АНОНИМYС

Сокровища ханской ставки

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Командир Отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенант Толмачев на правах старого знакомства просит Загорского помочь расследовать одно странное дело, связанное с археологическими раскопками.

Остзейский немец барон Роман фон Шторн отправился с экспедицией в Царицынский уезд, в деревню Розумихино. Во время раскопок пропадает работавший на него эстонец Магнус Саар. Позже на берегу местного лесного озера Листвянка находят обрывки его окровавленной одежды. Прибывший расследовать дело жандармский следователь Персефонов спустя некоторое время тоже пропадает бесследно. Загорский с Ганцзалином отправляются в Розумихино.

Пролог. Старший следователь Волин

Франко-итальянский вояж Ореста Витальевича Волина, когда пришлось ему гоняться за убийцей, неуловимым в первую очередь потому, что он и сам про себя не знал, что он убийца, при всей своей бодрящей экзотичности вышел старшему следователю боком.

Нет, сам-то по себе вояж был неплох… Постойте, скажет тут вдумчивый читатель, как же неплох, если нашего дорогого старшего следователя едва не убили? Да, если бы убили, это было бы неприятно, согласился бы сам Волин, – однако все-таки не убили, только руку сломали, а при нынешнем развитии мировой и российской медицины рука – дело наживное. Это, конечно, не в том смысле говорится, что рукой больше, рукой меньше – никто и не заметит. Возможно, есть такие специальности, в которых руки не нужны и даже мешают, особенно, если растут они не из того места, однако в работе старшего следователя руки почти так же важны, как и ноги, не говоря уже о голове. У старших следователей, скажу я вам, все руки наперечет, особенно, если речь идет о столь солидном учреждении, как Следственный комитет. Так что да, руку сломали, но все же не отломали напрочь, и кость уже срослась, даже гипс сняли. Оставались еще некоторые болезненные ощущения, но физиотерапевт обещал, что они пройдут месяца через полтора-два.

Однако, пока рука заживала, делами волинскими никто не занимался. Точнее сказать, пару его дел передали другим следователям, но у тех и своих забот хватало. Так что работа неуклонно копилась и росла, как снежный ком, из-за чего теперь приходилось трудиться в два раза интенсивнее. К счастью, полковник Щербаков входил в положение Волина и без крайней необходимости его не поторапливал. Однако сегодня, часов в одиннадцать, все же позвонил по служебному телефону и велел зайти к нему в кабинет.

Недоумевая, чего вдруг понадобилось начальству и не собирается ли все-таки Щербаков навесить на него новое дело – так сказать, приятным бонусом к остальным – старший следователь толкнул дверь полковничьего кабинета.

– Приветствую, Геннадий Романович!

– А, здорово, здорово, – настроение у Щербакова, похоже, было неплохим – и на том спасибо: видеть сейчас мечущего молнии громовержца Орест Витальевич, положительно, был не готов. – Присаживайся, в ногах правды нет.

О том, что правды нет не только в ногах, но и выше, Волин знал хорошо, но лишний раз решил об этом не упоминать, просто сел на стул рядом с начальственным столом и состроил почтительную физиономию.

– Ты майор, человек еще молодой, – начал шеф покровительственно, – и многого в жизни не знаешь.

Не очень понимая, как отвечать на столь загадочный зачин, старший следователь только руками слегка развел: дескать, ваша правда, товарищ полковник, грешен, но с течением лет непременно исправлюсь.

– При советской власти ты, думаю, и не пожил толком, поди, и пионером не был, – продолжал полковник, всем видом своим обнаруживая необыкновенную проницательность.

Орест Витальевич сокрушенно вздохнул: действительно, не успел, но виноват в этом отнюдь не Волин, а Горбачев с Ельциным, на пару прихлопнувшие не только пионеров с октябрятами, но и всю славную советскую действительность.

– А между тем при СССР много чего было хорошего, а не только глазированные сырки по пятнадцать копеек, – вел свою линию Щербаков. – Например, была там песня, в которой пелось: молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет.

Волин отвечал, что фразу эту из песни не очень помнит, но целиком и полностью с ней согласен – как с первой ее частью, так и со второй.

– Ну, а если согласен, так чего ж ты деда своего в черном теле держишь? – напрямик спросил полковник. – Почему он мне звонит и на тебя жалуется?

Старший следователь похолодел. Вид восставшего из гроба деда Аркадия, который, добредя до ближайшего телефона-автомата, набирает номер следственного комитета и усердно ябедничает полковнику на внука, недовольный тем, что тот уже год не посещает могилку – так вот, вид этот на миг затмил ему не только лицо полковника, но и весь имеющийся в наличии горизонт. В следующую секунду, однако, морок рассеялся, и вместо деда явилась ему ехидная физиономия генерала Воронцова, который ухмылялся и хитро подмигивал: «Знай наших! Все равно по-моему будет!»

– Что бы там ни было, какая бы работа ни навалилась, а динамить старика нехорошо, неправильно, – укоризненно говорил между тем полковник. – В его возрасте, видишь ли, любой день может последним оказаться. Многие до таких лет и вовсе не доживают, понимаешь ты это?

Раздосадованный Волин хотел было ответить, что генерал Воронцов еще их с полковником переживет, но поглядел на благодушную физиономию начальства и решил промолчать. Вместо этого он сказал вот что.

– Я, – сказал, – товарищ полковник, ему уже объяснил, что приеду вечером, как только служебные дела худо-бедно раскидаю.

Полковник на это только головой покачал: а вот тут майор неправ. Дела не раскидывать надо, а работать над ними – это во-первых. Во-вторых, не худо-бедно, а тщательнейшим образом. И в-третьих, он его сегодня от работы освобождает и отправляет к деду – пусть старик порадуется.

– Даю тебе на сегодняшний день отгул, – проявил Щербаков душевную щедрость.

– Спасибо, товарищ полковник, – улыбнулся Волин.

– Меня можешь не благодарить, возместишь из отпуска, – широко улыбнулся полковник. – А теперь: одна нога здесь, а другая – у деда!

* * *

В квартире у Воронцова Волин оказался двумя ногами и уже спустя каких-то сорок минут.

– Ну, Сергей Сергеевич, исполáть[1] вам! – сказал он саркастически, когда генерал сам открыл ему дверь: после того, как у него в доме убили сослуживца, Воронцов, наконец, стал все-таки запираться изнутри. – Как говорится, спасибо от всего сердца!

– Что – обиделся? – спросил тот, поглядывая на Волина снизу вверх из-под кустистых бровей.

– Во всяком случае, не сильно обрадовался, – отвечал тот, проходя в квартиру. – Я же обещал вам прийти вечером, а вы зачем-то полковнику звоните, кляузничаете на меня…

– Вечером – поздно, – заметил генерал, закрывая за ним дверь, которая обросла теперь замками, как морской камень – ракушками. – Во-первых, сегодня сорок дней Сашкиной смерти, во-вторых, придется тебе кое-что почитать.

Сашка, или, точнее, Александр Анатольевич – это был полковник Луков, тот самый, которого расстреляли бандиты в генеральской квартире, перепутав с самим генералом. Воронцов хотел помянуть старинного друга – и об этом Волин знал. Но что генерал приготовил ему еще и какое-то чтение, об этом разговора не было.

– Не какое-то, – пробурчал генерал. – Чтение я тебе приготовил отменное, от нашего так называемого надворного советника, он же – его превосходительство Нестор Васильевич Загорский. Так уж вышло, что чтение это напрямую связано с судьбой полковника Лукова.

– Каким же образом? – спросил старший следователь, удобно усаживаясь в кресло: он знал, что чай генерал готовит сам, и сам же приносит его гостю, следовательно, ему оставалось только расслабиться и слушать Воронцова. – Как покойный полковник оказался связан с Загорским?

Генерал ответил не сразу. Он медленно опустился в кресло напротив Волина, с минуту разглядывал его внимательно, как будто в первый раз видел. Потом нахмурился, пожевал губами, перевел глаза на потолок.

– Скажи, друг ситный, что ты знаешь о золотых конях монгольского хана Батыя? – спросил Воронцов, по-прежнему глядя в зенит, словно пытался вспомнить что-то давным-давно забытое, но очень теперь нужное.

– Ничего не знаю, – чистосердечно отвечал старший следователь. – Если хотите, могу погуглить.

– Не надо, – поморщился генерал. – Забудь про свой гугл, посмотри-ка лучше вот это…

И он положил перед Волиным пачку свежераспечатанных листов.

– Вы, Сергей Сергеевич, зря все время их распечатываете, – заметил Волин, – только бумагу тратите. Проще было бы пересылать их мне по почте.

– Надо не как проще, а как надежнее, – весомо отвечал Воронцов. – Читай.

Старший следователь пожал плечами: как скажете, хозяин – барин, взвесил пачку в руке, заметил мимоходом, что она, кажется, легче и тоньше предыдущих, и немедленно принялся за чтение.

Глава первая. Сердцу девы нет закона

Трехосный вагон-микст[2], наполовину рыжий, наполовину зеленый, мерно постукивал на стыках рельс, подминая под себя необозримые версты желтеющих пшеницей южнорусских степных просторов. В вагоне этом, как некогда в Ноевом ковчеге, смешалась нынче самая разная живая тварь. В роли живой твари на сей раз выступали не доисторические животные, спасаемые от мирового катаклизма доброю волей ветхозаветного патриарха, а пассажиры второго и третьего классов, которым по каким-то причинам понадобилось вдруг переместиться из прохладных параллелей русского севера в куда более теплые широты русского же юга.

Впрочем, сравнение с Ноевым ковчегом не совсем тут выходило уместным. Да, все пассажиры микста ехали в одном вагоне, однако агнцы, то есть чистая публика, по билетам отнесенная ко второму классу, сидела в передних купе на мягких диванах, обитых празднично-пестрым сукном; определенные же в третий класс козлища обоих полов уныло протирали штаны и юбки на жестких деревянных сиденьях в конце вагона.

Внезапно и крепко запахло водкой – кто-то из третьего класса, желая смягчить суровую действительность, откупорил бутылку и припал к ней, словно младенец к материнским сосцам. Однако, если младенец, наевшись молока, обычно откидывается и засыпает сном праведника, каковым он и является по самой своей малолетней натуре, здесь выпитая водка произвела совершенно противоположное действие. Явивший себя на общее обозрение поклонник зеленого змия лицо имел молодое, но обиженное и одутловатое, одет же был с дешевой претензией: в оранжевый пиджак, белую сорочку, синие брюки и черно-белые лаковые штиблеты. Сей сомнительный франт, оторвавшись от бутылки, выдохнул воздух и негромко, но весьма угрожающе запел низким баритоном:

– Хоть лихие вы поля-аки,

Покоритесь же вы на-ам…

Если вы не покори-итесь,

Пропадете как трава-а:

Наша матушка Росси-ия

Всему свету голова-а-а…

Сидевший в купе второго класса представительный седовласый господин лет, вероятно, пятидесяти, одетый в охотничий пиджак «норфолк» зеленоватого оттенка, клетчатую рубашку, широкие твидовые штаны и мягкие сапоги, с интересом прислушался к пению и заметил негромко:

– Все-таки мы недооцениваем господ беллетристов. Вот взять хотя бы Чехова. Все сходят с ума по его пьесам, весьма, надо сказать, заурядным – во всяком случае, до Островского Чехову далеко. Однако многие ли сейчас помнят его повести? А ведь они, в сущности, все писались с натуры. Сей певучий субъект, которого мы имеем сомнительное удовольствие наблюдать, словно бы сошел во всей своей непосредственности прямо с чеховских страниц. Вот тебе, Ганцзалин, случай оценить глубину проникновения писателя в душу народа.

Сидевший напротив него желтолицый джентльмен с раскосыми глазами, одетый в полосатый и тоже твидовый костюм-тройку и тяжелые ботинки-броги, заложил ногу на ногу и поморщился.

– Плохо поет, – решительно сказал желтолицый, которого его спутник звал китайским, по видимости, именем Ганцзалин. – Это во-первых. Во-вторых, один пьяница – это еще не весь народ.

– А сколько же именно, по твоему мнению, требуется пьяниц, чтобы составить из них целый народ? – саркастически осведомился его визави. – Уверяю тебя, один пьяница больше влияет на жизнь общества, чем десяток добропорядочных граждан. Даже взятый отдельно, пьяница способен заварить такую кашу, которую не расхлебает целое благородное собрание. Может быть, поэтому в отечестве нашем, в остальных отношениях просто безупречном, многие хорошие дела идут сикось-накось, если не выразиться более определенно.

– Хотите сказать, что виной всему – алкоголизм? – полюбопытствовал желтолицый.

– Нет, – отвечал его спутник. – Виной всему – установившийся порядок, когда один дурной человек определяет жизнь сотни хороших.

Тут однако, он неожиданно прервал сам себя и заметил, что, пожалуй, Ганцзалин все-таки прав: не стоит делать слишком широких обобщений из одного только примера. У всех свой путь и, может быть, русский путь в том и состоит, чтобы не продвигаться вперед слишком уж быстро и решительно, а довериться естественному ходу вещей. Тем более, на сей счет уже поступило исчерпывающее руководство от тех же господ литераторов.

– Умом Россию не понять, аршином общим не измерить: у ней особенная стать – в Россию можно только верить, – продекламировал седовласый господин.

– Стихи, – подумав, резюмировал его желтолицый собеседник.

– Ты нечеловечески проницателен, мой старый друг, – усмехнулся седовласый. – Это действительно стихи, о чем легко догадаться по ямбическому метру и наличию концевых рифм.

– Вы написали? – полюбопытствовал желтолицый.

– Нет, это написал другой человек, тоже дипломат, тайный советник Федор Иванович Тютчев. Несмотря на высокий чин, все сходятся на том, что поэтом был он еще лучшим, чем дипломатом.

А что, заинтересовался его визави, неужели высокий чин мешает писать стихи? У них в Китае все наоборот: лучшие стихи создавались не кем-нибудь, а императорами.

– Читал я ваших императоров, – сурово отвечал седовласый. – Если бы не были они императорами, никто бы их стихов и не помнил. Нет, мой милый, государственные дела серьезно мешают литературным упражнениям и исключение в виде господина Тютчева только подтверждает правило.

– Вы поэтому стихов не пишете? – спросил Ганцзалин, при этом в голосе его китайском, кажется, прозвучало некоторое осуждение.

Спутник его отвечал, что не пишет он стихов главным образом потому, что с юности не имел способностей к поэзии, а сейчас уже и поздно начинать. Желтолицый на это заметил, что возраст тут ничего не значит, и что господину всего только шестьдесят. Это расцвет у мужчины, и как раз сейчас самое время ему заняться стихосложением.

– Расцвет, – усмехнулся тот, кого желтолицый звал господином. – А помнишь ли ты, что во времена последней китайской династии Цин людей, достигших семидесяти лет, считали необыкновенными долгожителями? Таких долгожителей приглашали на торжественный обед к императору, где их их чествовали и вручали им особые посохи долголетия.

– Вам не семьдесят лет, а шестьдесят, – уперся желтолицый. – Вы совсем еще молодой, надо только волосы покрасить в черный цвет.

Спутник его удивился: с какой это стати он должен красить волосы в черный цвет? С такой, отвечал Ганцзалин, что барышни не любят седину, и если хочешь им понравиться, надо ее закрашивать.

– Ах, боже мой, барышни не любят! – усмехнулся седовласый. – Скажу тебе одну вещь, о которой ты, может быть, догадывался и без меня. Обольстить барышню нетрудно, гораздо труднее сделать так, чтобы она тебя полюбила по-настоящему. Яснее всего на этот счет выразился Пушкин, который не стал, как Тютчев, тайным советником, а дослужился только до камер-юнкера.

Несколько секунд седовласый молчал, потом заговорил голосом низким и гулким, словно запел в вышине большой колокол:

– Зачем крутится ветр в овраге,

Подъемлет лист и пыль несет,

Когда корабль в недвижной влаге

Его дыханья жадно ждет?

Зачем от гор и мимо башен

Летит орел, тяжел и страшен,

На черный пень? Спроси его.

Зачем Арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру, и орлу,

И сердцу девы нет закона.

Он молчал несколько секунд, потом повторил:

– Затем, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона… Какие слова, Ганцзалин! Как высоко воспарил духом наш национальный гений! Да за одну эту строчку все женщины мира должны на Пушкина молиться – кто еще так ясно понял и так превознес их природу? Сердцу девы нет закона… А знаешь, почему? Потому что главный закон для сердца – это закон любви. И первыми блюстительницами этого закона являются именно женщины. Любовь к мужчине – только частный случай этого всеобщего правила. И если тебя по-настоящему любила хотя бы одна женщина, можешь считать, что ты не зря явился на свет. А крашеные волосы, друг Ганцзалин, тут и вовсе не при чем…

Эту патетическую речь внезапно прервал возмущенный женский голос. Судя по тону, принадлежал он совсем молодой барышне.

– Да оставьте же меня в покое! – громко говорила она невидимому супостату. – Вы слышите? Прекратите немедленно свои домогательства, иначе я обращусь к кондуктору!

Спустя пару секунд возле их купе словно из воздуха соткалась барышня лет, вероятно, двадцати с небольшим – в белой шляпке, и белом же платье в пол. Талия ее была утянута почти до стрекозиной тонкости, кружевные манжеты на рукавах оставляли на виду только кончики пальцев, грудь прикрывала кружевная пелерина. Из-под шляпки выбился темный локон, черные глаза горели огнем, красные губки входили в очаровательный союз со слегка вздернутым носиком, и в целом барышня являла собой тип классической южнорусской красоты, правда, чуть более изящной, чем обычно. Она сердито топнула ножкой, но, очевидно, на ее преследователя это не оказало никакого действия.

– П-позвольте, – отвечал ей хмельной голос, – я ведь ничего такого… Желаю только познакомиться с прекрасной… ик… дамой!

Седовласый выглянул в вагон и поморщился: в двух шагах от барышни стоял тот самый хмельной франт, который за некоторое время до этого сообщил всему вагону, что лихие поляки должны покориться нам на том только основании, что наша матушка Россия – всему свету голова.

– Этот мерзавец не оставляет меня в покое, а все кругом молчат! – воскликнула барышня, которая уже, подняв брови, вопросительно смотрела на седовласого. – Что же мне делать, скажите?!

Седовласый поднялся с дивана и неожиданно церемонно поклонился барышне.

– Сударыня, – галантно проговорил он, – я был бы рад, если бы вы разделили со мной и моим помощником наше скромное купе…

Дважды просить не пришлось: барышня в шляпке в тот же миг порхнула на место рядом с Ганцзалином. Тот слегка нахмурился, но ничего не сказал, только чуть отодвинулся, чтобы сидеть было свободнее.

Однако преследователь не собирался отступать так просто. Механически разгладив на своем вечно обиженном лице небольшие усики, он с вызовом посмотрел на седовласого. Не дождавшись, однако, никакой реакции, медленно перевел взгляд на Ганцзалина и поднял брови.

– В чем дело, господа? – сказал он удивленно. – Почему по отделению второго класса шастают японцы?

Седовласый хмыкнул и неожиданно отвечал, что Ганцзалин не японец, а китаец.

– Почему тогда в вагон пускают китайцев? – повторил франт, слегка перекатываясь с носка на пятку и обратно. – Тут уже мимо меня проходил какой-то перс и случайно ударил меня рукой в левый глаз. И представьте себе, у меня в этом глазу до сих пор туман стоит. Я, господа, составлю жалобу… Персии придется ответить за свои бесчинства!

И он с вызовом поглядел на собеседника.

– Милостивый государь, если вы сейчас же не вернетесь на свое место, я ударю вас рукою уже и в правый глаз, – посулил ему седовласый. – Причем сделаю это не случайно, а преднамеренно. И туман у вас, таким образом, образуется уже во всех глазах, которыми вас одарила природа.

Франт некоторое время тупо смотрел на седовласого, как бы прикидывая саму возможность огорчительной перспективы, которую ему только что обрисовали, потом все-таки заговорил.

– П-помилуйте, – сказал он с обидой, – мне кажется, вы не выказываете должного уважения… Я просто хотел поговорить с барышней…

– Да, вот только барышня с вами говорить не желает!

Барышня тут же и подтвердила: совершенно не желает.

– Но позвольте! – франт возвысил голос, который, как это бывает у пьяных людей, неожиданно зазвучал басами. – Она сама со мной заигрывала… Она строила мне глазки, она делала авансы.

Барышня тут же возмутилась: каков наглец, никаких авансов она не делала!

– Бесполезно с ним разговаривать, – негромко проговорил Ганцзалин, – разрешите, я оторву ему голову?

Седовласый посмотрел на франта и чрезвычайно внушительно заметил, что если тот немедленно не вернется на свое место, его слуга оторвет ему голову.

– И выброшу в окно, – мстительно добавил Ганцзалин.

– И выбросит в окно, – согласился седовласый.

Встретившись взглядом с Ганцзалином, франт, кажется, немного протрезвел. Бормоча что-то себе под нос, он неверным шагом двинулся в сторону третьего класса и почти упал на скамейку.

– Благодарю вас, господа, этот разбойник никак не хотел оставить меня в покое, – сказала барышня, убирая под шляпку выбившийся локон. – Вообще, ужасный поезд. Душно, еле тащимся, а в буфете по закускам бегают тараканы.

Седовласый приподнял одну бровь и сообщил, что на родине его помощника тараканов даже употребляют в пищу.

– И что же, – сказала барышня со смехом, – это очень вкусно?

– Некоторым нравится, – отвечал желтолицый, но лицо при этом скорчил такое, что сразу стало ясно: сам он – не большой любитель тараканьих блюд.

Барышня посмотрела в окно, потом весело оглядела своих собеседников и решительно спросила:

– А позвольте узнать, господа, с кем именно свела меня судьба в этот сложный для меня час?

Седовласый бросил короткий взгляд на желтолицего. Во взгляде этом отчетливо читалось: «Везет нам, друг Ганцзалин, на энергичных барышень!» Вслух, разумеется, он говорить этого не стал, лишь вежливо улыбнулся и представился:

– Действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский. А это – мой помощник Ганцзалин.

– Какое забавное имя, – засмеялась барышня. – И что же оно значит?

Желтолицый бросил на господина сердитый взгляд, но тот даже бровью не повел[3].

– В переводе с китайского оно означает человека, достойного во всех отношениях.

Девушка с интересом посмотрела на Ганцзалина, тот приосанился.

– А вас как изволите величать? – спросил, в свою очередь, китаец.

– Варвара Евлампиевна Котик, – отвечала та, глядя, впрочем, не на Ганцзалина, а на Загорского. – Дочь здешнего священника Евлампия Петровича Котика.

Действительный статский советник внимательно посмотрел на нее.

– Так вы поповна?

Та засмеялась: что, не похожа? Его превосходительство думал, что все поповские дочери ходят в платках и в длинных черных платьях? Загорский с легким неудовольствием отвечал, что ничего такого он не думал, и поповны – точно такие же женщины, как и все остальные и могут ходить, в чем им заблагорассудится.

– Я рада, что прогрессивные взгляды проникли даже в стан таких… – тут она запнулась.

– Таких мастодонтов, как я? – досказал Загорский.

Слегка смутившись, Варвара отвечала, что он вовсе не мастодонт. Она имела в виду, что прогресс коснулся даже таких высокопоставленных чиновников, как господин Загорский. Ведь он же чиновник, не так ли? Чиновник, согласился Нестор Васильевич, тут уж ничего не попишешь.

– Так какими же судьбами в наших краях оказалось ваше превосходительство?

Загорский слегка прищурился, как будто что-то припоминая…

Перед глазами его, как наяву, явилась хмурая физиономия командира Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенанта Толмачева. Генерал мрачно щурился, седые усы его, обычно бравые, несколько провисли книзу, словно под тяжестью многочисленных государственных забот. Его высокопревосходительство был ровесником Загорского, однако, если тому по виду нельзя было дать и пятидесяти, генерал выглядел на все семьдесят.

Разговор проходил в просторном служебном кабинете Толмачева, обставленном с бору по сосенке. То есть, разумеется, мебель была выдержана в одной манере, но все остальное – висящие на стенах японские картины укиё, китайские мечи, казацкие шашки и атаманская булава – так вот, все это ясно говорило, что хозяин кабинета биографию имел самую пеструю.

И в самом деле, Владимир Александрович Толмачев не был, так сказать, природным жандармом, поднявшимся из самых низов сыскного дела. Напротив, командиром Жандармского корпуса он сделался, если можно так выразиться, по случаю – и совсем недавно притом. Окончив в юности Пажеский корпус, Толмачев служил некоторое время в гусарах, был участником русско-турецкой, а позже – и русско-японской войны. Занимал разные должности, в том числе атамана Второго войскового отдела Оренбургского казачьего войска, командира Второй бригады Оренбургской казачьей дивизии, начальника отдельной Забайкальской конной бригады и начальника Уссурийской конной бригады.

– Нестор Васильевич, дорогой, простите, что обеспокоил по столь ничтожному поводу, – говорил Толмачев, шевеля бровями, – но ей же ей, не знаю, что и делать. Я в жандармах без году неделя, по высочайшему повелению сюда сослан, Бога молю, чтоб ненадолго. Однако, нравится – не нравится, а дело, сами понимаете, надо делать. Так вот, я ради нашего старого знакомства решился вас позвать – может быть, дадите какой-то совет.

– Постараюсь помочь, чем только смогу, – отвечал Загорский, с любопытством глядя на старого вояку и недоумевая, что же привело его в такое замешательство.

– Привело, – воскликнул Толмачев, – еще как привело!

И поведал действительному статскому советнику весьма двусмысленную, на его взгляд, историю. Недолгое время тому назад археолог-любитель барон Роман Эрнестович фон Шторн снарядил экспедицию на юг России, в деревню Розумихино Царицынского уезда.

– Уж не знаю, чего он там надеялся доискаться, – говорил Толмачев, поводя усами по сторонам, словно охотящийся кот, – только верьте слову, все это очень странно.

– Что ж тут странного? – удивился Загорский. – Царицын – это Прикаспийская низменность, а она представляет безусловный интерес для археолога. В частности, там обнаружены следы архантропов[4], стоянкам более двух миллионов лет… А этот ваш Шторн, что же, от Русского археологического общества туда поехал?

– Нет, сам собою, – проговорил генерал, почему-то понижая голос.

Нестор Васильевич пожал плечами: что ж, насколько он понимает, в самой экспедиции нет ничего подозрительного. Толмачев согласился – в экспедиции нет. Подозрительное заключается совсем в другом. А именно, спустя примерно неделю после прибытия в Розумихино, один из работников барона, эстонец по фамилии Саар, пропал. Сначала думали, что он просто сбежал. Однако позже обнаружили окровавленные лохмотья, оставшиеся от его одежды.

– Где обнаружили? – заинтересовался Загорский.

Оказалось, в местном озере.

– Может быть, он просто случайно утонул? – предположил Нестор Васильевич. – Выпил, упал в озеро…

Генерал согласился – возможно, что и выпил, и даже что упал. Но тогда почему одежда окровавлена? Загорский пожал плечами: зацепился за корягу, пытался освободиться, поранился…

– А почему тогда всплыла одежда, а тело не всплыло? – спросил Толмачев.

– Резонно, – кивнул Нестор Васильевич, – давайте дальше.

Дальше за дело взялось местное жандармское полицейское управление железных дорог.

– А почему жандармы, почему не полиция? – прищурился Загорский.

Генерал удивился. Неужели его превосходительство забыл, что жандармы на железной дороге и в ее ближайших окрестностях занимаются не только политическим сыском, но и выполняют полицейские функции?

– Да-да, – рассеянно кивнул Нестор Васильевич, который, кажется, думал о чем-то своем. – Прошу вас, продолжайте.

На место происшествия был послан следователь Василий Персефонов. Он, как и положено, покрутился там, порасспрашивал людей, поразнюхивал что-то – и спустя недолгое время тоже сгинул, причем бесследно.

– Это становится забавным, – хмыкнул Загорский.

– Забавнее некуда, – свирепо кивнул генерал. Глаза его вращались, усы сердито шевелились; видно было, что раздражен он до крайности.

– Туда посылали ныряльщиков?

Ныряльщиков посылали, но те ничего не нашли – озеро слишком глубокое. Из местного жандармского отделения телеграфировали в Петербург, испрашивая у начальства дальнейших указаний. Генерал, конечно, мог бы послать туда еще с десяток следователей, но…

– Побоялись, что их тоже утопят? – улыбнулся Загорский.

– Нет, – отвечал Толмачев чуть обиженно, – ничего я не боюсь. И вообще, для дела мне людей не жалко. Однако, изволите видеть, возникло совершенно неожиданное препятствие к дальнейшему расследованию. Барон фон Шторн, побрали бы его немецкие черти, взялся строить нам препоны. В частности, написал жалобу на тамошнее жандармское отделение. Суть жалобы состоит в том, что наши люди мешают ему заниматься делом и отвлекают от работы. Он требует, чтобы их устранили – во всяком случае, до того момента, как он не закончит свои раскопки.

– Оригинальный господин этот ваш фон Шторн, – заметил Нестор Васильевич. – Рядом с ним убили двух человек, при этом один из них – жандармский следователь, а с него все как с гуся вода.

– В том-то все и дело! – воскликнул Толмачев. Потом, словно испугавшись, умолк, вышел из-за стола, за которым сидел, обогнул Загорского, подошел к двери, неожиданно открыл ее, выглянул наружу. Ничего подозрительного там не обнаружив, закрыл дверь поплотнее и вернулся за стол, заговорил вполголоса. – Понимаете ли, все дело в том, что этот фон Шторн – из остзейских немцев, живет в Лифляндии…[5]

Тут он умолк и некоторое время молча и очень значительно глядел на Нестора Васильевича.

– И что же? – осведомился тот, так и не дождавшись продолжения.

– Вы знакомы с балтийскими немцами? – в свою очередь, спросил генерал.

Загорский пожал плечами: весьма поверхностно, а в чем, собственно, дело?

Толмачев горько усмехнулся. Он знает, что Нестор Васильевич – человек без предрассудков: ему что еврей, что цыган, что балтийский немец – все едино.

– Но я-то – человек на государственной должности, – продолжал генерал, понизив голос. – Я вынужден глядеть на мир открытыми глазами. И должен вам сказать, что эти самые немцы живут у себя в Лифляндии так, как будто никакой России и вовсе не существует. Как будто бы мы с вами – не великое государство, а какой-то придаток к, простите за грубость, Германской империи. Остзейские аристократы не только между собой по-русски не говорят, они даже крестьянам своим, несчастным эстонцам и латышам, воспрещают это делать!

Он умолк, со значением глядя на Загорского. Тот молча ждал продолжения.

– Вы скажете: подумаешь, язык, подумаешь, какие-то эстонцы! А я вам на это отвечу так: господа балтийские немцы ощущают себя экстерриториальными, – генерал не без труда выговорил сложное слово. – То есть, говоря человеческим языком, они не желают подчиняться нашим порядкам и обычаям. И не только на земле Лифляндии, но и по всей Российской империи. Никто не может пойти против их воли, даже если они нарушают закон. А знаете, почему? Знаете? Потому что их опекают на самом верху!

И генерал яростно потыкал пальцем в потолок. Могло показаться, что этим жестом он намекает прямо на Господа Бога, которому лифляндские немцы сделались вдруг милее остальных народов и которых он по неизвестным причинам объявил народом богоизбранным, каковыми до сей минуты считались только евреи и русские. Но Загорский, конечно, истолковал загадочный жест генерала совсем в другом смысле.

– Вы, Владимир Александрович, вероятно, имеете в виду императрицу Александру Федоровну?[6] – осведомился он.

– Само собой, – нервно проговорил генерал. – Но и не только!

– Марию Федоровну?[7]

– Берите выше, – Толмачев снова потыкал пальцем вверх.

– Самого государя?

Генерал несколько секунд молчал, потом, косо поглядывая на дверь, негромко заметил, что он этих слов не говорил, и пусть они останутся на совести дражайшего Нестора Васильевича. Однако, как бы там ни было, факт налицо: русский генерал при большой должности ничего не может поделать с простым немецким бароном. Более того, все они тут вынуждены беспрестанно озираться по сторонам и вести себя крайне осторожно.

– А вы не слишком сгущаете краски? – усомнился Загорский.

– В самый раз! – тут генерал, не выдержав, опять вскочил со стула и забегал по кабинету. – Грядет война с Германией, это же совершенно очевидно. И при этом у нас в России живет целый враждебный нам народ. Вы, конечно, будете надо мной смеяться, а я вам скажу – они все шпионы, все до единого. Насколько я понимаю, нет ни одного русского военного секрета на Балтийском море, который бы не становился известен их канцлеру Теобальду. И все благодаря господам остзейским немцам! О, Нестор Васильевич, знали бы вы, какие донесения шлют мне наши агенты с Балтийского флота! Это я вам доложу, песня, но песня страшная, погребальная. Верьте слову, когда война, наконец, начнется, потери наши будут просто ужасающими!

Загорский пожал плечами: все это чрезвычайно печально, конечно, однако какое это имеет отношение к их делу? К делу, отвечал генерал, это имеет самое прямое отношение. Из-за кляузы барона он не может послать своих людей расследовать загадочные убийства в деревне Розумихино. То есть он, конечно, может, но это возымеет для его карьеры самые печальные последствия. А просто закрыть на это глаза и отправить дело под сукно не позволяет ему совесть…

– Именно поэтому, дорогой друг, я и решил обратиться к вам, – сказал Толмачев торжественно. – Вы не только следователь высочайшего класса, вы к тому же еще и дипломат, то есть способны найти общий язык с кем угодно – хоть с чертом, хоть с остзейским немцем. Кроме того, вы член Императорского исторического общества, а значит, способны на месте разобраться, что там за изыскания ведет барон фон Шторн и в какой степени связаны они с убийствами. Вам, таким образом, и карты в руки в этом странном и оскорбительном для русской государственности деле.

– Иными словами, вы хотите, чтобы я поехал к этому вашему фон Шторну, и меня бы там тоже утопили? – прищурился Нестор Васильевич.

– Да! – воскликнул генерал, но тут же и спохватился. – То есть нет, конечно! Я просто хочу, чтобы вы отправились туда и раскрыли эти ужасные преступления. И разумеется, вас никто не сможет утопить, потому что вы мастер своего дела, не говоря уже о том, что русский дипломат в огне не горит и в воде не тонет.

– Достаточно, – прервал его Загорский. – Не тратьте попусту ваше красноречие, я согласен…

* * *

Обрадованная физиономия генерала поплыла и растворилась в воздухе. Вместо нее на Загорского глядели чудные черные очи, глубокие, как омут. Интересно, подумалось ему, можно ли утонуть в женских глазах – да так, чтобы потом не выбраться?

Словно догадавшись, о чем он думает, Варвара Евлампиевна улыбнулась чуть кокетливо и повторила:

– Так что же привело вас в наши забытые богом края?

Загорский выдержал небольшую паузу, но не успел ответить – вместо него это сделал Ганцзалин.

– Мы с господином – археологи, – заявил он так торжественно, как будто речь шла о принадлежности не к ученому сословию, а к императорской фамилии.

Нестор Васильевич, услышав это, чуть заметно поморщился, но ничего не сказал.

В глазах барышни мелькнуло любопытство. У них тут уже работает одна экспедиция, под началом лифляндского барона фон Шторна. Знакомы ли они с бароном? Загорский отвечал, что с бароном они, увы, незнакомы, но это беда небольшая: даст Бог, познакомятся, прибыв на место.

– Однако вы должны иметь в виду, что археологические экспедиции здесь притягивают к себе несчастья, – предупредила барышня. – Недавно у нас в Розумихино пропал без вести помощник барона, эстонец Магнус Саар. Чуть позже его окровавленную одежду нашли на берегу озера. Расследовать дело приехал следователь из уезда, но и он тоже пропал при странных обстоятельствах: от бедняги вообще не осталось никаких следов.

– Это любопытно, – сдержанно заметил Загорский. – Однако к археологии, которую мы с моим помощником представляем, это отношения не имеет. Впрочем, интересно бы знать, что говорят жители Розумихина. Полагают ли они, что это дело рук одного человека, или исчезновение следователя не связано с вероятным убийством эстонца?

Варвара Евлампиевна засмеялась: боже мой, это простые крестьяне, что они могут полагать? Ходят, разумеется, какие-то неправдоподобные слухи, но верить им, конечно, нельзя.

– А что именно за слухи ходят? – спросил действительный статский советник.

Барышня отвечала, что, среди прочего, подозревают самого барона, но ведь это абсолютное безумие: зачем ему убивать своего же работника, не говоря уже про следователя? Тут, однако, она умолкла и поглядела на Загорского лукаво: почему же это он интересуется? Может быть, они с его помощником – и сами полицейские агенты? Нестор Васильевич опять открыл рот и опять не успел ответить, как встрял Ганцзалин.

– Нет, мы не агенты, мы археологи…

Загорский снова бросил на него косой взгляд и опять ничего не сказал. Впрочем, после небольшой паузы он полюбопытствовал, знакома ли сама Варвара Евлампиевна с бароном Шторном, ведущим работы в Розумихино?

– Совсем чуть-чуть, – отвечала Варвара, лукаво потупив глаза.

– И как он вам показался?

О, это милый, чуть старомодный человек лет тридцати с гаком, совершено неспособный никого утопить. Типичный немец, со всеми этими «путьте люпесны, потайте, пошалуйста, фильку и ношш» и прочим смешным немецким акцентом, не различающим звонких и глухих звуков.

– С немецким акцентом? – удивился Нестор Васильевич. – Откуда у него акцент, вы же сами сказали, что это остзейский немец. А раз так, то русский для него – родной, не правда ли?

Варвара Евлампиевна посмотрела на Загорского лукаво: ах, боже мой, его превосходительство совершенно не понимает шуток!

– У меня, – значительно промолвил Ганцзалин, – тоже был один знакомый статский советник, большой знаток женского сердца. Так вот, он тоже не понимал шуток, в особенности – женских. Всю жизнь прожил в одиночестве, если не считать его верного слуги и помощника, китайца по происхождению… Как говорится, век живи, век шути.

– Ну, довольно, – сердито прервал его Загорский, – мы, кажется, подъезжаем.

И в самом деле, за окном уже накатывался на них длинный, чуть грязноватый перрон…

Глава вторая. Природные гады Российской империи

Перрон на здешней станции был не только нечистым, но и невысоким, так, что сходя из поезда, можно было легко подвернуть, а при большом желании даже и сломать ногу. Эти неожиданные опасности на совершенно ровном месте ясно указывали на то, что путники наши прибыли в провинцию – и не так, чтобы просто глубокую, а поистине глубочайшую. Здание вокзала, хоть и двухэтажное, но деревянное, с облупившейся зеленой краской и покосившимися окнами только подтверждало это ощущение. Немногочисленные пассажиры, высыпавшие на перрон, быстро рассеялись по окрестностям, и у Загорского возникло чувство какой-то зияющей пустоты. При близком знакомстве с этой пустотой легко было бы впасть в уныние. На счастье, они с Ганцзалином оказались на станции не одни, а вместе с их новой знакомой, очаровательной Варварой Евлампиевной Котик.

– С приездом, – сказала та, почему-то лукаво улыбаясь. – Наши пенаты, удаленные от культуры и цивилизации, могут показаться вам запустелыми и печальными, но это не соответствует действительности. При ближайшем рассмотрении тут происходит много чего любопытного. Здешний предводитель дворянства мсье Кривошапкин регулярно устраивает тут балы и концерты. У нас даже есть свой синематографический театр, который содержит помещик Портнягин. В прошлом году он пятнадцать раз показал фильму «Донские казаки». Вы любите синематограф, ваше превосходительство?

– Признаться, не очень, – рассеянно отвечал Нестор Васильевич, блуждая взглядом по скудному станционному пейзажу. – Как мне кажется, искусство это пустое, плоское и во всех смыслах глухонемое. Не говоря уже о том, что никакой синематограф не может сравниться с книгой.

Варвара Евлампиевна покачала головой: господин Загорский ошибается, за синематографом будущее. Но он, кажется, кого-то ищет? Действительный статский советник отвечал, что нужно найти извозчика, который довез бы их с помощником до Розумихина.

– Извозчиков здесь нет, – отвечала барышня. – Но за мной должна приехать пролетка. А вот, кажется, и она…

К зданию вокзала неторопливо подъехал небольшой экипаж с откидным кожаным верхом. На козлах сидел крестьянин в красной цыганской рубахе и с разлапистой, словно веник, бородой, как будто только что пешком сошедший с картины Репина или прямо доставленный сюда из охотничьих рассказов Тургенева.

– Здравствуй, Еремей, – сказала Варвара Евлампиевна, легко поднимаясь в пролетку.

– Здравия желаю, барышня, – по-военному молодцевато отвечал мужик. – И со всеми вашими спутниками.

Варвара засмеялась – это не мои спутники, трогай! И пролетка тронулась, увозя ее прочь по ухабистой дороге. Загорский задумчиво посмотрел вслед облаку пыли, которую поднял экипаж.

– О времена, о нравы, – проговорил он. – Я положительно не понимаю характера нового поколения…

Верный Ганцзалин осведомился, что тут ему непонятно. Оказалось, Нестор Васильевич почему-то полагал, что госпожа Котик предложит им доехать до села в ее пролетке.

Во-первых, в пролетке только два места, отвечал на это помощник. То есть господину бы еще хватило, а ему, Ганцзалину, пришлось бы бежать по дороге рядом. Во-вторых, если господин хотел ехать с барышней, надо было ей об этом сказать. В противном случае откуда бы она узнала, что они на нее рассчитывают?

Загорский рассердился и велел ему не болтать глупостей. Есть вещи, сами собой разумеющиеся, заметил он. Госпожа Котик ведь не простая крестьянка, и, хотя барышня она оригинальная, но наверняка что-то слышала о правилах приличия. Можно было бы предложить им экипаж хотя бы из чистой любезности, все-таки до деревни идти добрых десять верст.

– Если поторопимся, в полтора часа доберемся, – деловито заметил Ганцзалин.

Однако такая перспектива почему-то совершенно не обрадовала его господина. Тащиться по грязной пыльной дороге под палящим солнцем пешком? Нет уж, слуга покорный. Пусть лучше Ганцзалин подыщет им на станции какую-нибудь телегу – доехать до Розумихина.

К несчастью, пока они беседовали с Варварой Евлампиевной, все телеги оказались уже разобраны. Им досталась только какая-то немыслимо древняя повозка, которой управлял старик-крестьянин с куцей седой бороденкой, шустрыми, как мыши, глазами, и в потерявшем цвет картузе. Телегу его, видимо, никто не решился арендовать ввиду ее чрезвычайной ветхости. Скрипящая, рассохшаяся, какого-то пегого оттенка – казалось, она может просто рассыпаться при малейшей неровности.

– Судя по всему, ее тоже выкопали археологи, – заметил Загорский. – Очень может быть, что на ней ездили еще при Владимире Красное солнышко[8]. Остается только гадать, на какой версте она развалится.

– Если не развалилась раньше, не развалится и сейчас, – бодро заметил Ганцзалин, забрасывая саквояжи в телегу. – Прекрасный экипаж, домчимся в два счета.

Они уселись поудобнее на пыльных рогожных мешках, устилавших дно, и телега с некоторым усилием двинулась вперед. Конь, который был в нее впряжен, оказался вполне подстать самому экипажу – грязноватой серой масти, понурый, костлявый, со спутанной гривой и даже, кажется, без некоторых зубов.

Помощник, впрочем, тут же объяснил Нестору Васильевичу, что масть и зубы для лошади ничего не значат, в настоящем скакуне главное – стать и мах.

– Мах у него знатный, – согласился Загорский, – идет не быстрее пешехода.

– Шибче никак нельзя, – неожиданно ввязался в разговор возница, – сивка мой на возрасте, от лишней резвости может и копыта на ходу отбросить.

Выслушав эту тираду, действительный статский советник бросил на помощника выразительный взгляд. Ганцзалин в ответ пробурчал, что зато цена совсем небольшая – всего полтинник за поездку. Возница, внимательно слушавший их разговор, оживился.

– Целковик пожалуйте, барин, – неожиданно сказал он, почесав в куцей бороденке.

Китаец бросил на него взгляд, от которого любой другой крестьянин кроме русского, надо думать, немедленно помер бы со страху.

– Это почему целковик, – грозно спросил он, – договаривались ведь на пятьдесят копеек?!

– Так то за одного человека, а вас двое, – охотно объяснил старик.

Нестор Васильевич и Ганцзалин переглянулись.

– Ладно, будет тебе целковик, – кивнул Загорский.

Однако старик на этом не угомонился.

– Прибавить надо, ваше благородие, – проговорил он невесть откуда взявшимся басом. – Еще целковик, не меньше.

– А это за что? – спросил Ганцзалин, прищуривая глаза от гнева.

– Поклажа больно тяжелая, конь, того и гляди, надорвется. А кому не нравится, так вот, пожалте по дороге пешочком топать.

И, как бы показывая серьезность своих намерений, натянул вожжи, от чего старый сивка немедленно встал, как вкопанный, может быть, надеясь, что сегодняшнюю работу он уже выполнил.

Несмотря на бессмысленную наглость требования, Загорский согласился и на это условие. Он не без оснований опасался, что закипавший Ганцзалин захочет долбануть старика-крестьянина своим железным кулаком прямо по древнему его картузу, а разбирательство со здешними органами власти в его планы совсем не входило. Он даже не стал искать местную жандармскую команду, чтобы доложиться о приезде. Действительный статский советник заявил своему помощнику, что чем меньше народу узнает об их появлении, тем будет лучше. Не говоря уже о том, что Ганцзалин и без того перевел их на полулегальное положение, объявив барышне Котик о том, что они – археологи.

– Ну, где ты видел таких археологов? – увещевал он китайца. – Ни оборудования специального, ни людей в достаточном количестве. Что, по-твоему, можем мы тут отыскать вдвоем?

Ганцзалин отвечал в том смысле, что отыскать при желании можно все, что угодно. Как гласит русская пословица: была бы свинья, а лужа найдется. Загорский нахмурился и собирался, видимо, сделать помощнику выговор, но их неожиданно прервал старик-крестьянин.

– Так что, господа хорошие, сойдемся на двух целковых? – спросил он, встряхивая вожжами в воздухе.

– Сойдемся, сойдемся, езжай, любезный, – нетерпеливо отвечал ему действительный статский советник.

После этого движение восстановилось в прежнем неторопливом темпе. Сивка лениво цокал копытами по ухабистой дороге, телега переваливалась с боку на бок, норовя вывалить своих пассажиров наземь, как совершенно ненужный и обременительный груз. Чтобы не оказаться на земле, им приходилось крепко держаться за борта, что, как легко догадаться, настроения тоже не прибавляло.

Несколько минут помощник, надувшийся, как аэростат, ехал молча, потом внезапно заявил во весь голос:

– Рано!

Нестор Васильевич посмотрел на него вопросительно: что именно рано?

– Рано крепостное право отменили, – отвечал китаец. – Теперь ему и в зубы не дашь, этому жулику.

Загорский пожал плечами: их возница – бедный человек, выживает, как может. В конце концов, для них с Ганцзалином эти два рубля ничего не значат, а для крестьянина – большое подспорье. И вообще, надо понимать, что они довольно далеко отъехали от Санкт-Петербурга, и вокруг уже не привычная им Европа, а тысячелетняя Русь.

Однако китаец уперся: дело не в деньгах, но раз уж договорился, слово надо держать. Нестор Васильевич хотел было посоветовать Ганцзалину обратиться с этой максимой к его же китайским соотечественникам, которые славятся своей честностью в делах, но поглядел на обиженный вид помощника и передумал.

– Ты обратил внимание, что госпожа Котик ехала в поезде с одним только ридикюлем? – спросил вместо этого Загорский, видимо, желая отвлечь Ганцзалина от неприятных мыслей.

– Ну, обратил, – пробурчал тот. – И что это, по-вашему, значит?

– Пока, видимо, ничего, – отвечал хозяин. – Просто любопытно, куда и зачем она ездила совершенно без багажа?

Однако Ганцзалин, судя по всему, не собирался беседовать о столь ничтожных материях в то время, как их с хозяином только что самым бессовестным образом нагрели на целых полтора рубля. Загорский, видя его настроение, тоже умолк и думал о чем-то своем.

Часа через полтора непрерывной езды вдоль полей они въехали в небольшой лес.

– Леса тут должны быть редкостью, – заметил Загорский, – все же вокруг степь.

Возница заметил, что тут не только лес имеется, но даже и озеро при нем, по имени Листвянка. Нестор Васильевич кивнул: судя по тому, что лес растет на его берегах, озеро должно быть не солончаковым, а пресным, что в здешних местах тоже встречается нечасто.

Солнце тем временем уже начало садиться, и в лесу быстро сгущались сумерки. За деревьями, стоявшими вдоль дороги, заблестело обширное водное зеркало.

– А скажи-ка, братец, слышал ли ты о недавних убийствах в Розумихино? – ласково обратился Нестор Васильевич к старику вознице.

Тот поскреб в бороденке и отвечал как-то смутно, что земля слухом полнится. Говорят, чухонца убили и еще вроде как околоточного. Чухонца-то нашли, а вот фараона пока нет.

– А не полнится ли земля слухами, кто именно мог их убить? – продолжал свои расспросы Нестор Васильевич.

Старик покосился на него хмуро и отвечал, что убить мог кто угодно, потому – народ такой озорной, что не приведи Господи!

– Ну, а среди озорного народа есть такие, которые особенно озоруют? – не унимался Загорский.

Возница посмотрел на него хитро и отвечал, что так, задарма сказать не может.

– Ладно, – согласился его превосходительство. – Обрисуй мне характеры наиболее буйных в вашей местности, а я тебе за это дам целковый.

Старика такой обмен вполне устроил, и он было открыл уже рот, как вдруг захлопнул и глаза его округлились.

– Гля, – пробормотал он, указывая пальцем вправо, в сторону озера, – это что еще такое?

Ганцзалин и Загорский одновременно повернули головы. Старик, видно что-то разглядел в лесном полумраке и сидел бледный, мелко крестясь и бормоча что-то вроде «мать честная, богородица лесная!». Нестор Васильевич, не тратя времени на слова, спрыгнул с телеги и, сопровождаемый верным Ганцзалином, прямо сквозь лес двинулся к озеру.

Спустя полминуты они уже стояли на берегу возле подозрительного предмета, вызвавшего такой страх у старика-крестьянина. Озерной волной на прибрежную траву выбросило форменный голубой мундир жандарма. Какая-то неведомая сила покромсала его в клочья, на обрывках расплылось большое темное пятно.

– Очень похоже на кровь, – заметил Ганцзалин и зачем-то понюхал обрывки.

Господин пожал плечами: может быть и кровь, ничего нельзя исключать. Вероятнее всего, мундир принадлежит тому самому следователю, который пропал без вести после того, как приехал расследовать убийство. Так или иначе, у них в руках – еще одна улика, которая говорит, что погибшие умерли не от естественных причин, а были кем-то убиты.

Тут Загорский прервал сам себя и к чему-то прислушался. Помощник глядел на него вопросительно.

– Ты слышишь? – внезапно спросил Загорский.

– Что я должен слышать? – несколько сварливо осведомился Ганцзалин, которому окровавленные лоскуты в руках хозяина, кажется, действовали на нервы.

– Храп, – отвечал Нестор Васильевич. – Или похрюкиванье.

Помощник прислушался. Действительно, откуда-то издалека, из чащи, доносилось еле слышное протяжное хрюканье. Ганцзалин подумал и предположил, что такие звуки вполне могут издавать кабаны, которых в этом лесу наверняка видимо-невидимо. Вот вам, между прочим, и первые подозреваемые. Что ни говорите, а кабаны вполне могли убить эстонца и следователя, да еще и изорвать на них одежду при этом.

– Убить, конечно, они могли, а вот утопить – вряд ли, – покачал головой хозяин.

Ганцзалин подумал еще немного и выдал новую, исправленную версию. По его мнению, крупный секач, которого что-то разозлило, напал на Саара и нанес ему тяжелые увечья. Тот, пытаясь спастись от зверя, прыгнул в озеро, но, поскольку был тяжело ранен, не смог плыть и утонул. Та же примерно история случилась и со следователем. Может быть даже, их атаковал не один кабан, а целое стадо.

– Я бы даже сказал: шайка, – Нестор Васильевич внимательно оглядывал темнеющие окрестности. – Из твоих слов вырисовывается весьма правдоподобная картина. Кабаны заманивали людей в лес, там нападали на них и загоняли своих жертв в озеро. Перед этим снимали с несчастных одежду, вероятно, чтобы удобнее было вывернуть карманы и поживиться их содержимым. Скорее всего, они прогуливали все награбленное в местном кабаке. Надо поискать, не валяется ли тут поблизости бумажник, из которого звери изъяли все жалованье несчастного следователя.

Ганцзалин насупился: он говорил совершенно серьезно. Что же касается одежды, то одежду покойники могли сбросить уже в озере. Она намокла, тянула ко дну – и они избавились от нее. Чем плоха его версия?

Нестор Васильевич пожал плечами и отвечал, что эта версия не хуже любой другой, не считая того, что она в корне неверная. После утопления трупы должны были всплыть на поверхность, а их до сих пор не нашли. Это может значить одно из двух. Либо утопленников что-то удерживает на дне озера, либо озеро тут вовсе не при чем, и одежду подбросили для отвода глаз. Вероятно, чтобы выяснить это, сюда придется вернуться еще раз – в светлое время суток и захватив с собой ружья. Кабан – животное злое, опасное и непредсказуемое, идти на него с голыми руками – чистое самоубийство.

Ганцзалин ухмыльнулся. А как же экзамен в школе ушу – когда господин сдавал его, он выходил с голыми руками против кабана. А теперь вдруг боится?

– Во-первых, – отвечал Загорский, – это был не кабан, а домашняя свинья, хоть и очень большая. Во-вторых, мы дрались с ней один на один, а здесь кабанов может быть целый выводок.

– А что в-третьих? – спросил помощник.

В-третьих, он был в два раза моложе, и не желает без крайней необходимости испытывать судьбу. Пока с них довольно и лохмотьев, которые они нашли в озере. Во всей этой истории лично его удивляет пока только одно: дорога проходит совсем рядом с озером, почему обрывки мундира не нашли раньше них местные жители?

– Может, их выбросило на берег только что? – предположил помощник.

Нестор Васильевич кивнул – и такое нельзя исключать. Что ни говорите, но сегодня им необычайно повезло. Только приехали на место – и сразу обнаружили важную улику.

Однако очень скоро стало ясно, что везение их, если даже и имело место, оказалось совсем недолгим. Это они поняли, выйдя из леса обратно на дорогу. Древняя телега, на которой они ехали со станции, исчезла. Вместе с ней растворился также старый крестьянин и его верный сивка, способный, по уверениям хозяина, отбрасывать копыта прямо на ходу. Неизвестно, что так напугало возницу, однако его и след простыл.

– Не страшно, – заметил Загорский, – до деревни осталось совсем чуть-чуть.

– А вещи? – прорычал Ганцзалин. – Старый пес увез наши вещи!

Китаец крайне щепетильно относился к имуществу хозяина, не говоря уже о своем собственном, и потому мгновенно пришел в неистовство. Он рвал и метал, он объявил, что старика надо было прибить на месте, не дожидаясь, пока тот сбежит. Он, Ганцзалин, сразу почувствовал, что имеет дело с жуликом, а вовсе не с тысячелетней Русью, как говорил хозяин. Он это понял немедленно, как только возница потребовал прибавки! Всемилостивый Будда, помоги ему найти негодяя, и он клянется умертвить его смертью чудовищной, самой страшной из всех возможных!

Загорский, впрочем, был совершенно спокоен.

– Вещи никуда не денутся. Опишем здешним жандармам приметы нашего старичка, они его быстро поймают. И потом, почему ты решил, что он жулик? В конце концов, человек мог просто испугаться и уехать.

– А мы?!

– Про нас он просто забыл…

Эта версия показалась китайцу весьма сомнительной, но спорить казалось бессмысленным. Был ли крестьянин жуликом, или просто испугался, результат был один – они стояли на дороге совершенно одни и без всякого имущества. Вокруг них сгущалась тьма, из леса раздавались отдаленное, но весьма неприятное хрюканье, и Ганцзалин мудро решил, что самое последнее дело сейчас – вступать с хозяином в препирательства.

Они решительно двинулись вперед и спустя пятнадцать минут вышли к околице большого села. Очевидно, это и было искомое Розумихино. Неосвещенные избы за околицей темнели мрачно и неприветливо: видимо, экономя свечи и керосин, обитатели села ложились спать пораньше.

– Любопытно, – заметил Загорский. – Мы с тобой, похоже, оказались на границе двух миров. Здесь еще мир собственно русский с его избами и смирными православными крестьянами, а дальше к югу – уже мир малоросский, гоголевский, с белеными хатами и плясками на Лысой горе.

Но помощник, кажется, не слушал хозяина: сейчас, по его мнению, имелись вещи поважнее плясок, пусть даже и на Лысой горе.

– Куда теперь? – озабоченно спросил Ганцзалин. – Где искать Шторна?

– Пока нигде, – отвечал Нестор Васильевич, зорким своим, как у ястреба, глазом озирая ночные окрестности. – Я полагаю, мы не станем тревожить барона на ночь глядя. Судя по всему, характер у него вздорный и столь позднее появление может его возмутить. Хорошо было бы заселиться в номер, однако боюсь, что гостиницы тут нет. Поэтому заночуем в какой-нибудь избе. Надеюсь, местные жители окажутся к нам благосклонны.

– Будем стучаться во все избы по очереди? – спросил помощник.

Нестор Васильевич покачал головой и показал на дом, стоявший несколько на отшибе. В нем, в отличие от всех остальных, мерцал в окне желтый огонек.

– В старые времена, – заметил Загорский, – на краю деревни стояли дома самых бедных членов общины. Сейчас же ситуация изменилась. Не в том смысле, конечно, что сейчас тут селятся кулаки и богатеи. Но, как видишь, это единственный дом, в котором горит свет. Кто будет беззастенчиво жечь керосин или свечи ночью, вместо того, чтобы лечь спать и завтра подняться с утра пораньше, чтобы заняться огородом и полевыми работами? Правильно, человек умственного труда. Скорее всего, тут живет школьный учитель. Надеюсь, наше общество не будет ему в тягость.

Действительный статский советник толкнул незапертые ворота, и они оказались во дворе. Отсутствие хлева, а, значит, и домашних животных, подтверждало первоначальную версию Загорского.

– Однако огород он, кажется, держит, – заметил Нестор Васильевич, когда Ганцзалин в темноте угодил ногою в кучу компоста. – И это понятно. Животные требуют постоянного ухода, не говоря уже о том, что их регулярно приходится резать. А огород, что называется, есть не просит. Во всяком случае, регулярных забот с ним меньше. Из этого можно сделать вывод, что здешний хозяин – человек трезвый и практический.

Ганцзалин, не слушая Загорского, с проклятиями пытался вытереть ногу о траву. Это ему не очень удавалось и проклятия его становились все громче и озлобленнее.

– Не кричи так, – велел ему господин, – ты своими воплями напугаешь не только всех чертей в аду, но и мирных туземцев.

Они подошли к избе вплотную, туда, где в темноте смутно брезжили очертания входной двери.

– Дом просторный, – оценил Нестор Васильевич, – значит, хозяина мы не стесним. Наверняка он уже обнаружил наше присутствие, но все же, я думаю, нам стоит постучать.

Ганцзалин поднял было руку, чтобы исполнить пожелание господина, но тут дверь избы отворилась сама собой. На пороге стояла темная фигура, лица ее было не разглядеть во мраке. В руках фигура держала ружье, которое было направлено прямо на незваных гостей.

– Не двигаться, – негромко, но угрожающе сказала фигура. – Руки вверх!

– Сразу видно человека умственного труда, – ядовито заметил Ганцзалин, поднимая руки. – Вы, правы, здесь нас встретят со всем возможным гостеприимством.

– Вы кто такие? – спросил хозяин дома, убедившись, что оба пришельца подняли руки. – Зачем явились?

– Мы путешественники, – невозмутимо отвечал Нестор Васильевич.

Неприветливый хозяин только хмыкнул в ответ.

– Путешественники? И что же вас занесло в нашу Тмутаракань?

Загорский сдержанно заметил, что Тмутаракань, насколько ему известно, расположена гораздо дальше к юго-западу, где-то между Азовским и Черным морями.

– Вы, я гляжу, знаток древней географии, – язвительно заметил хозяин дома.

– Скорее уж, истории, – уточнил действительный статский советник.

– Вы историк? – их ночной собеседник от неожиданности даже ружье опустил и перестал, наконец, целиться в незваных гостей.

– Позвольте представиться, – проговорил Загорский, вежливо склоняя голову, – почетный член Императорского Русского исторического общества, действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский. А это мой помощник Ганцзалин.

Несколько секунд хозяин дома стоял, переводя взгляд с Ганцзалина на Загорского и обратно.

– Удивительно, – сказал он. – Просто поверить не могу. Впрочем, если все действительно так, как вы говорите – прошу вас быть моими гостями.

И отошел в сторону, давая гостям проход.

– А он не выстрелит нам в спину? – спросил Ганцзалин по-китайски, пока они шли внутрь дома, а хозяин следовал за ними.

– Успокойся, – по-китайски же отвечал Загорский. – Тут тебе не китайские триады и не сицилийская мафия, это обычный русский учитель.

– Еще неизвестно, кто опасней, – огрызнулся китаец. – Знавал я одного учителя, так он головы ученикам резал…

– Помолчи, – велел ему Нестор Васильевич, – нехорошо, что мы при хозяине дома говорим на непонятном ему языке.

Они вошли в горницу и осмотрелись по сторонам. Обстановка в избе была самая простая. Стол, стул, печка, лавка, полати, нехитрая огородная утварь. Из общего ансамбля несколько выбивался только большой книжный шкаф, наполненный книгами и журналами, да на стене висела небольшая литография, изображавшая охоту нильского крокодила на антилопу.

– Прошу садиться, – сказал хозяин, глядя на гостей внимательными серыми глазами.

Они сели на лавку, хозяин дома – на стул. Неверный свет керосиновой лампы озарял его лицо. Надо сказать, внешность у него оказалась незаурядной. Тонкие брови, идеально прямой нос, слегка взъерошенные русые волосы, решительный рот, чью строгую линию слегка смягчали усы, волевой подбородок, очертания которого маскировала мягкая бородка. Но самым главным в его внешности были глаза – внимательные, понимающие и смотревшие, кажется, прямо в душу собеседнику. Глаза эти светились особенным внутренним огнем, какой на небесах можно видеть почти у всех ангелов, а на земле – только у фанатиков и святых.

«Святой или фанатик? – подумал про себя Загорский. – Впрочем, неважно, скоро все будет ясно».

– Скажите, а ваш Ганцзалин тоже историк? – осторожно осведомился хозяин дома, который, в свою очередь, внимательно их рассматривал.

– Он больше, чем историк – он китаец, – отвечал Нестор Васильевич. – Как известно, китайцы – настолько древняя нация, что, кажется, в древности своей переросли и саму историю. Во всяком случае, ту ее часть, которая нам известна.

Хозяин дома рассмеялся, но тут же спохватился и умолк.

– Тысяча извинений, – сказал он, продолжая глядеть на Загорского удивительными своими глазами. – Я вот вас допрашиваю, а сам даже не представился…

Он поднялся со стула, одернул на себе коричневый мятый пиджак и сказал очень просто:

– Дмитрий Сергеевич Ячменев, здешней земской школы учитель.

– Преподаете, стало быть, все науки сразу? – улыбнулся Загорский.

– Да, – засмеялся Ячменев, – универсал вроде Леонардо да Винчи. Вы уж извините, что я вас с ружьем встретил. Публика тут разная ходит, недавно вот два человека пропали, есть подозрение, что убиты. Приходится принимать меры предосторожности, деваться некуда. Давайте-ка, я вам с дороги самоварчик раскочегарю, вы, верно, проголодались.

– Благодарю, – сказал Нестор Васильевич, – дорога, действительно, вышла чуть более длинной, чем мы ожидали.

Учитель вынес самовар в сени и спустя недолгое время принес обратно уже горячим.

– Я, видите ли, живу анахоретом – ни жены, ни даже кухарки, все приходится делать самому, – сказал он, как бы извиняясь.

Действительный статский советник отвечал, что в таком образе жизни есть свои преимущества: уединенность, покой и много времени для самостоятельных занятий. Насколько можно судить по обложкам книг и журналов, их доброго хозяина особенно интересует древнерусская литература и история.

– Да, – с легким, как показалось Загорскому, смущением, кивнул Ячменев. – Я ведь Московский университет кончал, как раз историко-филологический факультет. Ну, и понемногу занимаюсь сам, стараюсь не забывать, что знал, да и новости науки тоже почитываю.

Чай оказался неожиданно вкусным, они пили его с кусковым сахаром и пряниками. Только Ганцзалин отказался от того и другого, еле слышно пробурчав, что это варварство – портить вкус чая всякими сладостями.

– Да, я слышал, что в Китае чай пьют в натуральном виде, ничего не добавляя, – проговорил Дмитрий Сергеевич, как бы спохватившись.

Нестор Васильевич отвечал, что чай в Китае пьют по-разному. В столице, действительно, предпочитают натуральный вкус, а где-нибудь на юге пьют с таким количеством сладостей, что даже и русскому человеку со удивлением и смехом[9].

– Да-да, – засмеялся хозяин дома, который оказался человеком неожиданно веселым и светским, – кто же убо восхощет таковаго ефопскаго чая пити…[10] Переписка Курбского с Грозным, не так ли?

Они еще немного побеседовали о древнерусской литературе, причем Дмитрий Сергеевич восхищался ей без меры и говорил, что это просто кладезь языковых богатств, которые почему-то почти совершенно игнорируют современные писатели.

Как бы невзначай Нестор Васильевич обратил внимание на литографию с крокодилом.

– Да, – сказал Ячменев с неожиданной гордостью, словно бы сам писал земноводное с натуры, – это, если хотите, древний символ здешних мест.

– Любопытно, – заметил Нестор Васильевич, – однако и странно немного. Здесь, конечно, юг, но все-таки не Африка и даже не Азия, откуда тут взяться крокодилам? Или это что-то вроде герба здешнего помещика?

Ячменев кивнул головой: именно так. Русский помещик, сами знаете, тщеславен и кого только себе на герб не сажал – и орлов, и драконов, и грифонов с русалками. Но здешний, кажется, всех переплюнул и, похоже, желает напрямую вести свой род от крокодилов.

– Вы это серьезно? – удивился Загорский.

Дмитрий Сергеевич пожал плечами. В Розумихине ходит легенда, и он сам ее слышал, что в здешних местах водятся крокодилы. Более того, согласно преданию, два века назад жил здесь поп из староверов, который подкармливал огромного ящера, жившего в тутошнем озере…

– Да вы его проезжали, наверняка видели, – перебил сам себя учитель. – Оно от дороги саженях[11] в десяти, едва-едва деревья его прикрывают.

Загорский и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами.

– Так вот, – продолжал Ячменев, – согласно преданию, жившего здесь когда-то гигантского крокодила подкармливал местный поп. Однажды еда у попа кончилась, и он отдал крокодилу свою собственную дочь. Узнав об этом, разъяренные крестьяне убили попа, а крокодил сгинул в нетях.

– Но ведь это всего только легенда, в которой, судя по всему, отразилось государственное неприятие старообрядческой церкви, – Нестор Васильевич отпил остывающего чаю. – Сами посудите, крокодил в этих широтах – это зоологический нонсенс.

– Ну да, все господа ученые так думают, – весело согласился Ячменев. – Однако исторические факты говорят немного о другом. Ну, изустные предания и всякие там народные рапсоды – это, конечно, для науки не аргумент. Но что вы скажете о письменных хрониках? Некоторые из них прямо повествуют о наличии крокодилов на русской земле. Причем крокодилов диких, а не привезенных из жарких стран на потеху князьям и богатым людям.

Он подошел к шкафу, вытащил оттуда толстую тетрадь в коленкоровом переплете, открыл.

– Вот, например, Галицко-Волынская летопись. Запись от 2 декабря 1582 года гласит о нашествии крокодилов на Новгород. – Он откашлялся и прочитал, окая, словно священник в церкви. – «Того же лета изыдо́ша коркодилы лютии из реки, и путь затвори́ша, людей много пояда́ша, и ужасо́шося люди и моли́ша Бога по всей земле. И паки спря́ташася, а иных изби́ша…»

Он поглядел на Загорского: что скажете? Русский летописец соврет – недорого возьмет? Ладно, а как вам свидетельство австрийского посла Сигизмунда Герберштейна в его «Записках о московитских делах»? Запись сделана в 1528 году. Вот послушайте, это перевод с немецкого.

Ячменев перелистнул страницу и прочитал:

– «Область сия изобилует рощами и лесами, в которых можно наблюдать страшные явления. Именно там и поныне очень много идолопоклонников, которые кормят у себя дома каких-то змей с четырьмя короткими ногами, наподобие ящериц, с черным и жирным телом, имеющих не более трех пядей в длину… в положенные дни они очищают свой дом и с каким-то страхом благоговейно поклоняются им, выползающим к поставленной пище, до тех пор, пока те, насытившись, не вернутся на свое место».

– Три пяди[12] – это меньше двух футов[13], – заметил Загорский. – Для крокодилов мелковаты, не находите?

– Может быть, подкармливали только молодняк, а взрослые особи промышляли сами, – пожал плечами Ячменев. – И вот, кстати, что еще пишет посол: «Русские бояре в Московии содержат в огромных лоханях с водой кровожадных ящеров для собственного увеселения».

Учитель торжествующе поглядел на Загорского. Предположим, летописец соврал, но какой смысл врать Герберштейну? Человек серьезный, положительный, дипломат. Да, между нами говоря, и летописцы не оставляли потомкам совсем уж откровенной небывальщины.

Однако, судя по скептическому выражению лица Нестора Васильевича, Ячменев гостя не убедил. Хозяина дома, впрочем, это не огорчило.

– Понимаю, – кивнул он. – Летописцы, дипломаты – люди ненадежные. Но что вы скажете о совсем недавнем свидетельстве? Каких-то двадцать лет назад газета «Псковские ведомости» писала о том, что из реки Великой выползло сонмище крокодилов, которые пожрали множество собак и кошек. Кроме того, при сем зоологическом катаклизме пострадали и отдельные подданные Российской империи.

Нестор Васильевич пожал плечами: бульварная пресса, что тут скажешь? Они, если понадобится, крокодилами заселят не только Псков, но и резиденцию его императорского величества.

– Могут, – весело согласился Дмитрий Сергеевич. – К слову, о величествах. Имеется у меня в коллекции донесение Арзамасского земского комиссара Василия Штыкова.

Он перелистнул страницу и прочитал:

– «Лета тысяча семьсот девятнадцатого, июня четвертого дня. Была в уезде буря великая, и смерч, и град, и многие скоты, и всякая живность погибла… И упал с неба змий, Божьим гневом опаленный, и смердел отвратно. И, помня Указ Божьей милостью Государя нашего Всероссийского Петра Алексеевича от лета тысяча семьсот восемнадцатого о Куншткаморе и сбору для ея диковин разных, монструзов и уродов всяких, каменьев небесных и разных чудес, змия сего бросили в бочку с крепким двойным вином…»

Ячменев хитро поглядел на Загорского: увлекательно, не так ли – и продолжил читать.

– «В длину сей монструз от пасти до конца хвоста спаленного – в десять аршин и пять вершков, и зубья в пасти той, яко у щуки, но более того и кривые, а спереди еще более в два вершка, а крылья, яко у нетопыря – кожаные, и одно крыло от хребта змиева длиной аж в девять аршин и десять вершков, а хвост зело длинен, в четыре аршина и пять вершков, лапы голые, с когтями, яко у орла и более, и лапы на крыльях четырехперстные с когтями ж, а глаза блеклы, но весьма свирепы».

– Ну, это уж простите, не крокодил, а какой-то птеродактиль, – пожал плечами Загорский.

– И пусть птеродактиль, – отвечал учитель. – Там, где поймали птеродактиля, вполне может быть и крокодил, и вообще кто угодно. Я полагаю, что комиссар петровских времен не стал бы врать в донесении. Петр Великий, как все знают, отличался чрезвычайно раздражительным нравом. И если бы должностное лицо отослало такой рапорт, не имея возможности подтвердить сообщение, так сказать, предметно – его могли ждать пытки или даже смерть. Следовательно – что? Следовательно, мы вполне можем предположить, что еще совсем недавно по русской земле ходили разнообразные экзотические гады. Нет, я не настаиваю на том, что это были обязательно крокодилы. Это могли быть гигантские ящерицы или даже какие-нибудь ископаемые земноводные, в силу неизвестных обстоятельств на миллионы лет пережившие своих сородичей…

С минуту действительный статский советник молчал. Потом поднял глаза на собеседника.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Предположим, что эти крокодилы или какие-то другие монстры действительно топтали нашу богоспасаемую землю еще несколько веков назад. Почему же о них осталось так мало свидетельств?

– Да потому что некому было эти свидетельства оставлять, – усмехнулся Ячменев. – Монстры эти наверняка гнездились где-нибудь на природе, в сельской местности. А там жили одни неграмотные крестьяне, которым что дракон, что крокодил, что змей из бездны – все едино. А вы знаете, что нет в России ни одной мало-мальски крупной деревни, где бы не ходили предания о гигантских змеях? И это при том, что власти и церковь такие легенды категорически не одобряют. Однако надо понимать, что змей тут – общее название для любого гада. А то, что он на четырех ногах и с драконьей головой – так это детали, в которые мало кто вдавался.

Загорский полюбопытствовал, почему же всех этих крокодилов не видно сейчас? Потому, отвечал Ячменев, что они, вероятно, подверглись массовому уничтожению со стороны крестьян. Выжили только отдельные особи, которые и доживают свой век в озерах и болотах.

– Ну, что ж, – задумчиво заметил Нестор Васильевич, – может быть, какое-то здравое зерно во всех этих историях имеется. Во всяком случае, сходу отрицать существование русских крокодилов на том только основании, что эта порода неизвестна зоологам, наверное, не стоит. Кстати, неплохо было бы переговорить со здешним помещиком. Как его фамилия?

– Его фамилия Погудалов, вот только переговорить с ним вряд ли получится, – отвечал учитель. – Не так давно он продал свои земли крестьянам и дачникам, и уехал прочь – кажется, в Италию…

С крокодилолюбивых помещиков и их подопечных беседа сама собой понемногу перешла на темы менее экзотические. Разговор они закончили далеко за полночь, и ко сну отошли уже часов около двух ночи.

Глава третья. Приключения оторванной головы

Утром Загорский и Ганцзалин поднялись, как обычно, в семь. Однако хозяин дома был уже на ногах и занимался огородом, на котором, как рассказал он еще вчера, произрастали у него картошка, огурцы, помидоры и репа. Впрочем, огородничал Ячменев недолго и очень скоро вернулся в дом.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал он, заходя в избу. В руках у него были два саквояжа – коричневый и серый. Нестор Васильевич и его помощник немедленно узнали своего имущество.

– Откуда это у вас? – удивился Загорский.

– Кто-то ночью к дверям подкинул, – отвечал тот озабоченно. – Что, почему – ума не приложу. Придется, видимо, отправить в полицию – пусть разбираются.

Загорский однако, заявил, что отправлять что бы то ни было в полицию нет необходимости по той простой причине, что это их саквояжи.

– Любопытно, – сказал Дмитрий Сергеевич, прищуриваясь, – а я-то вчера удивлялся – люди из самого Петербурга явились, но совершенно без вещей. Решил, что вы их на станции оставили, чтобы подвезли позже.

Нестор Васильевич отвечал, что дела обстоят несколько иначе, и в двух словах пересказал учителю вчерашнюю историю с исчезновением не только телеги с возницей, но и их собственного багажа.

– Лысый в картузе на сером одре? – задумался Дмитрий Сергеевич. – Это, должно быть, Антип… Очевидно, действительно испугался: старик он жадный, но, кажется, не вороватый. Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Забирайте с Богом ваши ридикюли[14].

Действительный статский советник с помощником отнесли саквояжи в комнату, где они ночевали.

– Надо бы проверить, все ли на месте, – заявил Ганцзалин, вскрывая саквояж хозяина.

– Полагаю, ничего не пропало, – рассеянно отвечал Загорский, думая о чем-то своем.

Ганцзалин, однако, объявил, что в вещах рылись.

– Ну, разумеется, рылись, – пожал плечами Нестор Васильевич. – Рылись, но, видимо, не нашли ничего для себя ценного. Потому и решили принести обратно.

Помощника такое легкомыслие возмутило. Что значит – ничего ценного? У них в багаже много ценных вещей! Вещей-то много, согласился хозяин, но, чтобы реализовалась их ценность, их нужно продать. А на торговле краденым очень легко можно спалиться.

– Спалиться? – с некоторым удивлением переспросил Ганцзалин.

Да, спалиться, подтвердил Загорский, так говорят профессиональные воры и полицейские. Это означает попасть в кутузку по подозрению в краже.

– Значит, если бы у нас тут лежали не вещи, а деньги, старик бы их забрал? – полюбопытствовал китаец.

Действительный статский советник поморщился: умеет же Ганцзалин задавать вопросы. Как ни ответь, выйдет либо прекраснодушие, либо клевета.

– Значит, не забрал бы? – не унимался помощник.

Может быть, и забрал, конечно. Правда, не сразу, а частями. И сильно мучился бы при этом угрызениями совести. Стоит иметь в виду, что люди иной раз ведут себя гораздо лучше, чем о них можно подумать. Человек, вообще говоря, обычно не властен ни в хорошем, ни в плохом и поступает, как бог на душу положит.

Ганцзалин, выслушав монолог хозяина, заявил, что все беды происходят оттого, что людям не хватает постоянства. Если ты хороший человек, ты всегда должен вести себя хорошо. То же самое и к плохим относится. Загорский только головой покачал в ответ. Постоянен лишь благородный муж, остальные плывут по воле ветра.

– Однако хватит рассуждать об абстрактных материях, – прервал сам себя действительный статский советник, – нас ждет их благородие барон фон Шторн.

– Ждали обозу, а дождались навозу, – по своему обыкновению загадочно объявил Ганцзалин.

Нестор Васильевич ничего не ответил на эту сомнительную сентенцию: он давно привык к пословицам и поговоркам своего помощника, по большей части бессмысленным, точнее сказать, настолько глубокомысленным, что искать в них какое-то содержание было делом почти безнадежным. Спустя мгновение его уже не было в комнате. Ганцзалин, закрыв саквояжи, устремился за господином.

Дмитрий Сергеевич объяснил им, как добраться до места раскопа, на котором работал Шторн, и просил передавать привет барону.

– Вы хорошо с ним знакомы? – полюбопытствовал Загорский.

– Совсем почти никак, – отвечал Ячменев, как-то странно полыхнув серыми своими глазами. – Роман Эрнестович – человек весьма экстравагантный, хотя и умеет быть светским. Однако, если вы, с его точки зрения, попытаетесь перейти границу, он не преминет вам поставить это на вид. Ну, да вы все сами увидите, тут всего полчаса ходьбы.

С тем они и отправились на поиски фон Шторна. Солнце было утренним, нежарким, вдоль дороги тянулись поля, прогулка казалась приятной. Однако Ганцзалин привычно бурчал, что идти далеко, и что, чем попусту топтать ноги, можно было бы просто истребовать барона к ним на разговор.

– Как ты себе это представляешь? – господин поглядел на него скептически. – Послать ему письмо на гербовой бумаге с полицейским предписанием явиться к нам на допрос? Имей в виду, Романа Эрнестовича побаивается сам генерал-лейтенант Толмачев. А уж на нас с тобой барон просто чихать хотел. Не говоря уже о том, что неплохо бы повнимательнее осмотреть раскоп и попытаться понять, что именно барон тут ищет. По меньшей мере это может помочь нам установить мотивы преступления.

Ганцзалин спросил, не думает ли Загорский, что барон имеет отношение к исчезновению эстонца и следователя Персефонова. На это Нестор Васильевич сухо отвечал в том смысле, что он предпочитает никого не подозревать, пока не получит для этого достаточных оснований.

– Поперек бабки в пекло не лезь, – понимающе кивнул Ганцзалин.

Так, за приятными разговорами, добрались они до раскопа.

Располагался он посреди степи, прямо на вершине небольшого холма. Там, под нежарким еще утренним солнцем, вовсю шла работа: в сырых и темных земляных отвалах копошилось несколько человек с лопатками, кирками и археологическими кисточками. У подножия холма, постукивая себя стеком по сапогу, со скучающим видом стоял белокурый господин, одетый в легкий светлый хлопчатобумажный костюм и пробковый колониальный шлем, словно находился он не в центре России, а где-нибудь в Индии или в Китае.

– Будем говорить, что приехали расследовать дело? – негромко спросил Ганцзалин. – Или притворимся археологами-любителями?

– Посмотрим, – сквозь зубы отвечал Нестор Васильевич.

Однако выбора им не оставили. Едва только они приблизились к раскопу, господин в шлеме повернулся к ним, распростер руки и закричал мало не на всю степь:

– Нестор Васильевич, вы ли это?! Рад, рад, душевно рад вас видеть! А с вами, я вижу, и ваш верный Ганцзалин. Если бы я мог выдавать государственные награды, я бы непременно выдал ему медаль «За преданность!»

– Он меня что, за собаку держит? – хмуро спросил китаец.

Нестор Васильевич ничего на это не ответил, но двинулся прямо к фон Шторну.

– Приветствую, господин барон, – сказал он несколько церемонно. – Мы что же, знакомы?

Барон в ответ ослепительно улыбнулся во все зубы. На вид ему было лет тридцать пять, и он представлял собой типичного немца, как его видит окружающий мир: длиннолицый, светловолосый, с идеально прямым носом, чуть поджатыми узкими губами и водянистыми светло-голубыми глазами. Сейчас водянистые эти глаза вперились в физиономию Загорского с нескрываемым благорасположением.

– Знакомы ли мы? Лично – нет, – отвечал барон, по-прежнему улыбаясь. – Но кто же не знает мастера сыска, дипломата и разведчика Загорского? Кто, я вас спрашиваю? Если есть тут такие, пусть немедленно покаются в столь вопиющем невежестве и отправляются в монастырь. Именно для них и им подобных писал герр Шекспир свои бессмертные строки: «О милая Офелия! О нимфа! Сомкни ты челюсти, тяжелые, как мрамор, и в монастырь ступай!» В монастырь, господа, в монастырь!

– Вот, кажется, нашелся тебе напарник в лингвистических упражнениях, – негромко сказал помощнику Загорский. – Тоже, видно, большой любитель цитат и поговорок…

Между тем фон Шторн подобрался к Нестору Васильевичу вплотную, схватил его руку в свои и энергично тряс, восклицая:

– Очень! Очень рад! Верьте слову, в жизни своей не имел более приятного знакомства. Счастлив был бы прижать вас к сердцу, но, боюсь, мы еще не настолько близки. А, впрочем, и что с того? Сейчас не близки, так станем близки в скором времени, не так ли? Я, во всяком случае, очень на это рассчитываю.

Действительный статский советник заметил, что, похоже, барон знал о его приезде заранее.

– Разумеется, знал, – вскричал тот, не отпуская руку Загорского, словно боялся, что столь ценный собеседник вдруг ускользнет и растворится в теплом степном воздухе. – Больше того скажу, ждали вас, ждали с нетерпением. Я, грешным делом, наябедничал на здешних жандармов. Вы, конечно, скажете: чего еще было ждать от кляузной немецкой душонки? Однако заявляю вам откровенно – все оттого, что они своим розыском категорически не давали мне работать. После моей жалобы стало ясно, что воспоследуют серьезные меры. Я сразу понял, что по мою душу пришлют какую-нибудь важную персону, какое-нибудь тяжелое орудие, выражаясь фигурально, мортиру или даже пушку. И знаете, я как в воду смотрел – отрядили не кого-нибудь, а его превосходительство, действительного статского советника Загорского.

Тут Нестор Васильевич, принужденно улыбнувшись, изъял свою ладонь из цепких рук барона. Тот, однако, продолжал говорить не останавливаясь. Из слов его выходило, что Загорского прислали совершенно верно, потому что только он может разобраться в этом запутанном деле. Конечно, он, барон, и сам мог бы провести розыск и следствие, но занят, ужасно занят раскопками, поверите ли, совершенно нет ни времени, ни сил. Так что лучше пусть его превосходительство устанавливает истину, а уж они все, как один, будут ему помогать.

– Самое главное забыл сказать, – внезапно посерьезнел барон. – Прошу сразу же выключить меня из числа подозреваемых. Все дело в том, что первым пропал мой издольщик. Бедный Саар! Сами понимаете, убить его я никак не мог. Потому что если бы я хотел его убить, то сделал бы это гораздо раньше. Да, и помилуйте, какая выгода была мне убивать моего собственного работника? Что же касается следователя, несчастного Персефонова, то к его исчезновению я касательства не имею, и его подавно не убивал. Но не убивал не потому, что мне это невыгодно, как обычно в таких случаях говорят. Напротив, мне было это очень выгодно, он все время тут крутился и мешал работать. Однако это тот случай, когда соображениями выгоды вполне можно пожертвовать. Я, знаете, ли человек верующий, хоть и лютеранского исповедания. А шестая из заповедей Моисеевых, действительная и для иудеев, и для христиан, гласит: «Не убий!» Вы, скажете, может быть, что этого недостаточно, чтобы отвести от меня подозрения? А я вам на это снова скажу, что я не убивал и, более того, могу вам поклясться в этом, как на духу.

– Поклясться на духу? – удивился Загорский, который в первый раз в жизни слышал, чтобы на исповеди клялись. Впрочем, как уже заявил сам фон Шторн, он был лютеранин, а те, вероятно, способны на самые экстравагантные поступки.

– Именно поклясться, – не моргнув глазом подтвердил барон, – и притом всем, чем хотите. Я прошу прощения, чем у нас обычно клянутся? Пречистой Девой, Христом, может быть родной матерью? Всем этим готов я поклясться и даже памятью любимой бабушки – поскольку невиновен и чист, как стеклышко. Хотите верьте, хотите, нет – но не убивал.

– А кто, в таком случае, убил? – спросил Загорский внезапно.

Барон погрозил ему пальцем.

– О, я вижу, ваше превосходительство, вы уже начали свое расследование! Что ж, прошу.

Он широким жестом показал на людей, которые копошились в раскопе.

– Вот вам, пожалуйста, выбирайте любого из моих работников. Допросите их, сотрите в порошок, делайте с ними, что хотите, но найдите нам настоящего преступника. Кстати, вы владеете эстонским?

Загорский отвечал, что эстонским, к сожалению, он не владеет. Но разве люди барона не говорят по-русски?

– Практически нет, – отвечал барон, – да и с кем им разговаривать по-русски в нашей лифляндской глуши? С коровами? С рыбами? Это простые неграмотные крестьяне, они и между собой говорят редко, не то что вести разговоры на чужом языке.

– Так они еще и неграмотны, – сказал Нестор Васильевич, хмурясь. – Готов поспорить, что они и немецкого языка не знают.

– Как вы угадали? – восхитился фон Шторн и погрозил Загорскому пальцем. – Я вижу, ваша проницательность соответствует вашей славе, от вас ничего не укроется!

Однако действительный статский советник пропустил этот двусмысленный комплимент мимо ушей.

– Как же вы с ними объясняетесь? – проговорил он все так же хмуро.

Фон Шторн только плечами пожал: а зачем, собственно, ему с ними объясняться? Это его слуги, они привыкли без слов угадывать все его желания. Впрочем, сам он отлично знает эстонский язык, таким образом, если его превосходительству угодно, тот вполне может допросить их с дружеской помощью барона.

– Все ваши работники сейчас тут? – полюбопытствовал Загорский, поглядывая в сторону раскопа.

– Все, – кивнул фон Шторн, – все, кроме несчастного погибшего Саара. Их тут четверо, все из семьи Мяги.

Как оказалось, это почтенное семейство служит фон Шторнам уже несколько поколений, и все они ему чрезвычайно преданы. Мяги кристально честны, не увиливают от работы и вообще, случись чего, жизнь готовы за хозяина отдать.

– Какая удивительная преданность, – задумчиво заметил действительный статский советник. – Почти, как у крепостных. И это при том, что крепостное право отменено в России полвека назад.

Барон засмеялся: да, он что-то слышал об этом юридическом казусе. Однако же, как говорят в России, сердцу не прикажешь. Есть закон, который стоит выше законов государственных, это закон любви. И господин Загорский об этом прекрасно знает. Закон любви распространяется в том числе и на любовь к хозяину, и тут уже совершенно не обязательны крепостные отношения. Его Ганцзалин, например, предан Загорскому вовсе не потому, что он – хозяин, а тот – раб, а по душевной склонности. Так же точно преданы барону и его слуги.

Загорский хотел спросить еще что-то, но наверху, в раскопе, вдруг поднялась какая-то суматоха.

– Что там случилось? – Нестор Васильевич смотрел на вершину холма: работники бегали по раскопу туда и сюда.

– Не знаю, – озадаченно отвечал фон Шторн. – Вероятно, что-то нашли…

Легконогий Ганцзалин уже поднимался на холм, за ним последовали Загорский и барон. Спустя минуту все трое стояли на вершине, ровной и утоптанной, словно тут не останки древних цивилизация искали, а собирались прокладывать дорогу.

Впрочем, сам раскоп был небольшим и сравнительно неглубоким: судя по всему, копатели тут не спешили и работали тщательно. На дне и по бокам валялось некоторое количество глиняных черепков, чей возраст мог определить разве что археолог-профессионал, да и то после тщательного изучения.

Сейчас все работники – четверо мужчин – выстроились вдоль дальнего края раскопа. Трое из них походили друг на друга, как родные братья – круглолицые, светловолосые, розовощекие, все они имели некоторое сходство с молочными поросятами. Один же, стоявший чуть наособицу, являл собой весьма примечательное зрелище. Это был высокого роста могучий детина, с рыжими волосами и побитым оспой лицом. Но не волосы и не оспенные пятна обращали на него внимание, а суровое лицо с выражением затаенного зверства на нем. Низкие надбровные дуги, выдающийся вперед подбородок, крупный нос, карие глаза, сверкающие из-под бровей недобрым огнем – все это только усиливало первое впечатление. Если собратья его стояли почти навытяжку, рыжий великан выставил ногу вперед и заложил руки за спину, как бы демонстрируя всем вокруг свою независимость.

– Что у вас тут случилось? – громко сказал барон по-эстонски и сам же перевел свой вопрос Загорскому.

Все четверо стояли не шевелясь. Фон Шторн нахмурился:

– Арво, что происходит?

Самый старший из белобрысых как-то жалко улыбнулся, затоптался на месте и бросил косой затравленный взгляд на гиганта, от которого прямо исходила эманация злобы и ненависти.

– Он что-то прячет, – внезапно сказал Ганцзалин, не сводивший глаз с рыжего. – Нашел и прячет за спиной.

– Гуннар? – барон тоже перевел взгляд на рыжего.

Тот как-то странно оскалился и неразборчиво рявкнул, потом попятился. Он пятился задом и не видя, что у него за спиной, очень скоро споткнулся и едва не полетел кубарем с вершины холма. Однако в последний миг его успел ухватить за рукав Ганцзалин. Рыжий зарычал и правой рукой пихнул китайца в грудь, левую же по-прежнему держал за спиной.

Толчок оказался настолько сильным, что Ганцзалин отлетел и скатился в раскоп. Однако спустя секунду с необыкновенной ловкостью он вскочил на ноги. Глаза его горели яростью, в несколько прыжков он оказался на вершине раскопа рядом с Гуннаром.

– Ганцзалин, стой! – крикнул Загорский.

Однако разъяренный китаец то ли не расслышал крика хозяина, то ли просто не обратил на него внимания. Рыжий Гуннар, видя, что враг стремительно движется на него, ощерил рот и с размаху ударил китайца кулаком по уху. Однако тот ловко увернулся, перехватил бьющую руку и вывернул ее Гуннару за спину. Тот от неожиданности разжал пальцы левой руки и какой-то круглый безобразный предмет покатился вниз, на дно раскопа. Гуннар зарычал с и такой силой рванулся из рук китайца, что тот вынужден был отступить. Теперь руки у эстонца были свободны. Он в одно мгновение схватил своими лапищами Ганцзалина за шею и сдавил так, что у того глаза полезли на лоб.

Ганцзалин, не ожидавший столь скорой и прямой атаки, побагровел. Он инстинктивно вцепился в запястья противнику и попытался вывернуть их наружу. Приложенная им сила была такова, что руки эстонца захрустели. Но тот был в ярости и не чувствовал боли, а только все сильнее сдавливал горло китайца.

Ганцзалин, хрипя, попытался нанести несколько ударов кулаками по корпусу врага. Однако, не видя, куда бьет, он не мог попасть в нужное место, а мощный торс эстонца легко выдерживал даже самые сильные удары, которыми осыпал его китаец.

Лицо Ганцзалина сделалось багровым, он теперь не хрипел даже, а производил какие-то рыбьи всхлипы. Казалось, еще мгновение, и шея его сломается под чудовищным натиском врага. Однако эстонец вдруг ослабил хватку и спустя секунду мешком повалился на землю. За спиной его обнаружился действительный статский советник.

– Как тебе не совестно? – укоризненно сказал он помощнику. – Чего ради ты набросился на человека?

Китаец вместо ответа только ткнул пальцем в сторону раскопа. Туда же смотрел теперь и оцепеневший барон. Там, на самом дне, лежала окровавленная человеческая голова. Сквозь отекшие изуродованные черты мертвого лица, казалось, все еще читается выражение отчаяния и муки.

– Боже мой, это же Саар! – оторопело воскликнул барон…

Спустя минут пять Загорский и фон Шторн уже стояли ярдах в пятидесяти от холма. Барон нет-нет, да и бросал в сторону раскопа болезненные взгляды, Загорский был безмятежен. На его взгляд, в утреннем происшествии имелся как минимум один положительный момент – они получили безусловное подтверждение того, что Саар не просто пропал, а был действительно убит. До этого все улики были косвенными.

Фон Шторн, однако, был подавлен. Всё гаерство и веселость слетели с него, как старая позолота.

– Не понимаю, – говорил он с отчаянием в голосе, – просто не понимаю, кому надо было убить Саара, отрезать ему голову и подкинуть ее сюда. Кому и зачем?

Нестор Васильевич рассудительно отвечал, что вопросы следует задавать по порядку. И в данном случае первый вопрос должен звучать так – при каких обстоятельствах голова эстонца оказалась в раскопе? Барон удивился: его превосходительство сам все отлично видел. Голову нашел Гуннар, пока они с Загорским разговаривали.

– Нашел или пытался спрятать? – Нестор Васильевич смотрел прямо на барона.

Тот только руками развел: пытался спрятать? Но зачем? Даже если предположить, что Гуннар – убийца или сообщник убийцы, зачем прятать голову в раскопе, где ее непременно найдут?

– Может быть, именно по этой причине, – отвечал Загорский.

Фон Шторн замотал головой – нет-нет, это чистое безумие! Нестор Васильевич поднял брови. А разве не безумие убивать человека и потом отрезать ему голову самым варварским способом?

– Потом? – переспросил барон. – Почему вы думаете, что голову отрезали потом?

Загорский отвечал, что это видно любому, кто хоть сколько-нибудь сведущ в судебной медицине. Шея покойника искромсана диким образом, как будто бы голову отпиливали тупой пилой или ее отгрызал хищник.

– Хищник? – насторожился фон Шторн. – Какой еще хищник?

Действительный статский советник немедленно поправился, заметив, что о хищнике тут, разумеется, речи не идет. Ни один хищник не стал бы откусывать голову человеку только затем, чтобы потом принести ее в раскоп, это слишком странно даже для дикого зверя.

– Почему же? – удивился барон. – Я охотник, и знаю, что многие звери, поев, закапывают остатки добычи на будущее. Может быть, зверь решил закопать голову здесь именно про запас. Это вполне мог быть волк, шакал или степная лисица.

Нестор Васильевич с сомнением покачал головой.

– Труп явно какое-то время провел в воде, – заметил он. – Ближайший водоем – это здешнее лесное озеро. С трудом представляю себе волка или шакала, который вылавливает тело из воды, отгрызает ему голову, потом несет ее за несколько верст и прячет в раскопе.

– А водное животное? – спросил фон Шторн. – Какой-нибудь крокодил?

– Мне жаль вас огорчать, но крокодилы здесь не водятся. Их привычные места обитания расположены гораздо южнее.

Барон оглянулся по сторонам и внезапно понизил голос.

– А знаете ли, – сказал он, – тут ходят слухи об огромном ящере, который обитает в здешнем лесном озере уже очень много лет. Это вполне мог быть крокодил.

Загорский пожал плечами: откуда бы здесь взяться крокодилу? Барон отвечал, что крокодила вполне мог привезти для развлечения какой-нибудь богатый здешний помещик. Потом тот сбежал из дома, добрался до озера и поселился там. Если это правда, крокодил запросто мог откусить голову несчастному Саару, а потом закопать ее про запас.

Действительный статский советник поморщился.

– Даже если принять за правду фантастическую версию существования в озере крокодила, то он бы прятал добычу прямо в воде, в придонном иле. Этот крокодил должен был совершенно сойти с ума, чтобы тащить голову в степь. На мой взгляд, это сделал, конечно, не зверь, а именно человек. Причем, судя по всему, человек этот – тяжелый психопат.

– Но зачем ему таскать туда и сюда отрезанную голову? – недоумевал фон Шторн.

– Возможно, он в силу своего разумения пытается направить следствие по ложному пути. Возможно, с его точки зрения найденная в раскопе голова должна указать на вас, как убийцу.

Барон пожал плечами.

– Но вы же понимаете, что я тут не при чем!

– Я, может быть, и понимаю, – отвечал Загорский. – Вопрос – понимает ли убийца? Не говоря уже о том, что это весьма хитрый ход – подбросить голову самому себе, и явной нелогичностью этого поступка отвести от себя все подозрения.

– Иными словами, вы подозреваете меня? – спросил барон.

Нестор Васильевич отвечал, что он пока ничего не может исключать.

– Вот как? – сказал фон Шторн, хмуро глядя на Загорского. – А у меня есть совсем другая версия. Не знаю, кто именно убил несчастного Саара, но голову в мой раскоп подбросили вы. Причем случилось это не далее, как сегодня ночью.

Загорский поглядел на барона с интересом.

– Зачем бы мне это делать?

– Затем, что я сильно досаждаю вашему начальству, – отрезал фон Шторн. – И оно решило мне таким образом отомстить. Вы, конечно, не сможете доказать мою причастность к убийству, но нервы потрепать можете очень серьезно. И притом на совершенно законных основаниях. Вот так мне видится вся эта история.

Загорский неожиданно засмеялся: Бог с ними, с фантастическими версиями. Лично он просто пытался воспроизвести извращенную логику человека, который подбросил в раскоп оторванную голову несчастного эстонца. А сейчас не будет ли барон столь любезен и не расскажет ли о своих работниках поподробнее? Начать, пожалуй, можно как раз с покойного Саара…

* * *

По словам фон Шторна, Магнус Саар был типичным представителем эстонского крестьянства – смирный, послушный, кроткий человек. Помимо всего прочего, он обладал традиционными добродетелями, такими как набожность и преданность хозяину. Однако семья его была очень бедной, и, чтобы как-то вылезти из нужды, Саар завербовался матросом на эскадренный броненосец «Император Александр II». Парень он был крепкий, здоровый, дисциплинированный, да к тому же, в отличие от большинства соплеменников, грамотный, так что взяли его с удовольствием.

Отслужив во флоте несколько лет и сколотив необходимую, по его мнению, сумму, Магнус вернулся в родной хутор и стал заниматься сельским хозяйством – выращивал рожь, разводил рогатый скот и домашнюю птицу. Однако бедняге не везло – то урожай кто-то потравит, то мор нападет на животных. В конце концов он почти разорился и тут подвернулась оказия – отправиться с бароном в археологическую экспедицию.

– А откуда он узнал, что вы отправляетесь в экспедицию? – Загорский смотрел не на барона, а куда-то в сторону горизонта, как будто это солнце ему должно было дать ответ на все его вопросы.

Светило, однако, помалкивало и только жгло все сильнее и сильнее, по мере того, как поднималось все выше над горизонтом. Барон же отвечал, что Саар дружил с семейством Мяги, они, очевидно, ему обо всем и рассказали.

– А почему вы решили взять его на раскопки?

Фон Шторн пожал плечами: а почему бы не взять? Человек он сильный, бывалый, верный. А барону как раз требовался еще один работник. Загорский покачал головой: пять работников на один небольшой раскоп – не много ли?

Барон считал, что не много. Он привык работать тщательно, а не просто махать лопатами. Пять человек в его случае – как раз то, что требуется. Загорский молча кивнул и спросил, какая военная специальность была у Саара на корабле? Барон пожал плечами: точно сказать трудно, кажется, тот был простым матросом.

Далее последовал обычный в таких случаях список вопросов: в каких отношениях состоял Саар с остальными работниками, не было ли у них ссор, обид, непонимания? По словам барона, ничего такого он не наблюдал. Саар имел характер покладистый, смирный, да и вообще эстонцы, имея натуру замкнутую и скрытную, до публичных конфликтов дела стараются не доводить и в узком кругу договариваются между собой тихо и незаметно для окружающих. Это тем более легко, что с семейством Мяги Саар был знаком давно и хорошо.

Загорский кивнул и сказал, что хотел бы теперь поговорить с Гуннаром, если господин барон готов переводить его вопросы и ответы эстонца. Барон выразил полную и безусловную готовность помочь. В конце концов, он ведь подданный Российской короны, и это его священный долг – помогать следствию и правосудию.

Спустя пару минут явился рыжий великан, которого на некотором отдалении сопровождал Ганцзалин. Заметив, что эстонец все время тревожно оглядывается на его помощника, Загорский попросил китайца отойти подальше, что тот и исполнил, хотя и с некоторой неохотой.

С минуту Загорский молча глядел на стоявшего перед ним Гуннара. Тот сначала отвечал ему бычьим взглядом, но потом забеспокоился, оспенная его физиономия побледнела, и он отвел глаза.

– Ты говоришь только на эстонском языке? – спросил Нестор Васильевич по-немецки.

Эстонец перевел угрюмый взгляд на барона. Тот чуть заметно улыбнулся и перевел вопрос. Ободренный великан снова посмотрел на Загорского и кивнул.

– Хорошо, – сказал Нестор Васильевич, переходя на русский. – Давай-ка я для начала представлюсь. Я – действительный статский советник Загорский. Я расследую дело об убийстве Саара и исчезновении полицейского. Ты должен отвечать на все мои вопросы прямо и без утайки. Это тебе понятно?

Великан снова кивнул, лицо его стало угрюмым.

– Это ты убил Саара?

Эстонец вздрогнул и отчаянно замотал головой.

– А кто его убил?

Гуннар отвечал, что не знает.

– Откуда взялась его голова в раскопе?

Гуннар не знал и этого. Загорский попросил его рассказать, как он нашел голову. Тот при посредстве барона отвечал, что утром, как обычно, все Мяги явились на раскоп и взялись за дело. Поскольку им уже стали попадаться исторические предметы, они почти не работают лопатами, в основном ножами, руками и метлами. Разбрасывая песок метлой, Гуннар увидел что-то странное и круглое, торчащее из-под земли. Обычно в таких случаях он звал хозяина, но в этот раз тот был занят разговором с его превосходительством. И тогда Гуннар решил осторожно выкопать странный предмет самому. Примерно определив его размеры, он взял штыковую лопату и выворотил предмет наружу. Это оказалась голова Саара. Увидев это, его братья испугались и забегали. Их беспокойство заметил хозяин и его собеседник. Дальше господин видел все сам.

– А почему ты пытался спрятать голову Саара?

Гуннар заговорил неожиданно быстр и горячо. Барон хмыкнул. Нестор Васильевич глянул на него вопросительно.

– Этот балбес говорит, что испугался за меня, – перевел барон. – Он говорит, что, увидев голову в раскопе, люди решат, что это я ее туда спрятал…

– Как видим, версия это не такая безумная, как вам показалось, – заметил Загорский.

Движимый страхом за хозяина, Гуннар решил спрятать мертвую голову, но не успел – к нему уже шли барон и его превосходительство.

– Значит, поэтому ты стал драться с Ганцзалином? – спросил действительный статский советник. – Не хотел отдавать голову?

Гигант понурился. Загорский посмотрел на фон Шторна. Тот кивком отпустил работника, Гуннар угрюмо побрел к раскопу.

– Боюсь, после допроса Гуннара ситуация яснее не стала, – осторожно заметил барон.

– Может быть, стала, может, и нет, – загадочно отвечал Нестор Васильевич. – Так или иначе, придется опросить и остальных ваших работников. Надеюсь, они покажут то же самое, что и Гуннар. В противном случае ваши археологические занятия придется временно прекратить…

Глава четвертая. Барышня и дракон

Отец Евлампий был иерей смирный, тихий и никаких особенных духовных дерзновений за собой не знал. Впрочем, иногда он был обуреваем несообразной сану гордыней, но не сам по себе, а в состоянии бессознательном, то есть во сне. Раз примерно в месяц снилось ему, будто бы он, как есть, в иерейском своем звании, почему-то освящает антиминсы[15]. Такой несообразный и прельстительный сон смущал его необыкновенно, но еще хуже того был сон, как он, отец Евлампий, рукополагает во диаконы псаломщика Андрюшку.

Лукавая эта и дикая иллюзия являлась ему примерно раз в полгода. Несообразие ее состояло не только в том, что во диаконы мог рукополагать только архиерей. Несообразным казалось тут все – и возраст Андрюшки, и мозговое его развитие, прямо скажем, далекое от священнического сана. Причиной сего соблазна, по верному предположению отца Евлампия, была тайная гордыня, свившая себе гнездо прямо у него в сердце и время от времени регулярно являвшая себя через сны и видения. Очевидно, это бес, смущавший бедного священника, нашептывал ему мысли о повышении по служебной лестнице. По мнению сего безымянного беса, давно следовало бы отцу Евлампию скинуть иерейские ризы и сделаться протоиереем, а то и прямо архиепископом.

Но, как гласит старая пословица, бодливой корове Бог рог не дает. И хотя сравнивать священнослужителя в сущем сане с хвостатым и безблагодатным животным есть ни что иное, как прямое уничижение, но, как ни странно, Бог поступил с отцом Евлампием почти так же, как и с коровой из поговорки, то есть не позволил ему подняться выше иерейского звания.

В здравом уме и при солнечном свете повышение по службе не нужно было отцу Евлампию, более того, он отмахивался от самой даже мысли об этом и всячески ее отрицал. Однако наступала ночь и разум, освобожденный от дневной ясности, начинал плыть и фантазировать, требуя себе неожиданных и беззаконных привилегий. Вот так, год за годом, в полном почти одиночестве отец Евлампий боролся с соблазном, и чаще был им побеждаем, чем сам его побеждал.

Правда, слова об одиночестве были тут не совсем точные. Был у отца Евлампия близкий человек, собственно, после смерти жены его, матушки Леониды, самый близкий на всем белом свете – дочка Варя. Умница и красавица, могла бы она составить гордость не только обычного священника, но и самого епископа и даже митрополита – при условии, конечно, что оный епископ и даже митрополит после рождения дочки ушел бы в монашеский постриг, а иначе, разумеется, не быть ему епископом, не говоря уже про митрополита[16].

Для Варвары отец Евлампий ничего не жалел – ни денег, ни нарядов, и даже образование дал самое наилучшее, возможное в их уезде. Человек строгих правил, конечно, скажет, что в таком отношении к дочке есть нечто суетное, ибо сказано в Евангелии от Матфея: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». А наряды и даже образование, как легко догадаться, все же никак нельзя равнять с сокровищами небесными.

С другой стороны, Второе послание к коринфянам гласит: «Не дети должны собирать имение для родителей, но родители для детей». Кроме того, книга Бытия ясно говорит о необходимости дать детям образование: «…ибо Я избрал его для того, чтобы он заповедал сынам своим и дому своему после себя ходить путем Господним, творя правду и суд». В какой степени современное образование способствовало хождению путем Господним, да еще и творя при этом правду и суд, был вопрос дискуссионный, однако отец Евлампий полагал, что от образования никому еще хуже не стало, в том числе и поповским дочерям. А то, что кое-где, в том числе и на высших женских курсах иногда распространялась богопротивная теория Дарвина, то, на взгляд отца Евлампия, для русских женщин она вряд ли могла быть слишком соблазнительной, ибо какая барышня захочет считать предком своим богомерзкую обезьяну с красным задом, которую ученые умники насильно стащили с дерева и заставили эволюционировать? Следственно, и вреда от такой теории особенного быть не может.

Единственное, что немного беспокоило отца Евлампия, так это чрезмерная, на его взгляд, самостоятельность дочки. Не блудных связей он боялся – Варвара была воспитана в строгости, – но того, что та увлечется какими-нибудь социалистическими идеями. И для того, милые мои, имелись некоторые основания. Еще когда Вера была гимназисткой, он как-то раз обнаружил в ее комнате разные сомнительные книги, вроде марксова «Капитала», бакунинской «Государственности и анархии», и даже кадетской «Борьбы за индивидуальность».

Надеясь понять, что представляют собой новые интересы любимой дочери, он сел было за Маркса, но на второй же странице и уснул. А проснувшись, совершенно закаялся штудировать подобные книги, которые, очевидно, никак невозможно читать в здравом уме и твердой памяти.

Однако за дочку он все-таки беспокоился и отправился за советом к своему духовнику, схиигумену Михаилу. Строгий схимник, выслушав жалобы духовного сына, был краток:

– Сжечь бесовскую прелесть!

– Как то есть – сжечь? – опешил отец Евлампий, мысленному взору которого тут же явились костры Савонаролы[17].

– В пещи! – ответствовал монах, сверкая очами. – Ибо лучше соблазну сгореть в пещи, чем гореть твоей дщери вечно в геенне огненной!

С тем и отправился отец Евлампий домой, ломая голову над двумя вопросами. Первый был такой: как же это можно – жечь книги, нешто они католики[18] какие-нибудь или циньшихуаны[19] богопротивные? Второй же вопрос был куда более животрепещущим: что скажет Варвара, когда узнает, что книжный шкаф ее сожжен вместе со всеми революционными манускриптами, словно, прости Господи, какая-то Александрийская библиотека? Кем же, в таком случае, предстанет он сам в глазах дочери – новым геростратом[20] или другим каким язычником? И что она будет делать тогда: отречется от отца, уйдет из дома или совершит что-нибудь еще более страшное?

Взвесив все эти аргументы, отец Евлампий все же не решился предать дочкины книги огненному уничтожению и предоставил все на волю Вседержителя, полагая, что уж Он-то как-нибудь все упромыслит. Имея в виду дальнейшие события, можем смело сказать, что это со стороны иерея была не просто ошибка, но результат действий извечного врага всякого христианина, а именно дьявола, искушающего людей гордыней. Ибо кем же надо себя возомнить, чтобы думать, что Господь лично будет заниматься твоими делами, да еще такими ничтожными, как чтение книг Карла Маркса и Михаила Бакунина? Или уже, в самом деле, Творцу совсем больше нечем заняться, кроме как выправлять пути гимназистов и курсисток?

Одним словом, ничего он не сжег, дочка и дальше шла революционными путями и довольно скоро все это вызвало удивительные и смущающие ум последствия. О последствиях этих отец Евлампий, пожалуй, и духовнику не решился бы сказать, тем более, что у того один был ответ на все случаи жизнь – сжечь! Но несмотря на универсальность этого рецепта, к данному случаю он совершенно не подходил, хотя бы потому, что исполнить его было невозможно физически. Не приходится удивляться, что, в конце концов, возникла смущающая душу ситуация, свидетелем и одновременно участником которой сделался сам отец Евлампий…

– Не пущу! – возглашал теперь злополучный иерей, стоя на пороге неказистого своего, слегка покосившегося дома. Такие дома часто бывают у сельских попов, потому что прихожане, обремененные высокими соображениями, иной раз забывают, что батюшка – тоже человек, ему нужна помощь и поддержка. Своих средств подновить дом у него часто нет, а паства и не догадывается, что священник не среди ангелов бесплотных пребывает, а на земле, нужно ему есть, пить, и чем-то прикрывать свою наготу.

Впрочем, сейчас отца Евлампия волновали куда более жгучие материи, чем хлеб насущный. Он стоял на пороге собственного дома и изо всех отпущенных ему Господом сил пытался не выпустить наружу, в сгустившиеся сумерки, единственную дщерь свою – Варвару Евлампиевну Котик, которая, несмотря на молодость, чрезвычайно твердый имела характер, и уж если что втемяшилось ей в голову, проще было превратить человека обратно в обезьяну, чем ее разубедить.

– Не пущу, – восклицал отец Евлампий, – вдребезги разобьюсь, а не пущу!

– Отче, уйди с дороги! – сверкала глазами дочка, являя всем видом своим нечеловеческую решимость.

– А иначе что будешь делать? – возглашал священник на всю округу. – На родного отца руку подымешь?

– Руку не подниму, но из окна вылезу, – упрямо отвечала Варвара.

Люди добрые, вы слышали – из окна вылезет, всплеснул руками священник. Пристало ли девице, словно антилопе у язычников африканских, скакать из окон, да еще угрожать этим собственному отцу?

Несмотря на все рацеи отца Евлампия Варвара от своей затеи отступать не собиралась. Почему, собственно, он ограничивает ее свободу? Она взрослый, совершеннолетний человек, обладающий всеми правами, а он хочет запереть ее в доме и никуда не пускать? Может быть, он ее еще и в монахини пострижет?

Аргумент с пострижением звучал сильно, однако справедливости ради скажем, что мысль отдать дочку в монастырь никогда не приходила отцу Евлампию. Сказалось ли тут некоторое недоверие белого духовенства к монашеству, или просто батюшка, как всякий почти православный мирянин надеялся встретить старость свою, окруженный пищащими и вопящими, словно американские индейцы, внуками, точно определить нельзя. Однако совершенно ясно было, что отец Евлампий совершенно не видел Варвару в роли Христовой невесты. О чем он ей и сообщил сейчас безо всяких экивоков.

– В таком случае пропусти! – потребовала дочка.

– Куда? – осведомился батюшка. – На дворе ночь, хоть глаз выколи.

– Не ночь, а вечер, – отвечала Варвара.

– И куда же ты собралась в такую тьму?

Тут Варвара потеряла всякое терпение, которого, признаться, и без того было в ней немного и заявила, что идет на свидание.

– На свидание?! – возвысил голос отец. – На какое еще свидание? С кем свидание? С драконом? Со змеем из бездны?!

Тут надо бы сказать, что батюшка в данном случае вовсе не аллегориями изъяснялся, подразумевая под драконом и змеем не молодого человека и даже не руководителя революционной ячейки; он имел в виду нечто совершенно иное.

– Отец, ну, о чем ты говоришь? – устало сказала Варвара. – Какой еще дракон, какой змей из бездны?

– Отвечай, кого кормишь в озере? – напрямик спросил батюшка. – Какому дьяволу моления возносишь, какому демону камлаешь?

На этот безусловно дикий вопрос Варвара, однако, не рассмеялась, как бы, конечно, следовало и не пригрозила отцу желтым домом, но, воспользовавшись моментом, просто проскользнула мимо него в дверь и оказалась во дворе. В руке у нее покачивалась плетеная корзинка, плотно накрытая темной тканью, под которой явственно что-то шевелилось.

– Остановись! – закричал вслед ей отец Евлампий, потрясая воздетыми к небу руками. – Последний раз говорю тебе, дочь! Почитай отца своего, чтобы продлились дни твои на земле, и повинуйся отцу, чтобы избежать тебе геенны огненной!

– Всенепременно, – отвечала Варвара, легким шагом выбегая за калитку. – Вот вернусь – и немедленно начну и почитать, и повиноваться…

С этими словами они пропала в сумерках, оставив батюшку в тоске и печали возносить молитвы небесному своему покровителю мученику Евлампию, а купно с ним всем ангелам и святым, способным хоть как-то повлиять на эту сложную и двусмысленную ситуацию.

Спустя полчаса Варвара уже входила под сень деревьев, окружавших лесное озеро Листвянка. Ветер к ночи утих и озерная гладь стояла темная, неподвижная, казалось, на воду можно встать и идти по ней совершенно невозбранно, как когда-то, побуждаемый Спасителем, сделал это апостол Петр. Но, похоже, у барышни на сегодняшний вечер были совсем другие планы, в которые хождение по воде аки посуху совершенно не входило.

Выйдя на берег озера, едва освещенного слабой луной, Варвара прислушалась. Откуда-то издалека доносился легкий храп. Варвара быстро пошла по берегу в ту сторону, откуда шел храп. Спустя несколько минут странный звук вдруг прекратился, а потом послышался плеск воды, как будто какое-то массивное тело скользнуло в озеро. Барышня замерла и некоторое время напряженно вглядывалась в темную воду. Терпение ее было вознаграждено: она увидела, как идущая по озеру лунная дорожка заколебалась. Кто-то большой и могучий медленно рассекал воды, плывя вдоль озера.

Однако, вместо того, чтобы испугаться и бежать, Варвара Евлампиевна, напротив, подошла к самому краю озера, отбросила в сторону ткань, покрывавшую корзину, вытащила оттуда живую курицу, размахнулась и бросила ее как можно дальше. Птица, упав в воду, судорожно забила крыльями и истошно закудахтала. Спустя мгновенно озеро вокруг нее взбурлило и несчастная курица ухнула в бездну, окончательно исчезнув под водой. Несколько секунд озеро в этом месте еще колебалось, потом утихло и ничто больше не нарушало его спокойствия.

Барышня же, постояв с минуту на берегу, повернулась и скрылась в лесу. Спустя несколько мгновений кусты рядом с огромным дубом зашевелились и оттуда выглянул Ганцзалин. Однако вылезать наружу почему-то не стал, лишь осведомился, глядя куда-то внутрь куста:

– Что вы на это скажете, господин?

Можно было ожидать, что куст заговорит с ним, как это случалось в ветхозаветные времена, но куст, однако, промолчал. Вместо этого из глубин его высунулась чья-то железная рука и, не сказав ни единого слова, уволокла китайца в заросли. Если бы можно было заглянуть в кусты, и хотя бы немного осветить их внутренности, мы бы непременно обнаружили там не только Ганцзалина, но и его хозяина, действительного статского советника Нестора Васильевича Загорского. Несмотря на то, что на первый вопрос помощника тот не ответил, Ганцзалин не унимался.

– Господину это ничего не напоминает? – проговорил он громким шепотом.

– Например? – сухо спросил Загорский.

– Например, легенду о поповской дочери, которая кормила дракона…

– Мне это напоминает дешевое представление, – отвечал Нестор Васильевич брюзгливо. – Если ты присмотришься, то заметишь и зрителей. Слева от нас на дереве сидят трое мальчишек лет девяти-десяти.

– При чем тут мальчишки? – не понял китаец.

Загорский отвечал, что по его мнению, все это жертвоприношение – всего лишь спектакль. Завтра же слух о том, что поповская дочка кормит озерного дракона, разлетится по всему селу.

Ганцзалин удивился: то есть господин полагает, что кормление крокодила поповна производила на публику? Но зачем бы ей устраивать столь странное и неподобающее зрелище?

– Это нам как раз и предстоит выяснить, – отвечал Нестор Васильевич. – И мы это выясним, не сомневайся.

Сказав так, он скользнул к высокому дубу, в кроне которого что-то шевелилось и постучал по нему ладонью. Дуб замер, ветви его загадочно темнели на фоне ночного, тускло освещенного луной неба.

– Слезайте, – негромко сказал Нестор Васильевич. – Живо слезайте, я вас вижу.

Дуб молчал, ни единый листик не шелохнулся на нем. Загорский нахмурился.

– Если вы сейчас все трое не слезете на землю, мой слуга-китаец сам заберется к вам. Имейте в виду, китайцы очень жестоки, так что он оторвет вам уши и засолит их в банке с огурцами. Итак, считаю до трех: раз… два…

Дуб заволновался, ветви его раздвинулись и с дерева вниз, прямо в объятия Ганцзалина спрыгнули трое мальчишек. Вид у них был напуганный, они не могли отвести глаз от суровой физиономии китайца. Загорский щелкнул зажигалкой и осветил их встревоженные физиономии.

Один мальчишка был высокий и худой, с длинным носом, белыми, выгоревшими на солнце волосами, во рту его красовалась дырка от выпавшего зуба. Второй, в сером картузе, оказался пониже, зато коренастый, с выставленной вперед нижней челюстью и упрямым взглядом. Третий, самый маленький, был стрижен наголо и все время переводил испуганный взгляд со своих товарищей на Ганцзалина и обратно.

– Ну-с, друзья, позвольте представиться, – негромко, но внушительно заявил Загорский. – Меня зовут Нестор Петрович, это – мой помощник Ганцзалин. А кто вы такие?

Мальчишки назвались. Высокий оказался Егоркой, коренастый – Матвеем, самый маленький – Санькой.

– Ну, а теперь расскажите мне и моему помощнику, что привело вас на озеро в столь поздний час?

Несколько секунд мальчишки топтались, отводя глаза, потом худой Егорка вдруг заныл жалобным голосом:

– Дя-аденька, отпустите, мы ничего не делали, мы просто гуляли…

– Просто гуляли? – усмехнулся Нестор Васильевич. – На дереве?

Матвей пробурчал, что на дерево они полезли за сорочьими яйцами. Загорский на это заметил, что за яйцами никогда не лазят на дерево все вместе: кто-то один обычно стоит внизу, чтобы можно было ему эти яйца передавать. Они же сидели наверху все втроем, следовательно, яйца тут упомянуты совершенно не к месту. Дети, пораженные столь глубокими познаниями взрослого человека в ребячьих делах, потрясенно молчали.

– Ну вот что, друзья, мне некогда с вами играть в молчанку, – сказал Нестор Васильевич, суровея лицом. – Или вы мне скажете, за кем вы тут подглядывали, или я отдам вас на растерзание моему Ганцзалину.

Помощник при этих словах оскалился и скорчил такую свирепую рожу, что мальчишки даже попятились от испуга. Видя, что деваться некуда, они все-таки признались, что подглядывали за поповной.

– За Варварой Евлампиевной? – уточнил Нестор Васильевич.

Мальчишки закивали – за ней, других дочерей у батюшки Евлампия не имеется. А эта, Варвара которая, она ведь не просто барышня, она из ученых – женские курсы кончала, а теперь вот крокодилу кормит.

– Крокодилу, говорите? – повторил действительный статский советник, однако вид у него при этом был скептический.

Крокодилу, истинный Бог, закрестились ребята. Загорский покачал головой: и когда же в их озере образовалась крокодила?

Тут мнения неожиданно разошлись, и ребята заспорили. Матвей был убежден, что крокодила в озере была от сотворения мира, Егорка же считал, что появилась совсем недавно. Маленький же Санька участия в споре не принимал и только попискивал от страха.

– Ежели она от сотворения мира, то кто же ее тут кормил столько времени? – ядовито спрашивал Егорка у приятеля.

– Попы кормили, – с железной уверенностью отвечал Матвей. – Попы и поповы дочки. Об этом и люди бают. Да вот и Варвара, поповна, чего сюда стала ходить? Потому что на них такое есть проклятие, на здешних попах, чтобы они крокодилов кормили.

– А я говорю, не было ее раньше, привезли крокодилу, – не соглашался Егор. – Потому что если бы она тут жила, то было бы их две штуки, чтобы детишек рожать. А тут одна, только жрать гораздая…

Нестор Васильевич, улыбаясь, смотрел на мальчишек. Ну, хорошо, наконец сказал он, а сами-то они эту крокодилу видели?

Но даже такой простой вопрос снова вызвал жаркие дискуссии. Матвей заявлял, что видели, а Егорка, что нет.

– Да как же не видели, когда вот только что курицу сожрамши?! – горячился Матвей.

– Курица потопла, это есть, – не возражал Егорка. – Но саму-то крокодилу в лицо ты видал или нет? Вот как я тебя вижу – видал?

– Как же ее увидеть, ежели она в озере прячется? – злился Матвей.

Егорка на это весьма разумно отвечал, что раз не видели, то, может, это и не крокодила вовсе, а другой какой зверь. Нет, дяденька, не видели они крокодилу, а только видели, как ее поповна кормит.

– Все, в общем, как по проклятию положено, – добавил Матвей, явно недовольный, что его версию ставят под сомнение.

– Ну, а вы-то что скажете, молодой человек? – и Загорский обратил доброжелательный взгляд на Саньку. Тот смущенный таким к себе вниманием, потупил глаза в землю.

Егорка отвечал за Саньку, что тот ничего сказать не может, поскольку держится всегда чужого мнения, но если слишком усердно его расспрашивать, может от расстройства и описаться. Действительный статский советник заметил, что это, пожалуй, будет лишнее и отпустил всю мальчишечью команду с богом.

Дети быстро побежали прочь и спустя несколько секунд скрылись во тьме за деревьями.

Ганцзалин посмотрел на хозяина: что он обо всем этом думает? Загорский отвечал, что вся история представляется ему крайне странной и подозрительной. И дело тут, разумеется, не в крокодиле, который то ли есть, то ли его нет…

– Как же нет? – изумился китаец. – А кто курицу сожрал?

– … а в причине, из-за которой заварилась вся эта каша, – как ни в чем не бывало закончил Нестор Васильевич. – И причину эту, мой друг, нужно определить как можно быстрее. Я например, могу предположить, что убийство следователя станет не последним убийством в деревне Розумихино. Насчет подлинного мотива всех этих событий у меня есть уже кое-какие соображения, однако, прежде, чем раскрывать их, я бы предпочел еще кое-что проверить.

– Но мы же сами видели, как крокодил сожрал курицу, – не унимался помощник. – А вы говорите, что его нет.

– Я не утверждаю, что крокодилов не существует в природе, – отвечал действительный статский советник. – Я только говорю, что их нет в здешнем озере. Курицу мог сожрать какой-нибудь гигантский сом – это куда более вероятная история. Другой вопрос, стал бы сом охотиться за людьми с упорством маниака? Это во-первых. Во-вторых, неважно, сом там, или крокодил, но совершенно очевидно, что кто-то устраивает здесь спектакль. А вот зачем и почему – это нам как раз и предстоит выяснить.

Сказав так, он направился вон из леса. Ганцзалин еще раз оглядел застывшие темные воды и двинулся следом за хозяином.

Спустя полчаса они уже подходили к избе тетки Матрены, у которой поселились на ближайшее время. Хозяйка их была баба дебелая, в летах, с ликом суровым и почти гневным. Само выражение ее физиономии могло отпугнуть от нее всех и всяческих постояльцев. Однако Загорскому при первом знакомстве оказалось достаточно бросить на Матрену один только взгляд. После этого он шепнул Ганцзалину, что человек она честный и справедливый, а это для них сейчас самое главное.

И действительно, хозяйка ничем их не обременяла и, более того, взялась готовить им завтраки, обеды и ужины. Носа в их дела она не совала, да и вообще они ее почти не видели. Особенно удобно было то, что в их половину дома вела отдельная дверь, так что при желании они могли вовсе не сталкиваться с теткой Матреной.

Тем больше было их удивление, когда, войдя в свою комнату, они обнаружили в ней следы постороннего пребывания. Прямо на грубо струганом столе лежал пожелтевший, сложенный вдвое листок бумаги. Ганцзалин хотел было взять его со стола, но Загорский остановил помощника. Он вытащил из кармана охотничьего своего пиджака пинцет и кончиками его развернул бумагу.

Это оказалось послание, но не в виде письма, а в виде рисунка. На листке был изображен водоем, а на дне его лежал какой-то странный зверь. Тут же, рядом со зверем, стоял человек с огромной головой. Еще один человек, стоящий на берегу водоема, бросал в воду сети. Этот последний, судя по всему, был в пробковом шлеме.

– Это озеро, – не терпящим возражений голосом заметил Ганцзалин. – А на берегу – барон фон Шторн. Он ловит крокодила, который сидит на дне.

Нестор Васильевич задумчиво покачал головой, продолжая изучать листок. На нем, вне всяких сомнений, был изображен барон, однако, по мнению Загорского, ловил он вовсе не крокодила.

– Что, в самом деле, за зверь тут изображен? – пробормотал действительный статский советник.

– Может быть, собака? – предположил помощник.

– Хвост не похож на собачий, – отвечал хозяин.

– Тогда, может быть, лиса?

Может быть, кивнул Нестор Васильевич. Вот только что лиса делает на дне озера? И, кстати сказать, что это за человек с большой головой стоит рядом с этой лисой?

Ганцзалин отвечал, что гадать не нужно, проще найти того, кто принес записку и допросить его.

– Допросим, – кивнул Загорский, – непременно допросим. Ты, я думаю, уже догадался, что письмо это прислал нам кто-то из неграмотных работников фон Шторна. Попытаемся допросить их завтра, но только без участия барона. Боюсь, что при нем они не будут так откровенны.

– Как же они вас поймут? – спросил китаец. – Они же по-русски не говорят.

– Есть у меня подозрение, что барон выставил их большими дураками, чем они есть на самом деле. Кое-что его эстонцы все-таки понимают – не по-русски, так по-немецки. Надо просто правильно составить вопросы. А мозгов на то, чтобы кивнуть или отрицательно покачать головой у них, я думаю, хватит.

– Значит, завтра с утра на раскоп? – уточнил Ганцзалин.

Хозяин кивнул – да, на раскоп. Но не с самого утра. С утра им предстоит еще одно дело.

Глава пятая. Красивых тоже подозревают

Дом отца Евлампия размещался на дальнем конце села, на выселках. Сейчас на крыльце этого дома стояла Варвара Евлампиевна, и утреннее солнце озаряло ее черные волосы, придавая им золотистый оттенок, невозможный при любом другом освещении. Ганцзалин против своей воли залюбовался барышней и сообщил господину, что игра солнечных лучей образует вокруг головы Варвары Евлампиевны некое подобие нимба.

– Очень может быть, – согласился Нестор Васильевич. – Как известно, при рукоположении на священника нисходит благодать Божья. Возможно, часть этой благодати распространяется также и на его домашних и проявляется в такой своеобразной форме.

Помощник с подозрением поглядел на Загорского – не подшучивает ли над ним хозяин? Но у того лицо было совершенно безмятежным.

– Здравствуйте, господа! – звонко прокричала Варвара, и волосы ее под солнцем вспыхнули еще ярче.

Нестор Васильевич вежливо поклонился. Немного подумав, поклонился и Ганцзалин.

– А я, признаться, вас ждала, – продолжала Варвара, ослепительно улыбаясь, от чего лицо ее сделалось еще более очаровательным: казалось, что красота ее почти ослепляет. – Вы так загадочно исчезли в прошлый раз…

Действительный статский советник отвечал, что загадочно исчезли вовсе не они с Ганцзалином, а сама Варвара Евлампиевна.

– Да-да, – засмеялась она, – я оставила вас, бедных, на совершенно чужой вам станции. А ведь археологи отличаются тем, что весьма непрактичны и даже беспомощны перед лицом житейских трудностей, не так ли?

Нестор Васильевич поморщился: барышня, разумеется, уже знает, что он следователь, а никакой не археолог. Она, смеясь, кивнула и слегка пожурила Загорского – с его стороны было нехорошо морочить голову бедной девушке.

– Это тайна уголовного сыска, – важно заметил Ганцзалин. – Мы не можем говорить всем направо и налево, что ведем следствие.

Варвара снова засмеялась: то, что они полицейские, у них написано прямо на лбу – уж больно они сторожатся и важничают. Но все равно, она рада, что они появились. И если она может им чем-то помочь, то поможет непременно. Может быть, господа сыщики заглянут в дом?

– С удовольствием, – кивнул Загорский, и они с помощником, не обинуясь, прошли внутрь.

Обстановка в доме оказалась довольно уютной. Однако видно было, что живут тут люди не то, чтобы нуждающиеся, но, во всяком случае, ограниченные в средствах.

– Да, – легкомысленно заявила Варвара, ставя самовар, – все сбережения ушли на мое образование, а текущие деньги я трачу на книги.

Загорский вежливо отвечал, что это, пожалуй, самое лучшее вложение денег, какое только можно себе представить. Кстати, где же сам батюшка? Варвара нахмурилась: это, разумеется совсем не кстати, но, если его превосходительству интересно, то батюшка ее, в соответствии со своим чином, служит божественную литургию. А что за дело у них к отцу?

– Мы хотели бы выяснить кое-что, касающееся нескольких местных жителей, – уклончиво отвечал Нестор Васильевич.

Варвара улыбнулась: и каким же это образом собираются они это выяснять? Отец Евлампий тайну исповеди блюдет строго, и в этом смысле из него и слова выжать не удастся, это она предупреждает сразу. Загорский успокоил девушку, сказав, что тайну исповеди нарушать не придется и вообще, все будет очень партикулярно.

– Ах, разумеется, я вам верю, – отвечала барышня, сверкнув белозубой улыбкой, – ведь вы просто не способны солгать, не так ли?

– Хозяин не врет, – сказал Ганцзалин сурово, – это Ганцзалин врал.

– Прекрасные у вас пряники, – перебил его Нестор Васильевич, с хрустом откусывая кусок от зачерствелого лакомства, по твердости своей скорее напоминающего камень.

– Пряники хорошие, – согласилась барышня, – вот только гости у нас редко бывают; так что лучше сначала их в чае отмачивать, а то ведь и зубов недолго лишиться.

Пару минут после этого они пили чай в полном молчании.

– Скажите, Варвара Евлампиевна, зачем вы ходите к озеру? – внезапно спросил Загорский. – Кого вы там прикармливаете?

Барышня подняла на него глаза и Загорский вздрогнул: в глазах этих царила тьма. Впрочем, в ту же секунду стало ясно, что ему просто почудилось – солнце ушло из комнаты и глаза девушки обрели свой естественный глубокий черный цвет. Его-то Загорский и принял за тьму.

– Я никого не прикармливаю, – улыбнулась Варвара. – Точнее сказать, я прикармливаю Великий дух.

Нестор Васильевич поднял брови. Да-да, кивнула Варвара, она – последовательница анимизма[21]. В каждом живом существе ей видится единое начало, которое она зовет Великим духом. Все сущее пронизано божественной эманацией, все выходит из Единого духа и возвращается к нему.

Загорский вежливо заметил, что он и сам ничего не имеет против анимизма и вообще язычества, но все же такие взгляды кажутся довольно странными для дочери священника.

Варвара усмехнулась. Разве его превосходительство не знает, что самые рьяные атеисты выходят именно из семей священнослужителей? Почти так же случилось и с ней самой. С раннего детства имея дело с христианским Богом, она была огорчена его холодностью и безответностью, его высокомерием и отсутствием внимания к людям. Впрочем, в отличие от многих других, разочаровавшись в Боге Священного писания, она не стала атеисткой. Она много думала, читала и пришла к выводу, что бог есть, но он не антропоморфный. Бог – это природа, разлитая во всем мире, дух ее веет в каждом, даже самом малом существе. И каждое существо нуждается в любви и внимании. Она же делает то малое, что доступно ей – приносит жертвы этому богу, кормя рыб в озере.

– Рыб? – Нестор Васильевич поднял брови. – Живая курица – не слишком ли плотная закуска для рыб?

Она засмеялась: так они подглядывали? Сомнительное занятие для джентльменов, но вполне простительное – для сыщиков. Если же говорить по существу, то Листвянка – очень глубокое озеро и там могут водиться весьма крупные рыбы.

– Настолько крупные, что способны утащить в воду человека? – Нестор Васильевич глядел на барышню, слегка прищурясь.

– Этого я не знаю, – отвечала она, немного поколебавшись. – Но если даже и так, то все равно, кто мы такие перед лицом Великого духа? Перед ним равны и самые великие из людей и последний червяк в луже.

С минуту оба молчали, слышно было только, как потягивает чай невозмутимый Ганцзалин. Русский чай он не любил, но для такой красивой барышни сделал исключение.

– Вам нравится мой чай? – спросила Варвара китайца.

Тот, слегка поколебавшись, отвечал как можно более деликатно, что чай никуда не годится и вообще, они, русские, так и не научились заваривать чай, хотя в соседях у них – великая страна, одновременно являющаяся родиной этого божественного напитка.

Она засмеялась.

– Однако, Нестор Васильевич, у вас очень оригинальный помощник.

– Да-да, пожалуй, – отвечал тот, рассеянно оглядывая светелку, в которой они сидели. – А у вас, надо сказать, очень интересный подбор книг – никогда не догадаешься по нему, что вы можете верить хоть во что-то, кроме социальной справедливости.

Варвара внезапно покраснела: это лишь следы ее юношеских увлечений революционной борьбой. Однако все это давно в прошлом, она окончательно разочаровалась в революции.

– Как раньше в Боге? – спросил Загорский с любопытством.

Да, примерно так. Но, впрочем, ей не стыдно за те времена. Она прочитала много полезных и умных книг, которые говорили об устройстве общества и человека. Теперь ей это не интересно, теперь ей важно знать устройство мира. Точнее, миров.

– Вы Блаватскую читали? – спросил он внезапно.

Читала, конечно. Она читала и Блаватскую, и Рерихов, и Давид-Неэль[22], и даже жизнеописание Гарри Гудини[23]. Все это в какой-то степени интересно и даже поучительно, но все это, как бы выразиться поточнее… пережевывание уже съеденной пищи. Есть изначальный источник, и именно к нему надо стремиться.

Загорский кивнул: и он держится в точности того же мнения. Другой вопрос, что именно считать изначальным источником – на этот счет могут быть некоторые разногласия. Впрочем, это не так важно, как может показаться на первый взгляд. Он поглядел на часы. Интересно было бы знать, сколько обычно длится утренняя литургия у них в храме?

– Часа полтора, – отвечала Варвара Евлампиевна. – Но у отца много забот в приходе, и дома он появится не раньше вечера.

– Что ж, в таком случае не будем вас задерживать, – вздохнул Нестор Васильевич, вставая из-за стола.

Она тоже поднялась из-за стола. Видно было, что на языке у нее вертится какой-то вопрос, который она никак не решается задать. Загорский, заметив это, поощрительно улыбнулся.

– Скажите, ваше превосходительство, удалось ли вам напасть на след убийцы? – она смотрела на него очень внимательно.

– Кроме вас, Варвара Евлампиевна, других подозреваемых у нас пока нет, – отшутился Загорский, однако глаза его глядели серьезно.

– Я? – она нервно засмеялась. – Неужели вы думаете, что я голыми рукам убила двух взрослых мужчин, а одному еще и голову открутила?

– Научные исследования говорят, что женщины бывают весьма безжалостны, – заметил Загорский.

– Вы делаете из меня какую-то Салтычиху, какую-то кровавую графиню Батори, – она все еще улыбалась, но в глазах ее притаился испуг.

Нестор Васильевич вздохнул: уголовное следствие – дело серьезное, и они не могут исключать из числа подозреваемых человека, исходя из одной только личной симпатии. Есть у нее алиби на каждый час в те дни, когда было обнаружено исчезновение Саара и следователя?

– Я даже не знаю, – она глядела растерянно. – А когда они пропали?

– Я настоятельно советую вам припомнить, где вы были в эти дни, – повторил Загорский, не отвечая прямо на ее вопрос. – Притом желательно, чтобы алиби ваше подтвердил надежный свидетель, а лучше – чтобы их было двое.

Несколько волнуясь, она сказала, что, наверное, сможет вспомнить таких людей. Годится ли для алиби ее отец? Нестор Васильевич поморщился и сказал, что для суда лучше бы поискать свидетеля более надежного, не являющегося ее близким родственником.

– Для суда? – ужаснулась она. – Вы правда думаете, что дело до этого дойдет?

– Может, – холодно отвечал Загорский, – вполне может дойти. Впрочем, я готов исключить вас из числа подозреваемых, если вы скажете, кого вы кормили ночью в лесу, на озере?

Она несколько секунд молчала, кусая губы, потом сказала, что не может добавить ничего к тому, что уже говорила. И вообще, она потрясена вероломством господина Загорского. Она пригласила его в дом, она поила его чаем, она была с ним откровенна и рассказала о своей тайне, которую не знает даже ее отец – и вот теперь выясняется, что она же еще и подозреваемая?

– Увы, – развел руками действительный статский советник. – Фемида, как известно, слепа. Но она не любит, когда ее пытаются обмануть и карает таких людей с удвоенной силой. До свиданья, сударыня, передавайте поклон вашему батюшке.

И слегка наклонив голову, он вышел вон. За ним немедленно последовал Ганцзалин.

– Зачем пугать девчонку? – сказал он с легким упреком, пока они шли к воротам. – Вы же не думаете, что она и правда кого-то убила?

Загорский отвечал, что барышня не так проста, как может показаться. Все эти разговоры про Единого духа хороши для полуграмотных крестьян, ему они не показались убедительными. Варвара Евлампиевна, несмотря на свою молодость, произвела на него впечатление чрезвычайно волевой и умной женщины.

– Я не утверждаю, что это она убила, – заметил Загорский, вышагивая по пыльной дороге к археологическому лагерю барона фон Шторна. – Однако зачем ей вся эта история с кормлением безымянного монстра в лесном озере? Я считал и продолжаю считать, что она делает это на публику. Вопрос: зачем и для чего?

– Рисунок даст ответ, – проговорил помощник, намекая на послание, которое они обнаружили ночью у себя в комнате.

Нестор Васильевич кивнул: да, вероятно, рисунок даст ответ. Точнее, тот, кто ее отослал. Вопрос в том, как им допросить работников барона, чтобы не привлечь его внимания? Ганцзалин предложил дождаться вечера и подстеречь эстонцев у дома, где они живут. Барон поселился отдельно, братья – отдельно, так что они вполне смогут выскользнуть из-под его надзора, что им с господином и требуется.

– Здравая мысль, – заметил Загорский. – Но раз мы уже почти на месте, давай все-таки перекинемся парой слов с самим фон Шторном.

Однако тут же выяснилось, что до барона им предстояло встретиться еще с одним знакомцем. Помахивая тросточкой и сбивая головы одуванчикам, по обочине дороги навстречу им шествовал Дмитрий Сергеевич Ячменев. Увидев их еще издали, учитель поднял руку в знак приветствия.

– Ага, – негромко заметил Нестор Васильевич. – Похоже, нас ждет водопад сарказма. Он тоже уже наверняка знает, что мы никакие не археологи, а занимаемся расследованием.

– Это вы сами ему сказали, что мы археологи, – отвечал Ганцзалин, почувствовав в этой маленькой речи некоторый упрек себе.

– Да, это издержки нашей профессии – иногда приходится лгать, – согласился Нестор Васильевич. Потом он прищурился на приближающегося Ячменева. – Интересно бы знать, куда это направляется наш дорогой сельский учитель?

– К барышне Котик он направляется, – отвечал Ганцзалин, – куда же еще. Здесь поблизости один только поповский дом.

Загорский согласился: похоже, он прав. В конце концов, удивляться не приходиться. Варвара Евлампиевна – девушка не только яркая, но и образованная. Кто и может составить ей компанию, как не сельский интеллигент Ячменев?

Помощник проворчал, что надо было не запугивать девушку, а приударить за ней. А теперь она достанется неизвестно кому.

– Ганцзалин, ты говоришь ерунду, – нетерпеливо отвечал действительный статский советник. – С какой стати я должен ухаживать за всеми барышнями, которых вижу на своем пути?

– За всеми не надо, только за самыми красивыми, – заметил китаец.

– Если она тебе так нравится, возьми и сам за ней приударь, – кажется, Загорский был несколько раздражен настойчивостью своего помощника.

Ганцзалин самокритично отвечал, что ему нельзя, потому что он кривоногий косоглазый китаец. Ему дальше, чем на прислугу, замахиваться не стоит. Нестор Васильевич хотел было прочитать ему небольшую лекцию о равенстве сословий и наций, но тут с ними, наконец, поравнялся Ячменев.

– Приветствую, господа археологи, – весело сказал он. – Как проходят ваши изыскания?

– Недурно, – суховато отвечал Загорский. – А как поживают ваши крокодильи штудии?

– Потихоньку, – улыбнулся учитель. – С утра пораньше – и уже на работу?

– Что-то в этом роде, – кивнул Нестор Васильевич. – А у вас, похоже, утренний моцион?

– Что-то в этом роде, – усмехнулся Ячменев.

На этом, вероятно, светская беседа бы и закончилась, как вдруг Ганцзалин, глядевший на учителя с явным предубеждением, поинтересовался, не к поповской ли дочери направляется Дмитрий Сергеевич? Тот улыбнулся – дедукция простая, не нужно быть археологом, чтобы это понять. Загорский заметил, что у Ячменева прекрасный вкус: барышня и красива, и умна, и к тому же обладает сильным характером.

Тот отвечал, что, барышня, действительно, хороша, однако в этом доме у него иные интересы.

– Какие же именно у вас интересы в этом доме? – снова не удержался Ганцзалин.

Оказалось, интерес у Ячменева там исключительно естественнонаучный.

– Естественнонаучный? – удивился действительный статский советник. – Опыты вы, что ли, собираетесь проводить над местным духовенством?

Дмитрий Сергеевич отвечал, что идея, конечно, любопытная, но так далеко его планы не заходят. Просто до него дошли слухи, что Варвара Евлампиевна по ночам ходит на лесное озеро и как будто бы даже кого-то там кормит.

– А вы, конечно, полагаете, что кормит она крокодила? – Загорский все-таки не удержался от того, чтобы не уколоть собеседника.

– Интереснее было бы, если бы это был какой-нибудь плезиозавр, но и крокодил сойдет. Подумайте, какой красивый поворот сюжета! Предание гласит о поповской дочке, которую отец отдал на растерзание водяному дракону, и вот спустя пару столетий другая поповская дочка тоже кормит некоего монстра из озера.

Нестор Васильевич хмыкнул: в таком случае, исходя из зеркального принципа, в этот раз следовало бы отдать на растерзание дракона не поповну, а попа.

– Надеюсь, этого не случится, – неожиданно серьезно проговорил Ячменев. – Отец Евлампий – хороший человек, и мне бы не хотелось, чтобы он закончил жизнь на зубах крокодила или даже ихтиозавра.

С этими словами он слегка поклонился и продолжил свой путь. Загорский покачал головой: значит, слух о поповне и озере уже распространился в деревне? Удивительная скорость, как будто беспроводное радио сработало. Вообще, с тех пор как они вступили в село Розумихино, его не оставляет ощущение легкого сумасшедшего дома.

– Тяжелого, – поправил его Ганцзалин. – Очень тяжелого…

Так, за разговорами, весьма нелестными для местных жителей, они добрались до места раскопок. Тут они застали расстроенного барона, и только двух из четырех эстонцев. На месте не было Арво, самого старшего из всех, и рыжего великана Гуннара. Оставшиеся двое со страхом смотрели на бегающего вдоль раскопа барона.

– Черт меня побери! – кричал фон Шторн, в ярости потрясая тростью. – Куда запропастились эти бездельники? Нам надо работать, работать, а их до сих пор нет!

– Что у вас случилось, господин барон? – осведомился Нестор Васильевич, подходя к раскопу поближе.

– Что случилось? – прокричал барон эхом, продолжая бегать туда и сюда. – Эти негодяи пропали – вот что случилось! Пропали, исчезли, как сквозь землю провалились!

– Какие негодяи? – Загорский не сводил глаз с барона.

– Какие негодяи? Эти проклятые Мяги, вот какие! – фон Шторн наконец остановился и гневно глядел теперь на Нестора Васильевича, как будто тот и сам принадлежал к почтенному эстонскому семейству и теперь должен был держать ответ за все их бесчинства.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что первым пропал Арво. Когда остальные братья проснулись утром, его уже не было на месте. Гуннар пошел его искать и тоже как сквозь землю провалился. А дело между тем не ждет, они же не могут торчать здесь до осени!

– Любопытно, – сказал Загорский. – А вы к озеру не ходили?

Барон поглядел на него внимательно и побледнел. Не может быть! Неужели Нестор Васильевич думает, что и они… Нет, это положительно невозможно!

– Уверяю вас, здесь возможно все, – со странной усмешкой отвечал действительный статский советник. – Я бы на вашем месте вооружился баграми и протралил все озеро. Это в любом случае будет полезно, ведь тел Саара и жандарма до сих пор так не обнаружили.

– Протралить баграми? – переспросил фон Шторн. – Но, во-первых, я полагал, что этим должна заняться полиция…

– А во-вторых? – Загорский глядел на него внимательно.

Во-вторых? Во-вторых, озеро очень глубокое, его никакими баграми не возьмешь. Тут нужны по меньшей мере водолазы. Здесь барон запнулся, словно чего-то испугавшись, и умолк.

– Водолазы, – повторил Нестор Васильевич задумчиво. – А что, это мысль. Правда, выписывать водолазов из Санкт-Петербурга выйдет нам несколько накладно, однако я в молодости был неплохим ныряльщиком. Попробуем все-таки исследовать ваше озеро без помощи технических средств.

– Говорю же вам, это невозможно, – повторил фон Шторн, хотя и гораздо менее решительно, чем раньше.

Нестор Васильевич пожал плечами: что тут такого невозможного? Он либо найдет следы преступления, либо не найдет. На его взгляд, и спорить тут не о чем.

– Вы можете утонуть, – барон выглядел необычно встревоженным.

– Я хорошо плаваю.

– Саар тоже хорошо плавал.

– Вы хотите сказать, что он просто утонул? – поднял брови Загорский.

У фон Шторна дернулся рот: он ничего не хочет сказать, он лишь предполагает. Загорский покачал головой. Утонул эстонец, утонул следователь, неизвестно куда пропали Гуннар и Арво – и все это результат обычной неосторожности на водах? Может быть, господин барон знает что-то такое, чего не знает он, Загорский? Может быть, он хочет сообщить ему нечто важное?

– Я… – барон выглядел как-то беспомощно, – я – нет, ничего не хочу…

Нестор Васильевич кивнул с самым безмятежным видом.

– В таком случае, составьте мне компанию – и отправимся на озеро прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – барон побледнел. – Нет, это невозможно.

– Почему же?

– Потому что… – он запнулся, словно подыскивая слова, – потому что это бессмысленно. Что вы успеете найти под водой за минуту-полторы?

Нестор Васильевич отвечал, что способен провести под водой гораздо дольше времени: по меньшей мере, минут пять. Фон Шторн криво улыбнулся. Пять минут без дыхательного аппарата – это просто немыслимо. Еще как мыслимо, отвечал Загорский. Слышал ли господин барон что-нибудь о такой вещи, как цигун?

Барон признался, что ни о чем подобном он никогда не слышал.

– Неудивительно, о нем мало кто знает, – заметил действительный статский советник. – Если говорить совсем просто, цигун – это разновидность китайской дыхательной гимнастики, которая позволяет человеку существенно расширить свои возможности. И ваш покорный слуга много лет эту гимнастику тренировал.

– Да черт с ней, с гимнастикой! – взорвался барон. – Вы, господин Загорский, совершенно не хотите меня слушать, а ведь речь идет о жизни и смерти! Я уже сказал и повторю снова: вам никак нельзя нырять в озеро.

– Почему же?

– Потому что… – барон набрал в легкие воздуху и вдруг выкрикнул отчаянно. – Потому что там живет чудовище! Вы слышите – чудовище! Оно сожрет вас, как сожрало Саара и следователя! Может быть, оно уже сожрало и Гуннара с Арво… Вы просто не понимаете, с чем имеете дело.

Все умолкли. Несколько секунд в воздухе стояла звенящая тишина. Затем заговорил действительный статский советник. Он сказал, что в эти дни ему прожужжали все уши о каком-то крокодиле или драконе, который якобы обитает в озере. Однако никаких вещественных доказательств ему так и не представили. Если, конечно, не считать доказательством слух о том, что озерного крокодила кормит дочь отца Евлампия Варвара.

– Это не слух, – проговорил барон устало. – Это чистая правда.

Действительный статский советник отвечал, что слух это или правда, но представить эти слова в качестве доказательства в суд он не сможет. Если здесь убивает человек, он, Загорский, поймает убийцу и отдаст в руки правосудия. Если убивает какой-то ящер, он тем более прикончит его, а шкуру переправит в зоологический музей. Никаких других вариантов развития событий нет и быть не может.

Несколько секунд барон глядел на Нестора Васильевича помутившимся взглядом.

– Есть, – вдруг сказал он хрипло. – У меня есть доказательства.

– И вы готовы мне их предоставить? – в голосе Загорского зазвенела сталь.

Фон Шторн кивнул: он готов. Точнее, будет готов завтра к полудню. Если Нестор Васильевич подождет до завтра, он получит самые исчерпывающие доказательства того, что в озере водится ящер, который, скорее всего, и убивает людей.

Загорский вдруг насмешливо улыбнулся. Ах вот, значит, как – нужно ждать до завтра? У него создалось полное впечатление, что господин барон просто морочит ему голову. Точнее сказать, по каким-то причинам тянет время.

Похоже было, что фон Шторна такие слова оскорбили. Что имеет в виду его превосходительство, говоря, что он тянет время?

– Когда я говорю, что вы тянете время, я имею в виду, что вы тянете время, – отвечал Загорский. – Или вы предоставите мне все доказательства прямо сейчас, или я отправляюсь на озеро.

С полминуты, наверное, барон стоял молча, опустив голову вниз, и о чем-то думал. Потом он поднял глаза на действительного статского советника и сказал хрипло, что в таком случае он умывает руки. Вся ответственность за то, что произойдет дальше, ложится только и исключительно на господина Загорского.

– Прекрасно, – согласился Нестор Васильевич. – Таким образом, через час мы с вами встречаемся на озере.

– Где именно? – уточнил барон. – Озеро довольно большое, в каком месте мы встретимся?

– На ближнем к деревне западном берегу.

С тем и разошлись. Нестор Васильевич, сопровождаемый Ганцзалином, отправился к дому тетки Матрены за купальным костюмом. Помощник за его спиной пылил ногами по дороге и мрачно сопел. Загорскому, наконец, это надоело, и он осведомился у китайца, отчего он такой мрачный. Тот в ответ буркнул, что опускаться в озеро – очень плохая мысль.

Загорский заметил, что, если дело потребует, он опустится не только в озеро, но и на дно действующего вулкана.

– Но это очень опасно, – проговорил китаец хмуро. – Ганцзалин боится воды, и, случись чего, не сможет вам помочь.

Видно было, что помощник действительно взволнован: он даже стал говорит о себе в третьем лице, как это было в юности, когда он только осваивал русский язык.

Нестор Васильевич, однако, сохранял полнейшее спокойствие. Он сказал, что помогать ему совершенно не нужно – он не младенец и вполне способен погрузиться в озеро самостоятельно. Помощник только головой покачал. Он знает, что если на господина нападет человек, тот справится и один. Но что, если на него нападет крокодил?

– Ты испытываешь мое терпение, – холодно заметил хозяин. – Нет там никаких крокодилов и никогда не было. Уверяю тебя, ничего страшнее щуки или сома там не водится – да и то вряд ли.

Однако Ганцзалин все никак не мог успокоиться. Он потребовал, чтобы хозяин взял с собой хотя бы нож.

– Нож, разумеется, я возьму, – отвечал Загорский. – Но с гораздо большим удовольствием я бы взял с собой дыхательный аппарат Флюсса. Увы, его у нас нет, так что придется обходиться собственными легкими. Надеюсь, их хватит, чтобы донырнуть до дна озера.

– Донырнуть и всплыть обратно, – уточнил Ганцзалин.

Хозяин отшутился, заметив, что уже всплыть он как-нибудь всплывет – живым или в виде утопленника. Шутка эта чрезвычайно не понравилась помощнику, но повлиять на Загорского он все равно уже никак не мог.

Дома их встретила тетка Матрена. На суровом ее лица отражалась некоторая тревога. Она объявила, что приходил учитель Ячменев и сказал, что у него есть срочный разговор к господину Загорскому. Что именно за разговор, не сказал, но просил непременно заглянуть к нему домой. Нестор Васильевич посмотрел на часы.

– Сейчас уже некогда, – решил он, – поговорим вечером, когда вернемся с озера.

Глава шестая. Крокодил выходит на поверхность

Солнце перевалило за полдень, но все еще стояло высоко в небе и пекло немилосердно. Впрочем, под благодетельную сень лесных деревьев его лучи почти не проникали, здесь, на берегу озера Листвянка, царил свежий полумрак. Тень от леса, окружившего озеро, делала его гораздо более суровым и загадочным, чем обычные степные водоемы.

При появлении в лесу Загорского и Ганцзалина вспугнутые ими птицы с шумом разлетелись по сторонам. Однако потом пернатая братия вернулась на ветки и теперь с любопытством глядела на пришельцев, стоявших на берегу.

– Однако, барон, вы заставляете себя ждать, – заметил Нестор Васильевич, когда фон Шторн с двумя работниками-эстонцами наконец вышел из леса. – Мы договаривались встретиться через час, а прошло уже добрых полтора.

– Прошу простить, – отвечал барон, – но мне совершенно необходимо было уладить кое-какие дела.

Нестор Васильевич усмехнулся. Скорее уж ему, Загорскому, следовало бы заняться устройством своих дел, это ведь он ныряет на дно озера, в котором, по словам самого же барона, живет некое сказочное чудище. Учитывая этот факт, ему, по меньшей мере, стоило бы составить завещание.

– Вы все шутите, – с упреком сказал барон, – а ведь речь идет о жизни и смерти…

Действительный статский советник отвечал, что вся его биография представляет собой разговор о жизни и смерти, так что ничего нового в этой ситуации для него нет и быть не может. За ним охотились и на поле боя, и так сказать, частным образом, его верный Ганцзалин не даст соврать.

– Не дам, – кивнул китаец.

Так вот, если говорить о смерти, Загорский видел ее столько раз, что даже, кажется, стал узнавать в лицо еще до того, как она появится. Она обозначает свое присутствие каким-то особенным образом, понятным только ему и ей.

– А сейчас? – с каким-то почти детским любопытством перебил его фон Шторн. – Сейчас вы чувствуете присутствие смерти?

– Чувствую, – неожиданно серьезно отвечал Загорский.

Барон был поражен таким ответом и несколько секунд только оторопело глядел на собеседника.

Но если его превосходительство чувствует присутствие смерти, чего же ради он собирается нырять в озеро? Загорский на это отвечал, что, как уже говорилось, со смертью он встречался неоднократно, но ни разу еще не умирал – во всяком случае, не умирал бесповоротно и окончательно. По его мнению, это происходит от того, что он рожден под чрезвычайно счастливой звездой, которая пока пересиливает все потуги смерти наложить на него свою лапу. Именно поэтому он и сегодня настроен сделать все, что от него требуется, чтобы как можно быстрее покончить с этим неприятным делом.

– В общем, сколько дурака ни учи, он все в озеро лезет, – в сердцах пробормотал Ганцзалин.

Говорил он негромко, так что расслышать его мог только господин, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Барон же, хотя и был взволнован, слушал речи Загорского вполуха. Он вообще вел себя странно – все время топтался на месте и оглядывался назад, как будто ждал, что кто-то появится на берегу с минуты на минуту.

– Что с вами, барон? – спросил Загорский, который уже снял брюки и пиджак и стоял теперь на берегу в одном черном купальном костюме. – Мне кажется, вам не по себе.

– Разумеется, мне не по себе, – отвечал фон Шторн с неожиданной яростью. – Вы собираетесь положить голову в пасть неведомому монстру, а я смотрю на это и никак не могу вас остановить. Как, по-вашему, должен я себя чувствовать?

– Безмятежно, – улыбнулся Загорский. – Близкое знакомство с китайской культурой научило меня если не фатализму, то готовности следовать за судьбой. Я полагаю, что если тебе что-то написано на роду, то, значит, оно так или иначе исполнится. Кстати, о судьбе. Как там ваши эстонцы, Гуннар и Арво? Они нашлись?

– Увы, пока нет, – отвечал фон Шторн. – И я считаю, что это – лишний повод, чтобы не бросаться очертя голову в столь опасное предприятие.

Нестор Васильевич отвечал, что по его мнению, как раз это и дает лишний повод броситься в озеро. Поскольку он поставлен спасать жизни людей, это как минимум его служебная обязанность.

С этими словами действительный статский советник решительно двинулся к воде.

Тут, однако, раздался шум ветвей, легкий топот и из леса на берег выбежала Варвара Евлампиевна. Вид у нее был взволнованный, черные глаза сияли страхом, волосы растрепались.

– А, сударыня, это вы, – повернув к ней голову, невозмутимо заметил Загорский. – Прошу простить меня за несколько отвлеченный вид, но мне по долгу службы необходимо погрузиться в известное вам озеро.

– Постойте, Нестор Васильевич! – горячо заговорила барышня, глаза ее горели. – Мне нужно сказать вам одну очень важную вещь…

Загорский слегка нахмурился: нельзя ли сказать эту важную вещь после того, как он вернется? Нет, нельзя, возразила Варвара, потому что если не сказать ее сейчас, он может просто не вернуться из озера на берег.

– Что ж, прошу вас, – сказал Загорский, поворачиваясь к ней.

Солнце освещало его сухопарую гибкую фигуру, узкую в талии и с широкими плечами. Купальный костюм действительного статского советника открывал хорошо развитые мышцы рук и ног, которые в таком возрасте можно встретить разве что у цирковых гимнастов. Варвара невольно залюбовалась Загорским и, кажется, забыла, что хотел сказать.

– Я слушаю вас, сударыня, – повторил действительный статский советник.

Барышня, словно опомнившись, наконец заговорила. Она говорила сбивчиво, второпях, но Загорский, кажется, все понимал.

– Когда мы виделись сегодня утром, вы сказали, что подозреваете меня. И вы были правы, тысячу раз правы! – горячо воскликнула Варвара Евлампиевна. – Я преступница, именно из-за меня погибли все эти люди. Если бы не я, они, может быть, до сих пор были бы живы…

– Может быть? – прервал ее действительный статский советник. – Что означает это ваше «может быть»?

Это означает, что она кормила в озере вовсе не рыб и, конечно, никакого не Великого духа. Она кормила там… Тут девушка замерла на миг, обвела паническим взглядом стоявших вокруг нее людей, и потом вдруг выпалила:

– Я кормила гигантского ящера!

Несколько секунд Нестор Васильевич стоял молча, испытующе глядя на барышню.

– Ящера, – повторил он, чуть заметно улыбаясь. – Вы точно уверены, что это был ящер, вы видели его собственными глазами?

Разумеется, она видела, заторопилась та. Видела совершенно отчетливо, ну, вот как сейчас видит самого господина Загорского.

– И что же это был за ящер? – поинтересовался Нестор Васильевич. – Я понимаю, что вы не знаток амфибий и вообще зоологии, но на что хотя бы он был похож?

– Он был похож… – она содрогнулась. – Он был похож на огромного крокодила.

Бледный фон Шторн повернул к Загорскому лицо, весь вид его как бы говорил: вы видите! я вас предупреждал! Но Нестор Васильевич даже не поглядел на барона, он, не отрываясь, смотрел в лицо девушке.

– Вот как, – проговорил он медленно. – Крокодил. И вы, конечно, можете описать этого крокодила?

Конечно, она может. Он был огромный, зеленый, с плоской мордой, длинными зубами и вот таким хвостом! А глаза его сияли дьявольским огнем…

– И как давно вы его кормите? – перебил барышню Нестор Васильевич.

– Я… – на миг почудилось, что Варвара Евлампиевна растерялась, но она тут же и овладела собой. – Я кормлю его с весны.

– То есть вы начали его кормить еще до появления археологической экспедиции барона?

Она молча кивнула. Загорский как-то странно поморщился.

– Скажите, вы кормили его и днем, и ночью?

Нет, разумеется. Она кормила его только ночью. Это все началось, как баловство, но потом она словно подпала под какой-то сатанинский гипноз.

– Не совсем понимаю, как вы разглядели цвет его шкуры ночью, – пожал плечами Нестор Васильевич. – Но пусть так. Предположим, это действительно был крокодил. Однако откуда бы он взялся в здешнем озере?

Она полагает, что его привез прежний помещик, Погудалов. Он привез его, и крокодил либо сбежал из дома в озеро, либо Погудалов нарочно его туда выпустил перед тем, как продать имение.

– Весьма экстравагантный господин этот ваш Погудалов, – заметил Загорский.

Не экстравагантный – жестокий, уточнила барышня. Лично она с Погудаловым не была знакома, но кто знал его, говорят, что это злой и бессердечный человек. По слухам, он оставил без приданого единственную дочь. Ну, тогда конечно, понимающе кивнул Загорский. Такой мерзавец не только крокодила мог в озеро выпустить, он способен был всю округу заселить крокодилами, да еще кормить их новорожденными крестьянскими младенцами.

– Вы мне не верите? – упавшим голосом спросила Варвара. – По-вашему, я лгу?

– Я не думаю, что вы лжете, – мягко отвечал Загорский. – Я думаю, вы просто заблуждаетесь.

С этими словами действительный статский советник повернулся к почтеннейшей публике спиной и прямо с берега нырнул в озеро. Спустя несколько секунд он вынырнул и поплыл прочь от берега. Все, кто стоял на берегу, с замиранием сердца следили за тем, как мощными гребками рассекает он водную гладь.

Доплыв примерно до середины, действительный статский советник, словно поплавок, выпрыгнул из воды почти по пояс, вдохнул поглубже и немедленно ушел вглубь. С минуту все терпеливо смотрели на водную гладь, ожидая появления его на поверхности, но поверхность озера была неподвижна.

– Как долго, – прошептала барышня. – Сколько он может пробыть под водой?

– Сколько угодно, – отвечал Ганцзалин. Лицо его сделалось неподвижным и непроницаемым, только в глазах горел странный черный огонь.

– Он говорил про какую-то гимнастику, которая позволяет обходиться без воздуха… – начал было фон Шторн, но его прервал громкий крик.

– Там! – кричала Варвара Евлампиевна, указывая пальцем на другой берег. – Посмотрите, там кто-то есть!

Китаец, барон и оба работника-эстонца перевели взгляд туда, куда показывала барышня. Что-то большое и мощное стремительно двигалось под водой, совсем рядом с поверхностью, оставляя после себя блестящую дорожку. Неведомое существо направлялось прямо к тому месту, где только что ушел под воду Загорский.

– Крокодил! – выдохнул барон, сжимая кулаки.

– Нет-нет-нет, – с мольбой в голосе заговорила Котик. – Только не крокодил! Мы же не видели, как он нырнул, может быть, это все-таки человек?

– Это не человек, – мрачно сказал барон, не отрывая взгляд от страшной дорожки на воде. – Человек не может двигаться так быстро.

И действительно, неведомое существо плыло гораздо быстрее любого человека. Оно стремительно приближалось к центру озера. На миг всем, кто стоял на берегу, почудилось, что от воды на них повеяло ледяным ветром. Варвара Евлампиевна в ужасе перевела взгляд на замершего на месте Ганцзалина и закричала:

– Что же вы стоите? Делайте что-нибудь, ведь он сейчас нападет на него, он убьет Нестора Васильевича!

– Если крокодил нападет на хозяина, я этому крокодилу не завидую, – сквозь зубы процедил Ганцзалин, однако лицо его сделалось бледным.

Наконец чудовище добралось до нужного места, и, видимо, тоже решило нырнуть. Но в отличие от человека, выпрыгивать из воды оно не стало. На том месте, где зверь остановился, внезапно образовался небольшой водоворот и над водой плеснуло нечто, напоминающее широкий хвостовой плавник. Ганцзалин сверкнул глазами.

– Это не крокодил, у него рыбий хвост! Это сом!

– Какая разница, оно все равно убьет Нестора Васильевича! – закричала Варвара. – Ах, если бы я была мужчиной, я хотя бы попробовала отвлечь его… Зачем только я – слабая женщина?! Но вы-то, Ганцзалин, вы всем ему обязаны! Неужели вы так и оставите своего хозяина?

– Я плавать не умею, – пробурчал китаец. – От меня в воде толку, как от козла простокваши.

Внезапно вода в центре озера взволновалась и оттуда во все сторон пошли волны. Волны эти расходились от центра и гасли неподалеку от берегов.

– Они схватились! – воскликнул барон. – Это битва, битва не на жизнь, а на смерть!

– Какая битва, он же просто сожрет его! – застонала Варвара, в ужасе закрывая глаза руками.

Ганцзалин молчал, но лицо его, из желтого ставшее совершенно белым, говорило яснее любых слов.

Между тем волнение в озере все усиливалось, вода забурлила, потом вдруг из нее вынырнул Загорский с широко открытым ртом и мощно ударил обеими руками по поверхности, словно из последних сил пытаясь удержаться на плаву. Но увы, это ему не удалось. Что-то могучее, непобедимое и страшное ухватило его за ноги и рвануло под воду. В тот же миг действительный статский советник провалился в бездну и воды, ухнув, сомкнулись над его головой. Озеро быстро успокоилось и спустя несколько секунд стало уже совершенно ровным, даже легкий ветер не поднимал ряби на его равнодушной поверхности.

– Ну, вот и все, – хрипло сказал барон. – Чудовище взяло свою кровавую дань…

И тут произошло неожиданное. Ганцзалин, до сего мгновения стоявший, как соляной столп, внезапно рванулся к воде. Он скинул с себя ботинки, и пытался, как был, в брюках и рубашке, броситься в воду. Его, однако, в последний миг успел перехватить барон.

– Стой, безумец, куда?!

Ганцзалин, вне себя от горя, пытался скинуть фон Шторна со спины, но тот оказался неожиданно цепким. Он вспрыгнул китайцу на спину и закружился вместе с ним, не давая сбросить себя на землю.

– Все кончено, – кричал барон, – все кончено, несчастный! Твой господин мертв, зачем нам новые жертвы, довольно и того, что есть!

Ганцзалин зарычал и страшным рывком все-таки сбросил с себя фон Шторна – с такой силой, что тот покатился по берегу.

– Это самоубийство, держите его! – крикнул барон работникам, указывая на китайца.

Оба эстонца подступили к Ганцзалину, тот оскалился на них, как дикий зверь, готовый разорвать на клочки все живое вокруг. Они попятились было, но тут один из братьев вдруг остановился и крикнул что-то по-эстонски, показывая пальцем на воду. Ганцзалин обернулся и увидел, как из самого центра озера, тяжело загребая левой рукой, плывет в их сторону Нестор Васильевич Загорский. Правой рукой действительный статский советник тянул за собой какой-то неимоверно тяжелый груз, все время норовивший утащить его на дно.

– Что это? – поднял брови барон, все еще сидевший на земле. Он вперился взглядом в Загорского. – Он что, убил чудовище?

Но ему никто ничего не ответил, потому что Загорский уже подплывал к берегу.

– Держите вашего монстра, – сказал он фон Шторну устало и, словно куль, вывалил на берег рыжего великана Гуннара. Тот повалился на землю, ноги его безжизненно лежали в воде. Эстонцы быстро подхватили бездыханное тело, потащили его наверх, подальше от воды.

– Что с ним? – спросил барон растерянно, поворачиваясь к Загорскому. – Вы убили его?

– Нет, хотя искушение было большое, – отвечал Нестор Васильевич. – Но к нему слишком много вопросов, так что я его пока только оглушил.

Ганцзалин тем временем крайне внимательно осматривал ноги Гуннара. Стоп у того не было. Вместо них ноги обхватывали странные резиновые лопасти, отдаленно похожие на гигантские лягушачьи лапы.

– Чрезвычайно интересная штука, – кивнул Загорский, вылезая из воды на берег. – Изобретение Леонардо да Винчи, позволяет человеку двигаться в воде почти так же быстро, как рыба…

* * *

Спустя примерно час Загорский, Ганцзалин, барон и Варвара Евлампиевна уже сидели на стульях в доме тетки Матрены, в комнате, которую та отдала своим квартирантам. На лавке, связанный по рукам и ногам, лежал угрюмый Гуннар. Он не двигался, не пытался освободиться, только мрачно смотрел в потолок.

– Ну, дамы и господа, скажу вам откровенно, более дурацкой истории я в жизни своей не видел, – начал Загорский, который уже успел сменить купальный костюм на партикулярную одежду и согревался спиртом из фляжки, который выдал ему заботливый Ганцзалин. – Особенную глупость ей придает тот факт, что ни за что, ни про что погибли три ни в чем не повинных человека. Ибо, насколько я понимаю, несчастный Арво тоже убит. Впрочем, мы сейчас это выясним. Итак, барон, я снова прибегну к вашей помощи для допроса вашего работника.

Барон не сразу ответил, он с каким-то странным выражением на лице поглядывал на Гуннара. Потом спросил, не лучше ли просто отправить эстонца в полицейскую часть, где с ним разберутся по всем правилам?

– Нет, не лучше, – сухо отвечал Загорский. – Во-первых, там нет переводчика с эстонского, во-вторых, дело веду я, а не какая-то там полицейская часть.

– Как прикажете, – обиделся барон. Надо сказать, что всю его экстравагантность как рукой сняло, и вел он себя теперь не как остзейский барон, а как обычный подданный его императорского величества Николая Второго.

Ганцзалин поднял связанного Гуннара из лежачего положения, что оказалось нелегко даже при его внушительной силе, и усадил на лавке. Действительный статский советник уселся напротив и внимательно смотрел в его расширившиеся зрачки, заполнившие сейчас почти всю радужку.

– Кто я такой, ты знаешь, – наконец проговорил он. – Сейчас я буду тебя допрашивать, и ты будешь говорить только правду. Имей в виду, только правда может спасти тебя от виселицы. Ты понял меня?

Барон перевел, Гуннар молча кивнул в ответ. Неожиданно нечто чрезвычайно неприятное и даже угрожающее отразилось в лице его превосходительства.

– За что ты убил Саара? – прошипел он голосом, в котором явственно послышалось что-то змеиное.

Барон, услышав такое, переменился в лице, однако, после секундного замешательства вопрос все-таки перевел. Но Гуннар молчал, кажется, оторопев от столь прямой и страшной претензии. Нестор Васильевич, однако, не намерен был деликатничать и, сверкнув глазами, загремел во весь голос.

– Я повторяю свой вопрос: за что ты убил Саара?

Рыжий гигант секунду неподвижно глядел на Загорского, потом молча опустил глаза на свои связанные руки. Их, видно, перетянули слишком сильно – там, где веревка впивалась в запястья, образовались багровые полосы.

– Хочет, чтобы его развязали, – догадалась Варвара Евлампиевна. – Кажется, ему больно.

– Разумно, – согласился фон Шторн. – Веревки слишком тугие, еще немного – и у него начнется некроз тканей.

Услышав такое, Ганцзалин рефлекторно потер шею, как будто припомнив что-то крайне неприятное, и решительнейшим образом заявил, что развязывать эстонца никак нельзя, поскольку он бешеный и вполне может кинуться. Фон Шторн на это только плечами пожал: в противном случае никак не получится допросить эстонца – он просто не станет отвечать. В конце концов, Гуннар – его работник, и барон должен о нем заботиться, иначе как он будет смотреть в глаза своим людям?

Загорский ненадолго задумался, потом кивнул головой. Хорошо, они освободят Гуннара. У того связаны ноги, так что настоящей опасности он не представляет. Однако на всякий случай Нестор Васильевич попросит своего помощника быть наготове.

– Если он все-таки бросится, ты… одним словом, ты знаешь, что делать, – обратился он к Ганцзалину.

Тот молча кивнул и уставился на эстонца, как кобра, собравшаяся загипнотизировать свою жертву, перед тем, как сожрать ее. Гуннару этот взгляд явно не понравился, он отвернул голову и заерзал на лавке, однако деваться ему было некуда.

После того, как великану развязали руки, он с явным облегчением растер их и весьма хмуро поглядел на Нестора Васильевича. Варвара Евлампиевна забеспокоилась: как-то он недобро на вас смотрит. Загорский только усмехнулся в ответ, пусть смотрит, как хочет, лишь бы говорил. Итак, он повторяет сваей вопрос – почему Гуннар убил Саара?

Эстонец покосился на барона.

– Отвечай, – велел тот.

По словам Гуннара выходило, что у них с Сааром давным-давно, еще в Лифляндии, случилась страшная ссора. Саар, перед тем как уйти во флот, соблазнил невесту Гуннара. Когда Гуннар узнал об этом, он решил убить Саара. Однако тот уже служил на корабле и несколько лет был недоступен для мстительных поползновений земляка. К тому времени, когда Саар вернулся в родное село, Гуннар уже немного успокоился и решил отложить свои мстительные планы на некоторое время. Но, конечно, не потому, что простил врага, а потому, что все знали, что у Гуннара на Саара зуб. Гуннар боялся, что если он убьет Саара, все сразу догадаются, кто убийца. Поэтому он решил дождаться более удобного случая.

– Вот вам иллюстрация старой поговорки: месть – это блюдо, которое подают холодным, – прервал свой перевод фон Шторн, но Загорский только досадливо махнул рукой: дальше, дальше.

Когда барон собрался на раскопки, и ему потребовались люди, Гуннар сделал вид, будто он забыл о своей обиде на Саара и решил привлечь его к делу. Это было тем легче устроить, что хозяйство Саара пришло к тому времени в упадок, и он очень нуждался в деньгах. Гуннар рассчитывал убить врага вдали от дома и обставить его исчезновение, как бегство. Тогда бы Саара не стали искать сразу. Ну, а после возвращения экспедиции на родину искать его было бы поздно: пропал и пропал.

– И Саар ничего не заподозрил? – поднял бровь Загорский.

Гуннар покривил рот. Может быть, и заподозрил что-то, перевел фон Шторн, но деваться ему все равно было некуда: после того, как скот его пал, а урожай потравили, деньги ему нужны были просто позарез.

– А кстати, – сказал Загорский, что-то сообразив, – не ты ли потравил его урожай и устроил падеж скота?

Великан только издевательски улыбнулся в ответ. Нестор Васильевич слегка нахмурился и продолжил допрос.

Прибыв вместе с бароном и всей командой на место раскопок, Гуннар и тут решил действовать не сразу. Он хотел подгадать к тому моменту, когда экспедиция соберется домой и за пару дней до отъезда убить Саара.

– И это тебе удалось?

Гуннар кивнул. Он хотел оглушить Саара и утопить в озере. Даже если бы тело нашли, все это выглядело бы, как несчастный случай. Однако с самого начала все пошло не так, как он рассчитывал. Саар, здоровый парень, умирать, по всей видимости, не хотел и стал бешено сопротивляться. У них вышла драка, во время которой Гуннар просто прирезал врага ножом, как свинью. После этого он затопил тело в озере, а хозяину сказал, что они вдвоем с Сааром якобы ездили на станцию, где Саар получил телеграмму, что у него тяжело заболела мать, и он был вынужден срочно ехать домой.

– И вы поверили в эту сказку? – спросил Загорский, глядя на барона.

Тот пожал плечами: конечно, его немного удивило, что Саар не сказал ему этого сам, но он решил, что работник очень торопился и потому просил передать все через Гуннара.

– Ну, что ж, – сказал Нестор Васильевич задумчиво. – Картину дальнейших событий восстановить нетрудно. План Гуннара почти удался – но лишь почти. Все было бы хорошо, однако окровавленная рубашка Саара всплыла на поверхность озера. Ее обнаружили и возникло подозрение, что Саар никуда не уехал, а попросту убит. После этого в Розумихино прислали жандармского следователя из управления железных дорог. Следователь оказался хитрый и ушлый, он узнал о плохих отношениях Саара и Гуннара. Стало ясно, что еще немного – и он изобличит убийцу. Гуннару ничего не оставалось, как убить и его. Правда, в этот раз он постарался работать более аккуратно. Однако это только ухудшило ситуацию, потому что если Саар мог уехать и даже пропасть, и судьба его мало кого взволновала бы, то исчезновение жандарма – дело совсем иного рода. Во всей этой истории неясно одно: зачем Гуннар отрезал Саару голову и принес ее на раскоп?

Выслушав перевод барона, рыжий великан снова заговорил. Фон Шторн смотрел на него, кивал и переводил.

Узнав, что после гибели жандарма следствие продолжится, Гуннар испугался. Он понял, что кольцо вокруг него сжимается все теснее. И тут он услышал местную легенду про жившего в озере крокодила. Это дало ему новую идею: он решил представить все дело так, как будто это именно крокодил съел Саара. Гуннар специально отпилил голову у трупа тупой пилой, чтобы казалось, что его терзал дикий зверь. Можно было бы, конечно, оставить голову на берегу озера, как будто ее оторвал крокодил, но Гуннар побоялся, что до того, как голову обнаружат, ее сожрут дикие звери. И вот тогда-то он и решил подбросить ее в раскоп, как будто голову нашли на озере, а потом закопали в землю волки или шакалы.

Однако сегодня ему стало известно, что господин действительный тайный советник собирается погрузиться в озеро. Гуннар испугался, что тот найдет тела Саара и следователя и решил утопить и Загорского, изобразив собой крокодила. К несчастью, его превосходительство оказался слишком сильным и сам чуть не утопил Гуннара.

– Хорошо, – сказал Загорский. – Предположим, что все так и было. Тогда скажи нам, что случилось с Арво?

При этом вопросе Гуннар заморгал глазами и посмотрел на фон Шторна.

– Отвечай, – нахмурился барон.

Гуннар что-то пробормотал и опустил глаза в пол. Барон переспросил его. Тот отрицательно покачал головой.

– Он не знает, где Арво? – спросил Загорский.

Барон развел руками. Нестор Васильевич посмотрел на Гуннара.

– Отвечай только да или нет. Итак, ты убил Арво?

Гуннар снова покосился на барона. Тот перевел вопрос и ободряюще кивнул. Гуннар вздохнул и кивнул.

– Он убил, – перевел фон Шторн.

Загорский поморщился: воля ваша, господа, но это не человек, а какая-то гильотина. Ну, хорошо, пусть тогда скажет, за что все-таки он убил Арво?

Великан поглядел на барона, как-то странно ухмыльнулся и произнес несколько слов. Фон Шторн кивнул и повернулся к действительному статскому советнику: Арво узнал, что Гуннар убийца, пришлось убить и его.

– И все три трупа сейчас лежат на дне озера? – спросил Нестор Васильевич.

Великан кивнул, но как-то неуверенно. Загорский прищурился: но ведь он вытащил труп Саара, чтобы отрезать ему голову. Следовательно, тот не в озере?

Барон перевел вопрос. Эстонец буркнул что-то в ответ, откинулся к стене, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Фон Шторн нахмурился. Действительный статский советник попросил его перевести, что именно сказал эстонец. Барон пожал плечами и объявил, что его работник отказывается говорить и не намерен больше свидетельствовать против себя.

– Вот как? – удивился Загорский. – Подумайте только, он не намерен! Какие, однако, у вас образованные работники. Странно, что он лекции по юриспруденции не читает где-нибудь в Юрьевском университете.

Барон только руками развел, вид у него был несколько смущенный.

– Ну, хорошо, – немного поразмыслив, сказал Загорский. – Задайте ему последний вопрос. Откуда он взял ласты?

Фон Шторн не понял и переспросил. Нестор Васильевич объяснил, что жабьи лапы, которые надел на себя Гуннар, называются ластами. И он хотел бы знать, откуда их взял работник барона. Только пусть не говорит, что сделал их сам. Это весьма оригинальное изобретение, которое приписывают Леонардо да Винчи. Загорский видел похожие на Таити – правда, там их делают из тростника. Насколько ему известно, в Европе о них не знают и не пользуются ими. Здесь же имеет место весьма необычное решение…

Он вытащил странные резиновые лапы из-под кровати и помахал ими перед носом Гуннара.

– Откуда они у тебя?

Гуннар перевел взгляд на барона, тот ткнул в работника пальцем и что-то коротко произнес. Гуннар кивнул и пробормотал несколько неразборчивых слов.

– Он говорит, что это привез Саар, – перевел фон Шторн.

– Саар? – удивился действительный статский советник. – А откуда это у Саара?

Гуннар молчал.

– Неудачная выдумка, – с легким сожалением заметил Нестор Петрович. – Это улика, и улика важная. Если мы не узнаем, откуда взялись тут ласты, придется мне продолжить расследование. И уж простите, посадить и вас, барон, и всех ваших людей под замок. Три убийства – это не шутка, знаете ли…

Барон встрепенулся при этих словах и заявил, что, по его мнению, Гуннар не врет. Ласты действительно мог привезти Саар. Он ведь служил на корабле.

– Уверяю вас, на русском флоте нет такого обмундирования, – нахмурился Загорский. – Никто не выдает нашим матросам ласты.

Барон отвечал, что Саар был не просто матросом. Он был боевым пловцом и водолазом.

– Вы знали это и ничего мне не сказали? – укоризненно проговорил Загорский.

– Я не знал, что это может быть вам полезно, – пожал плечами фон Шторн.

Нестор Васильевич отвечал, что ему полезно все, что может иметь хоть какое-то отношение к делу. Впрочем, все это уже неважно. Они нашли убийцу, тот сделал чистосердечное признание. Осталось только вытащить из озера тела. Однако этим они займутся чуть позже. Гуннар заявил, что привязал к телам камни и отправил покойников на самое дно. Он, Загорский, пытался добраться до дна, но без специального снаряжения это невозможно. Следовательно, придется выписать водолазов, пусть обыщут озеро. А они с Ганцзалином поедут на станцию, отвезут Гуннара в жандармское отделение: все-таки лучше держать убийцу в специально предназначенном для этого помещении. Время позднее, так что, скорее всего, в деревню они сегодня не вернутся, а переночуют на станции. Но завтра он непременно рассчитывает увидеться и с бароном, и с Варварой Евлампиевной.

– Итак, друзья, не смею вас больше задерживать, и вынужден с вами попрощаться, – поднимаясь со стула, решительно объявил Нестор Васильевич.

Проводив барышню и барона до калитки, он вернулся в дом, где Ганцзалин по-прежнему охранял эстонца-великана. Вид у его превосходительства был самый деловитый.

– Руки, – коротко сказал он Гуннару.

Великан послушно протянул к нему руки. Действительный статский советник самолично обмотал их веревкой и завязал хитрым узлом. Потом взял стул и поставил его напротив эстонца.

– А теперь, – сказал он, усаживаясь лицом к лицу с пленником, – теперь мы с тобой поговорим подробно, и ты мне расскажешь все в деталях.

Ганцзалин удивился: если хозяин хочет допросить эстонца, зачем же он отпустил барона? Кто будет переводить?

– Переводчик ему не понадобится, – отвечал Загорский. – Он вполне способен изъясняться по-русски.

В глазах великана внезапно вспыхнула ненависть. Но горела она недолго: спустя несколько секунд лицо его расплылось в презрительной улыбке, а потом и вовсе сделалось лениво-безразличным…

Глава седьмая. Пес ловит котика

Непроглядная ночная тьма распростерлась над деревней Розумихино, над ее ближними и дальними окрестностями, распространяясь вплоть да самого Царицына, а то и дальше. Слабенькая молодая луна, попущением космических сил зажженная в небесах, никак не могла рассеять эту тьму, так что небо от земли отличить можно было лишь по оттенкам этой самой тьмы: наверху чуть пожиже, внизу – почернее.

Погода стояла почти безветренная, но в лесу тревожно шелестели листья, как будто знали какую-то тайну и все звали кого-то, чтобы выдать эту тайну и тем снять с души своей тяжелый и несправедливый груз.

Если бы кто-то сейчас вышел на дорогу рядом с лесом, он бы с удивлением увидел, что со стороны деревни движутся на него два неясных желтых пятна. Можно было предположить, что это два человека зачем-то вышли из деревни в непроглядную темень, держа в руках фонари, или, может быть, напротив, это бесы плутают во тьме, вводя в соблазн и искушение добрых христиан. Однако для людей фонари двигались слишком быстро, а для бесов – пожалуй, что слишком медленно. Очевидно, тут имело место нечто третье, трудноопределимое и мало кому понятное. Возможно, это было некое гигантское доисторической животное, до поры до времени прятавшееся в потаенных провалах пространства. Эту версию подтверждало сначала тихое, а потом все более усиливавшееся урчание, исходившее от огней, которые, судя по всему, были просто глазами чудовища.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении все оказалось гораздо прозаичнее. Огни приблизились к лесу вплотную и стало видно, что это просто ацетиленовые светильники на автомобиле. По ухабистой сельской дороге ехал вместительный «Рено-Ландоле́» неопределимого в темноте цвета. Такие машины за границей использовались как такси, для перевозки пассажиров, однако, если убрать сиденья, они вполне могли перевозить и крупногабаритные грузы.

В темноте, разумеется было не разглядеть, что там находится в задней части автомобиля. Но и разглядывать, кажется, было некому. Впрочем, нет: когда машина подъехала к лесу вплотную, из-за деревьев появился человек с фонарем. Он встал прямо на пути «Рено-Ландоле», светя своим фонарем в лобовое стекло шоферу. Машина попыталась объехать незнакомца, но дорога была узкая и маневр не удался. «Рено» дернулся и заглох.

В ту же секунду передняя дверь машины рядом с шофером открылась и внутрь заглянул желтолицый и косоглазый дьявол. Белобрысый водитель, в котором братья Мяги без труда узнали бы своего старшего по имени Арво, отчаянно и молча замахал на дьявола руками, как бы надеясь, что черт рассеется в ночной мгле, как рассеивается он при явлении высших сил и святых отшельников. Но, видимо, святости в шофере было недостаточно, потому что сатана не то, что не расточился во тьме, но даже и глазом не моргнул.

– Ага, – сказал он, хищно прищуривая косые свои глаза, – здорово, покойник!

При этих словах водитель обмер и прижал руки к груди. Видимо, он ждал, что ночной кошмар выбросит его из машины или попросту убьет. Однако ничего подобного не случилось. Желтоглазый дьявол, который, разумеется, не дьяволом был никаким, а просто Ганцзалином, уселся на соседнее с водителем сиденье, вытащил из пиджака револьвер и показал им вперед, на дорогу.

– Трогай, – велел он. – Я скажу, когда остановиться.

Арво, впрочем, сидел, как окоченелый. Желтолицый покосился на него и оскалился.

– Не бойся, – сказал, – дурак. Я тебе жизнь спасаю. Езжай или пристрелю.

И сопроводил свои слова совершенно недвусмысленным жестом.

Получив такое вдохновляющее напутствие, Арво выскочил на дорогу, завел мотор ручкой магнето, и они тронулись. Ехали они так быстро, как только позволяла дорога, то есть не больше двадцати верст в час. При этом китаец так низко сполз на сиденье, что разглядеть его снаружи казалось делом почти невозможным. Правда, далеко уехать им не пришлось.

Когда они подъезжали к дальней кромке леса, от ближнего к дороге дерева отделилась тень и перегородила проезд. В руке у тени был какой-то предмет, рассмотреть который в трепещущем свете фар было невозможно.

– Стоять! – крикнула тень. – Стоять или стреляю! Убью!

И тень выставила вперед руку, в которой, вне всяких сомнений, был зажат пистолет. Взмокший от ужаса Арво покосился на Ганцзалина. Тот оскалился.

– А чего ты боишься, – сказал он, – ты же и так помер.

Но тут, однако, раздался выстрел, и в лобовом стекле, как раз между водителем и китайцем образовалась дырка. В ту же секунду правая дверь «Рено» приоткрылась и сиденье рядом с водителем опустело. Арво вздохнул было с облегчением, но тут открылась уже левая дверь, и чьи-то цепкие руки выволокли его во влажную ночную тьму. Не говоря ни слова, эти же руки бросили эстонца на землю, а их обладатель, которого трудно было разглядеть в темноте, полез в кабину. Однако он не стал садиться на место водителя, как можно было ожидать, и не погнал машину прочь. Он всего-навсего пробрался в салон и защелкал зажигалкой, пытаясь, видимо, осветить внутреннее пространство автомобиля. Спустя несколько секунд зажигалка, наконец, сработала. Стало видно, что в салоне на полу лежит что-то крупное, бугристое, прикрытое большой рогожей.

– Это он! – прошептал налетчик. – Не может быть никаких сомнений – это он.

И сдернул рогожу. На него глядели несколько положенных рядом больших тюков с прессованным сеном.

– Что это, – оторопело пробормотал ночной разбойник, – что это значит?! Где конь?!

Он выхватил из-за пояса нож и вспорол им один тюк, второй, третий. От бешеных ударов крякала и лопалась рогожа, в воздух взлетало сено, сыпалось на лицо и руки, а налетчик, как безумный, все бил и бил ножом в тюки. Когда последний тюк был распорот, он остановился и обвел помутившимся взором темный салон. Казалось, здесь орудовал дикий зверь, и не просто дикий, а и взбесившийся к тому же.

– Обманул, мерзавец! – закричал он тоскливо. – Объегорил, негодяй! Ну, погоди же, ты мне за все ответишь!

Он выпрыгнул из салона и бросился к эстонцу, который, оглушенный падением, все еще валялся на земле. Грабитель схватил его за грудки, встряхнул так, что голова у того мотнулась и ударилась о землю.

– Куда девали коня?! – закричал он исступленно. – Говори! Отвечай, чухна проклятая, или вспорю тебе брюхо!

– Не может он отвечать, господин учитель, вы же его до смерти напугали, – раздался над его головой чей-то довольный голос.

Тот, кого назвали господином учителем, поднял взгляд вверх и увидел над собой косую дьявольскую физиономию, почти неразличимую в ночной тьме.

– Это вы? – сказал он ошарашенно, а рука его между тем шарила в кармане сюртука, надеясь нащупать пистолет. – Вы откуда? Что здесь делаете? Где ваш господин?

Тут рука его, наконец, поймала рукоять и пистолет был извлечен. Впрочем, своего веского слова оружие сказать не успело – чрезвычайно твердый китайский кулак тяжело опустился на голову господина учителя. Раздался глухой звук, и бездыханное тело повалилось на дорогу рядом с несчастным Арво.

– Где господин, где господин, – проворчал Ганцзалин. – Господин – там, где надо…

Между тем господину, то есть действительному статскому советнику Загорскому, повезло несколько меньше, чем его помощнику. Он в это время тоже ждал машину, только на другом конце села.

Когда из ночной тьмы на дорогу выскочил урчащий грузовик, Нестор Васильевич, однако, не стал его останавливать, полагая не без оснований, что сидящий за рулем человек просто попытается сбить его машиной. Действительный статский советник подождал, пока грузовик проедет мимо, а потом выскочил из придорожной канавы, где прятался и необыкновенно быстро для человека его возраста побежал следом. По счастью, грузовик Бюссинга, за которым он мчался, не рассчитан был на слишком большие скорости, да и неровная дорога не давала ему разогнаться как следует. Спустя несколько секунд Загорский почти уже настиг машину, как вдруг из кабины высунулся человек и, почти не целясь, выстрелил в него.

От неожиданности Нестор Васильевич прыгнул в сторону и скатился в канаву. По счастью, в здешней жаре канавы все сухие и не грязью полны, а всего только пылью. Вот только земля в канавах по причине сухости твердая, словно каменная, упадешь на такую без подготовки – и все ребра переломаешь. Загорский, однако, еще во время падения успел сгруппироваться и в канаву упал мягко, без всяких последствий для здоровья.

Грузовик же тем временем набрал ходу, и стал быстро удаляться в ночную темноту, которая готовилась вот-вот заглотить его безразмерной своей пастью. Всего несколько секунд еще, и машина скроется за поворотом, а там ищи ее, свищи!

Чертыхнувшись, Загорский выбрался из канавы и потянул из пиджака, из внутреннего кармана, наган. Не целясь, но примерно ориентируясь по силуэту грузовика, выпустил из револьвера три пули – прямо по задним колесам. Орлиным своим зрением различил в темноте, как машина завиляла – влево, потом вправо, снова влево – и кивнул удовлетворенно: пули достигли цели. Действительный статский советник побежал вперед, но уже не опрометью, а легкой рысцой. Теперь он не боялся отстать – тяжелый грузовик на одних ободах далеко не уйдет, тем более, по такой ухабистой дороге.

Он оказался прав: грузовик сначала сбавил ход, а спустя пару минут и вовсе остановился. Силуэт его маячил в трестах саженях от Загорского, почти сливаясь с темным горизонтом. Оставалось жалеть только об одном – что не удалось захватить машину скрытно и сразу.

Действительный статский советник не ждал более или менее серьезного сопротивления, но, оказавшись саженях в тридцати от машины, на всякий случай замедлил бег. И не пожалел об этом. Потому что если бы он так же, на полных парах подбежал к грузовику, то, вероятно, уже лежал бы подстреленный на дороге. Пока же он, не торопясь, преодолевал последние двести футов, в нем включился обязательный для каждого шпиона инстинкт самосохранения.

Описать механизм действия этого инстинкта довольно сложно – особенно тому, кто сам им не обладает. Тибетские мистики сказали бы, что у человека в этом случае открывается всевидящий третий глаз, европейские оккультисты завели бы речь об астральном или даже духовном зрении. По мнению Загорского, ничего особенно духовного в этом зрении не имелось, скорее, это был некий атавизм, оставшийся нам от диких животных, у которых в минуту опасности становились особенно чувствительными и слух, и зрение, и обоняние, и все это вместе составляло пресловутое шестое чувство, которое подсказывало шпиону, откуда именно нужно ждать опасности.

В этот раз инстинкт подсказал Нестору Васильевичу, что справа от дороги прячется нечто неприятное, при случае способное принести некоторые хлопоты – но и не более того. А вот слева… Слева на него змеиным глазом смотрела подлинная, поистине смертельная опасность. Как он это чувствовал? Сложно сказать – просто чувствовал и все. Если бы опасность была только слева, он знал бы, что делать. Но если он займется только этим врагом, очень вероятно, что в самый неудобный момент его настигнет более мелкая змея, укус которой, как ни странно, тоже может оказаться смертельным.

Следовало выбрать верную тактику и сделать это немедленно. Он, стоящий на дороге, был сейчас виден как на ладони. Если у врага есть огнестрельное оружие – а оно у него есть – шансов выбраться из переделки живым у Загорского не так уж много. Бросишься влево – атакуют справа, бросишься вправо – ударят слева. И что прикажете делать его превосходительству действительному статскому советнику? Распрощаться с мыслью когда-нибудь дослужиться до тайного?

Не успел он додумать эту ехидную мысль, как услышал щелканье взводимого курка… До выстрела оставалась секунда, может, две. Если стрелок опытный, он и в ночной темноте способен убить с первой же попытки.

Решение пришло как будто само собой. Задолго до сего дня, имея уже богатый опыт внезапных и совершенно парадоксальных решений, действительный статский советник не раз задумывался, откуда они берутся. Кто, в считанные доли секунды все взвесив и рассчитав, дает сигнал телу действовать так или эдак? Он сам, Загорский? Но это невозможно, ни один человек не способен думать с такой скоростью. Тогда кто? Может быть, это делает сам мозг – загадочная и совершенно неизученная машина, которая только прикидывается тобой, а на самом деле живет с человеком в удивительном симбиозе. Ты думаешь, что это ты управляешь мозгом, ты даешь ему команды делать то-то и то-то, разогнуть и согнуть руку, написать письмо или решить математическую задачу. Однако Загорский, исходя из своего опыта, знал, что это не так. Или, во всяком случае, не совсем так. Что, если не мы управляем мозгом, а он – нами? Что, если все решения, которые кажутся принятыми человеком, принимает сам мозг, и потом просто подкидывает нам готовый результат? Похоже, он только делает вид, что он часть нашего тела, а сам, кажется, существует отдельно. И может быть, терпит он нас только потому, что мы как биологические объекты даем ему кровь, энергию, питательные вещества, потому что без нас он бы просто зачах и умер?

Однако ясно, что мы еще крайне плохо знаем себя, и почти не знаем своего собственного мозга. Судя по всему, именно он, мозг, дал Загорскому следующую парадоксальную команду, которую он и выполнил, не задумываясь.

Повинуясь этой команде, неизвестно кем данной, действительный статский советник, бежавший до того ленивой трусцой, внезапно ускорился и рванулся прямо к грузовику. Коснувшись руками задней стенки, в акробатическом прыжке перемахнул борт и спустя секунду опустился на пружинистые доски кузова. За спиной его запоздало засвистели пули.

Что дальше? Если бы грузовик был снабжен стартером, Загорский прыгнул бы в кабину и пусть на спущенных колесах, но доехал бы до деревни. Возможно, ему бы пришлось отстреливаться, но все равно, это был шанс, и шанс неплохой. Увы, электрическими стартерами снабжались лишь «кадиллаки», остальные авто заводились от ручки магнето. Вылезти к радиатору и начать заводить грузовик вручную означало попасть под перекрестный огонь: скорее всего, жизнь его в этом случае прервалась бы гораздо раньше определенного судьбой срока.

Тогда скажите на милость, зачем он сюда прыгал? Неужели мозг, столь хитроумный и могущественный, решил просто зло пошутить над своим хозяином? Или был в этом акробатическом упражнении какой-то стратегический смысл?

Пытаясь решить эту неочевидную задачу, Нестор Васильевич огляделся по сторонам и у самого борта увидел вдруг странно топорщившуюся рогожу, которая явно что-то прикрывала. Он сдернул рогожу, и глазам его открылись три карабина. Не поднимая головы над бортом, Загорский быстро проверил их – все три были заряжены. Ах, вот оно что! Учитывая, что в его револьвере осталось всего три пули, эти три карабина были просто подарком. Что ж, теперь можно вести переговоры на своих условиях…

Загорский взял один карабин в руки и принял удобное положение на тюках, которые лежали в кузове. Отсюда он мог просматривать обе стороны дороги и защищаться независимо от того, с какого боку бы на него ни напали.

Ночь, однако, была тиха и недвижна, враги, кажется, просто растворились во тьме, как привидения. Загорский, тем не менее, знал, что это не так, он чувствовал, что змеиная опасность никуда не делась. Но теперь инициатива была на его стороне.

– Эй, господа, – зычно крикнул он в темноту. – Я вооружен до зубов и предлагаю вам мирные переговоры!

В ту же секунду с правой стороны грянул револьверный выстрел. Пуля щелкнула в борт и пробила его футах в полутора от действительного статского советника. В ответ он выстрелил на звук несколько раз, всякий раз на полдюйма смещая прицел карабина.

Долетевший до него со стороны обочины легкий стон ясно показал, что по меньшей мере один из выстрелов достиг-таки цели.

– Если вам угодно упорствовать – дело ваше, – громко продолжал Загорский. – Однако, как вы уже убедились, стреляю я довольно метко. Вы, можете, конечно, попробовать уползти отсюда под покровом ночной темноты, однако что-то подсказывает мне, что вы этого не сделаете. Здесь в кузове под тюками лежит нечто, чрезвычайно для вас ценное, не так ли, господин барон? И вы лучше умрете, чем бросите эту драгоценность. Так вот, я предлагаю прервать перестрелку и поговорить как цивилизованные люди.

Несколько секунд было тихо. Потом раздался голос фон Шторна, который звучал как-то даже обиженно.

– Что вам угодно, ваше превосходительство? Чего ради вы напали на мирных археологов? Вы понимаете, что это разбой, а вы – не кто иной, как обычный преступник! Вы ранили моего работника, вам придется за это отвечать.

Сказав так, барон быстро перекатился по земле, чтобы действительный статский советник не выстрелил на голос.

Нестор Васильевич, однако, стрелять не стал, но резонно заметил в ответ, что, похоже, это именно один из слуг фон Шторна первым попытался его убить. И вообще, как раз они начали войну, обстреляв его из револьвера. Невидимый в темноте фон Шторн заявил, что они не знали, с кем имеют дело, и приняли его превосходительство за грабителя. Стрельба, таким образом, была всего-навсего самозащитой.

– А что это такое ценное вы везете, что боитесь грабителей? – полюбопытствовал Загорский.

Барон в этот раз молчал довольно долго, потом заявил, что в грузовике у них – не просто ценный груз, а бесценный. Это результаты его археологических раскопок в степи, которым, между прочим, сам Нестор Васильевич был свидетелем.

– Безусловно, к археологии это имеет прямое отношение, – согласился Загорский. – Вот только раскопки тут не при чем. То, что вы тут везете, вы нашли не в степи, а в озере, не так ли?

Барон фыркнул: какие глупости! Что такого можно найти в здешнем озере, кроме пары снулых рыбин?

– Я мог бы добавить сюда пару трупов, но Бог с ними, – отвечал действительный статский советник. – Как сказано в Писании, пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Я не о биологических объектах говорю, а об археологии. К ней, безусловно, относится и золотой конь Батыя, и у меня есть все основания полагать, что именно его вы перевозите в грузовике. А ведь, если разобраться, это совершенно незаконно. Это вам не черепки неолита, такую находку действительно можно назвать бесценной. И вы просто обязаны были известить о ней полицию или жандармское управление.

Фон Шторн молчал так долго, что Нестор Васильевич даже решил его окликнуть.

– Барон, вы еще тут, или уползли куда-нибудь на чреве своем на манер библейского змия?

– Я тут, – проговорил барон с неохотой. – Однако вот что я вам скажу: никакого коня Батыя в грузовике нет. Вы сидите в кузове и сами можете во всем убедиться. Отодвиньте тюки, вскройте упаковку. Вы – человек одаренный и, безусловно проницательный, но в этот раз вы ошиблись.

– Хотите сказать, что отправили коня с другой машиной? – нахмурился Загорский. – В таком случае нам не о чем беспокоиться, ее перехватит Ганцзалин. И как бы вам это ни было обидно, бесценная археологическая находка поступит в распоряжение императорского музея.

Барон заметил, что ничего не знает ни о какой второй машине. Однако он готов повторить: коня Батыя нет в грузовике и, скорее всего, нет его и в природе. Кони Батыя, как известно любому школьнику, давным-давно утрачены, спрятаны неизвестно где, а, может быть, просто переплавлены – ведь это много пудов чистого золота.

– Вы так убедительны, – заметил Загорский, – что почти поколебали мою уверенность. С вашего позволения, я и в самом деле проверю, что это вы тут везете.

Увлеченный разговором, он не заметил, как сзади него в кузов бесшумно влезла темная тень. Спустя мгновение тень эта возникла за спиной Нестора Васильевича. Еще миг – и тень занесла над его головой руку с пистолетом. Раздался тяжелый удар и действительный статский советник повалился на дно грузовика…

* * *

Утро у Варвары Евлампиевны вышло хлопотливым – счастье еще, батюшки не было дома, ушел на утреннюю службу. И слава Богу, что ушел, в противном случае, вероятно, очень был бы удивлен действиями единственной дочери.

Дождавшись, пока за отцом Евлампием закроется дверь, Варвара начала срочные сборы. В большой коричневый кофр полетели юбки, платья, рубашки, блузки и остальные крупные и мелкие мелочи, без которых не может обойтись ни одна уважающая себя барышня.

Любопытно, что в кофр не попала ни одна книга из обширного собрания, хранимого в ее библиотеке. Из этого проницательный наблюдатель наверняка сделал бы вывод, что речь идет не об увеселительной поездке, ибо чем же увеселяться в наше время, как не книгами? Речь, очевидно, шла о чем-то очень срочном, проще говоря – о бегстве.

Ну, а куда, точнее, к кому может бежать молодая привлекательная девушка из отчего дома? В лучшем случае – к жениху, в худшем – к любовнику. Правда, в юном возрасте обе эти ипостаси обычно счастливо соединяются в одном человеке, если, разумеется, он не почтенный богатый старец, за которого барышня выходит по принуждению родителей. Но, во-первых, зачем к такому бежать, если он, без сомнения способен забрать барышню законным порядком? Во-вторых, отец Евлампий не принадлежал к жестокосердным родителям, которые рассматривают дочерей исключительно как товар. И, в-третьих, сама Варя, как уже стало ясно, ни при каких обстоятельствах не пошла бы замуж за нелюбимого человека, будь он даже богат, как Крёз[24] и стар, как Мафусаил[25].

Итак, Варвара Евлампиевна собиралась бежать. Если бы тут был Загорский, он, без всякого сомнения, по одним только малозаметным деталям вычислил, куда именно, а главное, почему бежит барышня. Однако действительного статского советника в этот утренний час в доме священника не случилось, так что о подлинных причинах бегства и, главное, о его направлении приходилось только догадываться.

Между тем, завершив сборы, Варя сходила к ближайшему дому, где жил уже известный Загорскому и его помощнику старик Антип и постучала в дверь. Жена Антипа преставилась еще в прошлом году, детьми его бог не обременил, поэтому век свой он доживал в полном одиночестве. Варвару Евлампиевну знал он с младых ногтей, очень ее любил, даже немного гордился ей, словно она была не дочкой отца Евлампия, а его собственной, чего, разумеется, быть никак не могло. Тем не менее, следствием такой с его стороны почти отеческой любви стало то, что Варя могла в любой момент обратиться к нему за помощью, и он безотказно и совершенно бесплатно готов был исполнить любую ее просьбу и даже каприз.

Так оно вышло и в этот раз. Тем более, просьба была не особенно обременительная – только лишь довезти ее до станции.

– Куда на этот раз собрались, барышня? – только и спросил Антип.

На самом-то деле ему было все равно, куда направляется барышня, лишь бы вернулась живая и здоровая. Однако вопросом своим он лишний раз изъявлял свое к ней внимание и сердечное расположение.

– Так, пустяки, – легкомысленно махнула она рукой, – есть одно небольшое дельце.

То, что никакие это не пустяки, Антип понял, только подъехав на своем сивке к дому отца Евлампия. Барышня выволокла из дома кофр таких размеров, что им, к примеру, совершенно свободно можно было прихлопнуть небольшого Антипа, как какую-нибудь муху или даже комара. Любому было ясно, что по небольшому делу с таким багажом не выезжают. Либо дело должно быть большое, под стать багажу, либо таких дел должно быть много.

Антип, впрочем, не стал обнаруживать свою смекалку и допытываться, куда именно все-таки можно отправиться с таким вот сундучищем – уж не прямо ли в Петербург? Куда барышне угодно, туда пусть и едет. А он, пусть и в силу малых своих возможностей, изо всех сил постарается ей поспособствовать.

Совместными усилиями Антип и Варвара Евлампиевна загрузили багаж на подводу – да и поехали, помолясь. То есть, на самом деле, конечно, они не молились, во всяком случае, барышня. Она, хоть и поповского семени, а в Бога не то, чтобы совсем не верует, лоб-то все-таки крестит, но как бы это сказать поточнее, не очень-то им интересуется. Но это, опять же, не его, антипово, дело. Черная кость белой кости не указчик, так-то вот оно, господа хорошие, а кто будет лезть, куда не просят, тот рано или поздно либо плетей получит, либо даже дубиной промеж ушей, это правило Антип еще с юных лет затвердил, как «Отче наш».

Антип за ради барышни сивку своего слегка подстегивал, так что расстояние до станции одолели они даже немного быстрее, чем обычно. Между нами говоря, не такой уж он древний был, этот сивка, не древнее Антипа, если лошадиные года на человечьи переводить. Хозяин его просто форсу напускал, чтобы, значит, в тех редких случаях, когда посторонних людей везет, побольше денег с них слупить. А что ж, раз есть у господ возможность по России шастать без всякого дела, из чистого интереса, так и пусть раскошеливаются…

Барышня выволокла свой кофр из телеги, тут же набежали станционные грузчики, за алтын готовые любой багаж не то, что в вагон погрузить, а и прямо на себе его переть хоть до края света. Оно, может, и дешевле бы вышло, чем на поезде ехать, да уж больно долго. За это время, поди, не только состаришься, но и вовсе помрешь.

Один из грузчиков забросил багаж на тележку да и покатил вперед, вперед, к поезду, который через пятнадцать минут должен был от перрона отходить. Барышня напоследок обняла Антипа, велела батюшке ее поклон передавать. Она, конечно, оставила отцу записку, но на всякий случай на словах пусть скажет, что с ней все хорошо и пусть не беспокоится нисколько, она ему вскорости объяснительное письмо пришлет.

Так и есть, подумал Антип, надолго уезжает и, щуря подслеповатый глаз, все глядел вслед Варваре Евлампиевне, как она, нарядная и красивая в синем своем шелковом платье, шла за грузчиком. Вот ей загрузили в вагон ее багаж, вот она сама, легкая и быстрая, как бабочка, вспорхнула внутрь…

На душе у Антипа почему-то сделалось грустно. Показалось ему, что барышня уезжает не только далеко, но и надолго, может быть, навсегда. Из старческого глаза сама собой вытекла соленая слеза. Именно слеза эта, подлым образом исказившая окружающее пространство, не позволила увидеть старику, как господин в полосатом костюме, со знакомой желтой и прищуренной рожей поднялся следом за Варварой Евлампиевной в вагон второго класса.

После того, как кофр с помощью кондуктора был надежно уложен на багажную полку, госпожа Котик заняла свое место в купе и раскрыла книжку. Читать ей не очень-то хотелось, но надо было как-то унять дрожь, почему-то охватившую ее после того, как она зашла в вагон. До отправления поезда оставалось всего восемь минут, и до этих пор она не хотела никого видеть и даже смотреть ни на кого не желала, пусть бы даже в одном с ней купе ехал сам король английский Георг Пятый.

Однако взглянуть все-таки пришлось и взглянуть, увы, вовсе не на британского монарха.

– Что барышня читает? – раздался у нее над ухом противный и странно знакомый голос.

Холодея, она подняла глаза и обнаружила на противоположном диване не кого иного, как помощника Нестора Васильевича Загорского, китайца Ганцзалина.

– Так, пустяки, – сказала она, пряча обложку книги, хотя ничего крамольного в ней не было, девицам ее возраста вполне позволительно читать Эдгара По.

– Детективами интересуетесь? – полюбопытствовал не в меру глазастый китаец, который разглядел и фамилию автора, и даже название «Убийство на улице Морг». – А я вам так скажу: не верьте. Брехня это все и обман читателя. Публике кажется, что она вместе с героем разгадывает сложное преступление, а на самом деле ничего такого нет. Просто писатель нарочно подбрасывает читателю улики и версии. В реальной жизни так не бывает. В жизни все приходится узнавать самому.

Она нахмурилась. Тон китайца показался ей слишком фамильярным. Однако просто промолчать было бы невежливо, и она полюбопытствовала, где же его хозяин.

– А хозяин вас ждет, – любезно отвечал Ганцзалин.

Она закрутила головой по сторонам, и даже выглянула в вагон, думая увидеть Загорского где-нибудь поблизости. Однако никого не увидела, кроме стоявшего в начале вагона жандарма, и в недоумении поглядела на Ганцзалина: где же Нестор Васильевич?

– Он вас на станции ждет, – пояснил Ганцзалин.

На станции? Но почему на станции? Она ведь уезжает, у нее нет времени выходить и с ним разговаривать. Поезд вот-вот тронется. Она поглядела на часы: до отхода оставалось всего пара минут.

– И все-таки, барышня, он вас ждет.

Она вспыхнула. Ну, если ему так надо, он может войти и поговорить с ней прямо в поезде. Она же не намерена рисковать тем, что останется на перроне. Она уже сказала, поезд сейчас тронется, а ей надо ехать.

– Никуда он не тронется, пока вы не поговорите с его превосходительством, – глаза китайца, из без того не очень широкие, превратились в две щелочки. Она посмотрела в эти щелочки, непроницаемые, как бойницы, и все поняла. Варвара Евлампиевна поднялась с дивана, Ганцзалин тоже встал. Он стоял спокойно, но так, что мимо него не проскользнула бы даже мышь.

Варя беспомощно посмотрела назад. Там у двери по-прежнему стоял крупный жандарм, загораживая выход из вагона. Но это было все-таки лучше, чем желтоглазый демон с каменным, нечеловеческим лицом.

Одно только мгновение стояла она, теребя свой маленький ридикюль, а потом повернулась и бросилась прочь сломя голову через весь вагон. Китаец поднял брови, как делал его господин, глаза его округлились от изумления. Куда бежит эта ненормальная, ведь проход загородил жандарм, обойти его невозможно!

Однако прав оказался не он, а она. Увидев, что барышня бежит прямо на него, жандарм принял борцовскую стойку и растопырил руки так, как будто ловил курицу. Более неудачное положение и выдумать было трудно. Ничего удивительного поэтому, что барышня проскользнула у него под рукой и выбежала из вагона.

– С дороги, дурачина! – рявкнул Ганцзалин, бросаясь следом.

Однако жандарм, кажется, готов был побить все рекорды неуклюжести. Он стоял в прежней позе, словно не разумея, что птичка уже выпорхнула из клетки. Тупое его лицо глядело на китайца, взгляд остановился. Кажется, он не понимал, что ловить надо только девушку и, когда Ганцзалин отпихнул его в сторону, повалился прямо на него, придавив к полу.

– Слезь! – кричал китаец, пытаясь сбросить с себя семипудовую тушу. – Слезь, балбес, она же уйдет…

– Сей минут, – бормотал жандарм, пыхтя и неуклюже елозя. – Портупея зацепилась… Сейчас, отцеплю только.

Ганцзалин, видя, что добром укротить дурака не выходит, ударил его чрезвычайно больно в бок и сбросил с себя на пол. Спустя секунду он уже стоял на ногах и устремился вон из вагона, оставив слугу закона корчиться от боли на полу.

Ганцзалин выбежал на перрон, закрутил головой в разные стороны. Перрон был полон отъезжающими и провожающими, синего платья нигде не было видно. Что делать? Дать сигнал машинисту к отправлению, надеясь, что после этого барышня найдется? А если она уже заскочила в другой вагон – так ведь недолго и упустить ее!

Взгляд его вернулся к поезду и просветлел. Ловко, словно обезьяна, взобрался он на крышу вагона, из которого только что выскочил. Перед ним распростерлась панорама вокзала. Он увидел, наконец, женщину в синем платье, которая спотыкаясь, бежала по путям прочь от станции. Очевидно, она успела проскользнуть под поездом и отгороженная им от всего мира, надеялась теперь убежать.

– Нет, госпожа Котик, ничего у вас не выйдет, – осклабился китаец. – За котиком уже идет охотничий пес.

С этими словами он легко спрыгнул с поезда, но с другой стороны, прямо на пути. Спустя секунду он, как какой-нибудь сеттер, уже мчался рядом с путями, с каждой секундой набирая скорость. Барышня в голубом, уходившая прочь по рельсам, оглянулась на миг, увидела преследователя, и лицо ее исказилось от ужаса…

Глава восьмая. Призрак коммунизма против золотого тельца

Когда Ганцзалин ввел слегка потрепанную и сверкающую глазами Варю в кабинет начальника станции, там уже находилось несколько человек. Первым она увидела стоящего у окна Нестора Петровича, голова которого почему-то была перевязана белыми бинтами. Он так приветливо ей улыбнулся, как будто ее не доставили сюда силой, а это он пришел к ней домой по приглашению и впереди их ждало нечто совершенно замечательное и очень радостное.

Сразу стало видно, что кабинет не очень большой и обставлен бедно. Возле второго окна стоял простой прямоугольный стол, на котором расположился черный телефонный аппарат, стакан в серебряном подстаканнике, гроссбух и какие-то служебные предписания. Висело тут небольшое зеркало, в котором почему-то отражалась только нижняя часть человека – по грудь, вдоль стен стояли несколько стульев и одна длинная скамья.

На скамье этой сейчас расположился большой поклонник крокодилов, местный учитель Дмитрий Сергеевич Ячменев. Руки Ячменева почему-то были скованы наручниками. Чуть глубже, в дальнем углу кабинета, обнаружился и барон фон Шторн. Ему, очевидно, в силу его высокого общественного положения, для сидения отвели стул. Впрочем, и он тоже был в оковах. Учитель при этом выглядел возмущенным, а барон сидел совершенно хладнокровно. Если бы не наручники на руках, можно было бы решить, что он председательствует на одном из собраний Русского археологического общества.

– Присаживайтесь, Варвара Евлампиевна, – проговорил Загорский. – Выбирайте любое удобное место, разговор нам предстоит долгий и не очень приятный.

Однако Варя садиться не стала. Из глаз ее вылетела молния, она топнула ножкой.

– Что происходит? – воскликнула она. – По какому праву меня лишили свободы?

Нестор Васильевич вежливо отвечал, что лишить свободы в Российской империи может только суд. Что касается госпожи Котик, то она пока всего-навсего задержана. Сейчас он проведет беседу, по итогам которой, вероятно, будет решаться дальнейшая ее судьба, равно как и судьба остальных присутствующих здесь лиц. Во избежание недоразумений стоит заметить, что все они тут являются подозреваемыми.

– В убийстве? – удивилась Варя.

– И в убийстве тоже, – кивнул Загорский.

– Позвольте, – проговорил вдруг Ячменев, – но вы же нашли убийцу. Этот, как его, Гуннар, он же во всем сознался!

– Кто вам это сказал? – живо спросил действительный статский советник.

Учитель пожал плечами: слухи ходят.

– Слухи, – веско заметил Загорский, – это вам не воздух и сами собой не распространяются. Всегда есть какой-то физический их источник. Так кто вам сказал про Гуннара?

Ячменев замялся, но тут вмешалась Варвара Евлампиевна.

– Это я ему сказала, – заявила она решительно, бросив на учителя быстрый, как молния, взгляд.

Нестор Васильевич кивнул: что ж, барышня Котик – источник вполне достоверный. Гуннар, действительно, сознался, но, во-первых, сознался он далеко не во всем. Во-вторых, у всех этих убийств был не только исполнитель, но и вдохновители. И он, Загорский, подозревает, что существует некий преступный сговор, к которому имеет отношение кое-кто из его собеседников.

– Ах, так значит мы обвиняемые? – вспыхнула Варя. Черные глаза ее сверкали, брови хмурились, и вообще, в гневе она сделалась необыкновенно хороша. – В таком случае, я хотела бы убедиться в ваших полномочиях. Поначалу вы представлялись археологом, потом как будто бы сделались жандармом. С кем в действительности имеем мы дело?

Загорский заметил, что человек вполне может быть одновременно жандармом и археологом, поскольку профессия жандарма подразумевает перевоплощение и даже владение самыми разными специальностями. Впрочем, сам он жандармом не является, он представляет несколько иное ведомство. Что же касается полномочий, то они у него самые широкие, их вскорости подтвердит новый начальник местного жандармского отделения.

– В таком случае у меня тоже есть вопросы, – неожиданно сказал Ячменев, прожигая Загорского взглядом. – Первый – куда девался прежний жандармский начальник, и второй – почему закон и порядок здесь символизирует не полиция, а отдельный жандармский корпус?

– На второй вопрос я отвечу так: преступлениями против государства занимается не полиция, а именно жандармерия. Что же касается смены местного начальства, то предыдущий руководитель, очевидно, был подкуплен и состоял с преступниками в сговоре.

При этих словах учитель вздрогнул, а на губах барона возникла кислая улыбка.

– Подкуплен, – повторил Дмитрий Сергеевич, – подкуплен кем-то из нас… Скажите, что у вас за повязка на голове? Видимо, какая-то травма?

Нестор Васильевич весело поглядел на фон Шторна, который отвел глаза в сторону.

– На этот вопрос вам гораздо лучше мог бы ответить барон, но, пожалуй, не будем терзать его лишний раз. Отвечу просто – это травма, но не слишком серьезная.

Дмитрий Сергеевич кивнул и спросил, не является ли эта травма причиной того, что их тут всех собрали вместе и обвиняют неизвестно в чем? Почему же неизвестно, возразил Загорский, очень даже известно. Что же касается травмы, он принимает сарказм господина Ячменева, но должен заверить, что умственные его способности от травмы нисколько не пострадали, что он вскорости и намерен продемонстрировать со всей определенность.

Несмотря на серьезность положения и тяжесть предъявленных обвинений, действительный статский советник улыбался очень по-дружески и доверительно. Совсем иначе выглядел его верный Ганцзалин, который загораживал собой выход и, казалось, скорее умрет, чем сойдет с места. Желтое лицо китайца сделалось теперь совершенно каменным.

Тем временем Нестор Васильевич развернул стул, стоявший возле стола начальника станции и непринужденно уселся на него, закинув ногу на ногу.

– Должен признаться, что, берясь за это дело, я не предполагал в нем особенных сложностей, – начал свою речь Загорский. – Интуиция подсказывала мне, что несмотря на загадочный флер, раскрыть убийство эстонца и исчезновение следователя будет несложно. С этим вполне мог бы справиться любой полицейский дознаватель с опытом.

Однако так уж вышло, что командир жандармского корпуса генерал-лейтенант Толмачев попросил заняться расследованием именно его, Загорского. Он объяснил это скандальным нравом господина барона и дипломатическим талантом действительного статского советника, во-первых, и тем, что Нестор Васильевич разбирается в археологии, с которой так или иначе было связано убийство, во-вторых. Немного подумав, Загорский дал свое согласие. Конечно, он не был профессиональным археологом, но, как почетный член Императорского исторического общества знал об этих материях лучше любого жандарма.

– Признаюсь, господин барон, ваш интерес к Прикаспийской низменности сначала не показался мне необычным, – продолжал Загорский. – Тут есть много вещей, способных вызвать интерес археолога. Однако я навел справки и выяснилось, что археологией вы занимались лишь в ранней молодости. С последней вашей экспедиции и до сего дня прошло больше десяти лет. С чего бы вдруг, подумал я, его благородие решил вспомнить забавы грешной юности?

Конечно, одно это уже могло бы навести на некоторые размышления и даже подозрения, что дело тут нечисто. Однако Загорский всегда предпочитал сначала ознакомиться с фактами и уже только потом строить версии.

– Впрочем, это исключительно дело вкуса, – заметил он мимоходом. – В нашей профессии полно людей, которые строят версии до всяких фактов, исходя только из интуиции, а результаты при этом показывают отменные.

Итак, действительный статский советник взял своего верного Ганцзалина и отправился с ним на место происшествия, а именно в деревню Розумихино Царицынского уезда. Он полагал, что расследование начнется в лучшем случае с прибытия на станцию. Однако судьба подбросила ему сюрприз уже в поезде.

– Сюрпризом этим стала очаровательная барышня Котик, – сказал Загорский, сделав небольшой полупоклон в сторону Варвары Евлампиевны.

Та заморгала глазами: она? Каким же это образом она могла пройти по разряду сюрпризов?

– О, это очень просто, – любезно объяснил Нестор Васильевич. – Как вы, конечно, помните, вы появились рядом с нашим купе со стороны отделения третьего класса. И я сразу задал себе вопрос: что такая нарядная и, очевидно, интеллигентная барышня делает в гуще народной?

– У меня не было денег на второй класс, – надула губки барышня. – И это неделикатно – заставлять меня признаваться в таких вещах.

– У вас были деньги на дорогое платье и сумочку, но не было денег на билет, – кивнул Загорский. – Охотно верю. Однако не это вызвало мои подозрения…

Подозрения Нестора Васильевича вызвал тот факт, что барышня попросила у них с Ганцзалином защиты от захмелевшего молодого человека из третьего класса. Нет, в самой просьбе не имелось ничего странного, странными были обстоятельства этой просьбы. Зачем она спровоцировала пьяного франта, которому, как он сам признался, делала авансы и строила глазки?

– Он лгал, – возмутилась Варя. – Никаких авансов я ему не делала!

Нестор Васильевич не стал возражать: и это вполне может быть. Правда, непонятно, когда бы пьяный господин успел пристать к идущей мимо барышне? Варя пожала плечами: она не шла мимо; как уже говорилось, она сидела там же, в третьем классе.

– Это странно, – задумчиво проговорил его превосходительство. – Потому что когда я выглядывал в третий класс, я вас там не заметил. А ты, Ганцзалин?

Помощник осклабился весьма неприятно и громогласно заявил, что никакой госпожи Котик в третьем классе не было отродясь.

– Что вы на это скажете? – повернулся Загорский к барышне.

Варвара Евлампиевна запальчиво отвечала, что им обоим в связи с их преклонным возрастом надо носить очки, раз уж они не замечают барышень прямо у себя под носом. Действительный статский советник и его помощник обменялись легкими улыбками. Оба знали, что Загорскому достаточно было один раз взглянуть в вагон, чтобы не просто разглядеть всех тех, кто в нем сидел, но и перечислить их основные приметы. Учеными такая память, кажется, называется фотографической. Впрочем, у Нестора Васильевича была она не природной, а выработанной путем многолетних упражнений. Именно поэтому совет барышни надеть очки вызвал у него улыбку. Тем не менее, он пообещал принять во внимание ее слова, а сам продолжал.

– Когда вы вышли из поезда, я обратил внимание, что никаких вещей у вас с собой не было, только ридикюль. Я удивился: откуда это вы едете без всякого багажа? Не нужно быть следователем, чтобы понять, что в далекий путь совсем налегке не отправляются. Таким образом, стало ясно, что ехали вы от силы одну-две остановки. У меня возникло подозрение, что вы уже знали о нашем грядущем приезде и специально ждали нас на предыдущей станции, чтобы попробовать с нами познакомиться.

Варя захохотала, хотя глаза у нее при этом сделались злыми. Боже мой, познакомиться! Нет, конечно, господин Загорский – мужчина интересный, но не до такой степени, чтобы женщины подстерегали его на каждом углу. Да и вообще, как она могла знать, что они поедут на этом поезде?

– Вы не могли, но это вполне мог быть местный жандармский начальник, которому телеграфировало начальство. Если я прав, и преступник, кто бы он ни был, с ним в сговоре, он наверняка сообщил ему – или ей – когда нужно ждать следователя из Петербурга.

Варвара Евлампиевна только плечами пожала, не сочтя нужным опровергать очевидную чепуху. Загорского это, впрочем, совершенно не смутило. Он налил из графина воды в стакан, отпил немного, чтобы промочить горло и продолжал.

– Итак, узнав, что мы едем на этом поезде, вы решили с нами познакомиться поближе. И несчастного пьяницу вы спровоцировали только затем, чтобы обратить на себя наше внимание. Врага ведь лучше иметь рядом, не так ли?

Госпожа Котик, не выдержав таких инсинуаций, решительно заявила, что все это – дурацкие фантазии действительного статского советника, которые не имеют под собой никаких оснований.

– Может быть, – кивнул Нестор Васильевич. – Каждый случай в отдельности еще можно было бы объяснить. Их можно объяснить даже взятые все вместе. Однако вас подвело неистребимое женское любопытство. Вам мало показалось познакомиться с нами, вы решили еще и узнать, что мы с собой везем и что собой представляем. Когда мы прибыли на станцию, вы дали понять, что за вами должен приехать экипаж. При этом вы так тонко построили разговор, что я решил, будто вы и нас собою захватите. Однако, когда ваша пролетка приехала, вы ускользнули от нас, словно бабочка от энтомолога. К тому времени все извозчики разъехались, осталась только телега старика Антипа… И нам пришлось ехать в его древней, разваливающейся на ходу повозке.

– Можно подумать, вас жандармы не могли довезти, – хмыкнул Ячменев.

Загорский на это отвечал, что жандармы, разумеется, могли, вот только они с Ганцзалином решили не поднимать лишнего шума. Ему хотелось осмотреться на месте, поговорить с людьми, а потом уже и объявляться. Но ничего этого не вышло, в первую очередь из-за госпожи Котик.

– Боже мой, вы из меня делаете какую-то Екатерину Медичи[26]! – фыркнула Варя.

– Дослушайте сначала и, может быть, окажется, что все на свете Медичи рядом с вами – просто дети малые, – возразил действительный статский советник.

Итак, им ничего не оставалось, как ехать в деревню на телеге старика Антипа. Когда они проезжали мимо леса, возница обратил их внимание на то, что на берегу озера, кажется, что-то лежит. Загорский с Ганцзалином сошли с телеги и направились к озеру. Здесь они обнаружили куски какой-то светло-синей материи, которая напоминала обрывки жандармского мундира.

Когда действительный статский советник с помощником вернулись на дорогу, телеги они там не нашли – возница Антип сбежал вместе с их вещами. Однако на следующее же утро их саквояжи были подброшены к дому Дмитрия Сергеевича Ячменева.

– Ага, – проговорил учитель, морщась, – вот, похоже, и до меня добрались.

– Пока что нет, – покачал головой Загорский, – не спешите, всему свое время.

В подброшенных назад вещах явно кто-то порылся, но, что удивительнее всего, ничего не взял. Если бы Антип промышлял воровством и грабежом, он бы не удержался от того, чтобы что-то украсть. Тем более, в саквояжах были кое-какие ценные вещи. Однако вор удивительным образом оставил все как было.

– А то, что Антип – честный человек, который просто испугался и уехал – такую версию вы не рассматривали? – спросила Варвара Евлампиевна.

Рассматривали, конечно, любезно отвечал Загорский. Однако, если он честный человек, почему он, во-первых, рылся в чужих вещах, и что он там искал? Во-вторых, почему он просто не принес вещи назад, чтобы заодно получить свои законные два целковых? В третьих, откуда так удачно на берегу возник мундир следователя Персефонова, заставивший их вылезти из телеги? И, наконец, почему после того, как саквояж побывал у Антипа, вещи в нем стали пахнуть духами?

– Да вы, верно, перепутали с духами лампадное масло, – засмеялась Варя. – Крестьяне для благородства аромата иной раз добавляют в него разные пахучие ингредиенты.

Нестор Васильевич кивнул. Предположим, госпожа Котик ответила на последний вопрос. Но как быть с тремя первыми? Варя только плечами пожала: она понятия не имеет. Да и вообще, у нее хватает и своих забот. С какой стати ей выгораживать какого-то крестьянина?

– Ну, хотя бы потому, что вы у этого крестьянина буквально на руках выросли, – отвечал Нестор Васильевич. – Вы рано лишились матери, отец ваш был занят служением Господу, а Антип с его женой фактически удочерили вас. И уж, конечно, он не отказал бы вам в такой мелочи, как увести саквояжи из-под носа у зазевавшихся путников.

Варя нахмурилась и пробормотала сквозь зубы что-то вроде того, что его превосходительство судит всех людей по себе. Кроме того, он следователь и, значит, мысли не допускает о существовании честных людей. Действительный статский советник возразил на это, что честных людей он встречал гораздо чаще, чем жуликов и бандитов. Впрочем, к этому вопросу они вернутся чуть позже. А прямо сейчас он хотел бы обратиться к весьма примечательной личности Дмитрия Сергеевича Ячменева.

– Благодарю за аттестацию, – шутовски поклонился учитель, но серые глаза его смотрели настороженно.

При первом знакомстве с Ячменевым ничто не вызвало подозрений Загорского. Ни ружье в доме, ни внушительная историческая библиотека – эта страсть ему понятна, он и сам интересуется историей. Правда, на столе он заметил открытую книгу. Зрение у него прекрасное, так что даже издалека он смог прочесть имя автора вверху страницы. Написал книгу некий Владимир Ильин. Вы скажете, ну и что, мало ли в России Ильиных? Однако кроме фамилии автора прочитал он и еще кое-что: книга вышла в издательстве Марии Ивановны Водовозовой. Мария Ивановна, как известно, марксистка…

Фон Шторн неожиданно прервал действительного статского советника, заметив, что марксисты – это, кажется, нечто вроде религиозной секты, наподобие хлыстов. Он как-то просматривал их «Манифест коммунистической партии», там было что-то о каком-то призраке.

– Не о каком-то, а о совершенно конкретном, – поправил его Загорский. – Речь шла о призраке коммунизма, который, по мнению Маркса и Энгельса, давно уже бродит по Европе. Однако, похоже, в Европе ничего привлекательного этот призрак для себя не нашел, поэтому устремился в Россию. Так вот, марксистка Водовозова, имея свое издательство, публиковала кроме прочего, и книги известного российского социал-демократа и революционера Владимира Ульянова-Ленина. В том числе и под псевдонимом Владимир Ильин.

– Отдавая должное вашей зоркости, должен заметить, что никакой особенной крамолы тут нет, – нахмурился Дмитрий Сергеевич. – Книги Ленина, насколько мне известно, не отнесены цензурой к запрещенным.

– Не отнесены, – согласился Загорский и, прищурясь, посмотрел на учителя.

Тот дернул плечом.

– Что вы на меня так смотрите?

– Я мог бы сказать, что любуюсь вашей неординарной внешностью, но это было бы преувеличением. Мне показалось любопытным, что вы назвали Ульянова – Лениным. Так этого господина зовут только товарищи по партии, это его официальный революционный псевдоним. Может быть, вы, Дмитрий Сергеевич, тоже принадлежите к партии большевиков?

Ячменев пожал плечами: что за глупости! Он зовет его Лениным потому, что прочитал несколько его книг, подписанных именно так, а не по каким-то другим причинам.

– Следовательно, вы не большевик, а просто любопытствующий? – Нестор Васильевич глядел на учителя с интересом. – Я так и предположил с самого начала. И в самом деле, революционера, состоящего под гласным надзором полиции, едва ли отправили бы учителем в приходскую школу. А это значит, что у Фемиды российской серьезных вопросов к вам не было. Но даже если бы вы и были большевиком, какой вам смысл убивать бедного эстонца, не так ли? Жандарма – еще можно понять, но простого крестьянина? Нет, совершенно незачем. Поэтому я и не придал особого значения этой вашей книге, хотя и отметил для себя сам факт ее наличия.

Не придал особенного значения Загорский и собранию крокодильих историй, о которых рассказал ему Ячменев. С его точки зрения, это был всего лишь обычный фольклор с присовокуплением некоторых чудесных рассказов, которые сплошь и рядом попадаются в летописях.

– Признаюсь, на миг у меня возник соблазн поверить в крокодила, который прячется в здешнем озере, время от времени вылезает на берег и пожирает заплутавших путников. Таким образом, можно было бы закрыть дело и возвращаться домой. Однако мое отличие от обычного следователя состоит в том, что я не службу несу, но работаю не за страх, а за совесть.

Так или иначе, крокодилья версия продолжала существовать и даже получила дополнительные подтверждения. В частности, уверенность Загорского несколько пошатнула Варвара Евлампиевна, ходившая на озеро ночью кормить никому не известное чудище. Отгрызенная голова Саара тоже как будто говорила в пользу этой версии.

И тогда действительный статский советник решил пройтись по избам и побеседовать с местным населением. Экспедиция эта, надо сказать, вышла чрезвычайно содержательной. Выяснилось, что почти никто из опрошенных ничего не знал о живущем в озере крокодиле. То есть не было на этот счет ни легенд, ни сказаний – ничего. Что, вообще говоря, выглядело очень странно. Народная фантазия устроена таким образом, что ей дай только повод – она тут же и разродится песнями и былинами. А тут как раз и повод такой благодарный – гигантский ящер, а в деревне как будто только вчера о нем услышали.

Нестор Васильевич, однако, решил довести эксперимент до конца и отправился к местному старожилу и сказителю деду Семену. Зайти он решил издалека и попросил Семена спеть какие ни то песни, которые самому сказителю больше всего нравились. Деда словно подменили – глаз его зажегся молодым огнем, подагрические руки легко легли на струны домры, голос, до того хриплый, каркающий, очистился и повел песню ровно и мелодично. Не без удовольствия прослушав три былины, действительный статский советник спросил, нет ли у него сказаний про крокодилов, драконов, змеев или подобных же гадов.

Дед кивнул не совсем уверенно, и, отложив в сторону домру, повел неспешное повествование про дракона, захватившего озеро Листвянка, да про попа, который его кормил, а после отдал дракону свою собственную дочь. Сказание это, в отличие от предыдущих, на музыку не было положено, да и знал его дед Семен нетвердо, периодически сбивался с ритма и путал слова. На вопрос же, насколько давнее это сказание, дед отвечал в том смысле, что, надоть, давнее, только он его раньше не слыхал.

– А откуда же узнали? – спросил Нестор Васильевич.

Оказалось, несколько дней назад – сколько именно, он и не упомнит – нашел он у себя во дворе грамотку старинную. А в грамотке вся эта былина и была изложена, осталось только выучить ее да на музыку положить. Ну, выучить-то он выучил, а на музыку положить еще не успел. Но это дело несложное, это он как ни то спроворит.

Действительный статский советник спросил, нельзя ли посмотреть эту старинную грамотку, на что дед Семен, конфузясь, отвечал, что грамотку он где-то посеял и найти не может.

– Вы что же, думаете, это я грамотку написал и подсунул ее старику? – возмутился Ячменев.

Нестор Васильевич заметил, что ничего подобного он не говорил. Однако стало очевидно, что кто-то очень хочет, чтобы убийство в селе Розумихино списали на безответную и, скорее всего, несуществующую рептилию. Естественным образом под подозрение попал Дмитрий Сергеевич как наиболее рьяный защитник крокодильей теории. Вдобавок, вряд ли кто-то кроме него смог бы стилизовать сказание под старинный слог и записать его в соответствии с тогдашней грамматикой.

Впрочем, история с фальшивой грамоткой оказалась тут вовсе не главной. Из разговора с дедом Семеном Загорский вынес куда более важную вещь. Одно из сказаний, которые спел рапсод, повествовало о золотом коне Батыя.

– О, это должно быть очень интересно! – заявила Варвара Евлампиевна. – Вы нам расскажете об этом коне?

Действительный статский советник отвечал, что такой прелестной барышне он готов рассказывать хоть обо всех конях Золотой орды. Она подняла бровь: господин Загорский, кажется, решил за ней приударить?

– Как это ни грустно, но нет, – покачал головой Нестор Васильевич. – Просто я до глубины души восхищен вашей выдержкой и самообладанием.

– Да никакой нет у меня ни выдержки, ни самообладания, – заметила Варвара Евлампиевна, – просто я ни в чем не виновата. Однако же вы обещали рассказать об этом вашем коне Чингис-хана.

– Не Чингис-хана, а Бату-хана, или, попросту, хана Батыя, – поправил ее Нестор Васильевич. – Несмотря на некоторую брутальность моей профессии, я джентльмен, и не могу отказать даме в такой малости. Итак, золотой конь Батыя, а, точнее сказать, золотые кони – это предметы, имеющие необыкновенную историческую, археологическую и просто материальную ценность. До сего дня они считались утраченными безвозвратно.

Однако прежде, чем обратиться к коням, Нестор Васильевич прочел небольшую лекцию о хане Батые. Внук великого завоевателя Чингис-хана, Батый и сам был воином не из последних. Им была завоеваны не только древнерусские княжества и сопредельные народы, Бату-хан разбил польские войска, захватил Венгрию, Хорватию, Далмацию, Боснию, Сербию и Болгарию. В конце концов монголы добрались даже до Центральной Европы и только Божья милость спасла от разгрома Священную Римскую империю.

После этого Бату-хан вернулся в низовья Волги, и основал посреди степи свою столицу Сарай-Бату. В строительстве города приняли участие пленные мастера и вышел он на славу. Но главным украшением монгольской столицы стали два золотых коня. Всю дань, собранную за год, Батый велел обратить в золото, и уже из этого золота отлить двух коней, в глаза которым мастера вделали крупные рубины. Кони эти были поставлены у ворот столицы и олицетворяли собой могущество и богатство Золотой орды. В четырнадцатом веке столицу перенесли в город Сарай-Берке, сюда же перевезли и золотых коней.

В 1380 году на Куликовом поле русские полки под водительством князя Московского и Владимирского Дмитрия Ивановича[27] разгромили войско монгольского темника Мамая. Темник бежал, вместе с ним из монгольской столицы исчезли и золотые кони. По легенде, один из коней был захоронен рядом с телом Мамая. Его долго искали, но так и не нашли, как не нашли и самой могилы монгольского темника. В тех местах до сих пор имеется какое-то количество курганов, которые называются «мамаевыми». Не нашли и второго коня, хотя его судьба казалась более ясной. Так, старики в заволжских казачьих станицах до сих пор рассказывают, что следом за отступающими монгольскими войсками русские разъезды стали небольшими группами проникать на территорию Орды. Один из таких разъездов якобы прорвался даже в саму столицу Сарай-Берке. Ни захватить город, ни удержать его русские не могли – слишком они были малочисленны. Зато им удалось отломать основание одной из золотых статуй, погрузить ее на подводу и сбежать прочь с бесценной добычей.

Правда, уйти русским не удалось. Спустя некоторое время монголы пустили за похитителями погоню. Русские, обнаружив преследователей, решили вступить в бой. Однако силы были неравны, русский отряд был истреблен весь до последнего человека. Тем не менее, золотого коня Бату-хана ордынцы так и не нашли – ни тогда, ни позже. Увезти драгоценную статую русские не успели бы, точно так же, как не успели бы ее закопать. Делались предположения, что они ее попросту утопили.

– Где утопили – в реке? – спросила Варя, жадно слушавшая рассказ.

– Это первое, что приходит на ум, – кивнул Загорский. – Однако они вряд ли бы поступили так. Река, во-первых, занесла бы статую песком, во вторых, понемногу отнесла ее вместе с песком вниз по течению, после чего уже никто не смог бы ее обнаружить. Вероятнее всего, золотого коня утопили в стоячей воде – озере, болоте, пруду или другом подобном водоеме. Так вот, согласно былине, которую пропел мне дед Семен, конь этот был утоплен не где-нибудь, а в здешнем озере Листвянка.

– Ну, и при чем же тут мы? – раздраженно пожал плечами Ячменев.

– А вот тут позвольте мне вернуться назад, к началу нашей истории, – улыбнулся Нестор Васильевич.

Когда действительный статский советник появился в здешних местах, он планировал в первую очередь разобраться, что же представляет собой барон фон Шторн и чего ради после многолетнего перерыва вдруг поехал он в Розумихино с археологической экспедицией.

– То есть что значит – чего ради? – возмутился барон. – Как вы сами верно заметили, я приехал сюда заниматься раскопками.

Действительный статский советник кивнул: все верно, Прикаспийская низменность богата стоянками древнего человека. Однако непонятно, почему барон отправился именно в Розумихино. В окрестностях этого села до сего дня ничего не находили. Естественнее было бы сдвинуться на восток или юг, там места в этом смысле гораздо перспективнее.

– А вот это уж позвольте мне определять, где именно копать, – внезапно заметил фон Шторн. – Или, может быть, вы сами – археолог и лучше всех остальных знаете, как нам заниматься наукой?

– К сожалению, я совсем не археолог, – повинился Загорский. – В противном случае разговор наш был бы куда более предметным. Однако, будучи следователем, я обратил внимание на одну деталь. Основные события, в том числе и криминальные, в этой истории связаны с местным озером. Тут и вероятное утопление Саара, и найденный мундир следователя, и легенда про крокодила. Я предположил, что все это – не случайно, что, может быть, господин барон явился сюда вовсе не для раскопок, что раскопки – это лишь отвлекающий маневр, а основной его интерес связан именно с озером. И если так, то вполне возможно, что и раскопок-то никаких нет, а все якобы найденные тут черепки привезены заранее, для отвода глаз.

– Что за бред, – барон даже побагровел от возмущения. – Я археолог, неужели вы думаете, что я бы стал подделывать раскоп?

Загорский, разумеется, не был в этом уверен и на всякий случай решил проверить. Он незаметно изъял из раскопа пару черепков и отправил их известному ученому, профессору Московского археологического института Василию Алексеевичу Городцову, чтобы тот дал свое заключение, где мог быть найден такой осколок.

– К сожалению, ответ должен был прийти только спустя несколько дней, ну, а пока я продолжил следствие, – продолжал Загорский. – К моменту нашего знакомства у меня уже хватало фактов, наводящих на размышления: оригинальное поведение барышни Котик, кража и загадочное возвращение наших вещей, странный культ крокодилов учителя-марксиста Ячменева. К числу этих странностей немедленно добавилась и еще одна: все работники барона, кроме покойного Саара, не понимали русского языка, да к тому же еще были неграмотными. То есть вытянуть из них хоть какие-то сведения без участия барона представлялось делом почти невозможным. Согласитесь, на фоне убийств и исчезновений подобная артель «немых» выглядит крайне подозрительно.

– Я уже говорил, – с раздражением заметил барон, – я говорил, что это мои преданные работники, простые крестьяне, не знающие других языков, кроме собственного.

Насчет того, что работники эти преданы своему хозяину – еще как преданы! – так вот, на этот счет у действительного статского советника никаких сомнений нет. А вот насчет того, что все они из одной семьи – с этим позвольте поспорить. Три из них, действительно, близкие родственники. А вот рыжий великан Гуннар, очевидно, был совершенно из другого рода.

– Как вы это определили? – пожал плечами фон Шторн. – По тому, что у трех Мяги волосы соломенные, а у него – рыжие? Это ничего не значит, даже родные братья могут сильно различаться по внешнему виду.

– Могут, – согласился Нестор Васильевич. – Однако дело не только в волосах. Есть целый ряд признаков, определяющих наследственность и указывающих на нее. Если вам это интересно, отсылаю вас к трудам Августа Вейсмана, Томаса Моргана и в особенности же к работе Вильгельма Иогансена «Элементы точного учения наследственности». Определив, что Гуннар не относится к семейству Мяги, я получил основания не доверять и некоторым другим вашим словам. Я, например, предположил, что он, в отличие от остальных работников, все-таки понимает русский язык. Я даже проверил эту свою теорию. Я построил разговор с ним таким образом, что пару раз он отреагировал на вопрос раньше, чем вы перевели ему мои слова на эстонский. И мне стало ясно, что русским он владеет вполне сносно. От этого подозрения мои только усилились…

Тут за окном началась собачья драка, и Загорский на секунду отвлекся, глянув на улицу. В ту же секунду Ячменев бросил мгновенный взгляд на дверь. Однако Ганцзалин перехватил этот взгляд и, неприятно оскалившись, погрозил учителю пальцем, как школьнику, задумавшему какое-то озорство. Дмитрий Сергеевич отвернулся с деланным равнодушием.

– Н-да, – сказал действительный статский советник, переводя взгляд с улицы на барона. – Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что люди по своим свойствам не слишком отличаются от животных, а если и отличаются, то в худшую сторону… Но, однако же, продолжим.

Итак, Загорский понял, что, во-первых, Гуннар не относится к семейству Мяги, и, во-вторых, он вполне способен изъясняться на русском.

Впрочем, появление в раскопе головы несчастного Саара немного сбило действительного статского советника с толку. Злосчастная голова как будто подтверждала концепцию о наличии в озере крокодила-людоеда. Относительно того, как она попала в раскоп, вполне правдоподобно прозвучала версия Гуннара: после того, как голова оказалась на берегу, ее могли притащить и зарыть в песок дикие звери.

Однако довольно скоро Загорскому стало ясно, что все эти странности не случайны и складываются в общую картину. Он понимал, что Саара убили, понимал, что то же сделали и со следователем. Очевидно было и то, что кто-то пытается спихнуть убийства на крокодила – по его ощущениям, совершенно мифического. Впрочем, был небольшой шанс, что ящер существует в действительности: его на самом деле мог выпустить в озеро странный помещик Погудалов. Тем более, в отличие от большинства здешних солончаковых озер, вода в Листвянке почти пресная, даже рыбы там водятся, так что крокодил вполне мог в нем выжить. Но только в теплое время года: зимой тут довольно холодно, и даже если озеро не замерзает, крокодил все равно вряд ли бы выдержал такую разницу температур.

Если придерживаться той версии, что убийца относился к животному царству, в преступлении скорее уж можно было бы заподозрить какого-нибудь гигантского сома. Если верить газетам, не так давно в Туркестане поймали рыбину, чей вес превышал двадцать шесть пудов[28], в длину же она достигала семи аршин[29]. Ну, это явление уникальное, но сомов, доросших до трех аршин, ловят довольно часто.

Тем не менее, не было ясно одно – из-за чего затеялся весь сыр-бор? Что именно было нужно здесь фон Шторну, чего вдруг он решил вернуться к археологическим экзерсисам спустя десять лет после того, как вроде бы окончательно забросил науку? Намек на это дало Загорскому старинное сказание деда Семена о золотом коне Батыя, которого убегающие от монголов казаки – а точнее, их предки – затопили в озере. Вот это действительно был бы куш, ради которого стоило рискнуть по-настоящему.

Окончательную же ясность внесло письмо старшего из братьев Мяги, Арво, которое тот подкинул действительному статскому советнику. Рисунок был неумелый, но Загорский все понял. На нем был изображен конь, лежащий на дне озера, водолаз, который прикрепляет к нему сети и сам барон, который все дело организовал. Сопоставив еще кое-какие детали, действительный статский советник выстроил окончательную картину…

Тут Загорский прервался и посмотрел на часы.

– Однако время обеденное, – заметил он, – неплохо бы перекусить. Ганцзалин, вели принести нашим гостям чаю и какой-нибудь снеди из станционного буфета.

Помощник кинул быстрый взгляд на Нестора Васильевича – ему явно не хотелось оставлять хозяина одного. Однако тот кивнул успокаивающе и китаец вышел вон. Действительный статский советник же обернулся к оставшимся. Он перестал улыбаться, лицо его сделалось очень серьезным.

– Итак, – сказал он, – все связалось в одну цепь, когда я понял, что тут действует не один барон со своими работниками, а целая компания заговорщиков. Вот что на самом деле случилось в деревне Розумихино. Марксист, член партии большевиков, господин Ячменев собирал фольклор в окрестных селеньях. Местный сказитель дед Семен спел ему былину о героических казаках, укравших у монголов одного из двух знаменитых золотых коней Батыя. Дмитрий Сергеевич, безусловно, и до того встречал эту легенду в записях фольклористов. Но там не было указания на конкретное место. А тут вдруг, пожалуйста, золотой конь лежит прямо в здешнем озере Листвянка. Необыкновенная удача!

Ячменев смотрел на Загорского пронзительным взглядом, но ничего не говорил. Тот между тем продолжал.

– Вы можете подумать, конечно, что господин Ячменев руководствовался корыстными соображениями. Ничуть не бывало! Все дело в том, что устроение революции – занятие весьма и весьма недешевое, оно требует постоянных денежных вливаний. Притчей во языцех у жандармов стали так называемые большевистские «эксы» или, попросту говоря, ограбления, когда члены РСДРП нападали на банки, почтовые поезда и просто на частных лиц, чтобы изъять у них ценности. Все эксы были связаны обычно с большим риском, члены боевых дружин часто гибли на заданиях или попадали в руки Охранного отделения. Но с деревней Розумихино вышло совсем иначе. Не требовалось никуда врываться и никого расстреливать. Надо было только найти и поднять со дна коня Батыя. История не сохранила сведений, были ли кони Батыя отлиты из золота целиком или внутри они были пустотелые. Я склоняюсь ко второй версии. Цельнолитой золотой конь, вероятно, весил бы не меньше ста-ста пятидесяти пудов. Едва ли похитители смогли бы увезти такую тяжесть на обычной телеге, следственно, конь был пустотелый и весил гораздо меньше. Но даже двадцать пудов золота – это большие деньги. А если учесть историческую и художественную ценность коня Батыя, средства, которые за него можно выручить, продав какому-нибудь коллекционеру, составят поистине огромную сумму.

Загорский говорил все это таким торжествующим голосом, как будто это он сам решил продать коня за границу и получить эту самую баснословную выгоду.

Правда, с изъятием сокровища из озера возникли некоторые трудности. Во-первых, прежде, чем начинать работы по подъему, а, значит, привлекать внимание, нужно было убедиться в том, что золотой конь действительно лежит на дне. Господин Ячменев попытался сделать это сам, на время переквалифицировавшись в ныряльщика. Однако озеро Листвянка, хотя и небольшое по размерам, оказалось неожиданно глубоким. Стало ясно, что без специального водолазного снаряжения тут не обойтись. К сожалению, такое снаряжение и работа водолазов – это серьезные траты. Пока не было полной уверенности в том, что золотой конь действительно лежит в озере, партия большевиков могла и не пойти на такие расходы. Тем более, что Ячменев до поры до времени решил товарищам по партии ничего не сообщать. Он хотел прийти не с неясными предположениями, а, так сказать, со щитом.

И тогда господин учитель придумал следующий хитрый ход. Представившись ученым-исследователем, он убедил своего знакомого, остзейского барона фон Шторна в том, что на дне Листвянки действительно находится один из коней Батыя, и говорил об этом как о деле совершенно подтвержденном. На вопрос, почему же он сам не займется этим, отвечал, что у него нет средств на поиски и извлечение коня из озера. Государству он не хочет отдавать такой куш, а на паях с бароном вполне готов поучаствовать в столь выгодном предприятии.

– Я, разумеется, не могу знать, какой процент запросил себе Дмитрий Сергеевич, может быть, и небольшой, – сказал Загорский. – Но дело не в этом. Дело в том, что история, наконец, сдвинулась с мертвой точки.

Действительный статский советник обвел присутствующих лукавым взором.

– Вы, наверное, спросите, при чем же тут наша дорогая Варвара Евлампиевна? Признаюсь, мне тоже сходу трудно было определить ее роль во всем этом деле. Поначалу я подумал, что она соблазнила господина Ячменева, после чего тот включил ее в число доверенных лиц. Позже, впрочем, я отверг эту версию. Как сказал бы мой помощник Ганцзалин, любовь любовью, но кони врозь. Может быть, они сошлись на революционной теме, которой горела Варвара Евлампиевна, и Ячменев увлек ее идеей помощи революции. Я перебрал несколько версий и наконец остановился на самой правдоподобной. Госпожа Котик каким-то образом узнала о готовящемся изъятии золотого коня из озера. Вероятно, она и раньше слышала это сказание от деда Семена, но, как и все, посчитала его красивой сказкой, не более. Местные жители когда-то и сами не раз пытались искать золотого коня, пока не убедились, что толку в этих поисках нет никакого.

Однако, увидев ныряющего в озере Ячменева, Вера Евлампиевна, вероятно, что-то заподозрила. Может быть, сблефовала, напугав Дмитрия Сергеевича раскрытием его тайны, может быть, сделала еще что-то в этом же роде. Так или иначе, она тоже вошла в компанию. Я убедился в этом, когда увидел, как господин учитель направляется к ее дому. Кстати, товарищ Ячменев, что вы хотели мне сообщить, перед тем, как я собрался опуститься в озеро?

– Неважно, – отвечал учитель, хмурясь.

– Не хотите говорить? Ну, и не надо, я и сам догадываюсь. Вы хотели сказать, что, по словам госпожи Котик, в озере живет огромный крокодил, и мне ни в коем случае не надо туда лезть… Как жаль, что я не цыганка, я мог бы составить себе целое состояние, гадая на прошлое и будущее. Впрочем, вернемся к нашим баранам, точнее, к нашим баронам…

По мнению действительного статского советника, фон Шторн и Ячменев понимали, что к делу надо подойти деликатно, не привлекая внимания окружающих. Именно для этого и была придумана история с археологической экспедицией. Копают себе что-то в земле – и пусть копают, кому это может быть интересно?

Однако брать в экспедицию кого попало барон не мог. Нужно было позаботиться о сохранении тайны. Именно поэтому в экспедицию были взяты три неграмотных, говорящих только по-эстонски брата Мяги – Арво, Райво и Тааво. Кроме того, с бароном ехал его преданный слуга Гуннар. Он, в отличие от братьев Мяги, говорил не только по-эстонски, но и по-русски, и по-немецки. Однако барон перед посторонними велел ему изображать из себя неграмотного крестьянина, одного из семьи Мяги.

Прибыв на место, фон Шторн для виду устроил раскоп, в котором его работники изображали исследовательскую деятельность. Для правдоподобия он, вероятно, даже привез с собой кое-какие черепки и разбросал их на месте раскопок.

При этом настоящие поиски шли именно в озере. Первым делом надо было убедиться, действительно ли конь лежит на дне водоема. Для этого барон привез к озеру лодку и специальные тралы, работа при этом шла по ночам. Чтобы в тайну не проникли случайные люди, фон Шторн тщательно прятал от посторонних глаз и лодку, и тралы, но это ему не помогло. Тралы хранились отдельно, а вот спрятанную в лесу лодку легко отыскал Ганцзалин, после чего Загорскому стало ясно, что они на верном пути.

Итак, барон установил, что на дне озера, в придонном иле, действительно прячется некий крупный, судя по всему, металлический предмет. Оставалась самая малость – вытащить это предмет на свет божий. Для этого был привлечен бывший военный водолаз Магнус Саар. По приказу барона Саар опустился в озеро в нужном месте, обнаружил коня, опутал его сетями и приготовил к поднятию со дна водоема. Оставалось только доставить лебедку – и дело можно было считать сделанным.

Однако тут случился крайне неприятный казус. Саар, как это бывает с моряками, обладал одним дурным качеством – он был пьяницей. Выпив, он совершенно забывал себя и начинал болтать обо всем на свете.

Так вышло и в этот раз. Гуннар случайно услышал, как приехавший на станцию Саар напился в станционном буфете и стал рассказывать про золотого коня, который спит в озере. По счастью, по-русски говорил он плохо, и публика приняла его разговоры за пьяный фантазии чухонца, который случайно узнал местную легенду. Так или иначе, Гуннар силой уволок Саара прочь.

– Вы спросите, откуда я знаю такие подробности? – вдруг перебил себя Нестор Васильевич. – Нет ничего проще, эту историю рассказал мне буфетчик. Он, разумеется, не понял, о чем идет речь, в отличие от вашего покорного слуги.

Гуннар сообщил хозяину, что Саар едва не проговорился о золотом коне. Ситуация была вдвойне неприятна потому, что Саар ушел в запой и в любой момент мог сорвать все предприятие. И тогда барон отдал Гуннару приказ.

– Никаких приказов я не отдавал, Гуннар все сделал сам, – перебил его барон. – Если вам это сказал Гуннар, не верьте, он лжет.

Действительный статский советник кивнул. В самом деле, Гуннар ничего такого не говорил, он верен своему хозяину, а это – лишь его, Загорского, предположение. Тем не менее, Саар был убит. После того, как нашли его окровавленную одежду, прибыл жандармский следователь Персефонов. Он оказался человеком дошлым и сумел почти вплотную приблизиться к убийцам. Это было неприятно само по себе, но еще неприятнее было то, что он мешал вытащить коня из озера.

И тогда Ячменев придумал оригинальную версию с крокодилом, который сидит в озере и пожирает неосторожных. Для правдоподобия он даже сочинил былину, записал ее и подбросил сказителю деду Семену. В спектакле поучаствовала и Варвара Евлампиевна, которая выходила на берег озера и бросала кур мифическому монстру, которого изображал все тот же Гуннар, надев на себя ласты. Видимо, следователь этой инсценировке не поверил – пришлось убить и его. Возможно, что это роковое решение принял сам Гуннар, потому что барон вряд ли стал бы так рисковать. Впрочем, определенно утверждать не приходится: вожделенный золотой конь вполне мог отуманить мозги даже фон Шторну. Ему ужасно хотелось любой ценой смести все препятствия на пути к золотому скакуну.

После исчезновения следователя Персефонова дело дошло до командира Отдельного жандармского корпуса его превосходительства генерала Толмачева. Тот крайне обеспокоился и попросил заняться расследованием господина Загорского. Как именно он им занимался, все присутствующие прекрасно знают. В сущности, он мог бы предъявить им обвинения и раньше, однако преступника лучше ловить с поличным. Именно поэтому Загорский решил полезть в озеро. При этом он напугал барона и всю компанию рассказами о цигуне, который якобы позволяет его адепту находиться в воде неопределенно долгое время. Фон Шторн озаботился всерьез: а вдруг Загорский наткнется на тела следователя и Саара, заметит сети, не говоря уже о том, что увидит где-нибудь на дне силуэт золотого коня?

Барон понял, что надо действовать решительно. На это и рассчитывал Загорский. Правда, фон Шторн и госпожа Котик еще пытались его отговорить, но уже стало окончательно ясно, что Нестора Васильевича должен съесть крокодил, живущий в озере. В действительности же это означало, что его всего-навсего утопит Гуннар.

Конечно, если бы Загорский хотя бы на минуту мог допустить, что в озере на самом деле живет ящер, он бы никуда не полез. Но ни в какого крокодила он, разумеется, не верил. А людей действительный статский советник серьезными противниками себе не считал.

Вышло все так, как он и рассчитывал. Гуннар напал на него в озере, но не смог справиться с ним, и потому уже Загорский волок потерявшего сознание эстонца к берегу. После этого Гуннар признался в убийствах и рассказал свою версию событий. Загорский сделал вид, что он в эту версию поверил. Он объявил, что вместе с Ганцзалином везет Гуннара на станцию, дав, таким образом, заговорщикам возможность все-таки вытащить коня и попытаться увезти его прочь. Сделано это было для того, чтобы взять их с поличным.

Зная барона, Нестор Васильевич предположил, что тот захочет обмануть барышню и учителя и просто увезти прочь коня, ни с кем не делясь таким внушительным кушем. Однако фон Шторн не верил Ячменеву и полагал, что тот может подстеречь машину с ценным грузом и напасть на нее. Именно поэтому в село Розумихино прибыли сразу две машины. Одна – для отвлечения большевика, на другой же фон Шторн собирался перевезти золотого коня.

Чтобы этому воспрепятствовать, действительный статский советник и его помощник разделились, каждому достался свой выезд из села. Конечно, они рисковали. На первый взгляд могло показаться, что гораздо проще было бы обратиться к жандармам и устроить засаду вместе с ними. Однако к этому моменту Нестор Васильевич уже не доверял здешнему начальнику, полагая, что тот, вероятнее всего, подкуплен бароном. Именно этим можно объяснить осведомленность заговорщиков, а также уверенность фон Шторна и необыкновенное его хладнокровие.

– Уверяю, вы ошибаетесь, – спокойно возразил барон. – У меня есть гораздо более весомые основания для уверенности, чем какой-то там жандарм.

– Так или иначе, здешний жандармский офицер был подкуплен, – заметил Загорский. – Лишнее доказательство тому – неудачная попытка помешать Ганцзалину задержать Варвару Евлампиевну, которую жандармы предприняли в поезде.

Вошедший на этих словах в кабинет Ганцзалин сказал, что обед скоро поспеет.

– Прекрасно, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако я, с вашего позволения, закончу свой рассказ.

Итак, действительный статский советник и его помощник засели в разных концах села. Нестор Васильевич не без оснований полагал, что именно этой ночью барон вытащит из озера золотого коня и попытается увезти его прочь. Загорский специально объявил о своем отъезде, чтобы развязать фон Шторну руки.

Так оно и вышло. Ганцзалин легко остановил машину, которую вел Арво и в которой не было ничего, кроме тюков с соломой.

– Кстати, о воскресшем Арво, – прервал сам себя действительный статский советник. – Когда он пропал, я всерьез полагал, что его могли убить. Я понимаю, почему он, рискуя жизнью, написал мне письмо. Он решил, что после убийства Саара и следователя Персефонова очередь рано или поздно должна будет дойти и до братьев Мяги. То есть, когда надобность в них отпадет, с ними поступят так же, как с бедным Сааром – чтобы они каким-то образом не выдали тайну ханского сокровища.

Он посмотрел на фон Шторна. Тот только плечами пожал.

– Однако я переоценил способности господ заговорщиков, – продолжал Нестор Васильевич. – О письме они ничего не знали, просто Арво был отослан бароном, чтобы пригнать машины со станции. Те самые машины, одна из которых должна была увезти коня Батыя, а другая – сбить с толку господина учителя. Когда же я спросил, куда исчез Арво, они решили сделать вид, что он самовольно куда-то отлучился. Понятно, что признаваться в его убийстве Гуннар и не собирался, просто решил заморочить мне голову. Тут стоит заметить, что Гуннар действительно крайне предан своему барону и готов не только в тюрьму за него пойти, но даже и на плаху.

Итак, Арво поехал на машине с фальшивым грузом. Его легко остановил Ганцзалин. Однако Загорский предполагал, что дело этим не кончится. Было совершенно ясно, что господин Ячменев собирается отбить коня у барона. Действительный статский советник был уверен, что Дмитрий Сергеевич прибегнет к помощи товарищей по партии, приведет группу подпольщиков, чтобы отбить сокровище, если барон начнет сопротивляться. В этом случае Ганцзалин должен был исчезнуть, не вступая в бой, но максимально осложнить грабителям передвижение, например, расстрелять двигатель и пробить колеса.

– Однако, господа, случилось чудо, – Загорский обвел веселым взглядом публику. – Господин Ячменев решил не привлекать к делу товарищей. Вопрос – почему? Может быть, Дмитрий Сергеевич сам нам об этом расскажет?

Учитель, однако, был краток.

– Идите к черту, – только и сказал он, после чего отвернулся к двери.

Действительный статский советник развел руками: похоже, пребывание в среде революционеров огрубляет характер. Хорошо, он сам все объяснит. Итак, дело в том, что в процессе поисков Ячменев передумал. Золотой конь так часто вставал перед его мысленным взором, что он решил не отдавать его на нужды партии, а воспользоваться им сам, так сказать, в сугубо личных целях. Вы скажете, конечно, что это слабость. Спорить Загорский не будет – это действительно слабость. Впрочем, для революционера вполне простительная. Всеобщее благоденствие – дело труднодостижимое, а личного счастья никто не отменял. Именно поэтому Дмитрий Сергеевич и пошел на ограбление один.

– Это правда? – Варя остановила свой взгляд на Ячменеве, лицо ее было совершенно бледным. Учитель, однако, не глядел на нее.

Она вскочила со стула, подошла к скамье, взяла его за плечи, встряхнула.

– Дмитрий! Отвечай, это правда?

– Не трогай меня, – глухо проговорил Ячменев. – Я ничем тебе не обязан…

Секунду барышня испепеляла его взглядом, потом на лице ее застыло скорбное выражение.

– Мерзавец, – сказала она негромко. – Негодяй. Я так верила тебе, а ты…

Она отвернулась от Ячменева и подошла к окну. С минуту молча смотрела на улицу. Потом, собравшись с силами, взглянула на Загорского. Черты лица ее заострились, глаза были непроглядно черны.

– Он действительно соблазнил меня, – с трудом выговорила она. – Но не мужскими своими достоинствами, а верой в революцию. Он говорил, что благодаря большевикам будут осчастливлены многие миллионы по всей земле, что деньги, полученные за золотого коня, пойдут на восстановление социальной справедливости. И вот, когда дошло до дела, он оказался пошлым, тупым и трусливым фили́стером, худшей разновидностью мещанина. Я ради идеи готова была на преступление, а он предал меня. И, что хуже всего, он предал революцию. Барон – просто жадный стяжатель, типичный представитель своего класса, от него можно было ждать всего, чего угодно. Но меньше всего я могла думать, что на предательство способен Ячменев. – Она покачала головой. – Нет, он заслуживает самой тяжкой кары. Любое наказание будет для него недостаточным.

Воцарилось гнетущее молчание. И среди молчания этого раздался вдруг негромкий голос Ганцзалина.

– О, сколько нам открытий чудных готовят разные иуды…

Загорский посмотрел на него с укором и попросил не трогать Пушкина. Если ему хочется сказать что-то особенно мудрое, пусть перевирает пословицы и поговорки. А поэзия, друг Ганцзалин, не затем существует, чтобы валять ее в пыли. Поэзия – это дар богов…

* * *

Кабинет командира Отдельного жандармского корпуса генерала Толмачева выглядел разоренным, как пчелиный улей, на который покусился бурый медведь. Мебель, разумеется, стояла на месте, но все мечи и шашки, все экзотические картины, все булавы были сорваны со стен, которые теперь казались голыми, словно купальщицы французского художника Поля Сезанна.

Посреди этого леденящего сердце разгрома сидел за столом угрюмый Толмачев и мрачно смотрел в зияющую пустоту перед собой. Внезапно дверь открылась, и в кабинет вошел его превосходительство действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский.

Если бы знавшие Загорского люди, да хоть бы даже его помощник Ганцзалин увидели его в эту минуту, они немало были бы поражены трансформациями его внешности. Всегда приветливый и светский, сейчас он шел, словно аршин проглотил. На бледном лице сошлись черные брови, каре-зеленые глаза метали молнии. Толмачев озабоченным взором сопровождал его грозный проход.

Действительный статский советник дошел ровно до середины кабинета и встал там, похожий на духа мщения.

– А, Нестор Васильевич, – невесело заговорил генерал. – Мне сказали, что у вас какое-то срочное дело…

– Да, дело срочное, – погромыхивающим голосом отвечал Загорский.

– Прошу садиться, – Толмачев все так же невесело указал ему на стул.

– Благодарю вас, я постою.

Тут взгляды их встретились и несколько времени они жгли друг друга глазами. Первым не выдержал генерал. Он отвел взгляд и пробурчал куда-то себе под ноги:

– Так что у вас за дело?

– Господин генерал, – голос у Нестора Васильевича звучал крайне резко, – я бы хотел знать, что означает вся эта история?!

Толмачев повернул голову и посмотрел в окно. В окне, однако не было ничего нового и интересного, один только серый город святого Петра, который к осени начал уже понемногу смурнеть и дождить. Вероятно, если бы можно было выйти в окно, генерал бы вышел и пошел прочь куда глаза глядят. Но в окно выйти было нельзя, это было верное падение на мостовую и перелом шеи. Поэтому Владимир Александрович вздохнул и перевел глаза обратно на Загорского.

– Вы, верно, насчет барона фон Шторна?

– Точно так, – отвечал действительный статский советник. – Хотелось бы знать, каким образом человек, изобличенный в опасном преступлении, оказался на свободе и к тому же смог покинуть пределы Российской империи?

Усы Толмачева дрогнули и замерли. Замерли и глаза его, неподвижно глядевшие на Нестора Васильевича.

– Каким образом, вы говорите? Да очень просто: сел на поезд или пароход – и покинул.

Нестор Васильевич нахмурился.

– Не юродствуйте, ваше высокопревосходительство, вы прекрасно понимаете, о чем я.

Тут уже нахмурился сам Толмачев: не кажется ли господину Загорскому, что он переходит границы?!

– Ну, так вызовите охрану – и пусть она вышвырнет меня отсюда!

Несмотря на все свое самообладание, Нестор Васильевич пребывал в таком бешенстве, что на миг даже генералу сделалось не по себе. Он, однако, нашел в себе душевные силы подняться с места и подойти к действительному статскому советнику. Коснулся его плеча и сказал тихим голосом:

– Нестор Васильевич, голубчик, прошу вас, сядьте – и мы спокойно обо всем поговорим.

Несколько секунд Загорский стоял молча, потом все тем же бронзовым шагом обошел генерала и сел на стул возле стола. Генерал вернулся на свое место. Посидели так с полминуты, не глядя друг на друга, потом генерал заговорил.

– Вот, изволите видеть, собираюсь переезжать. Дали понять, что вскорости не будет командира Отдельного Жандармского корпуса генерал-лейтенанта Толмачева. Так сказать, приглашают на выход. Может быть, к МВД припишут, может, еще куда…

Нестор Васильевич сохранял отрешенное молчание, глядя не то, чтобы мимо генерала, но как бы сквозь него. Толмачев снова вздохнул.

– Да-с, так вот оно и вышло. Собственно, случилось то, о чем я вас и предупреждал. Только в этот раз дело зашло дальше, чем даже я мог подумать.

– Позвольте все-таки узнать, почему фон Шторн оказался на свободе? – хмуро осведомился действительный статский советник.

Толмачев покачал головой: его превосходительство совершенно не желает понимать намеков и иносказаний. Что ж, придется говорить напрямую. Барона отпустили, не найдя в его действиях преступного умысла. Все предъявленные Загорским доказательства признаны не имеющими отношения к делу. Археология к числу преступлений не относится – пока, во всяком случае. Заодно отпустили и барышню… как ее там, Котик, кажется. И башибузука Ячменева тоже. Убийца, эстонец, конечно, пойдет на каторгу. Однако действовал он в одиночку, на свой страх и риск.

На лице действительного статского советника заиграли желваки.

– Ну, убийства – бог с ними. Но как же золотой конь Батыя? Или попытка украсть такую ценность уже никем в преступление не ставится?

Толмачев поднял брови.

– Какой золотой конь?

– О котором я писал в рапорте. Золотой конь, из-за которого, собственно, и начался весь сыр-бор.

Генерал покивал головой: ах, в рапорте! Действительно, что-то такое там было. Вот только рапорт Загорского положен в особую папку и отправлен в архив. А в действительности никакого золотого коня так и не обнаружили. Нет его. И, судя по всему, не было никогда. И даже следов его не наблюдается. Вот так-то, дорогой Нестор Васильевич!

Секунду Загорский хмурил брови, потом откинулся на спинку стула.

– Так, значит, он все-таки его заполучил, – сказал он с досадой. – Украл на глазах у всей правоохранительной машины Российской империи. Но как, как ему это удалось?

Толмачев поглядел на него с изумлением. Ей-богу, его превосходительство рассуждает не как многоопытный дипломат, а как подлинный младенец. Не может быть, чтобы за столько лет служения отчизне он не понял, на чем стоит их государство, прославленное среди прочих.

– На чем же оно стоит? – несколько неприязненно осведомился действительный статский советник.

– На самодержавии оно стоит, то бишь на абсолютной монархии, – ласково, как умалишенному, объяснил Толмачев Загорскому. – И сколько тут ни принимай конституций, сколько ни разводи парламентов, а решаться все и всегда будет на самом верху. А правоохранительная машина и вовсе тут не при чем. Это я вам скажу, как часть этой машины. А если вдруг часть взбунтуется против целого, так ее, часть эту, отвинтят и отложат в сторонку. Вы думаете, вам одному в физиономию плюнули? Полагаете, может быть, что мне приятно, что наглый этот остзеец избежал суда и заслуженного наказания? Вы думаете, я не пытался голос возвысить? Еще как пытался! И вот вам результат – сижу, как птичка на жердочке, жду, когда снимут с должности. Полагаю, еще два-три месяца продержусь, а там уж отправят туда, куда Макар телят не гонял. Найдут, так сказать, синекуру[30].

С минуту Нестор Васильевич молчал, потом сказал.

– И тем не менее, я не оставлю это просто так. Я дойду до великого князя, а если понадобится, то и до его императорского величества.

– Вы под великим князем разумеете Николая Николаевича[31]? – осведомился Толмачев. Усы его задумчиво шевелились. – Да, его императорское высочество любит лезть в чужие епархии и дела, прямо его не касающиеся, но тут, боюсь, его окоротят. Что же касается самодержца… Вы, очевидно, решили подать в отставку? В таком случае я предлагаю вам найти более спокойный и безопасный способ, например, спрыгнуть с третьего этажа. Я уже сказал вам и повторяю: я сделал все, что было возможно. Результат перед вами. Больше сделать ничего нельзя, хоть бы даже на нашу сторону перешли все великие князья Российской империи.

Загорский молча поднялся, и, не прощаясь, пошел вон. Перед тем, как выйти, остановился, распахнул дверь и повернул к генералу мраморное свое лицо.

– Если дело действительно обстоит так, как вы говорите, запомните мои слова: у России может не оказаться будущего.

Сказав так, он вышел вон.

Толмачев барабанил пальцами по столу и задумчиво глядел на закрывшуюся за Нестором Васильевичем дверь. Усы его беззвучно шевелились, как будто он все еще продолжал незаконченный разговор с действительным статским советником…»

* * *

Старший следователь перевернул последнюю страницу, отложил ее в сторону и посмотрел на генерала.

– Понравилось? – спросил Воронцов, сложив руки на животе и хитро поглядывая на Волина из-под полуопущенных ресниц.

– Как всегда, – улыбнулся тот. – Конец, правда, грустный.

– Грустный, – кивнул генерал. – Вот только это не конец. Дальше было еще интереснее. Больше того тебе скажу: вся эта история тянется до сих пор.

Волин изумился: шутите?

– Какие уж тут шутки, – покачал головой генерал. – Сейчас я все тебе расскажу в подробностях. Но сначала давай-ка помянем дружка моего и сослуживца Сашку, точнее сказать, полковника Александра Анатольевича Лукова. Так уж вышло, что был он моложе меня, а на тот свет отправился раньше. Да еще и, сам того не зная, собственной грудью меня прикрыл.

Он разлил по рюмкам коньяк, поднял свою.

– Светлая память полковнику Лукову!

– Светлая память… – эхом повторил старший следователь.

Они выпили, не чокаясь. Генерал не поставил рюмку на стол, задумчиво вертел в руках.

– Пробирает, – вдруг сказал он.

– Что? – не понял Волин.

– Я говорю: коньяк пробирает, – отвечал тот нетерпеливо. – Хороший знак. Если коньяк пробирает, значит, есть еще порох в пороховницах. Значит, поживем еще.

Старший следователь кивнул: поживем, конечно, поживем, Сергей Сергеевич, о чем речь? Генерал со стуком поставил рюмку на стол, взглянул на Волина. Тому на миг показалось, что глаза его, желтые глаза старого филина наполнились вдруг молодой ясностью.

– Слушай, – сказал генерал, – и слушай очень внимательно. Потому что история эта все еще продолжается, и конец ее, может быть, зависит от нас с тобой…

Глава девятая. Допрос коменданта

Из-за стены гремят бравурные аккорды, трофейный баян фирмы «Вельтмайстер» вовсю наяривает песню Матвея Блантера «Молодость». Командует баяном, то есть растягивает меха и жмет на кнопки сосед Сашки по коммуналке, военный инвалид Иваныч. Однако просто играть ему мало, Иваныч выпил и желает еще и петь. А поскольку человек он веселый и, несмотря на отсутствие левой ноги, даже озорной, слова он выбирает не самые благонадежные. Стена не может полностью заглушить его молодецкий баритон, который сейчас надрывается так, как будто до самого Кремля желает допеться:

– На скамейке в томительной муке

С пионеркой сидел пионер.

Они взяли друг друга за руки -

Это был всем ребятам пример…

Казалось бы, вполне советская песня, никакой крамолы, однако Сашка видит, как напрягается мать. Она Иваныча хорошо знает и знает, что ждать от него можно любой шалости. И шалость тут же является – уже в припеве. На мотив той же «Молодости» Иваныч продолжает драть горло.

– Почему пионер,

Всем ребятам пример,

Завалил на скамейку её?

Потому что у нас

Каждый молод сейчас

В нашей юной стране, ё-моё!

– Алкаш несчастный, – злится мать, – ему-то терять нечего, а нам каково? А ну, как услышат, донесут? Ведь всю квартиру потом перетряхивать будут: кто слышал, кто не слышал, почему не сообщил куда надо…

Она сердито смотрит на Сашку: чего он тут сидит, уши развесил? Пошел бы лучше на улицу, погулял, и то толку больше.

Сашку два раза просить не надо, он живо обувается и выбегает из дома. На улице солнце ослепляет его, и пару секунд он стоит, ошалело щурясь. Впрочем, непонятно, от чего он больше ошалел – от солнца или от пения Иваныча, которое все крутится у него в голове, в особенности же – самодельный припев.

Песня эта переделана так, что поется в ней про юных пионеров. А он, Сашка, как и все нормальные советские дети, и есть не кто иной, как юный пионер. Выходит, то, что поет в своей песне Иваныч, это именно обращение к нему, как пионеру и даже, можно сказать, призыв.

Сашка не вчера на свет родился, дружки давно объяснили ему, откуда берутся дети. Но, кажется, в клятве юного пионера никаких указаний на этот счет нет. И уж подавно нет там инструкции, чтобы заваливать своих же товарищей, юных пионерок, на скамейку. Нужно ли говорить, как странно Сашке слышать подобные песни – пусть даже и в исполнении человека заслуженного, фронтовика, отдавшего ногу в борьбе с фашистской гадиной за торжество идей социализма во всем мире…

Но тут, однако, размышления его прерываются самым грубым образом. Погрузившись в раздумья, он не замечает, что его собственные ноги завели его в соседний двор, на территорию врага. Опаздывая в школу, он иногда пробегает здесь по утрам, когда народ идет на работу. В это время шпана обычно прячется по углам и такой пробег почти безопасен. Но сейчас, ближе к вечеру, это может оказаться чистым самоубийством. Может – и оказывается.

– Дяденька, дай десять копеек, – сверху вниз на него издевательски глядит вечный второгодник Василий Сумкин по кличке Рында. Что такое значит эта кличка, Сашка, конечно, не знает, да и не очень-то интересуется. Достаточно того, что шестнадцатилетний Рында наводит нечеловеческий ужас на всех окрестных подростков, да и взрослые стараются обходить его стороной.

Рында глядит издевательски, и сама просьба его издевательская: Сашка на голову его ниже, какой он ему дяденька? Он судорожно хлопает по карманам, отчаянно надеясь, что там найдется хоть какая-нибудь мелочь – откупиться. Рында известен своей жестокостью. Сам он, впрочем, не бьет, для таких целей при нем имеется малолетняя шпана – им, в случае чего, даже тюрьма не грозит по малолетству. Но малолетство в данном случае дела не облегчает, а наоборот, усугубляет, потому что шпана не чувствует ни меры, ни жалости, а дай им волю, может и вовсе искалечить клиента.

Денег, как назло, у Сашки нет ни копейки, вся мелочь осталась в других штанах. Рында, между тем, прищурясь, глядит на него. Что делать? Рвануть? Догонят, вон в трех шагах скамейку облепила шпана, все внимательно смотрят на него: кто с ухмылкой, кто презрительно. Таким только дай повод – затопчут, как слоны, одно воспоминание останется. А даже если и не догонят сегодня, доберутся завтра, послезавтра – когда-то же надо будет из дома выйти. И никто тут не поможет, никто не защитит. Все знают, что за шпаной и за такими как Рында стоят настоящие уголовники, люди страшные и беспощадные, им на ножи кого угодно поставить – раз плюнуть.

– Время тикает, – Рында, видя, что Сашка замер, парализованный страхом, решает его немного поторопить. – Срок прокуковал, теперь с тебя не десять копеек, а целковый.

– Рында, сейчас денег нет, я завтра принесу, – ноет Сашка, надеясь отдалить расплату. – Завтра принесу, честное пионерское!

– Ты меня завтраками не корми, сучонок, – Рында хмурится. – Ты, я смотрю, вообще не из нашего двора, ты чего тут делаешь?

– Я мимо шел, случайно попал, ошибся, – снова начинает ныть Сашка.

Рында объясняет ему, что за случайно бьют отчаянно, слышал он такое или нет? Сашка холодеет, понимая, что вот сейчас настанет ему полный и безусловный конец. Однако перед тем, как напустить на Сашку своих волчат, Рында внимательно меряет его взглядом с головы до ног и внезапно осклабляется. Ладно, он сегодня добрый. Пес с ним, с рублем – пускай снимает штаны.

Услышав такое предложение, Сашка вздрагивает от ужаса. И не потому, что ему предстоит на глазах у всех разоблачиться до трусов, а потому, что штаны на нем непростые, штаны эти прислал ему отец из Германии, где служит сейчас военным комендантом в одном немецком городке.

Штаны эти, надо сказать, совершенно необыкновенные. Сделанные из черной лоснящейся чертовой кожи, они не имеют сносу, и хоть Сашка носит их уже полгода, смотрятся как новенькие. Текстура у них такая, что они почти не пачкаются, а если и пачкаются, то очень легко стираются, что является особенным источником радости для матери, вечно перегруженной домашними делами. Много у штанов этих достоинств, всех и не перечислишь. Но главное в них все-таки то, что подарил их отец и то, что это единственные у Сашки приличные штаны. И теперь, выходит, надо их паршивому второгоднику отдать?

Он пытается заболтать Рынду, уговорить его, выдвигает даже последний аргумент – что под штанами у него ничего нет, хотя на самом деле это не так. Однако Рында неумолим.

– Значит, домой пойдешь с голой задницей, – припечатывает он. – А если жить без штанов не можешь, так завтра принесешь сто рублей, и выкупишь, снова будут твои.

Сашка понимает, что выхода у него нет, подхватывается и несется, как заяц, прочь. За ним, ссыпавшись со скамейки, вопя и улюлюкая, гонится вся гоп-компания. Сашка чувствует, как слабеют и подгибаются у него ноги, как движутся они все медленнее и медленнее, как спина его холодеет от страха перед набегающими огольцами. Еще секунда-другая – и догонят, опрокинут, затопчут, будут пинать твердыми башмаками, но самое главное – стянут с него отцовские штаны.

Внезапно он чувствует, что кто-то хватает его за шиворот, но вместо того, чтобы опрокинуть на землю, железной рукой поднимает в воздух. На миг он немеет от ужаса, поняв, что догнал его сам Рында и сейчас ему выйдет полный и окончательный абзац. Спустя секунду Сашка решает, что жизнь надо продать подороже. Вися в воздухе, он начинает дергаться и брыкаться изо всех сил.

– Пусти! – кричит он. – Пусти, укушу! Я психический!

Не то, чтобы он надеется, что Рында его отпустит, но надо же что-то кричать, когда висишь в воздухе. Вот он и кричит. Однако внезапно слышит над собой знакомый голос:

– Что это у вас тут за скачки с препятствиями?

Сашка поначалу ушам своим не верит. Но спустя несколько секунд все-таки до него доходит: это же папка! Папка из Германии приехал!

В следующий миг Сашка уже стоит на земле, изо всех сил прижимаясь к надежной отцовской руке.

– Что происходит, я спрашиваю? – в голосе отца слышны нотки человека, привыкшего командовать. Но голос этот обращен не к нему, а к малолетним бандитам.

Вперед вразвалочку выходит Рында. Он крупный не по годам, ростом с отца. Видно, что привык никого не бояться. За ним стоит шпана помельче, но ее много. Сашке опять становится страшно. Что если они все вместе сейчас набросятся на папку? Их ни военная форма не испугает, ни майорские звездочки на погонах.

– Он нам деньги должен, – сплевывает на асфальт Рында.

– Ты брал у них деньги? – спрашивает отец у Сашки.

Тот только головой мотает.

– Да брешет он, – ухмыляется Рында. – Он у меня сто рублей свистнул.

Вся шпана согласно кивает: именно так, свистнул, все честная компания тому свидетели. Но отцу уже все ясно.

– Ну вот что, золотая рота, слушай меня внимательно, – говорит отец сурово. – Это мой сын, и он отродясь ничего ни у кого не крал. Так что расходитесь потихоньку во избежание неприятностей. Я ясно выразился?

Шпана молчит, признавать свое поражение ей не хочется. Но перед ней человек военный, бывалый, в кобуре у него наверняка наган или другой какой револьвер. Словом, говорить с ним с позиции силы не получится, но и отступать просто так не с руки.

– А это чё такое? – шпаненок лет двенадцати, подойдя поближе, пинает отцовский чемодан ногой. – Чё там есть?

Отец, не говоря худого слова, дает ему леща. Тот отскакивает, потрясенный, ноет, чешет ушибленное место.

– Я все сказал, – говорит отец, адресуясь к Рынде. – А если кому что непонятно, разговор будет происходить уже в другом месте. И не в милиции, а в военной комендатуре. Еще вопросы есть?

Вопросов нет, и все расходятся. Отец подхватывает в одну руку чемодан, другой берет за руку Сашку, и они отправляются домой.

Дома их встречает мать, совершенно растерявшаяся от радости. Нет, они с Сашкой, конечно, знали, что отец сложил с себя обязанности военного коменданта немецкого города Виртинген и должен вернутся домой, вот только не знали точно, когда именно это случится.

Когда Сашка с отцом только заходят в квартиру, их видит соседка, бабка Манёфа.

– О, – говорит Манёфа, – явился – не запылился! Что ж чемоданчик такой маленький, люди вон с войны вагонами добро везли. Гарнитуры мебельные, сервизы фарфоровые, хрусталь, серебро…

– Не знаю, что за люди, – сухо говорит отец. – Я на фронт не за серебром ехал и не за сервизами.

И проходит мимо бабки Манёфы прямо в их комнату.

Впрочем, кое-что отец все-таки привез из Германии. Это что-то – большая бронзовая статуэтка, изображающая фазана, за которым гонится лис. Она проходила таможенный досмотр, ехала в почтовом вагоне, отдельно от майора, так что вечером ее доставляет с вокзала шофер.

Отец долго ищет место в небольшой их комнатке, куда бы можно поставить фазана, наконец не без труда ставит его на книжный шкаф. Под тяжестью бронзовой композиции шкаф было охнул, скрипнул, но все же устоял.

Отец отходит к другой стене, любуется.

– Что это? – спрашивает Сашка. – Трофей?

– Не трофей, просто скульптура, – отвечает отец. – В Германии подарили. Жители города, где я был комендантом. Так сказать, на добрую память.

– А чья скульптура? – спрашивает Сашка. – Родена или Микеланджело?

Из великих скульпторов он знает только этих двоих. Ни того, ни другого, смеется отец. Это скульптура советского художника Георгия Лаврова.

– А как же она в Германию попала? – спрашивает Сашка.

Отец пожимает плечами – а кто его знает? Наверное, выезжал за границу, что-то там делал, вот и осталось. Она в помещичьем доме стояла в Виртингене, где он комендантом был.

Мать слышит про Лаврова и неожиданно меняется в лице.

– Лавров? – говорит она озабоченно. – Это который Лавров? Который террорист?

Отец изумляется: какой еще террорист? Это Лавров, знаменитый, он еще создал композицию с девочкой «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!».

– Точно, он, – говорит мать с ужасом. – Ты не помнишь, а я помню. В 1938 году был осужден за участие в антисоветской террористической организации и за покушение на Иосифа Виссарионовича Сталина. Пять лет ему дали.

– Ах ты, черт, – растерянно говорит отец. – Что же делать-то теперь?

– А ты не знаешь, что делать? – понизив голос, спрашивает мать.

Отец мрачнеет. Нельзя так просто взять и выбросить фазана. Это же подарок, люди от всего сердца старались.

– Что за люди? – спрашивает мать.

– Да вот, жители Виртингена. Где я комендантом работал.

– То есть немцы?

Отец не понимает: ну да, немцы, а кто еще может быть? Мать тихо отчитывает его. Мало того, что фазана этого террорист слепил, так его еще и немцы ему подарили, фашисты.

– Да какие фашисты, нормальные люди, наши же немецкие коммунисты, – слабо сопротивляется отец.

Мать уже просто шепчет, и из шепота ее понятно, что госбезопасность разбираться не станет, а дадут ему десять лет без права переписки, как террористу и немецкому шпиону, и весь разговор. А ее саму и Сашку репрессируют, как членов семьи изменника Родины. Напуганный отец машет на нее руками: ладно, ладно, придумаем, куда этого фазана девать.

– И поторопись, – говорит мать сурово, – неизвестно, может, это провокация. Может, кто-то из твоих же немцев уже донес на тебя. Или из сослуживцев.

Отец обещает в ближайшее же время избавиться от террористической композиции, но не успевает. На следующее утро его вызывает к себе полковник Любищев из особого отдела[32].

Полковник молод еще, моложе отца, строг, но справедлив. Смотрит на майора Лукова с хитрым ленинским прищуром, только бороды не хватает, усов и лысины. Но и без этого глядеть на него страшно. Есть в полковнике нечто такое, отчего вздрагивают не только нижестоящие, но и рангом повыше него. Говорят, у Любищева покровители есть на самом верху, оттого и боятся его так. А, может, и нет никаких покровителей, может, довольно и того, что он в особом отделе служит.

– С приездом, Анатолий Евгеньевич, – ленинский прищур не сходит с лица полковника.

– Спасибо, товарищ полковник, – майор неуверенно улыбается.

– Ну, как вам Германия?

Майор не очень понимает, что отвечать на такой вопрос. Понравилась? Не понравилась? В гостях хорошо, а дома лучше? Попробуй, попади в ожидания начальства. Выбирает беспроигрышный вариант.

– Новая, демократическая Германия с каждым месяцем расцветает и хорошеет… – говорит он, как будто политинформацию читает для бойцов Советской армии.

Однако полковник Любищев политинформацию слушать не хочет, перебивает Лукова на полуслове. То, что Германия цветет и пахнет, это само собой разумеется, об этом уполномоченные МГБ[33] позаботились и Седьмое управление[34], вычищая с немецкой земли шпионов, бывших фашистов и прочих тому подобных штрейкбрехеров. Речь о том, чего удалось достичь лично ему, майору Лукову, на том ответственном посту, на который поставила его партия и армейское руководство.

– Ну, – майор несколько смущен, – о своих успехах самому трудно говорить, об этом лучше товарищи скажут.

– Это верно, товарищи скажут, – кивает полковник. – Скажут, и даже напишут, если понадобится.

Тут он открывает ящик стола и как будто бы что-то начинает там искать. Луков холодеет: неужто донос? Но кто донес, и, главное, о чем? Он за все два года, что был на посту военкома не то, что копейки не взял – лишнего куска не съел. И все ж таки нашлись, написали…

– Да, – кивает полковник, закрывая ящик и так ничего оттуда и не вынув, – за годы советской власти нам удалось воспитать в советских людях самое главное – бдительность. Ни одна, даже самая маленькая оплошность не останется незамеченной, не говоря уже о прямых преступлениях. Бывает, знаете, человек годами работает честно, и, даже может быть, безупречно. Но потом не выдержал, оступился – и покатился по наклонной плоскости. Товарищи, конечно, должны его поддержать, указать на ошибки, но, бывает, что человек на чужбине, и товарищей вокруг мало, и все заняты по самые уши. И вот он катится и катится вниз по наклонной и до того иной раз может докатиться, что просто страшно подумать, не то, что вслух сказать.

– Не понимаю, – дрогнувшим голосом говорит Луков, – меня что же, в чем-то обвиняют?

Любищев с полминуты молча буравит его взглядом, и ничего не говорит. А взгляд у полковника красивый, глаза голубые, черты лица правильные, волосы светлые. Такой хоть в советской контрразведке, хоть в гестапо смотрелся бы на своем месте.

Ужаснувшись этой мысли, майор отводит глаза и делает вид, что ничего такого не думал, и вообще не думал ничего, что выходит за рамки его должностных обязанностей и краткого курса истории ВКП(б)[35].

– А вы как думаете, в чем вас обвиняют? – губы полковника шевелятся как-то отдельно от произносимых им слов и никак невозможно понять, какой смысл заложен в этих самых словах. – В чем, так сказать, главная ваша вина перед советским государством…

«Ах ты, боже ж мой, – с тоской думает майор, – началось, товарищи дорогие, началось! А ведь только вчера приехал, ничего даже сделать не успел, а уж ему шьют какие-то небывалые вины. Дальнейший ход событий ему ясен: обвинение, следствие, суд, лагеря. Он видел, какими возвращаются из лагерей даже самые несгибаемые люди, он не хочет стать таким. Лучше уж было с фронта не вернуться…»

Внезапно, совершенно неожиданно для себя самого, он свирепеет. Да что ж такое, он честный советский человек, фронтовик, коммунист, а на него вешают каких-то неведомых никому собак! Нет, братцы мои, так дело не пойдет. Он так просто не дастся!

Похоже, двухлетнее пребывание на территории новой, демократической Германии, хоть и строящей себя под чутким надзором армейских политуправлений, сыграло с майором злую шутку. Воздух свободы, пусть и выморочной, недоношенной, ударил ему в голову, оглушил, опьянил. Эх, пропадай, головушка!

– А ни в чем я не виноват, – со злой улыбкой отвечает Луков. – Чист я перед нашей советской родиной и перед родной коммунистической партией! Чист, как стеклышко!

Полковник хмыкает и смотрит на него изучающе. Ну, что ж, если майор действительно чист как стеклышко, пусть скажет, что такое привез он с собой из Германии, из города Виртингена, в котором служил военным комендантом?

– Что привез? – переспрашивает майор, лихорадочно соображая, что именно может знать Любищев и стоит ли ему признаваться в том, что в подарок от благодарных немцев получил он статуэтку, сваянную, как выяснилось, скульптором-террористом, осужденным на пять лет за покушение на отца народов. – Вы о чем, товарищ полковник?

Оказывается, полковник говорит о той большой тяжелой коробке, которую привез ему вчера вечером шофер на служебной машине прямо с вокзала.

– Есть подозрение, что, пользуясь своим особым положением, вы, Анатолий Евгеньевич, нелегально ввезли на территорию нашей страны запрещенные к ввозу предметы. Что вы на это скажете?

Но майор уже опомнился от первой растерянности и стоит насмерть. Ничего запрещенного он не ввозил, все, что он ввез, проходило положенный досмотр.

– И золото? – полковник улыбается, но глаза его холодны.

– Какое золото? – цепенеет Луков.

– То, что было в той тяжелой коробке, которую шофер в ваш дом доставил…

Луков облегченно вздыхает: ах, вот он о чем! Да не было никакого золота, и быть не могло. В коробке – подарок от благодарных жителей Виртингена, скульптура. И никакая она не золотая, а всего только из бронзы.

– Ну, это мы еще посмотрим, из какой она бронзы, – прищуривается Любищев. – А вы, товарищ майор, как я погляжу, времени зря не теряли. Подарки, скульптуры – умеете устраиваться в жизни, вам можно только позавидовать.

Майор хмуро отвечает, что нигде он не устраивался, и за два года жизни в Германии всех приобретений у него – только эта вот скульптура. А что он был должен делать, обратно в лицо ее людям швырнуть?

– Зачем же в лицо? – вроде как примирительно говорит Любищев. – В лицо не надо. Но доложить вы были обязаны.

Майор говорит, что он и собирался доложить, но только не успел. Потом, он думал, раз таможня пропустила, то ничего страшного, все законно.

Полковник на это отвечает, что дело не в законности, а в социалистической морали. Вот, например, он военный комендант целого города, а позволял себе принимать подарки. А люди могли подумать, что раз он подарки берет, то его и подкупить можно, почему нет?

– Товарищ полковник, – не выдерживает майор, – если все дело в этой скульптуре, так заберите ее, не нужна она мне совершенно. Я даже не знаю, куда ее поставить.

– Ах, вот как? – зловеще тянет Любищев, и глаза его становятся черными. – Значит, сами взятки берем и другим предлагаем?

Майор вдруг понимает, что из какой-то ерунды, небывальщины прямо у него на глазах лепится ему уголовное дело. Да и ладно бы только уголовное, по взяткам, но ведь и изменником родины могут назначить! Да что же это такое происходит, товарищи?

– Я не в том смысле, – майор сглатывает, – я в том смысле, что не брал я ничего. И не предлагал. Просто страна сейчас после войны восстанавливается, каждый килограмм металла ей дорог. Так, может, на переплавку ее? И на нужды народного хозяйства…

– Вопрос с народным хозяйством мы как-нибудь без вас решим, – ледяным голосом говорит полковник.

После этого наступает долгая томительная пауза. Любищев вытаскивает из стола какую-то папку и углубляется в чтение, так, как будто он в кабинете один сидит. Луков ерзает на стуле, не знает, как себя вести дальше. Наконец выговаривает немеющими губами:

– Товарищ полковник, разрешите идти?

– Не разрешаю, – отвечает полковник, не глядя на него. – Умели дела делать, умейте и отвечать за них.

Майор цепенеет. Он хочет что-то сказать, но язык не слушается его. Он прошел всю войну, он не кланялся пулям и снарядам, ну, то есть кланялся, конечно, но не больше других, да и глупо это – не кланяться снарядам, им все кланяются, иначе один осколок – и погребут тебя в дали от дома хладным трупом. А кому охота помирать, когда вот он, Берлин, рукой подать? У него орден Красной звезды, и полно медалей, он храбр, но тут вся храбрость его куда-то улетучивается. Если бы он верил в Бога, он бы молился сейчас. Но он не верит, и не знает, кому молиться. Партии, органам, лично товарищу Сталину? Поможет ли? До Бога, в которого он не верит, высоко, до Сталина – далеко. Так кого молить, в таком случае? Может быть, самого полковника Любищева?

Он поднимает глаза и робко смотрит на полковника. Тот сидит с каменным лицом и листочки в своей чертовой папке рассматривает. Нет, этого моли – не моли, ничего не вымолишь. Но откуда же взялась вся история, кто сделал из него взяточника и изменника Родины?

Луков опускает веки, сквозь наступившую тьму загорается, брезжит перед глазами его последний день в Германии.

Глава десятая. Кафешантан и пятьсот рейхсмарок

Майор сидит в просторном светлом кабинете за огромным дубовым столом, обитым зеленым бильярдным сукном. Перед ним на столе – черный телефон для связи, здоровенный гроссбух, куда записывает он распорядок дня и срочные комендантские дела, которые предстоит сделать. Еще на столе стоит пепельница, чернильница, электрическая лампа с абажуром, чтобы и ночью работать было можно. Но все равно места на столе столько, что хоть танковые парады на нем устраивай. Немного дополнительного пространства съедает стоящий на левом дальнем углу стола большой бронзовый фазан с длинным хвостом – остался от прежнего владельца поместья. Фазан стоит горделиво, смотрит вдаль, как будто не фазан он, а памятник самому себе, поставленный неизвестно за какие птичьи заслуги.

Кабинет, стол и фазан достались Лукову по наследству от прежнего владельца дома, барона фон Шторна. Когда советские войска вошли в Германию, он бежал куда-то на Запад, то ли во Францию, то ли в Нидерланды, под теплое крылышко американских оккупационных войск. Здесь же оставил присматривать за хозяйством управляющего, герра Бюхнера. Однако Бюхнер тоже оказался своему здоровью не враг, и когда Красная армия триумфально вошла в город, управляющий немедленно смылся, бросив дом на произвол судьбы. Единственный, кто остался следить за собственностью барона, был старый верный слуга Арво Мяги.

Когда красные пришли в дом барона – заселять туда советского коменданта Анатолия Евгеньевича Лукова, Мяги молча стоял на пороге, грустно глядя на приближающихся незваных гостей в запыленных гимнастерках цвета хаки, пилотках и сношенных сапогах.

– Эй, товарищ, освободи проход, – крикнул ему политрук Задорнов, – советская власть пришла!

Мяги, однако, только глазами моргал.

– Да он, по-русски-то не понимает, надо ему по-немецки сказать, – заметил полковой переводчик лейтенант Косицын, и тут же, без пауз, заговорил с Мяги по-немецки.

Мяги внимательно смотрел на пришельцев, потом начал неистово жестикулировать и что-то непонятное говорить, вытягивая гласные, как резинку. Майор, политрук и трое бойцов их сопровождавших, все повернулись к Косицыну: что он сказал?

– Не могу знать, – развел руками Косицын. – Это и не немецкий вовсе, на эстонский похоже.

В общем, пока суд да дело, бойцы просто отодвинули в сторону старика и вошли внутрь. Мяги заволновался, побежал следом, махал руками, выкрикивал что-то – все какую-то мысль пытался донести. Но не донес, только хуже сделал. Сержант Пустельга тихонько пихнул его в грудь, так что тот просто сел на пол – и пошли дальше.

– Эх, богато жил эксплуататор трудового народа, – заметил политрук, оглядывая огромные комнаты первого этажа. – Ну, зато все теперь майору нашему достанется…

– А ты не завидуй, – отвечал Луков, с любопытством рассматривая сидящие на камне бронзовые фигурки фазана и фазанихи, которые, как живые, умостились возле лестницы, ведущей на второй этаж.

Задорнов на это заметил, что не завидует, что вообще привычки такой не имеет, но где же справедливость: одним все, другим – ничего? Майор ему отвечал, что все это, что у них перед глазами, принадлежит теперь народу новой, демократической Германии, которая вскоре будет построена при их с политруком непосредственном участии.

Вот так и вышло, что комендатура советская разместилась в доме бывшего помещика. Впрочем, как стало позже известно, помещик этот не совсем чужим оказался русскому народу. Был он из остзейских немцев, еще до революции жил в Прибалтике, а перед Империалистической войной 1914 года покинул Россию и переехал в Виртинген, где было у него родовое гнездо.

Однако на этом скитания барона не закончились, и спустя тридцать лет ему снова пришлось покидать насиженное место.

– Ну, в этот раз понятно, чего уехал, – говорил Задорнов, развалившись в кресле и поигрывая дорогой ручкой «Паркер», которую нашел он в ящике баронского стола и которую, видно, тот оставил впопыхах, когда бежал из города. – Если бы он нас дождался, мы бы ему устроили галстук на шею. Но почему смылся еще во времена Николашки, при царском режиме ему что угрожало?

Майор, сидевший за столом, пожал плечами. Ему-то как раз все было ясно. Близилась война с Германией, а барон был немцем. В России немцам сделалось неуютно, вот и побежали все эти бароны обратно, на, так сказать, историческую родину.

– Может, так, а, может, и другая какая была причина, – задумчиво сказал политрук.

Лукова, однако, биография фон Шторна совершенно не волновала. У него имелась масса других проблем, с которыми он столкнулся, став комендантом. Нужно было расчищать от завалов улицы, пострадавшие от артиллерии и воздушных бомбардировок, а местное население выходить на улицы не спешило, всеми правдами и неправдами пытаясь улизнуть от общественных работ. Необходимо было запускать остановившиеся предприятия, и не только мельницы и хлебопекарни, но и деревообделочную фабрику. И самое главное, надо было решать продовольственный вопрос. Весенний сев зерновых они уже пропустили, но приближался сев озимых. Нужно было попробовать восстановить животноводство, в частности, свиноводство и птицеводство, может быть, построить фабрику по переработке рыбы, которая в изобилии водилась в здешней реке. Одним словом, задач было много, а рук и голов – мало.

На первых порах, когда местные хозяйства не справлялись еще с производством продовольствия, Луков договорился с размещенной в городе воинской частью, чтобы помогали с едой. У армейских было свое хозяйство, они выращивали овощи и жили на самообеспечении. Конечно, особенного избытка у них не было, и еда была однообразная, но все лучше, чем то, что имелось в городе в первую послевоенную осень. Луков получал от военных самую простую еду и раздавал ее бесплатно нуждающимся горожанам. Для тех это было спасением и довольствие это, словно манна небесная приходившее им от коменданта, называли они «Луков-э́ссен», луковская еда.

Довольно скоро, впрочем, ситуация выправилась, и уже не Луков обращался в воинскую часть за помощью, а, напротив, оттуда звонили ему и просили подбросить то свининки, то курятинки. И Луков подбрасывал, конечно – долг, как говорится, платежом красен.

Сегодня с утра, как обычно, был у него прием жителей по личным вопросам. Одной из первых явилась фройлен Гаубих – нестарая еще и довольно кокетливая блондинка, содержательница местного ресторана «Кружка». Она пришла в полном боевом облачении – полосатое платье в талию, высокие каблуки, на лице – яркий макияж, призванный, видимо, оживить ее довольно пресную физиономию.

С просьбой пришла, догадался майор, клянчить будет. И как в воду глядел. Говорили они с глазу на глаз, без переводчика, потому что за два года жизни в Германии майор изрядно поднаторел в языке и прием граждан вполне способен был вести самостоятельно.

– Могу ли я попросить господина коменданта разрешить мне открыть второй ресторан? – спросила госпожа Гаубих после того, как выполнен был весь необходимый ритуал приветствий.

Луков поднял брови: а что это она к коменданту обращается? Такими делами ведает господин бургомистр Клаус Рихтер, это к нему. Фройлен растянула губы в улыбке. Конечно, господин бургомистр может разрешить открыть ресторан, но господин комендант может этот ресторан одним щелчком пальцев закрыть. А ее предприятие требует вложений, и ей бы хотелось быть уверенной, что вложения эти не пропадут втуне, если вдруг герр комендант не одобрит.

– А почему же это герр комендант не одобрит? – удивился майор. – До сего момента все было в порядке.

Фройлен потупила глазки. Все дело в том, что горожане, особенно добрые крестьяне и ремесленники, словом, рабочий класс, очень устают на работе. И, чтобы отдохнуть по-настоящему, им мало обычных развлечений. Кружка пива и кусок свинины с капустой – это, конечно, прекрасно, но благодаря господину майору и всей доблестной советской армии жизнь с каждым днем становится лучше, а скоро станет просто нестерпимо прекрасной. И вот она подумала, что было бы совсем неплохо украсить эту прекрасную жизнь разными дополнительными маленькими радостями.

– Вы что же, бордель хотите открыть? – спросил Луков напрямик.

Фройлен вздрогнула и обиженно заморгала глазками. О, нет, нет, об этом даже речи быть не может. Не бордель никакой, разумеется, а, как бы это поточнее выразиться, небольшой, то есть совсем маленький кафешантан. В нем, кроме выпивки и закуски, на сцене будут танцевать немецкие девушки – самые скромные, которых только можно себе вообразить. Они будут делать так и так…

Тут фройлен вскочила со стула и исполнила несколько танцевальных па, на взгляд Лукова, несколько рискованных, а, впрочем, не лишенных привлекательности, особенно для мужчины, который уже несколько лет не видел жены.

– Так, так, и может быть, еще вот так – и ничего больше, – жарко уговаривала его фройлен Гаубих, вертя бедрами и приподнимая ноги. – Поверьте, господин комендант, это совсем неопасно для пролетариата и для добрых бюргеров.

– То есть вы о пролетариате заботитесь? – уточнил комендант.

Да, она заботится в первую очередь о пролетариате, ну, и обо всех добрых бюргерах, конечно, тоже. Будет совсем неплохо, если в ее заведения иногда, пусть даже не очень часто будут заглядывать доблестные советские солдаты. Для них там всегда будет лучший шнапс и пиво по небольшой цене.

Майор ненадолго задумался. Конечно, от кафешантана за версту попахивает мелкобуржуазной идеологией. С другой стороны, городок маленький, тут даже кинотеатра нет. Скука стоит смертная, это и для обывателей плохо, и для них самих. А кафешантан, танцы – хоть какая-то отдушина.

Госпожа Гаубих, видя, что он задумался, начала копаться в желтой своей сумочке и вытащила оттуда книжку на немецком языке. Положила на стол и немного подтолкнула пальцем к майору.

– Что это? – спросил Луков.

– Это мой скромный подарок, – отвечала фройлен. – Книга с пейзажами земли Саксония-Анхальт, то есть нашей горячо любимой родины. Прошу господина коменданта не отказать в такой малости и принять его.

Майор кивнул рассеянно, а сам продолжал думать. С другой стороны, чем он рискует? Ему завтра отсюда уезжать. Можно напоследок сделать людям подарок, пусть порадуются. Тут главное, чтобы, действительно, в бордель все это не превратилось, а остальное как-нибудь можно потерпеть.

– Хорошо, – сказал Луков. – Даю свое согласие. Но при некоторых условиях.

Фройлен вся потянулась к нему, моргая ресницами – не женщина, а мотылек. На лице ее была написана готовность выполнить любые условия господина коменданта, пусть даже и самые экзотические.

– Условия такие, – продолжал Луков. – Во-первых, разработайте и представьте в комендатуру программу выступлений. Мы ее рассмотрим и утвердим. И второе. Ни при каких обстоятельствах не должны вы оказывать в этом вашем кафешантане интимных услуг. В противном случае не обессудьте – придется, вас, фройлен, судить военно-полевым судом.

Она отчаянно закивала: ну, конечно, конечно, она и секунды не думала о подобном развороте событий. Лицо ее расплылось в радостной улыбке, на миг майору почудилось, что она сейчас возьмет и чмокнет его в щеку. Но фройлен удержалась от столь рискованного шага, вскочила со стула, сделала книксен и была такова.

Буквально через полминуты вместо очередного просителя в кабинет, не стучась, завалился политрук Задорнов. Вид у него был самый праздный. Вообще, глядя на своего заместителя, Луков поражался, когда же тот успевает вести политическую работу и, главное, с кем он ее ведет. Кажется, Задорнов службу в комендатуре воспринимал не как работу, а как синекуру. И вел он себя тоже соответственно. Майор, впрочем, замечаний ему не делал, не желая портить отношения с особым отделом. В тандеме госбезопасность – армия капитан Задорнов, пожалуй, весил побольше, чем майор Луков.

Заместитель махнул рукой приветственно и тут же занял стул, на котором только что сидела посетительница.

– Гаубих приходила? – спросил он.

Майор кивнул: второй ресторан хочет открыть.

– С кафешантаном? – полюбопытствовал политрук.

– А ты откуда знаешь?

– Работа у меня такая, все знать. Ты ей разрешил?

– Ну, а что такого – не публичный же дом открывает.

Задорнов усмехнулся: не знает он немцев, они даже коровник в публичный дом могут превратить. Такая, скажу я тебе, хитрая нация…

С этими словами он открыл книжку, принесенную Гаубих. В середине книги мирно лежало несколько банкнот.

– Ух ты, – сказал, – пятьсот рейхсмарок. Умеют немцы убеждать, ничего не скажешь!

И с улыбкой поглядел на коменданта. Тот побагровел.

– Ты что? Ты намекаешь, что я… Да я ни сном ни духом! Я даже не знал, что тут такое…

Задорнов покивал головой: именно, именно. Коварные они, эти немки, ты про них одно думаешь, а они – р-раз! – и сюрприз тебе преподносят. Луков поднялся из-за стола, сгреб банкноты обратно в книгу, закрыл ее, сжал ладонями.

– Это надо обратно, – сказал он, – вернуть надо.

– Конечно, – согласился капитан, – обязательно. Ты же завтра уезжаешь, зачем тебе на родине рейхсмарки? – Тут он сделал небольшую паузу и вдруг сказал, глядя на Лукова совсем голубыми глазами. – А хочешь, я тебе их на рубли обменяю?

– Ты – на рубли? – поразился майор.

– Ну, не я сам, конечно. Есть один человечек, из местных. Десять процентов за услугу берет – хочешь?

Но майор только головой помотал: нет, нет и нет. Этих денег он не брал, и не возьмет, надо вернуть их обратно Гаубих.

– Как хочешь, – протянул капитан. – Мое дело предложить.

Вернуть, однако, не удалось – Гаубих как сквозь землю провалилась. Да и не до того сейчас было Лукову: он сдавал дела своему заместителю, который должен был руководить городом до появления нового коменданта, а на горизонте маячили торжественные проводы. Правда, Задорнов обещал отыскать-таки фройлен и вернуть ей обратно ее неуклюжую взятку. На том майор и успокоился: Задорнов, при всей его хитрожопости, человек надежный – если что пообещал, непременно выполнит.

Проводы вышли торжественными, бургомистр – между прочим, член СЕПГ[36] – преподнес Лукову большую бронзовую статуэтку, на которой оскалившийся лис гнался по хлебному полю за фазаном. Статуэтка сияла под солнцем, давала блики и слепила всех вокруг, словно не бронза это была, а чистое золото.

Пару секунд комендант озадаченно глядел на фазана, пытаясь понять, что же в нем такого знакомого, потом вспомнил: точно такой же фазан, только без лисы, стоит у него в кабинете.

– Да по всему дому эти фазаны расставлены, – шепнул ему Задорнов, на правах заместителя стоявший рядом во время прощания. – Теперь вот одного на родину на своем горбу потащишь. Называется: возьми себе, убоже, что нам негоже.

Однако майор так не думал и статуэтку принял растроганно. Собравшаяся на главной площади толпа устроила ему овацию, дамы, как в старые времена, бросали в воздух чепчики и шляпки, добрые бюргеры и примкнувший к ним пролетариат улыбались растроганно и в то же время тревожно. К Лукову они привыкли, человек он был незлой, честный и не людоедствовал. Кого теперь пришлют на его место и что будет дальше, никто знать не мог.

– Да, понравился ты немчуре, – шепнул майору Задорнов, – это, знаешь дорогого стоит. Только мой тебе совет: об успехах своих на родине не сильно распространяйся.

– Почему? – не разжимая губ, спросил Луков, а сам между тем продолжал приветственно махать рукой горожанам.

Капитан только криво улыбнулся: настроения тревожные. Война окончилась, а враги социализма никуда не делись. Опять же, многие наши люди иностранной жизни повидали, многих это в смущение ввело. Жизнь наша советская уже не такой хорошей им кажется, особенно если учесть послевоенный голод и разруху.

– Вроде и свой, проверенный человек, фронтовик, а вдруг ни с того, ни с сего начинает перед Западом преклоняться, рассказывать, какие тут дороги хорошие, да жизнь какая роскошная, – объяснял Задорнов. – И таких не один и не два, таких много. Приходится вести с ними работу, разъяснять, а особо зловредных и наказывать.

– Да я-то тут при чем? – не понимал Луков.

– Как – при чем? – тонко улыбался капитан. – Ты, во-первых, до Германии дошел, во-вторых, живешь тут уже два года. Наверняка захотят тебя проверить на вшивость да на верность ленинским принципам. А у нас, сам знаешь, органы никому потачки не дают – нет у нас неприкосновенных.

– Ерунду ты говоришь! – буркнул недовольный майор. – Чего меня проверять, я и так весь на виду.

– Говорю, что знаю, – отвечал капитан и глаза его сузились в две щелки. – А, впрочем, делай как знаешь. От судьбы, говорят, все равно не уйдешь…

* * *

То, что от судьбы не уйдешь, как никогда отчетливо понимает сейчас Луков, глядя на безучастное, холодное лицо полковника Любищева. А уйти очень хочется, очень верится еще, что все это – лишь недоразумение. Вот только полковник, кажется, так не думает.

Любищев поднимает глаза на майора, смотрит внимательно.

– Ну так что, майор? Времени у вас было достаточно, чтобы припомнить все свои проступки и, тем более, преступления. Что скажете? Понимаете теперь, в чем виноваты?

Майор качает головой упрямо. Что хотите говорите, но преступлений никаких он не совершал и вины за собой тоже не чувствует. И очень плохо, что не чувствует, потому что вина есть и вина тяжкая, отвечает ему полковник. Да вот хоть взятки, которые он от местного немецкого населения брал…

Луков холодеет: какие еще взятки? Не было никаких взяток.

– Значит, не было? – улыбается особист. – А пятьсот рейхсмарок, которые вам вручила некая госпожа Гаубих за то, что вы, покидая свой пост, разрешили ей под видом кафешантана открыть в городе публичный дом? Или скажете, что этого тоже не было?

Майор вздрагивает. Про пятьсот рейхсмарок кроме него знали еще только два человека – сама Гаубих и Задорнов. Представить, что капитан, с которым они были на ты и приятельствовали, взял и написал на него донос, ему трудно. Однако еще труднее представить, что донос написала фройлен. Ей-то это зачем? С другой стороны, зачем это Задорнову? По одной только профессиональной особистской привычке на всех доносить? Но два года они с ним прожили, что называется, душа в душу, и никаких сложностей по этой части не возникало. И вдруг на тебе…

Он почти забывает про Любищева, который продолжает, не отрываясь, смотреть на него.

Итак, капитан Задорнов. Но зачем, почему? Тем более, в тот момент, когда майор уже уехал, а, значит, не путается у него под ногами. Задорнов, наконец, хоть ненадолго, но получил власть в свои руки, из заместителя стал временно исполняющим обязанности коменданта.

Стоп, стоп! Вот, кажется, и разгадка. Исполняющим обязанности он стал временно, на короткий срок. Вместо Лукова должны были прислать нового коменданта, и Задорнов опять становился вторым. Вечно второй – может, кого-то это и устраивало, но только не капитана. Он человек амбициозный, хочет продвинуться по служебной лестнице. А для этого не помешает хорошая должность, вроде коменданта города. Тут уж, хочешь не хочешь, дадут ему очередное звание и будет он не капитан, а целый майор. Для этого следовало ему себя как-то по-особенному проявить. А как себя может проявить особист, как не отыскав затаившегося врага и вероятного изменника родины?

Холодок пробегает у майора по спине. Постойте, товарищи дорогие, если Задорнов мог на такое пойти, так не мог ли он сам все это и организовать? Лукова тогда сразу удивило, что фрау Гаубих за разрешением пришла к нему, а не к бургомистру. Она это объяснила тем, что он, комендант, если ему предприятие не понравится, может его своей волей закрыть. Но, помилуйте, как бы он мог его закрыть, если на следующий день уезжал на родину? Подмазывать надо было не его, а того, кто оставался на его месте. А это был капитан Задорнов. Так, может, она именно его, Задорнова, и подмазывала, предлагая взятку майору? Зашла, подкинула деньги, вышла, тут же явился капитан и эту, с позволения сказать, взятку немедленно и обнаружил…

Постой, говорит майор самому себе, ты вот что сейчас делаешь? Ты сейчас обвиняешь чекиста, человека с горячим сердцем и чистыми руками, в том, что он этими самыми руками устроил сговор с гражданкой иностранного государства, и не просто сговор, а провокацию. И ты, может быть, собираешься объявить об этом полковнику Любищеву? А доказательства у тебя есть – кроме твоей очевидной ненависти к работникам наших доблестных органов? Нет у тебя никаких доказательств, одни только предположения. А это значит, что придется выбираться самому, придумывать что-нибудь правдоподобное. Или, напротив, ничего не придумывать, а сказать все, как есть.

Впрочем, нет. Он ведь не мальчик уже, он взрослый человек. Он понимает, что правде его никто тут не поверит. Значит, надо все равно придумать, но что-то такое, чтобы потом от этого можно было бы отказаться, и чтобы полковник почувствовал себя победителем в этой нелегкой особистской игре. И тогда, может быть, обвинение с него снимут… Хотя нет, конечно, не снимут, но, может быть, оно не будет таким тяжелым, таким безнадежным.

– Итак, – говорит полковник, убирая папку в стол. – Вы созрели до дачи признательных показаний?

– Созрел, – кивает майор. – Расскажу все, как на духу.

Глава одиннадцатая. Завещание старого барона

Гельмут фон Шторн с самого утра находился в приподнятом настроении. Черт побери, наконец-то после десятилетий разлуки с родиной он увидит родовое гнездо, славное поместье фон Шторнов в Виртингене! Мы, конечно, вправе спросить, чего он ждал столько лет, что мешало ему отправиться в Виртинген раньше? Вопрос кажется простым, однако ответить на него прямо не так-то легко, уж больно деликатна это материя.

Проще всего будет сказать, что мешала ему советская власть, которая укоренилась не только в родной его земле Саксония-Анхальт, но и во всей Восточной Германии. Спасибо союзникам, в особенности же американцам, что не отдали зловредным большевикам Западную Германию, однако выгоды тут для барона были чисто умозрительные. Дело в том, что в Западной Германии никаких поместий у их семьи не было, в отличие от Восточной. Но Восточная, как уже говорилось, находилась под пятой большевиков. Называлась она при этом похабным именем Германской Демократической республики, но так же была далека от подлинной демократии, как продажная девка – от почтенной матери семейства.

В конце войны, когда красноармейские орды близились уже к древнему тевтонскому сердцу отчизны – Берлину, когда храбрые его защитники тысячами переходили в царство Одина – Вальгаллу, когда ясно стало, что большевистская чума неостановима, и Гитлер, безвылазно сидящий в своем бункере, бессилен, в этот миг отец Гельмута, барон Роман фон Шторн принял единственно возможное решение – покинул Германию.

Сперва они обосновались в Нидерландах, но в начале пятидесятых барон принял решение перевезти семью в США.

– Голландия находится слишком близко к советскому блоку, – говорил он сыну, к тому времени уже закончившему школу. – Если раньше мы могли рассчитывать на защиту союзников, теперь это фантом. С тех пор, как у Сталина появилась ядерная бомба, единственное, что может защитить приличных людей от большевиков – это океан.

Жизнь в Америке не была для них простой, однако Гельмут получил приличное инженерное образование и вполне адаптировался к американскому быту. Это было тем легче, что они с отцом не одни тут обосновались, в США кроме них было целое немецкое землячество – с общими идеями, более-менее привычным бытом и даже общими надеждами, главной из которых была надежда рано или поздно с триумфом вернуться на родину. Естественно было бы спросить, конечно, что им мешало вернуться на родину сейчас, при том, что Западная Германия находилась под протекторатом союзников и никакие большевистские ужасы до нее не добрались? Однако здешним немцам этого казалось мало: им не мила была сомнительная американская демократия, они хотели великой Германии, той, которую обещал им Адольф Гитлер. И пусть в деталях он ошибался, а с евреями даже и вовсе перегнул немного палку, но в целом-то идеи его были верными, да и слова «Германия превыше всего!» не Гитлер ведь придумал, их придумала сама жизнь. Но идеи эти и лозунги сейчас реализовать было никак невозможно, поэтому немецкой общине приходилось терпеть и на глазах природных американцев строить из себя овец, которые совершенно довольны жизнью.

Старый барон, впрочем, жизнью этой был совершенно недоволен и не стеснялся об этом говорить вслух.

– Единственное, что позволит нам жить так, как заслуживает память наших предков, это деньги, – объяснял он сыну.

Вот только денег у них не было. Во всяком случае, их было недостаточно, чтобы вести жизнь привычную, то есть свободную и спокойную. Тем не менее, Роман фон Шторн не унывал, хотя и пребывал почти все время в крайне недовольном расположении духа.

Наблюдая за отцом, Гельмут поначалу не мог понять, в чем дело. И лишь спустя некоторое время, кажется, осознал причину отцовского раздражения. Все дело было в том, что старый барон не мог просто жить, как все остальные люди, он не жил – он ждал. А ждал он не наступления царствия небесного и даже не возрождения великой Германии, а возможности вернуться обратно на родину, и не просто на родину, а в свое поместье, которое, увы, оказалось на территории ГДР.

Но просто так попасть туда было совершенно невозможно. Все дело в том, что после войны отец стал у себя на родине персоной нон-грата. При Гитлере старый барон был видным членом местного отделения национал-социалистической рабочей партии. К счастью, в число военных преступников его никто не зачислял, так что ни международные организации, ни охотники за нацистами вроде Фридмана и Визенталя за ним не охотились. Однако прошлое его было настолько заметным, что в Германию, а тем более – Восточную, въехать он не мог ни при каких обстоятельствах.

Впрочем, если бы власть коммунистов в Германии пала, фон Шторн вполне мог бы вернуться в свое поместье. Однако власть эта не только не падала, но с каждым годом лишь укреплялась.

Когда война кончилась, барону уже перевалило за шестьдесят. Шансов на то, что он переживет новую власть, было немного. Тем не менее, фон Шторн надеялся до последнего.

Увы, надежды эти были напрасны, в начале шестидесятых его разбил инсульт. Теперь он постоянно лежал в постели и, если и ходил время от времени, то только под себя. Денег на сиделку у Гельмута не было, но, к счастью, удалось пристроить отца в богадельню.

Запах в палате старого барона стоял ужасный – пахло застоявшейся мочой и почему-то мусорным баком. Непонятно, как выдерживали все это медсестры и санитарки. Сын же, движимый сыновним долгом, регулярно ходил к отцу, и подолгу сидел рядом, положив свою руку на руку старого барона – темную, морщинистую и холодную. На что он надеялся? Что разбитый чудовищным недугом восьмидесятилетний старец вдруг оживет, восстанет со смертного одра и начнет танцевать менуэты с санитарками? Или, может быть, на то, что барон наконец отдаст Богу душу и избавит их от своего присутствия?

Гельмут глядел на отца, на его исчерченное темными морщинами лицо, на глаза, бессмысленно уставленные в потолок, и испытывал острую жалость. Но изменить, увы, ничего не мог. Доктор говорил, что при хорошем уходе в таком состоянии барон фон Шторн может пролежать еще долгие годы, и именно это почему-то казалось самым страшным. Но что можно было сделать? Вылечить отца он не мог, современная медицина неспособна оказалась на такие чудеса. Однако и лишить отца ухода, чтобы он поскорее перебрался через летейские воды[37], тоже было невозможно. Ведь это отец, господа, это человек, который дал ему жизнь, и у Гельмута, в конце концов, есть перед ним сыновний долг!

Наверное, поэтому, когда в одно пасмурное утро на пороге богадельни его встретила медсестра и с подобающим случаю постным видом объявила, что старого барона прибрал к себе Всевышний, Гельмут испытал с одной стороны, острое чувство утраты, а с другой – необыкновенное облегчение. Он стоял и бессмысленно улыбался, а горючие слез вскипали у него на глазах.

Преодолев естественный страх, Гельмут все-таки отправился взглянуть на отца. Окна в палате были закрыты, но, несмотря на это, воздух здесь каким-то чудесным образом очистился, словно пришедшая в дом смерть уничтожила не только страдания, но даже и само воспоминание о них.

Отец лежал в постели маленький – как известно, все покойники выглядят маленькими, – и казался непохожим на себя. Пропало бессмысленное выражение на лице, пропала кривая гримаса, вызванная параличом, даже, казалось, старческие морщины разгладились. Лицо у старого барона было спокойным, умиротворенным. Гельмуту хотелось думать, что отца забрали в рай, в который сам он не слишком-то верил.

– Люди не заслуживают рая, – говорил старый барон сыну, когда тот был еще подростком. – Они не сделали ничего такого, чтобы заслужить рай. А раз нет рая, то нет и ада, есть только пустота, небытие и чертоги Вальгаллы, в которые попадают лишь избранные воины.

Был ли его отец избранным, допустили бы его в царство Одина – этого Гельмут не знал. Но ему хотелось, чтобы у отца, который так страдал последний год своей жизни, хотя бы за гробом все было хорошо. Он был заботливым отцом, строгим, но справедливым. Он не оставил своему сыну состояния, но время было такое – им, как и всем почти людям их сословия, пришлось бежать из Германии со всех ног.

– Прощай, отец, – сказал Гельмут, наклонился и поцеловал покойника в лоб. – Прощай, я буду вспоминать тебя с благодарностью.

* * *

Однако оказалось, что Гельмут поторопился попрощаться с отцом. Точнее, с его делами. Очень скоро выяснилось, что барон фон Шторн приготовил сыну сюрприз.

Нотариус, мистер Джонсон, передавая ему оставшиеся после отца бумаги, передал в том числе и тонкий серый конверт, на котором значилось «Сыну моему Гельмуту».

Придя домой, Гельмут сел за свой рабочий стол, а конверт положил перед собой. Его серый прямоугольник лежал в самом центре стола и как будто бы ждал, что его вскроют. Почему-то у фон Шторна при взгляде на конверт начинало биться сердце, он все никак не мог заглянуть внутрь, все ему казалось, что там прячется какая-то ужасная тайна, узнав которую, он не сможет уже жить на свете спокойно.

Предчувствие его не обмануло. Когда он вскрыл конверт, оттуда выпали несколько фотографий и пожелтевший лист гербовой бумаги – письмо старого барона Гельмуту.

«Здравствуй, сын! – так начиналось это письмо. – Пишу тебе эти строки и сердце у меня сжимается от радости и боли. От радости – потому что я не зря прожил на земле, я оставил миру свое семя, я подарил ему тебя – моего дорогого Гельмута, который, верю, совершит много великих дел. Немецкий дух повержен, но не уничтожен, он еще покажет себя, я в это верю и ты, мой сын, будешь в это счастливое время вместе со своим народом и, возможно даже, окажешься среди его вождей…»

Гельмут только головой качал, читая эти строки. Боже мой, он – американский гражданин, вдруг окажется среди вождей немецкого народа! Каких вождей, откуда им взяться в охваченной властью плутократов Западной Германии, не говоря уже об огромном концлагере Германии Восточной? Да, и между нами говоря, не тот характер у Гельмута, чтобы рваться в какие-то там вожди. Он скромный инженер, специалист по автомобильным двигателям, предел его мечтаний – как можно скорее выплатить кредит за дом. Но отец, неисправимый романтик, кажется, действительно видел в сыне задатки великого человека, способного изменить судьбы мира… Гельмут снова принялся за чтение.

«Боль же, – продолжал отец, – я испытываю от того, что, раз ты читаешь это письмо, меня, очевидно, уже нет на свете, и я не смогу больше обнять тебя. Верю, что ты любишь меня и будешь любить и после того, как я уйду.

Прости, что не дал тебе всего, что ты заслуживал, но катастрофа немецкой нации не позволила мне стать по-настоящему хорошим отцом. И все же я могу кое-что для тебя сделать. Ты, конечно, помнишь историю золотых коней хана Батыя – когда ты был ребенком, я тебе часто рассказывал легенду о них. Эти удивительные скульптуры до сих пор считаются утраченными. Однако это не совсем так. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что перед войной 1914 года мне удалось обнаружить одну из них. В четырнадцатом веке золотой конь был утоплен русскими казаками в озере Листвянка близ деревни Розумихино Царицынского уезда. Перед войной я жил в России и снарядил археологическую экспедицию в Розумихино, чтобы извлечь коня, спрятанного под толщей вод в придонном иле. К несчастью, в то время, когда я занимался изысканиями, в деревне начали происходить убийства. Ответственность за гибель людей пытались возложить на меня, и мне пришлось покинуть Российскую империю. Мне также удалось вывезти в Германию найденного мной золотого коня. Признаюсь, с точки зрения юридических установлений Российской империи это было незаконно. Однако назревала война между Россией и Германией и оставлять коня в нашем имении в Лифляндии было, по меньшей мере, опрометчиво.

Итак, я увез коня в Германию. Увы, выставить его на всеобщее обозрение я не мог, потому что мной были нарушены не только российские, но и международные законы, касающиеся перемещения культурных ценностей. За мной могли начать охоту не только русские, но и немецкие власти. И это не говоря уже о международных аферистах, которых наверняка привлек бы памятник такой исключительной исторической и материальной ценности. Я хотел прожить долгую и спокойную жизнь, и потому решил до поры до времени спрятать золотого коня Батыя.

Потом, однако, начались тяжелые времена. Поражение Германии в войне, пивной путч, приход к власти Адольфа Шикльгрубера. Я ничего не имел против Гитлера, я даже финансировал его партию, однако вместе с ним явились и настоящие дикари, неспособные оценить подлинную красоту. Предъявлять мое сокровище миру по-прежнему было опасно.

Не способствовала этому и война, которую позже назвали мы Второй мировой, и в которой был сломлен дух немецкого народа, до сей поры непобедимого. Большевистские орды вошли на территорию Германии и подвергли поруганию нашу дорогую отчизну. Я понял, что пора уезжать, чтобы не подвергнуться репрессиям со стороны победителей. Коня, разумеется, с собой везти я не мог и потому со спокойной душой оставил его там, где он хранился все эти годы. Я верил, что отсутствие наше будет недолгим, потому хотя бы, что США и союзники не потерпят гегемонии русских в Европе и постараются их оттуда изгнать. По моим расчетам, это должно было случиться в ближайшие несколько лет. Уверен, так бы оно и вышло, но в естественный ход событий вмешался дьявол. Ничем иным, кроме козней Сатаны, не могу я объяснить появление у русских атомной бомбы. Это смешало карты мировым державам, а также драматическим образом изменило всю жизнь нашей семьи.

Стало ясно, что, во-первых, западные государства уже не осмелятся напасть на СССР, а во-вторых, что параноик Сталин вполне может сам начать ядерную войну, в которой сгорит полмира. Самым разумным в этих обстоятельствах показалось мне уехать как можно дальше от арены будущих боевых действий, то есть покинуть Европу. Так я и поступил, и мы переехали в США. Однако надежда еще не оставила меня окончательно. Я полагал, что Сталин умрет, железная хватка советских ослабнет, и ГДР, на территории которой и спрятан мой золотой конь, сможет, наконец, воссоединиться с Западной Германией. Тогда-то появится смысл рискнуть и попробовать снова туда вернуться.

Увы, я снова ошибся. Сталин умер, явился Хрущев с его оттепелью, однако внешняя имперская политика советских ничуть не изменилась. Это явственно доказали венгерские события 1956 года, когда коммунисты продемонстрировали, что готовы ради своих интересов пойти на любые преступления.

Стало окончательно ясно, что я вряд ли застану время, когда смогу вернуться на родину, в Виртинген. Однако ты, сын мой, еще молод, и ты, конечно, доживешь до этих счастливых времен. Поэтому я хочу, чтобы ты выручил нашу семейную реликвию и распорядился ей по своему усмотрению. Ты можешь оставить ее себе, можешь продать музеям или коллекционерам. Прошу тебя только об одном – будь осторожен.

Поскольку людям нельзя доверять, а речь идет о настоящем сокровище, я не написал точно, где находится золотой конь, однако оставляю тебе подсказки. Первая – это фотографии наших статуэток, которые по моему заказу созданы были русским скульптором Жоржем Лавровым.

Ты, возможно, спросишь, как я с ним познакомился и что вообще свело двух столь разных людей – меня, немецкого аристократа и художника из коммунистической России? Могу сказать, что с 1927 года вплоть до 1935 Лавров жил и учился в Париже, участвовал в знаменитых Салонах независимых, а его учителем был сам Франсуа Помпон. Однако нас объединила не так любовь к изобразительному искусству, как страсть к балету. Точнее сказать, к одной знаменитой балерине, Анне Павловой. Некоторое время мы даже соперничали с ним за ее внимание. Я говорю об этом без смущения, поскольку в тот момент еще не был знаком с твоей матерью, которая позже воплотила в себе мой идеал женщины и подруги. Так или иначе, в те годы мы оказались с Жоржем соперниками, однако позже прониклись друг к другу взаимным уважением и даже дружески общались.

Так вот, по моему заказу Лавров отлил восемь статуэток. Здесь фото шести из них. Взгляни на них и ты наверняка сразу вспомнишь, о чем тут идет речь…»

Гельмут бросил быстрый взгляд на фотографические карточки, которые выпали из серого конверта. От времени они пожелтели, однако фигурки на них были видны хорошо. На одной фотографии был одинокий фазан, на другой – фазан с курочкой, на третьей – лис, на четвертой – лис, бегущий за фазаном, на пятой – фазан, защищающий гнездо и курочку, на шестой – фазан, гибнущий от зубов лиса. Конечно, он отлично помнил эти статуэтки, они были расставлены в их родовом поместье на двух этажах. Правда, по его ощущению, раньше статуэток было больше. Кажется, одна из скульптур располагалась прямо в кабинете у отца. Что же касается остальных, тут он никак не мог вспомнить, где именно они стояли в доме.

«Между тем, расположение скульптур очень важно, – писал дальше отец. – Очень вероятно, что незваные гости нарушили первоначальный порядок. Восстановить его поможет стишок, которому я учил тебя в детстве. Уверен, ты отлично его помнишь, поэтому не привожу его здесь – чтобы не давать дополнительный козырь тем, в чьи руки может случайно попасть это письмо. В стишке этом заключен не только порядок расстановки скульптур, но и разгадка того, что именно за ним кроется. Поняв это, ты легко отыщешь место, где спрятан золотой конь Батыя.

Прощай, мой сын, и будь счастлив. Сделай то, чего не смог сделать я, и добейся того, чего я не добился. Твой любящий отец Роман фон Шторн».

* * *

Дрожащими руками Гельмут отложил письмо. Черт побери! Много лет они вели в Америке скромную жизнь иммигрантов, а сами, оказывается, были владельцами необыкновенного сокровища. Подумать только, один из двух легендарных коней Батыя стал собственностью их семьи. Даже если просто переплавить его в слитки, это выйдут миллионы долларов, а если удастся продать его целиком где-нибудь на «Сотбис», ни он, ни его потомки не будут знать недостатка ни в чем!

Оставалась самая малость – вспомнить стишок, разгадать его, приехать в ГДР, найти коня и вывезти его оттуда.

Гельмут вытащил блокнот, вырвал из него листок и задумался. Стишок был простой и незатейливый, он знал его с детства и был уверен, что забыть его невозможно. Сейчас, однако, память сыграла с ним злую шутку. Сколько он ни морщил лоб, сколько ни тер виски, но даже первая строчка никак не шла ему на ум. И что хуже всего, он не мог припомнить даже ритма. А ритм в таком случае – дело первостепенное, на него, как жемчужины на нитку, нанизываются слова. Ритм подбрасывает рифмы, те, в свою очередь, тянут за собой строчки целиком. Но сейчас все как корова языком слизнула, он даже без слов промычать стихотворения не мог.

Всю ночь фон Шторн проворочался в постели, но так и не вспомнил ни единой строчки, и лишь под утро впал в тяжелое и муторное забытье. Проспав, он даже опоздал на работу, чего с ним не случалось еще ни разу. На работе он тоже вел себя странно, глядел сквозь чертежи, запрокидывал голову, возводил глаза к потолку и даже на обед не пошел, вследствие чего к вечеру у него мучительно разболелся живот. Боль в животе фон Шторн снял лекарством, а вот со стишком дело обстояло куда хуже – он по-прежнему не желал вспоминаться. И это наводило ужас. Сейчас, когда перед ним раскрылись врата невиданных возможностей, за которыми сияла совершенно сказочная жизнь, вдруг оказалось, что войти в эту жизнь он не способен – дорогу ему преградило маленькое кургузое стихотворение, которое не мог он даже рассмотреть толком.

Фон Шторн снова не спал всю ночь, снова под утро ему снились кошмары, и он снова опоздал в свое конструкторское бюро. Дело дошло до того, что его вызвали в отдел кадров и мягко поинтересовались, здоров ли он?

– Совершенно здоров, благодарю, – отвечал фон Шторн, глядя на собеседницу пустыми оловянными глазами.

Его попросили больше не опаздывать и отпустили с богом. Нужно ли говорить, что и третью ночь он провел без сна? И хотя в этот раз он не спал совсем, а потому на работу пришел вовремя, однако явился он в таком виде, что коллеги с испугом от него отшатывались. Серая кожа, мешки под глазами, безумный взгляд, непрерывное и невнятное бормотание – аккуратный мистер Шторн превратился в какое-то тупое и страшное привидение, которое без цели и толку слонялось по офису, слепо натыкалось на людей, и, не пробормотав даже простейших извинений, следовало дальше. Последствия такого образа жизни оказались самые печальные: работа его окончательно встала, и он, таким образом, один тормозил большой проект, над которым трудился весь его отдел.

Спустя несколько дней такой выморочной жизни с ним, наконец, соизволил поговорить шеф. Он был неожиданно мягок.

– Дорогой мистер Шторн, – сказал патрон, благожелательно поглядывая на него сквозь золотые очки, – у вас, кажется, совершенно расшатались нервы.

– Благодарю, – механически отвечал фон Шторн, глядя на начальство, как на пустое место.

Тот поморщился, однако благожелательного тона не сменил.

– Я полагаю, вам надо немного отдохнуть, – сказал шеф. – Возьмите отпуск за свой счет, поезжайте куда-нибудь на Гавайи, отоспитесь, позагорайте. Вы любите серфинг? Отличное развлечение, скажу я вам, только надо быть осторожным и не сломать себе шею…

– А как же моя работа? – спросил фон Шторн, внезапно очнувшись и приходя в себя.

– Ваш проект мы передадим кому-нибудь из ваших коллег, – отвечал шеф. – Сейчас для вас важнее восстановить здоровье. Если все образуется, возвращайтесь обратно со щитом, ваше место будет ждать вас… ну, скажем, в течении трех недель.

Разговор был совершенно недвусмысленный, и впервые за несколько дней, придя домой, Гельмут подумал не о проклятом стишке, а о дальнейших жизненных перспективах. Перспективы эти выглядели ужасно. Фон Шторн, несмотря на все свое усердие, инженером был весьма рядовым. Конкуренция среди его собратьев была большая, так что если бы его уволили, устроиться на другую работу без серьезной протекции оказалось бы делом очень нелегким. Перед его мысленным взором нарисовалась длинная очередь на бирже труда, обнищание, потеря жилья и тихое угасание в какой-нибудь ночлежке.

Другой на месте Гельмута фон Шторна, вероятно, впал бы в отчаяние. Но он был инженер, а, значит, человек с хорошо организованным сознанием. Надо было не просто бросаться на стишок, как баран на новые ворота, надо было разделить задачу на части и решать ее последовательно.

Фон Шторн снял пиджак, умылся, поставил чайник, сел за стол, положил перед собой бумажку и написал: «Стихотворные метры[38]».

Он не помнил, каким размером был написан стих, но помнил, что размер этот был простым, силлабо-тоническим. Таких размеров он знал всего пять. Он стал записывать названия размеров и рядом с ними – ритмическую схему.

Первое – ямб. Та-та́, та-та́, та-та́, та-та́.

Второе – хорей. Та́-та, та́-та, та́-та, та́-та.

Третье – да́ктиль. Та́-та-та, та́-та-та, та́-та-та, та́-та-та.

Четвертое – амфибра́хий. Та-та́-та, та-та́-та, та-та́-та, та-та́-та.

И, наконец, пятое – ана́пест. Та-та-та́, та-та-та́, та-та-та́, та-та-та́.

Некоторое время он сидел, без слов по очереди скандируя стихотворные метры и прислушиваясь к себе, не отзовется ли какой-то из них в его мозгу гулом узнавания. Как ни странно, метод оказался действенным. Правда, мозг отозвался разу на два стихотворных размера – на ямб и амфибрахий. В этом не было ничего удивительного, поскольку они были схожи между собой, за тем только небольшим исключением, что ямб был размером двусложным, а амфибрахий – трехсложным. Так или иначе, на это можно было уже хоть как-то ориентироваться.

Затем он стал припоминать содержание стихотворения. Тут у него имелась какая-никакая подсказка: он знал, что стишок говорит о статуэтках, которые изображали фазана и лиса. Кроме того, перед ним лежали фотографии этих самых статуэток, на которые он мог опираться. Немного усложнял дело тот факт, что стишок был написан по-русски. В детстве и юности Гельмут говорил на нем весьма прилично, однако, приехав в Америку, несколько подзабыл. С другой стороны, он знал, что стишок был совсем простой, его же не какой-нибудь там пушкин-лермонтов писал, а его собственный отец, так что вспомнить наверняка можно.

Он снова посмотрел на фотографии и стал выписывать на листок возникающие образы. Припавший к земле лис; одинокий фазан; фазан с курочкой; лис, бегущий за фазаном; фазан, защищающий гнездо; лис, убивающий фазана.

Он помнил, что в доме стояли и другие статуэтки, но отец оставил фотографии только этой шестерки, значит, ориентироваться надо было именно на них.

Фон Шторн некоторое время задумчиво тасовал фотокарточки, надеясь, что они сами выложатся в нужном порядке. И, может быть даже, они и выложились, вот только он не мог быть точно уверен в правильности этого порядка. Окончательный ответ могло дать только стихотворение: в нем скрывался и порядок расстановки статуэток, и указание на то, как воспользоваться этим порядком.

Однако проклятый стишок никак не желал вспоминаться. Казалось, будто в мозгу фон Шторна прошел какой-то маленький бульдозер и стер зону, в которой стишок этот хранился. Тем не менее, фон Шторн не прерывал усилий. Он верил, что если все время думать о стихотворении и пытаться его восстановить, рано или поздно результата он добьется. Другой вопрос, когда именно настанет этот благословенный момент?

Всю ночь он работал, подставляя в бессловесный гул разные слова, так или иначе связанные с образами фазана и лиса, но так ничего и не достиг. Была ли причиной тому его поэтическая бездарность или недостаточное знание русского языка, но стишок все время ускользал от него, по-лисьи махнув хвостом.

Совершенно обессиленный, он забылся тяжелым и мучительным сном уже на рассвете. Во сне к нему явился бородатый русский человек, которого сначала принял он за Григория Распутина. Однако тот оказался не Распутиным, а знаменитым химиком Менделеевым. Химик грозил Гельмуту пальцем и говорил почему-то с сильным эстонским акцентом:

– Эх ты, неудачник! Простого стихотворения вспомнить не можешь! А я между прочим, во сне открыл целую таблицу моего имени… Во сне, понимаешь, голова ты садовая, во сне!

– Не открывается мне, – грустно отвечал ему на это фон Шторн, – ни во сне, ни наяву.

– Потому что само ничего не сделается, – посмеивался Менделеев, – химичить надо, химичить…

Проснувшись, фон Шторн минут десять лежал в постели неподвижно, и все думал, что хотел ему сказать великий ученый. Конечно, было бы очень хорошо, если бы во сне подсознание само подкинуло ему стишок, вытащив его из самых дальних глубин. Но подсознание, увы, почему-то совершенно отказывалось ему помогать. С другой стороны, если память сама не отдает своих тайн, может быть, можно, по совету Менделеева, каким-то образом схимичить и принудить ее открыться, как некогда по слову «сезам» открывалась пещера Али-бабы, полная драгоценностей? Вот только что могло бы стать таким сезамом…

Фон Шторн поднялся с постели, умылся, включил радио, поставил чайник, намазал бутерброды. По радио восторженная тетушка рассказывала, как ей благодаря гипнозу удалось чрезвычайно быстро похудеть без диет и тренировок, в результате чего к ней вернулся муж, который до того ушел к девице более стройной, чем она.

Сам не зная почему, фон Шторн навострил уши. Тетушка все тарахтела, а он все слушал, недоумевая, зачем ему это: он ведь совершенно не собирался худеть – ни при помощи диет, ни при помощи упражнений, ни даже при помощи гипноза…

Стоп, вдруг сказал он сам себе. В мозгу его словно молния полыхнула. Вот оно, этот заветное слово, этот сезам, который откроет пещеры его памяти! Гипноз! Он поможет Гельмуту, он заставит мозгу вернуть ему то, что принадлежит ему по праву, а именно – загадочный стишок, способный привести его к разгадке…

– Вы платите сто долларов, чтобы вспомнить детское стихотворение? – седовласый импозантный доктор Бутман глядел на него с удивлением.

– Да, – нетерпеливо отвечал фон Шторн, – да, мне нужно вспомнить этот стишок. Я, видите ли, очень сентиментальный человек… Стишок этот сочинил мой отец, он недавно умер.

– Ах, вот оно, что – отец, – доктор кивнул понимающе. – Ну, что ж, давайте попробуем. Постарайтесь вспомнить в каком возрасте вы впервые услышали этот стишок, и обстоятельства, при которых это произошло. Я погружу вас в гипнотический сон и подсознание ваше само…

– Начинайте, доктор, – нетерпеливо прервал его фон Шторн, – время дорого!

Когда спустя пятнадцать минут он открыл глаза, голова его была пустой и звонкой, словно церковный колокол. Он лежал на специальной кушетке, доктор Бутман сидел рядом и внимательно глядел на него. Фон Шторн почувствовал, что по спине у него ползут мурашки, а ладони становятся мокрыми. Несколько секунд он лежал молча, тараща глаза в потолок, потом сел на кушетке. Сердце его провалилось сквозь грудную клетку куда-то в живот.

– Не вышло! – закричал он в отчаянии. – Я ничего не вспомнил! Ничего! Это значит, все пропало! Будьте вы все прокляты, несчастные докторишки, мерзкие шарлатаны, только на то и способные, что тянуть из людей деньги! Проклинаю вас, проклинаю…

Он вскочил и бросился вон из кабинета, однако странным образом запутался при выходе – и все толкал дверь, пытаясь выйти наружу, а она все не открывалось. Очевидно, проклятый доктор решил лишить его свободы! Ничего у него не выйдет, Гельмут фон Шторн ни для кого не станет легкой добычей!

– Откройте дверь! – закричал он, поворачиваясь к доктору. – Вы слышите меня – немедленно откройте дверь!

– Конечно, конечно, – сказал доктор, вставая со своего стула. – И кстати, может быть, вам будет интересно вот это…

И он, подойдя к Гельмуту, протянул ему листок из блокнота, исписанный неровным докторским почерком.

– Что это? – спросил фон Шторн с замиранием сердца. – Что это?

Однако он и сам знал, что это такое. С листа на него глядели знакомые строки, которые он так долго силился, но не мог вспомнить, строки, которые сам он надиктовал доктору, находясь в состоянии гипнотического транса…

«Фазан с супругою в гнезде,

И лис, что шастает везде.

Фазан стремглав вперед летит,

Коварный лис за ним бежит.

Пусть лис от ярости визжит -

Фазан семейство защитит.

Пусть даже в схватке он падет,

Во тьму забвенья не уйдет.

Он одолел глухую тьму —

И память вечная ему.

Порядок ты узнал – и что ж?

Ты внутрь взгляни и все поймешь».

Всю дорогу домой он твердил эти строчки и поражался, как мог он их забыть. Зайдя в дом, сел за стол, положил листок перед собой и снова впился в него взглядом. Нет сомнения, это тот самый стишок, о котором говорил отец.

Вот только что же это все должно значить? Полдня он вертел стихотворение и так, и эдак, но яснее оно не стало. Каким образом может оно указать на место, где спрятан золотой конь? Взгляни внутрь чего? Неужели речь идет о статуэтках? Об одной или обо всех? Что там может прятаться внутри? Вероятно, чтобы ответить на все эти вопросы, все-таки придется ехать в ГДР и прямо там, на месте, пытаться разобраться во всем этом зоосаде.

Однако вскоре стало ясно, что вытащить золотого коня будет совсем непросто. В середине шестидесятых получить визу в ГДР американцу оказалось почти невозможно. Гельмут перебирал разные фантастические варианты, от нелегального пересечения границы до попытки перейти в восточногерманское гражданство. Последний вариант оказался даже еще более фантастичным, чем первый: американцев, желающих стать гражданами ГДР практически не было (исключая, может быть, американского певца Дин Рида, да и это случилось уже в семидесятых). Разумеется, подобного чудака немецкая Штази[39] проверяла бы под микроскопом, не без оснований полагая, что он, скорее всего, американский шпион. Объяснять, что никакой он не шпион, а просто приехал забрать фамильное сокровище, когда-то вывезенное из России, Гельмут, будучи человеком здравым, разумеется, не мог.

Таким образом, планы по немедленному изъятию золотого коня пришлось временно отложить, и Гельмут фон Шторн занялся тем же, чем до этого занимался его отец: он стал ждать. В ожидании этом он женился на американской девушке из команды чирлидерш и даже произвел на свет сына, которого по традиции назвали немецким именем Отто. Несмотря на смешение тевтонской крови с американской, Отто вышел типичным немцем – белобрысым, носатым, худым, с водянистым взором прозрачно-голубых глаз. Однако, в отличие от отца, которого интересовали точные науки, Отто, видимо, пошел в деда – интересовался предметами гуманитарными, особенно же юриспруденцией.

Гельмут был этим доволен. Неизвестно, как там выйдет с золотым конем, но, если сын станет юристом, кусок хлеба ему обеспечен.

Тут надо заметить, что в начале семидесятых Гельмут едва не угодил в немецкую тюрьму. Все дело в том, что в 1972 году въезд в ГДР иностранцев несколько упростился. Правительства ГДР и ФРГ подписали Транзитное соглашение, согласно которому граждане ФРГ по транзитным визам могли ездить в Восточный Берлин. Узнав об этом, Гельмут оживился и попытался получить въездную визу. Неожиданно для самого себя он эту визу получил.

Правда, виза разрешала ему вместе с туристической группой следовать только по строго отведенному маршруту. Но он не обратил на это особого внимания и, когда пересек границу, немедленно от группы отделился и направился в родной Виртинген. Поскольку с юных лет у него сохранился саксонский выговор, особенного внимания он к себе не привлек и даже почти добрался до родного гнезда. Однако километров за пятьдесят до цели был все-таки перехвачен работниками Штази. Когда стало ясно, что мистер Шторн самовольно покинул транзитную магистраль, вежливые немецкие чекисты взялись за него всерьез. Если бы речь шла о другом человеке, его, скорее всего, просто выслали бы из страны с запретом посещать ее в ближайшие несколько лет. Однако, на свое несчастье, имея американский паспорт, Гельмут был урожденным немцем. Это вызвало двойные подозрения и трясли его весьма тщательно. Правда, никакой шпионской аппаратуры при нем не обнаружили и потому даже сделали вид, что поверили в историю про несчастного изгнанника, которого родители насильно увезли с родины в капиталистическую Америку.

В конце концов его все-таки отпустили, но въезд в страну с тех пор был ему категорически запрещен. Этот запрет оказался, пожалуй, самым тяжелым ударом для Гельмута со смерти отца.

Он вернулся в Америку и снова стал ждать. Пока он ждал, его сын Отто вырос и сделался студентом юридического факультета Пенсильванского университета. Гельмут решил не повторять ошибок отца и, когда сын достиг совершеннолетия, немедленно рассказал ему все, что знал, про золотого коня Батыя.

Неудивительно, что именно сын предложил ему сделать новую попытку в конце восьмидесятых.

– В СССР перестройка, Горбачев говорит об общечеловеческих ценностях, – сказал он. – Похоже, социалистический блок понемногу разваливается, сейчас там не до ловли эмигрантов. Прошло уже больше пятнадцати лет, попробуй съездить туда еще раз.

И Гельмут решил рискнуть. Вот только к тому времени здоровье у него сильно пошатнулось – дали себя знать переживания, перенесенные в прежние годы, поэтому в ГДР он поехал вместе с Отто. Все оказалось именно так, как и предсказывал сын, и они на удивление свободно пересекли границу. В это время в ГДР уже начались волнения, один за другим в отставку уходили руководители страны, и Штази сделалось не того, чтобы гоняться за бывшими эмигрантами.

Именно поэтому они спокойно съехали с транзитной трассы и, свернув на проселочную дорогу, в несколько часов добрались до Виртингена. Городок, надо сказать, не сильно изменился с сороковых годов. Та же патриархальная тишь, те же малоэтажные дома, те же ратуша и магистратура, только вместо военной комендатуры и местного отделения фашистской партии – райком Социалистической единой партии Германии.

– Почти не осталось добрых бюргеров, – заметил Гельмут, из окна арендованного фольксвагена озирая идущих через центральную площадь горожан, – одни только пролетарии и колхозники.

– С бюргерами коммунизма не построишь, – усмехнулся Отто, сидевший на соседнем сиденье.

Гельмут отвечал, что коммунизм вообще построить нельзя, это кровавая утопия. Даже в России это поняли, отсюда и Горбачев, и перестройка. Как бы там ни было, именно Горбачева они должны благодарить, что, наконец, оказались на родине. Старый барон не дожил до падения большевиков, но, похоже, им еще предстоит увидеть, как рухнет этот колосс на глиняных ногах.

– Ну, и где же наше родовое гнездо? – перебил Отто его рассуждения. – Я жажду прижать к сердцу героического бронзового фазана. Точнее сказать, всех фазанов, и всех лисов, которые стоят в нашем старом добром баронском доме. Надеюсь, все животные на месте и большевики не растащили их по частным зверинцам. Господа бароны вернулись, всем выстроиться во фрунт!

Гельмут посмотрел на него сурово, но не выдержал и улыбнулся. Отто очень похож на деда – такая же язва. Однако старый барон был к тому же человеком романтическим, а внук его, похоже, совершенный нигилист. Для него ни аристократическое происхождение, ни память, ни традиции – ничто не свято.

– Ошибаешься, – возразил Отто. – Я свято чту право собственности и банковский счет. Как видишь, я тоже большой романтик.

Их родовое гнездо стояло на месте, но у него, разумеется, давным-давно был другой хозяин. Немецкие профсоюзы устроили тут санаторий для потерявшего свои цепи и последнюю совесть пролетариата.

– Притворимся отдыхающим от трудов праведных рабочим классом, – шепнул Отто отцу. – Сделай пролетарское лицо.

Представление о немецких пролетариях было у барона фон Шторна довольно расплывчатым, последнего такого пролетария он видел лет сорок назад. Вероятно, надо было скроить какую-нибудь простецкую физиономию и пьяным голосом мурлыкать себе под нос «Интернационал».

– Жаль, нет с собой «Капитала» Карла Маркса, мы бы прикрыли им лицо и тогда уж точно никто бы к нам не придрался, – продолжал резвиться Отто.

Отец поглядел на него сердито: неужели он не понимает, что сейчас наступает самый ответственный момент в их жизни? Еще несколько шагов – и они увидят родной дом, статуэтки, заглянут внутрь каждой из них и поймут, наконец, где искать золотого коня.

При одной этой мысли сердце Гельмута фон Шторна забилось, как бешеное. Он даже остановился на миг и взялся за плечо сына. Лицо его стало наливаться кровью.

– Эй, отец, что с тобой? – обеспокоился Отто. – Если дело так пойдет дальше, тебя от счастья, того и гляди, удар хватит, а весь куш достанется мне одному…

– Я столько лет ждал, – хриплым от волнения голосом проговорил Гельмут, – так надеялся, так верил… И вот я в двух шагах от своей мечты.

– И отлично, – заметил Отто, – давай, наконец, сделаем эти два шага.

Придерживая под руку отца, ноги у которого вдруг почему-то стали подгибаться, младший фон Шторн ввел его в здание санатория. По счастью, вход не охранялся, и внутрь они вошли совершенно беспрепятственно.

Гельмут с каким-то ужасом озирался по сторонам, не узнавая своего старого дома, который новые хозяева подвергли перепланировке. Огромная прихожая была превращена в нечто вроде гостиничного лобби со стойкой дежурного и небольшой эстрадой, на которой стояло фортепьяно – очевидно, здесь отдыхающие устраивали самодеятельные концерты или слушали заезжих гастролеров. Отсюда вел коридор в многочисленные комнаты, где сейчас жили отдыхающие. С правой стороны от лобби прочная каменная лестница поднималась на второй этаж.

Дежурная, стоявшая у лобби, улыбнулась новым клиентам, поздоровалась, спросила, что им угодно. Пока отец продолжал осматриваться, Отто любезничал с девушкой, спрашивая, какие у них есть комнаты и можно ли им вселиться прямо сейчас.

– Вы иностранцы? – с некоторым сомнением уточнила дежурная.

– В смысле гражданства – да, – признался Отто, – мы из Америки. Но по рождению мы немцы, просто мой дед уехал отсюда давным-давно, а вот теперь мы с отцом решили вернуться, посмотреть на землю предков…

Внезапно Гельмут задрожал, рука его впилась в плечо сына.

– Что? – с тревогой спросил тот по-английски, веселое настроение сняло с него, как рукой. – Что ты увидел?

– Не увидел, – дрожащими губами выговорил отец. – Не увидел, понимаешь? Его нет, его нет…

– Кого нет? – переспросил Отто.

– Фазана, – с отчаянием в голосе сказал Гельмут. – Его украли.

– Ты уверен? – нахмурился младший фон Шторн.

О да, он был уверен. Здесь, у лестницы, на первом этаже должна была стоять бронзовая статуэтка фазана и его курочки. Она стояла тут, сколько он себя помнил, и никто, никогда не сдвигал ее с места. И вот теперь ее нет, ее украли!

Ноги изменили Гельмуту, и он, не помня себя, повалился на коричневый кожаный диванчик, стоявший прямо у входных дверей. Лицо его сделалось багровым, он задыхался. Отто вытащил из кармана таблетки, попросил у дежурной воды, дал отцу выпить. Тому, кажется, стало немного легче, но он по-прежнему в ужасе водил глазами по парадному залу, как будто надеясь вдруг обнаружить пропавшую скульптуру.

– Отец, прошло сорок с лишним лет, – Отто смотрел на фон Шторна с тревогой. – Статуэтку могли переставить, могли убрать в другое место, могли, наконец, поставить рядом с другой такой же. Не волнуйся, я осмотрю дом, и мы все отыщем.

Но отец не слушал его, он был в отчаянии. Он, Отто, не понимает, что случилось. Если они потеряют хоть одну статуэтку, то никогда не узнают, где именно спрятан золотой конь.

– Не волнуйся так, – говорил Отто. – Наверняка остались следы на том месте, где они стояли.

– Следы неважны, – хрипел отец, – важны сами статуэтки! Внутри них, точнее, снизу, выбиты цифры. Они указывают на местоположение коня, по ним можно понять, где он спрятан.

– Хорошо, хорошо, не надо так кричать, – сын улыбнулся дежурной, на лице которой выразилось беспокойство и опасливо оглянулся по сторонам. – Я прямо сейчас отправлюсь к администрации и все выясню.

– Постой, – закряхтел отец, – погоди, я с тобой.

Как ни отговаривал его Отто, старший фон Шторн был неумолим – он пойдет вместе с сыном. Разумеется, ничего хорошего такое упрямство не сулило.

Едва барон, поддерживаемый сыном, поднялся на второй этаж, он задрожал сильнее прежнего и от ужаса закрыл глаза.

– Ее нет, – закричал он во весь голос, – ее тут нет!

Оказалось, вторая статуэтка должна была стоять на лестничной площадке второго этажа. Теперь на этом месте зияла пустота. Глаза у барона сделались безумными, он судорожно цеплялся за руку сына…

– Все погибло, – шептал он, – все погибло! Они осквернили над дом, они уничтожили статуэтки. Мы не найдем коня, никогда не найдем, мы кончим жизнь нашу в нищете, и мы, и предки наши будут опозорены навеки…

– Отец, ты с ума сошел, – Отто взвалил Гельмута на плечо, – какая нищета, о чем ты? Я юрист, я буду зарабатывать приличные деньги.

– Ты не понимаешь, – скулил Гельмут, – теперь нас никто не спасет!

Внезапно он забился в руках сына, так, что тот едва не уронил его прямо на лестницу, потом обмяк и потерял сознание. Изо рта его вытекла струйка слюны.

Кляня всех на свете коней и всех монгольских ханов, Отто на руках снес отца вниз по лестнице и положил на диван. К ним от стойки уже бежала обеспокоенная дежурная. Гельмут фон Шторн не подавал признаков жизни. Встревоженный Отто повернулся к дежурной, заговорил на немецком:

– Ему плохо! Умоляю, врача! Скорее, иначе он умрет.

В санатории, конечно, был врач, который оказался на месте через пару минут. К несчастью, принимать какие-то меры было поздно. Гельмута фон Шторна, как когда-то его отца, разбил сильнейший инсульт. Он не двигался, с трудом дышал, глаза его остекленело глядели прямо перед собой…

Глава двенадцатая. Семейная реликвия

Сергей Сергеевич Воронцов смотрел на полковника Лукова сердито, шевелил бровями, супился.

– Ты все сказал? – спросил он сурово, когда Луков умолк.

– Да вроде все, – отвечал полковник, – а впрочем, если понадобится, то и для протокола добавить могу. Если, к примеру, одной прослушки недостаточно будет.

Полковник с детства не лез за словом в карман, а с возрастом это его ехидное свойство только усилилось. Вероятно, именно поэтому он закончил службу всего только полковником, хотя по талантам и в генерал-лейтенанты мог выбиться. Так, во всяком случае, считал его старший друг и начальник генерал Воронцов.

– Язык твой – враг твой, – частенько говаривал он Лукову. – Засунь его себе в службу тыла и помалкивай, когда не спрашивают. А и когда спрашивают, тоже особо не распинайся. «Так точно» и «слушаюсь» – этим твои речи и должны ограничиваться. Болтать по душам ты с подследственными будешь, а с начальством должен быть чуть умнее еловой дубины… Иначе не видать тебе генеральских погон, как своих ушей.

Но, однако, Луков его не слушался, при всяком случае норовил свое мнение показать, следствием чего и явилась прискорбная задержка по службе и выход на пенсию в чине всего только полковника. Впрочем, и это было неплохо, потому что полковничья пенсия в КГБ – это как армейская генеральская, то есть деньги очень даже приличные.

– Ну, это если один живешь, – сурово уточнял Луков. – Или, к примеру, с женой-старушкой, которая даже трусов новых себе не покупает, потому что за возрастом некому их с нее снимать. А если у тебя двое детей и трое внуков, из которых один болен, а остальные сидят на ипотеке и работают на трех работах каждый… Вот тут, брат Сережка, оказывается, что пенсия моя генеральская – просто плюнуть и растереть.

– Ну, ты, Сашка, ври да не завирайся, – окорачивал его генерал. – Во-первых, пенсия у тебя такая, что многие работающие такую бы зарплату мечтали иметь. Во-вторых, насчет ипотек. Ты советские времена вспомни. Там люди десятилетиями на улучшение жилищных условий стояли, по три поколения в одной квартире ютились. И это еще хорошо, если в отдельной. Мы-то с тобой и бараки застали, и коммуналки, и общаги разновсякие. И ничего, жили люди, никто на большую пенсию не жаловался.

Луков хмыкал. Эвон чего вспомнил: бараки, коммуналки. Он бы еще пещеры первобытных людей вспомнил или каменные топоры вместо пистолетов! Это все когда было – в незапамятные времена. А сейчас вон прогресс куда ушел – у каждого смартфон, а в смартфоне целый мир. Хочешь, книги читай, хочешь, музыку слушай, хочешь, кино смотри. Или в музей пойди – виртуальный. В космос уже не космонавты летают, а обычные туристы – из тех, что побогаче. А люди по-прежнему от зари до зари трудятся, чтобы по квартире ипотеку выплатить. И при этом у некоторых олигархов яхты по полмиллиарда долларов и самолетов личных целая эскадрилья. Нехорошо это, неправильно.

– Вот как был ты, Сашка, диссидентом, так диссидентом и остался, – сердился Сергей Сергеевич. – Ты вообще с такими взглядами революционными чего на службу в КГБ пошел?

– А чтобы социалистическую законность восстановить, – отвечал Луков. – У меня отца ни за что ни про что репрессировали. Вот я и решил помочь Никите Сергеевичу разогнать всю эту малину, да так, чтобы органы наши были примером всему миру, а не пугалом огородным.

Воронцов только руками разводил: вот, нашел себе пугало! Да КГБ во всем мире боялись. Боялись и уважали. И до такой степени, между прочим, что в пятидесятые годы американские генералы из окон сигали с криком: «КГБ идет!»

Во-первых, не КГБ, а красные, отвечал полковник. Во-вторых, не генералы сигали, а один только всего генерал, он же министр обороны США. И в третьих, что нам за радость, чтобы нас боялись? Его мнение такое – не бояться должны, а уважать и любить.

– Вот они нас и любили в девяностые – при Горбачеве и Ельцине, – кивал Воронцов. – Уж так они нас любили, до сих пор звон в ушах стоит. Только недавно разгибаться стали потихонечку да с колен вставать от той любви. Нет, Сашка, враг есть враг, и нечего тут с ним хороводы водить, ни к чему хорошему, как показывает опыт, это все не приводит.

Луков только рукой махнул и домой засобирался: разговоры эти вели они не первый раз и толку от них никакого не было. Ну, даже, предположим, взял бы генерал его сторону и во всем бы с ним согласился – что дальше? Люди от этого что, лучше бы жить стали? Его собственные дети и внуки, которым, сколько он ни бейся, а помочь не в состоянии… Нет, если хочешь жизнь изменить, тут надо не с генералом разговаривать, а с полковником. Вот только сидит тот полковник высоко, смотрит далеко, и Александра Анатольевича Лукова со всеми его гуманистическими идеями никто к нему не подпустит.

Так, обуреваемый грустными мыслями по обустройству России, которые сам Александр Анатольевич звал стариковскими прожектами, добрался он до собственной квартиры. Несмотря на почтенный возраст, зрение у Лукова оставалось орлиным. С таким зрением, шутил он, хоть обратно на службу поступай – в снайперы. Однако шутки шутками, а зрение в этот раз не подвело его и, возможно, спасло от серьезных проблем.

Вы конечно, спросите, что значит слово «проблемы» в представлении отставного полковника спецслужб? Ответить на это легко: серьезная проблема – это когда тебя на тот свет отправляют, на встречу со святым Петром. Все остальное – лишь досадные мелочи, в крайнем случае, неприятности.

Приблизившись к двери и вытаскивая уже ключи из кармана, вдруг увидел полковник Луков, что замок его двери слегка поцарапан. Ключами таких царапин не сделаешь, тут чем-то другим шуровали. Ясно как день, что в квартиру его вошел взломщик, при этом, похоже, взломщик неопытный.

Луков застыл на несколько секунд, обмысливая ситуацию. Словечко это, «обмысливать», почерпнул он, кажется, у Солженицына еще в те годы, когда тот был не лауреат никакой и не патриот отчизны, а отщепенец и идейный враг. Очень оно тогда полковнику понравилось своей картинностью. Он обычно так и делал, то есть именно что обмысливал, подходил к проблеме с самых разных сторон. Правда, голова у полковника работала с реактивной скоростью, иными словами, пока у обычного человека рождалась всего одна мысль, да и то хромая и кургузая, перед Луковым проходила целая рота размышлений, ровных, крепких и хоть сейчас готовых в бой.

Итак, что мы имеем? Первое – кто-то пытался взломать дверь его квартиры. Проще всего, наверное, было спуститься на этаж ниже и вызвать полицию, чтобы та повязала незваного гостя. Однако, судя по царапинам, субчик этот был человеком во взломе не очень опытный, так что может быть, ничего он и не взломал, а просто ушел домой, несолоно хлебавши. Таким образом, если вызвать полицию сейчас, можно оказаться в смешном положении старого беспокойного пердуна, которому чудится невесть что. А могут и штраф выписать за ложный вызов.

Следовательно, прежде, чем кого-то вызывать, надо убедиться, что вор находится в квартире. А как в этом убедиться? Правильно, войти в квартиру самому – благо, наградной пистолет у полковника всегда с собой, в пиджаке. Тут люди непосвященные скажут, конечно, что вор наверняка дверь за собой запер изнутри, чтобы его не беспокоили разные там хозяева квартир и прочие сомнительные старички. Но полковник знал, что запереть дверь его квартиры изнутри можно, только имея ключ. Никаких засовов и самозакрывающихся английских замков в доме у него не было. Таким образом, открыть-то вор квартиру еще мог, а вот запереть – вряд ли. Именно поэтому есть смысл незаметно зайти в квартиру самому, при поддержке верного ПМ[40], и спросить у грабителя, чем это он тут занимается?

Только действовать надо быстро, чтобы застать противника врасплох, а то он сдуру и в окно может сигануть. Второй этаж – высота небольшая: прыгнул – и был таков! Не хотелось бы, дамы и господа, взять и упустить врага, который имел наглость явиться грабить квартиру отставного полковника КГБ.

Голова еще только додумывала все эти мысли, а правая рука уже извлекла из пиджака пистолет. Взявшись за дверную ручку, полковник мягко и медленно на нее надавил. Дверь открылась так же мягко, медленно и совершенно бесшумно. Полковник затаил дыхание и направил пистолет прямо перед собой. Даже если вор услышал его и притаился в прихожей, рефлексы должны сделать свое дело. Собственно, чего тут делать, только на спусковой крючок нажать, уж на это его подагрические пальцы еще способны.

С другой стороны, нажимать на крючок не хотелось бы, совсем не хотелось. Что, если грабитель окажется безоружным, а он его из пистолета? Это, дамы и господа, явное превышение необходимой самообороны. Правда, в последнее время ходят упорные слухи о смягчении закона о самозащите. То есть типа как в Америке: если вдруг зашел незваный гость на твою территорию, защищаться можешь любыми способами – хоть кулаками, хоть из пистолета, хоть баллистической ракетой по нему ударь. Потому что, что он делает в твоем доме, этот незваный гость, если его никто не звал?

Но у нас, пожалуй, еще лет сто такой закон не примут, потому что традиции другие: типа, ударили по щеке, подставь другую. Но если на его, луковский взгляд, не надо бы так делать. Потому что уж больно много злого и дикого народа вокруг. Если каждому подставлять щеку, никаких щек не хватит, придется другие места подставлять, более, что ли, стыдные и болезненные.

Полковник уже стоял в прихожей и внимательно прислушивался. Квартира у него двухкомнатная, помимо того, есть еще кухня, санузел и кладовка. Очень важно понять, куда идти первым делом, чтобы враг не оказался у тебя за спиной.

Слух у полковника был похуже, чем зрение, но и такого слуха оказалось довольно, чтобы различить движение в гостиной. Что ж, спасибо, что не в туалете заперся добрый человек, есть некоторое пространство для маневра.

Луков прижал руку с пистолетом к печени – случись чего, так труднее его выбить из руки – и шагнул в гостиную. Диван был наполовину разобран, из его недр вывалилось одеяло и подушка, все шкафы, все ящики в комнате были раскрыты и выпотрошены. На полу валялась разбросанная одежда хозяина. Среди этой одежды сидел человек лет пятидесяти в сером костюме, устремив застывший взгляд куда-то в стену.

– Руки вверх! – отчетливо произнес полковник.

Человек медленно повернул голову к Лукову, глаза его были водянистые, голубые.

– Руки! – повторил тот.

Грабитель как-то нехотя поднял одну, правую руку.

– Обе руки, – сказал полковник.

Тот поднял и вторую – невысоко, примерно на уровне лица. Несколько секунд Александр Анатольевич изучал физиономию пришельца. В смысле волос белобрысый, черты лица правильные, хотя и слегка отекшие – видимо, злоупотребляет спиртным. Круги под глазами и килограммов двадцать лишнего веса, неравномерно распределенные по всему телу, подтверждали эту версию. Пьет, но не алкоголик, подумал полковник. Что называется, культурно употребляет. В целом же лицо неприметное, находка для шпиона.

– Ну, и что мы тут делаем? – осведомился полковник.

Лицо грабителя исказилось, словно бы от сильной боли.

– О’кей, о’кей! – заговорил он с явным акцентом. – Это ошибка. Я шел к вам поговорить. Дверь была открыта, я толкнул и вошел внутрь. Я думал, вы дома.

– Ага, – кивнул полковник. – А когда увидел, что меня дома нет, решил обчистить квартиру. Так, что ли?

– Нет-нет, – замотал головой белобрысый. – Не есть так, есть не так…

– Ты иностранец, что ли?

– Ес, ес, иностранец, – облегченно закивал непрошеный гость. – Я есть очень иностранец. Из Юнайтед Стэйтс оф Америка. Приехал поговорить. Вы же есть Александр Луков, это правда?

Полковник хмыкнул: ну, предположим. То, что грабитель знает, как его зовут, Лукова не удивило. При нынешних гуглах и интернетах можно в две минуты личность черта лысого установить, не то, что какого-нибудь пенсионера. Украли личные данные из банка, вот ты уже и весь, как на ладони.

– Можно, я вставать с пола? – жалобно спросил иностранец. – Тут холодно и дует.

– Ничего, посидишь, – сурово окоротил его полковник. – Воровать ему не холодно было, а сидеть – холодно. Если такой теплолюбивый, ходи в шубе.

Суровость полковника происходила вовсе не из природной жестокости, а из практических соображений. Если грабитель встанет или расположится на диване, ему напасть на хозяина квартиры будет гораздо проще, чем из положения сидя на полу. Так что ничего, померзнет.

– У меня ревма… ревматизм, – не без труда выговорил гость длинное русское слово.

– Мало ли, – отвечал полковник. – А у меня, может, геморрой, артроз, тугоухость и старческая деменция. Кто ревматизм боится застудить, тот по чужим квартирам не шастает.

Иностранец снова затряс головой: он не шастает, это ошибка. Ему нужно было поговорить с господином Луковым по очень важному делу. Полковник кивнул – если нужно, говори. И, кстати, неплохо бы назваться, а то он Лукова знает, а тот его – нет.

– Меня зовут Отто фон Шторн, – представился иностранец.

– Фамилия немецкая, – заметил Луков. – А говорил, что американец.

– Мой дедушка из Германии есть, – объяснил фон Шторн. – Уехать после войны.

Понятно, кивнул полковник, привет эмигрантам, свободный Нью-Йорк. Небось, дедуля из Германии бежал не просто так. Небось, рыльце-то в пушку. Наверняка фашистом был, да и не простым, судя по фамилии, а родовитым.

Гость, однако, запротестовал. Его дедушка вовсе не был фашистом, он просто бежал от коммунистического режима. Все знали, что Красная армия расстреливала аристократов.

– Красная армия расстреливала не аристократов, а врагов, – назидательно сказал полковник. – И в первую очередь – врагов немецкого народа. Так что если дедушка твой враг, то, значит, и поделом ему.

– Он не враг, – замотал головой Отто фон Шторн. – Он просто испугался. Но это неважно. Это не иметь отношения к делу.

– А что иметь отношение к делу? – Луков остро глядел на гостя.

К делу, как выяснилось, имел отношение тот факт, что отец полковника, Анатолий Евгеньевич Луков, после Второй мировой войны был комендантом немецкого города Виртинген. Он был прекрасным человеком и снискал себе среди жителей города уважение и благодарность. Поэтому, когда в 1947 году он возвращался на родину, магистрат города преподнес ему в подарок бронзовую статуэтку. Это были фазан и лис.

– Да, – кивнул полковник, – помню такую, как же. А вы тут с какого боку с вашим дедушкой-нацистом?

Дедушка, как выяснилось, тут был с того боку, что скульптура эта была семейной реликвией фон Шторнов. И вот он, Отто фон Шторн, очень бы хотел вернуть эту реликвию в семью. Он человек небогатый, но готов даже заплатить некоторые, хоть и небольшие деньги. Если же нет никакой возможности вернуть скульптуру, он хотел бы по крайней мере сфотографировать ее, чтобы американские мастера воссоздали ее по фотографиям.

– Семейная реликвия, значит? – Луков хмурил брови, его раздражала необходимость держать иностранца на мушке, но пистолет, он чувствовал, опускать еще рано, слишком много неясного было во всей этой истории. – А ты знаешь, что реликвию эту делал советский скульптор Георгий Лавров?

– Ес, ес, – закивал фон Шторн. – Именно есть он, Жорж Лаврофф!

– Вот только случилось это не ранее, я думаю, чем во второй половине двадцатых годов прошлого века, когда Лавров учился в Париже, – продолжал полковник. – Так вот мой к тебе вопрос: когда его работа успела стать вашей семейной реликвией?

– Примерно в то же время, – не моргнув глазом, отвечал Отто фон Шторн.

По его словам, бронзовая скульптура была свадебным подарком его деда своей невесте. Потомки долго эту скульптуру искали и вот, наконец, стало известно, что она была увезена отцом полковника Лукова. Теперь же они очень хотят ее вернуть. Художественная ценность скульптуры невысока. На «Сотбис», конечно, продать можно, но больших денег не выручишь. А для их семьи она очень, очень важна!

Полковник насмешливо глядел в лицо американскому жулику. Ну, разумеется, и ценность невысока, и вообще, смысла в ней никакого особенного нет. Именно поэтому господин фон Шторн вломился в квартиру в отсутствие хозяина. А знает ли он, что эта его, как он говорит, ошибка, может потянуть на семь лет заключения в местах не столь отдаленных?

Отто фон Шторн побледнел. Как это – семь лет? А вот так, отвечал полковник. Взлом квартиры считается квалифицированным ограблением, это не удочкой кошельки через форточку вытягивать. А если учесть, что влез он в квартиру к человеку, который по роду своей работы был связан с государственной тайной, тут уже попахивает не просто ограблением, а и шпионажем. А это совсем другой коленкор. За это, прямо скажем, можно такой срок получить, что домой, в Америку, больше не вернуться никогда. До двадцати лет дают за такие преступления. Не говоря уже о том, что сидеть в российской тюрьме – само по себе удовольствие ниже среднего… Впрочем, это уже не его, полковника, дело. Пусть этим занимается полиция и российский суд, известный своей суровостью по отношению к иностранным шпионам.

Услышав эти слова, фон Шторн, до того просто бледный, сделался белым, как простыня.

– О’кей, я просить вас, я умолять, я не хотеть ничего плохого, – забормотал он. – Я просто хотеть узнать о судьбе семейной реликвии.

– Вот и узнаешь – в тюремной камере, – отвечал полковник и показал ему пистолетом вниз. – Руки за голову и носом в пол, быстро!

Американец несколько секунд оцепенело смотрел на него, потом поднял руки, словно защищаясь. Хорошо, пробормотал он, хорошо… Он все расскажет господину Лукову. Но сначала он должен уточнить, действительно ли интересующая его скульптура находится в доме полковника?

– Можешь не сомневаться, – сурово отвечал Александр Анатольевич.

В таком случае, все в порядке. И он, Отто фон Шторн, приглашает уважаемого полковника поучаствовать в его предприятии.

– Что за предприятие? – деловито осведомился Луков. – Денежное?

Незваный гость кивнул: весьма денежное. Более того, он уверен, что господин полковник в жизни своей не мечтал о подобном. Речь идет о миллионах долларов. Что известно господину полковнику о золотых конях Батыя? Ничего? В таком случае, он расскажет…

И фон Шторн, торопясь и перемежая русские фразы английскими словами, взялся за повествование. Луков слушал его историю молча, не перебивая, только глаза его, от старости, кажется, совершенно выцветшие, время от времени вспыхивали неясным огнем.

– Значит, ты считаешь, что выбитые на скульптурах номера – это географические координаты – градусы, минуты и секунды? – спросил он, когда американец, наконец, умолк.

Тот кивнул: не просто считает, он в этом уверен. Всего скульптур в доме деда было восемь. Однако в письме, которое оставил дед, есть фотографии лишь шести из них – именно они являются ключом к местонахождению золотого коня. Так вот, последние лет тридцать он, Отто фон Шторн, потратил на то, чтобы проследить судьбу пяти скульптур, найти их и выкупить. Одну он нашел в краевом музее, другая украшала кассу в провинциальном зоопарке, третью увез в Швецию любитель сувениров, четвертая оказалась у русского издателя, пятая… Впрочем, это все неважно. Важно, что из шести скульптур не найденной осталась только одна – та самая, которую увез отец полковника Лукова. Если он узнает, какой на ней номер, они смогут найти золотого коня и продать его коллекционерам, а деньги после этого поделить между собой в разумных пропорциях.

Полковник слушал его вполуха, а сам думал о чем-то.

– Это все хорошо, конечно, – перебил он гостя, опуская пистолет и головой указывая американцу на диван. – Но как же понять, какие цифры обозначают градусы, какие минуты, а какие – секунды?

Фон Шторн, забравшись на диван, отвечал, что это очень просто. Все статуэтки стояли в доме в определенном порядке. Первая означала градус восточной широты, вторая – минуту, третья – секунду. Четвертая указывала на градус северной долготы, пятая – на минуту, шестая – на секунду.

– Но ведь скульптуры пропали из дома, как же установить верный порядок, в котором они стояли?

Фон Шторн улыбнулся. Его дед был предусмотрительный человек. Он понимал, что изваяния не привязаны к местам и могут быть увезены или просто украдены. Поэтому он сочинил стишок, который позволяет установить порядок расстановки скульптур.

Полковник только головой покачал. Почему же их дед, такой предусмотрительный, просто не взял и не написал, где именно лежит сокровище? Американец осклабился. Дед был слишком подозрительным, он не доверял людям, не доверял даже нотариусу. И потому устроил все так, чтобы найти сокровище смог только его сын, потому что только он знал некоторые детали, указывавшие на местонахождение коня Батыя. Впрочем, полковник может убедиться в его правоте, ему достаточно только сказать, где именно он хранит последнюю из баронских скульптур. Они посмотрят, что там за цифры и сразу узнают, где именно спрятан конь.

– Ну, конечно, – усмехнулся Луков. – Ты посмотришь, а потом уедешь к чертовой матери и ищи тебя, свищи.

Фон Шторна такое предположение, кажется, даже оскорбило. То есть как это – ищи-свищи? У них ведь джентльменское соглашение. Он, Отто фон Шторн, предлагает полковнику участие в прибылях. Они справедливо разделят деньги от продажи золотого коня и заживут припеваючи.

– Справедливо – это как? – полковник сурово глядел на американца из-под седых бровей.

Ну, учитывая силы и время, которые потратил фон Шторн, а также его потомственные права на сокровище…

– Украденное сокровище, – уточнил Александр Анатольевич.

Гость поморщился: эти русские – такие буквалисты. Если бы не его дед, золотой конь и до сих пор лежал бы на дне озера Листвянка, скрытый от всех под трехметровым слоем ила. Теперь же он может попасть в музей, люди будут любоваться этой красотой. И всего только и требуется, что выкупить его за заранее оговоренную сумму… Так вот, учитывая все вышесказанное, лично ему справедливым представляется такое разделение: десять процентов от суммы – уважаемому полковнику, остальная часть, как бы ни была она скромна – Отто фон Шторну.

– Ишь ты, – усмехнулся полковник. – Девяносто процентов. Губа у тебя, я гляжу, совсем не дура. А мы ее сейчас тебе закатаем, эту твою губу. Учитывая, что я поймал тебя на месте преступления, и грозит тебе остаток жизни сидеть в тюрьме, а также учитывая, что без моей статуэтки ничего ты не найдешь, предлагаю настоящую справедливость. Половина тебе, половина – мне.

Американец – или правильнее все-таки было бы называть его немцем? – так вот, американец, услышав такие слова, вытаращил глаза. По его мнению, это была совершенно несуразная цифра. О’кей, если десять процентов полковнику кажется недостаточной долей, можно взять двенадцать, пусть даже пятнадцать процентов. В самом крайнем случае он согласен отдать ему двадцать процентов. Двадцать процентов – это же пятая часть от миллионной сделки!

Однако полковник был не настроен торговаться. Или американец принимает его условия, или идет куда подальше.

Вздыхая и сокрушаясь, кляня горькую свою иностранную судьбину, Отто фон Шторн все же вынужден был согласиться на предложение Александра Анатольевича.

– Так-то оно лучше, – подобрел Луков и даже верный свой «макаров» опустил. – Только имей в виду, ты хитер, а я хитрее. Поэтому код я посмотрю, а тебе не скажу. Мы с тобой вместе с Германию поедем. Приедем на место, ты мне скажешь свои координаты, и я лично покажу, где копать надо.

Это хитроумное предложение расстроило фон Шторна еще сильнее, однако крыть ему все равно было нечем и он согласился. Вообще, его уже била дрожь от нетерпения, он становился то красным, то снова бледнел.

– Когда же, – спросил он, – когда вы посмотрите код на вашей статуэтке?

Тут полковник неожиданно вздохнул и отвел глаза.

– Что? – забеспокоился немец. – Что означать эти ваши вздохи? Что-то не так? У вас, может быть, нет доступ к статуэтка?

– Нету, – признался полковник. – Да ты сядь обратно, что ты вскочил?

И он коротко объяснил иностранному гостю, что после того, как отца арестовали по навету, в квартире у них произвели обыск и бронзовую статуэтку унесли чекисты.

– Как – унесли? – пролепетал Отто фон Шторн. – Куда унесли?!

– Изъяли, – объяснил полковник. – Как вещественное доказательство.

– Какое доказательство? – не понял немец. – Доказательство чего?

Доказательство того, что майор Луков в Германии брал взятки. На самом деле ничего он не брал, конечно, но кому-то очень хотелось его посадить. И тут уж, как говорится, все средства оказались хороши. Так что вот, посадили, а фазана с лисой изъяли и увезли неизвестно куда.

На фон Шторна теперь жалко было смотреть. Он сразу как-то весь сдулся, потек и черты лица его, до того вполне респектабельные, словно смыло дождем. Теперь на этом замазанном холсте не разглядеть было ни глаз, ни бровей, ни даже носа – только обиженные, сложенные в ижицу губы.

– Значит, все пропало?! – простонал он. – Почему же вы сразу не сказать? Ведь это значит, что все зря?!

Полковник с минуту глядел на него, морща лоб. Потом проговорил:

– Почему же зря? В архивах есть дело отца, а там имеется протокол обыска и изъятия. Надо только добраться до него…

* * *

Воронцов глядел на полковника, как на сумасшедшего.

– Найти протокол сороковых годов? – переспросил он. – Ты в своем уме, дружище?

Луков поморщился. Не за тем он пришел к приятелю, чтобы его сумасшедшим называли.

– А как же тебя называть изволишь? – язвительно спросил генерал. – Аристотелем, может быть? Или Сократом?

Полковник сидел хмуро. Да все он понимает, но потому и явился к Воронцову. Тот, во-первых, генерал, во-вторых, историк. У него к архивным документам допуск есть.

– Так то – архивные документы! – Сергей Сергеевич уже не сдерживался и теперь почти что кричал. – Это приказы, распоряжения, приговоры и все в таком роде. Это содержательные бумаги. А ты чего захотел? Ты знаешь, сколько тогда было таких протоколов? Знаешь? Миллионы! Да кто и где бы стал их хранить?! Или, может, по-твоему, в госбезопасности каждую использованную туалетную бумажку хранили? Если нет грифа «совершенно секретно» или там «хранить вечно» – полежала бумажка свой срок, да и под нож ее.

Полковник это понимал хорошо, сам, слава Богу, всю жизнь отслужил в органах. И все же, все же. Может быть, если найти само дело его отца, там найдутся и следы статуэтки?

Генерал только головой покачал. Дело его отца майора Лукова надо было искать в девяностые, когда архивы КГБ открывали. Сейчас все снова закрылось. Если есть в деле хоть одна страница под грифом «секретно», дело не откроют.

– Слушай, Сережа, – полковник давно не говорил со старым другом так серьезно. – Я ведь не просто так прошу, мне статуэтка эта по горло нужна. Это ты свою жизнь со смыслом прожил – даже когда все обрушилось, нашел себе дело – историю. А я, понимаешь, ни Богу свечка, ни черту кочерга. А тут на склоне лет появился такой шанс.

– Какой еще шанс? – генерал внимательно смотрел на Лукова. – Ты о чем вообще?

Луков замялся: не знаю, говорить ли. Генерал вспылил, застучал кулаком по столу.

– Ты меня такой задачей грузишь, а зачем оно тебе, объяснить не хочешь?

Полковник умолк, повесил голову. Молчал наверное, минуты три. Потом посмотрел на друга мученическим взглядом.

– Я тебе расскажу, только ты – никому…

* * *

Спустя полчаса, когда полковник закончил свой рассказ, Воронцов встал с кресла, открыл форточку и сделал то, чего не делал уже лет двадцать, а именно – закурил. Выкурив папиросу, он выбросил ее прямо в форточку, что для аккуратного генерала было делом тоже невиданным. Потом повернулся к Лукову и посмотрел на него крайне хмуро.

– И все равно, грязная история, – сказал он. – Грязная и противозаконная.

– Что в ней противозаконного? – оскорбленно спросил полковник. – Хочу найти скульптуру, которую подарили отцу благодарные люди.

Воронцов отвечал, что дело не в скульптуре, а в том, для чего она ищется. Какой-то проходимец, фашистский отпрыск к тому же, хочет заграбастать археологическое сокровище, которое, между нами говоря, было украдено из России. И он, Луков, собирается этому проходимцу помочь.

– Я не проходимцу пытаюсь помочь, – отвечал полковник хмуро. – Я внуку своему пытаюсь помочь… Я же тебе сказал, у него спинальная мышечная атрофия. Пока ребенком был, нам по госпрограмме «Спинразу»� давали. Но парню скоро шестнадцать лет исполняется. А для взрослых бесплатного лекарства добиться гораздо труднее. А если самим покупать, так это почти четыреста тысяч долларов в год. Где их взять? Негде! Значит что выходит – умирать мальчишке? За что? Чем он виноват?

Перед глазами его отчетливо встал хрупкий, изломанный, словно сухая веточка и самый любимый внук Сашка. Он сидел в инвалидном кресле, маленький, нечеловечески худой, упакованный в корсеты и улыбался деду счастливой почему-то и тоже прозрачной улыбкой. Луков только что купил ему очень дорогой и очень хороший планшет, которым можно было управлять при помощи голоса. Одна, правая, ручка у парня худо-бедно работала, левая же была зажата в локте и не действовала почти совсем. Да и правая, между нами говоря, не очень-то была рабочая. Даже пластиковую чайную ложку, с помощью которой он пил чай, было трудно ему держать, очень быстро рука уставала. Поэтому планшет с голосовым управлением оказался для парня настоящим подарком.

– Спасибо, дед, – сказал Сашка, освещая полковника огромными, в пол-лица глазами. – Уж и не знаю, что бы я без тебя делал. С тоски бы волком выл, наверное круглые сутки. Вот был бы сюрприз соседям.

Острый язык и саркастический нрав внук унаследовал, видимо, по прямой линии от деда. Разговаривая с ним, Луков быстро забывал, что перед ним сидит тяжело больной мальчишка, обреченный в лучшем случае, на пожизненную инвалидность, а в худшем – на скорую мучительную смерть. Пока власти платят за «Спинразу», внук живет. Но что будет дальше?

– Не печалься, дед, все будет пучком, – Сашка его еще и утешал, и поддерживал в отчаянные часы. – Посмотри, как далеко ушло человечество, какие технические изобретения, какие лекарства! В прошлом веке бы я родился – до двух лет бы не дожил. Что-нибудь придумают.

Да придумали уже, придумали! Есть уже препарат, способный безнадежно больного превратить в здорового. Вот только стоит он таких денег, которые нормальный человек за всю жизнь не заработает.

– Есть, есть лекарство, которое проблему решает, – горячо повторил полковник, глядя во внимательные глаза Воронцова. – Раз и навсегда решает притом. Оно просто вытесняет больной ген, и человек становится здоровым. Один раз его принял – и все. Но цена этому препарату – больше двух миллионов. И не рублей, Сереженька, а долларов! И откуда, скажи, могу я достать такие деньги? Ниоткуда. И ты не достанешь. Так, может, это Бог мне такой шанс дает? Может, вся эта история с золотым конем только потому и началась, что нужно спасти жизