию Семипалатинского губкома РКП(б) в начале 1921 года был арестован член Бухтарминского уездного ревкома Ф. Д. Толстоухов, «пользовавшийся среди крестьянской бедноты огромным авторитетом за свое партизанское прошлое». Являясь кандидатом в члены РКП(б), Толстоухов подчинил себе лично сельские комячейки уезда, которые в конце 1920 года, в частности, отказались выполнять приказ губвоенкомата о разоружении[2624], заявив: «Оружие никому не сдадим, трудно было его получить, а отдать обратно никому не отдадим»[2625].

Партизаны в армии то и дело проявляли недовольство, и власти внимательно отслеживали все инциденты, особенно частые в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Трехдневная чекистская сводка 23 мая 1921 года информировала верхушку ДВР о брожении в смешанных частях, образованных из партизан и семёновцев: «В ст[анице] Кокуй Сретенского района подготавливалось восстание. Состав войск там белый, в него в последнее время влито до 200 партизан»[2626]. Как сообщал Особый отдел Восточно-Сибирского военокруга, в Урянхае, в селе Знаменка, в начале февраля 1922 года возникло некое «партизанское брожение», а 18 февраля поступили сведения о его ликвидации путем ареста до 30 человек и добавлялось: «Чтобы выяснить причины брожения, посылаем туда чекиста»[2627].

Однако, с другой стороны, захваченные, по выражению красных идеологов, «мелкобуржуазной стихией» партизаны все же оставались верными союзниками большевиков в борьбе с «белогвардейской нечистью», «буржуями» и всяческими «гадами», причем были еще более радикальны и беспощадны, чем большевики. Коммунистические правители сдерживали партизан в их террористических проявлениях, когда считали это нужным. А всех сравнительно лояльных активно приглашали в ряды РКП(б). Партизан, не испытывавших вражды к большевикам, власти усиленно принимали в партию, в том числе роговцев, тряпицынцев и прочих скомпрометированных разнузданным бандитизмом. Комячейкам в селах де-факто разрешалось иметь оружие для самообороны и арестов «врагов»; в результате понимание, что членство в партии дает административную власть и высокую степень безнаказанности, пришло к экс-повстанцам очень быстро.

Массированный приток бывших партизан в партию привел к тому, что в некоторых губерниях добрая треть их уже через полгода состояла в рядах большевиков. Это обстоятельство сильно повлияло на региональные партийные организации, надолго повысив их экстремизм: информационная сводка ВЧК от 14 января 1922 года сообщала, что в Красноярском уезде «большинство ячеек настроены партизански»[2628]. Это же относилось и к Минусинскому уезду, и к Алтайской губернии, и ко многим районам остальных губерний Сибири. Вышестоящим властям приходилось постоянно прибегать к излюбленной тактике рассеивания и перебросок местного начальства. Так, по сообщению Алтайского губкома в ЦК РКП(б), в Бийском укоме партии в конце 1921 года, после двухлетних кадровых перетрясок, все еще были сильны «нездоровые элементы, настроенные партизански и местнически», поэтому губком вынужден был перебросить оттуда местные кадры[2629].

Хотя военный коммунизм не вызывал одобрения у большинства партизан, тот факт, что беднейшая часть крестьянства получила возможность сравнительно сносно существовать за счет перераспределения урожая, собранного зажиточными соседями, вполне устраивал многочисленных деревенских люмпенов. Большевики в своей агитации не скупились на обещания райской жизни, некоторые хозяйства, разоренные белыми, получили помощь, бедноту усиленно вовлекали в общественную работу и выдвигали в ряды местной власти, на самосуды в отношении «гадов» чаще всего закрывали глаза – в результате приток сельских низов и части среднего крестьянства в ряды правящей партии оказался стремительным. В Алтайской губернии к августу 1920 года имелось около 23 тыс. коммунистов (с кандидатами), до 75% которых являлись бывшими партизанами. В целом по Сибири в том году крестьяне, в основном из числа партизан, составляли порядка 70% членов партии и сочувствующих[2630].

Особенно выделяется процент бывших партизан в самой многочисленной правоохранительной структуре – милиции. В том же 1920 году партизаны составили не менее трети работников милиции Сибири, но в партизанских районах доля бывших боевиков в милицейских рядах превышала половину. Так, в октябре начальник милиции Горно-Алтайского уезда докладывал, что «весь состав милиции положительно состоит из бывших партизан»[2631]. Несмотря на огромный отсев, партизаны и через несколько лет занимали ответственные должности в правоохранительной системе. Например, Новониколаевскую губмилицию с ноября 1922 года возглавлял П. П. Бивейнис, бывший командир 1‐го батальона 7‐го полка «Красных орлов»[2632]. На Дальнем Востоке крупные партизанские вожди тоже находились во главе губернских и уездных милицейских структур и после 1922–1923 годов.

Видных партизан, особенно из числа большевиков, активно переводили на государственную и партийную работу. Председатель партизанского Облакома П. К. Голиков превратился в уполномоченного походного Сибревкома, затем возглавил Томскую губЧК по борьбе с тифом, а позднее оказался на должности председателя Ачинского уездного исполкома. В. Г. Яковенко стал председателем Канского уездного ревкома, собрав там ряд своих соратников, а С. К. Сургуладзе возглавил Минусинский уревком[2633]. Многие партизанские командиры сразу или почти сразу получили ответственные должности в милиции и органах ВЧК, окружая себя соратниками по недавним боям и походам. Предоставление партизанам руководящих постов в правоохранительных структурах было общей тенденцией для всей страны. Так, занявший в 1919 году со своим отрядом Винницу К. П. Борисов был назначен там начальником гормилиции, а его «партизаны остались конным милицейским отрядом»[2634].

Политическая работа коммунистов против партизанщины была разнообразной и опиралась не только на пропаганду с помощью митингов, листовок и воззваний. Зачастую аресты активных партизан вразумляли повстанческую массу куда действеннее, чем словесные усилия по разъяснению принципов коммунистической политики. Чекисты же были твердо уверены, что партизанские вожаки придумывают заговор за заговором (либо видели в арестах анархиствующих вожаков, давая им острастку, политическую необходимость). Когда с мая 1920 года начались масштабные партизанские мятежи, эта уверенность только окрепла, так что экс-повстанцы стали для политической полиции одним из приоритетных объектов агентурных разработок и прямых репрессий, а численность партизанских «заговоров» исчислялась многими десятками.

В ответ на сопротивление политике военного коммунизма чекисты в течение 1920 года «профилактически» арестовывали многих виднейших алтайских, томских и енисейских командиров (Е. М. Мамонтова, Д. Е. Блынского, И. В. Громова, М. С. Козыря, А. Д. Кравченко, П. К. Лубкова, Г. Ф. Рогова, С. К. Сургуладзе, И. Я. Третьяка, В. П. Шевелёва-Лубкова, М. З. Белокобыльского, З. С. Воронова-Трунтова, Н. Н. Кожина, В. И. Плетнёва и др.), приговаривая их к легким наказаниям. Зачастую это была временная изоляция в тюрьме на острый политический период с нередкой высылкой из пределов Сибири. Однако Сиббюро ЦК в конце 1921 года согласилось с возвращением домой И. Третьяка и В. Плетнёва, несмотря на протесты алтайских губернских властей, обвинявших этих вожаков в агитации против продналога, принятии «ходоков» и нанесении огромного политического вреда. Но Сиббюро в ноябре и декабре подтвердило свое согласие на проживание Третьяка и Плетнёва в Барнауле и Горном Алтае[2635].

Подобная профилактика с использованием арестов процветала и в ДВР, коснувшись Д. И. Бойко-Павлова, М. Е. Попко и других видных вожаков. В апреле 1922 года особисты ГПО ДВР заключили, что в следственном деле командира отряда «Старик» А. Н. Бутрина и его адъютанта А. В. Торощина по кличке Маракас (оба коммунисты), а также арестованных вместе с ними соседок по вагону поезда (39 и 15 лет) нет никаких обвинительных данных, в связи с чем дальнейшее содержание их на гауптвахте Военного отдела ГПО в Чите «немыслимо». Военсовет НРА постановил отправить обоих известных партизан в распоряжение начальника инспекции Всевобуча М. Ф. Барандохина[2636].

В уголовном порядке преследовали видных партизан и за менее серьезные, не связанные с антисоветской позицией преступления. Из системы военной юстиции в Забайкальский губсуд в июле 1923 года было передано дело по обвинению бывшего командира партизанского отряда Василия Шаратских по статье 90 УК РСФСР («Заведомо ложное сообщение в письменном заявлении государственному учреждению или должностному лицу о деятельности государственных учреждений или должностных лиц, или заведомо ложный ответ на официальный запрос таковых, карается – лишением свободы на срок до одного года»)[2637].

Но порой и власти пытались организовать в отношении некоторых партизанских вождей откровенно криминальные мероприятия. Так, видный бийский большевик и бывший командир партизанского отряда, ставший начальником Бийской уездной ЧК, – латыш Н. Б. Путекле – получил летом 1920 года от председателя Алтайской губЧК и своего соплеменника Х. П. Щербака приказ тайно убить бывшего комдива И. Я. Третьяка (работавшего с июня того же года членом Бийского укома РКП(б) и уездного исполкома) как якобы заговорщика[2638]. Сделать это Путекле не сумел из‐за отказа исполнителей[2639] (в 1921 году Третьяк, не забывший ни о данном эпизоде, ни о своем кратковременном аресте, угрожал властям отказом от членства в партии и уходом в горы)[2640]. Николая Путекле, провалившего «акцию» и плакавшегося главе Алтгубревкома: «Будучи выдвинут партией на роль карателя-палача, я грубел, терялись человеческие чувства; пробыв на этом посту два года, начал пить», ненадолго посадили за «пьянство и должностные преступления»; но уже в мае 1921 года он всплыл на нерядовой должности в Омской губЧК, а впоследствии подвизался в угрозыске и прокуратуре[2641].

Аналогичный чекистский провал из‐за нелояльности исполнителей случился весной 1921 года в ДВР. Военком и врид начальника партизанской Забайкальской кавдивизии, коммунист с 1917 года Е. В. Поздняков 1 апреля телеграфировал в штаб главкома НРА: «У меня есть официальные документы от сотрудников Г. П. О. об убийстве меня тчк Сотрудники Г. П. О. подтверждают[,] что было поручено убить меня некоторым сотрудникам Г. П. О.[, но] последние не исполнили, а признались мне тчк Мною не принимается никаких мер, прошу срочной высылки комиссии для разбора указанного»[2642]. Власти предпочли переместить военачальника: в сводке Госполитохраны от 23 мая 1921 года отмечалось, что после ухода военкомдива Позднякова штаб дивизии работает в контакте с ГПО и отношения чекистов «с дивизией начинают меняться к лучшему»[2643].

На Дальнем Востоке партизанщина укоренилась гораздо сильнее, чем в Сибири, – там почти весь правящий слой был из повстанцев. Роль местных партизан оценивалась в ранней советской историографии очень высоко: «6 апреля 1920 года усилиями партизан создается Дальневосточная республика, которая как компромисс („буфер“) считалась буржуазно-демократической республикой, но фактически находилась под гегемонией пролетариата и под руководством компартии»[2644]. Но партизанщина принесла такую тотальную коррумпированность, которая просто взрывала какой-либо государственный и общественный порядок.

Сразу после образования ДВР редактор газеты коммунистов Дальневосточной республики сокрушенно писал, что люди «за время революции опозорили себя… безудержным воровством и взяточничеством»[2645]. Слабая власть ДВР была тотально поражена коррупцией и не контролировала деятельности ни пронизанных партизанщиной силовых структур, ни собственного руководства. Уголовные методы стали правилом поведения самых видных советских работников, грабежи и хищения являлись обыденным делом.

Ответственные лица ДВР активно «самоснабжались» не только мануфактурой и продовольствием. Огромные трофеи, захваченные в 1920 году у семёновцев и которых НРА хватило бы на три-четыре года, бесследно растворились уже к началу следующего года[2646] (склады в Чите были просто разграблены), а Народно-революционная армия доедала коней и голодала. Министр продовольствия и торговли С. Я. Гроссман растратил 4 млн золотых рублей на личные нужды[2647]. В правительстве ДВР выяснили, что до майского переворота 1921 года Приморью, включая обком РКП(б), было выделено 165 млн рублей золотом, которые разошлись не очень понятным образом. В декабре 1921 года правительственная комиссия изучила расходование 72 млн золотых рублей, доставленных в Читу из Владивостока в 1920 году. Оказалось, что в сейфах вместо отчетов лежали небрежные карандашные расписки, причем только на половину израсходованного золота[2648].

В декабре 1921 года один из видных деятелей ДВР информировал Дальбюро ЦК РКП(б) о том, что и в Амурской области отмечены политические и уголовные дела «не помимо властей». Так, в Благовещенске местное отделение ГПО открыло две хорошо оборудованные фабрики по выделке китайских долларов (даянов). Первая по счету фабрика фальшивых ассигнаций была организована уголовниками при содействии ряда местных инженеров и техников. Вскоре эта денежная фабрика «получила благословение» от широкого круга амурских руководящих работников во главе с большевиками М. А. Трилиссером, Я. Яковлевым, И. Голомидовым, Зельником, Файнбергом, а также эсерами-максималистами Рухловым, Кузнецовым и др. Финансово-экономический совет области, помня об удачной работе по изготовлению колчаковских 25-рублёвок в 1919 году, отпустил на оборудование и подготовительные работы нелегальной типографии несколько тысяч рублей золотом.

В конце 1920 года по постановлению Амуробкома РКП(б) часть оборудования была уничтожена, а следы заметены: например, казначей обкома Бригис и член президиума Я. Яковлев лично сожгли недоделанные даяны. Однако дельцы избавились только от ненужного оборудования, а остальное спрятали, после чего инициатива перешла к чекистам: начальник облотдела ГПО Богданов велел продолжать производство, а для конспирации типографию перевели в Зейский уезд. Часть фальшивок тратилась на нужды местных чекистов, другую увозили «в неизвестном направлении». В конце мая 1921 года эта фабрика по приказу уже знакомого нам А. С. Лапы, директора ГУ ГПО ДВР, была отправлена в Читу и соединена с небольшой аналогичной фабрикой, организованной анархо-максималистами. Всего, предположительно, было выпущено подпольно несколько миллионов ассигнаций, реализованных как в ДВР, так и на китайской стороне, причем в конце 1921 года в стадии раскрытия находились еще две подобные фабрики. К декабрю 1921 года было арестовано восемь человек, которые «в один голос» грозили поднять скандал, если их не отпустят, заявляя о причастности к делу и Амурского обкома, и командующего 2‐й Амурской армией С. М. Серышева, а также «прочей такой публики»[2649].

Тогда же ревизия Благовещенского отделения Госбанка выявила, что в нем руководители Амурской области хранили крупные средства, причем, согласно агентурным данным, 25 ответработников имели в Китайском путейском банке в Сахаляне (Хэйхэ) серьезные денежные вклады, полученные от операций с золотом и военными заказами. Зато учет золотых запасов в Благовещенском банке сознательно не проводился почти полтора года – с февраля 1920-го, притом что за это время по документам было получено 2,5 тыс. пудов золота[2650], а в наличии осталось не более пуда. Выделялся злоупотреблениями комиссар управляющего финансовым отделом области С. П. Курочкин, у жены и сестры которого хранились золотые монеты и иностранная валюта. Кроме Курочкина, по делу о незаконной реализации золота проходили самые ответственные лица – областной эмиссар М. Трилиссер, член Исполкома народно-революционного комитета С. Шилов и др.

Однако власти ДВР (как и в последующие годы, когда то и дело разбирали старые дела об исчезнувших ценностях либо красном бандитизме) привычно сослались на особо тяжелые условия 1920–1921 годов и выдающиеся заслуги партизанско-партийных лидеров в формировании боеспособной армии. Хотя по обвинению в хищении золота проходили в Амурском отделе Госконтроля 52 человека, в тюрьме оказались единицы, например зарвавшийся Курочкин, ставший козлом отпущения. Относительно Трилиссера и бывшего председателя Нарревкома Власова было беспомощно отмечено, что они находятся «неизвестно где», а Шилов (чье местопребывание было хорошо известно) имеет большие революционные заслуги… Суд над благовещенскими жуликами прошел в Чите в феврале 1922 года и не затронул видных партийцев[2651]. Контрольная комиссия 7 февраля 1923 года постановила прекратить и партийное дело Ильи Голомидова – председателя управления промышленности в Благовещенске, обвинявшегося в хищении золота[2652].

Когда доказавшие свою военную никчемность С. М. Серышев и П. П. Постышев после волочаевских боев были освобождены от руководства Восточным фронтом, они спешно выехали в Читу, но не с пустыми руками, забрав из Хабаровска пианино, ковры, мебель, посуду. На заседании Дальбюро ЦК 13 марта 1922 года было рассмотрено объяснение Серышева о взятом пианино, которое ему предложили сдать культпросвету Военполитуправления[2653]. О пронизанности всех властных структур ДВР криминалом наглядно свидетельствует и дружественное отношение многих коммунистов, милиционеров и чекистов к бандиту К. Ленкову, в прошлом партизану, который после роспуска отрядов организовал в 1921 году банду из уголовников и деклассированных элементов, включая и бывших милиционеров. Ленков именовал себя беспартийным анархистом, который не трогает бедняков, а «бьет» только буржуев. Его огромная банда пользовалась покровительством целого ряда чиновников (депутата Народного собрания Н. И. Тащенко, сотрудников Транспортного отдела ГПО и батальона ГПО) и поэтому безнаказанно действовала долгое время. В конце концов 10 мая 1922 года она совершила убийство члена ВЦИК и секретаря Дальбюро ЦК РКП(б) П. Ф. Анохина, неудачно выехавшего поохотиться. Ликвидировали Ленкова по приказу властей сами бывшие партизанские вожаки, сохранившие с ним связь. По делу ленковцев проходило 102 человека, из которых 16 смогли скрыться, а 11 были убиты при задержании и конвоировании[2654].

Центром коррупции являлась Народно-революционная армия ДВР, сформированная на основе партизанских отрядов и в своих действиях неизменно опиравшаяся на «лучшие» повстанческие традиции. На заседании Дальбюро ЦК в начале мая 1921 года прибывший на должность главкома НРА В. К. Блюхер (из 30‐х годов видевший себя в период Гражданской войны в качестве «махрового партизана»[2655]) заявил, что превращать армию в регулярные войска он будет постепенно, опираясь на более надежные повстанческие отряды: «Партизаны ДВР иные[,] чем партизаны РСФСР»[2656]. Однако и в конце 1921 года в центре внимания армейской парторганизации оставался актуальнейший «вопрос о преодолении партизанщины и превращении НРА в регулярную армию»[2657].

Уже к началу 1921 года, согласно сводкам той же ГПО, снабжение 95-тысячной НРА продовольствием было крайне дезорганизовано, из‐за чего среди военнослужащих дело доходило до случаев питания падалью: «Попрошайничество и нищенство – среди бойцов явление заурядное…»[2658] Глава Сибревкома И. Н. Смирнов в марте 1921 года сообщал Ленину, что ДВР не может прокормить свою армию и превращается в паразита, высасывающего из Сибири все ресурсы[2659]. К середине 1921 года численность НРА заметно уменьшилась, но оставалась неподъемной гирей для бюджета Советской России. Действительно, ДВР не могла собирать налоги и содержать армию с госаппаратом – это квазигосударство существовало за счет бюджета РСФСР и продаж трофеев в Китай, а его служащие нещадно разворовывали все, что к ним попадало. Только сегодня крайняя неэффективность властей «буфера» обратила на себя внимание исследователей[2660].

Новый главком и военный министр В. К. Блюхер (в 1937 году он публично заявит, что когда-то был главкомом «так называемой ублюдочной народно-револ[юционной] армии»[2661]) сначала занялся широчайшими чистками коррумпированного комсостава, обвиняя его прежде всего в заговорщицкой и шпионской деятельности (действительно, у белых была вся основная информация о кадровом составе и ДВР, и НРА). В телеграмме от 18 июля 1921 года, адресованной ЦК РКП(б), правительству ДВР, а также Реввоенсовету Республики и РВС 5‐й армии, главком сообщал о катастрофе в снабжении армии, исправно получавшей только хлеб:

На фоне этого нищенски скудного существования богатым букетом процветает преступность зпт продажность и шпионаж [зпт] широко используемый многочисленными агентами Семёнова и Японкомандования тчк Аресты двухсот человек [зпт] произведенные мною [зпт] только частично вскрывают мощную организацию наших врагов среди частей и штабов зпт направленную для разложения и парализования будущей боевой работы НРА тчк Просматривая дела и беседуя с арестованными [зпт] я пришел к заключению зпт что бóльшую половину из них толкнула на преступление безысходная нужда тчк Продолжающиеся аресты [зпт] вероятно [зпт] приведут к изъятию одной трети всего подготовленного комсостава зпт но это не даст необходимого оздоровления [зпт] так как оставшаяся часть зпт толкаемая суровой нуждой [зпт] попадет также в цепкие руки и [получит] золото наших врагов тчк[2662]

В августе 1921 года Блюхер писал в Дальбюро ЦК, что НРА имеет 65 тыс. бойцов, считая и тыловиков. Однако сибирские военные власти заявляют, что содержать могут только 20–25 тыс. военнослужащих вместе с тыловыми частями, чего для обороны совершенно недостаточно. При этом сама ДВР совсем не имела средств на содержание армии, даже минимальной[2663], а при атаке войск генерала Молчанова в ноябре смогла выставить буквально несколько тысяч боеспособных солдат. Армия содержала себя сама, поэтому постоянные реквизиции и бессудные расправы над населением были для голодного кадрового состава НРА обыденным делом. В новогоднюю ночь 1921 года 1‐й заградотряд мадьяр вернулся в Верхнеудинск с реквизированным в деревнях имуществом, обмундированием, шубами, десятью коровами и десятком же саней. А в мае того же года Чиндантский станичный волревком сообщал о бесчинствах в отношении населения, творимых 7‐м полком 2‐й отдельной кавбригады[2664]. Начальник Военного (Особого. – А. Т.) отдела Госполитохраны ДВР А. С. Боуфало в конце 1921 года был снят и отдан под суд за присвоение около фунта золота, а также за бездействие, «выразившееся в том, что благодаря непринятым им своевременно мер воинские части терроризировали и грабили население»[2665].

Осенью 1921 года эмигрантская пресса сообщала: «…жители Акшинского района требуют о выводе… войсковых частей, состоящих на содержании населения с начала занятия Забайкалья красными и совершенно разоривших его. <…> Подобный способ содержания войск практикуется красными повсеместно». В начале 1922 года харбинская газета отмечала: «Ввиду отсутствия у красных правильного снабжения они беспощадно грабят население. Особенной жестокостью отличаются интернациональные корейские части, свирепствовавшие в Бикинском районе»[2666].

В убийствах и грабежах на территории Троицкосавского уезда в июле 1922 года были уличены некоторые бойцы территориальных частей. Сообщалось, что из‐за этого «среди населения растет ненависть как к терчастям, так и к РКП и Народно-Революционной власти, вооружающим[,] по их словам, убийц и грабителей»[2667]. В октябре военное руководство констатировало, что комсостав и бойцы терчастей вмешиваются в жизнь органов власти, особенно в Прибайкалье: повсюду идут самочинные обыски и аресты, подчас избиения арестованных, которых потом за неимением улик отпускают. Командующий ЧОН Дальнего Востока Н. Таланкин и его начштаба Петелин 6 декабря 1922 года писали командующему 5‐й армией, что, исполняя резолюцию, наложенную им на телеграмму от руководства ГПУ, отдали распоряжение «пресечь безобразия терчастей округа» и расследовать избиения беженцев в забайкальском селении Чашино-Ильдикан[2668].

Особенно долго разбойничали крупные шайки во главе с И. П. Шевчуком и Д. И. Бойко-Павловым. Самостоятельность этих дальневосточных махновцев продлилась до самого конца существования ДВР. Когда в январе 1922 года белые отбили налет партизан Бойко-Павлова на Хабаровск, те ушли в тайгу, отказавшись – как и действовавший неподалеку отряд Шевчука – вернуть частям НРА загодя спрятанные в лесах крупные запасы имущества и вооружения. За это в отношении партизанских вождей было возбуждено следствие, а против их «шаек» командование выслало конные и пешие отряды НРА с пулеметами[2669].

Чекисты сообщали, что районе Тунгусской волости Хабаровского уезда располагался отряд И. П. Шевчука численностью до 300 бойцов с винтовками и обилием боеприпасов. По сведениям состоявшего в этом отряде железнодорожника, Шевчук направлял своих людей служить на железной дороге, чтобы в нужный момент получить ее в свои руки. Настроен Шевчук был как против меркуловского правительства во Владивостоке, так и против коммунистов, целиком воплощая дух «махновщины». Летом 1922 года он распустил отряд. Часть повстанцев ушла с Шевчуком по реке далеко в глубь уезда, а несколько десятков остались охранять катер, терроризируя пьянством и стрельбой окрестное население. Разрозненные группы партизан Бойко-Павлова и Шевчука долго скрывались в тайге, а их внушительные запасы были частично использованы войсками ДВР: в марте–апреле 1922 года с баз Бойко-Павлова и Шевчука вывозилось для нужд наступавшей НРА продовольствие и обмундирование, так что армия получила к 1 апреля три вагона обмундирования[2670].

Согласно другому сообщению ГПО, в конце того же марта под давлением китайских войск на русскую территорию против Вяземской[2671] перешла группа из 40 хунхузов, имевшая документы отряда Бойко-Павлова; за этим своеобразным зарубежным филиалом «бойковцев» было установлено наблюдение[2672].

Узнав об аресте Бойко-Павлова, партизаны были крайне возмущены, и в мае 1922 года в Нижне-Тамбовском районе «шайка Бойко-Павловцев» арестовала представителя снабжения Десятникова как заложника за своего вождя, правда вскоре освободив пленника по просьбе крестьян. Эта шайка, направлявшаяся к Николаевску-на-Амуре, по сообщению ГПО, имела хорошую связь и приспособления «для присоединения к Правительственному телеграфному проводу», благодаря чему перехватывала корреспонденцию[2673]. В середине августа чекисты сообщали, что самосуды в Амурской и Приамурской областях продолжают распространяться: «…распущенные остатки партизанских отрядов БОЙКО[-]ПАВЛОВА и других в Приамурской области составляют ядро царящего в области красного бандитизма[,] терроризирующего и разлагающего своими действиями – грабежами, пьянством и стрельбой [—] окрестное население»[2674].

Согласно чекистской информации, в Приамурской области в августе 1922 года действовало несколько бандотрядов из распущенного войска Бойко-Павлова. В 200 верстах севернее Хабаровска, на Троицком участке, отмечалось в начале августа наличие антиправительственного партизанского отряда численностью до 600 человек со штабом в Славянке. Другая банда, тоже из бывших партизан Бойко-Павлова и дезертиров, активности не проявляла; ее численность была неизвестна, а командиром являлся Лавров. Около села Малмыж (в 250 верстах от Хабаровска вверх по Амуру. – А. Т.), в сопках, обосновалась банда «чисто уголовного характера» под начальством бывшего тряпицынца Выдра, состоявшая из 35 крестьян и имевшая пулемет[2675].

В Князе-Волконской волости, под Хабаровском, тем же летом действовала еще одна банда из 150 вооруженных партизан и дезертиров НРА, которая существовала за счет базы Бойко-Павлова и спрятанного в тайге оружия. Возглавлял банду бывший помощник Бойко-Павлова Степан Суслов, его окружение составляли бывший начальник снабжения бойковского отряда Иван Гаськов и помощник командира эскадрона Федор Павличенко. Имея в тайге свой склад и называя себя «махновцами эсеровского течения», эти бандиты, по сведениям чекистов, устраивали тайные собрания и готовили восстание под лозунгом «Долой коммунистов». Ликвидация «махновцев» была поручена Троицкосавскому кавполку (45 сабель), который, однако, был бессилен, не зная мест, где скрывались партизаны[2676].

Весной того же года в Архаринском районе Амурской области эскадрон бывшего партизанского отряда пополнился дезертирами и уголовниками, составив бандитскую группу под командой Телина (50 человек). Своего рода комиссаром отряда являлся анархист Новиков, «призывавший крестьян к отказу от взноса налогов и убийству ответственных партработников». Тогда же в городе Свободном «чрезвычайное недовольство» рабочих спровоцировал арест партизан из отрядов Сенотрусова, Лебедева, Кургузова и др., что, по версии ГПО, было использовано «правыми и максималистскими группировками»[2677].

Большой проблемой были и дезертирские шайки из бывших бойцов НРА. В районе приамурского села Синда летом 1922 года действовал отряд И. Лаврова-Тигрова из примерно 60 бывших партизан, дезертиров и уголовников. В Нижне-Тамбовской волости Амурской области имелся отряд примерно из 50 человек во главе с эсером Рудневым, бывшим начальником волостного военно-учетного отделения. Тогда же в районе села Казакевичево Приамурской области местных жителей беспокоили до 100 дезертиров-грабителей, действовавших мелкими группами[2678].

Общий чекистский вывод о ситуации лета 1922 года был очень определенным: «Оперирующие по области остатки партизанских отрядов БОЙКО-ПАВЛОВА, ШЕВЧУКА и эс-эра РУДНЕВА, при своеобразной тактической линии[,] занятой к ним Военсоветом[,] – не искоренение их, а держание, на случай использования, [—] поставили область перед фактом существования в области советской махновщины, как именуют себя и сами бандиты». Причем бойцы НРА тоже воровали у крестьян продукты и в районах Бикина, Губарево и Вяземской присоединялись к партизанским шайкам. Основной бандитизм давали остатки партизанских отрядов, но для борьбы с ним необходимо было поднять боеспособность полупартизанской НРА[2679].

Хотя численность «махновцев» сокращалась, борьба с ними оставалась актуальной и в последующие месяцы. В октябре в районе рек Оянко, Вершкан и Олгон находилась банда бывших красных партизан Шевчука – 52 человека с винтовками и несколькими пулеметами, скрывших в этих местах ряд складов оружия; «банда была занята рыбной ловлей и активности не проявляла». Тогда же в низовьях Амура (Славянка–Малмыж) продолжал действовать остаток бойко-павловцев, состоявший из 10 человек «под командой ЗАЙЦЕВА, вокруг которого… [старались] группироваться дезертиры»[2680].

В том же месяце «длительная агентработа», как сообщал начальник Приамурского облотдела ГПО, прямо именовавший этих партизан бандитами, дала результаты: «…для ликвидации оперирующей в районе Тунгузской волости банды ШЕВЧУКА численностью 150 человек, 21/Х выслан отряд [в] 150 штыков и 10 сабель при 6 пулеметах. ШЕВЧУК[,] очевидно, предвидя гибельный для себя конец в связи с посылкой на него экспедиции, 31/Х явился в Хабаровский отдел ГПО с предложением принять его секретную базу, состоящую из запасов обмундирования, 14 пулеметов „Максима“ и пр[очего] вооружения. ШЕВЧУК[,] предложивший свои услуги[,] использовывается для ликвидации других бандитов. 24/Х выступил отряд [в] 50 бойцов с 2-мя сотрудниками ГПО вниз Амура[,] в район Вятский Малмыж для ликвидации банды ЗАЙЦЕВА и изъятия у местного населения оружия и другого казенного имущества»[2681]. В чекистских сводках о борьбе с бандитизмом была кратко зафиксирована суть: «Известный в Приамурье бандит Шевчук сдался»[2682].

Впрочем, военные и партийные покровители Шевчука не дали его в обиду. С. М. Серышев в 1923 году – сразу после скандального завершения партизанской карьеры Шевчука – печатно уверял, что отряд последнего «отличался суровой дисциплиной и спайкой», а о самом главаре сказал так: «Не совсем усвоив пути революционного движения и тактику коммунистической партии последних двух лет, он, тем не менее, предан заветам Октябрьской революции и умрет на своем посту, но не покривит душой»[2683]. Типичный красный махновец, Шевчук, в последний момент перебежавший к чекистам и, похоже, заслуживший должность спецагента, остался для советской власти своим: назначенный командовать ротой и тут же уволенный из НРА, он в 1925 году был мобилизован в РККА и сделал карьеру[2684].

Часть приморских партизан скрывалась в сопках из‐за всевозможных конфликтов с чекистами. В мае 1922 года директору ГПО ДВР Л. Н. Бельскому было передано заявление братьев Петра и Алексея Мартышкиных, которых в то время активно преследовал Свободненский подотдел Амурского облотдела ГПО, обвиняя в связи с командиром партизанского отряда анархистом Ивановым. Еще осенью 1921 года Мартышкины уволились из партизанского отряда по болезни, устроились на работу в железнодорожную милицию станции Шимановской и две недели спустя были ненадолго арестованы Свободненским подотделом ГПО. Затем их обвинили в связях с появившимся на территории станции Ивановым, причем чекисты угрожали братьям расстрелом. В ответ те 20 ноября 1921 года ушли в тайгу. Бельский велел прекратить преследование Мартышкиных, обязав их «приехать с повинной»[2685].

Забайкальские партизаны также доставляли множество хлопот властям. На рубеже 1922–1923 годов секретарь Нерчинско-Заводского укома РКП(б) сообщал о ненадежной политической ситуации из‐за анархизма местных партизан, уже к весне 1922 года давших по уезду 1,3 тыс. дезертиров:

<…> …ноябрь [19]22 года – белые подготовляют и делают налет на нашу территорию – терчасти, состоящие сплошь из партизан[,] призываются на охрану границы, все встали, как один, а потом также как один самовольно снимаются и разбредаются по домам, предварительно сделав попытку избить комсостав. Кто больше всех наводил панику в эти дни – партизаны. Приискá – народ на них все партизаны. И вот, кто не хочет признавать государственной власти, отбывать подводы, платить госналог, относить сельские и волостные повинности, [это] те же самые прииска. <…> Мы, коммунисты[,] живем на вулкане: в один прекрасный день нас могут колотить и белые и «красные»…[2686]

Таким образом, уездные власти что Забайкальской, что, например, Томской и Алтайской губерний, характеризуя политическую ситуацию начала 1920‐х годов, применяли одинаковый термин «на вулкане», подразумевая взрывоопасность обстановки из‐за своеволия вооруженной и привыкшей бесчинствовать партизанщины. В письме от 17 октября 1922 года, адресованном Секретариату ЦК РКП(б) и ГПУ, председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий, призывая ради борьбы с партизанщиной укреплять армию и ГПУ, констатировал: «Партизанщина на Дальнем Востоке имеет хронический характер, выработала, несомненно, большое количество профессионалов-партизан, среди которых немало элементов анархии»[2687]. И когда современный автор пишет, что в 1923 году «по Приморью бродили банды из разбитых белогвардейских армий»[2688], здесь верно будет добавить про аналогичные и куда более многочисленные шайки из дезертиров НРА и бывших партизан.

После ликвидации ДВР перед советскими властями точно так же, как и тремя годами ранее в Сибири, встала проблема окончательного разоружения многочисленных и крайне анархических остатков партизанских отрядов. Постепенно часть наиболее пробольшевистски настроенных дальневосточных партизан удалось «переварить» традиционными способами – с помощью зачисления в регулярные части, а также в милицию и ГПУ; многих вождей откомандировали подальше и предложили им возможности обучения и престижной работы, другие на время арестовывались, вербовались в чекистскую осведомительную сеть и чаще всего вели себя смирно.

Власти Сибири и Дальнего Востока внимательно отслеживали ситуацию в лагере бывших красных партизан, стараясь привязать к властным инстанциям более лояльных и нейтрализовать тех, кто из местнических, анархических или эсеровских устремлений критиковал коммунистический режим с его немедленно установленными жесткими порядками, непривычными территориям, не знавшим политики военного коммунизма. Методом кнута и пряника партизанскую вольницу удалось влить во внутренние войска, милицию, органы ВЧК, уездные, волостные и сельские ревкомы и советы, а также в деревенские комячейки. За партизанами следили чекисты с комиссарами и в случае нелояльности (дезертирство, сопротивление продразверстке, «противосоветская агитация» и пр.) подвергали повстанцев широким репрессиям. В ответ часть партизан дезертировала из РККА и создала множество чисто уголовных шаек, а оставшиеся лояльными к большевикам практиковали массовый красный бандитизм и придавали органам власти и комячейкам первой половины 1920‐х годов откровенно криминальный оттенок.

Глава 21

«…Я ПРИВЫК К ТРУПАМ»: КРАСНЫЙ БАНДИТИЗМ

Данная глава подытоживает «успехи» партизан в проведении чисток населения, которые отнюдь не закончились с падением белой власти. Число жестоко убитых крестьян и горожан, включая «инородческое» население, а также военнопленных, не считая военнослужащих, уничтоженных в боях с повстанцами, можно приблизительно оценить в 50–70 тыс. человек (20–30 тыс. на Дальнем Востоке[2689] и до 30–40 тыс. в Сибири и Казахстане[2690]); эти люди погибли в основном с начала 1918 по весну 1920 года. Вероятно, преобладающую их часть составили казахи, якуты, буряты и, как тогда называли алтайцев, ойроты. Но также следует помнить, что в первые годы после Гражданской войны бывшие партизаны, сохранившие оружие и разбойничьи повадки, практически безнаказанно умертвили тысячи тех, кого они считали «врагами народа».

Одной из главных проблем многих местностей Сибири и Дальнего Востока всей первой половины 1920‐х годов стал феномен красного бандитизма – кровопролитного и затянувшегося на годы. В ряде местностей, причем отнюдь не только востока России, это явление было главной причиной антикоммунистических крестьянских восстаний. Именно массовый красный бандитизм, также именуемый коммунистами советским, стал одной из основных причин Тамбовского восстания под руководством А. С. Антонова[2691] и многих вооруженных крестьянских выступлений в других регионах[2692]. Председатель Единого ревтрибунала Крыма Н. М. Беркутов отмечал, что, когда в Крым в июне 1921 года прибыла Полномочная комиссия ВЦИК и СНК РСФСР, она обнаружила «ряд весьма злостных преступлений» преимущественно со стороны комиссии по изъятию излишков, комиссии по ущемлению буржуазии, органов ЧК, особых отделов, политбюро, уголовной и общей милиции, причем замешанным в преступлениях оказалось «громадное количество Советских работников»[2693].

В ходе революционного противостояния к власти прорвались – и именно в «громадном количестве» – личности, которые во множестве являлись идейными либо прямыми уголовниками, чьи методы руководства население воспринимало как открытый криминал. Заметная часть активных сибирских партизан, быстро осознавшая, что политика большевиков бесконечно далека от их ожиданий, только озлоблялась от продразверстки, повинностей и преследований, представляя собой бурлящую массу. Недовольство стало прорываться в открытых восстаниях. Но пар этого бурления после быстрого разгрома мятежей начала 1920‐х годов большей частью уходил в свисток, в брюзжание в своей среде – партизаны хорошо чувствовали силу и беспощадную решительность новой власти.

И все же немалая часть партизанской злобы в течение ряда лет по-прежнему выплескивалась против зажиточных односельчан и всех тех, кого партизаны считали своими врагами, – выплескивалась в виде десятков тысяч тяжких преступлений, официально именовавшихся проявлениями красного бандитизма. Этот термин, родившийся в начале 20‐х годов, обоснованно употребляется современными авторами как вполне отвечающий сути данного феномена. Исследователи сибирской партизанщины отмечают массовое участие бывших партизан в краснобандитском движении[2694].

Разница между краснобандитским террором и чисто партизанским невелика. Красные бандиты действовали как агенты низовой власти, но обычно нелегально и пользуясь снисходительностью либо нерасторопностью вышестоящих структур. Объекты же краснобандитских преступлений были одинаковы что у партизан, что у местного начальства, нередко из экс-партизан и состоявшего. Бандитствующие силовики и партийно-советские вожди волостного и уездного уровня в своем терроре часто опирались на комячейки, которые, в свою очередь, напоминали маленькие партизанские шайки, терроризировавшие вооруженной рукой собственные села.

В советском официальном употреблении термин «красный бандитизм» продержался до начала 1930‐х годов, после чего о нем постарались надолго забыть. В статье Емельяна Ярославского «Октябрьская революция в Сибири», кроме прочего, так говорилось о части партизан: «Им казалось, что мы слабо боремся с врагами революции, и они ударились в так называемый „красный бандитизм“, самостоятельно уничтожая тех, кого они считали контрреволюционерами»[2695]. Затем этот термин не упоминался; только в годы «оттепели» А. А. Халецкая кратко отметила, что в красном бандитизме смешались подлинно революционная (красная) тенденция с контрреволюционными (бандитскими) действиями, на что историк сибирской милиции сразу же заявил, что термин «красный бандитизм» слишком неточен, чтобы его использовать[2696].

Однако Л. И. Боженко и О. Г. Новокрещёнова в 60–70‐х годах достаточно подробно остановились на этом явлении[2697], хотя были далеки от идеи оценивать число его жертв. При этом Новокрещёнова в диссертации дала очень резкие оценки красному бандитизму, отметив вместе с тем очевидное использование сибирскими партийными организациями анархической энергии склонных к экстремизму низов в интересах борьбы с политическими врагами. В опубликованных работах она была вынуждена более сдержанно и кратко отмечать, что красный бандитизм являлся «опаснейшим нарушением социалистической законности»[2698]. Мнения Халецкой и Новокрещёновой были в разгар застоя раскритикованы ортодоксальным историком, который отверг само использование термина «красный бандитизм» как нецелесообразное[2699].

Высказанное в 1992 году В. И. Шишкиным осторожное предположение, что красный бандитизм унес в Сибири сотни людских жизней[2700], нуждается в радикальном увеличении цифры – на порядок и более. Архивы пестрят сведениями о повальных «красных расправах» во всех сибирских регионах, в том числе с участием чекистов. В декабре 1920 года главная алтайская газета цитировала обращение Сибревкома «Всему крестьянскому населению Сибири» от 9 октября[2701], где в связи с вовлечением тысяч крестьян и бывших партизан в антибольшевистские восстания восклицалось: «Сотни, если не тысячи, погибших крестьян, зверские расправы с честнейшими работниками, разоренные хозяйства, осиротелые семьи, пьянство, грабеж – вот чем опозорено имя славных партизан, которым прикрылись шайки восставших…»[2702] Между тем эти обвинения в полной мере можно было бы переадресовать тысячам красных бандитов региона.

В программной статье, открывавшей № 1 журнала Сибревкома в 1921 году, «сибирский Ленин» И. Н. Смирнов объяснял, «что гражданская война не окончилась, а приняла только новые формы». Требовалось, чтобы это понимал большевистский актив и, более того, чтобы это было доказано и «малосознательным слоям». Крайне жесткие действия по продразверстке совершались под лозунгом: «Мы должны взять все излишки, а потом пусть нас Сов[етская] власть судит»[2703]. Подобные лозунги, исходившие от главы Сибревкома, разжигали чувство вседозволенности, которая остро ощущалась сибирскими коммунистами, считавшими себя полными хозяевами завоеванной территории. Впрочем, власти и других регионов испытывали аналогичные чувства к населению: известно, что по всей стране даже после введения нэпа крестьян били и пороли за несдачу продналога. В июне 1922 года вышел № 4–5 знаменитого журнала «Экономист», сильно ощипанный цензурой. Например, в статье И. М. Кулишера «Наши финансы в 1918–1920 годах» вычеркнули «ссылку на циркуляр Наркомфина, запрещавший применять телесное наказание при взыскании налогов, что… имело место в некоторых губерниях»[2704].

Таким образом, помимо «упорядоченного» коммунистического террора, жизнь восточной окраины в первые годы власти коммунистов во многом определяли стихийные бессудные расправы на классовой почве, известные как красный бандитизм. Этот вид политического разбоя отмечался в стране повсюду[2705], но в Сибири и на Дальнем Востоке был развит особенно сильно и длился намного дольше. Фиксируя постоянные партизанские самосуды, газеты Приамурья сообщали в начале 1921 года, что «аресты, обыски, расстрелы и спускание под лед приняли массовый характер»[2706]. Криминальный характер коммунистической власти ярко отразился в специфическом явлении красного бандитизма, ставшем типичной чертой революционного и пореволюционного быта.

Десятки тысяч партизан и демобилизованных военных, привыкших к убийствам и грабежам, потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность. Порой она обрушивалась не только на «гадов», но и на представителей власти, пытавшихся сдержать «свой» бандитизм. В Сибири, где был острый дефицит партийно-советских и чекистских кадров, масса партизан в 1920–1921 годах оказалась в РКП(б), советских структурах, войсках ВОХР, ЧОН, милиции и органах ВЧК, превратив их в чрезвычайно криминализированные структуры. Таким образом, несмотря на окончание периода всевластия партизан в районах, захваченных ими после ухода белых, и установление большевистского режима, постоянные террористические атаки на тех, кого партизаны считали врагами, продолжились и некоторое время поддерживали в деревне (да и в ряде городов) обстановку гражданской войны.

По мнению современного исследователя, «…в 1920–1921 годах периферия в большинстве регионов была фактически вне уверенного контроля советских властей и находилась во власти банд – как уголовно-криминальных, политических, в их традиционном понимании, так и „банд“, контролировавшихся различного рода местными партийными, советскими и другими функционерами»[2707].

Среди многочисленных последних работ (сейчас можно говорить о настоящем всплеске интереса историков ряда регионов к красному бандитизму, правда слабо осмысляемому) мы, к сожалению, не найдем каких-либо новых подходов к оценке этого явления. Разве что М. И. Вторушин считает его неизбежным следствием большевистской политики, характерным для всей страны[2708]. Нет и попыток оценить демографический ущерб от этого явления, сконцентрировать внимание на заинтересованности верхов в истреблении и подавлении классовых противников руками «своих» бандитов.

Иные современные исследователи поверхностно оценивают красный бандитизм, полагая его кратковременным и не очень кровопролитным, при этом предлагая чрезвычайно упрощенные объяснения данного феномена. Так, А. М. Плеханов считает красный бандитизм ответом на советский бюрократизм, а К. Н. Габушин видит его причины в низких моральных качествах коммунистов[2709]. А ведь красному бандитизму как заметному и специфическому явлению в постсоветский период оказались посвящены обстоятельные труды, достаточно давние, но сохраняющие свое первостепенное значение[2710]. Уже тогда В. И. Шишкин выделил и поныне актуальные задачи для исследователей: «…выяснить причины возникновения красного бандитизма, его масштабы и формы выражения, динамику краснобандитских акций и судьбу этого явления в целом: сошло ли оно на нет стихийным путем; было ли ликвидировано властями, и если да, то когда и каким образом; или же власти адаптировали его для решения своих проблем, главнейшей из которых, как всегда, была задача подавления народного сопротивления?»[2711]

В одной из своих статей я рассматриваю красный бандитизм как сущностную черту раннего советского режима, характерную уже для первых месяцев большевистской власти[2712], покрывавшей и убийства министров Шингарёва и Кокошкина балтийскими матросами-анархистами, и массовые классовые расправы, совершенные отрядом П. Е. Дыбенко на псковском направлении в марте 1918 года, и казни сотен «буржуев» в Крыму[2713]. Власть на местах, нередко представленная бывшими партизанами и военнослужащими как работниками партийно-советских и чекистско-милицейских учреждений (а по факту еще и как членами местных коммунистических ячеек), активно сводила личные счеты со всеми сторонниками прежнего режима. Власти же губернского уровня на произвол мелкого начальства и комячеек зачастую обращали мало внимания, благосклонно воспринимая идею о том, что расправу с классовыми врагами, пусть и амнистированными, следует продолжать и по окончании политики военного коммунизма, но уже неофициально – закрывая глаза на подобное «выпускание пара» революционными массами. Часть губернских вождей, несомненно, даже поощряла красных бандитов, видя в их деятельности способ «правильного» завершения Гражданской войны.

Причины и масштабы красного бандитизма были прекрасно известны властям с первых месяцев его активности. Надо полагать, А. П. Угроватов неточен, относя начало красного бандитизма в Сибири в целом к концу 1920 года (по мнению В. И. Шишкина, он начался с подавления восстаний на Алтае летом того года, А. П. Шекшеев отмечает его проявления несколько ранее[2714]). На деле уже с начала года новая власть активно уничтожала своих противников в неофициальном порядке, особенно часто применяя формулу «при попытке к бегству»[2715]. Наиболее выделялась милиция, которая формировалась в значительной мере из партизан и являлась самой массовой правоохранительной структурой. Милиция была непременным участником и активным организатором массовых бессудных расправ над «гадами».

Чекисты в сводке за 15 апреля – 1 мая 1920 года сообщали: «…в некоторых уездах, например Кузнецком, действия милиции по отношению к населению преступны: на ст[анци]и Бочаты милиция пьянствует[,] и население с ужасом говорит о деяниях бочатской милиции, которая в течение последних месяцев… расстреляла на горке, возле с[ела] Бочат 128 человек под видом побегов. Крестьяне категорически утверждают, что огромное большинство расстрелянных были задержаны или самой милицией, или по доносу крестьян, сводивших личные счеты. В Кузнецкую уездную милицию проникло много партизан, благодаря чему расстрелы под видом побегов до сего времени ими производятся…»[2716] Как отмечалось в отчете Алтайского губотдела юстиции за май того же года, милицейские дознания «нередко прекращаются в самом начале с указанием, что арестованный при попытке к бегству расстрелян»[2717]. Енисейский губревком той же весной сообщал, что в Александровской волости Красноярского уезда во главе волревкома и военкомиссариата «стоят бывшие партизаны… на ответственных и рядовых постах в волости поставили своих людей и действуют по[-]партизански… без всякого следствия арестовывают людей, самостоятельно отбирают имущество и расстреливают»[2718].

В своем докладе Сибревкому начальник Сибмилиции И. С. Кондурушкин, описывая ситуацию на 1 января 1922 года, отмечал новую волну расправ: «На почве экономической необеспеченности, главным образом, на почве политической темноты, в милицейской среде в начале 1921 года развился красный бандитизм в форме организованных самосудов, расстрелов, в которых принимали участие партячейки сел и члены сельских Советов. Этими судами предполагалось искоренить контрреволюцию в лице возвращающихся на старые места колчаковцев»[2719]. На заседании Сиббюро ЦК партии 8 октября 1921 года Кондурушкин сообщил, что из 20 838 милиционеров бывшие партизаны составляют примерно 55%, переданные из РККА – 15% и добровольно поступившие – 30%. Крестьян было 85%, рабочих – 10%, интеллигенции – 5%. (Здесь следует отметить, что Сиббюро в том же октябре докладывало в ЦК партии, что прослойка партизан в милиции вдвое меньше и составляет от 20 до 30%; вероятно, это сознательная дезинформация[2720].)

Отметив, что за последнее время только зарегистрированная преступность в рядах самой милиции охватывает 10% личного состава[2721] (хотя в силу латентности преступлений в данной среде истинная цифра криминализации милиции не могла не быть намного выше), Кондурушкин заявил: «…состав милиции недисциплинированный, анархически настроенный и политически безграмотный». Полагавшийся милиции паек выдавался не полностью, что вынуждало «манкировать службой и идти на преступление»[2722]. Еще менее комплиментарным было мнение Кондурушкина о наиболее квалифицированной части милиции – работниках уголовного розыска: их он считал разложившейся «опасной бандой». Характерно, что современные исследователи отвергли эту оценку как эмоциональную и пристрастную[2723]. Но один только факт изгнания из милиции к январю 1922 года 1,4 тыс. человек с отдачей под суд за должностные преступления (в основном за нарушения законности, красный бандитизм и взяточничество)[2724] говорит не столько о принципиальности чистки правоохранительной системы, сколько о размахе опаснейшей преступности в ее рядах.

Цепь тех судебных процессов над руководителями органов угрозыска, которые прошли во всех губерниях Сибири в начале 20‐х годов, наглядно показывает тотальную криминализированность ведущей правоохранительной структуры. При этом следует учитывать огромную латентную преступность, поскольку слабый ведомственный контроль даже в сочетании с присмотром со стороны партии и ВЧК-ГПУ, конечно, не мог выявить всех преступников в милиции.

Логично, что красный бандитизм особенно процветал среди сотрудников ВЧК-ОГПУ, кстати официальных кураторов милицейских органов. Чекисты, имевшие официальные сверхполномочия для борьбы с врагами, повсеместно отличались в диких расправах. Благодаря расследованию деникинских властей сразу стали известны подробности бешеного террора со стороны украинских чрезвычаек весной–летом 1919 года[2725]. В сентябре 1919 года секретарь Ярославского губкома РКП(б) писал в ЦК: «Чекисты грабят и задерживают кого угодно. Зная, что они будут безнаказанными, они превратили местную ЧК в сплошной притон, куда приводят „буржуек“. Пьянствуют вовсю. Кокаин употребляется местным начальством»[2726].

Старый большевик П. Н. Лепешинский сообщал в центр о действиях в Туркестане видного чекиста (и старого большевика) Г. И. Бокия, политика которого состояла в том, чтобы «делать чик-чик» местному населению. В сентябре 1920 года один из соратников Бокия по Особому отделу Туркфронта похвалялся в письме: «В мое распоряжение дали недавно приехавших 10 шпионов из Крыма, пробиравшихся в Бухару, но от Особого Отдела не уйдешь. Я их поодиночке выводил во двор и мучил, острой палкой отрубал руки и ноги и в бешенстве кричал, что это за умирающих коммунистов. Продержал до 10 часов вечера, пока не уничтожил всех»[2727].

О распространенности смертоносной фальсификации дел открыто заявил Дзержинскому и коллегам в феврале 1920 года делегат Всероссийской конференции ВЧК Аркин: «…если просмотреть наши дела, то мы все пошли бы под суд, потому что в них не доказано[,] что такой-то преступник белогвардеец, а есть только постановление о расстреле»[2728]. В начале марта военный следователь Реввоентрибунала 5‐й армии писал из Красноярска члену РВС-5 Б. П. Позерну, что нередко единственным документом следственного дела является какой-нибудь неграмотный донос, а обвинитель либо выбыл, либо не оставил адреса. Чекистами арестовано немало явных контрреволюционеров и идейных солдат-добровольцев, но большинство дел против них отличается «ничтожным обвинительным материалом», что приводит к небольшим срокам заключения. При этом следователь уверял, что подпольные белые организации не только продолжают существование, но растут «и подготовляются опять же к новому восстанию»[2729].

Следуя этой логике, губернские и уездные ЧК, транспортные ЧК и особые отделы наращивали свои карательные усилия по всей Сибири, фабрикуя заговоры, обычно небольшие, но целыми сотнями. Из-за нехватки квалифицированных чекистов партизанам поручалось руководство многими уездными органами ВЧК (губернский уровень был доступен для них только на Дальнем Востоке); из бывших повстанцев формировался и костяк отделений транспортных ЧК.

Усилий сексотов и анонимных доносчиков не хватало, поэтому во всех чекистских структурах снизу доверху процветало пыточное следствие. Летом 1920 года сотрудники Алтайской губЧК избивали арестованных нагайками и шомполами до потери сознания[2730]. Один из офицеров вспоминал: «…в Верхнеудинской Чека… тоска и страх были – от мордобоя до мордобоя… <…> Приведут на допрос да в морду, аж с ног валишься… поднимешься, а тебя с другого борту, да еще, да еще, да еще…»[2731] Дальбюро ЦК РКП(б) 9 июня 1921 года на заседании с участием лидеров Верхнеудинска констатировало массовые избиения в тюрьме Прибайкальского облотдела ГПО: «Осмотрена [Верхнеудинская] тюрьма. Видели избитых, не смотря на наше посещение после 2‐х недель… сохранились еще следы плетевых резаных ран. <…> Действительно положение в ГПО ужасное, кошмарное. В тюрьмах большинство крестьяне и рабочие»[2732].

В мае 1921 года восемь верхнеудинских чекистов раскритиковали товарища министра внутренних дел М. Д. Иванова, которому облотдел ГПО представился «семёновским застенком». Возражая против арестов своих коллег Ивановым, жалобщики подробно поясняли свое право на избиения арестованных (из контекста письма следует, что применяли пытки все, особенно самые активные работники): «…Эти гады сами напрашивались на побой: когда имеется обвинительный материал[,] и они не желают сознаться в своих гадких и преступных проделках, и нагло заявляют следователю[,] что они не причастны к организации[,] даже после очных ставок[,] и при этом держат себя вызывающе. Что же делать товарищу, который работает по целым суткам не отдыхая, стараясь только для пользы революции… расстраиваясь и изнервничавшись [в] этой адской работе, хлопнет по затылку белого бандита и смотрит – тот сознался, выдает многих своих соратников. Товарищ[,] добившись результатов, рад за свой успех – он может привлечь к ответственности еще ряд преступников… <…> Мы настаиваем на отправке нас в Советроссию, где за работу не наказуют…»[2733]

В период Гражданской войны во многих губЧК практиковались расстрелы политзаключенных без всякого приговора. Так, работник Енисейской губЧК Дрожников весной или в начале лета 1920 года расстрелял в Красноярске (в подвале губЧК) без суда и следствия гражданина Дергачёва, обвиненного как участника контрреволюционной организации. Следователь Тюменской губЧК В. А. Колесниченко и несколько его коллег в ночь на 7 мая без суда и следствия расстреляли троих арестованных прямо во дворе губЧК[2734]. Той же весной, в марте, в сарае во дворе Новониколаевской (Томской) губЧК новым ее председателем были обнаружены «следы крови на полу, стенах и лестнице, ведущей в подвал…». А вот как выглядел, по словам заместителя председателя Сибревкома, в июне того же года подвал Енисейской губЧК: «Кровь так и стоит огромными черными лужами, в землю [уже] не впитывается…»[2735]

Уголовщина процветала во всех подразделениях ВЧК. Новый председатель Тюменского губревкома С. А. Новосёлов в июне 1920 года докладывал в ЦК РКП(б), что после почти года деятельности партийно-советских органов застал «полный развал работы» и «сплошное головотяпство, напоминающее период 1917 года, когда строилась Советская власть». Особенными безобразиями выделялась губЧК: «Полнейшее развращение… массовые обыски, аресты, отбираются мелкие продукты и предметы и делятся… Пьянство процветает вовсю. Производятся фиктивные побеги, [под видом пресечения их арестованные] расстреливаются… Орган борьбы с контрреволюцией сам создает своими действиями контрреволюцию. <…> Предо мной даже стоял вопрос просто, несмотря на необходимость этого органа, но временно его совершенно закрыть и то больше пользы было бы, чем такая работа. <…> Состав сотрудников – большинство беспартийных, есть элементы с темным прошлым, сводятся личные счеты. …[От] дел, царящих в этом учреждении[,] просто волосы становятся дыбом»[2736].

Сотрудник Секретно-оперативного отдела Алтайской губЧК В. Кудимов, имевший уголовное прошлое, в 1921 году секретарем губкома РКП(б) П. Г. Канцелярским обвинялся в красном бандитизме как убийца 57 человек, но был исключен из партии всего лишь за пьянство и хулиганство. Возможно, был учтен его донос о предложении помощника комбата И. И. Долгих выкрасть и убить председателя губЧК Х. П. Щербака как «перерожденца»[2737]. Уполномоченный Бийского политбюро той же губЧК Н. П. Глинский 22 июня того же года организовал убийство райуполномоченного Бийского политбюро Д. З. Исакова «как вредного члена партии, порочащего нашу мать РКП(б)». В 1922 году, во время расследования этого убийства, Глинский работал уполномоченным Сиббюро ЦК РКП(б). Массовыми избиениями, пытками и убийствами арестованных отличались сотрудники Горно-Алтайского и Кокчетавского политбюро; не лучше были кадры Томской и Якутской губЧК[2738].

Якутский партийный лидер И. И. Барахов писал: «Как в прифронтовой полосе, так и в г[ороде] Якутске, вымогательства, истязания, таинственное исчезновение людей (аресты в масках) стали обычным явлением. Уже в ноябре [1921 года]… выплыли дела двух сотрудников Губчека Боруна[2739] и Корякина (оба уголовные ссыльные рецидивисты) по обвинению их в изнасиловании заложниц, жен скрывшихся якутов, в зверской пытке над ними и над якутами, заподозренными в сочувствии или в поддержке бандитов. Дело это кончилось тем, что Борун просидел несколько дней в тюрьме и был освобожден, а Корякин скрылся». При председателе губЧК А. В. Агееве «…пытки, порки, шомпола, избиения не прекращались», причем Агеев лично избивал даже женщин[2740].

Циркуляром полпредства ВЧК по Сибири от 14 августа 1921 года отмечалось, что повсеместно «арестованные, освобожденные из ЧК, на местах убиваются»; в Минусинском уезде «политбюро, милиция, секретарь укома и начальник гарнизона арестовывают зажиточных крестьян и расстреливают»; в Мариинском политбюро Томской губЧК «все арестованные кулацкие элементы и контрреволюционеры были удавлены». Красный бандитизм процветал и на уровне уездной партийно-советской власти. Канский уком РКП(б) 25 ноября 1920 года обсудил в отдельном порядке ситуацию с массовыми «самочинными расстрелами» в уезде. Характерны вопросы, заданные зампредом Енисейской губЧК Я. М. Банковичем, особенно насчет «технических» аспектов убийств: «Сколько расстреляно, впечатление от расстрелов, кто расстрелянные, техника расстрела?»

Ответ председателя Канского уисполкома и бывшего крупного партизанского командира В. Г. Яковенко не менее показателен: «Ингаш – 5, Нишино – 4, Тасеево, Шеломки и Рождественское – до 60 [человек]. Впечатление самое хорошее. Кто. В Тасеево – [лица] с уголовным прошлым и монахи, в Шеломках – б[ывшие] офицеры и священник, в Рождественском – интеллигенты, часть крестьян-дружинников Колчака и бывшие офицеры и уполномоченные Губкохоза. В Рождественском за селом расстреляны и сожжены. <…> Этим всем саботажникам показано, что с ними много считаться не будут. Эти самочинные действия сделаны комячейками, исполкомом и милицией в контакте». Уком постановил передать дело о расстрелах на рассмотрение губкома РКП(б), отметив, что «ячейки Р. К. П. не могли поступить иначе, так как вопрос стоял в плоскости[:] или МЫ, или ОНИ»[2741].

Партизан И. З. Плеханов вспоминал, что прапорщик Макаров (сексот?) передал в Рождественский исполком сведения о якобы подготовке восстания бывшими белыми офицерами и дружинниками: «В 10 часов вечера сделали налет на Рождественку. Было нас человек 50–60. Окружили нардом, где шел спектакль… арестовали кого надо, посадили. Пятьдесят пять человек их было, было человек пять женщин. [Мы] собрались на заседание и решили терроризировать белых. Выводили, связывали по пять человек. Везли на Кошкину гору и расстреливали. Всех 55 человек покончили. Помню женщину-врача, очень спокойно отнеслась к [своему] расстрелу. В Шеломках человек 15–16 кончили таким же манером»[2742]. По явно заниженным данным суда, в ночь на 7 ноября в Рождественском было вырезано 42 человека, в том числе учительница, священник, счетовод, заведующий внешкольным подотделом… На скамье подсудимых оказалось 128 человек – практически вся местная партячейка. Неудивительно, что власти не рискнули судить по-настоящему такое количество своих сторонников и постановили всех убийц оправдать, поскольку те столкнулись-де с заговором и действовали с точки зрения самообороны[2743].

Из партизан составлялись карательные отряды, всегда готовые наводить «революционный порядок». В декабре 1920 года отряд бывшего партизанского командира И. П. Полстина вышел из Славгорода на подавление восстания крестьян в селе Петуховка, и за расправу с представителями советской власти один из вожаков отряда (Михей Зинченко) самосудно расстрелял арестованных «кулаков»[2744].

В течение большей части того года у Сиббюро ЦК не было никаких сил контролировать формирующийся низовой аппарат; кадры коммунистов для громадной территории оно могло черпать лишь почти исключительно из армии. Член Сибревкома М. И. Фрумкин 27 декабря 1919 года писал А. Д. Цюрупе, что Секретариат ЦК партии не помогает с кадрами: «Политических работников вообще нет. Николай Николаевич [Крестинский] посылает нам „штрафованных“, которых мы должны, по-видимому, исправлять»[2745]. (Население это чувствовало остро. В сводке новониколаевской военной цензуры сохранилась такая цитата из письма начала 20‐х годов: «Массовые аресты, полное игнорирование личности, развал в работе, а работники на верхах все хлестаковцы с примесью Ваньки Каина»[2746].)

Секретарь Сиббюро В. Н. Яковлева тоже была откровенна: «Райкомы, комячейки предоставлены самим себе, живут своей собственной жизнью. Стихийно ростут (так! – А. Т.) ячейки и в деревне. Проезд советского работника, инструктора или члена ревкома, проведенный им митинг рождают ячейку сочувствующих. И она живет сама по себе, так, как она понимает. Высшие партийные организации неделями, месяцами не проверяют ее работы и ее состава… Так до апреля 1920 года партия ведет советскую лишь работу, а не партийную. Она строит соввласть». С апреля Яковлева фиксирует еще один четырехмесячный период, когда идет размежевание партийной и советской работы. Но на местах по-прежнему полное отсутствие партаппарата – только секретари и иногда делопроизводители. Большинство ячеек до осени остаются непроверенными. Лишь во второй половине года большинство губкомов создают работоспособные аппараты[2747]. В условиях Сибири и Дальнего Востока контроль за ячейками и в ходе последующих лет оставался преимущественно формальным.

Уже тогда же, в 1920 году, массовый бандитизм местных властей становился предметом рассмотрения чекистского, военного и партийного руководства ряда губерний. Чекисты забеспокоились первыми, поскольку произвол сельских партийцев, самые активные из которых имели партизанское прошлое, был главным раздражителем для населения. Председатель Бийской уездЧК в июне доносил о том, что «…партийная работа как в городе, а также и в уезде совершенно не ведется, да и вестись она не может, т[ак] к[ак] таковую вести некому… Комячейки… занимаются арестами, обысками, реквизицией, конфискацией, сменой ответственных работников и всевозможными другими действиями… вызывают со стороны крестьян ропот и неудовольствие, чем и пользуется кулачье»[2748].

Начальник Особого отдела 5‐й армии примерно в июле того же года сообщал в Президиум ВЧК, что в Алтайской, Енисейской и Семипалатинской губерниях «много повредили делу… коммунисты из красных партизан, которые, войдя в партию, действовали по-партизански, пересаливали… особенно в области религиозных отношений, создавая совершенно излишнее озлобление крестьян именно против коммунистов, а не против Советской власти». Этот видный чекист подчеркивал: «…весь корень того зла, которое выражается в брожениях и восстаниях местных крестьян, заключается в неумении подойти к ним, в действовании „с плеча“, пересаливании, а также и в прямых незаконных и в корне неправильных действиях, выражающихся… в грубых окриках, топании ногами и т. п., в злоупотреблении властью…»[2749] Заведующий отделом управления Сибревкома в конце 1920 года прямо утверждал: «В основе каждого крестьянского восстания лежит именно бездействие, неумелость или преступное поведение уездных и волостных органов власти. К сожалению, нами до сих пор ничего не сделано для изучения конкретных условий, породивших восстание именно в такой-то волости, а не рядом, где живут такие же кулаки, с[е]редняки и бедняки. …Наши главные усилия должны быть направлены в сторону чистки, укрепления и улучшения наших аппаратов»[2750].

Партийно-советские органы стали реагировать на преступления низовых коммунистов с большим опозданием. В октябре 1920 года отдел управления Семипалатинского губисполкома отмечал, что население жалуется на произвол комячеек, дискредитирующих партию и советскую власть. Член Ачинского укома РКП(б) Я. П. Зоссе, выступая 24 декабря на заседании Енисейского губкома, заявил, что местные комячейки «в большинстве своем подрывают престиж и партии, и власти»[2751]. Выразительный и точный портрет сельской власти дали в том же месяце руководители Иркутской губЧК: комячейки в большинстве – это «уродливые явления», возбуждавшие ненависть крестьян наличием «в своем составе крайне неустойчивых в моральном отношении лиц, подчас с уголовным прошлым». В целом же они представляли собой «привилегированную группу лиц, связанных между собою различными шкурными интересами…»[2752].

Томская губЧК 25 октября того же года констатировала, что поступающие в нее и в политбюро арестованные «зачастую препровождаются деревенскими комячейками, которые сами производят аресты». Партийцы при обыске нередко распределяют между собой имущество арестованного. Чекисты велели привлекать виновных за самоуправство, а также через заведующих политбюро и уездных продкомиссаров циркулярно разъяснить всем ячейкам их права и обязанности»[2753]. Циркуляр Томгубкома РКП(б), появившийся уже 30 октября и адресованный всем низовым парторганизациям, детально описывал ситуацию с вооруженным вмешательством местных коммунистов в повседневную жизнь:

По поступившим в губком и губчека сведениям видно, что почти все комячейки, за небольшим исключением, взяли на себя исполнение роли административной власти. Комячейки производят аресты, обыски… <…> Некоторые комячейки работают таким же образом, как и бывшие колчаковские карательные отряды. …Например, в чека имеются жалобы арестованных о том, что их раздевали догола, ставили под расстрел, даже стреляли, клали в рот револьвер, пороли – словом[,] производили пытку для того, чтобы заставить их сознаться в контрреволюционных действиях. <…> Томский губернский комитет… самым категорическим образом запрещает всем комячейкам непосредственно производить обыски, аресты, реквизиции и проч., делая это в случае надобности через соответствующие органы власти: милицию, Советы, волисполкомы…[2754]

Но и этот циркуляр не предусматривал реальных мер воздействия на комячейки, к тому же местные власти явно не собирались подобные меры проводить. Поэтому решения губкома и губЧК совершенно не охладили краснобандитского пыла, остуженного лишь через много месяцев – реальными судебными и партийными преследованиями. Невзирая на позицию губкома, 30 ноября 1920 года начальник Томской уездмилиции К. А. Зыбко постановил прекратить разоружение некоторых комячеек и обязал вернуть им оружие, объясняя, что «…начальники районов [милиции], как люди, имеющие до некоторой степени политический опыт, должны поддерживать молодые комячейки и ставить их на правильный путь…», вооружая при выступлениях крестьян[2755].

Тем временем в соседней Алтайской губернии власти и вовсе толкали местные ячейки, по сути, на террор. В отчете за август–ноябрь того же года Алтайский губком сообщал, что в ответ на бандитские разгромы комячеек и советов он предложил губисполкому издать приказ о репрессивных мерах против кулаков того села, в котором окажется пострадавшая от бандитов комячейка или будет убит инструктор: «Это дало положительные результаты: приказ [о репрессиях] исполняли комячейки и местные советы»[2756], причем исполняли как следует: в ряде волостей были убиты сотни «врагов». Так, Огневская ячейка Бийского уезда уничтожила в 1920 году 200 человек, еще одна – 70, некоторые другие ячейки – от 10 до 20[2757].

Рядовым эпизодом в период Сорокинского восстания на Алтае в начале 1921 года стала расправа 12 членов Санаровской комячейки (среди них были комсомолец и три женщины) над восемью гражданами, очевидным образом ни в чем не замешанными – иначе это дело не попало бы в губернский ревтрибунал, обвинивший карателей-добровольцев в красном бандитизме. В октябре 1922 года Алтайская губКК РКП(б) постановила всю дюжину убийц исключить из партии, но затем решила «ввиду прошлых революционных заслуг обвиняемых перед республикой… просить революционный суд о смягчении им наказания»[2758]. В начале 1921 года арестовывала крестьян в целях борьбы с контрреволюцией самовольная волостная Белоярская «тройка» в Барнаульском уезде[2759].

В ответ появились циркуляры губкома от 22 января и 1 февраля того же года, где явно краснобандитские акции именовались анархическими партизанскими действиями, в результате которых некоторые комячейки превращаются в шайки бандитов[2760]. В июле секретарь Бийского укома РКП(б) Фрейлих телеграфировал в Сиббюро: «Кражи православных священников [в] нашем уезде имели место тчк За самовольные расправы арестовано двадцать восемь коммунистов зпт принимаются энергичные меры по прекращению этого»[2761]. Где не убивали священников, там насиловали монашек: немцы-коммунары, прибывшие в столицу Ойротии Улалу в августе–сентябре 1921 года, увидели, что в предназначенном для их коммуны совхозе, созданном на базе ликвидированного Никольского женского монастыря, несколько дней шла «антирелигиозная кампания», сопровождавшаяся пьяными оргиями с принудительным участием насельниц обители. Как сообщал властям лидер коммуны Г. Ротмунд, директор совхоза Полецкий «устраивал винные гуляния днем и ночью с несколькими милиционерами, женщинами и монашками, во время которых происходили вещи, возможные только в среде бандитов»[2762].

Все циркуляры с требованиями перевоспитания и угрозами наказания не повлекли реального изменения политики, так что в разных концах Сибири долгое время действовали сотни подобных комячеек. За самосуды их подвергали партийным взысканиям, хотя иногда власти были вынуждены распускать целые волостные организации РКП(б). Нэп разъярил сельских люмпенов, до того бесплатно живших за счет внутриволостного перераспределения «излишков», выколачиваемых из зажиточного крестьянства. Томская ДТЧК (дорожно-транспортная ЧК) в сводке за 15–31 марта 1921 года, употребляя такие слова, как «остроумно» и «проделки», констатировала массовые убийства со стороны партизан М. Х. Перевалова и сельских партийцев, особенно Итатской комячейки, где даже чекистов местного уездного политбюро считали «негодным элементом» и желали расстрелять за слабую борьбу с «гадами»:

За данный период в районе Боготола–Ачинска участились случаи таинственного исчезновения людей и убийства.

…Выяснилось, что местные красные партизаны совместно с комячейками после освобождения бывших контрреволюционеров [19]18–[19]19 года Октябрьской амнистией начали освобожденных тайно похищать и убивать. Эти «террористы» вполне убеждены, что они… должны это делать ради пользы дела, указывая на то, что все контрреволюционеры, освобожденные по амнистии… должны опять ловиться и сажаться по тюрьмам[,] и, чтобы снова их не освобождать и не заводить лишнюю канитель… они в силу сложившихся обстоятельств начали применять… «террор». Метод увоза контрреволюционеров обставлялся довольно остроумно. Въезжали на лошадях несколько вооруженных человек, арестовывали нужных к уничтожению и увозили. После этого местная комячейка в целях [якобы] защиты организовывала отряд и ехала вдогонку, происходила дутая перестрелка, после чего комячейка безрезультатно возвращалась. Здесь надо отметить, что в большинстве случаев гибли люди из‐за личных счетов и совершенно не принадлежавшие к приспешникам контрреволюции.

За данный период зафиксировано в лесу около 70 трупов, такой же способ был применен… [в] отношении начальника станции [Итат В. Ф.] Михайловича и нескольких железнодорожных служащих.

Крестьяне первое время к таким исчезновениям относились с недоумением, не зная[,] чем это объяснить, но теперь они ясно понимают эти проделки и страшно возмущены на власть, так как участниками [убийств] являются красные партизаны и комячейки[2763].

Таким образом, комячейки того периода, по мнению крестьян и чекистов, де-факто являлись вооруженными органами местной власти, широко использовавшими классовый террор.

Тогда же заведующий Мариинским политбюро К. А. Зыбко докладывал, что в уезде «широкой волной производится партизанский террор, руководителями которого до некоторой степени являются начраймилиции, так как почти все они руководители бывших партизанских отрядов». Раскрывая нехитрый механизм террора, Зыбко объяснял, что руководители комячеек и милиции заранее выбирают себе жертв из числа тех, кто был под судом за контрреволюцию, но оказался на свободе. Затем разыгрывается спектакль, в котором одна группа милиционеров исполняет роль органов власти, а другая – бандитов. У дома жертвы происходит перестрелка между милиционерами и бандитами, после чего милиция отступает, бандиты врываются в дом, убивают хозяина, а его имущество присваивают. Либо милиционеры поступают еще проще: под видом неизвестных бандитов разыгрывают похищение кулаков, священников, бывших белых, которых увозят и убивают где-нибудь в ближних окрестностях. При этом для запугивания населения милиция и коммунисты постоянно распускают слухи, что в уезде действуют банды численностью от 300 до 500 человек[2764].

Нередко комячейки обходились и без помощи милиции, терроризируя население за счет своей жестокости, сплоченности и вооруженности. Того же мнения был и И. П. Павлуновский, фиксировавший в своем докладе о красном бандитизме превращение комячеек и низовых советских властей Сибири в пресловутые комбеды: «Партийные же низы, главным образом, деревни, а отчасти и некоторые рабочие районы, находятся во власти мелкобуржуазной партизанской стихии. Не приемля нового курса политики, они продолжали и в 1921 году автоматически действовать самочинно, в духе тех методов, к которым они были приучены в предыдущий период, при чем бедняцкие комячейки и волисполкомы превращались в своего рода комбеды, а политбюро и милиция [—] в вооруженную силу комбедов»[2765].

Бандитизм поддерживали и видные партийные работники. В январе 1921 года на секретном совещании у секретаря Минусинского укома РКП(б) М. И. Серебренникова было решено силами милиции ликвидировать ряд «спецов». Вскоре в городе были убиты девять бухгалтеров, агрономов и кооператоров: инженер Бусов, агроном Наумов, бухгалтер отделения губсоюза кооперации Фрейман. Опираясь на С. К. Сургуладзе, бывшие партизаны провели в марте нелегальный съезд, где постановили избрать революционный штаб и провести в Минусинске «чистку» партийно-советских учреждений от «закомиссарившихся бюрократов» и «гадов»-спецов. Согласно мемуарам К. И. Матюха, на съезде особенно буйствовала фракция от чоновцев. В первый список на уничтожение попало восемь человек: чекист Ф. К. Клешнин, работники милиции П. Г. Конопелько и тот же Матюх, военком Березовский и др.[2766]

В январе 1921 года массовый характер приобрели расстрелы коммунистами «спецов» в Красноярском уезде. В Минусинском уезде в апреле–мае более 20 членов комсостава коммунистических полков и «эсеровской организации», заподозренные в контрреволюционности, погибли во время конвоирования из сел Усинское и Каратуз в Минусинск. Восемь «контрреволюционеров» были расстреляны при отправке из Кежмы в Канск. В мае–июне были застрелены, якобы при попытке к бегству, семеро арестованных в Енисейском уезде, в мае–июле – столько же служащих агрономического пункта и четверо инженеров и техников в Канском уезде[2767].

В период Гражданской войны весьма активно практиковалось в отношении «врагов» удушение. Упоминавшиеся выше 70 жертв бандитизма переваловцев в Мариинском и Ачинском уездах, обнаруженные в чаще у села Шарыпово, были «передавлены и передушены»[2768]. В ночь на 15 февраля 1921 года чекисты и милиция Ачинского уезда Енисейской губернии, желая обезопасить тыл от «бандитских пособников», по инициативе М. Х. Перевалова арестовали сразу 60 потенциальных «заговорщиков» из Шарыпова и шести других селений, после чего поодиночке задушили бóльшую их часть прямо в помещении волостного исполкома. Тех, кто подавал признаки жизни, добивали колотушками. Затем пьяные убийцы присвоили себе имущество жертв. Почти год спустя на скамье подсудимых оказались 53 виновника, в том числе начальник Ачинской уездной милиции и политбюро, два начальника раймилиции, три помощника начальников раймилиции, 14 милиционеров, три командира коммунистических отрядов, шесть членов волисполкома и 24 члена комячеек. Следствием было доказано убийство 34 человек. Отвечая перед судом за шарыповские убийства, Перевалов хладнокровно заявил: «Я – зверь, я привык к трупам, я тащил их за собой все эти годы»[2769]. Но наказали убийц символически: несмотря на приговор к расстрелу для 15 обвиняемых, тут же была применена широкая амнистия[2770].

Подобные массовые расправы в уезде начались еще в 1920 году и продолжались долго. Из Ачинска летом 1921 года сообщали в Сиббюро ЦК РКП(б), что милиция и комячейки часто производят самочинные расправы над крестьянами, «применяя в ряде случаев удушения», особенно в национальных районах, отчего «инородцы» уходят в банды. Милиция то и дело расстреливала хакасов «при попытке к бегству». Очевидцы рассказывали о расправах прямо посреди административного центра будущего Хакасского уезда: «Женщина Кузнецова в деревне Усть-Абакане в окно увидела, что милиционеры топят в реке инородца, она закричала и в результате человека утопили, а она ночью без вести пропала»[2771]. В улусах Малое и Черное озеро в начале 1921 года по приказу главы Кызыльского волисполкома А. А. Тартачакова коммунисты удавили и утопили от 23 до 28 аборигенов, заподозренных в снабжении повстанцев оружием и продуктами; волостной комиссар Л. Тартачаков насиловал арестованных женщин, душил жителей сам или, угрожая оружием, заставлял коммунистов топить их. Под улусом Божье Озеро местные партийцы утопили до сотни хакасов[2772].

О неконтролируемом распространении коммунистических самосудов и грабежей в Щегловском уезде говорит откровенное заявление А. Н. Поморцева, врид заведующего уездным политбюро, в Томскую губЧК в ноябре 1921 года. Чекист писал о колоссальном росте красного бандитизма в этом уезде, примыкающем к таежной полосе. Такое географическое положение способствовало тому, что при Колчаке большинство притаежного населения участвовало в партизанских налетах. Вернувшись из тайги после разгрома белых, толпы партизан перешли на советскую службу: в отряды особого назначения, милицию «или занялись политической работой вообще».

По словам Поморцева, эта «политическая работа» была своеобразной: если сначала наблюдались отдельные теракты «по отношению к контрреволюции», то в 1921 году, когда из‐за политики военного коммунизма революционный настрой населения стал падать, меньшая часть партизан, ушедшая при Колчаке в тайгу ради грабежей, «из любви к искусству» вернулась к привычному уголовному бандитизму, а основная часть, вознегодовав на «формальную законность», приступила к красному террору. Почти все партячейки уезда, крайне недовольные нэпом, повернули под влиянием партизан к анархизму, проявляя по отношению к заподозренным в нелояльности самый отчаянный бандитизм.

Тамошний главный партизанский «авторитет» В. П. Шевелёв-Лубков, в самом конце 1919 года командующий небольшой повстанческой «армией» Мариинского, Кузнецкого и Щегловского уездов, а с конца 1920-го – зампредседателя Щегловского совета и кандидат в члены ВЦИК, пользовался огромным влиянием. Имевший фактическую военную власть, он лично и письменно давал указания, кого из «спецов» или «контрреволюционеров» нужно, по шевелёвской лексике, «смарать». Карательные инициативы этого полевого командира стали основанием для целого ряда дел: об убийстве Дерябина и Смоленчука, об убийстве священника в Красной волости, об убийстве двух крестьян в Крапивинской волости и др. Партизаны, попадая за убийства под суд, апеллировали к Шевелёву-Лубкову, и тот их освобождал, «авторитетно» ходатайствуя и беря на поруки. Освобожденные партизаны брались за старое. Как негодующе отмечал Поморцев, такое поведение партизанского главаря «легализирует красный террор или, точнее, бандитизм».

Осенью 1921 года Шевелёв-Лубков со своими партизанами создали «дутую Титовскую организацию» – путем физического «выколачивания» сведений сфабриковали дело и самочинно арестовали ряд лиц по обвинению в организованной контрреволюционной деятельности. Чекисты выяснили, что в этой грязной истории фигурировали и взятки, и пьянство. Тогда же в деревне Шипицыно Щегловского уезда подпольная группа Шевелёва-Лубкова, куда входили его отец и несколько партизан (известен Я. Г. Старовойтов), убила и затем ограбила восемь человек, причем в убийствах участвовал и сам Шевелёв, которого чекисты обвиняли также в агитации против продналога и связях с подпольной анархистской краснобандитской организацией из чекистов станции Топки[2773]. Шевелёв был привлечен к ответственности за красный бандитизм, но получил лишь условное наказание[2774] и выстроил впоследствии сносную карьеру в ревтрибунале, губсуде и хозяйственной отрасли.

Также Поморцев сообщал, что основная часть краснобандитских преступлений в уезде не расследовалась («погребено в архиве много случаев убийства крестьян ячейками под предлогом политического террора»), это и расстрел Усть-Стрелинской ячейкой семи крестьян в Подонинской волости, и вакханалия расстрелов в Барачинской (Барачатской) волости. Зная местные нравы, чекист добавлял, что еще «нужно ждать бесконечное число убитых» при «побеге дорогой от конвоя». Особенно Поморцева беспокоило, что необузданный красный террор все время усиливался, в итоге «выливаясь в форму оппозиции против Власти». Чекист просил у ТомгубЧК вооруженного подкрепления, напирая на то, что уезд сейчас – это «красный вулкан», где угроза террора идет со всех сторон (и со стороны «антисоветских партий», и со стороны красных бандитов), а караульная рота и милиция ненадежны, так как состоят наполовину из партизан. В результате уездным властям, по мнению Поморцева, можно было опереться лишь на два десятка сотрудников политбюро да на несколько десятков сознательных коммунистов Щегловска, рудника и химзавода[2775]. Худшие прогнозы оказались несостоятельны, и ситуация в Кузбассе медленно стабилизировалась, хотя в 1923 году произвол местных властей региона все еще выливался в формы отъявленного бандитизма.

В ноябре 1921 года известный партизан К. Цибульский сообщал из Кузбасса:

Получив задание от СибЧК и губЧК о ликвидации бандитизма[2776]… я по данной работе провел 2 месяца, из коего времени 1 месяц я потерял на прибытие в таежный район, постановку всюду (агентурной. – А. Т.) связи, как-то: по деревням, поселкам, приискам… <…> Стала известна цель моего прибытия, а именно – мое предложение о выезде из тайги или нелегального образа жизни с оружием в руках, что им гарантируется жизнь и т. д. <…> Говорю определенно: многих сделали бандитами сами в некоторых деревнях комячейки или наши военные отряды, посылаемые в деревни или по разверстке, или [для] ликвидации какой-либо маленькой шайки (поимки таковой), т. е. имеются примеры: некоторые бежали потому, что в ячейке ставился определенно вопрос смарать такого-то… <…> Большинство загнано из‐за личных счетов на местах. Власть имущие этим пользуются. И вижу: истинно белых в тайге почти не имеется. …Но трагедия… [большинства скрывающихся] в том, что многие выходили к властям с повинной, а их убивали и убивают.

Далее Цибульский был не менее откровенен:

…кто мог уполномочивать [ком]ячейки устраивать «варфоломеевские ночи», когда за одну ночь из нескольких деревень и сел уводились граждане – обыкновенные крестьяне – как бы на допрос или куда-либо, а потом их [тела] находили плывущими по реке или где-либо брошенными на окраине деревни или села. …Мне об этом говорили лица ответственных постов, устраивавшие эти вещички. <…>

До сего времени в Сибири стараются видеть в каждом проявлении какого-либо сопротивления обязательно контрреволюцию, они скучают, если у них этого нет, и поэтому создают ложные заговоры и пр. <…> Во многих местах пролезли в ячейки отбросы масс, люди – лентяи с худым прошлым. Часто применяется [ложный] побег арестованного и убийство такового…[2777]

В Новониколаевском уезде партизанское движение было умеренным, отряды – мелкими, но бандитизма хватало. В конце 1920 года двумя неизвестными был арестован на улице священник поселка Дальнего Долговской волости В. Гоголушко; через несколько дней его голову нашли в проруби[2778]. Сын священника Н. Ермолова вспоминал, что иногда ночью на пчельник, где подрабатывал отец, заезжал отряд, который чинил расправу над зажиточным населением Коуракского района: «Они были полными хозяевами волости, брали мед, сколько им надо. Когда пили чай, вели разговор между собой, как расправлялись с „врагами народа“. Было жутко слушать. <…> Очень тяжелыми и опасными для жизни духовенства и зажиточного населения были 1921–1922 годы. Были убиты тысячи безвинных людей без всякого суда. Приходили ночами во время буранов. В Доронино (ныне Тогучинского района Новосибирской области. – А. Т.) при нас были убиты пять человек»[2779].

Классическим примером красного бандитизма в Новониколаевской губернии может служить деятельность Коуракской волостной ячейки РКП(б), которая с 1920 по 1921 год «ликвидировала», по данным судебного приговора, девять «контрреволюционеров и кулаков», имевших связь с «белобандитами». Возглавляли ее председатели местного волисполкома М. И. Замков и А. М. Комягин, а также секретарь волостного парткомитета РКП(б) П. Т. Гришаев. В материалах суда упоминается 12 убитых, включая трех женщин и двух детей; часть жертв была задушена, имущество ограблено. Для расследования дела в Коурак прибыл уполномоченный губбюро Стасин, который арестовал нескольких убийц. Тогда остальные члены ячейки ушли в тайгу, мотивируя это тем, что «по советским учреждениям набилось сколько хочешь белогвардейщины и… им закатать человека… ничего не стоит». Участники бандгруппы направили письмо своему бывшему партизанскому командиру В. П. Шевелёву-Лубкову, в котором доказывали, что их очернили, и просили походатайствовать о прекращении дела: «Неужели Коуракская комячейка не стоит [жизней] каких-нибудь 7 негодяев?»[2780]

Только в июле 1924 года Новониколаевский губсуд вынес приговор, впрочем несуровый (максимум четыре года заключения), 23 членам этой ячейки и шести беспартийным, оправдывая их преступления обстановкой гражданской войны и малограмотностью. Один из них, А. А. Дерябин, ставший убийцей в 16 лет, признал, что они убивали сознательно и «были зверями». Дерябин, жалуясь, что после исключения из партии стал просто «чуркой с глазами» и не может найти никакого дела, упрекал губком за то, что, отдавая под суд коммунистов, он «хотел закрыть небо овчинкой, т. е. все, что было проделано по всей Сибири в эти кошмарные дни, он хотел смыть одним процессом». Понимая суть дела, Дерябин с уверенностью утверждал, что судить тогда следовало бы всех, «кто пуще всего любил советскую власть и партию», ведь именно те, «кто боролся, тот совершал подобные преступления». И подытоживал: «Всякий из нас, кто любил Советскую власть[,] совершал подобные преступления»[2781].

Будучи частью советского аппарата, зараженного уголовщиной и пронизанного краснобандитскими настроениями, органы ВЧК, подобно аппаратам Сиббюро, Сибревкома, губкомов ВКП(б) и губисполкомов, занимали противоречивую позицию. Если верхние слои начальства, в том числе карательного, в целом понимали опасность неконтролируемых массовых бессудных расправ с врагами советской власти, то на местном уровне как уездные и волостные ревкомы с сельскими ячейками, так и уездные ЧК с политбюро и милицией повсеместно выступали в качестве деятельных проводников красного бандитизма.

Более того, нередко и верхушка ЧК была поражена груботеррористическими настроениями: ныне очевидно, что деятельность руководства и сибирских губЧК, и Госполитохраны ДВР носила выраженный бандитский характер, стимулируя криминализацию местных «органов». Полпредом ВЧК Павлуновским часть элементов, проявивших себя с уголовной стороны, была выдвинута на руководящую оперативную работу. Вообще, в «умеренном» красном бандитизме власти Сибири явно видели больше пользы, чем вреда, – он помогал им в борьбе с контрреволюцией и маскировал коммунистический террор стихийными «народными расправами». Принять серьезные меры против красного бандитизма означало оттолкнуть от себя многих союзников из числа леваков-маргиналов, формально признающих диктатуру пролетариата, но фактически оставшихся стихийными анархистами.

Осознание властью, как опасен красный бандитизм, шло медленно. В ее верхних эшелонах на проблему обратили внимание только тогда, когда она предельно обострилась и стало очевидно, что многие низовые структуры ЧК и милиции, а также комячейки ведут настоящую бандитскую войну с враждебной им частью населения. Власти видели, что за первые полтора года после крушения Колчака красные бандиты стихийно уничтожили множество амнистированных «бывших», выполнив большой объем полезной, но грязной работы. Теперь же верхушке предстояло обуздать своих выходящих из-под контроля сторонников, поэтому она неторопливо перешла к их нейтрализации.

Сиббюро ЦК РКП(б) 19 августа 1921 года провело специальное секретное совещание с секретарями губкомов. И. Н. Смирнов с полным доверием к измышлениям Павлуновского указал, что у чекистов есть материал о «связи между английской и японской агентурой и группами красных бандитов». Местные вожди приводили яркие факты произвола на своих территориях, попутно раскритиковав делегатов Горного Алтая, пытавшихся обосновать неизбежность красного бандитизма[2782].

Секретарь Алтгубкома РКП(б) Я. Р. Елькович отметил, что самочинные расправы со стороны комячеек достигли «чрезвычайно больших размеров», а глава губисполкома Е. В. Полюдов – что в одной из волостей[2783] «было убито в течение зимы [1920–1921 годов] до 400 человек… красный бандитизм в ряде случаев поощрялся очень ответственными работниками». Представлявший Томскую губернию В. А. Строганов сказал, что рост бандитизма налицо в Нарыме, Щегловском и Мариинском уездах, где зафиксированы не только «нелады» между политбюро и милицией, но и «несколько случаев убийств ответработников-коммунистов». М. Н. Рютин пояснил, что в Кузбассе основная причина бандитизма – партизанские настроения и «традиции», причем якобы наблюдается связь комячеек «с отрядами белого бандитизма».

В. М. Косарев отметил, что в Новониколаевской губернии имеется «один факт образования тайной [краснобандитской] организации, возглавляемой очень ответственным работником». Секретарь Енисейского губкома К. П. Машкин поведал, что в последние месяцы бандитизм разрастается в «инородческих» районах «на почве безобразий местных соворганов, в частности, милиции… комячейки часто принимают участие в бандитизме из‐за нужды» и что «красный бандитизм имел своим последствием развитие белого бандитизма». Секретарь Сиббюро ЦК В. Н. Яковлева с тревогой заявила, что красные бандиты держат связь друг с другом благодаря помощи политбюро и милиции. В итоге совещание постановило провести чистку аппаратов милиции и местных чекистских органов[2784].

Эта чистка шла несколько месяцев, и ей определенно помогла начавшаяся осенью партийная чистка, во время которой в числе более чем 8 тыс. коммунистов, исключенных из сибирских организаций РКП(б), оказались многие краснобандитские элементы. Почти не было таких комячеек, из которых не изгонялось бы по несколько членов за различные преступления и злоупотребления. Но лишь в сентябре 1921 года, когда сделался явным скачок краснобандитских преступлений и стало предельно понятно, что именно охранные структуры являются центрами бандитизма, вожди Сибири стали избирательно санкционировать применение расстрелов к представителям местных властей за убийства, мародерство, грабежи и насилие. Зачастую этими лицами были именно бывшие партизаны.

ЦК РКП(б) в информационном письме за сентябрь–октябрь 1921 года отмечал, что красный бандитизм продолжает развиваться в Сибири, вызывая в ответ восстания, и проявляется также на Украине, Урале, в Поволжье и других местах[2785]. Пленум ЦК РКП(б) в октябре рассмотрел подготовленный Сиббюро доклад о красном бандитизме и поручил Оргбюро ЦК принять меры для укрепления парторганизаций региона. Власти полагали, что этот неоднозначный криминал следует изживать с помощью терпеливого просвещения партийцев на местах. Решительных мер к коммунистам-убийцам, в том числе к чекистам, применять не разрешалось. Обычно их, даже при демонстративных приговорах к высшей мере наказания, подвергали недолгому заключению или партийному взысканию. Незначительная часть красных бандитов из числа деревенских коммунистов арестовывалась и осуждалась. Например, Тисульской милицией Мариинского уезда Томской губернии в начале 1920‐х годов был совершен ряд убийств с целью грабежа, за что были арестованы начальник милиции 7‐го района Жабров, несколько милиционеров и членов комячеек. Угрозыском были арестованы 11 коммунистов из двух комячеек за издевательства над трудовыми дезертирами и самочинные их расстрелы[2786].

Тем не менее в ответ на судебные процессы и партийную чистку, показавшие неуступчивость к левацкой части партийцев и отказ поддерживать наиболее грубые формы военного коммунизма (сама военно-коммунистическая политика сдавала свои позиции в регионе медленно), к началу 1922 года до 5 тыс. коммунистов Сибири сдали свои партбилеты, в Канском уезде самораспустилась одна из районных парторганизаций, разбежались во множестве сельские ячейки РКП(б) на Алтае, в Кузбассе и т. д. Почти все члены Олёкминского политбюро Якутской губЧК во главе с начальником К. И. Пономарёвым в январе 1922 года объявили о выходе из партии и провозгласили себя анархистами. (Характерно, что Пономарёва в связи с этим сочли просто «не очень развитым» и оставили в ГПУ[2787].)

Как уже говорилось, красный бандитизм особенно разлагал низовые чекистские структуры, затрагивая, разумеется, и вышестоящие органы ЧК. Циркуляр полпредства ВЧК по Сибири от 14 августа 1921 года без обиняков констатировал, что «проводниками красного террора на местах являются политбюро и милиция», которые «арестованных редко доводят до места, по дороге „при попытке бежать“ расстреливают». Подобные факты отмечались во всех губерниях. Циркуляр также отмечал, что «бедняцкая часть комячеек отбирает у крестьян хлеб… сплошь и рядом убивает зажиточных крестьян», из‐за чего селяне «боятся везти хлеб для товарообмена». Так, в Новониколаевской губернии была арестована целая организация из 30 коммунистов и бедняков, образовавшая отряд, который разъезжал по деревням и «в массе расстреливал так называемых кулаков, имущество их конфисковывалось и распределялось между беднотой»[2788].

В Мариинском уезде Томской губернии, видя, как войска ВЧК, подавляющие осенью 1920 года мятеж бывшего красного партизана П. К. Лубкова, массами расстреливают население, открытый красный террор активно осуществляли и почти все комячейки совместно с бывшими партизанами, служившими в милиции. В числе основных краснобандитских властных структур в уезде оказалось Мариинское политбюро, которое возглавлял бывший милиционер К. А. Зыбко[2789]. Горно-Алтайское политбюро подвергало массовым истязаниям задержанных алтайцев, вымогая признания в повстанческой деятельности. За массовые избиения арестованных было осуждено несколько сотрудников Кокчетавского политбюро. Поголовное избиение арестованных во всех ЧК и милиции было нормой[2790].

В письме руководству Особого отдела ВЧК И. П. Павлуновский в конце 1921 года откровенно разъяснял, что предлагаемые Лубянкой методы борьбы с красным бандитизмом, вроде засылки агентов для разложения анархических отрядов и убийств их главарей, в Сибири не годятся из‐за нелояльности местных чекистских структур – «в силу отхода от Губчека Политбюро и вовлечения Политбюро в красном бандитизме»[2791]. Полпред ГПУ признавал, что был не в состоянии контролировать анархически настроенные политбюро, «отошедшие» от подчинения губернским ЧК, а в своей брошюре 1922 года «Обзор бандитского движения по Сибири…» по сути выступал бесстрастным фиксатором бесчисленных краснобандитских преступлений, в том числе со стороны чекистов. При этом Павлуновский вовсе не сгущал краски, а, напротив, где-то приглушал их.

Например, отметив на исходе 1921 года, что красный бандитизм охватил Енисейскую губернию, Алтайскую, части Томской и Тюменской (и сделав вид, будто Новониколаевская, Омская, Иркутская и Якутская губернии от этого явления свободны), Павлуновский заверял центральные власти, что по предложению органов ЧК все губкомы разработали проекты борьбы с красным бандитизмом и осуществляют их совместно с чекистами, в результате чего он «понемногу идет на убыль». В качестве примера приводилось «Ачинское дело», представленное как угроза восстания партизан М. Х. Перевалова по всей Енисейской губернии[2792] (что, разумеется, было огромным преувеличением), ликвидированная партийным руководством при помощи ЧК. Более объективным выглядело указание на постепенность снижения опасности: действительно, если красный бандитизм и шел на убыль, то очень «понемногу», оставаясь весьма заметным и в первой половине 1922 года. В нем особенно был заметен бандитизм продовольственных работников, свирепо выбивавших продналог, зачастую превышавший прежнюю продразверстку. В 1921–1922 годах по Сибири за преступления при проведении заготовок было привлечено к суду до тысячи руководящих продработников.

В 1921‐м – начале 1922 года ситуация с бандитизмом представителей самой власти лишь ухудшалась. После решения Сиббюро о противодействии красному бандитизму губернские власти стали принимать соответствующие меры, но такие же куцые, как и предложенные верхушкой. Ничуть не торопясь, только в ноябре 1921 года, Алтайский губком РКП(б) издал совершенно секретное циркулярное письмо с перечнем мер по противодействию красному бандитизму. В нем констатировалось, что на путь террора встали не только те или иные ячейки, но даже волостные организации РКП(б), в результате чего «эта анархическая деятельность отдельных членов партии и целых ячеек превращалась в чистокровный бандитизм и выражалась в расхищении продовольственных запасов, сведении личных счетов, убийствах». Тем не менее циркуляр гласил, что «особых мер по отношению к пассивным и рядовым участникам „красного бандитизма“ применяться не должно». А вот с другими бандитами – «бывшими членами партии анархистов, эсеров всех оттенков» и принимавшими участие в акциях со своекорыстными целями – следует обходиться иначе: они «должны понести суровую кару, вплоть до расстрела»[2793].

Вот хроника протестов коммунистов против наказания виновников бандитизма, цитируемая по закрытой брошюре Павлуновского, выпущенной весной 1922 года для информирования верхов:

Октябрь 1921 года, Ново-Николаевская губ[ерния]. Сессией Губревтрибунала, по делу об убийстве в Каинске партизанами народного судьи Осипова, приговорено к расстрелу 4 коммуниста. Коммунисты-рабочие депо [станции Барабинск], бывшие партизаны, в связи с приговором намерены выйти из партии. На происходившей в Каинске партийной конференции часть делегатов протестовала против приговора.

Красноярская губ[ерния]. В Канском уезде съезд комячеек Мынгашевской волости постановил: требовать освобождения арестованных за самосуды коммунистов, в противном случае 97 коммунистов выйдут из партии. Три комячейки Минусинского уезда целиком вышли из партии, в виде протеста против ареста двух членов ячейки, [привлеченных] за убийство конвоированных арестованных, крестьян[-]кулаков. В уезде с 15–25 [октября] исчезло 13 человек служащих и крестьян, предполагается, что [они] были убиты партизанами. В г[ороде] Минусинске собранием красных партизан постановлено уничтожить 50 человек – «гадов», среди которых много ответственных работников. По всей губернии бывшие партизаны выходят из партии, на почве недовольства новой экономической политикой.

Ноябрь 1921 года, Красноярская губ[ерния]. В г[ороде] Ачинске и уезде раскрыта организация партизан, милиции и комячеек, имеющих целью уничтожение видных коммунистов и ответственных работников, освобождение из тюрьмы коммунистов, заключенных за самосуды. Лозунг – «Смерть примазавшимся гадам».

В г[ороде] Красноярске раскрыта организация красноярских партизан во главе с начальником милиции. Организация предполагала после убийства намеченных ею ответственных работников уйти в уезд, поднять восстание комячеек. В комячейках были намечены командиры по восстанию.

Иркутская губ[ерния]. Бардуковская волпарторганизация (40 коммунистов) постановила применять беспощадный террор к бандитам. К этому постановлению присоединились Куйтунская и Тулинская организации. В Шаманской волости состоялся съезд партизан в 40 человек[, им] постановлено: беспощадно бороться с контрреволюцией, бандитизмом, организовать всех партизан в одну мощную боевую единицу и создать местный организационный комитет. В Балаганском уезде расстреляны пойманный бандит, два старика, старуха и 15-летняя девочка.

Декабрь 1921 года, Томская губ[ерния]. Деревенские комячейки протестуют против репрессий, применяемых к неплательщикам продналога[,] и действий продотрядов. Совместно с партизанами проповедуют террор против ответственных работников и спецов. Партизаны угрожают властям, если им будут мешать уничтожать «гадов»[2794].

Разумеется, ко всем чекистским материалам о «заговорах» следует относиться критически. Такие выводы делались на основе агентурных сообщений о недовольстве партизан засильем «гадов» и желании их уничтожать; подобные разговоры особенно активно велись в состоянии опьянения, но для чекистов не было разницы между антиправительственным намерением, даже высказанным в алкогольном чаду, и действием.

В информационной сводке полпредства ВЧК по Сибири от 7 января 1922 года отмечалось, что в Кыштовском районе Омской губернии «развивается красный бандитизм, создалась группа для борьбы [с] ответственными работниками[;] вскрыты уголовные шайки бандитов[, в которых] участвовали два коммуниста[,] в т[ом] ч[исле] Предсельсовета». Сообщалось, что в Томской губернии деревенские комячейки и партизаны «открыто проповедуют террор спецам [и] совработникам[;] партизаны грозят властям с оружием в руках»[2795]. Весной того же года инфсводка констатировала, что в Кыштовском районе красный бандитизм продолжает развиваться, а в феврале в уездном Татарске Омской губернии «сильно сплоченные партизаны Кыштовского района… без ведома угоркома ходатайствовали об освобождении известного партизана» В. М. Макарова, который был осужден к расстрелу за участие в скандальном убийстве нарсудьи Д. А. Осипова, непримиримого к партизанским бесчинствам[2796]; весь уездно-городской комитет РКП(б) в Татарском районе был распущен за нелояльность и активную поддержку красных бандитов. В апреле чекисты отмечали, что в Славгородском уезде борьбу с бандитизмом ведут местные комячейки, попутно ликвидировавшие священника, заподозренного в связях с повстанцами[2797].

Той же весной красный бандитизм в Томской губернии по-прежнему носил организованный и в огромной степени грабительский характер, помогая маломощным хозяйствам коммунистов и партизан справиться с последствиями нэпа. В Боянской и Крапивинской волостях Щегловского уезда коммунисты сначала пускали слух о появлении белой банды, а затем организовывали отряд, который под видом белых грабил население. В Красной волости краснобандитская шайка имела в своем составе бывших партизан, отданных под суд и бежавших в связи с этим в банду. В южной части Щегловского уезда банду возглавил помощник начальника Щегловской милиции Буймов; в его отряде из примерно десятка постоянных членов был еще актив в 10–15 местных коммунистов. Грабежи и убийства объяснялись так: «Соввласть по политическим соображениям не может открыто проводить уравнение кулаков, мы это вполне понимаем, а потому делаем скрытно».

Коммунисты, однако, не забывали и о личных конфликтах: глава Сибревкома И. Н. Смирнов, объехав Кузбасс, заявил, что и в селах, и в промрайонах коммунисты, относящиеся к числу бывших партизан, вырезают не только кулаков, но и друг друга, сводя различные счеты[2798]. Возможно, Смирнов опирался на информацию, полученную военными властями 3 сентября 1921 года, о раскрытии чекистами «анархо-бандитского заговора», главой которого был начальник 2‐го района милиции Кузнецкого уезда, а участниками – милиционеры, бывшие партизаны и два сексота Кольчугинского политбюро; при этом некоторые участники являлись партийцами. Целью заговора был «расстрел устойчивых коммунистов, расстрелы проделывали под видом бандитов». Главари были арестованы[2799].

Более того, чекисты уверяли, что, по неполным данным, в Кузбассе удалось выявить до 60 анархо-террористических организаций и групп[2800], хотя в реальности эти группы обычно представляли собой кучки партизан, погрязших в пьяной болтовне о необходимости резать как спецов, так и пришлых коммунистов. Чекисты специально внедряли в такие коллективы сексотов, которые провоцировали экс-партизан на максимально радикальные высказывания. Но были и те, кто не нуждался в подстрекательстве. Известен арест в 1921 году группы коммунистов Кемеровского рудника, сбросившей в шахты трех специалистов. Оставшиеся на свободе члены этого анархического сообщества, согласно информации чекистов, готовили «убийство целой группы технического персонала» рудника; летом 1922 года они убили в Щегловске врача Мицкевича, после чего оказались под следствием[2801].

Чекисты в Щегловском уезде ликвидировали анархическую «Лигу Красного цветка», созданную в феврале 1920 года якобы по инициативе И. П. Новосёлова, вернувшегося на Алтай после освобождения из-под ареста. Штаб организации был в Кольчугине, а членов – 700 человек (чекисты не поскупились!). Сексот Рубенсон, в феврале 1921 года внедренный через члена организации А. И. Девятова, участвовал в ряде ее собраний. Другим агентом был Краснов. Вооруженное выступление наметили на 1 мая, поэтому накануне чекисты арестовали 20 человек, большинство из которых оказалось партизанами из числа красногвардейцев, совработников и «отдельных уголовных элементов». Томский губревтрибунал 7 декабря 1921 года осудил восьмерых коммунистов, причем троих – Ф. И. Николаева, К. В. Пономарёва и А. И. Уфимцева – приговорил к расстрелу; приговор в отношении двоих был исполнен 22 января 1922-го, но Уфимцеву удалось бежать. (Роль Пономарёва, вероятно, была самой темной, поскольку этот бывший участник отряда П. К. Лубкова как сотрудник Кузнецкого политбюро в ноябре 1920 года входил в число организаторов легендирования якобы существовавшего антисоветского заговора в Кузнецке и за участие в провокации Томским губревтрибуналом в марте 1921‐го был осужден на пять лет заключения, но вскоре смог бежать во время этапирования.) Девятерых освободили – вероятно, за сотрудничество со следствием. В 2003 году прокуратура Томской области всех этих осужденных реабилитировала, поскольку хотя подпольная организация существовала, но конкретной деятельности выявлено не было[2802].

Частый протест против налоговых обременений партизанских хозяйств сочетался с желанием подавлять сопротивление «гадов» при помощи карательных отрядов. Красные повстанцы охотно вступали в подобные боевые формирования, неизменно проявляя свои карательно-грабительские привычки. Краснобандитская шайка Булычёва, большевика с 1917 года, поначалу представляла собой отряд по борьбе «с остатками белых банд… работавший под руководством уполномоченного ЧК Щегловского уезда товарища Мальцева». Эта шайка расстреливала крестьян, укрывавших «белых» беглецов в тайге, и конфисковывала их имущество, часть которого оставляла у себя. За эти преступления отряд Булычёва в полном составе предстал в 1923 году перед судом[2803]. Порой военные власти резко вмешивались в местные дела с целью наведения элементарного порядка. Так, в Акмолинской губернии кокчетавский уездный военком Ф. В. Воронов самосудом «за открытое пьянство, разгул, взяточничество, изнасилование 6 женщин» арестовал и расстрелял в начале 1921 года начальника 6‐го района милиции Булыгина[2804].

Инфсводка от 26 марта 1922 года фиксировала усиление красного бандитизма и в Новониколаевской губернии, где 17 коммунистов Гутовской волости инсценировали налет «банды» на село Гутово, действуя ради наведения революционного порядка; последний выражался в терроре против кулаков и некоторых скомпрометировавших себя коммунистов. При налете один из партийцев был убит, а крестьянин волостного центра ранен. Тогда же в Куракинской и Лебедевской волостях Новониколаевского уезда были «организованы коммунистами [самодеятельные] ЧК», занимавшиеся самочинными обысками и арестами[2805].

Комячейки постоянно осуществляли превентивные аресты по подозрению. Из инфсводки ГПУ от 4 мая 1922 года следовало, что комячейка Лялинской волости Каргатского уезда Новониколаевской губернии арестовала 12 человек по подозрению в подготовке антисоветского выступления. А в Пачинской волости Томского уезда коммунисты требовали «оружия [для] расправы [над] кулаками»[2806].

Давление партизанствующих местных коммунистов верхушка Сибирского региона ощущала повсеместно и действовала по отношению к ним аккуратно. Сначала по делу начальника Мариинского политбюро и уездмилиции К. А. Зыбко приговор Томского губревтрибунала от 23–25 января 1922 года оказался подчеркнуто суровым: из 22 милиционеров и чекистов, обвиняемых в бессудных убийствах, мародерстве и фабрикации «заговоров», 14 получили расстрел, двое – принудительные работы, остальные – условное наказание либо были освобождены от обвинений. Однако вскоре шестеро осужденных к расстрелу оказались помилованы – высшую меру заменили на пять лет тюрьмы. В итоге четверо были расстреляны, семеро умерли в тюрьме; оставшаяся половина привлеченных вышла на свободу[2807]. При этом следует понимать и то, что партийное начальство прекрасно знало, насколько чудовищны условия содержания под стражей. Затягивая следствие, чекисты и их кураторы сознательно доводили часть заключенных до мучительной смерти от тифа и голода.

Далее карательная практика радикально смягчилась. Характерна реакция властей на вопиющее дело группы 10 чекистов-транспортников из оперпункта ДТЧК станции Топки[2808], которые с помощью местных коммунистов тайно убили в августе 1921 года в Топках несколько человек «с целью истребления гадов». Жертвами стали: дорожный мастер, убитый комендантом оперпункта И. А. Санниковым; статистик Веселов – бывший офицер, убитый вместе с женой чекистом И. М. Мироненко как «деспотичный и высокомерный с рабочими»; бывший белый офицер, командир роты 182‐го полка Мухин, убитый чекистами Г. П. Семёновым-Ивановым и И. Ф. Жужговым-Машинским (сексотом). Покушались чекисты и на убийство священника (но тот смог обезоружить активиста К. З. Болдырева, вооруженного кинжалом), а также планировали «убрать» секретаря Щегловского укома РКП(б) А. Г. Бабия как контрреволюционера заодно еще с несколькими «гадами». Томский губотдел ГПУ отмечал: «Партизанское террористическое настроение быстро передается всем коммунистам местечка Топки. Наряду с… убийствами, распространяется разнузданность сотрудников ЧК, террор вселяет многим жителям ужас». Топкинские красные бандиты были арестованы только 26 декабря 1921 года[2809].

Сиббюро ЦК в мае 1922 года постановило, что расстрела к этим убийцам применять не следует. В своей резолюции 17 мая председатель Сиботделения Верховного трибунала ВЦИК такую установку подтвердил, обосновав ее «малосознательностью обвиняемых и абсолютным непониманием ими новой экономической политики». Начальник оперпункта отделения ДТЧК станции Топки Н. И. Трофимов в ходе судебного заседания сказал: «Я предполагал, что приносил пользу, приказывая убивать буржуев и интеллигентов, этих гадов, всех тех, кто служил при Колчаке, но теперь сознаю, что это было бесполезно…»[2810] Томский губревтрибунал в июне 1922 года вынес очень мягкое решение в отношении 26 обвиняемых (один смертный приговор с заменой на пять лет, один – на три года, остальные условные с освобождением и обязательством загладить вину «честным и упорным трудом… занявшись усиленным самообразованием»); при этом чекисты Г. Л. Коптяев и В. Н. Лукьянов в апреле и июле 1922 года умерли в заключении[2811].

Тенденция оправдывать красных бандитов очевидна и в других громких делах – по обвинению начальника Алтайского губугрозыска А. П. Елькина в создании террористической группы из подчиненных сотрудников, председателя Якутской губчека И. Б. Альперовича – в фабрикации заговоров и др.[2812] Суды над леваками-уголовниками в 1922 году показали общественности и самим бандитам, что власти решили бороться с красным бандитизмом. Но, хотя и наблюдалось обилие суровых приговоров, вынесенных с воспитательной целью, на деле они быстро смягчались, причем радикально: осужденный к высшей мере почти всегда получал помилование, а затем – амнистию и выходил на свободу через год-другой. Большинство таких дел вообще не доходило до суда, а те, которые завершались приговором, демонстрировали отсутствие реальных наказаний. Так, 10 коммунистов Черепановского уезда, организовавших в 1920 году убийство священника Савина, были два года спустя оправданы по указанию Новониколаевского губкома ввиду «исторической давности дела»[2813].

Между тем сибирские информационные сводки за первую половину 1922 года рефреном сообщали об усилении и развитии красного бандитизма. Это был период не только сильного голода, но и не менее сильного террора со стороны продовольственных отрядов, чей открытый бандитизм, несмотря на частые аресты наиболее перестаравшихся, не утихал до конца кампании и проявлялся самым болезненным для деревни образом[2814]. Огромный продналог за 1921–1922 годы совершенно разорил село, вызвав жесточайший голод в целых уездах и колоссальное возмущение даже лояльных слоев деревни. Партизаны с явной враждебностью отмечали и то, что продналог опустошал как зажиточную часть деревни, так и хозяйства самих красных повстанцев.

С декабря 1921 года население Славгородского уезда из‐за продналога начало разбегаться. В Минусинском уезде продотряды пьянствовали, дебоширили, стреляли по ночам и «буквально грабили население». В начале 1922 года только в Вознесенской, Михайловской и Покровской волостях Тюкалинского уезда Омской губернии было арестовано в административном порядке 1320 крестьян; в Щегловском уезде продинспектор заявил: «Подыхайте с голоду, Советская власть от этого не потеряет»[2815].

Голод в Сибири в 1922 году носил повсеместный характер, обостряясь в отдельных волостях и уездах до степени голодомора и озлобляя население. Госинфсводка от 28 февраля 1922 года указывала: «Учащаются случаи голодной смерти… На рынке [Актюбинска] замечена продажа жареного человеческого мяса, издан приказ о прекращении торговли жареным мясом». В Тарском уезде «…в некоторых волостях население сотнями умирает от голода. Большинство питается суррогатами и падалью. В Тюкалинском уезде голодает 50% населения». Две недели спустя госинфсводка сообщала, что в Ишимском уезде Тюменской губернии из 500 тыс. жителей голодало свыше половины, а в благополучных по урожайности волостях – треть населения[2816]. Среди крестьян Прибайкальской области ДВР тем летом наблюдалась «настоящая голодовка»[2817].

Ненависть к коммунистам в связи с разорением, повальным террором со стороны продотрядов, голодом и массовой смертностью была всеобщей. Осенью 1922 года в поселке Семёновка Крестовской волости Славгородского уезда крестьяне грозили местным коммунистам убийством, причем, реализовав угрозу в одном из случаев и убив партийца, «закопали его с трупом собаки, вложив в могилу записку (адресованную, вероятно, адским силам. – А. Т.): „коммунист и собака – одно и то же“»[2818].

В жесточайшую продналоговую кампанию 1922 года по сравнению с 1921‐м увеличилось число арестов должностных лиц, вмешивающихся в работу продорганов. Чекисты отмечали, что Лянинский волисполком Барнаульского уезда за жестокие избиения, в том числе беременных женщин, «называет продработников гнусными палачами, требует их [к] позорному столбу»[2819]. Некоторые советские чиновники отпускали крестьян, арестованных продработниками или ревтрибуналом, помогали крестьянам скрывать от налогообложения посевы. Среди таких чиновников были и партизаны, защищавшие как себя, так и своих соратников. В Бийском районе партизан, председатель сельского исполкома С. Рянов скрыл от налогообложения 14 десятин собственной пашни и помогал укрывать посевы бывшим повстанцам. В целом по Алтайской губернии за период продналоговой кампании 1922 года за противодействие налоговым органам было арестовано 652 должностных лица, из них осуждено 147. Неплательщиков было арестовано 6131 человек, из них 601 – осужден[2820].

Власти особенно тревожились из‐за частого сопротивления экс-партизан сбору продналога, в котором те видели продолжение продразверстки. В январе 1922 года бойцы 13‐й кавдивизии, расквартированной в окрестностях Семипалатинска, возмущались издевательствами при сборе продналога: вымораживанием несдатчиков в холодных помещениях, массовыми избиениями, имитациями расстрелов. Сборщики продналога в ответ «…кричат Центру: „Уберите тот или иной полк, он нам мешает работать“»[2821]. Известны факты открытого противостояния партизан властям даже на исходе указанного года. Из госинфсводки от 27 декабря следовало, что в «…деревне Ключевой Кыштовского района [Татарского уезда Омской губернии] значительная часть крестьянства, под[д]авшись агитации быв[ших] красных партизан[,] отказалась от выполнения продналога. Волпродинспектор объявил, что неподчинившиеся боевому приказу и агитирующие за срыв будут арестованы. Начальник охотничьей команды (быв[ших] партизан) подал команду „в ружье“. Командир 1-ой роты этой же команды объявил Кыштовский район на военном положении»[2822].

Из записки И. П. Павлуновского в Информационный отдел ГПУ (февраль 1922 года) с приложением «суммированных сведений о методах по взиманию продналога по Сибири» следовало, что в Кыштовском районе Татарского уезда «активное участие по выкачке продналога принимают партизане». Вместе с тем в этой же записке приводились примеры партизанской враждебности продналоговой политике, автор прямо, но вряд ли обоснованно обвинял виднейших партизан в повстанческих намерениях: «В Минусинском уезде группа Кравченко (б[ывший] красный партизан) имеет целью организовать восстание против верхов под лозунгом „долой продналог“»[2823]. Легендарный А. Д. Кравченко уже с начала 1920 года, со времен его кратковременного ареста при неудачном создании Енисейской дивизии, находился под чекистским надзором; при этом о якобы подготовке группами Кравченко восстаний против продналога в четырех волостях сообщалось чекистами еще 6 октября 1921 года[2824].

Подобные сведения явным образом исходили от агентов-провокаторов и отражали точку зрения местных чекистов, заинтересованных в фабрикации ярких политических дел. В том же феврале 1922 года заведующий Славгородским политбюро ОмгубЧК и уездный продкомиссар доносили, что на юге уезда члены деревенских комячеек организуются в подпольные группы с намерением уничтожать или задерживать вывоз хлеба, причем «…активное участие в организации принимают партизанские вожди Мамонтов, Козырь и Рябовалов[2825]. Главная цель группы [—] на почве продналога поднять в скором времени восстание». Однако пресловутые «подпольные» группы в Славгородском уезде, согласно позднейшим документам о реабилитации, были созданы самими агентами местного политбюро, причем чекисты весной того же года жаловались, что комячейки в ответ на повстанческую агитацию угрожают «лишением жизни нашим сексотам», занимающимся активной провокационной работой[2826]. Вряд ли можно сомневаться, что выставление партизанских вожаков в виде «заговорщиков» подготавливалось не без ведома руководителей полпредства ГПУ по Сибири.

Архивы и публикации свидетельствуют, что повседневное нарушение законности продолжалось и много позже окончания Гражданской войны, и не только в милицейско-чекистской среде. Для верхов рамки «социалистической законности» выглядели очень широкими. В сентябре 1922 года было опубликовано выступление председателя Сибревкома М. М. Лашевича, где тот без малейшего стеснения рассказал, каким способом краевые власти «дисциплинировали» строптивого московского уполномоченного по лесосплаву: «Для того, чтобы его подчинить, пришлось обратиться к ГПУ и, только после того, как мы его продержали в одном скромном погребе несколько дней, он заявил, что будет работать с нами в контакте»[2827].

Невозможно согласиться с недавно высказанным мнением, что после завершения в январе 1922 года судебного процесса над мариинскими милиционерами и чекистами «…массового проявления красного бандитизма на территории Кузбасса не было»[2828]. Напротив, Кузбасс еще долго оставался одним из основных центров проявления красного бандитизма. На конференции горнорабочих в поселке Кольчугино (будущий город Ленинск-Кузнецкий) весной того же 1922 года были протесты против спецов, требовавших дисциплины, а один из выступавших заявил под аплодисменты, что у рабочих «нарвал кровавый пузырь, который должен лопнуть, надо выйти [им на] кровавую баррикаду»[2829].

Тем не менее несколько судебных процессов, прошедших по инициативе Москвы в сибирских губерниях в 1922 году, дали острастку наиболее ретивым борцам с «контрой»[2830]. Власти уездов и волостей стали действовать аккуратнее, хотя часто закрывали глаза на произвол комячеек, так что в среде сельских партийцев бандитизм процветал еще долго. Осенью 1922 года в Иркутской губернии он принял организованный характер из‐за появления многочисленных краснобандитских шаек. В Барлукской волости Минготуйская ячейка организовала разбойную шайку из 20 человек, в которую входили в качестве вожаков и активистов восемь партийцев. Они грабили «кулаков», убили мельника с семьей. Аналогичная ситуация наблюдалась и в Зиминском уезде, где коммунисты происходили в основном из партизан и продолжали свою личную войну[2831].

Президиум Иркутского губкома РКП(б) 5 сентября 1922 года заслушал отчет о поездке инспектора в Зиминский район «для обследования ячеек с целью уяснения причин красного бандитизма». Тот посетил Тагнинскую, Хор-Тагнинскую и Ашехабатскую ячейки и сделал тенденциозный вывод: причины красного бандитизма исключительно в грабительстве многочисленных бродячих шаек. Из-за неспокойной обстановки комячейкам приходится нести охрану, быть оторванными от дома и хозяйства, «что вносит озлобление». В ячейках состоят бывшие красные партизаны, партработы в них практически не было и нет, «поэтому они действуют так, как понимают [обстановку]». В итоге губком предложил своему орготделу дать ячейкам директивные указания и запросить Зиминский уком партии о тех мерах, которые он принимает для искоренения красного бандитизма[2832].

В конце года красный бандитизм по-прежнему был распространен по всему востоку России и часто фиксировался в документах, где его не забывали отделять от обычного уголовного бандитизма. Из обзора бандитских действий по Сибири на 11 октября 1922 года следовало, что в Иркутской губернии «зарегистрировано два случая красного бандитизма»[2833]. А в циркуляре (приблизительно от декабря того же года) начальника Контрразведывательного отдела полпредства ГПУ по Сибири В. М. Алексеева и врид начальника отделения по борьбе с бандитизмом Г. И. Валейко, адресованном всем губернским отделам ГПУ, констатировалось, что осведомительный аппарат частей РККА и ЧОН к борьбе с бандитизмом почти не привлекается. Между тем эта агентурная сеть была призвана «дать безусловно ценный материал в отношении выявления как „красного бандитизма“ (особенно проявляющегося в частях[,] находящихся на активной ликвидации банддвижения)», так и уголовного, «принявшего за последнее время в войсковых частях хронический характер»[2834].

Со стороны бывших повстанцев критика властей по-прежнему шла преимущественно слева. В Канском уезде партизаны, крайне недовольные политикой центра, говорили, что «у власти стоят люди[,] чуждые их интересам[,] [и над ними] необходимо произвести чистку»[2835]. В сентябре 1922 года в Красноярском уезде среди бывших партизан Манского района наблюдалось «сильное недовольство спецами – бывшими работниками Колчаковских времен», среди партизан шли «разговоры, что таких спецов нужно уничтожать, иначе они задавят крестьян без оружия». Из госинфсводки 6 декабря того же года следовало, что в Красноярском и Канском уездах недовольство партизан вызывало отсутствие налоговых послаблений тем хозяйствам, которые были разорены при белых[2836].

В инфсводках зафиксированы подчас анекдотические формулировки: 7 апреля 1922 года завотделом управления Кузнецкого уездного исполкома писал в Томск, что за последнюю неделю в Кольчугине «красный бандитизм наблюдается лишь [в] легких формах». Получалось, что проявления бандитизма со стороны властей отслеживались ими же чуть ли не еженедельно – и это в небольшом городке. Президиум Томского губкома РКП(б) 31 января 1923 года отметил, что в тюрьме города Кузнецка «наблюдаются избиения заключенных как по линии ГПУ, так и [по линии] милиции…», указав секретарю укома «на необходимость особенно чутко относиться к проявляющемуся иногда в Кузнецке красному бандитизму». Инструктор ЦК РКП(б) Егоров, обследовавший Алтайскую губернию, заявил на заседании Сиббюро ЦК 27 февраля того же года, что красный бандитизм «не вполне изжит, в некоторых районах [его] влияние пока еще не определено»[2837].

В расколотой коммунистами деревне основная часть бывших партизан помогала выбивать продналог из односельчан, а другая, напротив, пыталась организовывать сопротивление нажиму властей. Ненависть к зажиточным слоям деревни и всем противникам большевистской власти сочеталась с террористическим запугиванием и со стороны самих местных властей. При этом представители властных структур практиковали как красный, так и «обычный» уголовный бандитизм. Документы говорят об отчаянной и продолжительной политической неразберихе, выливавшейся в бесчисленные самосуды, грабежи, насилие. Характерно, что в 1922 или 1923 году уполномоченный Алтайского губотдела ГПУ по Бийскому уезду Г. П. Сысоев пытался спровоцировать политработников уезда на «скрытый красный террор»[2838], после чего был повышен до начальника Ойротского облотдела ОГПУ.

В 1922–1923 годах самосуды и красный бандитизм имели место во всех бывших партизанских регионах. На заседании Новониколаевского укома РКП(б) 21 сентября 1922 года отмечалось, что, по сводкам ГПУ, в 15 волостях «партработа совершенно ослабла, процветают бандитизм и самосуды, местами с контрреволюционным оттенком». Заслушав материал о многочисленных преступлениях в Воробьёвской волости, уком постановил за красный бандитизм, пьянство и вымогательство взяток у населения исключить из партии и предать суду секретаря волкома Черникова, председателя волисполкома Иванова, продинспектора Кривулина, секретаря Дуплинской комячейки Кебача и беспартийного старшего милиционера Алексеева. Весной 1923 года в Чемском бору Новониколаевского уезда скрывалась шайка из 40 человек без политических лозунгов, но раз в нее входило несколько коммунистов и она грабила зажиточных, то обоснованно считать ее краснобандитской[2839].

В отчете новониколаевского губпрокурора за январь–апрель 1923 года сообщалось: «В Каинском уезде самосуды начали развиваться в связи с возвращением из ДВР амнистированных бывших белогвардейцев»; партизанами Краюшкиным и Сибилевым были убиты Щедрин и Ильиных. Помощник губпрокурора писал: «Краюшкин сбежал, а Сибилев арестован. Дело закончено и ждет суда… Он [Сибилев] производит впечатление твердого, энергичного и честного человека. Психология чисто партизанская». Тогда же сибирский краевой прокурор П. Г. Алимов отметил три случая убийств красными бандитами в Каменском уезде[2840]. В 1922–1923 годах в районе села Вершино-Рыбинского Канского уезда бывшие партизаны Гусаровы совместно с милиционерами совершали вымогательства, избиения, присваивали ценные вещи, издевались над арестованными, убили 11 человек и целиком одну семью. Среди погибших были председатель выездной сессии губревтрибунала, нарсудья и милиционер[2841].

В других сибирских регионах наблюдалась похожая картина. В ячейке села Усть-Сертинское Мариинского уезда 12 коммунистов были исключены из партии за красный бандитизм. В Тайгинском районе в красном бандитизме участвовали, наряду с сельскими коммунистами, и милиционеры. В Кузнецком уезде в бандитизме участвовали и руководящие работники, и рядовые партийцы. Пившие запоем ответработники смещали и арестовывали друг друга по малейшему поводу, а сельские партийцы устраивали «японские землетрясения» (в этом термине – отзвук сейсмической катастрофы сентября 1923 года, разрушившей Токио), в ходе которых они производили облавы с массовыми арестами, разваливали дома, грабили и убивали. Комиссия Томского губкома, работавшая в Кузнецком уезде в 1924 году, зафиксировала полную оторванность ячеек уезда от населения и сильнейшую народную ненависть к коммунистам, охарактеризовав ситуацию как «какой-то кошмар, граничивший с красным бандитизмом»[2842] (хотя это и был, разумеется, беспримесный красный бандитизм!).

В ответ часть активного населения продолжала скрываться в тайге либо помогала налетчикам в их борьбе с властью. На повстанческую активность руководство губернии отвечало варварским институтом заложничества. В сентябре 1923 года секретарь Томского губкома РКП(б) В. С. Калашников для борьбы с бандой Пермикина предложил начальнику губотдела ГПУ и командующему ЧОН «взять в заложники детей бандитов, объявить, что они будут расстреляны, если только банда сделает хотя бы еще [одно] нападение»[2843].

В следующем месяце председатель Томского губотдела ГПУ М. А. Филатов предлагал Томгубкому РКП(б) «просить Сиббюро разрешить брать заложниками в целях окончательной ликвидации бандитизма членов семьи активных бандитов, ведущих связь с действующими бандами». Заместитель полпреда ОГПУ по Сибири Б. А. Бак активно поддержал своего подчиненного, наложив такую резолюцию, обращенную к секретарю Сиббюро ЦК РКП(б): «Т. Косиор! Практика заложничества у нас по Сибири существует[,] и в местах сильного бандитизма она необходима»[2844]. Таким образом, чекисты, как и в Гражданскую войну, в своей повседневной работе постоянно применяли краснобандитские методы.

Очень заметной стороной красного бандитизма были бесчинства воинских формирований, занимавшихся усмирением мятежников во многих регионах Сибири и Дальнего Востока. Так, пограничные части легко расстреливали даже своих: бывший комвзвода 2‐го погранэскадрона П. М. Земсков в апреле 1922 года задержал в забайкальском поселке Зоргол двух бойцов 2‐го кавполка – Петрова и Шадрина – и из‐за отсутствия у них документов велел двум конвоирам их по пути расстрелять, что и было сделано. Земскова за это полтора года спустя осудили к расстрелу без права на применение амнистии[2845].

Штурмовые отряды РКП(б) – войска ЧОН – отличались исключительной беспощадностью к повстанцам и сочувствовавшему им населению. Власти больше тревожились не из‐за террора, а из‐за мародерства, приводившего к разложению и снижению боеспособности. В приказе по ЧОН от того же августа 1922 года пресловутые «самореквизиции», типичные для красных штурмовиков, были названы «бандитскими проявлениями», позорящими РККА[2846].

Беспощадность войсковых частей, действовавших в Тюменской губернии после подавления Западно-Сибирского восстания 1921 года, наглядно показана Н. Г. Третьяковым[2847]. В конце июля 1922 года Ишимский отряд ЧОН под командой Квашнина, преследуя повстанцев, вторгся в соседний Тарский уезд, где начал производить экспроприации и расправы над местными жителями, заподозренными в связях с «бандитами», «чем вызвал враждебное отношение населения как к лично отряду, так равно и к Советской власти вообще», поскольку сам вел себя по-краснобандитски[2848].

На национальных окраинах, будучи крепко замешенна на шовинизме, красный бандитизм внутренних войск, подавлявших восстания коренного населения, свирепствовал особенно долго. Красный бандитизм был способом существования внутренних войск и ЧОН, где бывшие партизаны обычно занимали видное место; главными очагами его проявления были Якутия, Ойротия, Бурятия, Хакасия, где основные беззакония творились воинскими частями. Например, карательный отряд щетинкинца П. Л. Лыткина в октябре 1920 года уничтожил как казачьих пособников мужское население хакасского улуса Арбаты. Явившись под видом «белобандитов», отряд Лыткина созвал сход и два дня требовал добровольцев. С большим трудом получив немногих противников власти, лыткинцы их перебили, а затем открыли огонь по остальным хакасам. Трупы и притворившихся мертвыми свалили в колодец, забросали корой с крыш и зажгли: «Мнимо мертвые начали задыхаться… <…> …корье зашевелилось и высуналась половина туловища туземца и кричит[:] „Неме горек. Онче берым… (что надо[,] всем дам)“, …но Лыткину ничего не надо было и взвившаяся шашка покончила с туземцем. Высовывались еще люди, но безмолвно с разбитыми черепами возвращались обратно. Отряд уехал. Женщины и дети[,] не смея подойти к месту казни[,] издалека слышали стон погибающих еще несколько часов…» Всего погибло 34 хакаса, чудом спасся один. Партизан К. И. Матюх напоминал Лыткину в 1929 году, что жители Таштыпского района еще не забыли, как сельские «колодцы наполнили белогвардейцами»[2849].

В Хакасии главными виновниками повстанчества начала 20‐х годов были преступные действия карательных отрядов П. Л. Лыткина, Дзерве, Ковригина и др.[2850] Сопротивление красным со стороны многих хакасов сохранялось и позднее, несмотря на постоянные репрессии и бессудные расправы. Начальник второго боеучастка Ачинско-Минусинского боевого района А. П. Голиков (будущий писатель Аркадий Гайдар) в апреле 1922 года информировал командующего войсками ЧОН Енисейской губернии о том, что против «полудиких инородцев» необходимо применение, по опыту подавления восстания А. С. Антонова в Тамбовской губернии, самых жестких санкций, вплоть до полного уничтожения «бандитских» улусов[2851]. Отряд Голикова ограничился отдельными казнями хакасов, в основном занимаясь массовыми избиениями, пьянством и мародерством. Другие командиры частей ЧОН вместе с комячейками практиковали взятие заложников и массовые расправы.

Заместитель командующего войсками ЧОН Енисейской губернии В. Н. Какоулин, реорганизуя в августе 1922 года части, ведущие борьбу с повстанчеством в Ачинско-Минусинском районе, подчеркнул: «Полевые войска вести борьбу с бандитизмом не могут, для чего введен партизанский способ действий, сформированы добровольческие отряды из бывших красных партизан и инородцев…» С 15 июля по 15 октября того же года военными, безуспешно воевавшими с отрядом И. Н. Соловьёва, было взято 367 заложников из хакасского и русского населения, из них на семи заседаниях чрезвычайной тройки расстреляли 40 человек, в основном женщин и подростков[2852]. В сводке ГПУ от 17 ноября отмечалось: «Среди истребгрупп[,] сформировавшихся из бывших партизан и оперирующих против банд в Минусинском и Ачинском уездах, полное отсутствие дисциплины, партизаны грабят население, отбирают лошадей, занимаются порками и расстрелами». Однако, невзирая на частые казни заложников летом 1922 года, С. З. Астанаев – сподвижник Ивана Соловьёва, командира крупного повстанческого отряда, – той же осенью хорошо, по оценке чекистов, организовал агентурную разведку из жен и детей хакасов-повстанцев[2853].

Опубликованные данные говорят о беспощадной рубке чоновцами 10 апреля 1922 года пленных из отряда А. П. Кайгородова. Предводитель повстанцев разделил их судьбу. В мемуарной книге видного коммуниста П. Я. Гордиенко «Ойротия», изданной в Новосибирске в 1931 году, говорилось: «Вытащив Кайгородова из подполья, Долгих отрубил ему голову и приказал отряднику: „Скачи без останову в штаб… с донесением… Победа за нами… Доказательство – голова Кайгородова“». Один из чоновцев вспоминал: «Посредине пола на кошме лежал Кайгородов. …Дышал с хрипом. Долгих… велел всем отойти, одной рукой взял за чуб Кайгородова, взмахнул шашкой и отсек ему голову. В течение трех летних месяцев голову возили в ящичке со льдом по всем селам, стойбищам, организовывали по тому случаю митинги… пока не показали ее на заседании губисполкома для опознания жене Кайгородова…»[2854]

Таким образом, наиболее распространена версия о гибели Кайгородова от руки Долгих. Но в опубликованных материалах также указывалось, что Кайгородова застрелил старшина 2‐го эскадрона ЧОН П. П. Михайлов[2855], сам вскоре погибший. А вот И. П. Павлуновский по свежим следам (одновременно с событием) упоминал, что Кайгородов был 10 апреля 1922 года «убит при попытке бегства»[2856] (возможно, Павлуновский применил классическую формулировку чекистов, милиционеров и военных для маскировки убийства). Современный историк, опираясь на эти данные, пишет, что «Кайгородов при попытке к бегству был ранен и через 20 минут скончался»[2857].

В ряде ранних источников, однако, упоминается самоубийство Кайгородова после пленения[2858]. Так, по утверждению бывшего красногвардейского комиссара Ю. Г. Циркунова, подъесаул успел покончить с собой. Впрочем, черновик циркуновского исследования партизанщины Горного Алтая указывает на необычный способ самоубийства мятежника: «…раздавил руками ядра в мошонке»[2859]. В этом эпизоде легко заметить не самоубийство, а садистское убийство. Поскольку речь шла о легендарном Кайгородове, то его судьбу мог решить только командир карательного отряда ЧОН – кровожадный двухметровый великан И. И. Долгих. Характерно, что сам Долгих в мемуарах 1932 года опубликовал информацию о пленении Кайгородова с 40 «бандитами», а в конце подытожил: «Отдохнув 4 часа… забрав 200 [трофейных] лошадей, отряд расстрелял всех оставшихся бандитов, отрубил голову Кайгородову, которую послали в штаб 62[-й] бригады для доказательства разгрома банды». Не исключено, что бывший красногвардеец и командир батальона 22‐го Приобского партизанского полка армии Мамонтова (комполка был П. К. Чаузов) Иван Долгих лично пытал попавшего в плен подъесаула и расправился с ним. И сам Долгих, и Циркунов подтверждают тот факт, что «отрубленная для опознания голова [Кайгородова] долгое время путешествовала по аилам и селам Алтая»[2860].

В 1937 году, когда Долгих попал под град политических обвинений, партизанский лидер Иван Глухонько (в передаче М. З. Белокобыльского) обвинял командира ЧОН в пьянстве и в том, что Долгих «расстреливал и рубил виноватых и невиноватых алтайцев, чем самым все больше обострял алтайское население против советской власти», за что уполномоченный Алтгубкома РКП(б) и губисполкома в Ойротии Л. А. Папардэ хотел привлечь командира ЧОН «к самой строжайшей ответственности»[2861]. Однако в итоге Долгих за уничтожение отряда Кайгородова получил орден Красного Знамени и статус героя.

Отряды ЧОН в Ойротии не только активно мародерствовали. Они еще и расстреливали алтайцев десятками[2862], причем нередко убивали старых и малых только за то, что те в массе своей не умели объясниться по-русски. Председатель Туэктинского волревкома в марте 1922 года сообщал, что красноармейцы Семипалатинского полка зарубили троих детей в возрасте от 6 до 14 лет, а также «старика 73 лет и восемь взрослых мирных калмыков». Он возмущенно отмечал: «Подобные анархические действия не могут способствовать уничтожению банд… банды грабят, приходят свои войска и тоже грабят, обирают и даже убивают мирное население, а население ждет от них защиты»[2863]. Как сообщали в 1923 году сибирские чекисты, пехотные полки 62‐й бригады 21‐й дивизии в Ойротии «„красным бандитизмом“ терроризировали местное население[,] угоняя лошадей, скот и забирая имущество[,] и население бежало в горы, увеличивая численность банд»[2864]. Мародерство бригады приняло столь огромные размеры, что в Бийске для солдат, едущих из районов боевых действий, были выставлены милицейские кордоны, в чью задачу входило задерживать мародеров, отбирая у них награбленное, и передавать военным трибуналам[2865].

О бандитизме партизан и красных частей в Семиречье в 1920 году пишет В. Шулдяков[2866]. Часть казахского населения приняла активное участие в Западно-Сибирском мятеже 1921 года. В ответ последовала масса бессудных расправ. В докладе заведующего Кокчетавским политбюро в Омскую губЧК за апрель 1921 года упоминался такой пример антиказахского красного бандитизма со стороны руководителей ревкома в курортном селе Боровом. Местный отряд при консервном заводе, состоявший из кандидатов в члены РКП(б) и беспартийных, под видом ловли «бандитов» нападал на ближние аулы, грабя и расстреливая население:

Почти весь состав администрации Сибгосконсервзавода и Председатель Боровского Ревкома Ермаков систематически расхищали конфискованное, пьянствовали, самовольно расстреливали[,] пьяные производили стрельбу на улицах и у аулов распускали слухи о наступлении банд, чем вызывали… вражду и злобу [к] Совет[ской]-власти. …Уревком выслал в Боровое особую комиссию, вошедший [в] состав комиссии Уполномоченный Полит-Бюро тов. Сорокин арестовал всех руководителей указанных безобразий… Весь отряд при Сибгосконсервзаводе разоружен и заменен конной милицией[2867].

В июне 1921 года четыре красноармейца, посланные Кокчетавским уездным продкомиссаром «в Киргизскую волость» для задержания мешочников, «увидев таковых… открыли стрельбу[,] убили пять человек киргиз и одного ранили. Эти же красноармейцы убили двух киргиз-малолеток, награбили разных вещей»[2868]. Какого накала достигало противостояние с повстанцами на территории казахстанского Алтая, свидетельствует информация Семипалатинского губотдела ГПУ о «сожжении неизвестной банды», осенью 1922 года обнаруженной в 45 верстах юго-восточнее Змеиногорска; в сводке предполагалось, что это аутодафе учинили войска 6‐й кавдивизии[2869].

Газеты ДВР в 1921 году приводили факты притеснений бурят-монгольского населения:

Правительство ДВР в декабре прошлого [1920] года опубликовало воззвание к бурятам, перекочевавшим в Монголию, вследствие творившихся над ними насилий различными воинскими отрядами, в котором призывает их вернуться на родные места, гарантируя личную и имущественную безопасность вернувшимся. Буряты начали возвращаться, но для госполитохранщиков не существует ни законов, ни гарантий правительства. Возвратившиеся не только подвергались облавам, обыскам и пр., в порядке «охраны», но четверо из них, по предложению начальника Аннинского отделения ГПО гр[ажданина] Эдис[с]она, были преданы наскоро составленному военно-полевому суду и расстреляны. Все это[,] вместе взятое[,] совсем приостановило возврат перекочевавших в Монголию бурят и грозит создать обратную тягу. Так Госполитохрана срывает национальную политику правительства[2870].

В свою очередь сам чекист Эдиссон 10 марта 1921 года, обвиняя в насилиях военные власти, телеграфировал из Акши А. М. Краснощёкову:

…со стороны военных частей масса п[р]оступков против монголо[-]бур[я]т желающих перекочевать из Монголии в ДВР[,] как-то: реквизиции сена[,] разграбление их имущества и расстрелы через военно[-]полевой суд[,] что пугает монголо[-]бурят[;] упомянутые действия против постановления Правительства ДВР от 4/12 1920 года[,] и[,] несмотря на мои массовые предупреждения[,] со стороны военных властей ничего не предпринимается[,] я не имел достаточного количества работников активно противодействовать[;] прошу принять срочные энергичные меры против провокационного действия военных частей против русского и бурятского населения[2871].

Воинские части действительно снабжались за счет местного населения. В ноябре 1920 года Особый отдел Иркутской губЧК отмечал, что 311‐й полк 35‐й дивизии ворует баранов у бурят[2872]. Летом 1921 года бойцы 13‐го и 15‐го полков 2‐й Верхнеудинской дивизии НРА грабили бурят Агинского аймака, угоняя десятки лошадей и быков и забирая ценности, причем партизанское руководство дивизии покрывало виновников. Главком НРА В. К. Блюхер 2 ноября назначил комиссию для расследования злоупотреблений и выяснения виновных в угоне скота и ограблениях бурят-монголов, переселявшихся из Монголии в ДВР[2873].

В сводке от 1 декабря 1921 года органы ГПО отмечали, что в Прибайкалье отношение бурят-монголов к власти и русскому населению «враждебное и злобное» из‐за захвата русскими части земель[2874]. Судя по оценке чекистов, высказанной немного позднее, летом 1922 года, акценты несколько сместились: «…неравномерное пользование землей в Прибайкалье породило антагонизм бурят (у которых излишки) и русских, вплоть до вооруженных столкновений». Здесь видно, что в органах ГПО считали, вслед за русскими жителями региона, будто коренное население пользуется слишком большим количеством земли. Чекистами отмечалось и то, что местные власти бессильны навести порядок в национальных взаимоотношениях[2875]. Комячейки Уншинского хошуна приказывали каждому крестьянскому хозяйству предоставить партийцам «по котлу самогонки». Противостояние продолжалось долго: по данным ГПО ДВР, в ноябре 1922 года южнее станции Зубарево «появился отряд бурят, скупающий оружие»[2876]. При этом часть бурятского населения вносила лепту и в красный бандитизм: в июле 1922 года в Баргузинском районе Прибайкальской области действовала банда из 25 бойцов с бурятом во главе, именовавших себя коммунистами[2877].

Очень серьезно пострадало от партизанщины военно-чекистских частей коренное население Якутии, для которого политика военного коммунизма продолжалась с 1920 по первую половину 1922 года. Органы власти этой области были крайне насыщены криминалом. Уже через две недели после захвата власти в Якутске, 28 декабря 1919 года, якутские большевики убили эсера Б. С. Геллерта, участвовавшего с ними в перевороте и назначенного командующим революционными войсками Якутской области[2878]. Однако Якутское оргбюро РКП(б) в августе следующего года постановило это убийство «считать актом политической целесообразности»[2879]. Ф. Е. Оленев до 1914 года отбывал каторгу за «обоюдную драку», потом работал на электростанции, почти весь 1919 год провел узником Якутской тюрьмы. А на август 1920 года Оленев уже работал начальником этой тюрьмы[2880]. Как отмечал в июне 1921 года Якутский губком РКП(б), местные коммунисты «не только отрывались от масс, но и явились очень заметными поставщиками уголовного элемента», из‐за чего в Якутской тюрьме партийцы составляли 20% заключенных[2881].

В 1921–1923 годах, в период массового повстанчества в Якутии, направленного против преступлений военно-коммунистической политики, численность мятежников доходила до 10 тыс., и К. К. Байкалов, командуя их подавлением, позднее утверждал, что повстанцы «на засадах убили несколько тысяч красноармейцев»[2882]. Председатель Якутского губревкома П. А. Слепцов-Ойунский 20 ноября 1921 года подписал обращение к мятежным якутам и тунгусам, предлагая им переходить на сторону красных, за что обещалось прощение. Несогласным капитулировать «бандитам» Ойунский угрожал тем, что по приказу командующего 5‐й армией «за… [их] преступления… понесут кару заложники…»[2883].

Крайняя жестокость местных властей являлась откликом на соответствующие установки центра. Полномочная комиссия ВЦИК, созданная решением Политбюро ЦК, своим приказом № 171 от 11 июня 1921 года санкционировала расстрел заложников из числа мирных жителей на территориях Тамбовской губернии, охваченных повстанчеством. Этот опыт применялся в целом ряде регионов. Известный приказ командующего 5‐й армией И. П. Уборевича от 22 сентября того же года, обращенный к населению Енисейской, Иркутской и Якутской губерний, объявлял о самых жестоких мерах в борьбе с повстанцами. Выполняя его, власти Якутии в «неблагонадежных» селениях в порядке террора расстреливали каждого пятого жителя. Вот что говорилось, и не без удовлетворения, в информационной сводке ГПУ от 15 марта 1922 года по поводу действий внутренних войск: «Численность восставших [в] Якутобласти исчисляется поголовным участием Якутского, Колымского, Верхоянского и части Вилюйского уездов. <…> Настроение наших частей хорошее, которых трудно сдерживать от поголовного уничтожения якутов»[2884]. Партийный лидер автономии М. К. Аммосов в телеграмме для ЦК РКП(б) сокрушался, что в местностях, занятых повстанцами в 1921–1922 годах, «даже русские крестьяне в большинстве сочувствовали им»[2885].

Только с марта 1922 года военно-чекистские отряды в Якутии постепенно начали отказываться от практики тотального истребления пленных повстанцев. Полгода спустя Аммосов в информационном письме за вторую половину августа и сентябрь 1922 года, адресованном Сиббюро ЦК РКП(б), признавал, что в начале года, реализуя приказ военных властей «о расстреле каждого пятого из мирного населения, разграблении имущества всех сочувствующих повстанцам… исполнители этих директив и приказов на местах – сотворили ужасные вещи… широко (слишком широко) применялся красный террор, господствовал разгул партизанщины, наводя невольный ужас на якутов». Аммосов характеризовал восстание как «настоящее народное национальное», не носившее «бандитского характера», и констатировал: «Одержав победу над своим красным бандитизмом – партия одержала тем самым победу над повстанческим движением»[2886]. Но эта коррекция карательной политики не означала реальных наказаний для тех представителей власти, кто оказался замешан в преступлениях против населения.

Характерно, что даже осенью 1922 года часть якутов продолжала пополнять остатки повстанческих отрядов[2887]. В начале 20‐х годов якуты потеряли тысячи соплеменников, ставших жертвами повального красного бандитизма со стороны силовых структур (если в 1917–1920 годах прирост населения был на уровне 4 тыс. человек ежегодно, то в 1921–1928 годах он оказался нулевым или отрицательным). Обилие краснобандитских преступлений провоцировало новые мятежи: причинами восстания тунгусов (эвенков) в 1924–1925 годах, как указывал секретарь Якутского обкома РКП(б), были их крайнее обнищание из‐за непомерных налогов, разорение во время войсковых операций против повстанцев в 1922–1923 годах, «репрессивная политика и террор»[2888].

Милиция, подобно ВЧК, являлась крайне криминализированной структурой, давая массу краснобандитских примеров. Примеры милицейского террора уже после масштабной чистки милиции конца 1921 – начала 1922 года очень характерны для всех сибирских губерний. Так, в марте 1922 года за незаконные действия было арестовано 10% состава Минусинской милиции, включая ответработников[2889]. Однако и в «очищенной части» Сибмилиции красный бандитизм широко воспроизводился в период 1922–1923 годов и заметно проявлялся в последующие годы.

Бывший партизанский командир Василий Степанов, ставший начальником Татарской уездно-городской милиции Омской губернии, весной 1922 года обвинялся членом укома РКП(б) Конончуком в том, что работа милиции развалена, сотрудники пьянствуют, а «в Спасском и Купинском районах милиция подвергает сильному, до смерти, избиению арестованных». Летом 1922 года в Тобольском уезде нетрезвый начальник милиции 5‐го района без суда расстрелял 15 человек, после чего во время пьяного дебоша был убит одним из продработников[2890]. Коммунист Н. Е. Заборский – начальник Кыштовской раймилиции Новониколаевской губернии в 1920–1922 годах – был снят с должности и осужден на три года заключения условно за связь с «группой участников в красном бандитизме»[2891].

Омские чекисты в июле 1923 года сообщали, что по 6‐му району за первые пять месяцев года совершили разные уголовные преступления около 80% милиционеров[2892]. В марте этого года Енисейская губпрокуратура отмечала, что работники угрозыска нередко – особенно на местах, в районах – «в отношении преступников применяют самое зверское издевательство». «…В апреле 1923 года среди бывших партизан Ачинского уезда заметными были попытки возложения всех налогов на „контру“ и создания фиктивных контрреволюционных организаций, члены которых провоцировались на антисоветские выступления и уничтожались. 1 августа… милиционеры, избившие заключенных Канского местзака (места заключения. – Прим. ред.) и заставлявшие их сознаться в убийстве, во время следственного эксперимента застрелили одного из них»[2893]. В августе 1924 года пьяный начальник Оёкской раймилиции Иркутского уезда П. А. Лихманов организовал псевдонападение на отделение милиции, незаконно задержал и избил арестованных, а чтобы скрыть факт избиения, задействовал еще трех милиционеров и двух задержанных крестьян расстрелял[2894].

Нэповские чистки партийно-советского и силового аппаратов оказались неспособны изменить лицо власти. Качество управления с годами фактически не улучшалось – по крайней мере, население в этом было уверено. Летом 1921 года начальник следственной части Крымского ревтрибунала констатировал, что «…честный представитель власти – исключительное явление»[2895]. Как отмечалось в докладе ОГПУ «О соблюдении социалистической законности в деревне» в конце 1925 года, по всей стране местный аппарат, включая суды и милицию, был парализован пьянством, взятками, бюрократизмом, на что накладывалось общее «повреждение нравов» крестьянской массы[2896].

До середины 20‐х годов сибирские коммунисты в деревнях ходили с оружием и правили с его помощью, предельно грубо осуществляя административную власть. Весной 1924 года секретарь Новониколаевского губкома РКП(б) Н. А. Филатов писал в ЦК партии: «Приходится удивляться тому, как мы до сих пор еще в деревне существовали. Работники деревни и не мыслили себе работу иначе, как при помощи винтовки, револьвера и прочих угроз… Сейчас дело поправляется»[2897]. Обследование сибирской деревни в январе 1925 года показало, что секретарь Сиббюро ЦК С. В. Косиор поторопился, публично заявив в мае 1924-го, будто с красным бандитизмом «дело обстоит гораздо лучше». Проверявшие край 11 комиссий представили доклады с указанием на обилие эпизодов краснобандитских проявлений.

Так, полпред ОГПУ Павлуновский, обследовав Старо-Бардинский район Бийского уезда, отмечал: «…скомпрометировавшие себя члены партии в [19]20, 21, 22, 23 и 24 годах сидят тут же в деревне до сих пор и сплошь и рядом на ответственных местах… Обследованные комиссией 4 ячейки не изменились в своем составе с [19]19–20 года, проводили продразверстку, реквизиции, конфискации, боролись с самогоном, проводили незаконные обложения… В селе Новая Барда предсельсовета с [19]20 года безнаказанно истязал крестьян… Даже в [19]23 году Жданкин садит крестьян в амбар и избивает до бесчувствия… Комиссией Жданкин арестован. …Здоровое ядро в ячейках есть. Надо только это здоровое ядро высвободить из-под терроризирующего влияния дискредитировавших себя элементов партии»[2898]. Из этой оценки следует, что в деятельности многих ячеек главенствовало именно террористическое начало, воплощением которого были их лидеры.

В ойротском селе Нижний Уймон в присутствии приехавшего из автономии прокурора крестьяне летом 1925 года говорили, что в 1921–1923 годах «партийцы сильно притесняли беспартийных, пьянствовали, дебоширили, всячески угрожали населению»; активно же выявляли произвол коммунистов середняки, и их поддерживала беднота[2899]. В Бийском уезде секретарь Сычёвского райкома и председатель единого потребительского общества был в качестве «ярого контрреволюционера» убит в июне 1925 года одним из крестьян. При этом местная комячейка постановила «взять убийцу на поруки как расправившегося с контрреволюционером». Тогда же в деревне Камышовке Барнаульского уезда коммунист из мести убил крестьянина Титова, заявив следствию: «У меня отец и брат убиты Титовым в 1921 году во время восстания. Всех этих гадов необходимо убить, тогда можно будет жить спокойно»[2900].

В октябре 1924 года в селе Жерлык Абаканского района в ответ на убийство бывшего партизана Баженова комячейка пригрозила выйти из партии и объявить террор, если власти не накажут убийц. Однако самогонщики и воры, расправившиеся с партизаном, были уже арестованы, поэтому в ответ на ультиматум Минусинский уком распустил ячейку. В мае 1925 года минусинские власти исключили из партии бывшего партизана Т. Михальченко из деревни Горево Бейского района, который вместе с братом дебоширил в пьяном виде и терроризировал население[2901].

Партийцы все время оставались ядром организованных краснобандитских проявлений. В ноябре 1924 года группа коммунистов из бывших партизан в селе Солоновка Сычёвского района Бийского уезда убила зажиточного крестьянина – бывшего активного колчаковца[2902]. Убийцы, среди которых был начальник раймилиции, заявили: «Наших коммунистов убивают, и мы пошли на путь убийства бандитов; наши партийцы боялись бандитов и кулаков, мы хотели противопоставить кулакам вот такие поступки»[2903]. Убийства шли серией: весной 1925 года в Солоновке по сговору секретаря сельской партячейки, секретаря райкома партии и начальника уездной милиции был убит крестьянин Попов, объявленный бандитом и хулиганом. Наибольшую активность проявлял председатель Солоновского кооператива Лукин, который взял на учет девятерых своих врагов и затем расправлялся с ними[2904].

В партизанском Бийском уезде отношения между зажиточными крестьянами и местными коммунистами повсеместно выяснялись силой. В селе Загайново Большереченского района этого уезда в апреле того же 1925 года в течение недели группа «кулаков» сначала убила бывшего зампредседателя местного волисполкома Дудина, затем избила двух коммунистов (действующего и бывшего председателей сельсовета), а после искалечила другого коммуниста. Один из «кулаков» грозил: «Перебьем бывших партизан и всех коммунистов». По мнению местных жителей, эти избиения стали следствием конфликтов из‐за налогообложения[2905].

Межличностные конфликты переплетались и с религиозными противоречиями. В ночь на 21 апреля 1925 года в селе Усть-Талмак Солонешенского района Бийского уезда «в дом старообрядческого попа Черепанова, где происходило молебствие, была брошена граната, от разрыва которой один из присутствующих убит, остальные четверо ранено… Крестьяне в один голос обвиняли местную ячейку РКП(б)…» Под влиянием общего настроения партийцев 21-летний Пётр Сысоев, «увязавший поражение ячейки со своими личными обидами от зажиточных старообрядцев, решился на совершение преступления». Сочувствуя убийце, коммунисты заявляли, что тот осуществил важный «политический акт»: кровь пятерых верующих «спасет 500 человек от религиозного дурмана»[2906].

В том же 1925 году прокурор Сибирского края П. Г. Алимов, посетив Ачинский и Минусинский округа, обнаружил не только что «значительная часть членов и кандидатов [РКП(б)] вооружена и без оружия не мыслит себе работы», но и факты террористических акций по отношению к «спецам», а также «брожения» среди бывших партизан, недовольных отсутствием льгот и недостатком внимания к ним со стороны властей[2907]. Видный партизан Д. Е. Блынский, взявшись за мемуары, в этот период твердо формулировал кредо: «Мой личный взгляд такой: никаких пощад врагам, в свое время издевавшимся над нами. Если бы мне разрешили этих гадов уничтожить, с удовольствием бы согласился. А пока буду жив, то бороться буду с такими элементами, иначе нельзя с ними жить»[2908].

По оценке А. П. Угроватова, совершенно отошли от партизанщины примерно 40% сибирских ячеек, где коммунисты занялись своим хозяйством и до 1928 года вели себя относительно спокойно. В остальных ячейках были заметны разочарование властями, пьянство, склоки. Эти ячейки противопоставляли себя прочим крестьянам, ждали очередных нажимных кампаний, грезили о мировой революции, дебоширили с оружием и стрельбой, порой доходили до бандитизма. К 1925–1926 годам таких ячеек было не менее трети. Оставшаяся четверть ячеек состояла из политически совершенно безграмотных партизан-бедняков, практиковавших как левацкие и анархические взгляды, так и крайние формы насилия с нередкими проявлениями красного бандитизма[2909].

По этим причинам частые бессудные расправы над политическими врагами продолжались долго, особенно в восточносибирских и дальневосточных районах, где многие партийцы категорически не признавали правительственных амнистий. В 1925 году Иван Семаков, один из вожаков антибольшевистского восстания 1918 года в Туве, воевавший затем в повстанческих отрядах Шмакова, Кайгородова, Казанцева и Бакича, был пойман тувинскими чоновцами и по дороге в Минусинск застрелен конвоем якобы «при попытке бегства». Тувинские партизаны «…видя безнаказанность бандитов, некоторых из них прибрали к рукам по-партизански, где увидят, там и стукнут – так были убиты [Иван] Русский, Неклюдов, Матвеенко и другие» – это произошло в период до 1925 года[2910].

В 1925 году в Бурят-Монголии отмечались случаи убийств комсомольцами (бурятами и русскими) местных граждан под предлогом классовой борьбы[2911]. В начале 1926 года в Черемхово слушалось дело группы коммунистов и комсомольцев села Евсеево, которые в период борьбы с белым повстанчеством самочинно убивали и грабили неугодных им лиц[2912]. В мае 1928 года председатель Тесинского сельсовета Минусинского района коммунист Нестеренко убил одного приезжего за «контрреволюционное прошлое»[2913].

По мнению И. В. Павловой, «дух красного бандитизма просуществовал в сибирской деревне до самого конца 20‐х годов, более того, искусственно поддерживался властью в ходе проведения с конца 1925 года целенаправленной политики „фаворитизации“ бедноты, а затем был непосредственно использован для организации общего наступления на крестьянство, разжигания гражданской войны в деревне и для обоснования политики ликвидации кулачества как класса»[2914]. Громадный скачок красного бандитизма произошел в коллективизацию, когда тот стал, по сути, основным инструментом ее проведения и опирался на действия не только силовых, но и партийно-советских структур – от уездного уровня до комячеек, во многом повторяя картину начала 20‐х годов.

Ситуация с красным бандитизмом на Дальнем Востоке повторяла развитие событий в Сибири, причем в усиленном виде. Все годы Гражданской войны на Дальнем Востоке партизанский террор и мародерство не знали берегов и в 1920–1922 годах были куда сильнее, чем в 1919‐м. Отъявленный бандитизм ярко проявлялся с самых первых шагов повстанцев в захваченных ими городах. И это было заметно не только в начисто уничтоженном партизанами Николаевске-на-Амуре.

В начале апреля 1920 года офицеры, бежавшие от красного террора во Владивостоке в Шанхай, рассказали П. В. Вологодскому, что, несмотря на социалистическое правительство А. С. Медведева, в столице Приморья «фактически орудовали большевики», которые арестовывали белых и после почти обязательных мучений убивали: «…во Владивостоке происходят систематические убийства офицеров-белогвардейцев. Их арестовывают и на пути к тюрьме расстреливают под предлогом прекращения попыток к побегу и т. п.»[2915]. Выше мы приводили примеры с бессудными убийствами арестованных «контрреволюционеров» в начале 1920 года начальником тюрьмы в Благовещенске коммунистом Матвеевым и его помощником Димитриевым[2916]. Сотни сдавшихся офицеров были убиты весной того же года в Приамурье и Приморье; выделялось жестокостью убийство около 130 человек под Хабаровском на мосту через реку Хор.

Партизанский террор затронул и видных политических деятелей Забайкалья. В начале декабря 1921 года командиром 3‐й каратаевской бригады А. Я. Фёдоровым и Т. Г. Пинигиным был убит член Народного собрания, эсер-каторжник и член Войскового правления Забакайкальского казачьего войска Я. В. Гантимуров, которого шестеро убийц подкараулили в станице Зоргол, куда Гантимуров приехал из села Нерчинский Завод. Гантимурова застрелили прямо в доме, где парламентарий остановился; убийцы были опознаны, но остались безнаказанными[2917].

Дальневосточные чекисты, до апреля 1922 года скованные запретом в ДВР смертной казни, активно применяли тайный террор. Как докладывал в декабре 1920 года начальник Верхнеудинского облотдела ГПО ДВР Ю. Н. Каптиков, после правительственной декларации о свободе политических партий и торговли и после амнистии тех, кто участвовал в «исторической контрреволюции», среди чекистов «чувствуется особенно какое-то непонятное безвыходное состояние». Но, уверял чекист, пути для священной мести амнистированным контрреволюционерам и «вечным врагам революции» все же есть: «Если нельзя человека привлечь за то[,] что он в [19]18 и [19]19 году своими собственными руками передушил десяток-два наших партийных товарищей, то мы должны найти способ отомстить им за кровь погибших[,] и тактика борьбы… должна быть такова: или же широкий нелегальный (скрытый внутри партии) красный террор[,] или же приемы старых жандармских охранников[,] т[о] есть чисто провокаторская деятельность среди таковых [врагов], но при условии контактности работы в порядке партийной дисциплины с руководителями политических и народных судов. Это единственный выход из создавшегося в этом направлении положения[,] и партия должна пойти этому навстречу»[2918].

Сообщая начальству о необходимости действовать вышеуказанными методами, Каптиков тогда же, 30 декабря, на закрытом заседании Прибайкальского губкома РКП(б) совместно с представителями райкомов, профсоюзов и комсомола, предложил «организовать террористическую группу из ответственных работников» для организации красного террора. Инициатива была поддержана большинством присутствовавших (6 голосов против 2), что указывало на согласие местных партийцев применять методы борьбы с «контрреволюцией», отработанные чекистами Советской России. Каптиков объяснял, что ГПО не может работать эффективно из‐за политических свобод, существовавших в ДВР («…во главе почти всех учреждений стоят спецы-белогвардейцы, [поэтому] то лицо, которое будет нужно арестовать, всегда будет извещено об этом заблаговременно и успеет выскользнуть… Во время обыска, при аресте какого-либо политического преступника… почти никогда не удается найти… компрометирующие его документы. Это обстоятельство делает нас бессильными»), и предлагал:

Нужно, чтобы Губком дал распоряжение действовать в этом направлении. Нужно добиться того, чтобы Правительственные органы… не привлекали нас к ответственности за тот или иной акт [насилия], а чтобы всякие возбужденные жалобы клал под сукно. Наконец, пусть хотя бы и попадет один два [наших. – А. Т.] человека под суд, и[,] может быть[,] будут расстреляны, но за[]то мы больше сделаем и заставим замолчать зарвавшихся контрреволюционеров. Дайте свободы действий[,] и можно с ручательством сказать, что через неделю, самое большее через две, контрреволюционеры будут шипеть только по углам и нигде не посмеют выступать открыто. Красный террор неизбежен[,] и в Советроссии оправдывают нас. <…> Если мы… не будем принимать ничего решительного, мы действительно можем оказаться в [реке. – А. Т.] Селенге. Только… красный террор заставит замолчать контрреволюционеров…

В итоге комиссия МВД ДВР убрала Каптикова и наказала ряд его подчиненных за бессудные убийства[2919], но в целом партийно-чекистские власти были согласны с необходимостью уничтожения врагов всеми способами и широко участвовали в повсеместном разгуле красного бандитизма.

Хабаровские некоммунистические газеты в начале 1921 года писали об исчезновении лиц, арестованных Госполитохраной, верно подчеркивая, что та «местной власти не подчинена, она получает директивы непосредственно из Иркутска»[2920]. Даже окончание Гражданской войны не снизило накала репрессий, например, на Дальнем Востоке. По данным полпредства ОГПУ по ДВО, Амурское (Зазейское) крестьянское восстание, вспыхнувшее в январе 1924 года на почве недовольства втрое увеличенным продналогом и лишением зажиточного населения избирательных прав, было полностью ликвидировано в январе–феврале с применением жесточайшего краснобандитского террора: «Активная часть повстанцев-кулаков в числе 450 человек – расстреляна на месте»[2921]. Всего из примерно 5 тыс. восставших было уничтожено до 1 тыс. человек[2922]. Обнародованы сведения о том, как тройка Амурского губотдела ОГПУ в массовом порядке расстреливала тех, кто обвинялся в какой-либо причастности к восстанию, причем сперва обвиняемых жестоко пытали[2923].

Красный бандитизм процветал на дальневосточных территориях до середины 1920‐х годов. Его опорой все так же были партизаны, составлявшие основу НРА и в обилии присутствовавшие среди чекистов, милиционеров и представителей власти, в том числе высшей. По сравнению с Сибирью, в ДВР и Дальневосточной области куда большее число красных бандитов смогло проникнуть в самые верхние эшелоны власти. Особенно заметно было их присутствие в охранных структурах, для которых применение красного бандитизма стало традицией.

Еще в сентябре 1921 года директор Госполитохраны Г. И. Быков в секретном циркуляре приказывал местным органам ГПО – для улучшения имиджа ДВР в связи с начавшимися переговорами с Японией в Дайрене – временно «никаких секретных судов и расстрелов не производить», «не допускать широкого, бесцельного и вредного для РКП пользования методами провокаций» и пока «отказаться от чекистских методов ликвидации врага на месте преступления»[2924]. Однако каких-либо результатов этот циркуляр не принес. В Приморье ГПО произвела 9 и 10 октября того же года массовые аресты в рамках ликвидации «заговора» среди каппелевцев: из 120 арестованных пятерых просто утопили[2925]. Завсетью информационной части Военотдела ГПО Ян Рейнгольд в январе следующего года жаловался, что большинство сотрудников «имеют определенные партизанские привычки… очень склонны к активности – уничтожению контрреволюции в один миг, не задумываясь над окружающей обстановкой»[2926].

Во второй половине ноября 1922 года полпред ГПУ по Сибири Павлуновский писал И. С. Уншлихту конкретно об опасностях партизанщины и предлагал решительные меры борьбы с ней: как разоружение партизанских отрядов[2927] и очистку НРА от «партизанских элементов», так и смену всего состава партийных и советско-профсоюзных работников – с переброской дальневосточных кадров в Сибирь и остальные части России и заменой их новыми работниками[2928]. Но даже после советизации ДВР сам Павлуновский не сразу смог добиться от Дзержинского присылки хотя бы полутора десятков опытных чекистов для качественного улучшения работы основных подразделений бывшей ГПО[2929].

Не помогла и огромная чистка милиции: к началу 1923 года в Дальневосточной области за нарушения законности, злоупотребления властью, а также безграмотность уволили до 40% милицейского состава[2930]. Однако наказания, понесенные криминальными руководителями силовых ведомств, были обычно символическими. Так, начальник Зейской уездной милиции И. И. Сурин, обвинявшийся в незаконных арестах и издевательстве над арестованными, присвоении «общественных сумм», золота и платины, был решением ДВ ЦКК РКП(б) в феврале 1922 года исключен из партии «навсегда», но только полтора года спустя партийные власти направили его дело в трибунал[2931]. В 1924 году был откомандирован начальник милиции Дальневосточной области М. Я. Воскобойников, исключенный затем из партии не только за отнесение личных расходов на счет государства, но и за то, что «его участие в избиениях было вполне доказано»[2932].

Забайкалье и Дальний Восток долго оставались территорией, где то и дело организовывались тайные убийства с целью углубления социальной чистки либо просто из личных счетов. Негласно уничтожались и уголовные элементы, и ненужные сексоты из числа контрабандистов, и те, в ком власть видела нелояльных или опасных лиц. В октябре 1922 года прямо в здании Нерчинско-Заводского укома РКП(б) коммунистами, включая уполномоченного ГПО ДВР и командира ЧОН, был задушен житель Александровского Завода, кандидат в члены партии Я. Я. Козловский, обвиненный по доносу как агент белых эмигрантов. Секретарь укома И. Рыбаченко выступил укрывателем убийства. Виновных первоначально исключили из партии, но Забайкальский губком не утвердил этого решения, а уголовное дело было прекращено. И в 1924 году все убийцы, переброшенные в соседний уезд, были восстановлены в РКП(б) со строгими выговорами за «превышение власти»[2933].

Постоянно убивали, как и в годы партизанщины, представителей духовенства. Так, в 1923 году в селе Спасском Никольско-Уссурийского уезда большевики привязали местного священника к кровати и ножом сдирали с него кожу, пока не замучили до смерти, при этом жену и детей мученика заперли в соседней комнате. В том же уезде в селе Зеньковка в феврале 1924 года из засады был застрелен священник Вячеслав Лашков[2934].

В Чите в 1924 году был отмечен расстрел милицией примерно 15 сифилитиков из криминальной среды, которых совместным тайным решением высших партийно-чекистских кругов Забайкалья было решено ликвидировать как неизлечимых во всех смыслах. Дело всплыло из‐за ошибочного расстрела здоровой женщины, однако закончилось умеренными наказаниями для всех организаторов расправы[2935]. В ноябре 1925 года руководивший аппаратом контрразведки Приморского губотдела ОГПУ Н. М. Шнеерсон отправил начальнику 53‐го погранотряда П. С. Панову записку: «Посылаю тебе мышьяк 25 грам[мов]. Им можно отравить 100–150 человек. Исходя из этого, ты можешь соразмерить, сколько нужно на каждого человека. На глаз нужно маленькую щепоточку»[2936]. В конце того же года читинский коммунист жаловался М. И. Калинину на бессудные убийства и неправосудные приговоры, называя имена и жертв, и виновников – областных руководителей угрозыска, суда, прокуратуры, контрольной комиссии и рабоче-крестьянской инспекции[2937].

Партизанщина долго сохраняла свое влияние на партийную часть дальневосточного села. Секретарь Борзянского укома ВКП(б) А. Л. Зызо в конце 1926 года Далькрайкомом ВКП(б) был снят с работы за «неправильную директиву» бывшему уполномоченному ГПУ Борзянского уезда Анисимову о прекращении дела секретаря Борзянской ячейки ВКП(б) Литвинцева, «по обвинению его и членов Быркинской ячейки в убийстве бывшего офицера войск атамана Семёнова, добровольно прибывшего из‐за границы, некоего Степанова». В 1929–1930 годах Зызо, добившись снятия взыскания, трудился заведующим отделами Далькрайкома ВКП(б)[2938]. Замначальника Владивостокского окротдела ОГПУ П. А. Коркин в 1928 году сообщал, что в деревне Фроловке Сучанского района «ячейка ВКП, видя растущее влияние попа, решила убить последнего, что и намеревалась провести в жизнь в первый день пасхи стрельбой в окна по попу. Итоги – на селе увеличился [религиозный] фанатизм, пал авторитет ячейки»[2939].

Пока нет возможности сколько-нибудь точно оценить демографический ущерб от действий красных бандитов, но это может быть до 10 тыс. убитых и замученных. Несомненно и то, что среди многих тысяч уголовных убийств 20‐х годов по Сибири и Дальнему Востоку, совершенных в основном в пьяном угаре, был известный процент и краснобандитских преступлений, замешенных на давней вражде. Впрочем, и сами бывшие красные бандиты не были застрахованы от расправ, замаскированных или спровоцированных повальным деревенским пьянством. Основным источником красного бандитизма в сельской местности была деятельность коммунистических ячеек, агрессивно взявших на себя функции административной власти, включая репрессивные действия. В первые пореволюционные годы это было общей тенденцией для всей страны. В начале 1924 года секретарь Одесского губкома КП(б)У М. М. Хатаевич отметил, что среди членов партии (а также самих крестьян) существует убеждение: достаточно быть всего лишь членом партячейки, чтобы проводить реквизиции, конфискации и аресты без какого-либо разрешения соответствующих властей. «Вообще трудно сказать, – добавлял Хатаевич, – где кончается партячейка и начинается трибунал, ОГПУ, милиция или земская комиссия»[2940]. Стихийный красный бандитизм, то и дело пересекавшийся с государственным террором, проявлялся долго, оставаясь значимым элементом общественно-политической жизни сибирской и дальневосточной провинции.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Феномен партизанщины стал существенным элементом российской истории, проявившись в эпохи Гражданской и Второй мировой войн, а также имея место во многих странах в последние десятилетия – обычно в качестве криминально-сепаратистских движений с религиозной окраской. Особенно заметна была партизанщина в период противостояния 1917–1922 годов, когда в условиях резкого ослабления государственных скреп российская жизнь находилась под господством полуанархических диктатур. Наличие сразу нескольких экстремистских партий с лозунгами «цель оправдывает средства» сделало опору на криминальные способы решения общественно-политических проблем привычной практикой. Миллионы прошедших через войну, потерявших материальные и духовные основы маргинализированных лиц воспринимали проявления уголовщины как вариант нормы.

Как для Советской России, довольно продолжительное время состоявшей из фактически самоуправляющихся территорий, так и для белых правительств была характерна слабость власти, судорожно пытавшейся решать свои проблемы путем насилия и наталкивавшейся на столь же насильственное ответное сопротивление со стороны значительной части общества, глубоко травмированного внезапной дозволенностью прежде табуированных действий.

Целью этой книги было дать читателю новую информацию о феномене красной партизанщины, помочь оценить ее наиболее значимые негативные последствия для населения и экономики восточных регионов России. Окраины страны периода Гражданской войны в еще большей степени, нежели вся Россия, были территорией анархического хаоса и террора на классовой основе. Слабость управления и многочисленные эпизоды безвластия давали убийственные плоды, особенно на территориях, удаленных от центров. В течение ряда лет царило насилие, репрессивная инициатива верхов подхватывалась активной, нередко люмпенизированной, частью населения, что создавало атмосферу террора и разгула уголовщины. В действиях партизанщины, атаковавшей белую государственность, можно видеть системные и крайние проявления советчины вообще: стремительный вооруженный прорыв во власть, реквизиции, конфискации и грабежи как способ существования, свирепые бессудные расправы, неразборчивая месть и социальные чистки. Значительная часть партизанских лидеров были криминальными личностями, остальные же потворствовали насилию над всеми, кого считали врагами.

Краснопартизанское движение, будучи частью крестьянской квазивойны 1917–1922 годов, оказало глубокое деструктивное воздействие на демографию, хозяйственно-политическую и общественную жизнь огромного восточного региона России. Растянувшаяся на годы полоса массовых убийств, насилия, грабежей, погромов, вандализма значительно способствовала моральному упадку, алкоголизации и криминализации больших масс населения, демонстрировавших весь спектр вариантов девиантного поведения. Даже те, кто рассматривает боевую деятельность партизан против интервентов, белых частей и дружин самоохраны как справедливую, закономерную и освободительную, должны столкнуться с проблемой оценки тех проступков, которые в любом законодательстве считаются преступлениями. Это убийства, истязания, грабежи, погромы, изнасилования, расправы над пленными, уничтожение материальных и духовных ценностей, вандализм, надругательство над трупами, глумление над чувствами верующих и пр.

По моему убеждению, можно и нужно оспаривать корректность устоявшейся терминологии вроде «партизаны освободили такую-то территорию» или «освобождение региона от белогвардейцев». Да и сам период «освободительного движения», возглавляемого людьми, для которых процесс освобождения был куда важнее собственно свободы, в свете известных фактов вряд ли правомерно именовать освободительным. Для его определения больше подошел бы не столь идеологизированный термин – наподобие «антимонархического».

Мировая война, революционные перевороты и Гражданская война подвергли население массовой маргинализации. Маргинал в силу своего неопределенного положения отличается повышенной возбудимостью, внушаемостью и тревожностью, легко переходит от раздражительности к агрессии, склонен к деструктивности и десоциализации; при этом он часто находится в состоянии алкогольного опьянения. Фронтовики и дезертиры, подпольщики и партизаны, авантюристы и уголовники были самой активной и агрессивной частью населения, которая успешно навязывала другим стандарты своего поведения, особенно же убежденность в эффективности и целесообразности насилия.

Многие выходцы из советских, в том числе силовых, структур, лишившись летом 1918 года своего положения и оказавшись в подполье, приняли активное участие в партизанском движении, искусно соединяя нараставшее стихийное возмущение крестьян политикой белых и классовую демагогию левоэкстремистских партий, прекрасно работавшую в расколотом смутой обществе. Мотивы мести, возвращения прежних властных и социальных позиций, идеологическая зашоренность, обилие криминальных элементов и потакание им – все это вело к крайне жестокому поведению тех красных лидеров, что приходили к руководству повстанческими отрядами.

В годы Гражданской войны для Казахстана, Сибири, Дальнего Востока (как и для некоторых других регионов, например Украины) было характерно наличие огромного количества повстанческих отрядов, идеологические различия между которыми нивелировались способом существования – грабежом тех, кто не мог себя защитить, и массовым террором против сторонников белых, реальных и предполагаемых. Украинские националистически настроенные повстанцы, уничтожая власть и оккупантов-немцев, и белых, и красных, часто сосредоточивались на еврейских погромах; сибирские и дальневосточные партизаны, вне зависимости от окраски (большевистская ли она, анархическая или эсеровская), на подконтрольных территориях вырезали представителей белой власти и всех сочувствовавших Колчаку, охотно громили селения «инородцев» и не чуждались антисемитизма. Крупные антиправительственные восстания в белом тылу приводили к гибели сотен, а иногда и тысяч тех, кого повстанцы считали своими врагами, включая односельчан.

Анархические партизанские шайки и крупные отряды контролировали в 1919 – начале 1920‐х годов огромные территории Сибири и Дальнего Востока. Это было время полевых командиров, опьяненных чувством превосходства вооруженного человека над безоружным. Революционное неистовство маргинализированной толпы сочеталось с разжиганием в ней классовой ненависти усилиями эсеро-большевистских и анархических элементов. Погромная по сути агитация и заверения, что будущая жизнь станет идеальным крестьянским миром без налогов и повинностей, а трофеи – гарантией укрепления хозяйства, толкали многих крестьян на войну со всеми, кто выглядел противником или даже просто хотел остаться в стороне.

Традиционная ненависть к городу как средоточию властных функций государства, стремление к необузданной мести и грабительскому разгулу, пьяный садизм то и дело приводили к радикальным попыткам физической ликвидации городских и сельских «буржуев». Партизанам в годы Гражданской войны часто доводилось захватывать крупные города и селения, что вело порой к вспышкам чисто средневекового насилия. Стихийные кровавые чистки в сельской местности целого ряда уездов, предпринимавшиеся партизанскими по составу комячейками, взявшими на себя функции местной власти, были характерны и для продолжительного периода уже после поражения белых, что вносит уточнения в историю красного террора. Военным и политическим властям было выгодно истребление партизанами значительной части пленных и амнистированных (недаром в 1920–1922 годах в Крыму и северных концлагерях чекистами, несмотря на окончание боевых действий, было расстреляно до 20 тыс. офицеров и солдат).

Партизанщина несла в себе споры сознательной террористической политики, неизменно прораставшие и там, где вольно буйствовали анархические вооруженные толпы, и там, где повстанцами руководили идейные вожаки эсеровских либо коммунистических взглядов. Вооруженные люди, терявшие под влиянием войны человеческий облик, то и дело превращались в толпу, требовавшую крови, алкоголя, женщин, чужого добра. Партизаны являлись глубокими невротиками, чья психика была перенапряжена и подорвана, а подчас и разрушена «волчьим образом жизни», военными опасностями, страхами за оставленных родных и хозяйства, ненавистью к противнику и всем, кто его поддерживал, жесточайшими сценами взаимных расправ, алкоголизацией, а также частым ощущением своей безнаказанности или, напротив, обреченности. Террор со стороны партизан основывался на военно-экономико-политической целесообразности (существование за счет имущества ограбленного врага, запугивание потенциальных противников, осуществление чистки от «классово чуждых»), на уголовно-садистской разнузданности и мстительности, на желании устранить свидетелей бесчисленных грабежей и актов насилия.

Жестокость и вероломство партизан были их главным оружием. Важно отметить феномен поведения, проявлявшийся как в Гражданскую, так и во Вторую мировую войну: многие отряды партизан воевали не с регулярными войсками, а с мирным населением, отсиживаясь между грабежами в лесах и ожидая победы какой-либо из сторон. При этом надо учитывать, что даже в разгар гражданской бойни в таежной глухомани существовали селения, жители которых счастливо не знали ни белых, ни красных.

Доверять тем местам партизанских мемуаров, где противопоставляются «правильные» дисциплинированные отряды «неправильным» анархическим, оснований нет. Партизанская дисциплина была очень относительным понятием, и, например, рубка пленных – независимо от количества последних – считалась не столько преступлением, сколько молодечеством. Социальные чистки провозглашала своим девизом основная часть активных партизан, деятельно доказывавшая, что имеет право массово, с классовых позиций карать «гадов». Буйствовавших повстанцев могли наказать скорее за усердие в грабежах и насилии над женщинами, нежели за излишества при резне пленников, заложников или рядовых обывателей. Многие партизаны, включая рядовых, гордились своим участием в самом насилии над врагом, излучая уверенность, что в отношении врага оправданны любые действия и уничтожить его (или хотя бы унизить) – это доблесть.

Гражданская война дала громадный выброс психопатических личностей – формально вменяемых, но глубоко ущербных с точки зрения психологической нормы. Та часть из них, которая могла действовать только в соответствии с правилами Гражданской войны и не вписывалась должным образом в формат советской государственности, отторгалась властями, репрессировалась и маргинализировалась, спивалась, мигрировала по стране в поисках заработка, требуя от властей уважения к былым революционным заслугам, нередко становясь клиентами психиатрических и пенитенциарных учреждений. Однако более чем достаточно оказывалось и тех, кто приспосабливался к требованиям со стороны власти и становился ее частью.

Красная партизанщина нанесла огромный, прежде всего демографический, ущерб Сибирскому и Дальневосточному регионам. Число уничтоженных красногвардейцами и партизанами Казахстана, Сибири и Дальнего Востока с конца 1917‐го до середины 1920‐х годов может достигать 60–80 тыс. человек. Огромную долю среди жертв партизан составляли зажиточные и образованные люди, основа общества. Чистки на селе, уничтожавшие его немногочисленную элиту, приводили к необратимым процессам опустынивания культурного ландшафта. Террористические действия повстанцев провоцировали ответные жестокие меры со стороны антибольшевистских властей, находившихся в процессе формирования и слабых в кадровом отношении. Партизанский террор и красный бандитизм привели к многочисленным выступлениям коренного населения Сибири против сторонников советской власти, а кроме того, вызвали массовое бегство «инородцев» в Монголию и Китай. Отметим, что в начале 1920‐х годов предпочла эмигрировать в эти государства и значительная часть русского населения приграничных районов Горного Алтая, Казахстана, Забайкалья и Дальнего Востока.

То, что делали партизаны Гражданской войны со своими противниками на востоке России, в целом являлось социальными чистками, предвосхитившими массовый чекистский и армейско-милицейский террор 1920–1922 годов, а широкий красный бандитизм первой половины 1920‐х, партизанский в своей основе, шел с официальным террором рука об руку. Очень велики были также материальные, культурные и нравственные потери, вызванные партизанщиной: сожженные селения и целые города, десятки тысяч ограбленных, разоренных и уничтоженных хозяйств, заимок и хуторов. Нравственный ущерб от безнаказанного террора, истребления культурного слоя деревни (а частично и города) оценить просто невозможно.

Тем не менее поныне хватает номенклатурных защитников у самых кровожадных партизанских вождей – и у Рогова, в чьем родном селе в 2007 году установлена мемориальная доска, и у Тряпицына. В 2013 году в Тасееве был сооружен памятник В. Г. Яковенко. Россия сохраняет и реставрирует памятники Щетинкину, Лазо, Каландаришвили и множеству прочих повстанческих главарей… При этом основная часть населения – и нередко местные власти тоже – всегда была (а сегодня в особенности) достаточно равнодушна к памяти о пресловутых «героях Гражданской войны», зная им цену. Нынешняя альтернативная мемориализация, воскрешающая память о деятелях Белого движения и жертвах красных повстанцев, находит противоречивый отклик среди общественности, но становится год от года заметнее.

Однако именно советская версия российской истории до сих пор прочно сидит в головах огромной части россиян, включая правящую элиту. Опровергнуть советские мифы можно только с помощью новых исследований. Созданный пропагандой столетней давности легендарно-героический образ красных партизан к настоящему времени уже взят под сомнение многими историками. Окончательно отправить его в прошлое и было задачей автора этой книги.

Примечания

1

Голдин В. Среди «замазанных фигур». Белое движение: перспективы, исследования // Родина. 2008. № 3. С. 3–4.

2

Smele J. The «Russian» Civil Wars 1916–1926. London, 2016; Колоницкий Б. И. От мировой войны к гражданским войнам (1917?–1922?) // Российская история. 2019. № 1. С. 3–24.

3

Поршнева О. С. Практики насилия в воспоминаниях рабочих – участников Гражданской войны на Урале // Гражданская война в России: жизнь в эпоху социальных экспериментов и военных испытаний, 1917–1922: Сб. докладов Международного коллоквиума в Санкт-Петербурге, 10–13 июня 2019 года. СПб., 2019. С. 294; Holquist P. Making War, Forging Revolution. Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, Mass.; London, 2002; Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. Dekalb, 2003.

4

Поршнева О. С. Практики насилия в воспоминаниях рабочих – участников Гражданской войны. С. 294.

5

Holquist P. Making War, Forging Revolution. Russia’s Continuum of Crisis. Р. 238.

6

Исупов В. А. Население Сибири в условиях гражданской войны (1918–1922 гг.) // Революционная Сибирь: истоки, процессы, наследие: Сб. статей Всероссийской научной конференции, Сургут, 24–25 ноября 2017 года. Сургут, 2017. С. 198.

7

Книга памяти: Екатеринбург репрессированный 1917 – сер. 1980‐х гг.: Научные исследования / Под ред. В. М. Кириллова [Б. м.], 2022. Ч. 1. С. 53.

8

Хобсбаум Э. Бандиты. М., 2020. С. 11.

9

См. на материале Сибири: Стишов М. И. Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы гражданской войны (1918–1920 гг.). М., 1962; Дубина И. Д. Партизанское движение в Восточной Сибири (1918–1920). Иркутск, 1967; Журов Ю. В. Енисейское крестьянство в годы гражданской войны. Красноярск, 1972; Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов: деятельность партии в крестьянских массах Западной Сибири в годы революции и гражданской войны. Новосибирск, 1981 – и др.

10

Вместе с тем некоторые труды могли приоткрывать трагедии прошлого. Так, в книге о П. П. Петрове были помещены обширные цитаты из его тюремных писем конца 30‐х годов (см.: Трушкин В. Сибирский партизан и писатель П. П. Петров. Иркутск, 1965. С. 245–248).

11

Колосов Е. Крестьянское движение при Колчаке // Былое. 1922. № 20. С. 261. На первобытные черты психологии русского крестьянина указывает и американский историк (Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. М., 2005. Кн. 1. С. 333).

12

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. М., 2004. Т. 2.

13

Родина. 1989. № 10. С. 52, 53.

14

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны // Борьба за Урал и Сибирь. Воспоминания и статьи участников борьбы с учредиловкой и колчаковской контрреволюцией / Под ред. И. Н. Смирнова и др. М.; Л., 1926 – и др.

15

Кубанин М. Антисоветское крестьянское движение в годы гражданской войны (военный коммунизм) // На аграрном фронте. 1926. № 1. С. 44.

16

Мамет Л. П. Ойротия: очерк национально-освободительного движения и гражданской войны на Горном Алтае. М., 1930. С. 97.

17

Спирин Л. М., Литвин А. Л. На защите революции: В. И. Ленин, РКП(б) в годы гражданской войны (Историографический очерк). Л., 1985. С. 47.

18

Историография Гражданской войны в России. Исследования и публикации архивных материалов / Ред. и сост. Д. С. Московская. М., 2018. С. 28.

19

Имеется в виду сибирский партизан П. Е. Щетинкин.

20

Историография Гражданской войны в России. С. 34, 35.

21

Там же. С. 41.

22

Седов К. И. Дискуссия о некоторых вопросах истории партизанского движения на Дальнем Востоке в 1918–1922 годах // Вопросы истории. 1964. № 5. C. 156–169.

23

Сибирские огни. Новосибирск, 1930. № 3. С. 131; Плотникова М. Е. Советская историография гражданской войны в Сибири (1918 – первая половина 1930‐х гг.). Томск, 1974. С. 190–191.

24

Шишкин В. И. Большевики и партизанское движение в Сибири в освещении советской литературы 20 – начала 30‐х гг. // Большевики Сибири в борьбе за победу Великой Октябрьской социалистической революции: Сб. научных трудов. Новосибирск, 1987. С. 66–67.

25

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. Воспоминания, мемуары. Красноярск, 2021. С. 357.

26

Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев (Руководство РКП(б) подпольной и партизанской борьбой в годы вооруженной иностранной интервенции и гражданской войны). Минск, 1983. С. 50.

27

Там же. С. 47.

28

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 261–280; Он же. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 2. С. 5–49; № 3. С. 51–82.

29

Кадейкин А. В. Сибирь непокоренная. Большевистское подполье и рабочее движение в сибирском тылу контрреволюции в годы иностранной военной интервенции и гражданской войны. Кемерово, 1968. С. 442–445; Шишкин В. И. Революционные комитеты Сибири в годы гражданской войны (август 1919 – март 1921 г.). Новосибирск, 1978.

30

Плотникова М. Е. Советская историография гражданской войны в Сибири. С. 184.

31

Познанский В. Трагедия на Олёкме // Сибирские огни. Новосибирск, 1968. № 11. С. 143.

32

Красный остров. Воспоминания, очерки, документы о борьбе за власть Советов на Амуре (1918–1922 гг.). Благовещенск, 1967. С. 340–341; Агеев А. В. Амурские партизаны. Очерк по истории партизанского движения в Амурской области (1918–1920 гг.). Благовещенск, 1974. С. 21, 23, 24, 39, 76.

33

О его судьбе будет рассказано ниже.

34

Павлова И. В. Красная гвардия в Сибири. Новосибирск, 1983. С. 261.

35

Шишкин В. И. Из истории борьбы коммунистической партии и советской власти против анархизма в Западной Сибири в 1919–1920 гг. // Классовая борьба в сибирской деревне в период построения социализма: Сб. научных трудов. Новосибирск, 1978. С. 3–38.

36

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Барнаул, 1989. Кн. 3: Ефим Мамонтов.

37

Трукан Г. А. Антибольшевистские правительства России. М., 2000.

38

См.: Каминский Ф. Казачество Южного Урала и Западной Сибири в первой четверти ХX века. Магнитогорск, 2001.

39

Дубовиков А. М. Уральское казачество в системе казачьих войск дореволюционной России // Отечественная история. 2005. № 1. С. 124.

40

Сонин В. В. Государство и право Дальневосточной республики (1920–1922 гг.). 2‐е изд., испр., доп. Владивосток, 2011.

41

Гордон Э. В., Мезенцев Р. В. Подпольная большевистская печать на Алтае в годы Гражданской войны (1917–1920 гг.) // Мир Евразии. 2010. № 4 (11). С. 72.

42

Ищенко Н. А., Опарина Л. В. Василий Шевелёв-Лубков – георгиевский кавалер, партизанский командарм: Сб. воспоминаний и документальных материалов о Герое Гражданской войны В. П. Шевелёве-Лубкове. Новосибирск, 2014. С. 10.

43

Гогун А. Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования, 1941–1944. М., 2012; Спириденков В. А. Лесные солдаты: Партизанская война на Северо-Западе СССР: 1941–1944 гг. М., 2007.

44

Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. 2‐е изд. М., 1987. С. 433. Следует отметить, что в период военных успехов наступления Колчака, то есть к лету 1919 года, численность сибирских партизан не превышала 10 тыс. Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Новосибирск, 2009. Т. 2. С. 581.

45

Парфёнов П. С. [Пётр Алтайский]. Гражданская война в Сибири. 1918–1920 гг. М., 1924. С. 131.

46

Гудошников М. А. Очерки по истории гражданской войны в Сибири. Иркутск, 1959. С. 144; Липкина А. Г. 1919 год в Сибири. М., 1962. С. 140, 142.

47

Шорников М. М. Большевики Сибири в борьбе за победу Октябрьской революции. Новосибирск, 1963. С. 33.

48

Шишкин В. И. Борьба большевиков за объединение сибирских партизан с Красной армией (декабрь 1919 – апрель 1920 г.) // Большевики во главе трудящихся масс Сибири в трех российских революциях: Сб. научных трудов. Новосибирск, 1986. С. 81.

49

См.: Кузнецов И. С. На пути к «великому перелому». Люди и нравы сибирской деревни 1920‐х гг. (Психоисторические очерки). Новосибирск, 2001.

50

БСЭ. 1‐е изд. Т. 39. С. 162, 163; Партизанское движение в Западной Сибири. Новосибирск, 1959. С. 22; Крестьянство Сибири в период строительства социализма (1917–1937 гг.). Новосибирск, 1983. С. 51; Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев. С. 427–428.

51

Ларьков Н. С., Шишкин В. И. Партизанское движение в Сибири во время гражданской войны // Власть и общество в Сибири в ХX веке: Сб. научных статей. Новосибирск, 2013. Вып. 4. С. 76.

52

Сибиряков Вл. Что принес Колчак сибирским рабочим и крестьянам. М.; Пг., 1919. С. 3–30.

53

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири. 1918–1929 гг. М., 2007. С. 35.

54

Шишкин В. И. Западно-Сибирская крестьянская красная армия // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 1. Новосибирск, 2009. С. 580. В середине 30‐х И. В. Громов принимал максимальную численность своей армии в 30 тыс. (см.: Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг.: Сб. документов. Новосибирск, 1936. С. 14). Однако четверть века спустя во втором издании документального сборника утверждалось, что в армии Мамонтова–Громова было 50 тыс. бойцов (см.: Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 22).

55

А. Н. Геласимова в ранних мемуарах говорила о 10 тыс., в книге – о 18 тыс. (см.: Государственный архив Новосибирской области [далее – ГАНО]. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 42; Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. М., 1967).

56

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 213–215. По публичному заявлению Г. Х. Эйхе, пресловутая «армия трех уездов» Шевелёва-Лубкова насчитывала шесть плохо вооруженных рот (см.: Партизанское и повстанческое движение в Причумышье, 1918–1922 гг.: Документы и материалы / Под ред. Г. Н. Безрукова. Барнаул, 1999. С. 20).

57

Тарасов Ю. А. Антиколчаковское партизанское движение в Приморье (1919–1920 гг.): проблемные вопросы, гипотезы, решения, выводы. Саарбрюкен, 2012. С. 262.

58

Сибирь в период гражданской войны: Учебное пособие. Кемерово, 1995. С. 91.

59

Шишкин В. И. Шарыповское дело (К истории красного бандитизма в Сибири) // Октябрь и гражданская война в Сибири: История. Историография. Источниковедение. Томск, 1993. С. 158.

60

Никитин А. Н. Документальные источники по истории гражданской войны в Сибири (Источниковедческие и историографические аспекты изучения). Томск, 1994. С. 91.

61

Исповедников Д. Ю. Публикации документов по истории Гражданской войны на Дальнем Востоке (1917–1923 гг.): источниковедческий и археографический аспекты. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2015. С. 19.

62

Кривенький В. В. Анархистское движение в России в первой четверти ХX века: теория, организация, практика. М., 2018. С. 357.

63

Зашихин А. Н. Интервенция на Севере Советской России: проблемы изучения // Сквозь бури гражданской войны. «Круглый стол» историков / Ред. В. И. Голдин. Архангельск, 1990. С. 95.

64

Булдаков В. П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 2010. С. 425–513.

65

Литвин А. Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг. М., 2004; Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001.

66

Гусев К. В. Партия эсеров: от мелкобуржуазного революционаризма к контрреволюции. М., 1975. С. 328; Трукан Г. А. Антибольшевистские правительства России. С. 36.

67

Зырянов П. Н. Адмирал Колчак, верховный правитель России. 4‐е изд. М., 2012 (1‐е изд. – в 2006 году).

68

Кирмель Н. С., Хандорин В. Г. Карающий меч адмирала Колчака. М., 2015.

69

Голуб П. А. Белый террор в России (1918–1920 гг.). М., 2006.

70

Ратьковский И. С. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг.). М., 2017; Он же. Белый террор. Гражданская война в России. 1917–1920 гг. СПб., 2021.

71

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. Кемерово, 2001; Цветков В. Ж. Репрессивное законодательство белых правительств // Вопросы истории. 2007. № 4. С. 16–26.

72

Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. М., 2006. С. 359–373; Сафонов Д. А. Факел над бездной: Революция 1917 года и Гражданская война на Юго-Востоке Европейской России. Оренбург, 2017. С. 262.

73

Рынков В. М. Антибольшевистские политические режимы и общество: взаимодействие на информационном пространстве восточных регионов России // Контрреволюция на востоке России в период гражданской войны (1918–1919 гг.): Сб. научных статей. Новосибирск, 2009. С. 121.

74

Россия нэповская. М., 2002. С. 59.

75

Показания Павла Дмитриевича Яковлева // Сибирский архив: архивные документы, публикации, факты, комментарии. Научно-популярный историко-краеведческий сб. Иркутск, 2000. Вып. 1. С. 43.

76

Государственный архив РФ [далее – ГАРФ]. Ф. 176. Оп. 5. Д. 590. Л. 9.

77

Наша Заря. Омск, 1919. 26 янв. № 18. С. 4.

78

Разбитые большевики // Правительственный вестник. Омск, 1918. 24 нояб. № 6. С. 4.

79

Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 8 нояб. № 884. С. 3. Правительство иронически было названо так по имени Ф. Н. Мухина, первого большевистского главы Амурской области (о судьбе Мухина см. ниже).

80

Ферапонтов А. За что боролись, на то и напоролись // [Эл. ресурс]. URL: http://memorial.krsk.ru/Public/90/990001.htm (дата обращения 6 марта 2023 года).

81

Борисова В. Г. Судьба его трагична: (о М. П. Мельникове) // Губернаторы Сахалина. Южно-Сахалинск, 2000. С. 190; Из истории спецслужб Бурятии. Улан-Удэ, 1997. С. 26.

82

Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг.: В 3 т. / Сост. Э. И. Черняк, Н. С. Ларьков, В. А. Дробченко. Томск, 2013. Т. 3. С. 31.

83

Архив Управления ФСБ по Новосибирской области [далее – АУФСБ НСО]. Д. П-3942. Л. 98; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 9.

84

Лёвкин Г. Г. Волочаевка без легенд. Хабаровск, 1999. С. 119–120.

85

К-ин В. Тревожная ночь (Письмо из Хабаровска) // Мысль. Иркутск, 1919. 18 февр. № 1; Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 328–329.

86

Воспоминания Д. Д. Киселёва // ГАНО. Ф. Р-1350. Оп. 1. Д. 8. Л. 46.

87

Центральный архив [далее – ЦА] ФСБ. Ф. 1. Оп. 4. Д. 6. Л. 255.

88

А. М. Сибирская кооперация в период военной диктатуры. Омск, 1922. С. 34–37.

89

Михеенков Е. Г. Численность и состав заключенных на территории Западной Сибири в годы гражданской войны (1918–1919 гг.) // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2012. № 9 (124). С. 43; Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 3. С. 283; Северянин. Тобольск, 1927. 15 июля. № 75.

90

Ликстанов И. М. Обеспечение антибольшевистскими правительствами законности в тюрьмах Восточной Сибири в годы Гражданской войны (1918–1919 гг.) // Вестник Кемеровского государственного университета. 2012. Т. 1. № 4 (52). С. 68.

91

Михеенков Е. Г. Численность и состав заключенных на территории Западной Сибири. С. 45–47.

92

Там же. С. 45–46.

93

Там же. С. 46–47.

94

Дубина И. Д. Партизанское движение в Восточной Сибири. С. 98–99.

95

Красноярье: пять веков истории. Красноярск, 2006. Ч. 2. С. 26.

96

Булдаков В. П. Красная смута. С. 489.

97

Кручинин А. М. Красный и белый террор в России в 1917–1922 гг. // Ретроспектива. 2011. № 2. С. 13–14; Ганин А. В. «Колчаковскими бандами был выведен на расстрел и был избит леворвером…»: анкеты Общества содействия жертвам интервенции как источник по истории белого террора на Южном Урале // Архив в социуме – социум в архиве. Материалы региональной научно-практической конференции, Челябинск, 29 мая 1918 г. / Сост. и ред. Н. А. Антипин. Челябинск, 2018. С. 172–174.

98

Хандорин В. Г., Тепляков А. Г. К вопросу о реабилитации адмирала А. В. Колчака // Клио. 2022. № 11. С. 164.

99

Голдин В. И., Кондрашин В. В. Гражданская война в России. 1917–1922. Кн. 1. Военное и политико-дипломатическое противоборство. Введение. Историография проблемы // Альманах Ассоциации исследователей Гражданской войны в России. Вып. 4–5: Гражданская война в России: история и современность, память и уроки / Ред. кол.: В. И. Голдин и др. Архангельск, 2021. С. 246–281.

100

Там же. С. 269, 257, 278, 271, 280–281.

101

Революция и Гражданская война в России. 1917–1923 гг. Энциклопедия в четырех томах. М., 2008.

102

Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия в трех томах / Отв. ред. А. К. Сорокин. М., 2020–2021.

103

Там же. Т. 2. С. 688–691.

104

Эрлихман В. В. Потери народонаселения в XX веке: справочник. М., 2004. С. 11–19. Еще меньшую достоверность имеют сведения Эрлихмана о гибели 500 тыс. человек от рук партизан и 900 тыс. – самих партизан.

105

Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия в трех томах. Т. 3. С. 403–406.

106

Впрочем, А. В. Олейников дает целых 30 тыс. (Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия в трех томах. Т. 2. С. 234).

107

Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 318–355; Ермаков В. Д. Анархисты на фронтах Гражданской войны 1917–1922 годов. СПб., 2018.

108

Булдаков В. П. Плоды методологической беспомощности. О книге А. В. Ганина «Семь „почему“ российской Гражданской войны» (М.: Изд-во «Пятый Рим» (ООО «Бестселлер»), 2018. – 864 с.: ил.) // Вестник Тверского государственного университета. 2019. № 1. С. 132.

109

Бударин М. Е. Были о чекистах. Омск, 1976. С. 185–186.

110

Штырбул А. А. Партийно-политические ориентации в партизанско-повстанческом движении Сибири (первые годы НЭПа) // Доклады Академии военных наук. Серия «Военная история». Саратов, 2009. № 3 (38): Партизанская и повстанческая борьба: опыт и уроки ХХ столетия. С. 46.

111

См.: Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М., 2011; Сафонов Д. А. Факел над бездной.

112

Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в Сибири. Армия и борьба за власть. Томск, 1995; Никитин А. Н. Документальные источники по истории гражданской войны в Сибири. Томск, 1994; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее: Победители и побежденные. Абакан, 2006; Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири в период социальных катаклизмов 1917–1920 гг. Новосибирск, 2003, Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. Красноярск, 2008 – и др.

113

Шекшеев А. П. Органы ВЧК/ГПУ/ОГПУ и большевистская трансформация общества. Неизвестная история Енисейской Сибири. Минусинск, 2021.

114

См.: Шекшеев А. П. Деструктивное поведение енисейских партизан // Актуальные проблемы истории Саяно-Алтая и сопредельных территорий: Материалы международной научно-практической конференции 30 сент. 2004 г. Абакан, 2005. С. 231–236; Он же. Антиобщественная и уголовная стихия в крестьянском повстанчестве на Енисее периода колчаковщины // Доклады Академии военных наук. № 3 (38). Саратов, 2009. С. 131–140; Он же. Взаимоотношения советской власти и енисейских красных партизан в 1920‐е годы // Вестник Хакасского государственного университета им. Н. Ф. Катанова. 2020. № 4 (34). С. 14–36; Он же. Красные партизаны и религия на Енисее // Сибирский крест: Историко-публицистический альманах / Сост. Г. В. Малашин и др. Красноярск, 2021. Вып. 1. С. 312–325 – и др.

115

Тарасов Ю. А. Антиколчаковское партизанское движение в Приморье; Он же. Партизанское движение в Амурской области: проблемные вопросы, гипотезы, выводы. Благовещенск, 2013; Он же. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края в период колчаковщины: проблемные вопросы, факты, решения. Благовещенск, 2013.

116

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Партизанское движение на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны (итоги и перспективы изучения) // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2012. № 3. С. 6–7.

117

Ларьков Н. С., Шишкин В. И. Партизанское движение в Сибири во время гражданской войны. С. 76–114.

118

Шекшеев А. П. Социально-политический облик красных партизан на Енисее // «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне: идеология, военное участие, кадры: Сб. статей и материалов / Сост. и ред. А. В. Посадский. М., 2015. С. 677.

119

Папков С. А. Руководящие кадры Сибири 1919–1941 гг.: Справочник. Новосибирск, 2021.

120

Тепляков А. Г. Инфернальная карнавализация: «черный юмор» партизан и чекистов 1920–1930‐х гг. // Идеи и идеалы. № 3 (17). Т. 1. 2013. С. 105–116; Он же. «Краснопартизанский след» в межнациональных отношениях на востоке России в годы Гражданской войны // Крестьянский фронт 1918–1922 гг.: Сб. статей и материалов / Сост. А. В. Посадский. М., 2013. С. 742–757; Он же. Партизанские социальные чистки на востоке России в 1919–1920 гг.: роговщина и тряпицынщина // Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР. 1953–2013: 60 лет без Сталина. Осмысление прошлого советского государства: Материалы VIII Международной научной конференции. Краснодар, 2013. Т. 1. С. 134–142; Он же. Красные партизаны против белых казаков на востоке России: победа террором // Альманах Ассоциации исследователей Гражданской войны в России. Вып. 1: От Великой войны к Гражданской войне в России / Под ред. В. И. Голдина. Архангельск, 2014. С. 69–85; Он же. Антицерковный террор партизан Сибири и Дальнего Востока в годы Гражданской войны // Государство, общество, церковь в истории России ХХ–XXI веков: Материалы XIV Международной научной конференции (Иваново, 18–19 марта 2015 г.): В 2 ч. Иваново, 2015. Ч. 2. С. 563–570; Он же. Криминал и власть в эпоху становления советской государственности // Новый исторический вестник. 2015. № 3 (45). С. 44–64; Он же. Актуальные вопросы источниковедения краснопартизанского движения на востоке России // «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне. С. 31–39; Он же. Суд над террором: партизан Яков Тряпицын и его подручные в материалах судебного заседания. С. 718–756; Он же. Террор атаманов и интервентов против красных партизан Сибири и Дальнего Востока: мифы и факты // Актуальные вопросы философии, истории и юриспруденции. Новосибирск: НГУЭУ, 2016. С. 168–187; Он же. «Сотни девушек стали женщинами…»: массовое сексуальное насилие со стороны партизан Сибири и Дальнего Востока (1918–1920 гг.) // Государство, общество, церковь в истории России ХХ–XXI веков: Материалы XVI Международной научной конференции (Иваново, 5–6 апреля 2017 г.): В 2 ч. Иваново, 2017. Ч. 2. С. 448–452; Он же. К портрету Нестора Каландаришвили (1876–1922): уголовник-авантюрист, партизан и красный командир // Исторический курьер. 2018. № 1. С. 39–52; Он же. Бывшие партизаны востока России против раскрестьянивания (конец 1920‐х – начало 1930‐х годов) // Уничтоженные как класс. К 90-летию раскрестьянивания России / Ред.-сост. Е. Семёнова. М., 2020. С. 147–157; Он же. Сибирские партизаны Г. Ф. Рогова в современной историографии: между мифом и исторической критикой // Исторический курьер. 2021. № 6 (20). С. 193–204; Он же. Партизанские суды и трибуналы Сибири и Дальнего Востока в 1918–1922 гг. // Проблемы истории общества, государства и права: Сб. научных трудов. Екатеринбург, 2022. Вып. 16. С. 231–258; Вожаки и лидеры Смуты. 1918–1922 гг. Биографические материалы / Ред. А. В. Посадский. М., 2017.

121

Шишкин В. И. Большевики и партизанское движение в Сибири в освещении советской литературы. С. 66–67; Три года борьбы за диктатуру пролетариата (1917–1920 гг.). Омск, 1920. С. 163.

122

Последние дни колчаковщины. М.; Л., 1926. С. 19.

123

Сибирские огни. Новосибирск, 1930. № 8. С. 93.

124

Абов А. Необходимо внести ясность (К вопросу о партизанском движении в Сибири) // Там же. 1930. № 10. С. 92.

125

Дневник историка С. А. Пионтковского (1927–1934) / Под ред. А. Л. Литвина. Казань, 2009. С. 482.

126

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 99; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 72.

127

Неизвестный в литературе Зыков образовался, возможно, из героя романа В. Я. Шишкова «Ватага» – партизанского вожака Зыкова.

128

Шумяцкий Б. В большевистском подполье при Колчаке // Сибирские огни. Новосибирск, 1933. № 7–8. С. 161.

129

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Становление советской концепции истории партизанского движения в годы Гражданской войны на Дальнем Востоке (по материалам 20‐х – 30‐х гг. ХX века) // Гражданская война и военная интервенция на российском Дальнем Востоке: уроки истории. Тезисы докладов 2‐й международной научной конференции, посвященной 90-летию окончания Гражданской войны и иностранной интервенции (Владивосток, 25–27 октября 2012 г.). Владивосток, 2012. С. 100–102.

130

История Дальнего Востока России: от эпохи первобытного общества до конца ХХ в. Владивосток, 2003. Т. 3. Кн. 1: Дальний Восток России в период революций 1917 года и гражданской войны.

131

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Партизанское движение в Приморье в годы гражданской войны глазами участников (к публикации воспоминаний В. Е. Сержанта) // Известия Восточного института. 2017. № 3 (35). С. 28–29.

132

Ширямов А., Кудрявцев Д. Тетюхинское восстание // Борьба за Советы на Дальнем Востоке. М., 1932. С. 58–60.

133

См.: Шишкин В. И. Ширямов Александр Александрович // Россия в Гражданской войне 1918–1922: Энциклопедия в трех томах. Т. 3. М., 2021. С. 723.

134

Дубинина Н. И. Дальний Восток Яна Гамарника. Документально-историческое повествование. Хабаровск, 2011.

135

Молодяков В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров: Неизвестные и забытые страницы российско-японских отношений (1899–1929). М., 2005. С. 164, 173–177.

136

Тарасов Ю. А. Социальный характер и политическая направленность антиколчаковских крестьянских восстаний на Дальнем Востоке зимой–весной 1919 года // Гражданская война и военная интервенция на российском Дальнем Востоке: уроки истории, Владивосток, 25–27 октября 2012 г. Владивосток, 2012. С. 160–165.

137

Галлямова Л. Российский Дальний Восток в контексте новейшей отечественной историографии: картина последних лет // Россия и АТР. 2006. № 2. С. 113.

138

Хитрый В. Г. Партизанская война на Дальнем Востоке России. Хабаровск, 2016.

139

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. М., 2017. С. 6.

140

Соловьёв Ю. П. Афонина армия. Брянск, 2020.

141

Там же. С. 4.

142

Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства: 1917–1921 гг. М., 2003.

143

Булдаков В. П. Красная смута. С. 425–513.

144

Там же. С. 689–690.

145

Морозова О. М. Два акта драмы: боевое прошлое и послереволюционная повседневность ветеранов Гражданской войны. Ростов-на-Дону, 2010; Она же. Антропология Гражданской войны. Ростов-на-Дону, 2012; Морозова О. М., Трошина Т. И. Тыл войны без фронта: невоюющее население в условиях Гражданской войны (1917–1920 гг.). Ростов-на-Дону, 2015; Морозова О. М. От сумы, от тюрьмы и от сумасшедшего дома: деятельность «партизанских комиссий» (1919–1935 гг.) // Повседневный мир советского человека 1920–1940‐х гг.: Сб. научных статей. Ростов-на-Дону, 2009. С. 90–107.

146

Посадский А. В. Крестьянская самооборона в годы гражданской войны в России (восточный регион) // Отечественная история. 2005. № 1. С. 125–132; Он же. Феномен красных партизан. 1920–1930‐е годы // Вопросы истории. 2010. № 1. С. 78–91.

147

Ермоленко Т. Ф., Морозова О. М. Погоны и будёновки: Гражданская война глазами белых офицеров и красноармейцев. М., 2013.

148

Посадский А. В., Полторак С. Н. Народные вожаки 1918–1922 гг.: проблемы изучения и понимания. Материалы заочного круглого стола // Клио. 2016. № 4. С. 177–210.

149

Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 2. С. 580.

150

Крестьянский протест в Сибири в годы революции и Гражданской войны / Сост. И. В. Курышев. Ишим, 2018.

151

История Кузбасса: В 3 т. Кемерово, 2021. Т. 2. Кн. 1. С. 289–312.

152

Важно его замечание о необходимости подробной реконструкции всех без исключения эпизодов деятельности партизан, выяснения биографий не только заметных, но и рядовых повстанцев. Хипхенов Г. И. 1‐й Иркутский кавалерийский дивизион (полк) и другие кавалерийские части Сибирской Красной армии на Нижнеудинском и Прибайкальском фронтах (июнь–август 1918 г.) // Феномен красной конницы в Гражданской войне / Ред. А. В. Посадский. М., 2021. С. 96.

153

Хипхенов Г. И. Разгром Центросибири. Иркутск, 2022.

154

Хипхенов Г. И. Правда и «кривда» о красных отрядах: Из военно-политической истории периода «первой советской власти» в Восточной Сибири (1917–1918 гг.) // Известия Лаборатории древних технологий. 2017. Т. 13. № 4. С. 164–167.

155

Гражданская война в Восточном Казахстане, 1917–1922 гг.: Сб. документов / Сост. Г. Т. Касымова и др. Семей, 2013. С. 13, 7.

156

См.: Перейра Норман Г. О. Сибирь: политика и общество в гражданской войне. М., 1996.

157

Stephan J. J. The Russian Far East: A History. Stanford, 1994. Р. 146.

158

Bisher J. White Terror: Cossack Warlords of the Trans-Siberian. London; New York, 2005. Р. 48.

159

Шишкин В. И. Власть и население партизанских районов Сибири во время Гражданской войны // Гражданская война в России: жизнь в эпоху социальных экспериментов и военных испытаний, 1917–1922: Материалы XI Санкт-Петербургского международного коллоквиума по русской истории, 2019. СПб., 2020. С. 394, 395.

160

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России в 1918–1922 гг. М., 2006; Булыгин Г. В. Партизанщина в годы гражданской войны // Вестник районного краеведческого музея. Тайшет, 2014. № 2; Гришаев В. Ф. «За чистую советскую власть». К истории крестьянских мятежей на Алтае, вызванных продразверсткой, раскулачиванием, насильственной коллективизацией. Барнаул, 2001; Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака; Исаев В. В. Казачество Бийской линии в революции и Гражданской войне. Барнаул, 2004; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма» (февраль 1917 – март 1921 гг.). Новосибирск, 2013; Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства Западной Сибири и Северного Казахстана в годы гражданской войны (1918–1921). Ишим, 2010; Кушникова М., Сергиенко В., Тогулёв В. Страницы истории города Кемерово. Кн. 2. Кемерово, 1998; Смоляк В. Г. Междоусобица. По следам нижнеамурской трагедии. Хабаровск, 2009; Туровник Г. С. Правда о легендарном герое. Находка, 2010; Цысь В. В. Север Западной Сибири в период Гражданской войны (1917–1921 гг.). Нижневартовск, 2005 – и др.

161

Курышев И. В. Партизаны Западной Сибири в годы Гражданской войны (Социально-психологический облик и поведение): Методическое пособие. Ишим, 1999.

162

Курышев И. В. Из истории партизанского террора в Западной Сибири (1918–1920 гг.): социально-психологический аспект // Западная Сибирь: история и современность: краеведческие записки. Тюмень, 2005. Вып. VII. С. 102.

163

Шекшеев А. П. Антиобщественная и уголовная стихия в крестьянском повстанчестве на Енисее. С. 131.

164

Минувшее: исторический альманах. М.; СПб., 1995. Вып. 18. С. 34.

165

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 46, 48.

166

Шекшеев А. П. Деревня против города (отношение енисейских крестьян к горожанам в период Гражданской войны) // Вестник Красноярского государственного университета. 2004. № 6. С. 108, 109; Он же. Гражданская смута на Енисее. С. 129–161.

167

Здесь стоит вспомнить стихотворение Б. Пастернака на смерть бывших министров А. Шингарёва и Ф. Кокошкина, являющееся нормальной реакцией на жестокое убийство и начинавшееся словами: «…Мутится мозг. Вот так? В палате?» (Пастернак Б. Л. Собр. соч.: В 5 т. М., 1989. Т. 1. С. 619).

168

Курышев И. В. Печать о социально-психологическом облике западносибирских партизан в годы Гражданской войны // Крестьянский фронт, 1918–1922 гг. С. 653, 655–659.

169

Там же. С. 661.

170

Этот недостаток очевиден и в последних его работах. См.: Курышев И. В. К характеристике партизанского террора в Западной Сибири (1918–1919): нравственно-психологический аспект // Вестник Омского университета. 2014. № 4. С. 118–121; Он же. Деструктивное поведение сибирских партизан и повстанцев в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2017. № 7. С. 153–159.

171

Крестьянский протест в Сибири в годы революции и Гражданской войны.

172

Там же. С. 213–233.

173

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 11, 56, 59, 89.

174

Сорокин П. А. Нравственное и умственное состояние современной России // Литература русского зарубежья: Антология в шести томах. М., 1990. Т. 1. Кн. 1. С. 407.

175

Футер Д. О детях-наркоманах / / Московский медицинский журнал. 1925. № 10. С. 59.

176

Шишкин В. И., Пивоваров Н. Ю. Генеральная чистка РКП(б) 1921 года как инструмент социального регулирования в Советской России // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия «История, филология». 2015. Т. 14. Вып. 8. С. 144.

177

Нарский И. Жизнь в катастрофе. С. 427.

178

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 753. Л. 55–56.

179

Там же. Ф. 1. Оп. 6. Д. 297. Л. 9.

180

Там же. Д. 626. Л. 229, 249, 257.

181

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 372. Оп. 1. Д. 1116. Л. 47. В июле 1920 года руководство Омской губЧК осудило на пять лет заключения в дом принудительных работ бывшего члена правительства ДВР И. К. Свешникова, ранее неоднократно привлекавшегося к суду за пьянство. Даже директор Госполитохраны ДВР Н. Ф. Черных был в 1921 году уволен за пьяный дебош (см.: Там же. Д. 207а. Л. 90).

182

Жирнов Е. «Будучи пьяным, требовал баб для разврата» // Коммерсантъ Власть. 2003. 7 апр. № 13. С. 64.

183

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 94. Л. 7.

184

Ефремов М. А. 80 лет тайны (Власть и милиция Сибирского края 1917–1937). Новосибирск, 2002. С. 276.

185

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 137. Л. 103.

186

ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 48. Л. 66.

187

См.: Богданов С. В. Молодежный экстремизм в Советской России в 1920‐е годы. Курск, 2006.

188

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 137. Л. 116 об. Общие сведения правоохранителей, представленные в Сибкрайисполком, дают значительно меньшие цифры убитых: за 1926 год по Сибкраю милицией было зарегистрировано 2930 убийств, в том числе 2448 – в сельской местности (доля деревенских жителей в крае составляла 87%). За первое полугодие 1927 года было отмечено 1504 убийства, из них 1205 – в деревне. (См.: ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 44. Л. 58, 57.) Но даже если отталкиваться от минимальных цифр, то 3 тыс. ежегодных убийств означали гибель в течение 10–15 лет около 1% взрослого мужского населения региона.

189

Шекшеев А. П. Самогоноварение, потребление алкоголя и борьба с ними в енисейской деревне (1917–1930 гг.) (Часть 1) // Известия Лаборатории древних технологий. 2016. № 4 (21). С. 86.

190

Литвак К. Б. Политическая активность крестьянства в свете судейской статистики 1920‐х годов // История СССР. 1991. № 2. С. 134.

191

См.: Богданов С. В. Молодежный экстремизм в Советской России.

192

ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 48. Л. 14; Д. 44. Л. 71.

193

Ситуация с пьяной преступностью в городах также была острейшей: потребление алкоголя в рабочей среде выросло с 1924 по 1928 год в восемь раз. См.: Ларин Ю. Алкоголизм промышленных рабочих и борьба с ним. М., 1929. С. 7–8.

194

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 155; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 35.

195

Штырбул А. А. Из истории Гражданской войны на востоке России: «сатунинщина» и ее ликвидация (1918–1920 гг.) // Клио. 2012. № 7. С. 111.

196

Лёвкин Г. Г. Было, но быльем не поросло… Хабаровск, 2006.

197

Добавим веру автора в «иудейско-масонскую тень, которая маячила за спинами борцов за Советскую власть», и упоминание «этнического еврея А. Ф. Керенского». См.: Лёвкин Г. Г. Волочаевка без легенд. С. 186, 158.

198

Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 318, 319.

199

Рублёв Д. И. Российский анархизм в ХX веке. М., 2019.

200

Хандорин В. Г. Можно ли так писать научную монографию? Рецензия на книгу В. Г. Кокоулина «Белая Сибирь: борьба политических партий и групп (ноябрь 1918 – декабрь 1919 г.)» (Новосибирск: ООО «Офсет-ТМ», 2017. – 528 с.) // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. 2018. № 21. С. 251–260.

201

См. предельно жесткую критику его работ ведущими исследователями, например: Журавлёв В. В., Рынков В. М., Симонов Д. Г. За пределами науки: по страницам имитационной историографии // Российская история. 2016. № 6. С. 229–234. Тем не менее считаю необходимым использовать богатый фактический материал текстов В. Г. Кокоулина, много работавшего в архивах.

202

Вернадский В. И. Из дневника. 15 марта 1920 г. // Век ХХ и мир. 1989. № 6. С. 40.

203

Каливас С. Логика насилия в гражданской войне. М., 2019. С. 666.

204

Плотникова М. Е. Советская историография гражданской войны в Сибири. С. 188.

205

Кургузов С. Амурские партизаны. Воспоминания о партизанском движении в Амурской области за 1918–1919 гг. Хабаровск, 1929. Критику см.: Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 6, 79.

206

Исповедников Д. Ю. Публикации документов по истории Гражданской войны на Дальнем Востоке. С. 22.

207

Иванов В. Партизаны // Красная новь. 1921. № 1. С. 3–40.

208

См. также: Зазубрин В. Я. Два мира. Красноярск, 1983; Он же. Общежитие. Новосибирск, 1990; Лович Я. Враги: Роман в трех книгах. Посвящен памяти истерзанных в Благовещенске и Николаевске. Шанхай, 1941 (Лович Я. Л. Враги. М., 2007).

209

Сибирские огни. Новосибирск, 1927. № 6. С. 3–12.

210

Воронский А. Литературные силуэты // Красная новь. 1922. № 5. С. 256, 257.

211

Парсамов Ю. В. Будённый против Бабеля: политические аспекты полемики (Статья первая) // Известия Саратовского ун-та. Серия «История». 2010. № 2. С. 79–83.

212

Будённый С. Бабизм Бабеля из «Красной нови» // Октябрь. 1924. № 3. С. 196–197.

213

Сибирские огни. Новониколаевск, 1925. № 3. С. 212.

214

Евдокимов И. Илья Эренбург // Новый мир. 1926. № 8–9. С. 229.

215

Асеев Н. Семен Проскаков. Стихотворные примечания к материалам по истории Гражданской войны. М.; Л., 1928.

216

Бордюгов Г. А., Ушаков А. И., Чураков В. Ю. Белое дело: идеология, основы, режимы власти. Историографические очерки. М., 1998. С. 8.

217

Одна из лучших исследовательниц истории Гражданской войны в 70‐х годах безапелляционно заявила, что белая периодика «по истории крестьянского и партизанского движения не представляет ценности как источник». См.: Плотникова М. Е. Советская историография гражданской войны в Сибири. С. 188.

218

Самарин К. Положение рабочего класса // Эхо. Владивосток, 1919. 3 мая.

219

Под псевдонимом штабс-капитана Адамовича в Томском уезде действовал подпольщик-коммунист П. Гончаров (И. С. Толкунов). Реальный штабс-капитан А. Т. Альдманович, именуемый в ряде источников Адамовичем, был начальником небольшого карательного отряда и привлекался в 1919 году к ответственности за расстрелы в Щегловском уезде лиц, подозреваемых в причастности к большевизму.

220

Ларьков Н. С. Политическая деятельность А. В. Адрианова в годы Гражданской войны // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 367. С. 79.

221

См. сообщение Н. К. Ауэрбаха «На Минусинском фронте», опубликованное в: Когаловский В. Из недавнего прошлого // Сибирские огни. Новосибирск, 1933. № 3–4. С. 196–212 (цит. 205).

222

Никитин А. Н. Мемуары как источник по истории партизанского движения в Сибири в годы гражданской войны: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Томск, 1979. С. 12–13.

223

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 56.

224

Сборник Истпарта. Новониколаевск: Сиббюро ЦК РКП(б), 1923. № 1.

225

Сибирские огни. Новониколаевск, 1923. № 1–2. С. 251.

226

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1645. Л. 1.

227

Там же. Оп. 2. Д. 1162 (вклейка перед л. 1).

228

Громов И. За власть Советскую. Воспоминания командира партизанского корпуса. Барнаул, 1966.

229

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии 1917–1922: Хрестоматия. Барнаул, 2001. С. 281–294.

230

Государственный архив Томской области (далее – ГАТО). Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 63–66 об.; Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918–1920 годов (по материалам ГАНИИО) / Сост. Е. А. Серебряков. Иркутск, 2019. С. 18, 34.

231

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 11–14, 23, 25, 44, 45, 82.

232

Дальневосточная политика Советской России (1920–1922 гг.): Сб. документов Сибирского бюро ЦК РКП(б) и Сибирского революционного комитета / Сост. М. П. Малышева, В. С. Познанский. Новосибирск, 1996. С. 101.

233

Тепляков А. Г. Суд над террором. С. 718–756.

234

Николаевск-на-Амуре. Страницы истории: Сб. архивных документов об истории развития города Николаевска-на-Амуре. Хабаровск, 2015.

235

Швецов В. Н. Горькая новь: воспоминания. Омск, 2006; Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. Воспоминания партизана. Хабаровск, 2013.

236

Шиткинский партизанский фронт (февраль 1919 – январь 1920 гг.): воспоминания очевидцев: архив А. Ю. Черневского / Сост. и коммент. Е. С. Селезнёв. Красноярск, 2019; Селезнёва Т. А., Селезнёв Е. С. Шиткинское партизанское движение (февраль 1919 г. – январь 1920 г.). Новый взгляд на старую историю. Тайшет, 2021. Ч. 1 и 2.

237

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири.

238

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. Воспоминания, мемуары. Красноярск, 2021.

239

П. Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. Новосибирск, 2021.

240

Письма во власть в годы новой экономической политики (апрель 1921 – декабрь 1929 г.): Сб. документов / Сост. Т. И. Морозова, В. И. Шишкин. Новосибирск, 2020.

241

Трагедия Николаевска-на-Амуре 1920 г.: гибель «русской Помпеи» / Сост. и ред. Ф. А. Попов. М., 2022.

242

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. Л. 1.

243

Там же. Оп. 4. Д. 1137. Л. 2 об.

244

Они были сразу доказательно раскритикованы за многочисленные ошибки и неточности. См.: Петров П. Степно-Баджейские партизаны (Еще о книге Рагозина – «Партизаны Степного Баджея») // Сибирские огни. Новосибирск, 1926. № 5–6. С. 268–272.

245

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 970. Л. 1.

246

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 359.

247

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1350. Л. 1.

248

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 213–215. Следует отметить, что относительно численности своей «армии» фантастическую цифру в 18 тыс. бойцов объявил еще в 1930 году сам Шевелёв-Лубков. См.: Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 442, 551.

249

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1121. Л. 45. На деле Геласимова тогда скрывалась от белых и была сельской учительницей.

250

Толстых С. С. Из партизанского прошлого. Барнаул, 1960. С. 49.

251

Новейшее изд.: Gajda R. Moje paměti. Střet českých legií s rodící se bolševickou mocí. Brno: Jota, 2008.

252

[Эл. ресурс]. URL: http://siberia.forum24.ru (дата обращения 6 марта 2023 года).

253

См. раздел «1918 г. – Партизанщина» в очерке о повстанцах Мариинского уезда: Питиримов И. Материалы к истории приисков Мариинской тайги // Сибирские огни. Новосибирск, 1932. № 7–8. С. 87–88. Также см.: Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 103, 222, 325.

254

Булдаков В. П. Утопия, агрессия, власть. Психосоциальная динамика постреволюционного времени. Россия, 1920–1930 гг. М., 2012. С. 354, 519, 689.

255

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. М., 1966. С. 298–300.

256

Прохорова И. Предновогодние манифестарные заметки // Новое литературное обозрение. 2011. № 6. С. 7.

257

Милгрэм С. Подчинение авторитету: научный взгляд на мораль и власть. М., 2016.

258

Терещенко М. Такой хрупкий покров человечности. Банальность зла, банальность добра. М., 2010. С. 116, 164, 155.

259

Богдан С. С. Биопсихические основания человеческой деструктивности // Вестник Челябинского государственного университета. 2010. Вып. № 1. С. 50–53 (цит. 53).

260

Назаренко А. П. Блеск и нищета биоцентрической экологии: к 50-летию Римского клуба // Историческая психология и социология истории. 2018. Т. 11. № 1. С. 33.

261

Клейн Л. С. Трудно быть Клейном: автобиография в монологах и диалогах. СПб., 2010. С. 395.

262

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 269–270.

263

Горький М. О русском крестьянстве. Берлин, 1922. С. 5–6.

264

Касьянова К. О русском характере. М., 1994. С. 342; Морозова О. М. «Эгалитаризм», «коллективизм» и «трудолюбие» русского народа: неочевидная очевидность // Cogito. Альманах истории идей. Ростов-на-Дону, 2007. Вып. 2. С. 407–427.

265

Трубецкой Е. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке. М., 1922. С. 6.

266

Золотоносов М. Н. Слово и Тело. Сексуальные аспекты, универсалии, интерпретации русского культурного текста XIX–XX веков: Сб. статей. М., 1999. С. 53.

267

Цит. по: Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. СПб., 1999. Т. 2. С. 98.

268

Вронский О. Г. Крестьянская община на рубеже XIX–XX вв.: структура управления, поземельные отношения, правопорядок. М., 1999. С. 138.

269

Энгельгардт А. Н. Из деревни. Двенадцать писем. 1872–1887. М., 1956. С. 291.

270

См.: Бунин И. А. Публицистика 1918–1953 гг. М., 1998.

271

Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. 2‐е изд., испр. / Сост. и коммент. Е. Чуковской. М., 2013. Т. 11: Дневник (1901–1921). С. 199.

272

Энгельгардт А. Н. Из деревни. Двенадцать писем. 1872–1887. М., 1987. С. 297; Роль государства в освоении Сибири и Верхнего Прииртышья в XVII–XX вв. / Отв. ред. М. В. Шиловский. Новосибирск, 2009. С. 125.

273

Роль государства в освоении Сибири и Верхнего Прииртышья. С. 263.

274

Первое столетие сибирских городов, XVII в. Новосибирск, 1996 / Отв. ред. Н. Н. Покровский. (Серия «История Сибири. Первоисточники». Вып. 7.) С. 25.

275

Радищев А. Н. Сочинения / Вступ. статья, сост. и коммент. В. Западова. М., 1988. С. 580; Костров Н. А. Юридические обычаи крестьян-старожилов Томской губернии. Томск, 1876. С. 83.

276

См.: Андюсев Б. Е. Традиционное сознание крестьян-старожилов Приенисейского края 60‐х гг. XVIII – 90‐х гг. XIX вв.: опыт реконструкции. Красноярск, 2004.

277

См. мемуары Т. Е. Перовой «Партизане (так! – А. Т.) Канско-Красноярского и Минусинского фронта. Краткие воспоминания» в: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 88. О грязных и убогих переселенческих жилищах в соседнем Минусинском уезде писал в мемуарах «И звери, и люди, и боги» известный журналист Ф. Оссендовский, проезжавший в 1920 году через эти места.

278

Энгельгардт А. Н. Из деревни. 12 писем. 1872–1887. М., 1956. С. 82, 50–51, 239.

279

Голикова С. В. Отношение к детской смертности в традиционной культуре русских Урала конца XVIII – начала XX вв. // Уральский исторический вестник. 2017. № 1. С. 59–64.

280

Figes О. A People’s Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. London, 1996 (цит. по: Knausgaard K. O. A Literary Road Trip Into the Heart of Russia // The New York Times. 2018. February 23).

281

Иорданский Н. И. Черты быта школьников. М., 1925. С. 38.

282

Энгельгардт А. Н. Из деревни. 12 писем. 1872–1887. М., 1956. С. 189.

283

Куц О. Ю. Донское казачество от взятия Азова до выступления С. Разина (1637–1667). СПб., 2009.

284

Александер Дж. Т. Российская власть и восстание под предводительством Емельяна Пугачева. Уфа, 2012; «Убиты до смерти в уезде…»: записки Петра Евграфовича Михайлова о событиях Пугачевской войны / Публ. и послесл. И. А. Макарова. Нижний Новгород, 2017.

285

Кашинцев Д. Горнозаводская промышленность Урала и крестьянская война 1773–1774 годов // Историк-марксист. 1936. № 1. С. 142, 143.

286

Там же. С. 151, 154, 153, 155, 157, 161, 163.

287

Там же. С. 151, 159.

288

Саначин С. П. «Вторая казанская катастрофа» // Исторические судьбы народов Поволжья и Приуралья: Сб. статей. Казань, 2010. Вып. 1. С. 377.

289

Пушкин А. С. История Пугачёва // Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1940. Т. 9. Кн. 2. С. 617–792.

290

Лесин В. И. Силуэты русского бунта. М., 2007. С. 198.

291

Трефилов Е. Н. Пугачёв. М., 2015. С. 157–159.

292

Там же. С. 49–51, 238.

293

Бердин А. Т. Салават: бой после смерти. Уфа, 2009; Мауль В. Я. Феномен отсутствующей историографии: Как в начале XXI века изучают историю Пугачёвского бунта // Исторические записки. М., 2018. Вып. 17 (135). С. 122–148.

294

Ядринцев Н. М. Русская община в тюрьме и ссылке. СПб., 1872. С. 492–500.

295

Морозова О. М. Побуждение к смерти как диагноз времени // Cogito: Альманах истории идей. Ростов-на-Дону, 2009. Вып. 3. С. 332–350.

296

Для более раннего времени характерно повсеместное крайне жестокое военное поведение: «Когда Великий Кондэ или Цезарь Борджиа двигали свои войска <…> встречались потом только изувеченные люди, оторванные и разбросанные члены человеческих тел, изнасилованные и замученные женщины…» Кабанес О., Насс Л. Революционный невроз. СПб., 1906. С. 109.

297

Гордт. Записки шведского дворянина // Древняя и Новая Россия. 1880. № 8. С. 723, 724, 740.

298

Геллер М. История Российской империи. М., 1997. Т. 2. С. 201.

299

Цит. по: Шкловский В. Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир». М., 1928. С. 68.

300

Отечественная война 1812 года глазами современников. М., 2012. С. 98.

301

См.: Записки генерала В. И. Левенштерна // Русская старина. 1901. № 1. [Эл. ресурс]. URL: http://runivers.ru/doc/patriotic_war/articles/452516/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

302

Радожицкий И. Т. Походные записки артиллериста, с 1812 по 1816 год. М., 1835. Ч. 1. С. 242–243. С невероятной жестокостью расправлялись с пленными солдатами наполеоновской армии и испанские партизаны.

303

Толстой Л. Н. Война и мир. М., 1964. Т. 3–4. С. 187–188.

304

Геруа А. Полчища. София, 1923. С. 275.

305

Наполеон обмолвился о Фигнере так: «Немецкого происхождения, но в деле настоящий татарин» (Троицкий Н. А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М., 2002. С. 244).

306

Миловидов Б. П. Партизан А. С. Фигнер и военнопленные Великой армии в 1812–1813 гг. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях. Малоярославец, 2007. С. 158–159; Wachsmuth J. Geschichte meiner Kriegsgefangenschaft in Russland in den Jahren 1812 und 1813. Magdeburg, 1910. S. 84.

307

Характерно, что Фигнер был убит, когда его отряд просто разбежался при первом же серьезном бое. См.: Русская старина. 1901. Т. 107. С. 207.

308

Миловидов Б. П. Партизан А. С. Фигнер и военнопленные. С. 160–161; Русская старина. 1886. № 6. С. 612; Граббе П. Х. Из памятных записок. М., 1873. С. 97.

309

Кутузов произвел Фигнера в подполковники и в письме к императору восславил «великость духа» этого партизана. См.: Троицкий Н. А. Фельдмаршал Кутузов. С. 244, 245.

310

Миловидов Б. П. Партизан А. С. Фигнер и военнопленные Великой армии. С. 162–163, 173.

311

[Иелин Х.-Л. фон.] 1812 г. Записки офицера армии Наполеона фон Иелина. М., 1912. Гл. 2.

312

Записки генерала В. И. Левенштерна // Русская старина. 1901. Т. 105. № 2. С. 362, 363.

313

Там же. С. 376.

314

Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. М., 1994. С. 211; Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1922. [Эл. ресурс]. URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/30/mildon30.shtml (дата обращения 6 марта 2023 года).

315

Дятлов В. И. Благовещенская «утопия»: из истории материализации фобий // Евразия. Люди и мифы. М., 2003. С. 123–141; Сорокина Т. Н. Еще раз о благовещенской «утопии» 1900 г. // Миграционные процессы на Дальнем Востоке (с древнейших времен до начала ХХ в.): Материалы Международной научной конференции (Благовещенск, 17–18 мая 2004 г.). Благовещенск, 2004. С. 295–303.

316

Цит. по: Гузей Я. С. Боксерское восстание и синдром «желтой опасности»: антикитайские настроения на российском Дальнем Востоке (1898–1902 гг.) // Известия Алтайского государственного университета. 2011. Вып. 4/2 (72). С. 85.

317

Абеленцев В. Н. Амурское казачество XIX–XX вв. Благовещенск, 2005. С. 59–60; Дятлов В. «Благовещенская трагедия»: историческая память и историческая ответственность // Дружба народов. 2012. № 10. С. 173–188.

318

Сибирские огни. Новосибирск, 1928. № 1. С. 221.

319

Сигеле С. Преступная толпа. Опыт коллективной психологии. СПб., 1893. С. 17–18.

320

Негативным термином «чернь» именуются не народные низы в целом, а те подонки общества, которые отличаются особенной нравственной неустойчивостью, всегдашней готовностью участвовать в грабежах, погромах и прочем насилии. Также и термин «толпа» относится к «человеческой совокупности, обладающей психической общностью, а не скоплению людей, собранных в одном месте» (см.: Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. М., 1998. С. 124).

321

Леонтьев Я., Маторин Е. Красные. М., 2017. С. 738.

322

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 1, 2.

323

Согрин В. В. Клиотерапия и историческая реальность: тест на совместимость. Рецензия на: Б. Н. Миронов. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). СПб., 1999. Т. 1, 2 // Общественные науки и современность. 2002. № 1. С. 144–160.

324

Морозова О. М. «Эгалитаризм», «коллективизм» и «трудолюбие» русского народа: неочевидная очевидность. С. 407–427.

325

При демобилизации или дезертирстве весной 1918 года почти каждый солдат уносил винтовку и патроны с собой. См.: Мемуары Н. Т. Бурыкина // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1157. Л. 9; Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в Сибири. С. 62.

326

Булдаков В. П. 1917 год: революция и погром // Политическая концептология. 2015. № 3. С. 112.

327

Цит.: Булдаков В. П. 1917 год: революция и погром. С. 127. См.: Ливен Д. Россия как империя и периферия // Линия судьбы: Сб. статей, очерков, эссе. М., 2007. С. 46; Страда В. Россия как часть и иное Европы // Там же. С. 11.

328

Булдаков В. П. 1917 год: революция и погром. С. 127.

329

Селезнёв Ф. Революция 1917 г. в свете современных теорий // Российская история. 2018. № 1. С. 174; Шелохаев В. В. Столыпинский тип модернизации России // Российская история. 2012. № 2. С. 18–36.

330

Джонсон П. Современность: мир с двадцатых по девяностые годы: В 2 т. М., 1995. Т. 1. С. 22.

331

См.: Канищев В. В. Русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Погромное движение в городах России в 1917–1918 гг. Тамбов, 1995.

332

Логинов В. Т. Неизвестный Ленин. М., 2010. С. 34.

333

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 – 2 июля 1916 гг.). Пг., 1920. С. 667.

334

Нелипович С. Г. Фронт сплошных митингов // Военно-исторический журнал. 1999. № 2. С. 42.

335

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 109.

336

Фаронов В. Н. Особенности менталитета сибирских рабочих конца XIX – начала ХХ в. (по материалам Томской губернии) // Известия Алтайского государственного университета. Серия «История, политология». 2012. № 4/2 (76). С. 211.

337

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. С. 186.

338

Нарский И. В. Чего ожидали и что увидели уральские горожане в 1917 году? // Вестник ВЭГУ. Уфа, 2017. № 3 (89). С. 149–150.

339

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. С. 204.

340

Нарский И., Хмелевская Ю. «Упоение» бунтом в русской революции (на примере разгромов винных складов в России в 1917 году) // Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей / Под ред. Я. Плампера и др. М., 2010. С. 262–263.

341

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 870. Л. 3.

342

Галин В. В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 16.

343

Сухова О. А. «Бунтующая деревня»: нерегулярный формат Гражданской войны (По материалам Среднего Поволжья) // Доклады Академии военных наук. Саратов, 2009. № 3 (38). С. 129–130.

344

Канищев В. В. Русский бунт – бессмысленный и беспощадный. С. 104; Яров С. В. Пролетарий как политик. Политическая психология рабочих Петрограда в 1917–1923 гг. СПб., 1999. С. 7.

345

Гейфман А. Революционный террор в России. 1894–1917. М., 1997; Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX – начало XX в). М., 2000.

346

Два неизвестных письма Леонида Андреева к П. Н. Милюкову // Минувшее: исторический альманах. М.; СПб., 1991. Вып. 4. С. 353.

347

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. Россия, 1914–1917 гг. М., 2015.

348

Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. М., 2005. Кн. 1. С. 333.

349

См.: Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Париж, 1991. Т. 1: 1924–1925 гг.

350

Либерман С. И. Построение России Ленина. Hyperion Press, 1978. С. 34.

351

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. London, 1989. С. 36.

352

Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse. Paris, 1912 (цит. по: Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 176).

353

Булдаков В. П. Красная смута. С. 427.

354

Федорченко С. Народ на войне. М., 1925. Т. 2. С. 68.

355

Пасманик Д. С. Революционные годы в Крыму. Париж, 1926. С. 49.

356

Геруа А. Полчища. С. 83; Сибирские огни. Новониколаевск, 1922. № 3. С. 171.

357

Единство. Пг., 1917. 14 июля.

358

Алданов М. А. Огонь и дым. Париж, 1922. С. 53.

359

Набоков В., Уилсон Э. Дорогой Пончик. Дорогой Володя. Переписка. 1940–1971. М., 2013. С. 27; Горький М. Несвоевременные мысли. Париж, 1971. С. 198.

360

Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии. 1989. № 3. С. 153.

361

Нарский И. В. Формы насилия и стратегии выживания населения на Урале в 1917–1922 гг. // Гражданская война на Востоке России: новые подходы, открытия, находки. М., 2003. (Библиотечка россиеведения. Вып. 8: Материалы научной конференции в Челябинске 19–20 апреля 2002 г.) С. 130, 131.

362

Ржевский Л. Коммунизм – это молодость мира… // Синтаксис. Париж, 1987. № 17. С. 41.

363

Булдаков В. П. Красная смута. С. 23.

364

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Революция, религия, культура: взаимодействие центра и периферии в 1917–1918 гг. // Революционная Сибирь: истоки, процессы, наследие. С. 186.

365

Энгельштейн Л. Новая российская революция: возвращаясь к 1917 году // Личность, общество и власть в истории России: Сб. научных статей, посвященный 70-летию доктора исторических наук, профессора В. И. Шишкина / Ред. В. М. Рынков, А. И. Савин и др. Новосибирск, 2018. С. 234.

366

Шиловский Д. М. Криминогенная обстановка на территории Томской губернии во второй половине XIX – начале ХХ вв. // Актуальные вопросы гуманитарных наук: Межвузовский сб. научных трудов. Новосибирск, 1999. С. 7.

367

Роль государства в освоении Сибири и Верхнего Прииртышья в XVII–XX вв. / Ред. М. В. Шиловский. Новосибирск, 2009. С. 268; Резун Д. Я., Шиловский М. В. Сибирь, конец XVI – начало XX века: фронтир. С. 90.

368

Горюшкин Л. М. Рынок рабочей силы в сибирской деревне начала ХХ в. // Бахрушинские чтения: Сб. научных трудов. Новосибирск, 1974. С. 143.

369

Остроумов С. С. Преступность и ее причины в дореволюционной России. М., 1980. С. 34.

370

Храмцов А. Б. Преступления в городах Западной Сибири: виды, характер, динамика (1905–1907) // Вопросы истории. 2021. № 8 (1). С. 272–277.

371

Никифоров П. Муравьи революции. М., 1932. С. 227–230.

372

Герцензон А. Борьба с преступностью в РСФСР. М., 1928. С. 14.

373

Ковтуненко П. О. Уголовный террор в Прикамье накануне революции 1905–1907 гг. (по материалам неофициальной части Пермских губернских ведомостей) // Вестник Самарского государственного университета. 2008. № 63. С. 151–155.

374

Павлова И. В. Сталинские репрессии как способ преобразования общества // Возвращение памяти: Историко-архивный альманах. Новосибирск, 1997. Вып. 3. С. 29.

375

Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо. Молодой Сталин в исторических источниках. М., 2016. С. 118–119.

376

Гейфман А. Революционный террор в России. С. 216.

377

Двенадцатый съезд РКП(б). 15–17 апреля 1923 г. Стенографический отчет. М., 1968. С. 506.

378

Затонский В. Водоворот // 7 лет: Октябрьский сборник. Харьков, 1924. С. 139.

379

Глухих И. Три встречи (Воспоминания о т. Свердлове) // Борьба за власть. Пермь, 1923. Т. 1: Дни неоконченной борьбы. С. 105–106.

380

Семёнов В. Л. Революция и мораль (Лбовщина на Урале). Пермь, 2003. С. 20, 21, 140, 203.

381

Гейфман А. Революционный террор в России. С. 15–19.

382

Нарский И. В. Чего ожидали и что увидели уральские горожане в 1917 году? С. 147–148.

383

Никифоров П. Муравьи революции. С. 159–164.

384

Ермоленко Т. Ф., Морозова О. М. Погоны и будёновки. С. 265, 266.

385

Иорданская М. К. Новый table-talk // Новое литературное обозрение. 1994. № 9. С. 216.

386

Байрау Д. Янус в лаптях: крестьяне в русской революции. 1905–1917 гг. // Вопросы истории. 1992. № 1. C. 22–28.

387

Роль государства в освоении Сибири и Верхнего Прииртышья. С. 127.

388

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 308.

389

Партизанское движение в Сибири / Центрархив; подгот. к печ. А. Н. Туруновым. М.; Л., 1925. Т. 1. Приенисейский край. С. 6.

390

Шиловский Д. М. Крестьянские выступления 1861–1916 гг. в Томской губернии как форма правонарушений // Вопросы истории Сибири ХX века: Межвузовский сб. научных трудов. Новосибирск, 1999. С. 49.

391

Мосина И. Г., Рабинович Г. Х. Буржуазия Сибири в 1907–1914 гг. // Из истории буржуазии в России. Томск, 1982. С. 111.

392

Шиловский М. В. Массовые беспорядки среди мобилизованных в Сибири во второй половине июля 1914 г. // Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 1. С. 84–88.

393

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010. С. 23.

394

См.: Городницкий Р. А. Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901–1911 гг. М., 1998.

395

Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства. Л., 1980. С. 185; Корецкий Д. А., Пособина Т. А. Современный бандитизм: криминологическая характеристика и меры предупреждения. СПб., 2004. С. 39.

396

Аксёнов В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). М., 2020. С. 924.

397

Вебер М. И. Уральская провинция в начале Гражданской войны (на материалах Камышловского и Шадринского уездов Пермской губернии) // Уральский исторический вестник. 2009. № 3 (24). С. 74.

398

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. М., 1924. Т. 1. С. 154.

399

Рынков В. М. Репетиция классовой ненависти: сельская жизнь в описаниях корреспондентов кооперативных журналов в предреволюционную и революционную эпоху // Человек – текст – эпоха: Сб. научных статей и материалов / Ред. В. П. Зиновьев и др. Томск, 2008. С. 241.

400

Берберова Н. Н. Курсив мой. Нью-Йорк, 1983. Т. 1. С. 94.

401

Кислицын В. А. В огне Гражданской войны: мемуары. Харбин, 1936. С. 5.

402

Веселовский С. Б. Дневники 1915–1923, 1944 годов // Вопросы истории. 2000. № 10. С. 114.

403

Жордания Н. Большевизм. Берлин, 1922. С. 37, 68.

404

«Настал 1918 год, и забунтовала Украина». Из воспоминаний А. С. Яроцкого / Публ. Т. И. Исаева и А. А. Чернобаева // Исторический архив. 2019. № 1. С. 18.

405

Клушин Д. В., Скубневский В. А., Храмков А. А. Революционные события на Алтае. Барнаул, 1987. С. 40.

406

Борьба трудящихся за установление советской власти на Алтае (1917–1920): Сб. документов / Под ред. Ф. А. Иванова. Барнаул, 1957. С. 39.

407

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 78.

408

Белова И. Б. Гражданская война в Калужской губернии // Вестник Тверского государственного университета. 2020. № 3. С. 127.

409

Звягин С. П., Макарчук С. В. Томская губерния в переломный момент истории: общественно-политическая жизнь в марте 1917 – ноябре 1918 гг. (Рец. на монографию и докторскую диссертацию В. А. Дробченко) // Гуманитарные науки и образование в XXI в. (история, молодежная политика, туризм): Междисциплинарный сб. научных статей / Отв. ред. А. А. Зеленин и др. Кемерово; Орел, 2017. Ч. 1. С. 142.

410

Лацис М. Тов. Дзержинский и ВЧК // Пролетарская революция. 1926. № 9. С. 83–84.

411

ГАРФ. Ф. Р-470. Оп. 2. Д. 169. Л. 17.

412

Леонов С. В. Начало антицерковного террора в период Октябрьской революции // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 2. 2016. Вып. 6 (73). С. 84.

413

Шубин А. В. 1918 год. Революция, кровью омытая. М., 2019. С. 57.

414

Известия ВЦИК. 1918. 2 апр.

415

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. М., 1997. С. 204; Булдаков В. П. Красная смута. С. 872.

416

Бобков А. А. Разворот солнца над Аквилоном вручную. Феодосия и феодосийцы в Русской смуте. Год 1918. Феодосия; Симферополь, 2008. С. 112.

417

Дробченко В. А. Политические позиции сибирской интеллигенции в марте 1917 – ноябре 1918 г. // Интеллигенция восточных регионов России в первой половине ХX века: Сб. научных трудов. Новосибирск, 2011. С. 94–98.

418

Буйских А. Н. Революционные очерки. Из воспоминаний за 25 лет. Новониколаевск, 1922. Кн. 1. С. 62–63. Собачьим именовался особый ящик под некоторыми пассажирскими вагонами, предназначенный для перевозки мелких домашних животных.

419

Красная Голгофа. Сборник, посвященный памяти товарищей, погибших за рабоче-крестьянское дело / Под ред. И. Жуковского и З. Макина. Благовещенск, 1920. С. 87–88.

420

Bisher J. White Terror. Р. 57–58.

421

Булдаков В. П. Красная смута. С. 204.

422

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 10.

423

Ларьков Н. С. Начало Гражданской войны в Сибири. С. 154–155.

424

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‐е изд. Т. 6. М., 1957. С. 548.

425

Там же. М., 1962. Т. 28. С. 490–491.

426

Там же. Т. 6. С. 186.

427

Там же. М., 1958. Т. 12. С. 701.

428

Герцен А. И. Собр. соч. в тридцати томах. M., 1956. Т. 10. С. 60.

429

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1939. Т. 1. С. 418–419.

430

Анненская А. Из прошлых лет // Русское богатство. 1913. Кн. 1. С. 62.

431

Утопический социализм в России: Сб. документов / Под ред. А. И. Володина. М., 1985. С. 316.

432

Там же. С. 330, 334.

433

Гамбаров А. В спорах о Нечаеве: к вопросу об исторической реабилитации Нечаева. М.; Л., 1926. С. 27.

434

О Ткачёве как о предшественнике Ленина см.: Karpovich M. A Forerunner of Lenin: P. N. Tkachev // Review of Politics. 1944. Vol. 6. P. 336–350.

435

Сорокин П. А. Социология революции. С. 145, 146.

436

Павлов Ив. [Энгельгардт М. А.] Очистка человечества. М., 1907. С. 24.

437

Поссе В. А. Мой жизненный путь. Дореволюционный период (1864–1917). М.; Л., 1929. С. 407.

438

В белой прессе был распространен термин «анархо-большевизм».

439

Владимир Вернадский. Жизнеописание. Избранные труды. Воспоминания современников. Суждения потомков. М., 1993. С. 208.

440

Люкс Л. Интеллигенция и революция: летопись триумфального поражения // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 14; Леонов С. В. Рождение советской империи: государство и идеология. 1917–1922 гг. М., 1997. С. 339.

441

Афанасьев А. Л. В. И. Ленин об эволюции и деятельности партии социалистов-революционеров в 1905–1907 гг. // Некоторые вопросы расстановки классовых сил накануне и в период Великой Октябрьской социалистической революции: из истории Сибири. Томск, 1976. С. 262–263.

442

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. М., 1960. Т. 13. С. 373, 375.

443

Там же. М., 1962. Т. 31. С. 147; М., 1962. Т. 35. С. 265; Т. 41. С. 383.

444

Там же. Т. 35. С. 327.

445

Там же. М., 1964. Т. 44. С. 89.

446

Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920–1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1998. С. 204.

447

Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927. М., 1990. Т. 1. С. 135.

448

Полянский В. [П. И. Лебедев] На литературном фронте: Сб. статей. М., 1924. С. 171.

449

Северная коммуна. Пг., 1918. 19 сент. № 109.

450

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 212, 213; Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. Т. 36. С. 503, 504.

451

Лацис М. Тов. Дзержинский и ВЧК. 1926. № 9. С. 81, 83–84, 85.

452

Там же. С. 85, 89.

453

Родина. 1992. № 4. С. 100–101.

454

Пученков А. С. 1920 год: агония белого Крыма // Россия на переломе: войны, революции, реформы. XX век / Сост. А. А. Иванов. СПб., 2018. С. 197.

455

Королёв В. И. Черноморская трагедия (Черноморский флот в политическом водовороте 1917–1918 гг.). Симферополь, 1994. С. 62.

456

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. 1. С. 266.

457

Кручинин А. М. Красный террор в Екатеринбурге: очерк о действиях советских репрессивных органов в декабре 1917 – июле 1918 гг. // Веси. 2018. № 9. С. 33.

458

Смыкалин А. С. Убийство двоюродного брата В. И. Ленина в январе 1918 г. в Екатеринбурге // Вопросы истории. 2013. № 10. С. 115–119; Книга памяти: Екатеринбург репрессированный. С. 45.

459

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. М., 1965. Т. 50. С. 106.

460

Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов: Стенографический отчет. 4–10 июля 1918 г. М., 1919. С. 49–50.

461

Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996. С. 57.

462

Кондрашин В. В. О телеграммах В. И. Ленина в Пензу в связи с крестьянским восстанием в селе Кучки // Российская история. 2020. № 2. С. 95. Ревизионизм Кондрашина охватывает все больше тем: от похвал Сталину за Гражданскую войну и борьбу с вредителями в сельском хозяйстве при помощи чекистов в МТС до уверений в том, что политика военного коммунизма исходила в основном не из доктрины, а из необходимости и была единственным спасением. См.: Он же. Экономическая политика советской власти в годы Гражданской войны // Международная интервенция и Гражданская война в России и на Русском Севере: ключевые проблемы, историческая память и уроки истории: Сб. материалов международной научной конференции / Сост. В. И. Голдин и др. М., 2020. С. 112–124.

463

Лацис М. Законы гражданской войны не писаны // Известия ВЦИК. 1918. 23 авг. № 181.

464

Рабинович А. Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде. М., 2007. С. 489.

465

Известия Одесского губревкома. 1920. 19 окт. № 276.

466

Копылов Н. На перевале // Сибирские огни. Новосибирск, 1927. № 1. С. 162.

467

Михайлова М. Марксисты без будущего: марксизм и русская литературная критика (1890–1910‐е гг.). М., 2017. С. 115.

468

Есенин С. А. Собр. соч. в пяти томах. М., 1968. Т. 5. С. 221.

469

Steinberg I. In the Workshop of the Revolution. London, 1955. Р. 145.

470

Енчмен Э. Восемнадцать тезисов о «теории новой биологии» (Проект организации Революционно-Научного Совета Республики и введения системы физиологических паспортов). Пятигорск, 1920. С. 43.

471

Платонов А. Коммунизм и сердце человека (В порядке дискуссии) // Свободный пахарь. Задонск, 1922. 6 янв. С. 3–4.

472

См. скорый отклик: Мишулин А. В. Спартаковское восстание. Революция рабов в Риме в I веке до н. э. М., 1936.

473

Блюм А. В. От неолита до Главлита. М., 2009. Л. 55; Клейн Л. С. Трудно быть Клейном. С. 299; Булдаков В. П. От постреволюционного хаоса к сталинской диктатуре // Уроки Октября и практики советской системы, 1920–1950‐е годы: история сталинизма. Материалы Х Международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2017 г. М., 2018. С. 156–166.

474

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‐е изд. М., 1960. Т. 16. С. 418.

475

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. М., 1960. Т. 11. С. 223.

476

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 268.

477

Ларьков Н. С. Начало Гражданской войны в Сибири. С. 44, 163.

478

Папков С. А. Сибирская провинция в ХX веке. Краснозёрский район в контексте российской истории. 2‐е изд. Новосибирск, 2011. С. 28–29.

479

Локкарт Р. Буря над Россией. Рига, 1933. С. 227.

480

Булдаков В. П. Красная смута. С. 444.

481

Holquist P. Making War, Forging Revolution. P. 148–151.

482

Дело генерала Бакича: Сб. документов и материалов / Отв. ред. Д. Г. Симонов, А. И. Савин. Новосибирск, 2022. С. 100, 181.

483

Сверчков Д. Ф. Г. С. Носарь-Хрусталёв. Опыт политической биографии. Л., 1925. С. 47.

484

Известия. Пермь, 1918. 13 дек. (цит. по: Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. С. 392).

485

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. М., 1963. Т. 40. С. 308.

486

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России. С. 240.

487

Воспоминания из архива генерал-лейтенанта Д. Л. Хорвата (часть 1) / Публ. А. В. Луговой // Новейшая история России. 2012. № 2. С. 196.

488

Сибирская жизнь. Томск, 1917. 4 октября. № 215; 22 июня. № 132. (Цит. по: Захарова К. Л. Мимикрия как способ политической адаптации в постфевральском политическом пространстве Сибири (март–октябрь 1917 г.) // Политическая адаптация населения Сибири в первой трети ХX века: Сб. статей. Новосибирск, 2015. С. 59.)

489

Морозова О. М., Трошина Т. И. Тыл войны без фронта. С. 16.

490

Ленин и Шаумян: Сб. документов / Сост. Х. А. Барсегян. Ереван, 1980. С. 151–152.

491

Сафаров Г. Колониальная революция (опыт Туркестана). М., 1921. С. 115.

492

Там же. С. 132–133.

493

Цит. по: Сафаров Г. Колониальная революция (опыт Туркестана). Алматы, 1996. С. 157.

494

Медеубаев Е. И. Власть и социальные порядки в Степном крае и Туркестане в 1917–1921 гг.: механизмы и практики революционного насилия // 1917 год в российской провинции: Сб. научных статей международной научно-практической конференции, посвященной 100-летию Великой российской революции / Ред. О. А. Сухова. Пенза, 2017. С. 166–167.

495

Там же. С. 167–168.

496

Движение Алаш (документы, следственные материалы, переписка). Алматы, 2011. Кн. 1. С. 44 (на казахском яз.).

497

Медеубаев Е. И. Власть и социальные порядки в Степном крае и Туркестане. С. 164.

498

Чапчаев А. Выступления, речи, доклады: Сб. документов. Элиста, 1990. С. 11.

499

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 161. Л. 287–287 об.

500

Там же. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 2, 5.

501

Там же. Ф. П-36. Оп. 1. Д. 69. Л. 279–281 об.

502

Там же. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 110 об.

503

Павлюченков С. А. Крестьянский Брест, или Предыстория большевистского НЭПа. М., 1996. С. 57.

504

Кокоулин В. Г. Омск в годы революций: власть, политическая борьба и повседневная жизнь (февраль 1917 – май 1918 г.). Новосибирск, 2016. С. 361.

505

Дробинин К. М. Опомнитесь! Что вы творите!.. // Слово. 1991. № 4. С. 79.

506

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 358.

507

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 18.

508

Ченнык С. «Готов был грызть корабельную цепь» и убивать // Первая Крымская: Информационно-аналитическая газета. 2005. 5–11 авг. № 85.

509

Трифонов Ю. Из дневников и рабочих тетрадей // Дружба народов. 1999. № 1. С. 83–84.

510

Сведения И. Алабина. См. эл. ресурс: URL: http://novocherkassk.net/viewtopic. php?f=29&t=68368#p1063755 (дата обращения 6 марта 2023 года).

511

[Эл. ресурс]. URL: http://www.gorno-altaisk.info/news/81988 (дата обращения 6 марта 2023 года).

512

Сафонов Д. А. Цвиллинг: легенда и реальность. Оренбург, 2006. С. 18–22, 27, 29.

513

Папчинский А. А., Тумшис М. А. Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК. М., 2001. С. 95–103.

514

Кашин В. В. Феномен создания органов госбезопасности на нижнетагильском заводе в 1918 году // Органы государственной безопасности на защите Отечества. Одиннадцатые уральские военно-исторические чтения, посвященные 100-летию Управления ФСБ России по Свердловской области: Сб. научных статей. Екатеринбург, 2018. С. 123.

515

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 159, 201; Ф. 17. Оп. 41. Д. 26 (сведения К. В. Скоркина).

516

Российский государственный архив новейшей истории [далее – РГАНИ]. Ф. 6. Оп. 1. Д. 157. Л. 147.

517

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 2. Д. 939. Л. 97–97 об.; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 233. Л. 1, 2. В августе 1938 года Пестун, на тот момент заведовавший Иркутским горземлетрестом, был арестован по статье 58-7-11 УК и год спустя освобожден с прекращением дела.

518

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 157.

519

Впоследствии Гладунов работал на золотых приисках и в 1926 году вместе с женой был убит бандитами.

520

Из письма М. Афанасьева-Дьячковского «О прошлом» в ЦК РКП(б) от 19 июня 1923 г. // ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 158 об.

521

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре: страницы из истории гражданской войны на Дальнем Востоке. Берлин, 1924. С. 275.

522

АУФСБ НСО. Д. П-2853 (АСД по обвинению В. С. Шатова, 1936–1937). Т. 1. Л. 38.

523

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917–1918. М., 2006. С. 55.

524

Красный террор в Москве: свидетельства очевидцев / Сост., предисл. и коммент. С. В. Волкова. М., 2010. С. 242.

525

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-9964. Т. 17. Л. 21, 22, 38, 43 об., 59–65, 135, 142–144, 204 (сведения доктора исторических наук В. С. Измозика).

526

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 6. Л. 1 (указано кандидатом исторических наук И. А. Курляндским).

527

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре; РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 470. Л. 12.

528

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 233; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 186.

529

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 297. Л. 68.

530

Партизаны Прибайкалья: воспоминания участников гражданской войны в Бурят-Монголии. Улан-Удэ, 1957. С. 241–245.

531

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 17666. Л. 2 (автобиография А. С. Лапы); Ф. 372. Оп. 1. Д. 207а. Л. 66.

532

Никифоров П. Муравьи революции. С. 128, 133–135, 158–164; Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 18.

533

Василевский В. И., Жеребцов Г. А. Энциклопедия Забайкалья: Читинская область: В 4 т. Новосибирск, 2004. Т. 2. С. 54.

534

Шишкин В. И. Мухин Федор Никанорович // Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия в трех томах. Т. 2. С. 530.

535

История Кузбасса: в трех томах. Кемерово, 2021. Т. 2. Кн. 1. С. 254.

536

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 476–477.

537

Хипхенов Г. И. Правда и «кривда» о красных отрядах. С. 159, 160, 253.

538

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 403. Л. 19–20; Политическая каторга и ссылка. Биографический справочник членов Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев / Под ред. М. М. Константинова. М., 1934. С. 345.

539

Буйских А. Н. Революционные очерки. Кн. 1. С. 98.

540

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 53а. Л. 180; Ф. П-1. Оп. 1. Д. 148. Л. 13; Гришаев В. Ф. Дважды убитые (К истории сталинских репрессий в Бийске). Барнаул, 1999. С. 45, 53, 62.

541

Шекшеев А. П. Уголовная стихия на Енисее. С. 97.

542

[Эл. ресурс]. URL: http://naslednik-dv.livejournal.com/68473.html (дата обращения 6 марта 2023 года). Сведения хабаровского краеведа А. С. Колесникова.

543

Маликов В. На Северном плацдарме. Вологда, 1963. С. 142.

544

Булдаков В. П. Красная смута. С. 489; Морозова О. М., Трошина Т. И. Тыл войны без фронта. С. 239 (ошибочно именуется Усталовичем); ГАРФ. Ф. 1005. [Архивно-следственное дело (далее – АСД) по обвинению В. И. Устиновича, сведения Ю. И. Гончарова]. [Эл. ресурс]. URL: http://siberia.forum24.ru/?1-9-240-00000102-000-0-0-1403871646 (дата обращения 6 марта 2023 года).

545

Гвоздев К. А. В степях кустанайских // Из истории Октябрьской революции и гражданской войны в Казахстане. Алма-Ата, 1962. (Труды Института истории, археологии и этнографии им. Ч. Ч. Валиханова. Т. 13.) С. 161.

546

Поршнева О. С. Репрезентация вооруженного противостояния в условиях Гражданской войны в воспоминаниях рабочих/большевиков Урала // История в эгодокументах: исследования и источники / Институт истории и археологии Уральского отделения РАН. Екатеринбург, 2014. С. 110; Кононенко А. А. К вопросу об установлении советской власти в Тюмени в 1918 году // Вестник Тюменского государственного университета. 2006. № 2. С. 223.

547

Тимкин Ю. Н. «Лапинская авантюра» в Вятке в марте 1918 г. // Вопросы истории. 2017. № 8. С. 52–53.

548

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. С. 220.

549

Тимкин Ю. Н. «Лапинская авантюра» в Вятке. С. 44–56.

550

Дробинин К. М. Опомнитесь! Что вы творите! С. 79.

551

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1039. Л. 5.

552

Шекшеев А. П. Уголовная стихия на Енисее. С. 102.

553

Цысь В. В. Север Западной Сибири в период Гражданской войны. С. 50, 51.

554

Кашеваров М. С. Красная страничка из истории 4‐го Уральского полка (Далматовский бой 11‐го июля 1918 г.). По воспоминаниям участников и архивным материалам. Шадринск, 1928. С. 16.

555

Вебер М. И. Уральская провинция в начале Гражданской войны. С. 74.

556

Вебер М. И. «Громкий по названию, но жалкий по своему делу и печальной памяти» // Вестник музея истории Екатеринбурга. 2016. Вып. 2. С. 6–7.

557

См.: Соколов Д. В. Таврида, обагренная кровью. Большевизация Крыма и Черноморского флота в марте 1917 – мае 1918 г. М., 2013.

558

Трошина Т. И. Крестьянские «самосуды» в революционную эпоху: актуализация коллективного опыта (на материалах северных губерний Европейской России) // Российская история. 2012. № 2. С. 193–201.

559

Быстрых Т. «Пьяный обыск». Неизвестные страницы биографии пермского чекиста А. Л. Борчанинова // Вечерняя Пермь. 1990. 7 июля; Одегов В. Кровавый вторник // Искра. Кунгур, 2018. 6 февр. С. 4.

560

Сафонов Д. А. Легенда о «казачьем мятеже» // 1743. Историко-литературный альманах. Оренбург, 2000. № 1. С. 57.

561

Борисов В. Г. Факты и мифы из жизни С. М. Цвиллинга // Исторические чтения. Челябинск, 1998. Вып. 4: Материалы научной региональной конференции «Крушение царизма и гражданская война на Урале» (1997). С. 201.

562

Махрова Т. К. Казачество Урала и власть. М., 2004. С. 251.

563

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. С. 217.

564

Махрова Т. К., Морозов Е. Г., Братанов Н. М. Казачество и Советская власть // Челябинская область: энциклопедия в 7 томах. Челябинск, 2004. Т. 3. С. 26.

565

Хусаинов А. С. Февральский инцидент 1918 года в Таналыково-Баймаке // Вестник Башкирского университета. 2014. Т. 19. № 3. С. 1075–1079.

566

Подпрятов Н. В. Борьба против Советской власти в Восточном Туркестане в 1917–1921 гг. // Тоталитаризм в России (СССР) 1917–1991 гг.: оппозиция и репрессии: Материалы научно-практической конференции. Пермь, 1998. С. 15.

567

Известия ЦИК Туркреспублики. 1921. 25 мая.

568

Гражданская война в Степном крае и Туркестане (1918–1921 гг.). С. 134–135.

569

Кирмель Н. С., Хандорин В. Г. Карающий меч адмирала Колчака. С. 216.

570

Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. История движения Алаш. М., 1994. С. 58.

571

Там же. С. 47.

572

Движение Алаш: Сб. документов и материалов. Алматы, 2005. Т. 2. С. 315–323; Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. С. 58.

573

Ганин А. В. Кровавые уроки шестнадцатого года. Восстание 1916 г. в Семиреченской области // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2016. № 1 (7). С. 94–124.

574

Особые журналы заседания Совета министров Российской империи. 1916 год. М., 2008. С. 605–606; Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке: записки царского дипломата. М., 2006. С. 256.

575

Зорин А. Н. Революционное движение в Киргизии (северная часть). Фрунзе, 1931. С. 18, 19; Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сб. документов / Ред. А. В. Пясковский. М., 1960. С. 64, 88–90, 271, 415.

576

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна: опыт реконструкции. М., 2011. С. 416–417.

577

Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. С. 52–53.

578

Симонов Д. Г. Белогвардейские вооруженные формирования на Семиреченском фронте в 1918 году // Материалы Международной научно-практической конференции «Роль архивных документов в исследовании социально-политического и культурного развития страны». Семей (Семипалатинск), 2010. С. 95–113; Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. С. 58.

579

Эхо. Владивосток, 1919. 27 июня. № 92.

580

ГАРФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 590. Л. 3 об.

581

Гражданская война в Степном крае и Туркестане (1918–1921 гг.) и отражение данных событий в исторической памяти. С. 243.

582

Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири. С. 162.

583

Новиков П., Романов А. Заготовка жёрнова на собственную шею: приключения борцов за советскую власть в Сибири и на Дальнем Востоке // Родина. 2011. № 2. С. 98.

584

Буйских А. Н. Революционные очерки. Кн. 1. С. 55.

585

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 93.

586

Ларьков Н. С. В вихре кровавом // Томская область: Исторический очерк. Томск, 1994. С. 252; Борьба за власть Советов в Приленском крае (1918–1921) / Ред. В. Т. Агалаков и др. Иркутск, 1987. С. 22, 136.

587

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 6–7.

588

Арестант пятой камеры. М., 1990. С. 377.

589

Корнеев Д. Корпус, не сделавший ни одного выпуска // Русский Восток. 2001. Сент. № 41–42.

590

Булдаков В. П. Красная смута. С. 451; Сушко А. В. «Поповский мятеж» 1918 г. в Омске: к оценкам религиозности населения в эпоху Русской смуты // Гражданская война на востоке России: взгляд сквозь документальное наследие: Материалы IV Международной научно-практической конференции (20–21 октября 2021 г., Омск). Омск, 2021. С. 296.

591

Пролетарий. Омск, 1918. 1 марта. № 9.

592

Омские большевики в борьбе за власть Советов (1917–1920 гг.). Омск, 1952. С. 75.

593

Помозов О. А. День освобождения Сибири. Томск, 2014. С. 324–325.

594

Кононенко А. А. Тюмень на перепутье: власть и общество в 1917–1922 гг. Тюмень, 2011. С. 79–90.

595

Петрушин А. А. Тюмень без секретов, или Как пройти на улицу Павлика Морозова. Тюмень, 2011. С. 244, 60.

596

Мельгунов С. П. Красный террор в России, 1918–1923. М., 1990. С. 122; Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. Поход Степных полков. Лето 1918 г. Шанхай, 1934. С. 88–89.

597

Вельский В. Навстречу свержению (страничка из воспоминаний) // Заря. Омск, 1919. 25 мая. № 109. С. 2.

598

Кирилов А. Сибирская армия в борьбе за освобождение // Вольная Сибирь. Прага, 1928. Вып. 3. С. 38, 39.

599

Вегман В. Как и почему пала в 1918 г. Советская власть в Томске // Сибирские огни. Новониколаевск, 1923. № 1–2. С. 135; Ларьков Н. Рождение Сибирской белой гвардии. С. 197; Помозов О. А. День освобождения Сибири. С. 440.

600

Краснощёков А. А. Восстание в Барнауле 11 июня 1918 г. // Гражданская война на Востоке России: новые подходы, открытия, находки. С. 98–99.

601

Афанасьев П. А. «Алтайские инквизиторы»: самосуд в среде алтайского крестьянства в 1917 г. // Актуальные вопросы истории Алтая. Барнаул, 2017. C. 49–54; Булдаков В. П. Красная смута. С. 207; Алтайский луч. Барнаул, 1918. 3 апр.

602

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Революция, религия, культура. С. 182.

603

Материалы Куйбышевского краеведческого музея Новосибирской области (сведения С. П. Березовского).

604

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 830. Л. 1.

605

См.: Пьянова О. А. Создание и деятельность революционных трибуналов в Западной Сибири. Декабрь 1917 – май–июнь 1918 гг. // Проблемы истории Сибири: Сб. научных статей к 80-летию со дня рождения М. Е. Бударина. Омск, 2000.

606

Минокин М. В., Юдин В. А. Публицистические аспекты русской прозы 1920–1930‐х годов. Тверь, 1998. С. 5.

607

Кокоулин В. Г. Повседневная жизнь Томска в 1917–1919 годах // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия «История, филология». 2010. Т. 9. Вып. 1: История. С. 145.

608

Майдурова Н. А. Горный Алтай в 1917 – первой половине 1918 гг. От Горной Думы к Каракоруму. Горно-Алтайск, 2002. С. 94–96.

609

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 830. Л. 3–4.

610

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 13 июня. № 35.

611

Судебная хроника // Военные ведомости. Новониколаевск, 1919. 21 февр. № 70; Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 196.

612

Помозов О. А. День освобождения Сибири. С. 328, 355.

613

ГАНО. Ф. П-4. Оп. 18. Д. 12775. Л. 14–15.

614

Волобуев О. В. Н. А. Рожков и послеоктябрьский меньшевизм // Вестник Тверского государственного университета. 2010. Вып. 2. С. 43.

615

Сибирские огни. Новосибирск, 1928. № 1. С. 275. См. также: Шекшеев А. П. Революция и солдатский плебс (О влиянии солдатской массы на революцию в Енисейской губернии) // Культура и социум. Абакан, 2002. С. 57–70.

616

Верхось В. П. К вопросу о численности Красной гвардии // Вопросы истории КПСС. 1971. № 10. С. 106.

617

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 128.

618

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 72. Л. 102.

619

ГАНО. Ф. П-6. Оп. 1. Д. 939. Л. 4 об., 12–23.

620

Крестьяне и белые именовали его Карандашом.

621

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 8. Д. 333 (ЛД). Л. 1–11; Тепляков А. Г. Портреты сибирских чекистов (1920–1953 гг.) // Возвращение памяти. Новосибирск, 1997. Вып. 3. С. 71.

622

Тепляков А. Г. Процедура: Исполнение смертных приговоров в 1920–1930‐х гг. М., 2007. С. 24.

623

ГАНО. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3710. Л. 17 об.; Гришаев В. Ф. Реабилитированы посмертно. Барнаул, 1995. С. 168.

624

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 9. Д. 2965. Л. 208–208 об.; ГАТО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 845. Л. 24; Государственный архив Алтайского края [далее – ГААК]. Ф. П-92. Оп. 2. Д. 5. Л. 23, 24.

625

Гордон Е. В. Из истории Гражданской войны на Алтае: Рейд отряда Петра Сухова // Мир науки, культуры, образования. 2013. № 4 (41). С. 320.

626

Зайцев И. М. Соловки. Коммунистическая каторга, или Место пыток и смерти. Шанхай, 1931. С. 9.

627

Морозова О. М., Трошина Т. И. Тыл войны без фронта. С. 157.

628

Безугольный А. Ю. Бакинская коммуна и ее армия: социалистические цели – националистические средства // Вестник Евразии. 2006. Вып. 3. С. 111, 118.

629

Большевистские организации Украины. Организационно-партийная деятельность. Февраль 1917 – июль 1918: Сб. документов и материалов. Киев, 1990. С. 651.

630

Сафонов Д. А. «Опора режима»: проблема защиты коммунистической власти в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2020. № 12 (1). С. 46.

631

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 631.

632

Хипхенов Г. И. Герой должен быть один? Ф. Лавров и Н. Каландаришвили // Известия Лаборатории древних технологий. 2018. Т. 14. № 3. С. 153; [Эл. ресурс]. URL: http://wap.siberia.forum24.ru/?1-3-0-00000072-000-0-0-1557419364 (дата обращения 6 марта 2023 года); Хипхенов Г. И. 1‐й Иркутский кавалерийский дивизион (полк). С. 103, 120, 123, 124.

633

Хипхенов Г. И. Герой должен быть один? С. 153, 154.

634

Будберг А. Дневник // Архив русской революции. Берлин, 1924. Т. 13. С. 197; Мельгунов С. П. Красный террор в России. С. 94.

635

История Дальнего Востока России. Т. 3. Кн. 1. С. 175.

636

Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия в 1918 г. Новосибирск, 2010. С. 47.

637

Благовещенск. Март 1918 года / Сост. В. Абеленцев, А. Телюк и др. Благовещенск, 2018.

638

Пролетарская революция. 1924. № 6. С. 269.

639

Голос труда. Благовещенск, 1918. 31 янв. № 232.

640

Эхо. Владивосток, 1919. 4 апр. № 29.

641

Государственная дума Российской империи, 1906–1917: Энциклопедия. М., 2008. С. 120–121.

642

Безродных И. Амур в огне. Хабаровск, 1935. С. 15.

643

Трут В. П. Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций. М., 2007. С. 63; Сведения А. Д. Самойлова.

644

Эхо. Владивосток, 1919. 18 марта. № 15.

645

Лович Я. Л. Враги. М., 2007. [Эл. ресурс]. URL: http://www.litres.ru/yakov-lovich/vragi/chitat-onlayn/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

646

Мухачёв Б. И. Дневник А. М. Краснощёкова (по новым архивным документам) // Россия и АТР. Владивосток, 2009. № 4. С. 16.

647

Чудаков Ф. «Чаша страданья допита до дна!..»: из творческого наследия выдающегося сатирика начала XX века / Сост., предисл., коммент. А. Урманова. Владивосток, 2016. С. 592.

648

Донских О. А. Остров Элтон, или Одна счастливая русская жизнь. Новосибирск, 2006. С. 21; Амур: Литературный альманах БГПУ / Благовещенский государственный педагогический университет. Благовещенск, 2008. № 7. С. 55.

649

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 76. Л. 74.

650

Там же.

651

Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и Гражданской войны. СПб., 2000. С. 213.

652

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 72. Л. 21 об.

653

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 28–29.

654

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 830. Л. 4; Шекшеев А. П. Уголовная стихия на Енисее. С. 99–100.

655

Известия Минусинского объединенного комитета Советов. 1918. 29 мая.

656

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 31, 29.

657

Гроза над Енисеем: Русская революция в Енисейской губернии / Ред. А. Г. Елисеенко и др. Красноярск, 2017. С. 366.

658

Павлова И. В. Красная гвардия в Сибири. Новосибирск, 1983. С. 84, 86.

659

Кокоулин В. Г. Омск в годы революций. С. 333.

660

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 96.

661

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин. 1921. Т. 1. С. 63; Вегман В. Сибирские контрреволюционные организации 1918 г. // Сибирские огни. Новосибирск, 1928. № 1. С. 136.

662

Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в Сибири. С. 102; Жигалин Я. П. Партизанские отряды занимали города. Барнаул, 1965. С. 28–29.

663

Доклад П. Ф. Попова в Иркутске, 1934 // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 10; Партизаны Прибайкалья: воспоминания участников гражданской войны в Бурят-Монголии. С. 169; Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века: антигосударственный бунт и негосударственная самоорганизация трудящихся – теория и практика. Омск, 1996. Ч. 2: 1918–1925. С. 5–6.

664

Такие кратковременные аресты Ф. Лаврова, Е. Пережогина и других подобных им вожаков подтверждают тогдашнюю практику советских властей, избегавших настоящей изоляции анархистских лидеров и (безуспешно) пытавшихся перевоспитывать их с помощью недолгого заключения.

665

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 10, 11, 72.

666

Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы советов Сибири с контрреволюцией в 1917–1918 гг. Новосибирск, 1973. С. 256; Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. Иркутск, 2022. С. 424. В конце 1918 года Мордохович был расстрелян Унгерном на станции Даурия.

667

Шилов Д. С. В 1918 году в Сибири // Как мы боролись за власть Советов в Иркутской губернии. Воспоминания активных участников Великой Октябрьской революции. Иркутск, 1957. С. 306.

668

Жигалин Я. П. Партизанские отряды занимали города. С. 49.

669

Дальсовнарком. 1917–1918 гг.: Сб. документов и материалов. Хабаровск, 1969. С. 323; Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 529.

670

Хипхенов Г. И. Герой должен быть один? С. 155.

671

Там же. С. 158–159, 152; Он же. 1‐й Иркутский кавалерийский дивизион (полк). С. 106.

672

Новиков П., Романов А. Заготовка жёрнова на собственную шею. С. 99.

673

Терехин Ф. Красная армия в Казани с момента ее формирования до налета чехов // Борьба за Казань: Сб. материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. 1924. № 1. С. 28.

674

Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в Сибири. С. 104.

675

Шекшеев А. П. Красная гвардия как сообщество маргиналов // Евразийство: историко-культурное наследие и перспективы развития: Сб. материалов межвузовской научно-практической конференции памяти Г. Г. Котожекова / Ред. Н. А. Бухарина. Абакан, 2001 (Котожековские чтения. Вып. 1). С. 103–107.

676

Хипхенов Г. И. Правда и «кривда» о красных отрядах. С. 155.

677

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1022. Л. 2; ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 4. Д. 16. Л. 209.

678

Цит. по: Наумов И. В. История Сибири: Курс лекций. Иркутск, 2003. С. 195.

679

Обухов Л. А. Прикамье в годы Гражданской войны // Всероссийская научно-практическая конференция «Гражданская война на востоке России», 25–26 ноября 2008 г., г. Пермь. Пермь, 2008. С. 216.

680

Хатаевич М. М. В те дни // Были пламенных лет. Рассказывают участники гражданской войны в Самарской губернии. 1917–1920. Куйбышев, 1963. С. 27.

681

Собеседник на пиру: Памяти Николая Поболя / Ред.-сост. П. Полян. М., 2013. С. 558.

682

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 11.

683

Там же. Л. 15–16.

684

Там же. Оп. 4. Д. 1524. Л. 119–120, 131, 132.

685

Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия. С. 20.

686

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл.

687

Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 27.

688

Один из вожаков отряда Каландаришвили в 1934 году публично признал: «Легко мы достались белогвардейцам. Расстреливали нас абсолютно даром». См.: Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 207.

689

Там же. С. 127, 299; Перевалов М. Таежные партизаны. М., 1933. С. 14–15; Кадейкин В. А. Рабочие Сибири в борьбе за власть Советов. Кемерово, 1966; Горелов Ю. П. К вопросу о возникновении Мариинского фронта (май–июнь 1918 г.) // История белой Сибири: Материалы 6‐й международной научной конференции. Кемерово, 2005. С. 48–50.

690

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 20; Сибирская жизнь. Томск, 1918. 15 июня. № 36.

691

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 370.

692

Там же. Л. 51.

693

Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия. С. 61–62, 66.

694

Кашеваров М. С. Красная страничка из истории 4‐го Уральского полка. С. 23–25.

695

Мазунин В. До и во время чехов (Казань – Арск) // Борьба за Казань. № 1. С. 48. Телеграмма Троцкого от 3 ноября 1918 года, отправленная в войска по случаю революции в Австро-Венгрии, содержала предупреждение: «За расстрел пленных чехо славаков виновные будут подлежать самой суровой ответственности» – и предписывала безоружных чехословаков пропускать на родину (см.: РГВА. Ф. 176. Оп. 3. Д. 554. Л. 210).

696

ГАНО. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3710. Л. 73.

697

Западно-Сибирский комиссариат Временного Сибирского правительства (26 мая – 30 июня 1918 г.): сборник документов и материалов / Сост. В. И. Шишкин. Новосибирск: НГУ, 2005. С. 87, 193–194; Наша Заря. Омск, 1919. 7 июня. № 120. С. 2.

698

Ганин А. В. Казни пленных белых офицеров на Южном Урале в 1918–1919 годах // Гороховские чтения: Материалы 9‐й региональной музейной конференции / Сост. А. Н. Лымарев. Челябинск, 2018. С. 53–54.

699

Слащов [Слащёв] Я. А. О Добрармии в действии в 1918 году. Часть II / Публ. А. С. Пученкова // Новейшая история России. 2016. № 1. С. 227.

700

Берлизов А. Е. Красный террор // Комсомолец Кубани. 1991. 26 янв.

701

См.: Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. С. 73; Мельгунов С. П. Красный террор в России. С. 94.

702

Центр документации общественных организаций Свердловской области. Ф. 41. Оп. 2. Д. 198. Л. 12 (цит. по: Горюн А. П. Распятая на звезде. [Б. м.], 2021. См.: [Эл. ресурс]. URL: http://t1.topbook.me/books/1357015122373/online/ (дата обращения 6 марта 2023 года). Подобное отношение к содержимому вражеских голов проявляли и противники коммунистов. В селе Журавлиха Рахмановской волости Пугачёвского уезда Самарской губернии повстанцы большого отряда Ф. Попова в начале 1921 года «расстреляли Председателя Волисполкома т. АНОХИНА и в доказательство этого гнустного (так! – А. Т.) дела аккуратно вынули его мозги и[,] заморозив их и завернув в две газеты, поехали показать их своему руководителю и вдохновителю Овчинникову в Малую Таволожку… и доказать ему свою преданность, но на пути были пойманы и расстреляны. Мозги эти находятся в Пугачёвском Отделе Здравоохранения» (см.: ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 7. Д. 1508. Л. 14 об.).

703

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 777. Л. 41.

704

Буйских А. Н. Революционные очерки. Кн. 1. С. 90.

705

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 108 об. В новейшей монографии, как и в мемуарах Р. Гайды, утверждается, что эшелон был один (см.: Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 75).

706

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 131, 132.

707

Хипхенов Г. И. Сражение за Нижнеудинск 24–26 июня 1918 г. // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, 2018. № 5. С. 9–10.

708

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 370. Однако советский историк написал, что Ушаков был расстрелян: Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 263.

709

Волегов И. К. Воспоминания о Ледяном походе. Данденонг, 1988. С. 50–52.

710

Вестник Приуралья. Челябинск, 1919. 22 марта. № 8.

711

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 31.

712

Новиков П. А., Хипхенов Г. И. «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г. // Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 181–195.

713

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 93; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1400а. Л. 13.

714

Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири. С. 421.

715

Пивоваров Н. Ю., Рынков В. М. Сибирская кооперация в системе властных отношений в эпоху войн и революций 1914–1920 гг. // Власть и общество в Сибири в ХX веке: Сб. научных статей. Новосибирск, 2012. Вып. 3. С. 53.

716

Из истории земли Томской. 1917–1921. Народ и власть: Сб. документов и материалов / Сост. В. И. Марков, Б. П. Тренин. Томск, 1997. С. 285.

717

См.: Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. С. 79–80.

718

РГВА. Ф. 176. Оп. 6. Д. 4. Л. 16 об.

719

О фанатизме этой революционерки писали и однопартийцы: «Когда товарищи советовали ей поступить сестрой милосердия, то получили отрицательный ответ потому, что ухаживать за ранеными белогвардейцами, активными врагами революции, она не могла» (Красная Голгофа. С. 70).

720

В этом Ада Лебедева была не одинока: согласно белым источникам, коммунист и член Сибирской облдумы М. М. Рабинович (расстрелянный в Омске весной 1919 года) на Анжерских копях «агитировал о избиении офицерства» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 768. Л. 61).

721

Красноярский рабочий. 1923. 14 марта; Сидоров В. Партизанам и красногвардейцам Восточной Сибири. М.; Иркутск, 1932. С. 17. Советская пресса по свежим следам признавала, что бывшая эсерка Лебедева «заплатила мученической смертью» именно за свою «непримиримую ненависть к насильникам и эксплуататорам» (см.: Красноярский рабочий. 1920. 26 марта. № 63. С. 1).

722

Сибирская газета. 1991. № 40. С. 8.

723

Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 74.

724

Познанский В. С. Сибирский красный генерал. Новосибирск, 1972. С. 87.

725

Власть труда. Иркутск, 1918. 12 апр. № 65; Центро-Сибирь. Иркутск, 1918. № 21. 1 августа.

726

Дробченко В. А. Антибольшевистское сопротивление в Томской губернии в октябре 1917 – мае 1918 г. // Вестник Томского государственного университета. 2009. № 2. С. 82.

727

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1157. Л. 10; Звезда Алтая. Барнаул, 1927. 6 и 24 нояб.; Борцы за власть Советов. Томск, 1959. Вып. 1. С. 126–128.

728

Тумуреев И. Бандитизм как проявление социального кризиса в 1920‐е гг. (по материалам Иркутской губернии) // Прибайкалье в истории России: Материалы научно-практической студенческой конференции. Иркутск, 2008. С. 91–92.

729

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 54.

730

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 15, 18, 19.

731

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 20, 21, 23, 24.

732

Полюдов Е. В. «Атамановщина в Сибири», рукопись // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1418. Л. 13.

733

Бурлинский П. Освобождение Омска // Наша Заря. Омск, 1919. 7 июня. № 120. С. 1.

734

Симонов Д. Г. К вопросу о численности Чехословацкого корпуса на востоке России в период Гражданской войны // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. Новосибирск, 1998. С. 146.

735

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 62, 81; Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 16.

736

Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1902–1924 гг. Иркутск, 1994. С. 293–307.

737

ЦА ФСБ. Д. Р-45369. Т. 1. Л. 36 (было убито несколько человек).

738

Журов Ю. В. Енисейское крестьянство в годы гражданской войны. С. 74–75; Шекшеев А. П. Деревня против города. С. 107.

739

Яньков был арестован белыми и повешен в Иркутске в ноябре 1918 года.

740

Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в Сибири. С. 102–103; Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века. С. 6–7.

741

Партизаны Прибайкалья: воспоминания участников гражданской войны в Бурят-Монголии. С. 227; Исторические спецкурсы: Учебное пособие: В 2 ч. / Под ред. Л. А. Зайцевой. Улан-Удэ, 2010. Ч. 1. С. 117.

742

Партизаны: Сб. статей, партизанских и красногвардейских воспоминаний, исторических документов и боевых песен, посвященный трехлетней героической борьбе рабочих и крестьян Забайкалья за власть Советов. Чита, 1929. С. 34 (мемуары Н. Шитова «Красногвардейцы Читы Первой в боях с белогвардейщиной»), 203.

743

Константинов А. В., Константинова Н. Н. Забайкалье: Ступени истории (1917–1922 годы). Чита, 2009. С. 29, 30; Жигалин Я. Большевики с турецкого фронта // Партизаны. Чита, 1929. С. 72.

744

Василевский В. И. Забайкальская белая государственность в 1918–1920 годах: краткие очерки истории. Чита, 2000. С. 147.

745

За Советскую власть в Якутии (Воспоминания). Якутск, 1957. С. 125, 126; Борьба за власть Советов в Приленском крае. С. 25.

746

За Советскую власть в Якутии. С. 24.

747

Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 355.

748

С. К. Ликвидация большевизма в Якутии // Народная Сибирь. Новониколаевск. 1918. 28 нояб. № 121. По другим данным, уголовника звали Дибель, и он смог скрыться. Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 356.

749

ГАРФ. Ф. 176. Оп. 1 Д. 16. Л. 153.

750

Наша Заря. 1919. 26 марта. № 65. С. 2.

751

Ильюхов Н. К. Эхо Приморских сопок // За советский Дальний Восток. Владивосток, 1990. Вып. 5. С. 48. Также Сакович в августе ввел в прифронтовой полосе и в тылу военно-полевые суды для борьбы с контрреволюцией. (См.: Дальневосточные известия. Хабаровск, 1918. 14 авг. № 147.)

752

О Павле Винокурове известно, что он в 1918 году расхитил деньги в Чите, при белых сидел в тюрьме как уголовный, затем подозревался в провокаторской деятельности и был расстрелян Иркутской губЧК (кстати, его брат был сотрудником ИргубЧК). ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 68 (АСД по обв. Г. Крейцвальд). Л. 198–198 об.

753

В довоенный период весь штаб Иркутского округа именовал Таубе, как «образец глупости и невежества», не бароном, а «бараном Таубе». Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 58.

754

А. Звездов неграмотно, но ярко описывал свои похождения: «…Я почти был инициатором организации группы бомбистов. При одной из экспроприаций [в Баку], где я был начальником, у меня спали усы и меня узнал Управляющий Конторы Строганова… [Если] нужно… устранить сыщика – это дело нашей группы… Как меня не разыскали, я думаю, что все мои грехи замял управляющий А. М. Карякин и Вице-Губернатор, друг управляющего, который меня очень любил… <…> Я легко укрылся в Ярославле, я уже успел дать урок по экспроприации. <…> После постановления Лондонского Съезда (РСДРП о запрете экспроприаций. – А. Т.) Костромской Комитет нам предложил сложить оружие, но мы не подчинились и решили создать свою С-Д организацию, тем более у нас были очень сильные партийныя силы, а главное 30 тысяч экспропр[иированных] денег и 10 пудов перекселину (пироксилина. – А. Т.)… После нападения на Окружной Суд[,] где мы хотели взять у нас взятое оружие, но операция была не удачна и в конце ноября 1906 года сел и я… Нас двоих привлекли за убийство… полицмейстера, но благодаря того, что с нами сели два брата Стенкевича, коих отец был каким то инспектором и другом следователя по важнейшим делам Количева[,] нам не устроили очной ставки». В ноябре 1916 года матерый боевик Звездов оказался мобилизован в армию (см.: ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 119. Л. 44).

755

В. П. Из коммунистического рая // Заря. 1919. 19 февр. № 37. С. 3.

756

Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. С. 47.

757

Помозов О. А. День освобождения Сибири. С. 357.

758

Медеубаев Е. И. Военный коммунизм в Казахстане: политика, практика, идеология (1918–1921 гг.). Актобе, 2001. С. 76–77.

759

Борцы за Советскую власть в Казахстане. Алма-Ата, 1987. Вып. 2. С. 235–236.

760

Карпенко С. В. Экономический кризис и коррупция: Из истории тыла белых армий юга России (1918–1920 гг.) // Экономический журнал. 2015. № 1 (37). С. 109.

761

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 т. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 2000. Т. 1: 1918–1922 гг. С. 73.

762

Егоров А. В. К вопросу об эвакуации большевиков из Уфы в июле 1918 года // Башкирский край: Сб. статей. Уфа, 1993. Вып. 3. С. 109.

763

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 96, 138.

764

Дамаскин, игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. М., 2001. Кн. 2. С. 176.

765

Рябиков В. В. Центросибирь. Новосибирск, 1949. С. 86.

766

Новиков П., Романов А. Заготовка жёрнова на собственную шею. С. 101.

767

Василевский В. И. Забайкальская белая государственность. С. 16.

768

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Политические режимы «демократической контрреволюции» на Дальнем Востоке летом–осенью 1918 г. // Политические системы и режимы на востоке России в период революции и гражданской войны: Сб. научных статей. Новосибирск, 2013. Вып. 2. С. 63.

769

Советский автор уверял: «Чтобы замести следы своего преступления, бандиты [Пережогина] распустили слух о том, что золото похитили „советские комиссары“, якобы сбежавшие из Читы» (см.: Крушанов А. И. Гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке (1918–1920). Владивосток, 1972. Кн. 1. С. 41).

770

Баринов А. Загадки «золотого обоза» // Забайкальский рабочий. Чита, 2019. 19 авг.

771

Курчаткин А. Победитель: Истинная жизнь легендарного разведчика. М., 2005. С. 106–107.

772

Забайкальский рабочий. Чита, 1918. 6 авг.; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 110 об.

773

Буйских А. Н. Революционные очерки. Кн. 1. С. 108–110.

774

Куликов С. В. Амурская трудовая социалистическая республика // Россия в Гражданской войне 1918–1922. Энциклопедия в трех томах. М., 2020. Т. 1. С. 86; Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 538–542.

775

Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 3 дек. С. 5.

776

Воспоминания дочери Агеевых, Валерии («В один ужасный день мы узнали, что в Кунгуре расстреляна почти вся интеллигенция, кто не удрал»), были обнародованы в 2010–2012 годах. Сами красные признавали, что осенью 1918‐го убили 132 кунгурца. См.: Одегов В. Многие расстреляны совсем зря // Искра. Кунгур, 2016. 22 нояб. С. 4.

777

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 370. В Осинском уезде белые вскрыли захоронения с 1800 жертвами красного террора.

778

Klempa I. Moje skúsenosti za svetovej vojny. Denník československého legionára z rokov 1914–1920. Bratislava, 2014. S. 112. Цит. по: Елтышева Л. Ю. Кунгур 1918–1919 гг. Красная и белая страница истории // Гражданская война в России (1917–1922): историческая память и проблемы мемориализации «красного» и «белого» движения: Сб. материалов Всероссийской научно-практической конференции (Омск, 16–17 июня 2016 г.) / Ред. Д. А. Алисов, Ю. А. Закунов. М., 2016. С. 92.

779

Ирбитская трагедия // Архивы Урала. 2007. № 11. С. 91–108; Мемуары Б. М. Ченцова и В. П. Лихачёва (1931) // РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 108. В ответ на террор были сформированы ударный батальон из учащейся молодежи Ирбита, а из жителей города и уезда – три полка Белой армии.

780

Сибирский листок. Тобольск, 1918. 10 авг.

781

Делицой А. И. Революция 1917 г. и гражданская война в материалах следственных дел уральских инженеров 1930–1931 гг. // Революционная Сибирь: истоки, процессы, наследие. С. 347; Пермь от основания до наших дней. Исторические очерки. Пермь, 2000. С. 165.

782

Кирмель Н. С., Хандорин В. Г. Карающий меч адмирала Колчака. С. 79.

783

Краснощёков А. А. Восстание в Барнауле 11 июня 1918 г. С. 100.

784

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 109.

785

РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 43. Л. 18, 24.

786

Петров П. Перовские красные партизаны (начало движения) // Сибирские огни. Новосибирск, 1935. № 1. С. 132–133; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 361.

787

Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 371.

788

Матауз – особый матерчатый шнур для обвязки снопов.

789

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 111. В селе Шемонаиха Змеиногорского уезда к падению Советов отнеслись безразлично: «Был бы товар, а там хоть немцы правь» (см.: Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 132).

790

Безродных И. Амур в огне. Хабаровск, 1932. С. 30; Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Политические режимы «демократической контрреволюции» на Дальнем Востоке летом–осенью 1918 г. С. 62.

791

Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 189.

792

Кучерово: эхо гражданской войны // Победа. Нижний Ингаш, 2015. 13 нояб. № 46.

793

Лобанов В. Б. Белое движение на Северном Кавказе (ноябрь 1917 – май 1919 гг.). СПб., 2012. С. 47.

794

Симонов Д. Г. К вопросу об отношении крестьянства к антибольшевистскому движению в Сибири и на Урале летом–осенью 1918 года // Крестьянский фронт, 1918–1922. С. 634.

795

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 96.

796

Шишкин В. И. К вопросу о судьбе Советов после антибольшевистского переворота в Сибири (конец мая – июль 1918 г.) // Современное историческое сибиреведение XVII – начала XX вв. Барнаул, 2005. C. 296–313.

797

Рябиков В. В. Центросибирь. С. 72.

798

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1973. Л. 8–10.

799

Громов И. В. За власть Советскую. С. 15; Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 172–174.

800

Бурлинский П. Освобождение Омска // Наша Заря. Омск, 1919. 7 июня. № 120. С. 1.

801

Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. С. 80; Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 37.

802

Маленьких М. А. Крестьянство Иркутской губернии в условиях контрреволюционных режимов // Революционная Сибирь: истоки, процессы, наследие. С. 210.

803

Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия. С. 69.

804

Мемуары Н. Т. Бурыкина // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1157. Л. 10; Мемуары И. Я. Третьяка о партизанском движении в Горном Алтае // Там же. Д. 1155. Л. 12.

805

Наша Заря. 1919. 6 мая. № 94. С. 2.

806

Латышские стрелки в борьбе за Советскую власть в 1917–1920 годах. Воспоминания и документы. Рига, 1962. С. 110; Агеева В. А. Воспоминания о жизни в Перми в 1918 году // Гражданин Перми. Пермь, 1993. С. 33.

807

Вегман В. Как и почему пала в 1918 г. Советская власть в Томске. С. 147.

808

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 103.

809

Маздрин И. П. В грозовые годы. Барнаул, 1959. С. 36.

810

Воспоминания Н. Евдокимова (1921) // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 881. Л. 13, 7.

811

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 156. Л. 11.

812

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 27 июля. № 70; 20 июня. № 40.

813

История Кузбасса. Кемерово, 2021. Т. 2. Кн. 1. С. 295.

814

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 21; Демидов В. А. Крах Каракорума // Классы и политические партии в Октябрьской революции и гражданской войне в Сибири: Межвузовский сборник научных трудов. Новосибирск, 1991. С. 137.

815

Булдаков В. П. Красная смута. С. 215.

816

Papers relating to the foreign relations of the United States. 1918, Russia. Washington, 1932. Vol. 3. P. 130 (указано кандидатом исторических наук Д. Ю. Исповедниковым).

817

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 22 авг. № 91.

818

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 768. Л. 23 об.

819

Сам П. Ф. Тиунов вспоминал: «Я сильно заболел, мне на смену был выслан штабс-капитан Исаев… а меня повезли на излечение в город Иркутск, и мне не пришлось участвовать в боях до ликвидации наших войск в… Благовещенске». Так благодаря гонорее Тиунов благополучно избежал военных опасностей. Там же. Оп. 2. Д. 802. Л. 24.

820

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 776. Л. 108 об.

821

Там же. Л. 11 об.

822

Там же. Д. 1331. Л. 17, 20–22.

823

Аносов [П. А.] Два лагеря // Партизаны. Чита, 1929. С. 56; Борьба за Советы в Забайкалье: Сб. статей, материалов и документов. Чита, 1947. С. 200.

824

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 891. Л. 55.

825

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 20.

826

Маценко П. А. Записки хирурга. Иркутск, 1984. С. 28 (упоминает о 400 жертвах); Хипхенов Г. И. Сражение за Нижнеудинск 24–26 июня 1918 г. С. 18–20 (говорит о 50–100 жертвах).

827

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 216.

828

Партизаны Прибайкалья: воспоминания участников гражданской войны в Бурят-Монголии. С. 24.

829

Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 245; Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века. С. 15.

830

А. П. Третьякова-Холодова – жена Д. М. Третьякова; была начальницей саперной команды. См.: РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 43. Л. 22.

831

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 64–65.

832

Хипхенов Г. И. 1‐й Иркутский кавалерийский дивизион (полк). С. 121, 118.

833

Упоминание действовавшего в Семиречье и Западной Сибири Б. В. Анненкова наглядно свидетельствует о панике красных.

834

РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 6. Л. 5 об. – 6.

835

Там же. Л. 9.

836

Папкова Е. Сибирь Всеволода Иванова // Вопросы литературы. 2014. № 2. С. 132–133.

837

«Героическим рейдом» именует поход Сухова в двух практически идентичных статьях и современный историк: Штырбул А. А. К истории гражданской войны в Горном Алтае и Верхнем Прииртышье: «Сатунинщина» и ее ликвидация (1918–1920 гг.) // Социально-экономические и этнокультурные процессы в Верхнем Прииртышье в XVII–XX веках: Сб. материалов международной научной конференции. Новосибирск, 2011. С. 215–221; Он же. Из истории Гражданской войны на востоке России: «сатунинщина» и ее ликвидация. С. 109.

838

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 777. Л. 29–30.

839

А. Ж. В плену у красногвардейцев // Алтай. Бийск, 1918. 17 июня. № 7.

840

Так, сбежала из отряда Сухова группка во главе с И. В. Громовым, который по этому поводу сокрушенно высказался в ранних воспоминаниях, прямо именуя себя дезертиром и признаваясь: «Сейчас, когда я эти строки пишу, то мне очень и очень стыдно» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 21). В мемуарах, опубликованных 30 лет спустя, нейтрально сказано: «Я же с группой красногвардейцев в 6 человек, разрушая телеграфную линию, отстал от отряда и больше в него не возвращался» (Громов И. В. За власть Советскую. С. 18). Однако современный автор именует отступление Сухова «успешным» (Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 116).

841

Из отряда уцелело от 20 до 30 человек. См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1973. Л. 23.

842

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 23.

843

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 21 июля. № 65.

844

Там же. 1918. 9 авг. № 81.

845

Свободная речь. Семипалатинск, 1918. 14, 18 дек.; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 134–135.

846

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 9 авг. № 81.

847

Свободная речь. Семипалатинск, 1918. 17 дек. Цит. по: Булдаков В. П. Красная смута. С. 867.

848

Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 19–20.

849

Ларьков Н. С. Падение советской власти в Томске в 1918 г. // Октябрь и гражданская война в Сибири. Томск, 1993. С. 129–130.

850

Мемуары Г. Л. Лихачёва // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 870. Л. 4.

851

Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 569, 584.

852

ГАНО. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3710 (персональное дело Ю. Г. Циркунова, 1936–1937). Л. 68–76; Д. 3711. Л. 2 об.

853

Государственный архив Алтайского края [далее – ГААК]. Ф. П-92. Оп. 2. Д. 5. Л. 23, 24. Во многих источниках Ходорозе фигурирует как Ходорадзе.

854

Воспоминания о Гражданской войне в Приморье. Стенограмма речи [В. Е. Сержанта] на собрании владивостокских партизан и красногвардейцев, 1932 год // Известия Восточного института. 2014. № 2. С. 103.

855

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 8.

856

Письма во власть в эпоху революции и Гражданской войны (март 1917 – май 1921 г.): Сб. документов / Сост. и ред. В. И. Шишкин. 2‐е изд. Новосибирск, 2015. С. 88.

857

РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 43. Л. 22.

858

Там же. Ф. 221. Оп. 2. Д. 33. Л. 30–36.

859

Пойманный вместе с И. С. Постоловским Лагошный отделался двухмесячным заключением, после чего был отправлен в ссылку (но позднее уверял, что бежал из тюрьмы). Затем организовал партизанский отряд в Кустанайском уезде, работал на крупных должностях в Военном контроле Верхнеудинска и милиции. Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 41–42, 120.

860

Там же. С. 125–130.

861

Иванов Н. Т., Портнягин П. В. Гражданская война в Восточной Сибири. Иркутск, 1999. С. 49; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 148.

862

Показаньев А. Д. На крутых поворотах: очерки из истории спецслужб на Амуре. Благовещенск, 2007. С. 40, 48–49.

863

Тепляков А. Г. Красные партизаны Дальнего Востока // Вожаки и лидеры Смуты. С. 481.

864

Воспоминания Н. Евдокимова (1921 г.) // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 881. Л. 13.

865

Фролов. Мои воспоминания о революционной деятельности в Сибири // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1263. Л. 22.

866

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи [так в источнике. – Прим. ред.]. Л., 1928. С. 15–16.

867

Кладова Н. В. К вопросу о влиянии гражданской войны на массовое политическое поведение // Актуальные вопросы истории Сибири. Барнаул, 1998. С. 221.

868

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 204.

869

Шнейбор-Уткин. Людоедство // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 янв. № 1.

870

Грушин И. Борьба с колчаковщиной в Кустанае // Пролетарская революция. 1926. № 9. С. 169.

871

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1587. Л. 2.

872

Шекшеев А. П. Уголовная стихия на Енисее. С. 102.

873

Паладимов П. Выучка кровью // Партизаны. Чита, 1929. С. 68.

874

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 янв. № 1.

875

Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 6 нояб. № 882. С. 1; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 384.

876

Кошелев Ф. На Зее // Таежные походы / Ред.-сост. Г. С. Чечулина. Хабаровск, 1972. С. 321, 322. Манегры – одна из групп эвенков.

877

Мемуары М. Громова // РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 160.

878

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 102.

879

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1186. Л. 49. Аналогичная коллизия описана А. А. Фадеевым в «Разгроме».

880

Вебер М. И. Эсер на службе у Колчака: управляющий Ирбитским уездом в 1918–1919 гг. М. А. Атмакин // Россия XXI. 2013. № 5. С. 141, 134–161.

881

Чураков Д. О. Бунтующие пролетарии: рабочий протест в Советской России (1917–1930‐е гг.). М., 2007. С. 209.

882

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 17.

883

Ищенко Н. А., Опарина Л. В. Василий Шевелёв-Лубков – георгиевский кавалер, партизанский командарм. С. 18.

884

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 68–71 об.

885

Безсонов [И. С.] Борьба за Советы в Приморье // Дальистпарт: Сб. материалов по истории революционного движения на Дальнем Востоке. Владивосток, 1924. Кн. 2. С. 118–120.

886

Управляющий Тюкалинским уездом в сентябре 1919 года недоумевал, почему от призыва в армию бежали даже богатые крестьяне, а также те, кому служба вовсе не грозила («не подлежащие призыву, явные калеки»). См.: Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 77.

887

Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды. М., 1997. С. 53.

888

Булдаков В. П. Красная смута. С. 218.

889

«Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Тамбов, 2007. С. 4.

890

Чуковский К. И. Дневник. М., 1991. Т. 1: 1901–1929. С. 106.

891

Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. 2‐е изд., электронное, испр. М., 2013. Т. 13: Дневник (1936–1969). С. 33–34.

892

Булдаков В. П. Первая мировая война и коллизии российских культурных иерархий, 1914–1916. (К постановке проблемы) // Вестник Тверского государственного университета. 2012. Вып. 5. С. 8.

893

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 15; Зимин А. А. О книгах, театре, кино и прочем (из архивного наследия) // Отечественная история. 2002. № 1. С. 12.

894

Альтман М. С. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., 1995. С. 16.

895

Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М., 1990. С. 441.

896

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 140; Симонов Д. Г. Призыв новобранцев в войска Временного Сибирского правительства летом–осенью 1918 г. // Власть и общество в Сибири в ХX веке: Сб. научных статей. Новосибирск, 2010. С. 62, 68.

897

Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 9 авг. № 124.

898

Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. Воспоминания. Материалы. Документы. Пг., 1923. С. 29.

899

Сухова О. А. Психология «революционного чина»: К вопросу о мотивации поведения российского крестьянства в годы революции и гражданской войны в России (по материалам Среднего Поволжья) // Падение империи, революция и гражданская война в России. С. 217.

900

Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири. С. 269.

901

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 44, 80.

902

Курышев И. В. Региональная печать в Северном и Восточном Казахстане в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2004. № 9. С. 151, 150.

903

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 31.

904

Курышев И. В. Региональная печать в Северном и Восточном Казахстане. С. 151.

905

Барабинская степь. Каинск, 1918. 27 авг.

906

Курышев И. В. Региональная печать в Северном и Восточном Казахстане. С. 149.

907

Ушаков Л. О Русском человеке // Правительственный вестник. Омск, 1918. 24 нояб. № 6. С. 2.

908

В 1917 году в Казани жило 207 тыс. человек, в 1920‐м – 147 тыс.

909

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 179. В начале января 1918 года «Отдел записи в Добровольческую армию» доносил Л. Г. Корнилову, что в Ростове-на-Дону проживает 16 тыс. офицеров, в армию же записалось не более 300 из них (см.: Басханов М. Генерал Лавр Корнилов. Лондон, 2000. С. 511).

910

Klempa I. Moje skúsenosti za svetovej vojny. S. 112.

911

Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997. С. 164.

912

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 24 окт. № 225. С. 2.

913

Северянин. Тобольск, 1927. 15 июля. № 75; Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 321.

914

Ужгин С., Фролов Н. Партизанское движение против Колчака. Алма-Ата, 1957. С. 42.

915

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1254. Л. 1, 41.

916

Борьба за власть Советов в Томской губернии. С. 388.

917

Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 3. С. 175.

918

В августе 1919 года министр внутренних дел В. Н. Пепеляев высказался в том духе, что пять хулиганов могут терроризировать весь уезд. См.: Звягин С. П. В. Н. Пепеляев: судьба либерала из Сибири в начале XX века. Томск, 2012. С. 202.

919

ГАРФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 16. Л. 48–48 об.

920

Вологодский П. В. Во власти и в изгнании: дневник премьер-министра антибольшевистских правительств и эмигранта в Китае (1918–1925 гг.). Рязань, 2006. С. 197–198.

921

Кузнецов Н. А. Морские стрелки против красных партизан (зима 1918/1919 года): Отдельная бригада морских стрелков в подавлении восстаний в Енисейской губернии // Доклады Академии военных наук. Саратов, 2009. № 3 (38). С. 161.

922

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 65–66.

923

Рынков В. М. Финансовая политика антибольшевистских правительств востока России (вторая половина 1918 – начало 1920 г.). Новосибирск, 2006. С. 98.

924

Анонимная (вероятно, Ю. Г. Циркунова и Г. А. Вяткина) рукопись об истории отрядов Рогова и Новосёлова, около 1932 года. См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 28.

925

Там же. Оп. 4. Д. 1093. Л. 5.

926

Балмасов С. С. Функционирование органов военной цензуры Российского правительства в 1918–1919 гг. // Гражданская война на Востоке России: новые подходы, открытия, находки. С. 57, 58.

927

Булдаков В. П. Плоды методологической беспомощности. С. 131; Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 250.

928

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 22.

929

Курышев И. В. Мариинское (Чумайское) крестьянское восстание 1918 г.: мотивы и поведение повстанцев // Вестник Томского государственного университета. Серия «История». 2015. № 2 (34). С. 31–36.

930

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. Л. 139.

931

Там же. Л. 44.

932

Новиков П. А. Партизаны и каратели на рубеже 1918–1919 гг.: начало борьбы в Иркутском военном округе // Вестник Иркутского государственного технического университета. 2007. № 1 (29). С. 60.

933

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 15, 18, 19.

934

ЦА ФСБ. Д. Р-45369. Т. 1. Л. 40 об.; Эхо. Владивосток, 1919. 3 мая. № 48.

935

Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 356.

936

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 791. Л. 336 об. Впрочем, военное обмундирование, которое белые считали собственностью казны, нередко было единственной хорошей одеждой многих демобилизованных крестьян (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1520. Л. 4).

937

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 17 сент. № 196.

938

История Сибири. Т. 4. Л., 1968. С. 117; Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 4 апр. № 68.

939

Преображенский Е. Экономика и политика сибирской контрреволюции // Правда. Еженедельное приложение. 1919. 2 февр. № 2.

940

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921. Т. 2. Ч. 2, 3. С. 342; Скорикова Н. А. Власть и общество в Иркутской губернии в годы гражданской войны // Вестник Иркутского государственного технического университета. 2014. № 5 (88). С. 279.

941

См.: Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 117.

942

Кокоулин В. Г. Повседневная жизнь горожан Сибири в военно-революционные годы. С. 116–117; Наша Заря. Омск, 1919. 1 мая. № 91. С. 4.

943

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 119, 121, 118, 152.

944

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1520. Л. 41 об.

945

Мышанский А. А. Отношение населения Сибири к «белому» режиму в период колчаковщины // Гражданская война на востоке России. Проблемы истории. Бахрушинские чтения 2001 г.: Межвузовский сб. научных трудов. Новосибирск, 2001. C. 110–133; Сибирская жизнь. Томск, 1919. 26 авг. № 179. С. 2.

946

Корнева Е. А. Контрразведка А. В. Колчака: организация и освещение политических настроений населения и войск // Новый исторический вестник. 2000. № 1. С. 63–77.

947

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 83. Л. 24 (частично и не совсем точно опубликовано в работе: Шекшеев А. П. Деревня против города. С. 108).

948

Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 80.

949

Кёнез П. Красная атака, белое сопротивление. 1917–1918. М., 2007. С. 5.

950

Архив русской революции. М., 1991. Т. 1. С. 371.

951

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России, 1917–1921. М., 2011; Морозова О. М. Антропология Гражданской войны.

952

Левинсон А. Поездка из Петербурга в Сибирь // Архив русской революции. М., 1991. Т. 3–4. С. 208.

953

См.: Реден Н. Сквозь ад русской революции: воспоминания гардемарина, 1914–1919. М., 2006.

954

Булдаков В. П. Плоды методологической беспомощности. С. 130–131, 134.

955

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Партизанское движение в Приморье в годы гражданской войны. С. 29.

956

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 19.

957

Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. С. 54.

958

Ларьков Н. С. Из истории идейно-политической борьбы в антиколчаковском партизанском движении // Из истории интервенции и гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке 1917–1922 гг. Новосибирск, 1985. С. 137.

959

Голев В. М. Четвертая партизанская группа // Сибирские огни. Новосибирск, 1929. № 5. С. 118; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1161. Л. 14, 21–22. Характерно, что немного позднее Блохин оказался среди вооруженных противников коммунистов, примкнув к отряду И. П. Новосёлова.

960

Борьба с большевистскими бандами // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 15 авг. № 146.

961

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 388. Л. 141 об.

962

Шекшеев А. П. В. Г. Яковенко – сибирский партизан, народный комиссар // Вопросы истории. 2013. № 1. С. 130.

963

Там же.

964

Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века. С. 41; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 7.

965

В. С. Зверство красных банд // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 окт. С. 2.

966

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 708. Л. 21.

967

Яременко А. Партизанское движение в Приморской области (1918–1920 гг.) // Пролетарская революция. 1922. № 7. С. 81; Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 137.

968

РГВА. Ф. 29204. Оп. 1. Д. 89. Л. 198.

969

Кургузов С. Амурские партизаны. Воспоминания о партизанском движении в Амурской области за 1918–1919 гг. Хабаровск, 1929. С. 42.

970

Аналогично рассуждали и приморские партизаны. См.: Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 153.

971

Фалилеев С. Под большевистским знаменем // Партизаны. Чита, 1929. С. 22.

972

В 1921 году коммунистический историк М. Н. Покровский говорил о соединении в России двух революций: мировой и «внутренней», которая является «родней не Карла Маркса, а Пугачёва». (См.: Булдаков В. П. Красная смута. С. 591.)

973

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 77.

974

Сибирские огни. Новосибирск, 1926. № 5–6. С. 268.

975

Чуев [Т. М.]. Чернодольское восстание // Сибирские огни. Новосибирск, 1926. № 5–6. С. 163; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 966. Л. 13.

976

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1567. Л. 26–27.

977

Гущин Н. Я., Журов Ю. В., Боженко Л. И. Союз рабочего класса и крестьянства Сибири. Новосибирск, 1978. С. 127.

978

ГАНО. Ф. П-6. Оп. 2. Д. 1681. Л. 4.

979

ГААК. Ф. П-92. Оп. 1. Д. 5. Л. 26; ГАНО. Ф. П-6. Оп. 1. Д. 190. Л. 29 об., 255, 324.

980

Партизаны. Чита, 1929. С. 154.

981

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 116. Л. 37.

982

Г. А. Боевая жизнь // Сибирские огни. Новосибирск, 1935. № 2. С. 171.

983

ГАНО. Ф. П-6. Оп. 2. Д. 1263. Л. 38 (автобиография Н. В. Дворянова).

984

Новосибирском связанные судьбы: тематический путеводитель по документам личного характера, фондам личного происхождения и коллекциям Государственного архива Новосибирской области. Новосибирск, 2014. С. 96; Воспоминания о революционном Новониколаевске (1904–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 104.

985

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 223. Л. 1–3.

986

ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5215. Т. 5. Л. 7–14; Гришаев В. Ф. Дважды убитые. С. 57.

987

Сапижев М. Н. Н. А. Бурлов и Вторая Братская партизанская дивизия // Крестьянский фронт, 1918–1922. С. 685.

988

Бердников Л. П. Вся красноярская власть. Очерки истории местного советского управления и самоуправления. 1917–1993. Факты, события, люди. Красноярск, 1996. С. 40; Свободная Сибирь. Красноярск, 1919. 24 окт.

989

Адрианов [А.]. Минусинская трагедия // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 8 окт. № 213. С. 2; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 129.

990

П. Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. С. 37, 38, 40, 49.

991

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 160; Енисейск в записках Михаила Прокопьевича Миндаровского. 1891–1935 гг. / Ред.-сост. М. А. Лаптева и др. Красноярск, 2019. С. 413, 414.

992

Кучкин А. П. В боях и походах от Волги до Енисея. М., 1969. С. 259.

993

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1406. Л. 9.

994

Там же. Оп. 2. Д. 1186; Из истории земли Томской. 1917–1921. Народ и власть. С. 307–308.

995

Курышев И. В. Из истории антиколчаковского партизанского движения в Северном Казахстане (жиляевщины) // Омский научный вестник. 2012. № 2 (106). С. 10.

996

Наша Заря. Омск, 1919. 24 июня. № 133. С. 1. Комиссарская характеристика бывшего вахмистра Гавриила Шевченко, беспартийного, отражала в июле 1922 года не только его смелость и популярность, но и «отрицательные черты – склонен к демагогии, неприязненно относится к евреям» (см.: РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 19. Л. 9).

997

Сибирская Советская энциклопедия. Новосибирск, 1931. Т. 2. Стб. 454; Сысоев А. А. Уголовная преступность в Восточной Сибири в начале ХX века: становление организованных структур // Силовые структуры России: страницы истории. Иркутск, 2006. С. 98.

998

РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 6. Л. 4.

999

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 31. Автор пишет, что всех сдавшихся мадьяр якобы «немедленно вырезали», что не подтверждается никакими документами.

1000

РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 6. Л. 4–6.

1001

Вспоминая, как были взяты в плен остатки отряда черемховских красногвардейцев, П. Ф. Попов заметил: «У нашей конной разведки белые взяли солидное количество денег». См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 46.

1002

ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 7. Д. 2503. Л. 13 об.

1003

Кургузов П. В. Красноярцы на охране Троицкосавска в 1918 году // Мартьяновские краеведческие чтения (2019–2020 гг.): Сб. докладов и статей. Минусинск, 2020. Вып. 13. С. 107.

1004

Константинов А. В., Константинова Н. Н. Забайкалье: Ступени истории. С. 39; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 87, 93–94, 155–156.

1005

Хипхенов Г. И. 1‐й Иркутский кавалерийский дивизион (полк). С. 119.

1006

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 489. Л. 85; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 2738. Л. 186–186 об.

1007

Пустовит В. П. Противостояние: очерки истории Гражданской войны в Охотско-Камчатском крае // Вопросы истории Камчатки. Петропавловск-Камчатский, 2005. Вып. 1. С. 150–266.

1008

Там же.

1009

Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 76.

1010

Серышев С. Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке // Революция на Дальнем Востоке. М.; Пг., 1923. Вып. 1. С. 108.

1011

Назван так по цвету трофейного обмундирования.

1012

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 891. Л. 13; Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 180.

1013

Будберг А. Дневник белогвардейца (Колчаковская эпопея). Л., 1929. С. 295; Логинов-Груздев С. Оккупация и профессиональные союзы во Владивостоке (Личные воспоминания) // Вестник труда: ежемесячный орган ВЦСПС. 1924. № 1. С. 260.

1014

Земские известия. Владивосток, 1919. 9 февр. № 10.

1015

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 218.

1016

Сведения Е. Платунова (Барнаул). [Эл. ресурс]. URL: http://wap.siberia.forum24.ru/?1-4-0-00000087-000-0-0-1353657747 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1017

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 87. Л. 62; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 165, 169.

1018

Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 24 мая. № 67.

1019

Партизанское движение в Бурятии: Сб. документов. Улан-Удэ, 1965. С. 218.

1020

См.: Юзефович Л. Самодержец пустыни: барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг и мир, в котором он жил. М., 2010.

1021

Демидов В. А. Советское национально-государственное строительство в Сибири. Новосибирск, 1981. С. 19.

1022

См.: Безродных И. Амур в огне // Таежные походы. М., 1935.

1023

Серышев С. Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке. С. 89. Другой известный мемуарист писал, что Мухина белые «тут же, на месте, как стая голодных шакалов, замучили… в гнусных пытках…» (см.: Шумяцкий Б. Живые мертвецы // Три года борьбы за диктатуру пролетариата. С. 172). «Алтайский коммунист» (Барнаул) 13 июня 1920 года со ссылкой на агентство ДальТА сообщил, что вырытое тело Мухина «оказалось изуродованным, изрубленным и исколотым». Однако белые власти сразу выставили на обозрение труп застреленного Мухина в больничном морге, который посетили тысячи жителей Благовещенска (см.: Мокин З. Памяти Ф. Н. Мухина // Красная Голгофа. С. 28).

1024

Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 6 нояб. № 882. С. 4.

1025

Шиндялов Н. А. Разочарование Мухина: вождь амурского пролетариата отказался от революции // Амурская правда. 2009. 20 марта; Исповедь Мухина // Голос тайги. Город Зея Амурской обл., 1919. 8 авг.

1026

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 876. Л. 19; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 360.

1027

Булыгин Г. В. Партизанщина в годы гражданской войны // Вестник районного краеведческого музея. Тайшет, 2014. № 2. С. 3–12; Грондейс Л. Война в России и Сибири. С. 309.

1028

Тарасов Ю. А. О роли большевиков и других политических сил в крестьянских восстаниях на юге Приморья против режима Колчака // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2012. № 2. С. 70.

1029

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 67, 78; Кокоулин В. Г. Белая Сибирь: борьба политических партий и групп. С. 382.

1030

Цысь В. В. Север Западной Сибири в период Гражданской войны. С. 121.

1031

Громов И. В. За власть Советскую. С. 28.

1032

Борьба за Урал и Сибирь. С. 284.

1033

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 58; Ф. П-5. Оп. 4. Д. 891. Л. 52 об.

1034

Борьба за власть Советов в Иркутской губернии (1918–1920 гг.): Сб. документов / Сост. А. П. Мещерский. Иркутск, 1959. С. 54.

1035

Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 169; Ларьков Н. С. В вихре кровавом. С. 276.

1036

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 891. Л. 19.

1037

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 131.

1038

Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 176.

1039

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 128; Шекшеев А. П. Гражданская война на юге Приенисейской Сибири (1918–1922 гг.) // Известия Лаборатории древних технологий. 2014. № 2 (11). С. 104.

1040

Красная Голгофа. С. 82.

1041

Сержант В. Е. Стенограмма речи на собрании владивостокских партизан и красногвардейцев. 1932 год // Записки краеведческого клуба «Тетюхе». 2014. 12 мая. Вып. 2. С. 39.

1042

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 537.

1043

История Кузбасса. 2021. Т. 2. Кн. 1. С. 296.

1044

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920). Новосибирск, 1959. С. 64, 69–96.

1045

Сибирское бюро ЦК РКП(б) 1918–1920 гг.: Сб. документов. Новосибирск, 1978. Ч. 1. С. 52.

1046

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 276–277.

1047

Смирнов И. Н. От колчаковщины к советам // Сибирские огни. Новосибирск, 1927. № 5. С. 137.

1048

Борьба за Урал и Сибирь. С. 153.

1049

Кокоулин В. Г. Продовольственные заготовки в Сибири зимой–весной 1920 г. // Сибирский архив. Новосибирск, 2019. № 1. С. 11.

1050

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 7, 8 об.; Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 100.

1051

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 89–90.

1052

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1073. Л. 36; Повстанческое движение на Алтае: Сб. / Ред. В. Д. Вегман. Новосибирск, 1935. С. 44–45.

1053

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 277, 263, 268.

1054

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 115. Л. 88.

1055

Тумаркин Д. Контрреволюция в Сибири // Сибирские огни. Новониколаевск, 1922. № 1. С. 94.

1056

Парфёнов П. С. [Пётр Алтайский] Гражданская война в Сибири. 1918–1920 гг. М., 1925. С. 106.

1057

Шекшеев А. П. Минусинское крестьянское восстание в воспоминаниях и исторических исследованиях // Крестьянский фронт, 1918–1922. С. 72–73.

1058

Андюсев Б. Е. Кизирская партизанская республика: модель социополитической самоорганизации крестьян в годы гражданской войны (1919–1920 гг.) // Сб. статей и тезисов по итогам научной конференции в Красноярском краеведческом музее. Красноярск, 2003. С. 41–43.

1059

Назаров Е. Объята пламенем тайга. Барнаул, 1971. С. 12.

1060

Фоминых С. Ф. Партизанское движение в Сибири (1918–1920 гг.) в освещении современных англо-американских буржуазных историков // Вопросы истории Сибири. Томск, 1969. Вып. 4. С. 218–225. Начальник Главштаба армии Кравченко и Щетинкина А. Т. Иванов по свежим следам вспоминал почти теми же словами: «Движение было массовое и мы только учли общее настроение и использовали его насколько возможно в духе идейного направления». (См.: Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 359.)

1061

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Т. 2. С. 176–177.

1062

Шекшеев А. П. Деревня против города. С. 108, 109.

1063

Кузнецов Н. А. Морские стрелки против красных партизан. С. 162.

1064

Клипель В. Тряпицынщина // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке: образ Тряпицына в романе Г. Н. Хлебникова «Амурская трагедия». Альманах. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 52.

1065

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 53.

1066

Шекшеев А. П. Антиобщественная и уголовная стихия в крестьянском повстанчестве на Енисее. С. 139.

1067

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 19.

1068

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 27. Данный фрагмент мемуаров Громова вычеркнут в середине 1930‐х годов в машинописном тексте чернилами.

1069

Громов И. В. За власть Советскую. С. 22.

1070

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 29–30. Данная фраза позднее из рукописи вычеркнута.

1071

В исследовании советского автора эти расправы именовались «боевыми акциями», причем он, старательно обходя тему уничтожения женщин и детей, указывал лишь, что громовцы «расстреляли попа и нескольких кулаков» (см.: Журов Ю. В. Гражданская война в сибирской деревне. Красноярск, 1986. С. 76). В известной «Повести о партизане Громове» С. О. Омбыш-Кузнецов представил данное преступление в качестве геройской атаки на мифическое совместное собрание Манохина, Леоненко и священника (фигурирует как Остроумов) с белыми офицерами, в ходе которой комнату, где они находились, забросали гранатами.

1072

Громов-Мамонов [И. В.]. Партизанское движение Западной Сибири // Сборник Истпарта. Новониколаевск, 1923. № 1. С. 132.

1073

Курышев И. В. К характеристике партизанского террора в Западной Сибири. С. 119; Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 175; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 43.

1074

Шекшеев А., Петров Г. Судьба сибирского партизана // Красноярский рабочий. 2012. 2 марта; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 65, 446–447.

1075

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 12.

1076

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 51; Сведения А. С. Колесникова.

1077

Балмасов С. С. Красный террор в Сибири. С. 248–250.

1078

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1039. Л. 63, 77.

1079

Кантышев И. Партизанщина в Алтайском округе // Пролетарская революция. 1923. № 10. С. 168; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1413. Л. 30, 32, 14.

1080

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1413. Л. 34; Д. 1188. Л. 9, 10 (фрагмент о закупке оружия вычеркнут).

1081

Масленников И. Ф. Из истории партизанского движения в Томской губернии // Борьба за власть Советов в Сибири и на Дальнем Востоке. Томск, 1968. С. 174; Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 21.

1082

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1405. Л. 5, 6, 8, 11.

1083

Горбатов А. В., Мальцев М. А. Православные общины и партизанское движение в Кузбассе в 1919 году // Научный диалог. 2021. № 1. С. 231.

1084

Кушникова М., Сергиенко В., Тогулёв В. Страницы истории города Кемерово. Новокузнецк, 1997. Кн. 1. С. 37, 38.

1085

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1523. Л. 10–10 об.

1086

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1523. Д. 1521. Л. 8, 8 об., 10, 15–16 об., 31, 32; Д. 1186. Л. 49.

1087

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 199–200; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 31.

1088

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 177.

1089

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. М.; Иркутск, 1934. С. 16, 17.

1090

Ужгин С., Фролов Н. Партизанское движение против Колчака. С. 42; Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Т. 1: Май 1918 г. – сентябрь 1919 г. С. 631.

1091

ГАРФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 590. Л. 5. Один писатель вспоминал, не упоминая партизан, про «образцы азиатской изобретательности в Семиречьи… [где] бумажные знаки обеспечивались „опиумом“, хранящимся в государственном банке…» (см.: Итин В. Две встречи с М. Горьким // Сибирские огни. Новосибирск, 1932. № 11–12. С. 80).

1092

Пахмурный П. М. Коммунистическая партия – организатор партизанского движения в Казахстане. Алма-Ата, 1965. С. 362, 363.

1093

Шишкин В. И. Лубков Петр Кузьмич // Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия в трех томах. Т. 2. С. 361.

1094

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 14 сент. № 109; Суд над Лубковым // Красноярский рабочий. 1920. 7 апр. № 73. С. 2.

1095

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1406. Л. 2; Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 66.

1096

Борьба за власть Советов в Томской губернии (1917–1919): Сб. документов и материалов. Томск, 1957. С. 424; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1463. Л. 23, 71, 74. Управляющий Томской губернией 16 апреля был вынужден написать Л. С. Родионовой, что ее сыновья, милиционеры Николай и Авенир, убиты в Святославском в сражении с шайкой Лубкова, причем разбойники «захватили трупы в свои руки и предали их сожжению» (см.: Там же. Л. 70).

1097

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1095. Л. 1.

1098

Там же. Д. 1406. Л. 2.

1099

Там же. Л. 7, 10.

1100

Там же. Оп. 2. Д. 1413. Л. 36; Д. 1523. Л. 33–33 об.

1101

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 264.

1102

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1476. Л. 3.

1103

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1404. Л. 21.

1104

Примаков В. Борьба за советскую власть на Украине: Сб. статей. 1918–1923. М., 1923. С. 183.

1105

Морозова О. М., Трошина Т. И. Тыл войны без фронта. С. 224.

1106

Ермоленко Т. Ф., Морозова О. М. Погоны и будёновки. С. 136.

1107

См.: Бунегин М. Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917–1920 гг.). [Симферополь], 1927.

1108

Источник. 1994. № 1. С. 3–4; Кирпичников А. И. Взятка и коррупция в России. СПб., 1997. С. 51.

1109

Борисова Л. В. «Принудительная ускоренная самоорганизация рабочего класса»: дискуссия о принципах организации труда в Советской России в 1920 г. // Вестник РУДН. Серия «История России». 2010. № 3. С. 46.

1110

Гусев С. И. Уроки гражданской войны. 2‐е изд. М., 1921. С. 19.

1111

ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 7. Д. 2516. Л. 8.

1112

Генис В. Л. Первая Конная армия. С. 68.

1113

Геруа А. Полчища. С. 294.

1114

Зырянов П. Н. Адмирал Колчак. С. 474.

1115

Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК-ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М., 2007. С. 368.

1116

Симонов А. А. Василий Иванович Чапаев: штрихи к портрету // Крестьянский фронт, 1918–1922. С. 560–561.

1117

ГАРФ. Ф. Р-470. Оп. 2. Д. 153. Л. 101 об.

1118

Эренбург И. Необычайные похождения Хулио Хуренито. Жизнь и гибель Николая Курбова. М., 1991. С. 239.

1119

Мамедов А. Ф. Из истории борьбы против большевистской власти в Азербайджане (по материалам Закатальского восстания 1920 г.) // Вопросы истории. 2020. № 3. С. 218.

1120

Назарли А. Э. XI Красная армия в Северном Азербайджане: оккупация, расправы, бесчинства. Баку, 2014.

1121

Наше Отечество. Опыт политической истории / Сост. С. В. Кулешов и др. М., 1991. Ч. 2. С. 146, 147.

1122

Советский Дон. Ростов-на-Дону, 1920. 9 марта.

1123

Смилга И. Т. Ликвидация Думенко // Военно-исторический журнал. 1992. № 4–5. С. 83.

1124

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. С. 117.

1125

Бабель И. Э. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 381–382, 413, 419.

1126

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 354.

1127

Кучкин А. П. В боях и походах от Волги до Енисея. С. 215.

1128

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 194. Л. 46.

1129

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 75.

1130

Гусев А. Вчерашнее // Красноярский рабочий. 1920. 7 марта. № 49. С. 2.

1131

Журов Ю. В. Партизанское движение и революционные преобразования в сибирской деревне (1918–1920 гг.) // Проблемы аграрной истории советского общества. М., 1971. С. 53.

1132

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1160. Л. 32.

1133

Там же. Оп. 4. Д. 1168. Л. 7.

1134

Серышев С. Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке. С. 91.

1135

Морозова О. «Инвалид ответственного поста»: социальная лексика красноармейца Кубракова // Родина. 2011. № 2. С. 136.

1136

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 65.

1137

Цысь В. В. Боевые действия на севере Западной Сибири в конце 1919 – начале 1920 гг. // Западная Сибирь: история и современность: Краеведческие записки / Сост. Л. Ф. Семёнова. Тюмень, 2004. Вып. 4. С. 106.

1138

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 58–60.

1139

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1187. Л. 119 (указано Ф. А. Поповым).

1140

Жигалин Я. Партизанское движение в Западной Сибири // Пролетарская революция. 1930. № 11. С. 110; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1544. Л. 30.

1141

См.: Адгоков А. [Турунов А. Н.] Потери гражданской войны по Селенгинскому аймаку Бурят-Монгольской автономной области. Иркутск, 1923.

1142

Партизанское движение в Бурятии. С. 425.

1143

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 369. Л. 57.

1144

Там же. Д. 470. Л. 55 об.

1145

Кожина (Нарваткина) А. Н. История села Алеур Чернышевского района Читинской области. Хабаровск, 1998. Ч. 1: 1700–1920. С. 131.

1146

Доклад Ф. И. Архипова 22 апреля 1932 г. на заседании Сибирского землячества // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1544. Л. 26.

1147

Громов И. В. За власть Советскую. С. 36.

1148

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 48; Д. 1168. Л. 2.

1149

Там же. Оп. 4. Д. 1405. Л. 8, 11; Д. 1350. Л. 2 об.

1150

Там же. Д. 1404. Л. 20.

1151

Там же. Д. 1405. Л. 11.

1152

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 166.

1153

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1522. Л. 7–7 об.

1154

См.: Фадеев А. Письма о юности // Юность. 1958. № 12. С. 14–17.

1155

Эхо. Владивосток, 1919. 17 июля. № 106.

1156

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 74.

1157

Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Т. 1: Май 1918 г. – сентябрь 1919 г. С. 311, 315.

1158

ГАРФ. Ф. Р-7489. Оп. 1. Д. 7. Л. 20, 21.

1159

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 8 окт. № 213. С. 3.

1160

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 137; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 90.

1161

Петрушин А. А. На задворках гражданской войны. Тюмень, 2004. Т. 2. С. 89.

1162

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 122, 131, 133–135, 154.

1163

Замураев Я. С. Енисейские партизаны. Новосибирск, 1970. С. 193; Кокоулин В. Г. Сибирские партизаны и религия // История «белой» Сибири. Кемерово, 2009. Вып. 8. С. 165.

1164

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 28.

1165

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 52.

1166

Брун В. Ангарские партизаны // Пролетарская революция. 1925. № 3. С. 233; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1263. Л. 9.

1167

Рагозин Т. Тяжелые моменты в партизанской армии // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 970. Л. 13 (данный абзац в рукописи вычеркнут).

1168

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 182–191.

1169

Шекшеев А. П. Вожди и активные деятели крестьянского повстанчества на Енисее (1918–1922 гг.) // Сибирский крест. С. 350.

1170

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 220–221.

1171

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 292.

1172

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1584. Л. 17–18.

1173

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 54.

1174

Ауссем О. Х. Николаевская на Амуре Коммуна (1920 г.) // Пролетарская революция. 1924. № 5. С. 53–55.

1175

Лоскутников В. Ф. Партизанское движение на Нижнем Амуре в период с ноября 1919 года по июль 1920 года // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 123–124.

1176

Из информационной сводки ГПО ДВР // ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 68. Л. 186 об.

1177

Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 24 мая. № 67.

1178

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 34, 41.

1179

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 134. Л. 19–19 об.

1180

Там же. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 149. Л. 95.

1181

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 239–240.

1182

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 290, 293.

1183

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 59, 61, 65, 73.

1184

Там же. Л. 65.

1185

Швецов В. Н. Горькая новь. С. 142, 158.

1186

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 32; Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 17.

1187

Свидетельские показания отставного полковника МГБ Я. А. Пасынкова (1955) // АУФСБ НСО. Д. П-2853. Т. 1. Л. 105 (Чемров ошибочно поименован Чемуровым).

1188

Черновая рукопись Ю. Г. Циркунова об истории Горного Алтая и местного партизанского движения // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1160. Л. 27, 28; Н. Народное восстание // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 14 окт. № 217. С. 2; Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 56.

1189

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1155. Л. 13–14; Д. 1159. Л. 57.

1190

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1242. Л. 122 об.

1191

Показания А. А. Табанакова от 1 марта 1937 г. // ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5215 (АСД по обвинению И. Я. Третьяка, А. А. Табанакова, А. И. Алексеева-Кулеша и др., 1937). Т. 5. Л. 7–12. Характерен один из вопросов следователя к Табанакову: «Мы имеем данные о том, что[,] состоя в дивизии ТРЕТЬЯКА, вы занимались мародерством и насилованием женщин, ТРЕТЬЯК знал об этом, но никаких мер… не предпринимал, так как был вам во многом обязан. Подтверждаете вы это?» Ответ Табанакова: «Вижу, что следствие меня хорошо знает. <…> ТРЕТЬЯК поручил мне создать агентуру среди партизан и через нее выяснять настроение партизан и обо всем ему докладывать». (См.: Там же. Л. 55, 59–60.)

1192

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 50; Шишкин В. И. Западно-Сибирская крестьянская красная армия // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 1. С. 579.

1193

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 43.

1194

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1436. Л. 1, 2.

1195

Там же.

1196

Там же. Д. 1404. Л. 19.

1197

Там же. Д. 1463. Л. 3; Оп. 2. Д. 1523. Л. 6.

1198

Там же. Оп. 2. Д. 1186. Л. 62.

1199

Там же. Оп. 4. Д. 1073. Л. 40.

1200

Киевлянин. 1919. 26 нояб. № 77.

1201

Бобриков Л. От Колчака к Деникину (Воспоминания). Болгария, 1927 // ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 253. Л. 16–17.

1202

Думбадзе Г. То, что способствовало нашему поражению в Сибири в Гражданскую войну // Белая гвардия. Альманах. М., 1997. № 1. С. 167–175; Наша Заря. Омск, 1919. 3 янв. № 3. С. 3.

1203

Адрианов [А.]. Минусинская трагедия // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 8 окт. № 213. С. 2.

1204

Правительственный вестник. Омск, 1918. 21 нояб. № 3. С. 4.

1205

ГАРФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 16. Л. 209.

1206

Рынков В. М. Будни гражданской войны: поведение горожан в экстремальной ситуации // Толерантность и взаимодействие в переходных обществах: Сб. статей. Новосибирск, 2003. С. 39.

1207

Позняк Т. З. Жилищный кризис во Владивостоке в годы революции и Гражданской войны: Действия властей и стратегии выживания горожан // Новый исторический вестник. 2019. № 2 (60). С. 37–61.

1208

Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 9 нояб. № 885. С. 4.

1209

Эхо. Владивосток, 1919. 26 февр. № 1; Заря. Омск, 1919. 25 февр. № 41. С. 3.

1210

«Они… представляются населению в роли завоевателей». Отчет белогвардейского офицера о японской интервенции и Гражданской войне на Дальнем Востоке. 1919 г. / Публ. Н. А. Мышова // Отечественные архивы. 2008. № 3. С. 73–76.

1211

Яковенко М. В. Участие Канады в иностранной интервенции на Дальнем Востоке России (1918–1919 гг.) // Россия и АТР. Владивосток, 2011. № 3. С. 91.

1212

Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак: жизнь и деятельность. Ростов-на-Дону, 1998. С. 212.

1213

Кирмель Н. С., Хандорин В. Г. Карающий меч адмирала Колчака. С. 179.

1214

[Эл. ресурс]. URL: http://naslednik-dv.livejournal.com/65012.html (дата обращения 6 марта 2023 года).

1215

Партизанское движение в Бурятии. С. 101.

1216

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 5. С. 22.

1217

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 29; Громов И. В. За власть Советскую. С. 82 (вместо «честной крестьянской армии» у Громова – «частей крестьянской армии»).

1218

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 80.

1219

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 267–268.

1220

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 17–18.

1221

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 4. С. 45. Аналогично поступали партизаны в Николаевске-на-Амуре: трупы японских солдат раздевались ими догола. Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска-на-Амуре. С. 230.

1222

Жигалин Я. П. Народная война // Незабываемое: воспоминания активных участников борьбы за установление и упрочение Советской власти на Алтае. Барнаул, 1960. С. 98. Для сравнения стоит процитировать мемуары Жигалина от 1930 года, где утверждалось, что при захвате Рубцовки партизаны, добыв почти 5 млн аршин мануфактуры, «вели себя хорошо: не было ни грабежей, ни насилий» (см.: Он же. Партизанское движение в Западной Сибири. С. 101, 99).

1223

Захаров Р., Абрамович И. Алтайские партизаны. Новосибирск, 1934. С. 101.

1224

Имелась в виду всегдашняя готовность Мамонтова к рукоприкладству и применению оружия.

1225

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 21 об.

1226

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 43; Д. 1035. Л. 28–29; Громов И. В. За власть Советскую. С. 82.

1227

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 4. С. 48.

1228

Захаров Р., Абрамович И. Алтайские партизаны. С. 101–102.

1229

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 22.

1230

Алтайские губернские ведомости. Барнаул, 1919. 9 нояб.; Время. Барнаул, 1919. 22 нояб. Точно так же поступали и партизаны Г. Ф. Рогова (см. ниже).

1231

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 116. Л. 54.

1232

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 252.

1233

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 216.

1234

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 5. С. 20.

1235

Не приводя доказательств, один из современных апологетов партизанщины утверждает, что «вскоре дисциплина в отряде была восстановлена». См.: Кокоулин В. Г. Белая Сибирь: борьба политических партий и групп. С. 361.

1236

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 32.

1237

АУФСБ НСО. Д. П-4066. Т. 2. Л. 225, 330; Тепляков А. Партизанский герой Игнатий Громов: штрихи к портрету // Голоса Сибири: литературный альманах. Кемерово, 2007. Вып. 6. С. 826.

1238

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1159. Л. 42; Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 746.

1239

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 168; Щетинкин П. Партизаны Енисейской губернии // Этих дней не смолкнет слава… Воспоминания участников партизанского движения в Красноярском крае. Красноярск, 1957. С. 43.

1240

Пахмурный П. М. Коммунистическая партия – организатор партизанского движения в Казахстане. С. 236.

1241

Яременко А. Партизанское движение в Приморской области. С. 76.

1242

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 139, 169.

1243

Серышев С. Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке. С. 108.

1244

Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 25–26.

1245

Серышев С. Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке. С. 108, 110.

1246

[Павлуновский И. П.] Обзор бандитского движения по Сибири с декабря 1920 года по январь 1922 года. Новониколаевск, 1922. С. 46.

1247

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 12. Л. 88 об.

1248

Там же. Оп. 1. Д. 507. Л. 30, 33, 35.

1249

Пластуны – особые разведывательные казачьи подразделения, аналог спецназа.

1250

Там же. Оп. 2. Д. 8. Л. 78; Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 230, 245.

1251

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 881. Л. 1–7, 75 об. – 76 об.

1252

Там же. Оп. 6. Д. 316. Л. 89.

1253

Санкция пришла сверху: Ленин в мае 1920 года подписал постановление СНК о выделении 1,5 млрд рублей для выплаты жалованья и вознаграждения партизанам Алтайской и Енисейской губерний (см.: Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924. М., 1977. Т. 8. С. 550).

1254

Кладова Н. В. «Великий перелом» в материалах следственных дел репрессированных 1930‐х гг. // История Алтайского края. XVIII–ХХ вв.: Научные и документальные материалы / Ред. Т. К. Щеглова, А. В. Контев. Барнаул, 2004. С. 324.

1255

За советский Дальний Восток. Владивосток, 1989. Вып. 4: Очерки и воспоминания о гражданской войне на Дальнем Востоке. С. 204–205.

1256

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1400а. Л. 11.

1257

Шекшеев А. П. Крестьянский протест на Сисиме в документах правоохранительных органов // Сибирские архивы в научном и информационном пространстве современного общества: Материалы межрегиональной научно-практической конференции (Новосибирск, 11 марта 2015 г.). Новосибирск, 2015. С. 294.

1258

Ахиезер А. С. Архаизация в российском обществе как методологическая проблема // Общественные науки и современность. 2001. № 2. С. 89–100.

1259

Историография Гражданской войны в России. С. 191.

1260

Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы // Вопросы истории. 1994. № 12. С. 67, 65.

1261

Парсамов Ю. В. Будённый против Бабеля: политические аспекты полемики (Статья первая). С. 81.

1262

См.: Шекшеев А. П. Социально-политический облик красных партизан на Енисее. С. 690–695.

1263

Тарасов Ю. А. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края. С. 116.

1264

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 60–63, 185–186.

1265

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 29 об. Слово «пока» из рукописи было вычеркнуто.

1266

Там же. Л. 31; Оп. 4. Д. 1544. Л. 6.

1267

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 184; Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 5. С. 33.

1268

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 93–95.

1269

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 5. С. 21.

1270

Там же.

1271

Когда 5‐й Степной полк в панике разбежался под Малышевым Логом, Мамонтов встретился Р. П. Захарову «с дубинкой в руках», посетовав, что не может собрать беглецов. См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 19.

1272

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 94–97.

1273

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 34–38; Громов И. В. За власть Советскую. С. 84.

1274

Так в тексте. Инцидент произошел 23 сентября 1919 года.

1275

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 19.

1276

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 139.

1277

Партизанское движение в Западной Сибири. Новосибирск, 1959. С. 509.

1278

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 22, 26.

1279

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 379; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 131.

1280

Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг. Новосибирск, 1936. С. 270; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1162. Л. 35.

1281

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 86.

1282

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 90–93.

1283

Там же. Оп. 3. Д. 218. Л. 84.

1284

Там же. Оп. 2. Д. 1162. Л. 36.

1285

Борьба за Урал и Сибирь. С. 297.

1286

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1390. Л. 3.

1287

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 117.

1288

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 357.

1289

Рубцов Б. Революционная борьба за Приморье // В огне революции: Сб. статей и воспоминаний о революционных событиях на Дальнем Востоке. Хабаровск, 1927. С. 196; Шерешевский Б. М. В битвах за Дальний Восток (1920–1922 гг.). Новосибирск, 1974. С. 120.

1290

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 109.

1291

РГВА. Ф. 221. Оп. 4. Д. 2. Л. 21.

1292

Там же. Оп. 2. Д. 12. Л. 52.

1293

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 274.

1294

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 100 об.; Оп. 4. Д. 3. Л. 151 об. В 1922 году неграмотного (по другим сведениям, самоучку) Якимова направили для получения образования на приготовительный курс в Военную академию (см.: Там же. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 122).

1295

За откомандирование Якимова без санкции Военпура НРА Авдеев 2 сентября 1922 года получил выговор. См.: Лёвкин Г. Г. Командиры и политработники Народно-Революционной армии Дальне-Восточной Республики. Хабаровск, 2003. С. 22.

1296

На лето 1922 года более 52% коммунистов НРА ранее служили у белых. Ципкин Ю. Н. Белое движение на Дальнем Востоке (1920–1922 гг.). Хабаровск, 1996. С. 179.

1297

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 19. Л. 24. На полях документа читавший его чиновник поставил лишь знак вопроса.

1298

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 190.

1299

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 13.

1300

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. Л. 69; Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 30.

1301

Н. Народное восстание // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 14 окт. № 217. С. 2.

1302

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1159. Л. 16–17.

1303

Там же. Оп. 4. Д. 1567. Л. 23–24.

1304

Фомичёв М. Разгром колчаковщины в Енисейской губернии и восстановление Советской власти на абанской земле // Красное знамя: новости Абана и Абанского района. Пос. Абан Красноярского края, 1987. № 58–72.

1305

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 163.

1306

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 275–276; Новиков П. Гражданская война в среднем течении Ангары // Земля Иркутская. 2006. № 2 (30). С. 33, 35.

1307

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 39. Л. 124; Вожаки и лидеры Смуты. С. 457.

1308

Воспоминания Хан Чан Гера // История корейцев Казахстана: Сб. архивных документов. Алматы; Сеул, 2000. Т. 2. С. 9.

1309

Лёвкин Г. Г. Волочаевка без легенд. С. 13; Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 329 (автор умалчивает о ликвидации Зубкова).

1310

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 1, 99, 101.

1311

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 341; Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 122.

1312

Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 2. С. 580.

1313

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 2 нояб. № 233; 14 нояб. № 242; Вестник Томской губернии. 1919. 17 нояб.; Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 3. С. 348.

1314

Ищенко Н. А., Опарина Л. В. Василий Шевелёв-Лубков – георгиевский кавалер, партизанский командарм. С. 27.

1315

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1413. Л. 36.

1316

Там же. Д. 1187. Л. 18.

1317

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 135; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1186. Л. 56.

1318

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 30.

1319

Геласимова А. Н. На земле кузнецкой // Ярость благородная. М., 1963. С. 10–11; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 30.

1320

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 212.

1321

Громов И. В. За власть Советскую. С. 49–50; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 892. Л. 234; Оп. 2. Д. 1143. Л. 41 об.; Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 306–307, 321.

1322

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 217–218.

1323

Шуклецов В. Т. Гражданская война на территории Новосибирской области. Новосибирск, 1970. С. 55.

1324

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 129. Л. 100–101.

1325

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 189–190.

1326

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1410. Л. 1.

1327

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 970. Л. 13.

1328

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 51; Тарасов Ю. А. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края. С. 39, 68.

1329

Летопись Амурской области / Сост. Е. П. Сычевский. Благовещенск, 2001. Т. 2: Хроника событий с октября 1917‐го по 1958 г. С. 37.

1330

Агеев А. В. Амурские партизаны. С. 96–99.

1331

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 159, 184–185; Бабичев И. И. Участие китайских и корейских трудящихся в гражданской войне на Дальнем Востоке. Ташкент, 1959. С. 22–23.

1332

Бадиков Р. А. «Волочаевки могло и не быть»: штрихи к истории несостоявшейся Гродековской наступательной операции вооруженных сил ДВР (1921 г.) // Россия и АТР. Владивосток, 2017. № 3. С. 76; Денисенко С. Дальневосточный батька Махно. [Эл. ресурс]. URL: http://www.kirovsky-dv.ru/history/ dalnevostochnyj_batka_makhno/2014-04-16-151 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1333

Нечипоренко И. А. В борьбе с колчаковщиной // Этих дней не смолкнет слава: Сб. статей / Сост. П. А. Бородкин и др. Барнаул, 1967. С. 115.

1334

Дубина И. Д. Партизанское движение в Восточной Сибири. С. 73–74.

1335

Криволуцкий П. Д. Во вражьем кольце (Март 1919 г.): Воспоминания партизана. Иркутск, 1933. С. 24.

1336

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. М.; Иркутск, 1934. С. 38–39, 41.

1337

Там же. С. 211.

1338

Шемелин А. Селенгинские партизаны // Партизаны. Чита, 1929. С. 131.

1339

Куклин (Деревцов). На Витим к Морозову // Партизаны. Чита, 1929. С. 120.

1340

Васильева С. В., Минаева В. Ю. Источники по истории иностранной интервенции в Забайкалье (1918–1921 гг.) // Вестник Бурятского государственного университета. Серия «История». 2014. № 7. С. 80.

1341

Сержант В. Е. Стенограмма речи на собрании владивостокских партизан. С. 55–57.

1342

РГВА. Ф. 24402. Оп. 1. Д. 54. Л. 354.

1343

Воспоминания о Гражданской войне в Приморье. Стенограмма речи [В. Е. Сержанта] // Известия Восточного института. 2015. № 1. С. 80.

1344

В ночном бою, пытаясь отбить Ганзурино, занятое конной бригадой генерала П. П. Левицкого, партизаны Тарбагатая, потеряв всех командиров левого фланга, включая командующего Северо-Западным партизанским фронтом Прибайкалья К. И. Лощенкова, начали отступать, что послужило сигналом к отходу всех отрядов. См.: Кургузов П. В. Последний бой генерала Левицкого (из истории Селенгинского похода Монголо-Бурятской конной бригады имени Зорикто Батора в январе 1920 г.) // Известия Лаборатории древних технологий. 2020. Т. 16. № 3. С. 246.

1345

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 93.

1346

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 59.

1347

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 155–156; Яковенко В. Г. Записки партизана. М.; Л., 1925. С. 38, 71–72, 97; Журов Ю. В. Енисейское крестьянство в годы гражданской войны. С. 231.

1348

Шекшеев А. П. В. Г. Яковенко – сибирский партизан. С. 130.

1349

Власть Советов. Канск, 1989. 15 марта.

1350

Вологодский П. В. Во власти и в изгнании. С. 215.

1351

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 192–194.

1352

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 40; Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 219.

1353

Громов И. В. За власть Советскую. С. 95. Когда эта толпа кричала «ура-а-а!», слышалось что-то вроде «о-ро-ро!».

1354

Ищенко Н. А., Опарина Л. В. Василий Шевелёв-Лубков – георгиевский кавалер, партизанский командарм. С. 74.

1355

П. С. Пошукайло-Кильдишев и П. С. Шахов 30 июля 1920‐го получили по два года заключения за истязания, порки и расстрелы мирных граждан, а Н. А. Грозный-Жукатинский – полгода. Недолгий арест отбывали И. Г. Жирный (правильно – Живный) и П. Г. Ткач (Степанов). См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 76, 79, 79 об.

1356

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 74–75.

1357

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 354, 214.

1358

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1430. Л. 44.

1359

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 40.

1360

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 57.

1361

Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 44–45.

1362

Тарасов Ю. А. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края. С. 121.

1363

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1587. Л. 8–9.

1364

Лесовик С. Курунзулай восстал // Партизаны. Чита, 1929. С. 49; Кантышев Ив. Из истории крестьянского движения в Алтайском округе в 1919 г. // Три года борьбы за диктатуру пролетариата (1917–1920). Омск, 1920. С. 133.

1365

Бадиков Р. А. «Волочаевки могло и не быть». С. 77.

1366

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна. С. 251.

1367

РГВА. Ф. 29204. Оп. 1. Д. 89. Л. 193.

1368

Там же. Ф. 221. Оп. 2. Д. 44. Л. 204.

1369

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 210; Булыгин Г. В. Партизанщина в годы гражданской войны. С. 3–12.

1370

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. Л. 36; Оп. 4. Д. 1608. Л. 18.

1371

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Партизанское движение на Дальнем Востоке. С. 9 (говорится о четырех паспортах); [Эл. ресурс]. URL: http://naslednik-dv.livejournal.com/111672.html#comments (дата обращения 6 марта 2023 года). Сведения А. С. Колесникова.

1372

Шерешевский Б. М. В битвах за Дальний Восток. С. 120.

1373

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 19. Л. 35–35 об.

1374

Там же. Ф. 29204. Оп. 1. Д. 89. Л. 174.

1375

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 14.

1376

Там же. Оп. 4. Д. 1608. Л. 7.

1377

Дневник историка С. А. Пионтковского. С. 481.

1378

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 87, 13.

1379

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 87. Л. 37 об.

1380

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 161. В документальном романе «Зазубринские костры» (Красноярск, 2001) В. Боровец пишет, что Егоров застрелил жену по ее просьбе (с. 76).

1381

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 266.

1382

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 67.

1383

Партизаны. Чита, 1929. С. 41.

1384

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 28–29; Оп. 3. Д. 207. Л. 16.

1385

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 6.

1386

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 41, 57.

1387

Там же. Оп. 2. Д. 100. Л. 51.

1388

Там же. Д. 161. Л. 15.

1389

Димов М. Советы в Нерчинском Заводе // Партизаны. Чита, 1929. С. 59.

1390

Вележев С. Комиссар и командир // Таежные походы. Хабаровск, 1972. С. 183.

1391

Мемуары А. Н. Геласимовой // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 30.

1392

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 32; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 89.

1393

Поражения.

1394

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 970. Л. 11–12.

1395

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 142.

1396

Ищенко Н. А., Опарина Л. В. Василий Шевелёв-Лубков – георгиевский кавалер, партизанский командарм. С. 46.

1397

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1155. Л. 38, 40; Д. 1159. Л. 16.

1398

Там же. Д. 1035. Л. 31.

1399

Там же. Оп. 3. Д. 156. Л. 7. Здесь же Токарев добавлял, что «это к истории отряда относить не следует».

1400

Дневник историка С. А. Пионтковского. С. 481.

1401

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 47.

1402

Сержант В. Е. Стенограмма речи на собрании владивостокских партизан. С. 45.

1403

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 303; Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 265.

1404

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 39. Л. 124.

1405

Там же. Оп. 2. Д. 936. Л. 84.

1406

Там же. Л. 85.

1407

Современные авторы с доверием отнеслись к, вероятно, необъективной информации о небольших потерях партизан – всего десятке раненых. См.: Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 137.

1408

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 86, 105; Вожаки и лидеры Смуты. С. 390. О «нелепом самоубийстве» Александрова еще в 1965 году сообщал советский автор (см.: Трушкин В. Сибирский партизан и писатель П. П. Петров. С. 117.) Однако до сих пор встречаются упоминания о его смерти «от болезни» (см.: Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 137).

1409

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 88, 89.

1410

А. Н. Меллер-Закомельский – генерал, в 1905–1906 годах возглавлявший жесткое наведение порядка вооруженной силой на Транссибирской магистрали.

1411

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 38, 29.

1412

Агеев А. В. Амурские партизаны. С. 114–115; Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 164, 179.

1413

Шиловский М. В. Повседневность партизанского движения в Сибири в 1918–1919 гг. (по воспоминаниям В. П. Шевелёва-Лубкова) // Гуманитарные проблемы военного дела. 2016. № 3 (8). С. 7.

1414

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 189; Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 34.

1415

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 25; Щетинкин П. Е. Борьба с колчаковщиной: очерк партизанской борьбы на Минусинском фронте. Новосибирск, 1929. С. 21.

1416

Бородина Г. Ю. Судьба Г. Ф. Захаренко – комиссара партизанского отряда А. И. Избышева // Материалы VII региональной научно-практической конференции «Вагановские чтения», посвященной 420-летию со дня основания г. Тара (14–15 марта 2014 г.). Омск, 2014. С. 94.

1417

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1186. Л. 58, 63; Яковенко В. Г. Записки партизана. Красноярск, 1988. С. 123–124.

1418

Партизанскими тропами: воспоминания участников партизанского движения в Амурской области в 1918–1920 годах / Сост. В. В. Игнатенко. Иркутск, 2018. С. 213.

1419

Тарасов Ю. А. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края. С. 111–113.

1420

Подливалов В. В. Мы мир, мы старый мир разрушим до основания, а затем… Революция 1917 года. Гражданская война и зауральская провинция. Курган, 2019. С. 104–105.

1421

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 222. Л. 92.

1422

Там же. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1121. Л. 161.

1423

Так в тексте.

1424

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 52–54.

1425

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 54–55.

1426

Там же. Л. 70, 14.

1427

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 138.

1428

Спекулянтами левацки настроенные именовали в тот период любого торговца.

1429

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 218.

1430

[Эл. ресурс]. URL: http://wap.siberia.forum24.ru/?1-6-0-00000018-000-10001-0 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1431

В годы «оттепели» была попытка изучения китайского опыта в плане содействия советским правовым реформам. Но советник посольства СССР в Пекине докладывал, что местный опыт вряд ли применим, поскольку в КНР бушует террор и отсутствует уголовный кодекс, «и привел такой невероятный пример, когда секретарь суда во время заседания резал обвиняемому ухо». См.: Судебные политические процессы в СССР и коммунистических странах Европы: сравнительный анализ механизмов и практик проведения: Сб. материалов российско-французского семинара (Москва, 11–12 сентября 2009 г.). Новосибирск, 2010. С. 218.

1432

Тимофей Бахтин был командиром одного из соседних партизанских отрядов.

1433

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 33.

1434

Там же. Л. 34, 35. Есть сведения о расстреле Тигрова Бийской уездЧК.

1435

Там же. Л. 46, 47.

1436

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 535.

1437

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 39. Л. 124.

1438

Там же. Д. 1212. Л. 8–10.

1439

См.: Таежные походы. М., 1935.

1440

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 39. Л. 124, 126.

1441

Там же. Оп. 2. Д. 1187. Л. 31, 37.

1442

Там же. Д. 1121. Л. 47. Данный материал планировалось включить в мемуарный сборник от 1943 года, который в итоге не вышел. Указанный фрагмент, за исключением первой фразы, был вычеркнут редактором.

1443

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 388. Л. 3 об.

1444

Весной 1918 года в Таганроге по приказу В. А. Антонова-Овсеенко за отказ перейти в РККА был расстрелян генерал П. К. Ренненкампф. Его вдове военком Таганрога отвечал, что генерала отправили в Москву, в распоряжение СНК; позднее военком признал, что эти слова были эвфемизмом расстрела. См.: Вопросы истории. 2001. № 8. С. 26.

1445

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 44.

1446

Партизанское движение в Бурятии. С. 98.

1447

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 79. В деревне Фроловке партизаны Ильюхова в феврале 1919 года захватили разведотряд белых (20 человек) и целиком расстреляли (см.: Там же. С. 39).

1448

Там же. С. 79, 80.

1449

Степанов Ф. Тактические уроки борьбы // Партизаны. Чита, 1929. С. 32.

1450

Бойко-Павлов Д. Как мы побеждали // Таежные походы. М., 1935.

1451

Партизанскими тропами. С. 224.

1452

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 65.

1453

Голев В. М. Четвертая партизанская группа. С. 125.

1454

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 287–287 об.

1455

Урманский Н. Воспоминание о прошлом // Три года борьбы за диктатуру пролетариата. С. 142. Характерно, что автор укрылся под псевдонимом.

1456

Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 26.

1457

ГАРФ. Ф. 327. Оп. 27. Д. 487. Л. 171–172; Зуев В. Ф. Землю согревают люди // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 28.

1458

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 161. Л. 17; Голев В. М. Четвертая партизанская группа. С. 116.

1459

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 232.

1460

Наше дело. Иркутск, 1919. 24 июня. № 147; Булыгин Г. В. Партизанщина в годы гражданской войны. С. 3–12.

1461

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 13; Булыгин Г. В. Партизанщина в годы гражданской войны. С. 6–7.

1462

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316.

1463

Партизанское движение в Бурятии. С. 379.

1464

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 67–69.

1465

Там же. Л. 70.

1466

Там же. Оп. 6. Д. 316. Л. 34.

1467

Отдел специальной документации [далее – ОСД] при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5215 (АСД по обвинению И. Я. Третьяка и др., 1937). Т. 2. Л. 77, 47.

1468

ГАНО. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 1041а. Л. 130 об.

1469

Там же. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 92.

1470

Лёвкин Г. Г. Было, но быльем не поросло… С. 129.

1471

М. Горький со слов своих знакомых из числа красных партизан отметил, что в Кустанайском уезде партизанский отряд переходил от большевиков к Колчаку и обратно 21 раз (явное преувеличение. – А. Т.). См.: Горький М. О русском крестьянстве. С. 32.

1472

Ovchinnikov A. Z. Memoirs of the Red Partisan Movement in the Russian Far East // The Testimony of Kolchak and Other Siberian Materials / Ed. by E. Varneck and H. H. Fisher. Stanford, 1935. P. 265–328.

1473

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 876. Л. 17.

1474

Шулдяков В. Гибель Сибирского казачьего войска 1917–1920 гг. М., 2004. Кн. 2. С. 26; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 165.

1475

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 323.

1476

В борьбе с контрреволюцией. Омск, 1959. С. 133.

1477

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 сент. № 187. С. 3.

1478

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1458. Л. 2.

1479

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 24 авг. № 178. С. 2.

1480

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922 гг.). Томск, 2009. С. 368.

1481

Кирмель Н. С., Хандорин В. Г. Карающий меч адмирала Колчака. С. 219–220.

1482

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1422. Л. 34, 35.

1483

Никитин А. Н. Документальные источники по истории гражданской войны в Сибири. С. 24, 50; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 85.

1484

Наша Заря. Омск, 1919. 11 июня. № 122. С. 2; Аносов [П. А.]. Ингодинское восстание // Партизаны. Чита, 1929. С. 136.

1485

Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 183.

1486

Воспоминания Ф. А. Цыпкина // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1073. Л. 54.

1487

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 388. Л. 85.

1488

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1930. № 9. С. 43.

1489

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 203; Алтай. Бийск, 1918. 17 июня.

1490

См.: Максаков В., Турунов А. Хроника гражданской войны в Сибири (1917–1918). М.; Л., 1926. С. 264.

1491

Петров П. Перовские красные партизаны. С. 139; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 14.

1492

Безродных И. Амур в огне. Хабаровск, 1929. С. 27–29.

1493

Кокоулин В. Г. Белая Сибирь: борьба политических партий и групп. С. 172; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1039. Л. 55.

1494

Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия. С. 156.

1495

ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 68. Л. 175.

1496

ЦА ФСБ. Д. Р-45369. Т. 1. Л. 39; Кокоулин В. Г. Белая Сибирь: борьба политических партий и групп. С. 149–150.

1497

О-в А. Горняцкая кровь // Молодой рабочий. Новосибирск, 1929. 7 апр.; Попов. 11-я годовщина мартовского восстания в Кольчугино // Кузбасс. 1930. 17 апр.; История Кузбасса: в трех томах. Т. 2. Кн. 1. С. 297–299.

1498

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 646. Л. 9.

1499

Новиков П., Романов А. Заготовка жёрнова на собственную шею. С. 98–102.

1500

Новиков П. А. Партизаны и каратели на рубеже 1918–1919 гг. С. 61.

1501

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 408.

1502

Разгул большевиков // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 17 окт. № 219. С. 3.

1503

Урманский Н. Воспоминание о прошлом // Три года борьбы за диктатуру пролетариата. С. 142; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 406.

1504

Сахаров К. В. Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.). Мюнхен, 1923. С. 158; Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 99.

1505

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 96.

1506

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 22 окт. № 223. С. 2.

1507

Павлов И. М. 1920-е: революция и бюрократия. Записки оппозиционера. СПб., 2001. С. 24–25.

1508

Шекшеев А. П. Уголовная стихия на Енисее. С. 105.

1509

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 221.

1510

Среди жертв были старик 70 лет и двое 53-летних, основная же часть убитых находилась в возрасте от 22 до 40 лет. См.: ГАНО. Ф. Д-156. Оп. 1. Д. 2001. Л. 48.

1511

Савченко С. П. Из истории одного сибирского села // Записки сибирских партизан. Новосибирск, 1961. С. 84–85; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 230.

1512

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1297. Л. 2.

1513

Посадсков А. Л. «Белая» и «красная» печатная пропаганда на фронтах Гражданской войны в Сибири (опыт сравнения объективных характеристик) // Вестник Омского университета. 2000. № 1. С. 63–69.

1514

ЦА ФСБ. Д. Р-45369. Т. 1. Л. 91.

1515

Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 264.

1516

Цит. по: Заря. Омск, 1919. 25 апр. № 85. С. 3.

1517

Жертвы советской власти // Наша Заря. Омск, 1919. 25 июня. № 134. С. 3.

1518

Шевелёв Д. Н. Сибирский город под властью антибольшевистских правительств: повседневная жизнь и политическая пропаганда // Вестник Томского государственного университета. 2009. № 327. С. 93.

1519

Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг. Новосибирск, 1936. С. 41. Между тем вскрытие могил жертв красного террора давало сходные картины во всех концах бывшей Российской империи. См.: Сегодня. Рига, 1924. 14 нояб. № 260.

1520

Микулин П. Короче жизнь – короче горе… // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 14 окт. № 217. С. 2.

1521

Горький М. О русском крестьянстве. С. 32.

1522

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 40, 35, 36.

1523

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. 1917 год. Элиты и толпы: культурные ландшафты русской революции. М., 2017. С. 343.

1524

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 146.

1525

Кирмель Н. С. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне. С. 345.

1526

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1586. Л. 1.

1527

Там же. Оп. 2. Д. 936. Л. 76.

1528

РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 6. Л. 7.

1529

Эхо. Владивосток, 1919. 17 июня. № 83.

1530

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 31–32.

1531

Махно // Известия ВЦИК. 1919. 4 апр.

1532

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 20; Д. 1187. Л. 18. Этот фольклор питался популярной на Алтае и в Кузбассе легендой о неуловимом и неуязвимом беглеце Сороке. См.: Мисюрев А. След беглеца Сороки (рассказы о былом). Новосибирск, 1962.

1533

Залка М. Красноярские воспоминания // Об Октябрьской революции: воспоминания зарубежных участников и очевидцев. М., 1967. C. 82.

1534

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 224.

1535

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 166.

1536

Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг. Новосибирск, 1936. С. 86, 87.

1537

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 17; Громов И. В. За власть Советскую. С. 74.

1538

Кантышев И. Партизанщина в Алтайском округе. С. 172; Ведяшев Н. К. Из истории партизанского движения в Омском Прииртышье в 1918–1919 гг. // Ученые записки Омского педагогического института. 1968. Вып. 30. С. 114.

1539

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 75.

1540

Партизаны. Чита, 1929. С 165, 170; Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 233.

1541

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 142; Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 201.

1542

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 27–28.

1543

Сибирские огни. Новониколаевск, 1922. № 1. С. 75; Таежные походы. М., 1935.

1544

Партизанское движение в Бурятии. С. 103.

1545

Русский голос. Харбин, 1922. 14 марта.

1546

Там же. 11 марта.

1547

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 49.

1548

См.: Юн Чжан, Холлидей Дж. Неизвестный Мао. М., 2007; Русский голос. Харбин, 1921. 29 сент.

1549

И японцы, и партизаны использовали отряды хунхузов как для реализации диверсионных целей, так и для прикрытия. Ципкин Ю. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке России. С. 219. Белые каратели Б. В. Анненкова также использовали хунхузов, охотно нанимавшихся к тем, кто больше платит. Так, в июле 1919 года «Горные орлы Тарбагатая» разгромили стоявший в селе Ново-Андреевском анненковский гарнизон, состоявший из 500 наемников-хунхузов. Помимо маньчжурского, у Анненкова имелся и егерский хунхузский полк (см.: Пахмурный П. Коммунистическая партия – организатор партизанского движения в Казахстане. С. 362, 152).

1550

Мамаев И. К вопросу о хунхузническом движении на Дальнем Востоке // Революция на Дальнем Востоке. М., 1923. Вып. 1. С. 375–384.

1551

Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 6 марта. № 5.

1552

Эхо. Владивосток, 1919. 21 июня. № 87.

1553

Мамаев И. К вопросу о хунхузническом движении. С. 382.

1554

Туровник Г. Страницы Гражданской войны. Китайские союзники. [Эл. ресурс]. URL: http://www.proza.ru/2011/11/16/379 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1555

Залесская О. В. Формирование белогвардейских отрядов в северо-восточном Китае во время Гражданской войны и интервенции на российском Дальнем Востоке // Россия и Китай: история и перспективы сотрудничества: материалы VIII международной научно-практической конференции (Благовещенск–Хэйхэ, Тяньцзинь, Пекин, 20–28 мая 2019 г.). Вып. 9. Благовещенск, 2019. Ч. 2. С. 81.

1556

Там же.

1557

Попова Е. И. Политика США на Дальнем Востоке. 1917–1920. М., 1967. С. 169–171.

1558

ЦА ФСБ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 68. Л. 37 об.

1559

Туровник Г. Страницы Гражданской войны.

1560

Попова Е. И. Политика США на Дальнем Востоке. С. 169–171.

1561

Дальневосточная республика: Становление. Борьба с интервенцией (февраль 1920 – ноябрь 1922 г.). Документы и материалы: В 2 ч. Владивосток, 1993. Ч. 2: Ноябрь 1920 – ноябрь 1922 г. С. 130–131.

1562

Русский голос. Харбин, 1922. 2, 7 февр.

1563

РГВА. Ф. 117. Оп. 1. Д. 12. Л. 36а об.; Шулдяков В. Гибель Сибирского казачьего войска. Кн. 2. С. 449.

1564

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 19. Л 6 об., 60.

1565

Алексеев М. Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты» (1922–1929). М., 2010. С. 143.

1566

РГАСПИ. Ф. 372. Оп 1. Д. 87. Л. 60. Подробно история сотрудничества с Синдеу раскрывается в ряде документов его следственного дела. См.: РГВА. Ф. 117. Оп. 1. Д. 12.

1567

Из сводки ГПУ РСФСР от 19 декабря 1922 г. // ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 299. Л. 383.

1568

Залесская О. В. Участие китайских мигрантов в Гражданской войне на Российском Дальнем Востоке // Власть и управление на Востоке России. 2009. № 1 (46). С. 106–107.

1569

Залесская О. В. Формирование белогвардейских отрядов в северо-восточном Китае. С. 81.

1570

Щербаков О. В., Нестеренко В. И. Его знал Сталин… Советский разведчик Г. И. Мордвинов // Россия и АТР. Владивосток, 2005. № 3. С. 168; Шинин О. Проведение органами государственной безопасности активных мероприятий в 1922–1941 гг. // Проблемы Дальнего Востока. 2006. № 4. С. 144.

1571

Курчаткин А. Н. Победитель. С. 190, 182–186.

1572

Буяков А. М., Шинин О. В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 гг. С. 166–167, 168; ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае: Документы. 1920–1925 гг. М., 1994. С. 170, 171.

1573

До октября 1922 года Малахов командовал батальоном 5‐го Амурского полка 2‐й Приамурской стрелковой дивизии. Бывший штабс-капитан Кондратьев в январе 1922 года с должности командира 5‐го полка перемещен на командира роты Читинской бригады; был ранен под Волочаевкой и получил орден Красного Знамени. С сентября 1922 года Кондратьев командовал 6‐м Хабаровским стрелковым полком, а в октябре был заместителем командира 2‐й Приамурской дивизии. Лёвкин Г. Г. Командиры и политработники Народно-Революционной армии. С. 110, 111, 89, 90.

1574

РГВА. Ф. 24402. Оп. 2. Д. 941 (к сожалению, это дело уничтожено и о его содержании можно судить только по заголовку в описи).

1575

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 207а. Л. 10.

1576

В советский период многие явно криминальные дела прекращались, если в действиях обвиняемого (особенно из начальства) не находили личной заинтересованности.

1577

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 115. Л. 52, 53.

1578

Там же. Л. 95.

1579

Буяков А. М., Шинин О. В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 гг. С. 174; Тепляков А. Г. Опричники Сталина. М., 2009. С. 295–296.

1580

Наша Заря. Омск, 1918. 31 дек. № 1. С. 4; 1919. 3 янв. № 3. С. 2.

1581

ГАРФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 16. Л. 271.

1582

Комаров Н. На Амурском участке // Партизаны. Чита, 1929. С. 197.

1583

Серебрякян С. Боевой путь красных партизан. Ростов-на-Дону, 1934. С. 99. (Прикумье – бассейн реки Кумы, часть современного Ставропольского края. – Прим. ред.)

1584

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 13.

1585

Голос Приморья. Владивосток, 1919. 7 июля. № 494.

1586

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1587. Л. 20.

1587

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 137.

1588

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 18.

1589

Борьба за власть Советов в Иркутской губернии. С. 128.

1590

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 77.

1591

Вимба А. А. Партизанское движение в Восточной Сибири и в Якутии (Партизанский отряд тов. Зверева) // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1263. Л. 18.

1592

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 416–417.

1593

ГАНО. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 84.

1594

Щетинкин П. Е. Борьба с колчаковщиной. С. 56.

1595

Рагозин Т. Тяжелые моменты в партизанской армии // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 970. Л. 12.

1596

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 78, 75, 64.

1597

Например, заведующий облздравом Западно-Сибирского облакома М. А. Розинкин осенью 1919 года распорядился «для укрепления нервов» давать больным и раненым партизанам «…перед обедом по чарке самогона. Раненые были очень довольны». См.: Там же. Д. 1073. Л. 41; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 225.

1598

Борьба за власть Советов в Иркутской губернии… С. 176.

1599

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 39. Л. 118.

1600

Там же. Оп. 2. Д. 1035. Л. 13.

1601

История Кузбасса / Ред. А. П. Окладников. Кемерово, 1967. Ч. 1–2. С. 312–313.

1602

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1161. Л. 17.

1603

Кадейкин В. А. Партизанское движение в Кузбассе // Из истории Кузбасса. Кемерово, 1964. С. 189–204; Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 135, 153.

1604

Г. А. Боевая жизнь // Сибирские огни. Новосибирск, 1935. № 2. С. 173; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 44; Оп. 4. Д. 1586. Л. 8.

1605

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 60–64.

1606

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 357, 364–365.

1607

А. Г. Боган писал: «Сначала он был командиром Канского полка. Много пил и набузил, в одном из боев напился. Замешкался занять позицию и, когда попал под обстрел, крикнул: „Спасайся кто может!“. Пошел сам на карачках, забрался за холмик. Здесь встал, увидел, что его оставили одного, запел: „Проклятый мир, презренный мир“ (начало арии Демона из одноименной оперы А. Рубинштейна. – А. Т.)». (См.: Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 426.)

1608

Борьба за Урал и Сибирь. С. 277; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 132, 378.

1609

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 224.

1610

На деле, если из Баджея вышло 3275 бойцов, то уже через 60 верст осталось 1370 плюс до 3 тыс. беженцев, раненых и пленных. См.: Трушкин В. Сибирский партизан и писатель П. П. Петров. С. 64.

1611

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 970. Л. 10.

1612

Петров П. Степно-Баджейские партизаны. С. 270.

1613

Шекшеев А. П. Самогоноварение, потребление алкоголя и борьба с ними в енисейской деревне (1917–1930 гг.) (Часть 1) // Известия Лаборатории древних технологий. 2016. № 4 (21). Ч. 2. С. 126; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 100, 121, 197, 213, 448.

1614

Жигалин Я. Партизанское движение в Западной Сибири. С. 102.

1615

Захаров Р. П. Барнаульский бой // Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 424; Сыщенко А. Г., Сыщенко В. А. Хроника и аналитика оказания медицинской помощи населению юга Западной Сибири 1890–1933 гг. Барнаул, 2006. С. 155–156 об.

1616

Циркунов Ю. Повстанческое движение на Алтае в 1919 г. // Сибирские огни. Новосибирск, 1930. № 8. С. 98–99.

1617

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 504.

1618

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 67.

1619

Царство зеленого змия // Алтайский коммунист. Барнаул, 1920. 25 мая. № 98. С. 2.

1620

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 85.

1621

См.: Тепляков А. Г. Заместители начальников политотделов МТС и совхозов Сибири по работе ОГПУ–НКВД в 1933–1936 гг. // Социальная мобилизация в сталинском обществе: институты, механизмы, практики: Сб. научных статей. Новосибирск, 2011. Вып. 1. С. 120–121.

1622

Пушкин А. С. История Пугачёва // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1938. Т. 9. Кн. 1. С. 27.

1623

Арсеньев А. В. Женщины Пугачёвского восстания. Приключения и судьба «женок», причастных к Пугачёвскому бунту // Исторический вестник. 1884. Т. 16. № 6. С. 611–628.

1624

The Bolsheviks in Russian Society. The Revolution and the Civil War / Ed. by V. N. Brovkin. New Haven; London. 1997. P. 10; Голдин В. И. Россия в Гражданской войне: очерки новейшей историографии (вторая половина 1980‐х – 90‐е годы). Архангельск, 2000. С. 269.

1625

Ипполитов Г. М. Кто вы, генерал А. И. Деникин? Самара, 1999. С. 32.

1626

Кабанес О., Насс Л. Революционный невроз. [Эл. ресурс]. URL://http://monocler.ru/instinktyi-tolpyi/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

1627

Аксёнов В. Б. Слухи, образы, эмоции. С. 691–697.

1628

Горький М. Ответ С. Будённому // Правда. 1928. 27 нояб.

1629

Генис В. Л. Первая Конная армия. С. 67.

1630

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. С. 117.

1631

Смилга И. Т. Ликвидация Думенко. С. 83. Характерно, что при реабилитации Думенко в 1964 году пересматривалось только ложное обвинение в заговоре, а свидетельства относительно уголовных преступлений были проигнорированы.

1632

Булдаков В. П. Красная смута. С. 476; Сибирские стрелки. Пермь, 1919. 16 июня. № 122. С. 2.

1633

Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. С. 130.

1634

Klempa I. Moje skúsenosti za svetovej vojny. S. 112.

1635

Баберовски Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. М., 2010. С. 254; Наше Отечество. Опыт политической истории. Ч. 2. С. 147.

1636

«Если нуждаетесь барышней, то приходи, ко мне придут 2 за бригадой, – одну уступлю» (см.: «Чапай настроен слишком нежно». Из личного архива Д. А. Фурманова / Публ. А. Ганина // Родина. 2011. № 2. С. 75).

1637

Черных Е. Фурманов безумно ревновал жену к Чапаеву // Комсомольская правда. 2017. 9 февр.

1638

Бабель И. Э. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 412–413.

1639

Рябиков В. В. Центросибирь. С. 86; Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 73.

1640

Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 368, 491.

1641

Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 30 нояб. № 904. С. 1.

1642

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 44. Аналогично вел себя и Нестор Каландаришвили.

1643

Там же. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 68. Л. 189.

1644

При разоружении отрядов Махно частями РККА было взято 200 тачанок, в которых «возлежала одна, а то и две „возлюбленные“, в обнимку со своим „рыцарем…“». См.: Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918–1921: Документы и материалы. М., 2006. С. 771.

1645

Из информационного бюллетеня Особого отдела Восточно-Сибирского военного округа за первую половину марта 1922 г. // ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 69.

1646

Там же. Л. 298.

1647

Винокуров П. Провинциальные картинки // Советская Сибирь. 1923. 5 мая. С. 5 (характерная цитата из этого материала о фактах группового безнаказанного насилия над 15–16-летними девушками в Приангарье: «У нас так заведено со старины»). О подобном обычае среди крестьян Алтая тогда же писал и В. Я. Шишков в «Тайге»: «Чуть не угодила девка – уманят обманом за деревню, да всем табуном… <…> Да ить с парнями-то ребятенки, мотри, лезут, да женатики… А то старичишка какой ульнет… <…> Одну замучили, умом помутилась, да с сопки в речку» (см.: Сибирские огни. Новониколаевск, 1924. № 5–6. С. 256).

1648

Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 85; Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 218.

1649

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 7 июня. № 114.

1650

Донесение начальника Мариинской уездмилиции от 12 ноября 1919 г. // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1522. Л. 3.

1651

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна. С. 416–417.

1652

Сибирская жизнь. Томск, 1918. 9 авг. № 81.

1653

Минусинский край. 1919. 5 сент. С. 1. Цит. по: Топчеев В. В. Формы и методы информационной борьбы противоборствующих сил в годы Гражданской войны на юге Енисейской губернии // Енисейская Сибирь в истории России (к 400-летию г. Енисейска): Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 23–25 октября 2019 г. Красноярск, 2019. С. 362.

1654

Правительственный вестник. Омск, 1919. 26 окт. № 267. С. 2.

1655

Новая жизнь. Село Павловское Алтайского края, 2004. 2 окт.

1656

Оссендовский Ф. И звери, и люди, и боги. М., 1994. С. 60.

1657

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна. С. 85.

1658

Швецов В. Н. Горькая новь. С. 141, 154.

1659

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1448. Л. 3.

1660

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 153–154.

1661

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 275.

1662

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 116–117.

1663

АУФСБ НСО. Д. П-4066. Т. 2. Л. 225; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 28–29.

1664

Гришаев В. Ф. Сыны Алтая и Отечества. Кн. 3: Ефим Мамонтов. С. 91, 93.

1665

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1476. Л. 2–3; Минусинский край. 1919. 7 авг.

1666

Цветков В. Ж. Адмирал Колчак: «преступление и наказание» Верховного правителя России. М., 2018. С. 313.

1667

Зазубрин В. Я. Общежитие. Новосибирск, 1990. С. 407; Сибирская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 257.

1668

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 100.

1669

Фефилов П. Л. Что мы знаем о Якове Тряпицыне и тряпицынщине // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 84.

1670

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 357.

1671

Там же. Л. 358.

1672

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 28.

1673

См.: Юзефов В. И. Годы и друзья старого Николаевска: Сб. очерков и новелл о Николаевске. Хабаровск, 2005.

1674

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска-на-Амуре. С. 201, 226; Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 130.

1675

Колесникова Н. Дуновение жизни. С. 28.

1676

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 118; Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска-на-Амуре. С. 287–289 (разрубание промежности как садистский прием тряпицынских палачей известно и по ряду других эпизодов. См.: Там же. С. 265, 279).

1677

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 197; Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска-на-Амуре. С. 272.

1678

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 14, 70.

1679

Там же. Оп. 4. Д. 39. Л. 124.

1680

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 4. С. 49.

1681

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 233.

1682

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 60; ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 63.

1683

Речь о подчиненных комбата-роговца С. П. Нехорошева, он же Слон-Нехорошев.

1684

Топоров А. М. Крестьяне о писателях. М.; Л., 1930. С. 228.

1685

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 93.

1686

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 185, 74.

1687

Тарасов Ю. А. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края. С. 113.

1688

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 140.

1689

Малашин Г. В. Красноярская (Енисейская) епархия РПЦ: 1861–2011 гг. Красноярск, 2011. С. 283.

1690

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1404. Л. 19.

1691

Морозова Н. Ф. В заиртышских далях: очерки истории Седельниковского района. Омск, 1999. С. 30–52.

1692

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 153.

1693

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1930. № 8. С. 44–46.

1694

Симонов Д. Г. Призыв новобранцев в войска Временного Сибирского правительства. С. 69; Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг. Новосибирск, 1936. С. 25.

1695

Дрыгин С. Д. Новые материалы к Славгородскому восстанию // Алтайский сборник. Барнаул, 1995. Вып. 16. С. 197.

1696

Парфёнов П. Сибирские эс-эры и расстрел славгородских крестьян в августе 1918 г. (К процессу эс-эров) // Пролетарская революция. 1922. № 7. С. 63.

1697

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 182; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 248.

1698

Кантышев И. Партизанщина в Алтайском округе. С. 167; Гольдберг И. А. Как сибирские партизаны боролись за советскую власть (рукопись) // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1413. Л. 6.

1699

Шекшеев А. П. Власть и крестьянство: начало Гражданской войны на Енисее (октябрь 1917 – конец 1918 гг.). Абакан, 2007. С. 121, 122.

1700

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 31; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 15. Один из повстанцев живописал свою версию событий: «…Тетюхина сбросили с колокольни, на паперти убили Лаврентия Кольцова, крупного торговца. Атамана Шошина забили палками, бросили в подвал, потом, при проверке, он оказался жив, и его приколол Федор Кретов. Убили еще Фролова, крупного социал-революционера. Арестовали человек двести…» (см.: Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 195).

1701

ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 52. Л. 1, 3, 7; Шекшеев А. П. Власть и крестьянство. С. 122–128.

1702

ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 52. Л. 7 об.

1703

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 30, 32.

1704

Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 352.

1705

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 275.

1706

Цветков В. Ж. Р. Ф. Унгерн и попытки организации центра антибольшевистского сопротивления в Монголии (1918–1921 годы) // Новый исторический вестник. 2015. № 3. С. 148.

1707

Шулдяков В. А. К вопросу об участии Сибирского казачьего войска в Гражданской войне на стороне Белого движения (1918–1919 гг.) // Катанаевские чтения – 98: Материалы докладов Второй всероссийской научно-практической конференции. Омск, 1998. С. 248–255.

1708

Познанский B. C. Очерки вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 204–205.

1709

Шишкин В. И. Зиминское восстание // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 1. С. 599.

1710

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 193; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1567. Л. 17–18.

1711

Разгул большевиков (с Алтайской железной дороги) // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 17 окт. № 219. С. 3.

1712

Здесь характерно применение советской лексики, заимствованной повстанцами от красных агитаторов.

1713

Лин З. Красные ужасы // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 7 сент. № 163. С. 3.

1714

Там же. 8 сент. № 164. С. 3; Сибирская жизнь. Томск, 1919. 24 авг. № 178. С. 2–3.

1715

Сельская жизнь. Красноярск, 1919. 12 нояб. № 63; Лин З. Красные ужасы // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 18 авг. № 148.

1716

ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 70. Л. 2, 52. Громов-Мамонов [И. В.]. Партизанское движение Западной Сибири // Сб. Истпарта. Новониколаевск, 1923. № 1. С. 135.

1717

ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 70. Л. 46–48, 52, 53; Голодяев К. А., Мироненко А. И. Участие будущего красного командира полковника Окунева в карательных операциях Белой армии на территории Алтая // Педагогическое образование на Алтае. Барнаул, 2020. № 1. С. 108–115.

1718

Там же. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1442. Л. 1.

1719

Бедин В., Кушникова М., Тогулёв В. Кемерово и Сталинск: Панорама провинциального быта в архивных хрониках 1920–1930‐х гг. Кемерово, 1999. С. 376.

1720

«В Зимино была организована окружная тюрьма, куда свозили активных сторонников Колчака и белых» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1567. Л. 19).

1721

Жертвы большевизма // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 9 окт. № 214. С. 3.

1722

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1448. Л. 3.

1723

Повстанческое движение на Алтае. С. 27, 53. Шестакову выбили глаза нагайками и затем рассекли тело шашками. См.: Алтайские губернские ведомости. Барнаул, 1919. 12 сент. № 190.

1724

Цит. по: Гришаев В. Ф. «Агентурную проработку прекратить…» // Политические репрессии в Алтайском крае. 1919–1965. Барнаул, 2005. С. 284; Сибирский казак. Омск, 1919. 14 сент. С. 2; Морозов А. Мир даждь нам // Алтайская правда. 1993. 27 окт.

1725

Исаев В. В. Малоизвестные страницы Гражданской войны на Алтае – «Чарышская трагедия» // Исторический опыт хозяйственного и культурного освоения Западной Сибири. Четвертые научные чтения памяти профессора А. П. Бородавкина: Сб. научных трудов. Барнаул, 2003. Кн. 2. С. 309–312; Чарышский район: страницы летописи. Барнаул, 2002. С. 58–60.

1726

В беллетризованных мемуарах партизана Д. Ряполова указано, что 93 казака, преимущественно чарышских, были арестованы в Солонешном и все уничтожены – с оговоркой, что «жалко было тратить на них патроны…». В ответ И. Я. Третьяк с несколькими соратниками раскритиковали Ряполова за многие искажения, включая рассказ о выдуманном бое в Солонешном, но прямо уничтожение 93 пленных не опровергли. См.: Ряполов Д. Записки красного партизана // Сибирские огни. Новосибирск, 1935. № 1. С. 93, 95; Третьяк И. Я., Зырянов В. С. и др. Как не надо писать о партизанском движении // Там же. 1936. № 2. С. 124.

1727

ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5215. Т. 2. Л. 67–69.

1728

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1156. Л. 2. Характерно, что в 1958 году текст про «мясорубку» и сбережение таким образом боеприпасов автор вычеркнул из рукописи своих мемуаров, указав, что в целом они непригодны в качестве источника и читателям следует пользоваться вариантом, опубликованным в поздние сталинские годы.

1729

ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5215. Т. 2. Л. 43. Первое время и енисейские партизаны следили за своим будущим главкомом: «А. Г. Боган какое-то время в качестве подводчика возил А. Д. Кравченко в Канский уезд для организации восстания, но с секретным поручением – следить за ним». Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 221.

1730

Гришаев В. Ф. «Агентурную проработку прекратить…» С. 285.

1731

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 123; Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 415–418.

1732

Третьяк И. Я. Партизанское движение в Горном Алтае. С. 53–54.

1733

Швецов В. Н. Горькая новь. С. 154, 155.

1734

Исаев В. В. Вооруженная борьба казаков Бийской линии с партизанами 6‐й Горностепной дивизии в ноябре–декабре 1919 г. // Актуальные вопросы истории Сибири. Пятые научные чтения памяти профессора А. П. Бородавкина: Сб. научных трудов. Барнаул, 2005. С. 162–163.

1735

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 154; [Эл. ресурс]. URL: http://my.mail.ru/community/charysh/34F0D507694847AC.html (дата обращения 6 марта 2023 года).

1736

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 24 об. – 25; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 276.

1737

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 154.

1738

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 51 об. – 52, 31 об.

1739

Тарасов М. Г. Антисоветские воинские формирования енисейских казаков // Вестник Томского государственного университета. 2010. № 335. С. 85.

1740

Щетинкин П. Е. Борьба с колчаковщиной. С. 24.

1741

См. сообщение Н. К. Ауэрбаха «На Минусинском фронте», опубликованное в: Когаловский В. Из недавнего прошлого. С. 196–212 (цит. 210).

1742

Оссендовский Ф. И звери, и люди, и боги. С. 62–63. Если в 1916 году в селе было 700 дворов, то в 1924‐м – 620. [Эл. ресурс]. URL: http://karatuzskoe24.ru/about/history.php (дата обращения 6 марта 2023 года).

1743

«В Каратуз, братва, вали, // Не давай потачки. // Пусть развяжут кошели // Белые казачки… // <…> За окошко – зеркала, // Грам[м]офон – о печку» (см.: Сибирские огни. Новосибирск, 1927. № 6. С. 10).

1744

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1476. Л. 1–3.

1745

Кирмель Н. С., Хандорин В. Г. Карающий меч адмирала Колчака. С. 210.

1746

Новиков П. А. Восточно-Сибирские воинские соединения в войнах 1‐й четверти ХX века: Автореф. дис. … докт. ист. наук. Улан-Удэ, 2009. С. 33.

1747

Лин З. Красные ужасы // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 7 сент. № 163. С. 3.

1748

Зверства большевиков // Свободная мысль. Томск, 1919. 18 мая.

1749

История Кузбасса: в трех томах. Кемерово, 2021. Т. 2. Кн. 1. С. 292; Шекшеев А. П. Антиобщественная и уголовная стихия в крестьянском повстанчестве на Енисее. С. 133.

1750

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 4 сент. № 186. С. 2.

1751

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 167, 148.

1752

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 272–273.

1753

Агеев А. В. Амурские партизаны. С. 112, 142, 164.

1754

Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 155; Новиков П. А. Партизаны и каратели на рубеже 1918–1919 гг. С. 61.

1755

Шуклецов В. Т. Гражданская война на территории Новосибирской области. С. 42–43; В. С. Зверство красных банд // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 окт. № 211. С. 2.

1756

Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. С. 212.

1757

Урманский Н. Воспоминание о прошлом // Три года борьбы за диктатуру пролетариата. С. 142.

1758

Злодеяния большевиков // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 24 окт. № 225. С. 3.

1759

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 207. Л. 4.

1760

Храмцова Н. Жена командира // Алтайская правда. 2004. 21 дек. № 358.

1761

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 7–8.

1762

Степанов Ф. Тактические уроки борьбы // Партизаны. Чита, 1929. С. 26.

1763

Дневник историка С. А. Пионтковского. С. 482.

1764

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска-на-Амуре. С. 228.

1765

Государственный архив Забайкальского края. Ф. Р-282. Оп. 3. Д. 3235. Л. 198 об. – 200.

1766

Романов А. Особый Маньчжурский отряд атамана Семёнова. Иркутск, 2013. С. 230.

1767

Эхо. Владивосток, 1919. 27 июня. № 92. В своих мемуарах Т. Е. Перова уверяла, что «военная и гражданская комиссия по изъятию убитых из Баджейской ямы нашли там всего 15 трупов, расстрелянных без малейших признаков истязания» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 31). Но в поэме «Партизаны» П. П. Петров писал о расправах с агитаторами: «Кто смущает баб-сорок – // Тех в Баджейску яму. // Полон каменный мешок // Купецкого хламу» (Сибирские огни. Новосибирск, 1927. № 6. С. 6). Согласно мемуарам бежавшего из партизанского плена белого офицера, за время его пребывания под арестом с января по апрель 1919 года было казнено 26 человек: «Всех расстреливаемых увозили в пещеру в трех верстах от села Степной Баджей, где и бросали». (См.: Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 407.)

1768

Северьянов М. Д. Присаянье на перепутье эпох: люди, события, факты. Красноярск, 2015. С. 58.

1769

Якимов М. Начало борьбы // Таежные походы. С. 417.

1770

За советский Дальний Восток. Владивосток, 1989. Вып. 4: Очерки и воспоминания о гражданской войне на Дальнем Востоке. С. 194.

1771

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 76.

1772

Сиротинин В. Коммунистический террор в Красноярском крае // Книга памяти жертв политических репрессий Красноярского края. Красноярск, 2004. Кн. 1. С. 13; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 256–259.

1773

Яковенко В. Г. Записки партизана. С. 24.

1774

Ледяной поход // Русское обозрение. Пекин, 1920. Дек. С. 246–268.

1775

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 260.

1776

Липкина А. Г. 1919 год в Сибири. С. 149.

1777

Гибель приисков // Дальний Восток. Владивосток, 1919. 16 июля. № 107.

1778

Летопись Амурской области. Т. 2: Хроника событий с октября 1917‐го по 1958 г. С. 30.

1779

Кокоулин В. Г. Новониколаевск в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма» (февраль 1917 – март 1921 г.). Новосибирск, 2010. С. 187.

1780

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 182.

1781

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 18 сент. № 197; 21 сент. № 200; Новое злодейство бандитов // Там же. 2 окт. С. 3; 7 окт. С. 3.

1782

Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 3. С. 335.

1783

Ушаков. Месть «Усмирителю» // Партизаны. Чита, 1929. С. 77.

1784

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 47. По горячим следам партизанам приписывалась и ликвидация колчаковской верхушки. Томская большевистская газета поместила сообщение из Уфы от 28 декабря 1919 года о том, что правительственный поезд из Омска был спущен партизанами под откос на перегоне станция Тайга–Красноярск. (См.: Гибель министров Колчака // Сибирский коммунист. Томск, 1920. 1 янв. С. 2.)

1785

Гнатовская Е. Н. Интервенционистский фактор в социально-политических реалиях Дальнего Востока 1918–1922 гг. Виновники интервенции и их жертвы // Проблемы отечественной истории: Материалы научной конференции. Уссурийск, 2005. С. 99.

1786

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 186, 203.

1787

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 4.

1788

Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 18 сент. № 155; Голос Родины. Владивосток, 1919. 27 сент. № 18.

1789

Сакович В. В. На Уссурийском фронте (Из воспоминаний Главкома) // Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922): Воспоминания ветеранов. С. 57.

1790

Якимов А. Т. Центральный исполнительный комитет Советов Сибири (Центросибирь) // Борьба за власть Советов в Сибири и на Дальнем Востоке. Томск, 1968. С. 95.

1791

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 172.

1792

Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 4 окт. № 168.

1793

Парфёнов П. С. [Пётр Алтайский] Гражданская война в Сибири. С. 105.

1794

Приамурье. Хабаровск, 1920. 22 апр.

1795

Дальневосточный путь. Чита, 1922. 20 янв. № 5; Русский голос. Харбин, 1922. 25 апр.

1796

Дальневосточный путь. Чита, 1922. 21 июля. № 189.

1797

См.: Шишкин С. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке. М., 1957.

1798

Жуков Ю. Н. Феномен Сталина: Доклад в Институте динамического консерватизма и фрагменты обсуждения // На пространствах империи: традиция, история, культура. М., 2012. С. 297–298.

1799

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 76.

1800

Г. А. Боевая жизнь // Сибирские огни. Новосибирск, 1935. № 2. С. 173; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 52.

1801

Посадский А. В. Партизанско-повстанческая борьба – российский опыт в двадцатом веке // Доклады Академии военных наук. Саратов, 2009. № 3 (38). С. 10.

1802

Щетинкин П. Е. Борьба с колчаковщиной. С. 91.

1803

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 18 окт. № 220. С. 3; Партизаны. Чита, 1929. С. 170, 171.

1804

Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Т. 1: Май 1918 г. – сентябрь 1919 г. С. 629.

1805

Яременко А. Партизанское движение в Приморской области. С. 75.

1806

Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 39–40. Вандализм партизанщина проявляла повсеместно. Например, единственные на Крымском полуострове Бешуйские угольные копи в 1920 году были выведены из строя красными партизанами, взорвавшими подъемник и один из ходов, и оставались невосстановленными даже в 30‐х годах. См.: Причерноморье. История, политика, культура. Севастополь, 2011. Вып. 6 (3). Серия Б: Новая и новейшая история: Избранные материалы VIII Международной научной конференции «Лазаревские чтения». С. 71.

1807

Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах / Подгот. И. Минц. М., 1934. С. 91.

1808

Алтайский коммунист. Барнаул, 1920. 10 июня. № 111. С. 1.

1809

След подстреленной птицы // Камчатский край. 2011. 23 марта.

1810

Молодяков В. Э. Россия и Япония. С. 164, 173–177; Он же, Молодякова Э. В., Маркарьян С. Б. История Японии. ХX век. М., 2007. С. 79–82.

1811

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 65.

1812

Шекшеев А. П. Гражданская война на юге Приенисейской Сибири. С. 92.

1813

Наша Заря. Омск, 1919. 24 июня. № 133. С. 1.

1814

Папков С. А. Сибирская провинция в ХX веке. С. 43.

1815

Журов Ю. В. Гражданская война в сибирской деревне. С. 123–124.

1816

Морозова О. М. Влияние идеологии и практики насилия на возникновение и исход революционного конфликта в России // Природа терроризма и психология человека на историческом фоне его угрозы: Материалы XXI Международной научной конференции. Санкт-Петербург, май 2007 г. СПб., 2007. С. 209; Она же. Д. П. Жлоба глазами своих бойцов: портрет легендарного командира Стальной дивизии // Человек второго плана: Сб. научных статей. Ростов-на-Дону, 2008. Вып. 5. С. 206–228.

1817

«Чапай настроен слишком нежно». Из личного архива Д. А. Фурманова / Публ. А. Ганина. С. 75.

1818

Булдаков В. П. Красная смута. С. 475.

1819

Вестник Одесского губернского юридического отдела. 1919. № 1. С. 16.

1820

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. С. 156. По этой причине к советским пленным поляки относились без симпатий, так что в польских концлагерях погибло 16–18 тыс. военнопленных (однако десятки тысяч плененных и затем освобожденных воинов РККА предпочли жизнь в Польше возвращению в Советскую Россию).

1821

Генис В. Л. Первая Конная армия. С. 68.

1822

Бабель И. Э. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 416, 418.

1823

Наша Заря. Омск, 1919. 4 янв. № 4. С. 2; Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия. С. 377.

1824

Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 337.

1825

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1121. Л. 153.

1826

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. С. 773, 806.

1827

Шекшеев А. П. Антиобщественная и уголовная стихия в крестьянском повстанчестве на Енисее. С. 131–140.

1828

Лыткин Д. С. Юрлинское восстание в воспоминаниях соликамцев // Материалы научно-практической конференции «Гражданская война на Урале»: к 90-летию окончания Гражданской войны в России (г. Верхотурье, 1–2 ноября 2012 г.). Екатеринбург, 2012. С. 158.

1829

Дубина И. Д. Партизанское движение в Восточной Сибири. С. 41.

1830

Кузнецов И. Приключения двух разведчиков // Партизаны. Чита, 1929. С. 143, 112.

1831

Ширямов А. Сихота-Алин. (Воспоминания) // Сибирские огни. Новониколаевск, 1922. № 1. С. 63.

1832

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 19. Л. 59, 1.

1833

Аргунский А. Богдатский бой // Партизаны. Чита, 1929. С. 111; Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 119 («японцев звали макаками»); ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 111.

1834

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 263.

1835

Красная Голгофа. С. 21.

1836

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1608. Л. 14.

1837

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 362.

1838

Скорее всего, заманивание интервентов именно в болота – авторское преувеличение. Но известны факты награждения в 20‐х годах «сибирских Сусаниных», заводивших отряды белых в таежные чащобы.

1839

Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. С. 9.

1840

Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 45, 50.

1841

Ципкин Ю. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке России: формирование антибольшевистских режимов и их крушение (1917–1922 гг.). Хабаровск, 2012. С. 61.

1842

Русский голос. Харбин, 1922. 18 апр.

1843

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 1. Д. 1161. Л. 28, 21.

1844

Цит. по: Ермаков А. Вермахт против евреев. Война на уничтожение. М., 2009. С. 311–312.

1845

Красное зверство // Наша Заря. Омск, 1919. 25 марта. № 64. С. 4.

1846

[Эл. ресурс]. URL: http://naslednik-dv.livejournal.com/64517.html (дата обращения 6 марта 2023 года). Сведения А. С. Колесникова.

1847

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 47; Сибирская жизнь. Томск, 1919. 10 апр. № 73; 11 апр. № 74.

1848

Хейдок А. П. Страницы моей жизни. М., 2011. С. 30–31.

1849

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири // Советская история: проблемы и уроки. Новосибирск, 1992. С. 12; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 503.

1850

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1463. Л. 3 об.

1851

Красноярский край в истории Отечества. Красноярск, 1996. Кн. 2. С. 76.

1852

Из истории земли Томской. 1921–1924. Народ и власть: Сб. документов и материалов / Сост. А. А. Бондаренко и др. Томск, 2000. С. 67.

1853

Кантышев Ив. Из истории крестьянского движения в Алтайском округе в 1919 г. С. 138.

1854

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1035. Л. 44.

1855

Там же. Д. 1166. Л. 61.

1856

Там же. Оп. 3. Д. 218. Л. 6–7.

1857

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1162. Л. 20. «Алтайский вестник» (Барнаул) 8 сентября 1919 года сообщал о гибели в Пещерке от рук роговцев 36 крестьян.

1858

Патриотизм деревни на Алтае // Надежда России. Новониколаевск, 1919. № 47. 23 окт.

1859

Чекалин А. Реалии гражданской войны // Кузнецкий рабочий. Новокузнецк, 2021. 2 апр.

1860

Постоянные убийства лесничих и представителей лесной стражи по всей Сибири имели корыстную подоплеку, будучи в том числе выражением протеста против ограничения прав на свободную вырубку леса, особенно новоселами и теми, кто занимался лесоторговлей (см.: Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 2. С. 7–8). Лесничих рьяно истребляли и участники Зиминского восстания на Алтае, и действовавшие в Ачинском уезде партизаны М. Х. Перевалова. См.: Перевалов М. Таежные партизаны. С. 48.

1861

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1162. Л. 31; Д. 1166. Л. 61–62. Публичность казней в Гражданскую войну была обыденным явлением.

1862

Автору не удалось отыскать подтверждения факта подобной массовой казни в других источниках. Возможно, здесь произошла аберрация памяти мемуариста, в которой отложились эпизоды единовременных казней по 200–250 пленников из осажденной церкви села Тогул в начале декабря 1919 года.

1863

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 201.

1864

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 238.

1865

П. Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. С. 55, 63.

1866

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 164.

1867

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 275 (приведен список жертв). Также у Гутмана даны факты участия в тряпицынщине подростков 13–15 лет. Там же. С. 269.

1868

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 2.

1869

Там же. Оп. 2. Д. 1166. Л. 51; Оп. 4. Д. 1586. Л. 1 об.

1870

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 8 авг. № 80.

1871

Партизаны поначалу не без труда понимали речь обамериканившегося предводителя, которого в шутку звали «советским генералом из Америки» либо «нашим мириканцем». Например, пытаясь утихомирить бойцов, громивших коренное население Горного Алтая, Третьяк о политической отсталости ойротов высказывался своим «туварищам» так: «Неужели Комрейдз не хочють поняйт што яны калмыки народ не виноват и есть темной как дзи найт?» (ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1155. Л. 40).

1872

Третьяк И. Я. Партизанское движение в Горном Алтае: 1919 г. Новосибирск, 1933. С. 90, 95, 118, 119, 147; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1155. Л. 24.

1873

Там же. Л. 106, 107.

1874

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии 1917–1922. С. 240.

1875

ГАНО. Ф. П-6. Оп. 1. Д. 965. Л. 61.

1876

П. Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. С. 47.

1877

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 49.

1878

Там же. Оп. 4. Д. 1544. Л. 25.

1879

Там же. Оп. 2. Д. 1156. Л. 2; Тепляков А. Г. Опричники Сталина. С. 298. Возможно, мемуарист имел в виду определенное место, где производились казни. Но в книге В. В. Исаева этот фрагмент со ссылкой на ГААК цитируется без кавычек и с другим падежным окончанием: «…большинству отрубали головы на рукомойки» (см.: Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 134). Таким образом, по варианту из текста Исаева получается, что Пасынков употребил какое-то жаргонное выражение (отрубленная голова величиной и формой действительно могла напоминать обычный рукомойник).

1880

Голев В. М. Четвертая партизанская группа. С. 125; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1161. Л. 47.

1881

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 34.

1882

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 32.

1883

Гришаев В. Ф. «За чистую советскую власть…» С. 163–164; Шулдяков В. А. Александр Кайгородов: белый офицер и вождь горно-алтайского народного восстания 1921–1922 гг. // Инновационное образование и экономика. 2009. Т. 1. № 5. С. 52.

1884

См.: Орлов Г. Дневник дроздовца / Публ. О. Макаренко // Звезда. 2012. № 11. С. 140–194.

1885

На полях рукой Белокобыльского красным карандашом написано: «Фантазироват[ь] такими делами нельзя, глаза никто не[ ]выкалывал[,] также и носы не отрезали. Явная ложь. М. Б.» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 24, 25).

1886

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 289, 291–292.

1887

Официальные структуры тоже знали в нем толк. Так, члены Донревкома сообщали в ЦК РКП(б), что «расстрелы, принимавшие уродливую форму спорта» никак «не могли породить в казачестве советских настроений». См.: Наше Отечество. Опыт политической истории. Ч. 2. С. 66.

1888

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 214.

1889

Повстанческое движение на Алтае. С. 114.

1890

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1587. Л. 3 об.

1891

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 226.

1892

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1168. Л. 7.

1893

Там же. Оп. 4. Д. 1586. Л. 8.

1894

Там же. Д. 1544. Л. 34.

1895

Цысь В. В. Север Западной Сибири в период Гражданской войны. С. 156, 157, 163.

1896

См.: Бойко-Павлов Д. Как мы побеждали // Таежные походы. М., 1935; Лёвкин Г. Г. Волочаевка без легенд. С. 142–146 (в качестве убийц названы Оцевилли-Павлуцкий, Кривулин, Волков); Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 329 (автор указывает, что Мизин лично убил Гроссевича).

1897

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 8. Однако в 1920 году красный мемуарист уверял, что именно Калмыков, несмотря на договор с партизанами, велел зарубить заложников, за что и был расстрелян Гроссевич (см.: Красная Голгофа. С. 135).

1898

[Эл. ресурс]. URL: http://siberia-miniatures.ru/forum/showthread.php?tid= 11&fid=12&block=60 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1899

Тарасов Ю. А. Антиколчаковское партизанское движение в Приморье. С. 62.

1900

Щетинкин П. Партизаны Енисейской губернии. С. 49; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 125, 129.

1901

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 64.

1902

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 128–129.

1903

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 171.

1904

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 253; Пучков Ф. А. 8-я Камская стрелковая дивизия в Сибирском ледяном походе // Вестник первопоходника. Май 1965 – январь 1966. № 44–52. [Эл. ресурс]. URL: http://www.dk1868.ru/history/puchkov.htm#z116 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1905

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1263. Л. 54, 55.

1906

Казагранди смог бежать, собрать отряд и с ним прорваться в Монголию к Унгерну. Генерал-майор Перхуров в 1921 году был освобожден и зачислен в военспецы, но вскоре арестован и в 1922‐м после пыток расстрелян как руководитель Ярославского восстания. Н. А. Галкин (1887 – 25 февраля 1939) в июне 1921 года был отправлен Особым отделом ВЧК 5‐й армии из Иркутска на суд в Москву (обвинялся в антисоветской деятельности и попытках побега); осужден к ВМН, помилован; арестован в 1938‐м, расстрелян. См.: Новиков П. Гражданская война в среднем течении Ангары. С. 34–35; Боевой восемнадцатый год: Сб. документов и воспоминаний / Ред. Я. В. Леонтьев. М., 2018. С. 36.

1907

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1263. Л. 61, 3, 18. Другой партизан вспоминал про Рубцова: «Говорят, что он, собака, еще перед смертью песни пел» (см.: Борьба за власть Советов в Приленском крае. С. 87).

1908

Агалаков В. Т. Киренский уезд Иркутской губернии в 1917–1920 годах (Изучение истории провинциальной России): Учебное пособие. Иркутск, 1994. С. 33.

1909

Криволуцкий П. Д. Шиткинские партизаны. С. 66–67.

1910

Колпаков В. Полковник, у которого все получилось // Сегодняшняя газета. Канск, 2016. 12 апр.; Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 225–226.

1911

Там же. С. 227.

1912

См.: Воспоминания о революционном Новониколаевске. С. 115.

1913

Копаев И. Ф. Революционный Краснозёрский район // Записки сибирских партизан. Новосибирск, 1961. С. 103.

1914

Константинов А. В., Константинова Н. Н. Забайкалье: Ступени истории. С. 62; Баринов А. О. Забытый писатель, или «Пиарщик» атамана // Забайкальский рабочий. Чита, 2002. 30 марта.

1915

Лесовик С. Курунзулай восстал. С. 48.

1916

Партизанское движение в Бурятии. С. 198.

1917

Ефимов А. Г. Ижевцы и воткинцы (борьба с большевиками 1918–1920 гг.). Сан-Франциско, 1974. [Эл. ресурс]. URL: http://www.dk1868.ru/history/efimov3.htm (дата обращения 6 марта 2023 года).

1918

Борьба за Урал и Сибирь. С. 255.

1919

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. С. 31.

1920

Новиков П. Гражданская война в среднем течении Ангары. С. 34.

1921

Новиков П. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 201, 260; Борьба за власть Советов в Приленском крае. С. 96.

1922

Витольдова С. На Восток. Рига, 1931 (цит. по: Великий сибирский ледяной поход / Сост., ред. и коммент. С. В. Волков. М., 2004. С. 529–545).

1923

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 423 об.

1924

Думбадзе Г. То, что способствовало нашему поражению в Сибири в Гражданскую войну. С. 43–45.

1925

Расстрел врагов революции // Красноярский рабочий. 1920. 11 июня. № 121. Приложение № 4 (цит. по: РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 49). Тем не менее современные исследователи все еще доверяют Думбадзе. См.: Волков С. В. Генералы и штаб-офицеры русской армии. Опыт мартиролога: В 2 т. М., 2012. Т. 2.

1926

Война и революция: воспоминания полковника л. гв. 2‐го стрелкового Царскосельского полка Н. И. Де-Липпе-Липского // Памятные дни: из воспоминаний гвардейских стрелков. Таллин, 1939. С. 93.

1927

Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 254.

1928

Марков С. В. Пятьдесят лет тому назад: воспоминания о Великом Сибирском походе и о борьбе с красными в Забайкалье // Военная быль. Париж, 1972. Янв. № 114.

1929

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 352.

1930

Корнеев Д. Корпус, не сделавший ни одного выпуска.

1931

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 218–219; Сапижев М. Н. Н. А. Бурлов и Вторая Братская партизанская дивизия. С. 694.

1932

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 2. Л. 50.

1933

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 295.

1934

Дубина И. Д. Партизанское движение в Восточной Сибири. С. 147.

1935

Зарубин. В отряде тов. Кравченко // Пролетарская революция. 1925. № 3. С. 250.

1936

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1121. Л. 151.

1937

Оссендовский Ф. И звери, и люди, и боги. С. 56, 59–60.

1938

Аференко В. А. Эхо гражданской войны (Красноярская операция и обход каппелевцами г. Красноярска в январе 1920 г.). Железногорск, 2009. С. 123. Основная часть унесенных Енисеем тел принадлежала погибшим от холода и тифа.

1939

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 22 февр. № 36; Галыгин Е. Пережитое // В огне революции. С. 99.

1940

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 26 февр. № 40.

1941

Парфёнов П. С. [Пётр Алтайский] Гражданская война в Сибири. С. 133.

1942

Хартлинг К. Н. На страже Родины. События во Владивостоке. Конец 1919 г. – начало 1920 г. Шанхай, 1935. С. 155.

1943

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 213.

1944

Жуковский-Жук И. И. Н. Лебедева и Я. Тряпицын. Партизанское движение в низовьях Амура. Чита, 1922. С. 75.

1945

Хартлинг К. Н. На страже Родины. События во Владивостоке. С. 124.

1946

Сенкевич А. Гражданская война на Дальнем Востоке // Борьба классов. 1936. № 6. C. 57–66.

1947

История Дальнего Востока России. Т. 3. Кн. 1. С. 425.

1948

Туровник Г. Последний поезд смерти. [Эл. ресурс]. URL: http://www.proza.ru/2011/11/27/579 (дата обращения 6 марта 2023 года).

1949

См.: Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. Харбин, 1928. С. 309; Шулдяков В. Гибель Сибирского казачьего войска. Кн. 2. С. 436.

1950

Ныне – Переяславка.

1951

Туровник Г. Ритуальное убийство // Клуб директоров: Ежемесячный бизнес-журнал для руководителей. 2017. № 4. С. 22–23.

1952

ГАРФ. Ф. Р-3833. Оп. 1. Д. 2. Л. 80–81.

1953

Волков С. В. Массовое убийство большевиками военнопленных колчаковцев на реке Хор в апреле 1920 года (эпизод из истории красного террора на Востоке России) // Донские казаки в борьбе с большевиками: Альманах. 2010. № 4. С. 105–110.

1954

ГАРФ. Ф. Р-3833. Оп. 1. Д. 1. Л. 28–28 об.; Д. 2. Л. 77.

1955

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 401; П. Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. С. 61. В одной из статей А. П. Шекшеев пишет, что после этого боя было пленено якобы до 1500 белых. (См.: Шекшеев А. П. Гражданская война на юге Приенисейской Сибири. С. 93.)

1956

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 46; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 147.

1957

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна. С. 265.

1958

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 61; Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 344.

1959

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 470. Л. 55.

1960

Советские источники сообщают о 50 пленных, взятых под станцией Ин, не выделяя офицеров. См.: Покус Я. Борьба за Приморье. М.; Л., 1926. С. 46.

1961

РГАСПИ. Ф. 372. Оп 1. Д. 105. Л. 42 об. Эвфемизм «убирать с дороги» использовался в том же смысле и сибирскими партизанами. См.: Кантышев Ив. Из истории крестьянского движения в Алтайском округе в 1919 г. С. 138.

1962

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 270.

1963

Гришаев В. Ф. «За чистую советскую власть…» С. 163–164 (указано на 40 зарубленных).

1964

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 83.

1965

Лазо О. А. О Сергее Лазо // Сергей Лазо. Воспоминания и документы. М., 1985. С. 55.

1966

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1413. Л. 34.

1967

Там же. Д. 1521. Л. 8–9. Как утверждал в начале 1920 года П. Ф. Федорец, «активные добровольцы-белогвардейцы тоже убивались беспощадно… только без издевательств. Просто изрубали шашками…» (см.: ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 65).

1968

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1186. Л. 21, 49.

1969

Партизанское движение в Бурятии. С. 79.

1970

Воспоминания о Гражданской войне в Приморье. Стенограмма речи [В. Е. Сержанта] // Известия Восточного института. 2016. № 4 (32). С. 126.

1971

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 37.

1972

История Якутии в трех томах. Якутск, 2021. Т. 3. С. 98.

1973

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 132.

1974

Разгул большевиков // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 17 окт. № 219. С. 3.

1975

Наблюдатель. События в г. Камне // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 4 сент. № 161. С. 4.

1976

Правительственный вестник. Омск, 1919. 28 окт. № 268. С. 2; Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. С. 132.

1977

Дэвис Н. З. Обряды насилия // История и антропология: междисциплинарные исследования на рубеже XX–XXI веков / Под ред. М. Крома, Д. Сэбиана, Г. Альгази. СПб., 2006. С. 150.

1978

Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 2. С. 31, 32.

1979

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 140–141.

1980

Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 47.

1981

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 30; Из истории земли Томской. 1921–1924. Народ и власть. С. 67.

1982

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 753. Л. 58.

1983

Морозова О. М., Трошина Т. И. Тыл войны без фронта. С. 110.

1984

Бочарникова В. И. Партизанское движение в Омской области в годы гражданской войны и иностранной военной интервенции (1918–1919 гг.). Омск, 1960. С. 134.

1985

Анализ сфабрикованного дела Богинского см. в кн.: Шангин М. Террор против совести: об уничтожении духовенства и трудового крестьянства в г. Омске и области. Омск, 1994. С. 120–143.

1986

См. сообщение Н. К. Ауэрбаха «На Минусинском фронте», опубликованное в: Когаловский В. Из недавнего прошлого. С. 196–212 (цит. 207).

1987

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 155.

1988

Днепровский С. П. По долинам и по взгорьям. Хабаровск, 1956. С. 86–88.

1989

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1480. Л. 1.

1990

Цыкунов В. В огне // Сибирские огни. Новосибирск, 1931. № 5. С. 32.

1991

Ярославский Е. По Сибири (внутреннее обозрение) // Сибирские огни. Новониколаевск, 1922. № 3. С. 141.

1992

Курышев И. В. Из истории партизанского террора в Западной Сибири. С. 103–104, 106.

1993

Новикова Т. М. Русская Православная церковь и власть в годы Гражданской войны в Восточной Сибири (декабрь 1917 г. – август 1921 г.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 2011. С. 24. Автор отмечает, что из‐за нежелания раздражать крестьян «сравнительную терпимость проявляли к духовенству партизаны Степного Баджея…» (см.: Там же).

1994

Томские епархиальные ведомости. 1918. № 5; Енисейские епархиальные ведомости. 1919. № 3. С. 8–10; Новомученики и исповедники земли Кузнецкой: Биобиблиографический справочник / Авт.-сост. А. М. Адаменко и др. Кемерово, 2011.

1995

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 70–71.

1996

Третьяк И. Я. Партизанское движение в Горном Алтае. С. 167.

1997

Курышев И. В. Из истории партизанского террора в Западной Сибири. С. 102.

1998

В. С. Зверство красных банд // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 окт. № 211. С. 2.

1999

Усков И. Ю., Пьянов А. Е. Партизанское движение в Кузбассе в годы Гражданской войны 1917–1919 годов // Научный диалог. 2020. № 3. С. 430.

2000

Кимеев В. М. Касьминские чалдоны: быт и культура русских старожилов Касьминской волости. Кемерово, 1997. С. 145.

2001

Щетинкин П. Е. Борьба с колчаковщиной. С. 81; Сиротинин В. Коммунистический террор в Красноярском крае. С. 13; Замураев Я. С. Енисейские партизаны. С. 41, 44; Енисейские епархиальные ведомости. 1919. № 5. С. 29.

2002

Дворецкая А. П. Православие в годы Гражданской войны: между властью и народом (на примере Енисейского региона) // Гражданская война в России (1917–1922): историческая память и проблемы мемориализации «красного» и «белого» движения. С. 278; Шекшеев А. П. Красные партизаны и религия на Енисее. С. 318, 320.

2003

Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 40.

2004

Караман В. Н. Партизан Максим (воспоминания бывшего организатора и начальника связи и разведки при штабе партизан Приханкайского района Приморского края Ивана Гавриловича Ганенко) // Известия Восточного института. 2012. № 2. С. 120–127.

2005

Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи. С. 155, 62, 77. Позднее, уже в Москве дочь Ильюхова, как следует из мемуаров хорошо знавшего его дальневосточника, именовалась Идеей. См.: Абрамович И. Л. Воспоминания и взгляды: В 2 кн. М., 2004. Т. 1. С. 22 (впрочем, это могла быть и другая дочь). Партизан и чекист Г. И. Мордвинов назвал дочку Маузериной, а сына – Баррикадо.

2006

РГАСПИ. Ф. 372. Оп 1. Д. 87. Л. 50.

2007

Партизанское движение в Сибири. Т. 1: Приенисейский край. С. 105; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 72; Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 333–334.

2008

П. Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. С. 79.

2009

Кокоулин В. Г. Сибирские партизаны и религия. С. 165.

2010

См. сообщение Н. К. Ауэрбаха «На Минусинском фронте», опубликованное в: Когаловский В. Из недавнего прошлого. С. 196–212 (цит. 211).

2011

Соскин В. Л. Очерки истории культуры Сибири в годы революции и гражданской войны (конец 1917 – начало 1921 гг.). Новосибирск, 1965. С. 209.

2012

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 52, 57.

2013

Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 18 июля. № 122.

2014

Курышев И. В. К характеристике партизанского террора в Западной Сибири. С. 120; Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 272–273.

2015

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1161. Л. 16; Голев В. М. Четвертая партизанская группа. С. 116.

2016

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 49. Современный публицист-коммунист приписывает это преступление другим, «неправильным» партизанам – Краснову и Гречишкину, враждебным Рогову и подвергшим замученных монахов (которых, по данным старожилов, было 12 человек) изуверским пыткам, включая кастрацию (см.: Полторыхин В. Ф. Эхо далекой трагедии // Голос труда. Барнаул, 2010. 30 сент. С. 8). Кастрация противников повсеместно была распространенным ритуалом у партизан и красноармейцев.

2017

Лин З. Красные ужасы // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 8 сент. № 184. С. 3.

2018

Кузбасс. Кемерово, 2017. 26 дек. С. 3.

2019

Алтайская правда. Барнаул, 1939. 14 дек. № 284.

2020

Вестник Змеиногорска. 1919. 23 нояб. № 62; Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг. Новосибирск, 1936. С. 52.

2021

Наблюдатель. События в г. Камне // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 4 сент. № 161. С. 3–4.

2022

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1215. Л. 11.

2023

Там же. Оп. 2. Д. 1048. Л. 1.

2024

Сибирская жизнь. Томск, 1919. 24 окт. № 225. С. 3.

2025

Найденные останки были эксгумированы и перезахоронены в центральном сквере Довольного. См.: [Эл. ресурс]. URL: http://berdsk.orthodoxy.ru/history/zahoronenie_svashen/1.htm (дата обращения 6 марта 2023 года).

2026

Крейдун Ю. А. Монастыри Алтайской духовной миссии во второй половине XIX – первой трети ХХ в. // История Алтайского края. XVIII–ХХ вв.: Научные и документальные материалы. С. 122.

2027

Выше описывалась аналогичная реакция со стороны известного повстанца А. Мокроусова, возникшая после совершения им убийства.

2028

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 59.

2029

Его употреблял, например, И. В. Громов. См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 29. Ругань соловецких надзирателей в адрес «долгогривых водолазов», унаследованная от партизан, упоминается и в мемуарах одного из чекистов-перебежчиков – см.: Киселёв-Громов Н. И. Лагери смерти в СССР. Шанхай, 1936. С. 21.

2030

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 145.

2031

Польский М. Новые мученики российские. Jordanville, NY, 1957. Т. 2. С. 233. Об утоплениях священников также см.: Уссурийский казачий вестник. 1921. 27 янв. № 6.

2032

Петров П. Перовские красные партизаны (начало движения). С. 148.

2033

Вестник Томской губернии. 1919. 12 июля.

2034

Лин З. Красные ужасы // Алтайский вестник. Барнаул, 1919. 8 сент. № 184. С. 3.

2035

ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 7. Д. 556. Л. 1 об. – 3.

2036

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1586. Л. 3.

2037

Горбатов А. В., Мальцев М. А. Православные общины и партизанское движение в Кузбассе. С. 231–232.

2038

Кокоулин В. Г. Сибирские партизаны и религия. С. 166.

2039

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 44.

2040

Г. А. Боевая жизнь // Сибирские огни. Новосибирск, 1935. № 2. С. 174.

2041

Смирнов Д. Я. М. И. Ворожцов (Анатолий). Барнаул, 1958. С. 48.

2042

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 55.

2043

Г. А. Боевая жизнь. С. 174.

2044

К маю 1926 года у властей, собиравших сведения об ущербе от белых и интервентов, были такие сведения по Тогульскому району: 15 погибших и шесть – потерявших трудоспособность (см.: ГАНО. Ф. Р-35. Оп. 1. Д. 7. Л. 46, 58).

2045

У Толмачёва – Редковского. В других источниках не раз упоминается казнь офицера Решетникова.

2046

Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. С. 251; Гришаев В. Ф. Невинно убиенные. Барнаул, 2004. С. 184.

2047

См.: Егоров Г. В. Крушение Рогова. Барнаул, 1965. В мемуарах П. Я. Новикова указано, что было взято в плен 18 священников (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1162. Л. 32).

2048

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 61; Оп. 2. Д. 1166. Л. 85.

2049

Д. В. Пороховниченко называет среди сожженных купцов Тарабина, Лебедева и Макарова, а также офицеров Серебрянникова и Колянду. Он же, не приводя имен, упоминает, что в ходе расправы в Тогуле «убил брат брата». См.: Там же. Оп. 4. Д. 1544. Л. 6.

2050

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 62.

2051

Там же. Оп. 2. Д. 1165. Л. 16.

2052

Там же. Л. 16–19.

2053

Там же. Оп. 3. Д. 218. Л. 62.

2054

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 260.

2055

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 82.

2056

Предложение сжечь живыми исходило от рядовых партизан, командиры предлагали привычную рубку голов (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 86).

2057

Там же. Оп. 4. Д. 1586. Л. 6; Кокоулин В. Г. Сибирские партизаны и религия. С. 166. Показательна и реакция детей на партизанские расправы в селе Грибовка Амурской области, испытавших разочарование, когда узнали, что приехали свои: «Мы думали, они белые или казаки и хотели посмотреть, как их будут расстреливать». Партизанскими тропами. С. 112.

2058

Там же. Оп. 2. Д. 1166. Л. 88.

2059

Там же. Оп. 4. Д. 1586. Л. 6–7. Вероятно, на эти данные опирался Г. Егоров в романе «Крушение Рогова».

2060

Там же. Оп. 6. Д. 316. Л. 33–34.

2061

Там же. Оп. 2. Д. 1166. Л. 102–103.

2062

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 271.

2063

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 73; Д. 207. Л. 16.

2064

Туровник Г. Ритуальное убийство. С. 22–23.

2065

Бахтин М. М. Дополнения и изменения к «Рабле» / Публ. Л. С. Мелиховой // Вопросы философии. 1992. № 1. С. 154.

2066

Аверинцев С. С. Бахтин, смех, христианская культура // М. М. Бахтин: Pro et Contra. Личность и творчество М. М. Бахтина в оценке русской и мировой гуманитарной мысли. Антология. СПб., 2001. Т. 1. С. 477.

2067

Аверинцев С. С. Бахтин, смех, христианская культура. С. 478.

2068

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 9. Кн. 1. С. 63.

2069

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 627.

2070

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 8. Кн. 2. Гл. 7. В. Я. Мауль сетует, что у современных историков «добрых слов в адрес русского бунта практически не осталось», и ищет магический символизм в расправе повстанцев над врагами. Он рассматривает наиболее жестокие пугачёвские казни с позиции ритуального очищения казнимого от скверны (см.: Мауль В. Я. Социокультурное пространство русского бунта (по материалам Пугачёвского восстания): Автореф. дис. … докт. ист. наук. Томск, 2005. С. 7, 35), хотя здесь гораздо больше связи с упраздненными к тому времени, но традиционными для России жесточайшими наказаниями – от посажения на кол и закапывания в землю до сожжения, «копчения» и колесования.

2071

Тепляков А. Г. Инфернальная карнавализация. С. 105–115.

2072

Эхо Большого террора. Чекисты Сталина в тисках «социалистической законности». Эго-документы 1938–1941 гг. / Сост. А. Савин, А. Тепляков, М. Юнге. М., 2018; Тепляков А. Г. Процедура: Исполнение смертных приговоров.

2073

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 96–97.

2074

Там же. Оп. 4. Д. 1586. Л. 7.

2075

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1160. Л. 32.

2076

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 340–341.

2077

Житомирская С. В. Просто жизнь. М., 2008. С. 40–41.

2078

История советской политической цензуры: документы и комментарии. М., 1997. С. 562; Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг.: условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М., 2010. С. 830, 839.

2079

Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. С. 130.

2080

Кузьминых В. И. Образ русского казака в фольклоре народов Северо-Восточной Сибири // Урало-Сибирское казачество в панораме веков. Томск, 1994. С. 32–39.

2081

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 938. Л. 47.

2082

Подгорбунский А. И. Революционно-партизанское движение русских крестьян в Урянхае // ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 16, 3.

2083

История Тувы: В 3 т. Новосибирск, 2007. Т. 2. С. 101–102; Щетинкин П. Е. Борьба с колчаковщиной. С. 68.

2084

Шекшеев А. П. Военно-политические события в Урянхае весны 1917 – лета 1919 годов и Белоцарский бой // Мир Евразии. 2011. № 4 (15). С. 57.

2085

Город Минусинск и Минусинский уезд в 1919–1920 гг. Взгляд через столетие (июнь 1919 – апрель 1920 г.): Хрестоматия / Сост. В. В. Нагорных. Минусинск, 2019. Документ № 82.

2086

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 28; Леонов Н. Танну-Тува: Страна Голубой реки. М., 1927. С. 40.

2087

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 938. Л. 47.

2088

История Тувы. Т. 2. С. 101–102, 106.

2089

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 31.

2090

Петров П. Партизаны в Урянхайском крае: воспоминания участника // Сибирские огни. Новосибирск, 1927. № 4. С. 165.

2091

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 299.

2092

Пахмурный П. М. Коммунистическая партия – организатор партизанского движения в Казахстане. С. 237; Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Т. 1: Май 1918 г. – сентябрь 1919 г. С. 314, 315.

2093

Гвоздев К. А. В степях кустанайских // Из истории Октябрьской революции и гражданской войны в Казахстане. (Труды Института истории, археологии и этнографии им. Ч. Ч. Валиханова. Т. 13.) С. 166; Мирошниченко Ф. И. Суровое время // Там же. С. 158, 159.

2094

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1611. Л. 2, 3.

2095

Там же. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 1011. Л. 46–47 (указано кандидатом исторических наук А. И. Савиным).

2096

Демидов В. А. Крах Каракорума. С. 141.

2097

Мамет Л. П. Ойротия. С. 90–92, 97. Этот тезис сразу вызвал яростное неприятие со стороны ортодоксов официозной историографии, надолго превративших книгу Мамета в образец «неправильной истории» (см.: Тайшин М. Против извращения национальной политики партии // Правда. 1931. 6 апр.; Плотникова М. Е. Советская историография гражданской войны в Сибири. С. 238–240).

2098

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 50.

2099

Там же. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 25–26.

2100

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 278, 275.

2101

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 46–46 об. Под Третьяковым имелся в виду И. Я. Третьяк.

2102

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 330.

2103

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 341.

2104

Денчик С. В., Модоров Н. С. К вопросу о гражданском противостоянии в Горном Алтае в 1921–1922 гг. и его участниках // Мир Евразии. 2009. № 3 (6). С. 28.

2105

Бармин В. А. Формы и методы деятельности советских карательных органов при подавлении народного повстанческого движения в Горном Алтае в 1919–1920 гг. // Востоковедные исследования на Алтае. Барнаул, 2002. Вып. 3. С. 200, 201.

2106

Там же. С. 202.

2107

Мамет Л. П. Ойротия. С. 124.

2108

Красовицкая Т. Ю. Власть и культура. Исторический опыт организации государственного руководства национально-культурным строительством в РСФСР. 1917–1925 гг. М., 1992. С. 111–112.

2109

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 37.

2110

Там же. С. 148.

2111

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 99. Л. 23 об. – 25.

2112

Табаев Д. И. С верой в закон. Горно-Алтайск, 1997. С. 60, 61.

2113

Папков С. А. Образование алтайской автономии и первые решения ее организаторов // Тенденции развития науки и образования. Самара, 2021. Окт. № 78. Ч. 4. С. 117–128.

2114

Москаленко С. В. Динамика численности и демографические предпосылки консолидации тюрков Южной Сибири во второй половине XIX – начале XX века // Этносы Сибири. Прошлое. Настоящее. Будущее. Красноярск, 2004. Ч. 1. С. 128–129.

2115

См.: Николаев В. В. Этнодемографическое развитие коренного населения предгорий Северного Алтая: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 2010.

2116

Тепляков А. Г. «Краснопартизанский след» в межнациональных отношениях на востоке России. С. 720–721.

2117

Нацагдорж Б. Причины миграции бурят в Монголию (на примере ацинских цонголов) // Трансграничные миграции в пространстве монгольского мира: история и современность: Сб. научных статей. Улан-Удэ, 2010. С. 136–138; Астырев Н. М. На таежных прогалинах: очерки жизни населения Восточной Сибири. М., 1891. С. 188.

2118

Исторические спецкурсы / Под ред. Л. А. Зайцевой. Ч. 1. С. 32.

2119

Сушко А. В. Особенности бурято-русских межэтнических конфликтов на почве землепользования в годы революции и Гражданской войны в Сибири // Известия Алтайского государственного университета. 2009. № 4–2 (64). С. 202.

2120

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Т. 1. С. 85.

2121

См.: Василевский В. И. Забайкальская белая государственность.

2122

Ринчино Э.-Д. Документы, статьи, письма. Улан-Удэ, 1994. С. 167.

2123

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна. С. 84; Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века. С. 11.

2124

Э.-Д. Ринчино о Монголии. Избранные труды. Улан-Удэ, 1998. С. 226; Ринчино Э.-Д. Документы, статьи, письма. С. 87.

2125

См.: Селищев А. М. Забайкальские старообрядцы. Семейские. Иркутск, 1920.

2126

Елаев А. А. Бурятский народ: становление, развитие, самоопределение. М., 2000. С. 122.

2127

Фалилеев С. Под большевистским знаменем // Партизаны. Чита, 1929. С. 22. Один из подпольщиков и партизан вполне однозначно характеризовал многонациональный состав воинства Унгерна: «Особенно славилась своей наглостью дикая дивизия, набранная с разного сброда: китайцев, калмык, бурят и прочей сволочи» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 889. Л. 14).

2128

Зимин П. Конным вихрем // Партизаны. Чита, 1929. С. 115.

2129

Аносов [П. А.]. Два лагеря. С. 57.

2130

См.: Подшивалов И. Ю. Бурятия – несостоявшееся государство // Подшивалов И. Ю. Анархия в Сибири. М., 2015.

2131

Партизанское движение в Бурятии. С. 116, 69.

2132

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 1. Л. 48.

2133

Там же. Оп. 1. Д. 369. Л. 192.

2134

Сушко А. В. Особенности бурято-русских межэтнических конфликтов. С. 204.

2135

Нацагдорж Б. Причины миграции бурят в Монголию. С. 143–145.

2136

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 23. Л. 14.

2137

Тумунов Ж. Хамниганы степной Аги // Забайкальский рабочий. Чита, 2006. 27 июня.

2138

Баринов А. ДВР: Верхнеудинский период // Читинское обозрение. 2016. 6 апр. № 14 (1394).

2139

Алтайский коммунист. Барнаул, 1920. 9 марта. № 39. С. 1.

2140

Скобелев С. Г. Демография коренных народов Сибири в XVII–XX вв.: колебания численности и их причины: Учебное пособие. Новосибирск, 1998. С. 34.

2141

Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 256.

2142

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 938. Л. 54.

2143

Шекшеев А. П. Минусинские аборигены и коммунистический режим: первые взаимоотношения (конец 1919 – начало 1920 гг.) // Гуманитарные науки в Сибири. Серия «Отечественная история». 2001. № 2. С. 75; Он же. Гражданская война на юге Приенисейской Сибири. С. 92.

2144

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 15. Л. 487.

2145

Тарасов Ю. А. Антиколчаковское партизанское движение в Приморье. С. 119.

2146

Очерки истории Тюменской области / Отв. ред. В. М. Кружинов. Тюмень, 1994. С. 166.

2147

Кабуркин А. А. Красный террор: идеологическое обоснование, историография и особенности проявления в разрезе территории Сибири // Междисциплинарный потенциал устной истории и новые пути развития исторического знания: Материалы международной научной конференции, 23–24 апреля 2021 г. Чебоксары, 2021. С. 6.

2148

ГАНО. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 51. Л. 27.

2149

Скобелев С. Г. Демография коренных народов Сибири в XVII–XX вв. С. 27. В 1966 году Г. Х. Эйхе размашисто утверждал, что «мелкие народности Севера… участия в гражданской войне не принимали», хотя, по данным, например, М. Х. Перевалова, в его отряде присутствовали и тунгусы, и остяки. К. Байкалов писал, что «правильный подход к туземцам малых народностей Севера принес огромную пользу отрядам» по части разведки, связи, доставки оружия и т. д. (См.: Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 368; Перевалов М. Таежные партизаны. С. 71; Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 34.)

2150

За десять лет: Кузнецкий округ к десятой годовщине Октябрьской революции. Щегловск, 1927. С. 28–29 (в одном абзаце упоминаются «роговская орда», «знаменитая роговская чистка» и «произвол роговских головорезов»); Лагздин Э. На Гурьевском заводе // Сб. Истпарта. Новониколаевск, 1923. № 1. С. 104–107.

2151

Главный герой романа, атаман Зыков, показан автором как старообрядец, нетерпимый к официальной церкви и власти в целом, хотя на деле старообрядцы, воплощавшие заветы древлего благочестия, являлись наиболее непримиримыми противниками красных партизан и в Сибири, и на Дальнем Востоке. Так Шишков перекладывал вину за беспощадность партизан на религию и… на городских большевиков, не только призвавших Зыкова, но и подталкивавших его к красному террору.

2152

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 211.

2153

Плотникова М. Е. О партизанском отряде Рогова и сущности «роговщины». С. 66–81; Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 442–445.

2154

То же мы видим применительно к Тряпицыну: его партизаны в 50–70‐х годах написали десятки обращений в высокие инстанции с требованиями реабилитировать своего вождя. См.: Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 323.

2155

Шуклецов В. Т. Из истории объединения партизан Западной Сибири с войсками 5‐й армии // Научные труды Новосибирского государственного педагогического института. Новосибирск, 1972. Вып. 73. С. 54.

2156

Недавно высказано предположение о тайном расстреле Новосёлова в Барнауле весной 1923 года (см.: Гончаров Ю. И. «Злой гений» командарма Рогова (к 135-летию со дня рождения И. П. Новосёлова) // Гуляевские чтения: материалы 11‐й историко-архивной конференции. Барнаул, 2020. Вып. 5. С. 169–179).

2157

На деле отряд перед конфликтом Рогова и Анатолия имел порядка 3–4 тыс. бойцов, после чего раскололся, причем основная часть партизан осталась с Роговым.

2158

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 258.

2159

Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев. С. 367–369.

2160

Шишкин В. И. Еще раз о Рогове и «роговщине» // Октябрь и гражданская война в Сибири. Томск, 1985. С. 102–126.

2161

Шуклецов В. Т. Причернские партизаны. Кто они – герои или бандиты? (Историография и источники) // Проблемы историографии партийных организаций Сибири: [Межвузовский сб.] / Под ред. Ю. В. Куперта. Томск, 1989. С. 53–59.

2162

Коптелов А. Л. Минувшее и близкое. Новосибирск, 1983. С. 231.

2163

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 11, 18, 19.

2164

Рогов Г. Ф. (Кузнецк, декабрь 1919): аннотированный список литературы / Сост. Т. Н. Киреева. Новокузнецк, 2010.

2165

Рублёв Д. И. Российский анархизм в ХX веке. С. 395–396, 401.

2166

Усков И. Ю., Пьянов А. Е. Партизанское движение в Кузбассе. С. 433.

2167

Горбатов А. В., Мальцев М. А. Православные общины и партизанское движение в Кузбассе. С. 233.

2168

Гончаров Ю. И. 140 лет со дня рождения командующего партизанской армией в 1919 г. Г. Ф. Рогова (1881–1920) // Алтайский край: календарь знаменательных и памятных дат 2021 г. Барнаул, 2021. С. 48–55.

2169

См.: Голев В. М. Четвертая партизанская группа. С. 112–128.

2170

Преображенский Н. Партизанское движение в Сибири // Красная Армия Сибири. Новониколаевск, 1923. № 3–4. С. 125–136.

2171

Сибирская Вандея: вооруженное сопротивление коммунистическому режиму в 1920 году / Сост. В. И. Шишкин. Новосибирск, 1997. С. 67, 127.

2172

Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. С. 30.

2173

Каппель и каппелевцы. М., 2003. С. 218; Бедин В., Кушникова М., Тогулёв В. Кемерово и Сталинск. С. 33.

2174

[Эл. ресурс]. URL: http://mustagclub.ru/blog/otrad_rogova/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

2175

Мирзоев В. Г. Партизанское движение в Западной Сибири. Кемерово, 1957. С. 148.

2176

Как утверждал Толмачёв, его отряд насчитывал не меньше тысячи бойцов, что многократно превышает истинное количество.

2177

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 226–275.

2178

ГАНО. Ф. П-7. Оп. 2. Д. 7390 (персональное дело И. Е. Толмачёва, 1930). Л. 27.

2179

Василий Денисов, утверждавший, что с лета 1918 года был подпольщиком, связанным с бийскими большевиками, обвинял Толмачёва в карьеризме, в том, что он лично не участвовал ни в одном бою, занимался грабежами и теперь «…козыряет… своими незаконными документами. Обидно. А Денисов, организатор партизанского отряда…» в итоге так и не был отмечен властями. (См.: ГАНО. Ф. П-7. Оп. 2. Д. 7390. Л. 59 об.)

2180

Там же. Л. 17, 18 об., 26 об.

2181

К своему адресату этот доносчик обращался так: «Иосиф Васильевич Сталин. Будь добр[,] напиши ответ и пошли доплатным[,] я [его] выкуплю» (см.: Там же. Л. 38–42).

2182

К истории партизанского движения в Сибири // История СССР. 1988. № 4. С. 163.

2183

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 59.

2184

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 239.

2185

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 7–8.

2186

Кручина А. В глухом углу, в Кузнецке: Из записной книжки журналиста // Советская Сибирь. 1923. 29 июля.

2187

Цит. по: Тогулёв В. «Живых людей… пилили двуручной пилой…». [Эл. ресурс]. URL: http://www.litsite.narod.ru/ist_pub/ist_pub.html (дата обращения 6 марта 2023 года).

2188

Зазубрин В. Я. Общежитие. С. 405–410.

2189

Мустафин Ю. Споры не утихают (о некоторых спорных вопросах партизанского движения в Кузнецком уезде) // Кузнецкий рабочий. 1991. 13 сент. С. 2; Генерал Путилов: последние 24 часа // Прогулки по старому Кузнецку: очерки по истории города. Новокузнецк, 2016. С. 200–222.

2190

Смирнов Д. Я. М. И. Ворожцов (Анатолий). С. 57.

2191

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 7–8.

2192

К истории партизанского отряда Рогова // Кузнецкая старина. Новокузнецк, 2003. Вып. 5. С. 28–78; Кузнецов Н. «Этих дней не смолкнет слава…» // Губернские ведомости. Новокузнецк, 2002. 19 дек. С. 9.

2193

В газете «Кузбасс» в конце 1927 года он упоминался как «известный своими жестокостями».

2194

Сибирский коммунист: орган Томского губревкома. 1920. 22 янв. С. 4.

2195

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 271; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1162. Л. 38.

2196

Сибирская Вандея. Новосибирск, 1997. С. 71.

2197

Кадейкин В. А. Что такое «роговщина» // Кузнецкий рабочий. 1968. 21 июня. С. 1.

2198

Роговцам во время следствия вменялось в вину уничтожение 96 храмовых зданий.

2199

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 257. Та же цифра убитых в Кузнецке приводилась в 1925 году местным райкомом ВКП(б), который именно роговским террором объяснял «случаи недоброжелательного отношения к власти, особенно при проведении тех или иных городских налогов. Такое отношение объясняется многими причинами, как то – хозяйничанье в городе Рогова… (убито было до 800 человек за дело и без дела)…» (см.: Бедин В., Кушникова М., Тогулёв В. Кемерово и Сталинск. С. 13).

2200

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1161. Л. 67.

2201

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 125.

2202

Кто же он, Григорий Рогов? // Кузнецкий рабочий. 2010. 16 марта; [Эл. ресурс]. URL: http://mustagclub.ru/blog/otrad_rogova/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

2203

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1583. Л. 13–16.

2204

Там же. Л. 17. П. Д. Гапузин затем организовывал милицию, а в 20‐х годах был ответственным работником Гурьевского металлургического завода.

2205

Там же. Оп. 2. Д. 166. Л. 95.

2206

Смирнов Д. Я. М. И. Ворожцов (Анатолий). С. 56; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 996. Л. 52.

2207

Лагздин Э. На Гурьевском заводе. С. 105–106; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 166. Л. 96, 99.

2208

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1583. Л. 16–19, 21.

2209

Федорец П. Ф. Борьба трудящихся Томской губернии за власть Советов // Боевые годы. Новосибирск, 1959. С. 233.

2210

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 65–66.

2211

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 256.

2212

Бедин В., Кушникова М., Тогулёв В. Кемерово и Сталинск. С. 360.

2213

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 251.

2214

Усков И. Ю. Кемерово: рождение города. Кемерово, 2011. С. 178; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 260.

2215

Звягин С. П. Кузбасс в годы Гражданской войны. Омск, 2007. С. 58.

2216

Усков И. Ю. Кемерово: рождение города. С. 178.

2217

Малеевская Т. Н., Шулдяков В. А. Последнее отступление Сибирской армии. Дневник капитана Г. Г. Садильникова (конец октября 1919 – начало марта 1920 гг.) // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. 2009. № 15. С. 71.

2218

Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 250.

2219

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1121. Л. 50.

2220

Там же. Д. 388. Л. 3.

2221

Там же. Д. 996. Л. 52.

2222

См.: Кушникова М., Сергиенко В., Тогулёв В. Страницы истории города Кемерово. Кн. 2.

2223

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 53–54; Геласимова А. Н. Записки подпольщицы. С. 265.

2224

См.: Шишкин В. И. Еще раз о Рогове и «роговщине». С. 113, 116.

2225

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 496.

2226

Практически все подшитые к делу заявления потерпевших (несколько десятков заявлений) носят характер имущественных исков. Вероятно, свидетельства об убийствах и насилии тенденциозные следователи проигнорировали сознательно, либо такие свидетельства сосредоточены в недоступных нам делах на тех партизан, которые были осуждены и расстреляны военными властями.

2227

См.: ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322.

2228

Из Томской губернии П. Ф. Федорец по просьбе А. М. Краснощёкова был отправлен на Дальний Восток, где с апреля 1920 года работал секретарем правительства ДВР.

2229

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 64–66.

2230

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 43–44.

2231

Там же. Л. 24 об.

2232

Согласно В. М. Голеву, командир 2‐го батальона М. Е. Ворончихин был крестьянином села Сунгайского, 25–28 лет, коренастым и высоким (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1161. Л. 15).

2233

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 55.

2234

Там же. Л. 50.

2235

Там же. Л. 7.

2236

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 253–257.

2237

Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века. С. 63–64.

2238

Шишкин В. И. Еще раз о Рогове и «роговщине». С. 118; ГАНО. Ф. П-13. Оп. 1. Д. 31. Л. 27 об.

2239

ГАНО. Ф. Р-1137. Оп. 1. Д. 54. Л. 20.

2240

ГАТО. Ф. Р-251. Оп. 1. Д. 42. Л. 145, 149 (указано доктором исторических наук Н. С. Ларьковым).

2241

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 233.

2242

Тепляков А. Г. Партизанские социальные чистки на востоке России в 1919–1920 гг.: роговщина и тряпицынщина. С. 134–142; Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 9.

2243

Бутенин Н. А., Бутенина Н. Д. Партизанское движение в Приморье глазами современников (по материалам 20‐х – начала 30‐х гг. ХХ в.) // Проблемы отечественной истории: Материалы научной конференции. Уссурийск, 2005. С. 85.

2244

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 35, 41.

2245

Там же. Д. 294. Л. 57.

2246

Там же.

2247

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 55.

2248

Тарасов Ю. А. Партизанское и подпольное движение на территории Хабаровского края. С. 57.

2249

Сибиряков Н. С. Конец Забайкальского казачьего войска // Минувшее: исторический альманах. М., 1990. Вып. 1. С. 203, 244.

2250

Малаев П. Д. Из воспоминаний партизанского врача // Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922): Воспоминания ветеранов. С. 210; Зуев В. Ф. Землю согревают люди. С. 20, 21.

2251

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 171.

2252

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 63; Бабичев И. И. Участие китайских и корейских трудящихся в гражданской войне на Дальнем Востоке. С. 35, 49.

2253

Залесская О. В. Китайские мигранты на Дальнем Востоке России (1858–1938 гг.): Автореф. дис. … докт. ист. наук. Благовещенск, 2009. С. 32. На деле партизан в Амурской области весной 1919 года насчитывалось до 4 тыс., включая невооруженных, а к началу 1920-го – 2,5 тыс.; китайцев среди них было не более 10% (см.: Тарасов Ю. А. Партизанское движение в Амурской области. С. 76, 182).

2254

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 120.

2255

Пролетарская революция. 1924. № 6. С. 269.

2256

Эч В. Исчезнувший город (Трагедия Николаевска на Амуре). Владивосток, 1920. С. 16.

2257

Булатов Д. Партизанское движение в низовьях Амура в 1918–1920 гг. // Дальистпарт: Сб. материалов по истории революционного движения на Дальнем Востоке. Владивосток, 1923. Кн. 1. С. 118–119.

2258

Пролетарская революция. 1924. № 6. С. 269.

2259

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 76.

2260

Там же. С. 66, 85.

2261

Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 342–343.

2262

Фуфыгин А. Н. Яков Тряпицын и Иван Андреев – жертва и палач? // Вестник Сахалинского музея. Южно-Сахалинск, 2001. № 8. С. 167.

2263

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 265–266.

2264

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 233–234.

2265

Емельянов К. А. Люди в аду. Владивосток, 2004. С. 28–29, 91–92.

2266

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 225.

2267

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска-на-Амуре. С. 194–195; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 266.

2268

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 234.

2269

Дальневосточная политика Советской России. С. 101.

2270

[Эл. ресурс]. URL: http://naslednik-dv.livejournal.com/68473.html (дата обращения 6 марта 2023 года).

2271

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 231, 256.

2272

Дальневосточная политика Советской России. С. 33; Новиков П., Романов А. Заготовка жёрнова на собственную шею. С. 102.

2273

В Сибири, как отмечал один белый генерал-антисемит, среди противников Колчака ходил такой расистский лозунг: «Бей жида и чеха, спасай Россию!» См.: Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 84.

2274

Рябиков В. В. Иркутск – столица революционной Сибири. Иркутск, 1957. С. 159.

2275

Жуковский-Жук И. И. Н. Лебедева и Я. Тряпицын. С. 75.

2276

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 44. Л. 479.

2277

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 87. Л. 43, 43 об., 44.

2278

Сведения А. С. Колесникова (Хабаровск). [Эл. ресурс]. URL: http://naslednik-dv.livejournal.com/64517.html (дата обращения 6 марта 2023 года).

2279

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 103–104.

2280

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 113, 114.

2281

Там же. С. 115–117.

2282

Емельянов К. А. Люди в аду. С. 58.

2283

Смоляк В. Г. Междоусобица. С. 74–76.

2284

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 258.

2285

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 268; анархист Нечаев был убит сразу после ареста Тряпицына. Жуковский-Жук И. И. Н. Лебедева и Я. Тряпицын. С. 81, 98.

2286

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 258 об.

2287

Там же. Д. 1205. Л. 120.

2288

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 224.

2289

Следует: П. В. Федотов-Самара, начальник гарнизона в селе Удинское.

2290

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 228.

2291

Птицын С. А. Николаевск в 1920‐м. С. 114–115.

2292

Японцы.

2293

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 263.

2294

Там же. Л. 276.

2295

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 224.

2296

РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 288. Л. 55.

2297

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 268.

2298

Емельянов К. А. Люди в аду. С. 20; Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 261–301.

2299

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 120.

2300

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 242.

2301

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 226.

2302

Приказ об этом был подписан Тряпицыным и секретарем Ревштаба О. Х. Ауссемом. См.: Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 343.

2303

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 106, 285.

2304

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 149; Фуфыгин А. Н. Яков Тряпицын и Иван Андреев – жертва и палач? С. 171.

2305

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 246 об.

2306

См.: Юзефов В. И. Годы и друзья старого Николаевска; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 270.

2307

Смоляк В. Г. Междоусобица. С. 76; Колесникова Н. Дуновение жизни. С. 27.

2308

Цит. по: Мельгунов С. П. Еще одна жуткая страница // Современные записки. 1924. Кн. 21. С. 381.

2309

Фефилов П. Л. Что мы знаем о Якове Тряпицыне и тряпицынщине. С. 84.

2310

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 83.

2311

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 141.

2312

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 224–225.

2313

Там же. С. 225, 228.

2314

За особые палаческие умения («рубил направо и налево») носил прозвище «резака». Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 227.

2315

Об этом см.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 140 (Вольный, помимо прочего, поручил Дылдину расстрелять Биценко, если тот окажет сопротивление).

2316

Государственный архив Хабаровского края [далее – ГАХК]. Ф. 715-н. Оп. 1. Д. 2. Л. 35–36, 38. [Эл. ресурс]. URL: http://old.amur.info/forum/viewtopic.php?id= 18771&p=3 (дата обращения 6 марта 2023 года).

2317

Фуфыгин А. Н. Яков Тряпицын и Иван Андреев – жертва и палач? С. 172; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 61.

2318

Фефилов П. Л. Что мы знаем о Якове Тряпицыне и тряпицынщине // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 83.

2319

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 226.

2320

Правильно – И. Г. Живный.

2321

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 130.

2322

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 127.

2323

Правильно – Д. Н. Голубовский; был осужден в Керби на два года заключения «за тайный шпионаж среди партизан». См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 78.

2324

Там же. Л. 81.

2325

Там же. Л. 114.

2326

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 131.

2327

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 84 об.

2328

Шурыгин А. П. Борьба коммунистов против анархистов и эсеров-максималистов в низовьях Амура // За советский Дальний Восток. Владивосток, 1989. Вып. 4. С. 302; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 121. Такое решение объяснялось уверенностью, что недавний разгром японцами партизанских сил в Приморье был вызван изменой руководства.

2329

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 131.

2330

Проявивший такую жестокость и доносительство, что по суду был расстрелян.

2331

Которая, по словам Файнберга, «при японском выступлении [в Николаевске-на-Амуре] работала под градом пуль…».

2332

По свидетельству Файнберга, Сасов на коленях просил Биценко о пощаде, и тот в конце концов велел увести собутыльника домой.

2333

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 357. Примечательно, что в конце протокола есть приписка о том, что врач не нашел на теле допрашиваемого Файнберга никаких повреждений.

2334

Там же.

2335

Там же. Л. 357, 357 об.

2336

Там же. Д. 1205. Л. 114 об., 84–84 об.; Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 120.

2337

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 234, 288; Д. 1205. Л. 143 об.

2338

Там же. Д. 1205. Л. 144, 145. Современник утверждал, что были убиты Мордвинкины, чей сын, рецидивист Андрей, работал в партизанской ЧК (см.: Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 132).

2339

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1204. Л. 357.

2340

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 271.

2341

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 130.

2342

Колесникова Н. Дуновение жизни. С. 28.

2343

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 159.

2344

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 110.

2345

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 118.

2346

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 487. Л. 171–172.

2347

Там же. Ф. Р-4284. Оп. 1. Д. 1. Л. 121 об.

2348

Петрушин А. А. Время партизан // Тюменский курьер. 2008. 1 окт.; Он же. Тюмень без секретов. С. 241.

2349

Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев. С. 377.

2350

Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 271.

2351

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 23. Л. 2.

2352

Там же.

2353

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 23. Л. 2–3.

2354

Там же.

2355

Смоляк В. Г. Междоусобица. С. 95; ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 23. Л. 3.

2356

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1205. Л. 143.

2357

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 138.

2358

Цит. по: Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 274.

2359

Жуковский-Жук И. И. Н. Лебедева и Я. Тряпицын. С. 92–94; Лёвкин Г. Г. Было, но быльем не поросло… С. 130, 131.

2360

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 158–162.

2361

Бузин (Бич) Д. С. Партизанско-повстанческое движение в низовьях реки Амура // Революция на Дальнем Востоке. М.; Пг., 1923. Вып. 1. С. 42.

2362

Очерк истории Хабаровской краевой организации КПСС. Хабаровск, 1979. С. 61. Мемуары уцелевшего подпольщика о том, как Лапта опознал его в вагоне атамана Калмыкова и затем избивал цепью, см. в сб.: Красная Голгофа. С. 138.

2363

Тимофеев С. Нижнеамурская голгофа. Поиски истины. [Эл. ресурс]. URL: http://www.debri-dv.ru/article/16946/nizhneamurskaya_golgofa_kerbi_amgunskiy_terror_i_banditizm (дата обращения 6 марта 2023 года).

2364

Кривенький В. В. Анархистское движение в России. С. 353; Афанасьев П. Ю. Об основателе Зейской области Д. С. Бузине // Первые Аносовские чтения: Материалы краеведческой научно-практической конференции / Под ред. П. Ю. Афанасьева. Джалинда; М., 2019. С. 100.

2365

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 163–165; Зуев В. Ф. Землю согревают люди. С. 123–124.

2366

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 168–175.

2367

Уроженец Верхотурского уезда Пермской губернии, окончивший шесть классов гимназии и Казанское военное училище, подпоручик царской армии, еще в 1886 был разжалован в солдаты за революционную пропаганду. «Здоровеннейший старец» Ганимедов, бывший сельский учитель, выступая на митингах в Николаевске, произносил погромные речи: «Мы побьем палками капиталистов, буржуев, их прислужников и попов – пусть их защитит тот Бог, которому они поклоняются, мы посмотрим, защитит ли их!» (см.: РГВА. Ф. 24402. Оп. 1. Д. 54. Л. 29; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России. С. 269).

2368

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 288. Л. 72 об.; Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 175–176.

2369

РГВА. Ф. 24402. Оп. 1. Д. 54. Л. 29.

2370

Там же. Ф. 186. Оп. 2. Д. 23. Л. 112, 113; Ф. 221. Оп. 4. Д. 3. Л. 280.

2371

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 176.

2372

Террор со стороны партизан А. Мокроусова в Крыму в 1920 году тоже имел шовинистическую окраску, выливаясь в массовые убийства немецких колонистов и зажиточной части крымско-татарского населения.

2373

Бузин (Бич) Д. С. Партизанско-повстанческое движение в низовьях реки Амура. С. 44; Словинский Д. Николаевские дни. С. 43.

2374

Романова В. В. Власть и евреи на Дальнем Востоке России: История взаимоотношений (вторая половина XIX в. – 20‐е годы XX в.). Красноярск, 2001. С. 153.

2375

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 23. Л. 3 об.

2376

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 112, 289, 232.

2377

Птицын С. А. Николаевск в 20‐м. С. 142.

2378

ГАРФ. Ф. Р-4284. Оп. 1. Д. 1. Л. 121 об.

2379

Ауссем О. Х. Николаевская на Амуре Коммуна. С. 36–63.

2380

Дальневосточная политика Советской России. С. 8.

2381

ГАРФ. Ф. Р-4284. Оп. 1. Д. 1. Л. 130.

2382

Молодяков В. Э. Россия и Япония. С. 177.

2383

Парфёнов П. С. [Пётр Алтайский] Гражданская война в Сибири. С. 165.

2384

См.: Бузин (Бич) Д. С. Партизанско-повстанческое движение в низовьях реки Амура. С. 7–63; Булатов Д. Партизанское движение в низовьях Амура в 1918–1920 гг. // Дальистпарт. Кн. 1. С. 42–119.

2385

Ауссем О. Х. Николаевская на Амуре Коммуна. С. 53–55.

2386

Имелись в виду большие разрушения в Париже весной 1871 года, включая сожжение коммунарами дворца Тюильри и т. д.

2387

Жуковский-Жук И. И. Н. Лебедева и Я. Тряпицын. С. 74, 75.

2388

Гутман А. Я. [Ган А.] Гибель Николаевска на Амуре. С. 8.

2389

Винников В. Золотая страна // Звезда. 1931. № 3. С. 186–187.

2390

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. Л. 115, 121–122.

2391

Так у автора, исказившего и перепутавшего в своей книге множество фамилий и инициалов.

2392

Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев. С. 376.

2393

Stephan J. J. The Russian Far East. P. 146.

2394

Ермаков В. Д. Анархисты на фронтах Гражданской войны. С. 113, 115, 116.

2395

Рублёв Д. И. Российский анархизм в ХX веке. С. 399.

2396

Лёвкин Г. Г. Было, но быльем не поросло… С. 132.

2397

Дальневосточный телеграф. Чита, 1921. 29 сент. № 47.

2398

Имелся в виду николаевский миллионер-промышленник М. Симада, известный как Пётр Николаевич Симада, эвакуировавшийся из города перед захватом партизанами и при японцах вернувшийся в Николаевск.

2399

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 187.

2400

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 299. Л. 9.

2401

Низовья Амура накануне эвакуации (По материалам правительственной экспедиции и корреспонденциям газеты «Вехи») / Под ред. Г. В. Гончар. Хабаровск, 1922. С. 27.

2402

Японцы уничтожали и просачивавшихся в город тряпицынцев-дезертиров.

2403

Низовья Амура накануне эвакуации. С. 20, 21, 56, 30.

2404

Хлебников Г. Н. Амурская трагедия. Хабаровск, 2002; Вишнякова С. И. Убийцы // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 71.

2405

Лёвкин Г. Г. Светлой памяти Якова Ивановича Тряпицына // Хлебниковские чтения: Гражданская война на Дальнем Востоке. Комсомольск-на-Амуре, 2010. Вып. 1. С. 98–100.

2406

Лёвкин Г. Г. Было, но быльем не поросло… С. 79, 80, 87, 112, 124, 130, 132.

2407

Николаевск-на-Амуре. Страницы истории. С. 202–203, 278, 242–250.

2408

Плотникова М. Е. Боевые действия партизан Причулымья на территории Томской губернии в 1918–1919 гг. // Боевые годы. Новосибирск, 1959. С. 185, 188; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1190. Л. 29, 35, 39.

2409

Партизаны. Чита, 1929. С. 170.

2410

Плеханов Г. В. Соч. М.; Л., 1925. Т. 16. С. 192. Утопизм анархистов убедительно показан в кн.: Болоцких В. Н., Давыдов А. И. Анархизм: история и ментальность русского бунта. [Б. м.], 2016.

2411

Стеклов Ю. Михаил Александрович Бакунин. Его жизнь и деятельность. М., 1926. Т. 1: 1814–1861. С. 73.

2412

Там же. М.; Л., 1927. Т. 3: Бакунин в Интернационале. С. 260–261.

2413

Есипов В. Два гения в одном эшелоне (В. Т. Шаламов и Ю. Г. Оксман) // Знамя. 2014. № 6. С. 183–197.

2414

Свободная Сибирь. Красноярск, 1917. 17 дек. С. 2; Дементьев А. П. К вопросу о политических отношениях большевиков и анархистов в г. Красноярске в 1917–1918 гг. // Вестник Красноярского государственного педагогического университета им. В. П. Астафьева. 2011. № 4 (18). С. 254–259.

2415

Сибирская жизнь. Томск, 1917. 16 мая. № 102 (цит. по: Захарова К. Л. Мимикрия как способ политической адаптации. С. 57).

2416

Генкин И. И. Среди преемников Бакунина // Красная летопись. 1927. № 1 (22). С. 197.

2417

Красная Голгофа. С. 91–92.

2418

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 768. Л. 53.

2419

Power R. Under the Bolshevik Reign of Terror. New York, 1919. P. 226–227.

2420

«Настал 1918 год, и забунтовала Украина». Из воспоминаний А. С. Яроцкого. С. 18, 20.

2421

Леонтьев Я., Маторин Е. Красные. С. 733.

2422

Боярский И. Я. Литературные коллажи. М., 1998. [Эл. ресурс]. URL: http://www.pereplet.ru/text/boyarskiy.html (дата обращения 6 марта 2023 года).

2423

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 30. Л. 139; Д. 207. Л. 1 об.

2424

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 97.

2425

Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 2. С. 61.

2426

Там же.

2427

ГАНО. Ф. Р-1137. Оп. 1. Д. 1. Л. 14.

2428

Болотовская К. И. В. И. Ленин и политическое просвещение сибирских партизан (1919–1920 гг.) // Труды кафедры истории КПСС Новосибирского государственного университета. Новосибирск, 1969. Вып. 3. С. 59.

2429

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 19, 64, 64 об.; ГААК. Ф. П-1061. Оп. 1. Д. 207. Л. 15.

2430

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 92. Л. 3.

2431

Там же. Оп. 1. Д. 162. Л. 7; Известия Усть-Каменогорского революционного комитета. 1920. 18 февр., 5 и 9 марта.

2432

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 26. Л. 123.

2433

Шуклецов В. Т. Сибиряки в борьбе за власть Советов. С. 242.

2434

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 4. Д. 6. Л. 252.

2435

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1168. Л. 55.

2436

Шишкин В. И. Ликвидация «козыревщины» (декабрь 1919 – февраль 1920 гг.) // Бахрушинские чтения. Новосибирск, 1973. Вып. 1: Вопросы истории Сибири советского периода. С. 17, 20.

2437

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 38.

2438

Иерей Зиновий Евстафьевич Сутормин // Свет православия в Казахстане. Приложение. Календарь казахстанских новомучеников (январь–сентябрь) / Изд. Алматинской епархии. Алматы, 2002. С. 5–6.

2439

Исаев В. В. Казачество Бийской линии. С. 168, 155.

2440

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 70.

2441

Шишкин В. И. Ликвидация «козыревщины». С. 20; Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев. С. 375.

2442

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 40, 41.

2443

Там же. Л. 49–50.

2444

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 50–51.

2445

Били и пытали.

2446

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 6. Д. 316. Л. 51.

2447

Соха и Молот. Минусинск, 1919. 14 и 28 дек.

2448

Тогда – волостное село Перово.

2449

Вшивков В. П. Обзор моей жизни. [Эл. ресурс]. URL: http://proza.ru/2021/ 10/09/1716 (дата обращения 6 марта 2023 года).

2450

О масштабе уничтожения минусинского казачества говорит тот факт, что перед революцией в Бузуново проживало в 234 дворах около 1200 казаков, а в 1926 году – только 240 (в 49 дворах). Байкалов С. Бузуново – казачий форпост. [Эл. ресурс]. URL: http://svtlukanorilsk.cerkov.ru/18-iyulya-2018-goda-buzunovo-kazachijj-forpost/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

2451

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 129; Шекшеев А. П. Взаимоотношения советской власти и енисейских красных партизан. С. 15.

2452

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 83; Шекшеев А. П. Борьба за власть между коммунистами и централизация партийно-советского руководства на юге Енисейской губернии в начале 1920‐х гг. // Известия Лаборатории древних технологий. 2014. № 3 (12). С. 71.

2453

Бердников Л. П. Вся красноярская власть. С. 45.

2454

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 4. Л. 25; Д. 186. Л. 75.

2455

Енисейск в записках Михаила Прокопьевича Миндаровского. С. 294, 371, 413–414.

2456

Государственный архив Республики Бурятия. Ф. П-69. Оп. 1. Д. 47. Л. 2. [Эл. ресурс]. URL: http://gbu-garb.ru/assets/manager/pdf/vystavki/Гражданская%20война%20в%20Сибири.%201918-1920%20гг.-сжатый.pdf (дата обращения 6 марта 2023 года).

2457

Партизанское движение в Бурятии. С. 235, 242, 313, 318.

2458

Сибирский коммунист: орган Томского губревкома. 1920. 14 янв.

2459

ГАНО. Ф. Р-1137. Оп. 1. Д. 63. Л. 3.

2460

Там же. Л. 6, 8, 9, 11, 14.

2461

Там же. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 336. Л. 4.

2462

Ныне город Бердск Новосибирской области.

2463

ГАНО. Ф. Р-1137. Оп. 1. Д. 63. Л. 21, 21 об.

2464

Там же. Л. 15, 17, 17 об., 23.

2465

Там же. Д. 54. Л. 16; Сибирская Вандея. Новосибирск, 1997. С. 72.

2466

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 4. Д. 6. Л. 256.

2467

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 1–1 об.

2468

Там же. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 27 об.

2469

Там же. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 8, 60.

2470

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 261–280.

2471

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 218. Л. 37.

2472

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 26, 53.

2473

ГААК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 1. Л. 29; Д. 42. Л. 11.

2474

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 11; Диалог. Барнаул, 1990. № 1. С. 59.

2475

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 11 об., 35 об.; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 273–274.

2476

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 53а. Л. 194; Эл. ресурс: URL: http://siberia.forum24.ru/?1-2-0-00000021-000-20-0 (дата обращения 6 марта 2023 года).

2477

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 53а. Л. 62 об.

2478

ГАНО Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 53а. Л. 67–68.

2479

Алтайский коммунист. Барнаул, 1920. 9 марта. № 39.

2480

То есть при белой власти.

2481

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1212. Л. 1, 1 об., 8, 2.

2482

В подобных судилищах являлись редкостью любые улики.

2483

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1215. Л. 10.

2484

Зиминского.

2485

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1215. Л. 5, 7.

2486

Там же. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 12. Л. 34.

2487

Алтайский коммунист. Барнаул, 1920. 9 марта. № 39.

2488

Шишкин В. И. Смерть Мамонтова: случайность или заговор? // Алтай. Барнаул, 1992. № 2. С. 157.

2489

Письма во власть в эпоху революции и Гражданской войны. С. 319.

2490

Овчаров В. В. Красное на Белом: к столетию окончания Гражданской войны в Красноярске. Красноярск, 2019. С. 142, 141.

2491

Там же. С. 159, 160.

2492

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 85.

2493

Там же. Л. 76, 88 об.

2494

Там же. Л. 63 об., 64, 85, 85 об., 89, 91 об.

2495

Партизанское движение в Бурятии. С. 310–314, 450.

2496

Шуклецов В. Т. Из истории объединения партизан Западной Сибири с войсками 5‐й армии. С. 59.

2497

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 292. Подобным образом в ходе Гражданской войны укреплялись и вооружались многие села на Украине.

2498

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 76.

2499

Там же. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 1. Л. 81; Д. 95. Л. 4 об.; Сибирская Вандея. Новосибирск, 1997. С. 157, 184.

2500

Боженко Л. И. Соотношение классовых групп и классовая борьба в сибирской деревне (конец 1919 – 1927 г.). Томск, 1969. С. 65–66.

2501

ГАНО. Ф. Д-144. Оп. 1. Д. 27. Л. 15.

2502

Сибирская Вандея. Новосибирск, 1997. С. 27–28, 30–32, 285; ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 24. Л. 35.

2503

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 74.

2504

Там же. Л. 109, 89.

2505

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 507. Л. 171.

2506

Там же. Д. 15. Л. 296, 296 об.

2507

Российско-Монгольское военное сотрудничество (1911–1946): Сб. документов в двух частях. М., 2019. Ч. I. Т. 2. С. 214.

2508

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 15. Л. 405–406, 403.

2509

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 33. Л. 61.

2510

Хитин М. С. Пограничная охрана Дальневосточной республики // Россия и АТР. Владивосток, 2006. № 4. С. 7.

2511

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 33. Л. 22.

2512

Кокоулин В. Г. Настроения крестьян сибирской деревни зимой–весной 1920 г. // Сибирский архив. Новосибирск, 2020. № 1. С. 10, 17.

2513

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 137.

2514

Хитин М. С. Пограничная охрана Дальневосточной республики. С. 8, 9.

2515

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 118.

2516

РГВА. Ф. 18230. Оп. 1. Д. 6. Л. 66.

2517

Там же. Л. 66–68 (указано кандидатом исторических наук Д. Ю. Исповедниковым).

2518

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 149.

2519

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 105. Л. 3–3 об.

2520

Там же. Д. 87. Л. 276.

2521

Там же. Д. 114. Л. 197.

2522

Стручков, впоследствии обвинявшийся в злоупотреблениях, «граничащих с расхищением народного достояния», в 1924 году партийными контролерами был прощен, так как обстановка в начале 20‐х годов была «сложная» и дела «проверить нельзя» (см.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 263. Л. 10 об.).

2523

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 244, 318, 316, 319.

2524

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 118. Л. 16.

2525

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 317; ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 76. Л. 70.

2526

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 223.

2527

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 43. Л. 28.

2528

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 171. Л. 86.

2529

Там же. Д. 105. Л. 27, 29, 31.

2530

Госполитохрана по свежим следам сообщала в Дальбюро ЦК, что вечером 27 ноября 1921 года сгорела дотла типография газеты «Наше слово», причем сразу распространились слухи, что она сожжена «якобы коммунистами». См.: Там же. Д. 114. Л. 195.

2531

Там же. Д. 105. Л. 32, 43; Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 276.

2532

РГВА. Ф. 117. Оп. 1. Д. 13. Л. 110 об., 45.

2533

Вперед[: орган информотдела при штабе Восточного фронта]. 1922. 19 апр. № 434 (указано А. С. Колесниковым).

2534

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 211.

2535

Там же. Л. 227.

2536

РГВА. Ф. 117. Оп. 1. Д. 7. Л. 61.

2537

Там же. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 82, 145.

2538

Там же. Д. 44. Л. 342, 358.

2539

Там же. Д. 17. Л. 48.

2540

Там же. Оп. 1. Д. 15. Л. 122.

2541

Там же. Оп. 2. Д. 44. Л. 337.

2542

Там же. Л. 74.

2543

Там же. Оп. 1. Д. 4. Л. 221.

2544

Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири. С. 426.

2545

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. Т. 51. С. 15.

2546

Из истории Гражданской войны в СССР. 1918–1922: Сб. документов и материалов: В 3 т. М., 1961. Т. 2: Май 1919 – февраль 1920. С. 244; Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. М., 1970. Т. 51. С. 18.

2547

Восьмая конференция РКП(б): Протоколы. М., 1961. С. 82.

2548

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‐е изд. М., 1963. Т. 39. С. 35.

2549

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 269; Сафронова Ю. А. Военные вопросы в деятельности Сибирского областного бюро РКП(б) – Сибирского бюро ЦК РКП(б) в ноябре 1919 – июне 1921 года // Актуальные проблемы исторических исследований: взгляд молодых ученых: Сб. материалов Всероссийской молодежной научной школы-конференции. Новосибирск, 2017. С. 171.

2550

Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 3. С. 349.

2551

Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1920 гг.). Новосибирск, 1959. С. 666, 667.

2552

Тухачевский М. Н. Избранные произведения: В 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 50.

2553

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 48.

2554

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 49; Оп. 2. Д. 1413. Л. 38; Ф. П-6. Оп. 2. Д. 665.

2555

Персональное дело Я. П. Гайлита // Там же. Ф. П-6. Оп. 2. Д. 665. Л. 99, 119–119 об.

2556

Ларьков Н. С. Руководство коммунистической партии процессом объединения сибирских партизан с Красной Армией // Партийные организации Сибири и Дальнего Востока: история и современность. Томск, 1991. С. 57–58.

2557

Алексеев Д. Уральская жемчужина. Свердловск, 1976. С. 139; Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 2. С. 582.

2558

Смирнов И. Н. Конец борьбы с колчаковщиной // Пролетарская революция. 1926. № 1. С. 237.

2559

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 280.

2560

Шишкин В. И. Борьба большевиков за объединение сибирских партизан с Красной армией. С. 92.

2561

Реввоенсовет Республики: протоколы, 1920–1923 гг.: Сб. документов. М., 2000. С. 27.

2562

Об этой фантомной «дивизии» Г. Х. Эйхе совершенно серьезно писал, что «высокая классовая сознательность» партизан позволила создать из них Енисейскую дивизию, выполнявшую оперативные задания РВС-5. См.: Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 349.

2563

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 134, 135.

2564

Овчаров В. В. Красное на Белом. С. 161–163.

2565

Ларьков Н. С. Из истории Енисейской дивизии (январь–март 1920 г.) // Борьба большевиков Сибири за народные массы в годы революции и Гражданской войны. Красноярск, 1983. С. 106–115; Реввоенсовет Республики: протоколы, 1920–1923 (причины расформирования дивизии в сборнике не объяснены).

2566

Шишкин В. И. Борьба большевиков за объединение сибирских партизан с Красной армией. С. 98, 99.

2567

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 88.

2568

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 26. Л. 33.

2569

Эльцин В. Пятая армия и сибирские партизаны. С. 276–278.

2570

Шекшеев А. П. Взаимоотношения советской власти и енисейских красных партизан. С. 19.

2571

Алтайский коммунист. Барнаул, 1920. 9 июня. № 110. С. 2.

2572

Кучкин А. П. В боях и походах от Волги до Енисея. С. 259–262; Ларьков Н. С. Сибирский Махно // Народная трибуна. Томск, 1991. 18 июня.

2573

Суд над Лубковым // Красноярский рабочий. 1920. 7 апр. № 73. С. 2.

2574

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 26. Л. 5, 2.

2575

Шерешевский Б. М. Разгром семёновщины. Новосибирск, 1966. С. 98.

2576

Дальневосточная политика Советской России. С. 166.

2577

Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. С. 694.

2578

Шагин Э. М. В. И. Ленин и создание Дальневосточной республики // В. И. Ленин и Дальневосточная республика. Владивосток, 1985. С. 32.

2579

Когда Советы были многопартийными, а большевистские партийные комитеты – гораздо менее полномочными.

2580

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 76. Л. 68 об., 70.

2581

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 162.

2582

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 519. Л. 3, 3 об.

2583

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 288. Л. 152.

2584

Там же. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 204; Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 197.

2585

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 188–189.

2586

[Павлуновский И. П.] Обзор бандитского движения по Сибири. С. 48.

2587

РГВА. Ф. 221. Оп. 4. Д. 2. Л. 451.

2588

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 617. Л. 23 об. – 24. (Начгар – начальник гарнизона. – Прим. ред.)

2589

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 215–216.

2590

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 13 об.

2591

Эсеров-максималистов.

2592

РГВА. Ф. 221. Оп. 4. Д. 2. Л. 255 об., 452. Амурский облком РКП(б) сменил руководство Военного отдела ГПО за поддержку анархистов-партизан (см.: Васильченко Э. А. Партийное руководство деятельностью чекистских органов по борьбе с контрреволюцией на Дальнем Востоке, 1920–1922. Владивосток, 1984. С. 74).

2593

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 288. Л. 183.

2594

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 617. Л. 24 об.

2595

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 61 об.

2596

Внутренние войска Советской Республики (1917–1922 гг.): Документы и материалы. М., 1972. С. 358; Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 2. С. 582.

2597

Шуклецов В. Т. Из истории объединения партизан Западной Сибири с войсками 5‐й армии. С. 62.

2598

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 388. Л. 3.

2599

Там же. Ф. П-1. Оп. 3. Д. 4. Л. 62; Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1140. Л. 1.

2600

Там же. Ф. Р-1137. Оп. 1. Д. 54. Л. 16, 44.

2601

Гущин Н. Я., Журов Ю. В., Боженко Л. И. Союз рабочего класса и крестьянства Сибири. С. 139.

2602

ГААК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 2. Л. 45.

2603

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1023. Л. 28, 28 об.

2604

Письма во власть в годы новой экономической политики. С. 291, 369–370.

2605

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 3. Д. 4. Л. 76; Д. 5. Л. 29; Сибирский революционный комитет (август 1919 – декабрь 1925 г.). Новосибирск, 1959. С. 281–283.

2606

История Горного Алтая: В 3 т. Бийск, 2000. Т. 2: 1900–1945 гг. С. 119.

2607

Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 2. С. 582.

2608

Сибирское бюро ЦК РКП(б) 1918–1920 гг.: Сб. документов. Ч. 1. С. 276, 277.

2609

Шишкин В. И. Революционные комитеты Сибири. С. 59.

2610

Партийная жизнь Казахстана. Алма-Ата, 1962. № 12. С. 52; Пахмурный П. М. Коммунистическая партия – организатор партизанского движения в Казахстане. С. 424, 450.

2611

Пензин Г. Г. Некоторые вопросы формирования советского государственного аппарата в Сибири (конец 1919 – 1920 гг.) // Научные труды Новосибирского педагогического института. Новосибирск, 1974. Вып. 106. С. 28; Доклад Алтгубревкома за февраль 1920 г. // ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 60а. Л. 160.

2612

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 351.

2613

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 3–4.

2614

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 5.

2615

Шишкин В. И. К биографии Ф. И. Архипова (1920 – начало 1921 г.) // Исторический опыт хозяйственного и культурного освоения Сибири. Четвертые научные чтения памяти профессора А. П. Бородавкина. Кн. 2. С. 312–316.

2616

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 32.

2617

Шишкин В. И. К биографии Ф. И. Архипова. С. 315–316.

2618

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 2а. Д. 2. Л. 35–36.

2619

Отдел спецдокументации (ОСД) при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 6. Д. 317 (АСД по обвинению З. С. Воронова и др., 1920–1921). Л. 17.

2620

ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 6. Д. 317. Л. 13–15, 137, 141, 142.

2621

Демидов В. А. Октябрь и национальный вопрос в Сибири. Новосибирск, 1983. С. 252.

2622

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 339, 370.

2623

ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5215. Т. 5. Л. 82.

2624

Из этого следует, что весь 1920 год бывшие повстанцы сохраняли свое оружие.

2625

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 19–20.

2626

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 35.

2627

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 69.

2628

Там же. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 16.

2629

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 10. Л. 34 об.

2630

Гущин Н. Я., Журов Ю. В., Боженко Л. И. Союз рабочего класса и крестьянства Сибири. С. 141. Отметим, что за 1920 год и в период партийной чистки 1921‐го значительная часть этой анархической и полубандитской массы была вычищена и из РКП(б), и из силовых структур, и из органов партийно-советской власти. Но многие партизаны смогли остаться в аппарате, закрепились и преуспели.

2631

Николаев П. Ф. Советская милиция Сибири. С. 167.

2632

Исаев В. И., Угроватов А. П. Милиция Сибири в 1920‐е гг. Новосибирск, 2008. С. 35.

2633

Шишкин В. И. Революционные комитеты Сибири. С. 118.

2634

Отраслевой государственный архив Службы безопасности Украины, Киев [далее – ОГА СБУ]. Ф. 5. Д. 66937 (АСД по обвинению И. М. Кораблева). Т. 2. Л. 281.

2635

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 3. Д. 23. Л. 90 об., 104.

2636

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 159–162.

2637

РГВА. Ф. 24402. Оп. 1. Д. 54. Л. 141. Подпрапорщик В. Н. Шаратских сделал карьеру у Каландаришвили, летом 1918 года стал известен своими безобразиями в Благовещенске. Затем командовал Амурским кавполком, имел 17 ранений. В 1932 году находился в заключении (см.: Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 530).

2638

Согласно показаниям сексота И. Г. Александрова, он имел поручение от Путекле «…негласно уничтожить Третьяка в целях предотвращения к[онтр]-р[еволюционного] восстания, готовившегося Третьяком и Плетнёвым. Данное задание им не было выполнено благодаря вмешательству Губернского Комитета партии…». См.: АУФСБ НСО. Д. П-2853. Т. 1. Л. 111–112.

2639

Гришаев В. Ф. Дважды убитые. С. 42; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1155. Л. 39.

2640

Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 28.

2641

Гришаев В. Ф. Дважды убитые. С. 42; ОСД при ГААК. Ф. Р-2. Оп. 6. Д. 39. Л. 20; Д. 192. Л. 45, 53.

2642

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 369. Л. 172.

2643

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 35.

2644

Трайнин И. Империализм на Дальнем Востоке и СССР. М., 1932. С. 139–140.

2645

Дальневосточная республика. Верхнеудинск, 1920. 4 мая. № 3. С. 1.

2646

Блюхер В. К. Статьи и речи / Сост. Н. Я. Копылов. М., 1963. С. 65–71.

2647

Впрочем, криминальным деятелем оказался и глава Закаспийского временного правительства, свергшего в июле 1918 года большевиков в Асхабаде (Ашхабаде) и состоявшего из рабочих – меньшевиков и эсеров, – старый эсер Ф. А. Фунтиков, обвинявшийся в растрате 7 млн рублей и арестованный в январе 1919 года за коррупцию (см.: Вожаки и лидеры Смуты. С. 509).

2648

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 90, 95; Никифоров П. М. Записки премьера ДВР. М., 1963. С. 269–270.

2649

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 105. Л. 3–3 об.

2650

Современная исследовательница сообщает, что амурские власти только за 1920 год потратили около 13 тыс. пудов золота, причем большая часть пошла на вооружение и обмундирование армии, часть – на продовольствие для населения, а неустановленная часть была разворована. (См.: Позняк Т. З. Создание местных органов власти в Дальневосточной республике: декларации и реальность // Россия и АТР. 2020. № 2. С. 69.) Но, вероятно, речь шла все же не о 13 тыс. пудов (213 тонн), а 1,3 тыс., ибо ежегодная добыча золота в России составляла в 1917 году 30 тонн. Учитывая ее катастрофическое падение в 1918–1920 годах, в Амурской области никак не смогли бы потратить за год 213 тонн золота (возвращенный после разгрома Колчака золотой запас составлял около 320 тонн).

2651

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 210; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 105. Л. 3 об.

2652

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 263. Л. 13.

2653

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 276.

2654

Соловьёв А. В. Государственная политическая охрана Дальневосточной Республики (1920–1922 гг.) // Становление и деятельность органов безопасности в Сибири. Новосибирск, 2007. С. 39–41; Петров О. Г. «…Именем народа Д. В. Р.»: Роман-хроника. Агинское; Улан-Удэ, 2010.

2655

РГВА. Ф. 29204. Оп. 1. Д. 89. Л. 191. Блюхер публично отмечал хвастовство и спесь военных бонз: «…тогда ведь мы любили высокие звания. Был такой период, когда… чтобы был авторитет, нужен был аршинный мандат и хороший вагон». Там же. Л. 189–190.

2656

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 288. Л. 52.

2657

Лукашук Н. И. Народно-революционная армия Дальневосточной республики – один из боевых отрядов Красной Армии // Научные труды Новосибирского государственного университета. Историческая серия. Новосибирск, 1972. Вып. 5: Вопросы истории советской Сибири. С. 7, 15.

2658

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 68. Л. 39, 67 об. – 68.

2659

Дальневосточная политика Советской России. С. 216.

2660

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера; Тепляков А. Г. Непрофессиональный террор: деятельность и кадры Госполитохраны Дальневосточной республики (1920–1922) // Уроки Октября и практики советской системы. 1920 – 1950‐е годы: Материалы Х международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2017 г. М., 2018. С. 738–746; Позняк Т. З. «Больные вопросы» и внутриполитическое положение Дальневосточной республики в 1920–1922 гг. // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2020. № 4. С. 51–62; Она же. Реалии Дальневосточной республики в отчетах органов областных управлений и Госполитохраны // Итоги и перспективы развития исторической науки на Дальнем Востоке России (Десятые Крушановские чтения, 2021 г.). Владивосток, 2021. С. 119–129.

2661

РГВА. Ф. 29204. Оп. 1. Д. 89. Л. 188, 189, 190.

2662

Там же. Ф. 221. Оп. 1. Д. 369. Л. 41–42.

2663

Там же. Л. 82, 83 об.

2664

Там же. Д. 500. Л. 45; Д. 369. Л. 224.

2665

АУФСБ НСО. Д. П-20840. Л. 70.

2666

Русский голос. Харбин, 1921. 30 сент.; 1922. 10 марта.

2667

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 507. Л. 374 об.

2668

Там же. Оп. 2. Д. 17. Л. 123, 145.

2669

Лёвкин Г. Г. Волочаевка без легенд. С. 127.

2670

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 25. Л. 38.

2671

Железнодорожная станция близ реки Уссури, в 130 км к югу от Хабаровска.

2672

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 25. Л. 32–33.

2673

Там же. Л. 68.

2674

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 118. Л. 137.

2675

Там же. Л. 4 об., 4.

2676

Бандсводка Военного отдела ГУ ГПО на 14 августа 1922 г. // РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 21. Л. 4.

2677

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1187. Л. 119 (указано Ф. А. Поповым).

2678

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 118. Л. 143–144.

2679

Там же. Л. 141.

2680

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 115. Л. 95.

2681

Там же. Л. 95 об. О ликвидации отряда Зайцева говорилось в гл. 18..

2682

Лёвкин Г. Г. Волочаевка без легенд. С. 127.

2683

Серышев С. Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке. С. 84. Предсказание сбылось: генерал-майор Шевчук в 1942 году погиб на фронте.

2684

Последняя из биографий Шевчука сугубо комплиментарна, несмотря на ряд публикаций, вскрывающих его истинное лицо. См.: Шишкин В. И. Шевчук Иван Павлович // Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия в трех томах. Т. 3. С. 707.

2685

РГВА. Ф. 221. Оп. 2. Д. 12. Л. 184, 185, 187.

2686

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 115. Л. 88, 88 об.

2687

Буяков А. М., Шинин О. В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 гг. М., 2013. С. 41.

2688

Дубинина Н. И. Дальний Восток Яна Гамарника. С. 17.

2689

При минимальной – в 6 тыс. человек – оценке жертв террора Я. И. Тряпицына в Сахалинской области.

2690

В Семиречье и на остальных территориях современного Казахстана жертвами красного террора в 1918–1919 годах стали, вероятно, не менее 12–15 тыс. человек.

2691

Балашовские коммунисты об «Антоновщине». Из материалов балашовской уездной партийной конференции, февраль 1921 г. / Публ. А. П. Новикова, А. В. Посадского // Крестьянский фронт, 1918–1922 гг. С. 463.

2692

Шекшеев А. П. Красный террор советских воинских частей как причина повстанчества инородцев юга Енисейской губернии // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. С. 159.

2693

ГАРФ. Ф. Р-1005. Оп. 3. Д. 68. Л. 167 об.

2694

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 3–79; Ларьков Н. С. Партизанское движение // Историческая энциклопедия Сибири. Т. 2. С. 582.

2695

Ярославский Е. Октябрьская революция в Сибири // Историк-марксист. 1932. № 6. С. 35–41.

2696

Халецкая А. А. Экспедиция Ф. Э. Дзержинского в Сибирь. Омск, 1963. С. 16; Николаев П. Ф. Советская милиция Сибири. С. 180.

2697

Боженко Л. И. Соотношение классовых групп и классовая борьба в сибирской деревне. С. 126–138; Новокрещёнова О. Г. Борьба партийных организаций в Сибири за укрепление социалистической законности в деревне (1921–1924 гг.): дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 1974. К сожалению, в обстоятельной статье В. И. Шишкина «Красный бандитизм в советской Сибири» (1992) не нашлось места для упоминания вклада О. Г. Новокрещёновой.

2698

Новокрещёнова О. Г. Революционная законность – важное средство осуществления ленинской продовольственной политики. С. 124.

2699

Кучемко Н. М. Укрепление социалистической законности в Сибири в первые годы нэпа (1921–1923 гг.). Новосибирск, 1981. С. 15.

2700

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 71.

2701

Сибирская Вандея. Новосибирск, 1997. С. 60.

2702

Красный Алтай. Барнаул, 1920. 24 дек.

2703

Смирнов [И. Н.]. О Восьмом съезде Советов // Жизнь Красной Сибири. Омск, 1921. № 1–2. С. 2, 13.

2704

Лутохин Д. Советская цензура // Жизнь в ленинской России / Сост. М. Геллер. London, 1991. С. 133.

2705

Красный бандитизм известен для всех партизанских регионов: Украины, Крыма, Северного Кавказа, Поволжья, Урала, Казахстана, севера России, но нередко встречался и в центральных губерниях.

2706

Уссурийский казачий вестник. 1921. Март. № 24. С. 3.

2707

Максимов П. В. Борьба с бандитизмом в Советском государстве довоенного периода: законодательное регулирование и правоохранительная деятельность. М., 2017. С. 20.

2708

Вторушин М. И. Очерки истории мирового терроризма, государственного террора и контртеррора с древнейших времен до 1990‐х гг. Омск, 2010. С. 229–331.

2709

Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ: отечественные органы государственной безопасности в годы новой экономической политики. 1921–1928. М., 2006. С. 81; Габушин К. Н. Красный бандитизм на Урале // Проблемы истории, филологии, культуры. М.; Магнитогорск; Новосибирск, 2011. № 1 (31). С. 136–138.

2710

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 3–79; Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири (1921–1929 гг.). Новосибирск, 1999.

2711

Шишкин В. И. Шарыповское дело (К истории красного бандитизма в Сибири) // Сибирские огни. Новосибирск, 1993. № 5–6. С. 130.

2712

Тепляков А. Г. Криминал и власть в эпоху становления советской государственности. С. 44–64.

2713

Лурье Л. Актуальный матрос // Огонек. 2014. № 8. С. 24–25.

2714

Шекшеев А. П. «Да воздастся каждому по делам его»: мифы и реалии Гражданской войны // Сибирские огни. Новосибирск, 2021. № 8. С. 151–176.

2715

М. Алданов писал: «Эта формула „убит при попытке к побегу“ была, если не ошибаюсь, изобретена Департаментом Полиции в 1906 году. Но кто бы мог тогда подумать, что ее ждет мировое распространение? „При попытке к побегу“ погибли тысячи людей от руки русских, немецких и венгерских большевиков» (Алданов М. А. Огонь и дым. С. 30).

2716

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 258.

2717

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 345.

2718

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 186. Л. 75 об.

2719

Ефремов М. А. 80 лет тайны. С. 109.

2720

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 3. Д. 13. Л. 84; Николаев П. Ф. Советская милиция Сибири. С. 69.

2721

Тепляков А. Забытый Иван Кондурушкин, или Как съели начальника Сибмилиции // Новосибирские новости. 2003. 25 сент. № 38. С. 15.

2722

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 3. Д. 13. Л. 84.

2723

Исаев В. И., Угроватов А. П. Милиция Сибири в 1920‐е гг. С. 38.

2724

Ефремов М. А. 80 лет тайны. С. 148.

2725

Мельгунов С. П. Красный террор в России; Красный террор в годы гражданской войны: по материалам Особой следственной комиссии // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 3–34; № 8. С. 3–34; № 9. С. 10–35; № 10. С. 3–24.

2726

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 384. Л. 62. (Цит. по: Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.‐Л. и др. Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии. М., 2001. [Эл. ресурс]. URL: http://litvek.com/book-read/314330-kniga-nikolya-vert-chernaya-kniga-kommunizma-chitat-online?p=54 (дата обращения 6 марта 2023 года).

2727

Наше Отечество. Опыт политической истории. Ч. 2. С. 147, 148.

2728

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 4. Д. 6. Л. 118.

2729

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 43.

2730

«Руководствуясь революционной совестью…»: Сб. документов по истории Алтайской губЧК, 1919–1922. Барнаул, 2006. С. 210.

2731

Еленевский А. Конец Оренбургского-Неплюевского корпуса в 1920 г. // Военная быль. Париж, 1958. Май. № 30.

2732

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 288. Л. 81; Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 114.

2733

Позняк Т. З. «Злополучный буфер»: борьба сторонников и противников буферного государства и массовые настроения в Дальневосточной республике в 1920–1922 гг. // Труды Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН. Владивосток, 2022. Т. 37. С. 193–194.

2734

Тепляков А. Г. Процедура: Исполнение смертных приговоров. С. 14.

2735

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1242. Л. 75; Шишкин В. И. Енисейская губернская чека в 1920 году: дела и нравы // Гуманитарные науки в Сибири. Серия «Отечественная история». Новосибирск, 1994. № 2. С. 47–54.

2736

Борисова Л. В. Военный коммунизм: насилие как элемент хозяйственного механизма. М., 2001. С. 183–184.

2737

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 463. Л. 25, 27, 40; Оп. 7. Д. 12. Л. 3 об.

2738

Там же. Оп. 2. Д. 361. Л. 103, 104; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 148, 163.

2739

И. Борун (Барун) на первом заседании Якутской губЧК 9 октября 1920 года был назначен единственным следователем при секретно-оперативной части, став одним из виднейших работников губЧК. См.: В. Ч. К. Главные документы / Сост. В. Долматов. М., 2017. С. 325.

2740

Илин. Якутск, 1998. № 1. Раздел «Якутское повстанчество. Август 1921 г. – 1 октября 1922 г.». [Эл. ресурс]. URL: http://ilin-yakutsk.narod.ru/1998-1/17-3.htm (дата обращения 6 марта 2023 года). Также см.: Алексеев Е. Е. Признаю виновным… Служба безопасности Республики Саха (Якутия): Исторический очерк. М., 1996. С. 15.

2741

Тепляков А. Красный бандитизм // Родина. 2000. № 4. С. 82.

2742

Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 53. Данные Плеханова и Яковенко говорят, что всего убито было, вероятно, более 80 человек.

2743

Чекисты Красноярья. Изд. 2-е. Красноярск, 1991. С. 109–118; Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 8–10, 12, 23.

2744

Папков С. А. Сибирская провинция в ХX веке. С. 45.

2745

Кокоулин В. Г. Продовольственные заготовки в Сибири зимой–весной 1920 г. С. 11. Близкий в тот период к Ленину секретарь ЦК Н. Крестинский был членом Политбюро и обладал огромным влиянием.

2746

Сведения доктора исторических наук В. Г. Кокоулина.

2747

Яковлева В. Год работы Российской Коммунистической Партии в Сибири // Три года борьбы за диктатуру пролетариата. С. 42, 44, 46.

2748

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 95. В Ермаковском районе Минусинского уезда судьи не было в течение года, поэтому суд вершили комячейки (см.: Советская Сибирь. 1921. 28 июля).

2749

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 1242. Л. 100.

2750

Перимов [А. В.]. Очередные задачи Советского строительства в Сибири // Жизнь Красной Сибири. Омск, 1920. № 4. С. 18.

2751

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 14–15.

2752

Сибирская Вандея. Новосибирск, 1997. С. 697; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 158.

2753

Из истории земли Томской. 1917–1921. Народ и власть. С. 116–117.

2754

Там же. С. 117–118.

2755

Там же. С. 122–123.

2756

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 92.

2757

Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 351.

2758

Штырбул А. А. Красный бандитизм в Сибири (к вопросу об идейно-политическом характере явления, 1920–1922 годы) // Из прошлого Сибири: Межвузовский сб. научных трудов / Новосибирский государственный университет. Новосибирск, 1996. Вып. 2. Ч. 2; ГАНО. Ф. П-1. Оп. 7. Д. 36. Л. 56 об.

2759

Письма во власть в эпоху революции и Гражданской войны. С. 344.

2760

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 17.

2761

Уйманов В. Н. Ликвидация и реабилитация: политические репрессии в Западной Сибири в системе большевистской власти (конец 1919 – 1941 гг.). Томск, 2012. С. 69.

2762

Бруль В. И. Немцы в Западной Сибири. Топчиха, 1995. С. 4–19.

2763

Уйманов В. Н. Ликвидация и реабилитация. С. 70–71.

2764

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 2. Д. 100. Л. 37–38 об.

2765

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 41–42.

2766

ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 961. Л. 87, 92, 93; Шекшеев А. П. Борьба за власть между коммунистами и централизация партийно-советского руководства на юге Енисейской губернии. С. 80.

2767

Шекшеев А. П. «Да воздастся каждому по делам его». С. 151–176.

2768

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 2. Д. 100. Л. 30.

2769

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 36–37, 47, 61–63.

2770

Материалы процесса см. в газете: Красноярский рабочий. 1921. 13–25 дек.

2771

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 161. Л. 287 об.

2772

Шекшеев А. П. «Да воздастся каждому по делам его». С. 158–165.

2773

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 41–42; Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1‐й четверти XX века. С. 136–137.

2774

ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 7. Д. 2516. Л. 18. Он легко отделался, ведь чекисты затягивали парламентария в масштабный «анархистский заговор»: уполномоченный ОДТЧК станции Топки Г. Л. Коптяев и сексот И. С. Маслов в конце 1921 года давали в политбюро ложные сведения, что у Шевелёва есть 40 тыс. (!) партизан и он с ними под черным флагом вот-вот поднимет восстание против переродившейся власти, где всюду заседают белые «гады». См.: ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 1. Д. 50. Л. 102.

2775

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 134. Л. 19–19 об.

2776

Как сексот Щегловского политбюро ТомгубЧК он был направлен в марте 1921 года в Мариинскую тайгу с целью разложения повстанческих отрядов. См.: ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 2. Д. 100. Л. 113–116.

2777

Из истории земли Томской. 1921–1924. Народ и власть. С. 65–67.

2778

Симон (Истюков), иеромонах. Новосибирская епархия в 1920-е – 1960‐е гг.: проблемы внутреннего устройства и взаимоотношений с государством. М., 2020. С. 41.

2779

Ермолов С. Н. Воспоминания о моем отце // Живоносный источник. Новосибирск, 2010. № 1 (2). С. 22–24.

2780

Олех Г. Л. Партийная машина РКП(б) в начале 20‐х гг.: устройство и функционирование. Новосибирск, 1995. С. 41; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 1462. Л. 9, 10.

2781

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 1462. Л. 2, 2 об.; Письма во власть в годы новой экономической политики. С. 213–214.

2782

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 3. Д. 11. Л. 9.

2783

Вероятно, имелся в виду Бийский уезд.

2784

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 148, 159–163.

2785

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 55. Л. 24.

2786

Уйманов В. Н. Ликвидация и реабилитация. С. 72.

2787

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 183; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 67. Д. 184. Л. 113; ГАНО. Ф. П-1. Оп. 6. Д. 36. Л. 13; Оп. 1. Д. 50. Л. 90.

2788

Новокрещёнова О. Г. Революционная законность – важное средство осуществления ленинской продовольственной политики в Сибири. 1921–1922 гг. // Труды кафедры истории КПСС Новосибирского государственного университета. Новосибирск, 1969. Вып. 3. С. 124.

2789

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 13, 64. Не соглашусь с мнением автора, что основные обвинения в адрес Зыбко были необоснованными.

2790

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 164–167.

2791

Так в тексте. См.: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 41.

2792

Там же. Л. 42.

2793

Гордон Э. В. Разгром колчаковского режима на Алтае в период Гражданской войны 1917–1922 гг. // Наука и современность. 2011. № 13–1. С. 113.

2794

[Павлуновский И. П.] Обзор бандитского движения по Сибири. С. 68–78.

2795

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 6, 4.

2796

Во время заседания трибунала Макаров заявил: «Мы воевали с Колчаком, мы, стало быть, имеем право делать, что хотим <…> Препятствующим нам – пулю в лоб». Смертный приговор Макарову и трем его сообщникам был отменен после заступничества со стороны командующего УралВО С. В. Мрачковского. См.: Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 55.

2797

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 37, 81.

2798

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 105, 84.

2799

РГВА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 17. Л. 111.

2800

Белоглазов И. И. Из истории чрезвычайных комиссий Сибири (февраль 1918 – февраль 1922 гг.). М., 1986. С. 216.

2801

Уйманов В. Н. Ликвидация и реабилитация. С. 72.

2802

Уйманов В. Н. С. 364–365; Шишкин В. И. Кузнецкий «заговор» (ноябрь 1920 г.): коллективный портрет советских деятелей уездного масштаба // Проблемы истории местного управления Сибири XVII–XX вв. Новосибирск, 1996. С. 69–81.

2803

См.: Кушникова М., Сергиенко В., Тогулёв В. Страницы истории города Кемерово. Кн. 2.

2804

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 665. Л. 16.

2805

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 64.

2806

Там же. Л. 83, 94.

2807

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 63–65; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 163.

2808

Ранее автор, опираясь на публикации, ошибочно повторил сведения о всего лишь четырех чекистах. См.: Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 166.

2809

«Я предполагал, что приносил пользу, приказывая убивать…» (Из истории красного бандитизма в Томской губернии в 1920‐е годы) / Публ. В. Маркова // Начало века. Томск, 2010. № 3. С. 186–191.

2810

Там же. С. 191–192. Террористическая группа из чоновцев по главе с командиром отряда ЧОН коммунистом А. Макаровым в 1922–1923 годах действовала на забайкальской станции Адриановка, убив четырех человек (включая 10-летнюю девочку), также запугивая население ежедневной ночной стрельбой, «выбиванием окон», покушениями на убийство и изнасилованиями. Чекисты в июне 1923 года раскрыли организацию; в сентябре 1924‐го губсуд снял с 10 подсудимых обвинение в бандитизме и, учтя их «политическое малое развитие, а также революционное прошлое», присудил им от двух до трех лет заключения. См.: Василевский В. Красный бандитизм // Забайкальский рабочий. Чита, 2011. 22 сент. № 87. С. 26–27.

2811

ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 2. Д. 288. Л. 60, 78–78 об. Приговор также обязал 19-летнего чекиста Я. Гилёва «пройти в психолечебнице курс лечения от онанизма».

2812

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 66–70.

2813

Симон (Истюков), иеромонах. Новосибирская епархия. С. 42.

2814

Свидетельства такого рода обильно представлены в 1‐м томе документальной серии «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД».

2815

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 269, 272, 276.

2816

Васильева О. Ю., Кнышевский П. Н. Красные конквистадоры. М., 1994. С. 154.

2817

Из сводки информчасти ГУ ГПО ДВР на 1 августа 1922 г. // РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 118. Л. 43.

2818

Из госинфсводки от 24 октября 1922 г. // ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 199.

2819

Там же. Л. 53.

2820

Дианов А. Г. Сибирская рабоче-крестьянская инспекция о влиянии сбора сельскохозяйственного налога в 1921–1922 гг. на сельское хозяйство Алтайской губернии // Россия и Европа: связь культуры и экономики: Материалы VI Международной научно-практической конференции. Прага, 2013. С. 4–8.

2821

РГВА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 63. Л. 38.

2822

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 256.

2823

Из инфсводки ГПУ от 4 мая 1922 г. // Там же. Л. 265, 266.

2824

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 510.

2825

Вероятно, К. И. Рябовол.

2826

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 272; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра». С. 204.

2827

Жизнь Сибири. Новониколаевск, 1922. № 1. С. 8.

2828

Ермолаев А. Н. «Красный бандитизм» как социально-политический феномен начала 1920‐х годов (по материалам Северного Кузбасса) // Научный диалог. 2019. № 12. С. 317.

2829

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 71.

2830

В других регионах тоже отдавали под суд красных бандитов. Выездная сессия Верховного трибунала РСФСР в Екатеринбурге 10–17 мая 1922 года судила 13 человек – во главе с секретарем парткома Егоршинских угольных копей А. И. Шалюгиным и председателем Егоршинского волисполкома Н. И. Агафоновым – за убийство трех горных техников Черемшанских копей (Протасова, Кузнецова и Шатова). Указанный партком принял решение уничтожить этих трех техников, выступавших на митингах со своими «непартийными» предложениями, и поручил убийство коммунистам Семёнову, Антонову и А. А. Ермакову. Шалюгин был осужден к высшей мере и 30 июля расстрелян, остальные получили разные сроки заключения. «Егоршинское дело», освещавшееся центральной прессой, вызвало общероссийский резонанс. См.: Брылин А. И., Коверда П. Т. «Егоршинское дело» // Артемовский краеведческий словарь. [Б. м.], 1998. [Эл. ресурс]. URL: http://book.uraic.ru/elib/Authors/Br_Ko/slovar/slovar_06.html.

2831

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 104.

2832

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 449. Л. 151.

2833

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 299. Л. 216.

2834

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 296. Л. 48.

2835

Там же. Д. 626. Л. 83.

2836

Там же. Л. 159, 237.

2837

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 266. Л. 64; Оп. 3. Д. 23. Л. 17.

2838

Олех Г. Л. Кровные узы. РКП(б) и ЧК-ГПУ в первой половине 1920‐х годов: механизм взаимоотношений. Новосибирск, 1999. С. 79–80, 97.

2839

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 104.

2840

ГАНО. Ф. 878. Оп. 2. Д. 17. Л. 18; Д. 20. Л. 38; Д. 11. Л. 3.

2841

Шекшеев А. П. Гайдар и красный бандитизм: последняя тайна // Хакасия. Абакан, 2005. 10, 14, 16 дек.

2842

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 105–106.

2843

Уйманов В. Н. Ликвидация и реабилитация. С. 41.

2844

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 125. Л. 92 об.

2845

РГВА. Ф. 24402. Оп. 1. Д. 54. Л. 378.

2846

Шекшеев А. П. Красный террор советских воинских частей как причина повстанчества инородцев юга Енисейской губернии. С. 160.

2847

Третьяков Н. Г. Из истории ликвидации Западно-Сибирского крестьянского восстания 1921 г. («красный бандитизм») // Тоталитаризм в России (СССР) 1917–1991 гг.: оппозиция и репрессии: Материалы научно-практической конференции. Пермь, 1998. С. 17–19.

2848

Строго секретно. Омское Прииртышье в политических информационных сводках 1920–1930 гг.: Сб. документов / Сост. Л. И. Огородникова. Омск, 2011. С. 226, 269.

2849

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 185–186; ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 161. Л. 287 об. – 288; Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1137. Л. 2.

2850

Становление органов безопасности в Сибири. С. 108.

2851

Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее. С. 204–205, 210.

2852

Шекшеев А. П. Органы ВЧК/ГПУ/ОГПУ и большевистская трансформация общества. С. 230–231; Карпухин К. В., Овчаров В. В. На распутье: Гражданская война в судьбах П. Чащина и И. Соловьёва. Красноярск, 2020. С. 163, 162.

2853

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 225; Д. 294а. Л. 276.

2854

Гришаев В. Ф. «За чистую советскую власть…» С. 163–164. [Эл. ресурс]. URL: http://www.liveinternet.ru/users/farka286/rubric/1407595/ (дата обращения 6 марта 2023 года).

2855

Шулдяков В. Гибель Сибирского казачьего войска. Кн. 2. С. 342.

2856

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 617. Л. 33.

2857

Кокоулин В. Г. Части особого назначения в борьбе с Кайгородовым // Гуманитарные проблемы военного дела. 2015. № 2 (3). С. 58.

2858

См., например, рукопись мемуаров И. Я. Третьяка: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1155. Л. 6.

2859

Там же. Д. 1160. Л. 23.

2860

Долгих И. Снежный поход (Воспоминания о разгроме банды Кайгородова) // Десять лет Советской Ойротии: Политико-экономический сб. Улала, 1932. С. 100–104; ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1160. Л. 23.

2861

ГАНО. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 1041а. Л. 130 об.

2862

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 79.

2863

Иванова Н. Ю. К вопросу о репрессивной деятельности частей Красной Армии и ЧОН в период народно-повстанческого движения в Горном Алтае 1920–1922 гг. // Актуальные вопросы истории Сибири. Пятые научные чтения памяти профессора А. П. Бородавкина. С. 236.

2864

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 684а. Л. 129.

2865

Бармин В. А. Формы и методы деятельности советских карательных органов при подавлении народного повстанческого движения в Горном Алтае в 1919–1920 гг. С. 199–203.

2866

Шулдяков В. Гибель Сибирского казачьего войска. Кн. 2. С. 79.

2867

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 389. Л. 30 об. – 31.

2868

Там же. Л. 70.

2869

Там же. Оп. 6. Д. 299. Л. 370.

2870

Цыпышева Н. В. Деятельность национальных демократов и бурятский вопрос на страницах краевых изданий 1917–1922 гг. // Бурятские национальные демократы и общественно-политическая мысль монгольских народов в XX в. Улан-Удэ, 2008. С. 85–94.

2871

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 379. Л. 59.

2872

Там же. Ф. 185. Оп. 6. Д. 24. Л. 41.

2873

Там же. Оп. 2. Д. 44. Л. 170, 462.

2874

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 114. Л. 199.

2875

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 118. Л. 13–13 об.

2876

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 626. Л. 54; Д. 299. Л. 272.

2877

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 118. Л. 7 об.

2878

Бывший экспроприатор, характеризовался как «хулиган и пройдоха», самогонщик (см.: Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 193–194).

2879

Шишкин В. И. Красный бандитизм в советской Сибири. С. 31.

2880

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 409. Л. 122.

2881

Там же. Оп. 1. Д. 142. Л. 54.

2882

Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 24. Другие источники пока не подтверждают столь больших потерь красных частей.

2883

ГАНО. Ф. Д-144. Оп. 1. Д. 27. Л. 44.

2884

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 297. Л. 28.

2885

Там же. Д. 299. Л. 46.

2886

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 106. Л. 7.

2887

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 299. Л. 246, 271.

2888

Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности. С. 73.

2889

Шекшеев А. П. Красный террор советских воинских частей как причина повстанчества инородцев юга Енисейской губернии. С. 159.

2890

ГАНО. Ф. П-16. Оп. 1. Д. 41. Л. 232; Д. 76. Л. 361 об. – 362, 424–424 об.

2891

Там же. Ф. П-53. Оп. 1. Д. 184. Л. 262.

2892

Строго секретно. Омское Прииртышье в политических информационных сводках. С. 415.

2893

ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 139; Д. 1994. Л. 1; Шекшеев А. П. «Да воздастся каждому по делам его». С. 175.

2894

ГАНО. Ф. П-6. Оп. 1. Д. 187. Л. 8 об.; Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 112.

2895

Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003. С. 135.

2896

Werth N., Moullec G. Rapports secrets sovietiques, 1921–1991. La societe russe dans les documents confidentiels. Paris, 1995. Р. 36.

2897

Соскина А. Н. История социальных обследований сибирской деревни в 20‐е годы. Новосибирск, 1976. С. 172.

2898

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 107.

2899

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). М., 2002. Т. 3: 1925 г. Ч. 1. С. 486.

2900

Там же. С. 388.

2901

Шекшеев А. П. Органы ВЧК/ГПУ/ОГПУ и большевистская трансформация общества. С. 247.

2902

Жуть деревенская // Советская Сибирь. 1925. 17 янв.

2903

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 3: 1925 г. Ч. 1. С. 302.

2904

Уйманов В. Н. Ликвидация и реабилитация. С. 87.

2905

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 3: 1925 г. Ч. 1. С. 264.

2906

Там же. С. 338–341.

2907

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 108.

2908

Рукопись Д. Е. Блынского от 8 февраля 1926 г. // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1048. Л. 2.

2909

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири. С. 102.

2910

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1902. Л. 24, 21.

2911

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). М., 2002. Т. 3: 1925 г. Ч. 2. С. 762.

2912

Громкое судебное дело // Советская Сибирь. 1926. 26 янв. № 20. С. 4.

2913

Шекшеев А. П. Гайдар и красный бандитизм: последняя тайна // Хакасия. Абакан, 2005. 10, 14, 16 дек.

2914

Павлова И. В. К вопросу о специфике Сибири в советский период ее истории // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. С. 157.

2915

Вологодский П. В. Во власти и в изгнании. С. 264.

2916

Жуковский-Жук И. И. Н. Лебедева и Я. Тряпицын. С. 75.

2917

РГВА. Ф. 221. Оп. 1. Д. 15. Л. 589, 590; Сибиряков Н. С. Конец Забайкальского казачьего войска. С. 210.

2918

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 33. Л. 40 об. – 41.

2919

Позняк Т. З. «Злополучный буфер»: борьба сторонников и противников буферного государства. С. 179–180.

2920

Уссурийский казачий вестник. 1921. Март. № 24.

2921

Из оперативно-разведывательной сводки 6‐го отделения Контрразведотдела ОГПУ СССР на 15 февраля 1924 г. // ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 535. Л. 94.

2922

Саначев И. Д. Крестьянское восстание на Амуре – кулацкий мятеж или шаг отчаяния? // Вестник Дальневосточного отделения Российской академии наук. 1992. № 3–4. С. 170–180.

2923

Аурилене Е. Е., Цыбин А. Ю. Меч пролетарской диктатуры: Дальневосточные органы ГПУ-ОГПУ в борьбе за экономическую безопасность СССР (1922–1934). Хабаровск, 2010. С. 148–150.

2924

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1185. Л. 15–15 об.

2925

Земцов В. С. ДВР и волочаевские дни Василия Блюхера. С. 168.

2926

РГВА. Ф. 117. Оп. 1. Д. 13. Л. 2.

2927

Часть отрядов к этому времени еще сопротивлялась разоружению; также оставалось много мелких и совершенно неконтролируемых вооруженных формирований.

2928

ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 76. Л. 77.

2929

Там же. Л. 94–96.

2930

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 101. Д. 224. Л. 18.

2931

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 207а. Л. 87 об.

2932

РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 263. Л. 36 об.

2933

Василевский В. Красный бандитизм. С. 26–27.

2934

Польский М. Новые мученики российские. С. 231, 230.

2935

РГАНИ. Ф. 6. Оп. 2. Д. 1692. Л. 53; Василевский В. Красный бандитизм. С. 26–27.

2936

Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ: отечественные органы государственной безопасности. С. 261–262, 270.

2937

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 191. Л. 14.

2938

Барковский А. Якуцкий националист Антон Зызо. Койданава, 2012. С. 4–18.

2939

Дементьев А. Авен-Езер: Евангельское движение в Приморье. 1898–1990 годы. Владивосток, 2011. С. 86.

2940

Северьянов М. Д., Анисимова Л. Ю. Революция как историческое явление. Красноярск, 2018. С. 100.

Content

Алексей Тепляков
Красные партизаны на востоке России. 1918—1922. Девиации, анархия и террор

ВВЕДЕНИЕ

Часть I. Истоки анархического бунта

Глава 1 ТРАДИЦИЯ БУНТОВ И САМОСУДОВ

Глава 2 ЗАПРОГРАММИРОВАННОЕ НАСИЛИЕ

Часть II. От советского криминала к партизанскому

Глава 3 КРИМИНАЛ И ВЛАСТЬ В СИСТЕМЕ СОВЕТСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Глава 4 КРИЗИСЫ КРАСНОЙ И БЕЛОЙ ВЛАСТЕЙ

Глава 5 КРИМИНАЛЬНЫЕ ЛИДЕРЫ ВО ГЛАВЕ ПАРТИЗАНСКОЙ СТИХИИ

Глава 6 РАЗБОЙ КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ

Глава 7 ПАРТИЗАНСКИЕ МЕЖДОУСОБИЦЫ

Глава 8 ПАРТИЗАНСКИЕ СУДЫ И ТРИБУНАЛЫ

Глава 9 ДЕЗИНФОРМАЦИЯ, ПРОВОКАЦИИ И ТЕРРОР КАК СПОСОБЫ МОБИЛИЗАЦИИ И ПОДАВЛЕНИЯ

Глава 10 ВРАГ И СОЮЗНИК: ПАРТИЗАНЫ И ХУНХУЗЫ

Часть III. Сумма девиаций и классовый террор

Глава 11 ПОВСТАНЦЫ И АЛКОГОЛЬ

Глава 12 СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ

Глава 13 ТЕРРОР И ВАНДАЛИЗМ

Глава 14 УНИЧТОЖЕНИЕ ПЛЕННЫХ

Глава 15 «КАЗНИТЬ ЧЕРЕЗ СЖИГАНИЕ…»: РАСПРАВЫ С ДУХОВЕНСТВОМ И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЕЙ

Глава 16 ПАРТИЗАНЫ ПРОТИВ АБОРИГЕННОГО НАСЕЛЕНИЯ

Глава 17 РОГОВСКИЕ ПОГРОМЫ В КУЗБАССЕ

Глава 18 ТРЯПИЦЫНСКАЯ РЕЗНЯ В САХАЛИНСКОЙ ОБЛАСТИ

Часть IV. Власть партизанская

Глава 19 ГОРЕ ПОБЕЖДЕННЫМ: ПАРТИЗАНСКАЯ МЕСТЬ

Глава 20 КНУТ И ПРЯНИК: ПРИРУЧЕНИЕ ПАРТИЗАН

Глава 21 «…Я ПРИВЫК К ТРУПАМ»: КРАСНЫЙ БАНДИТИЗМ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания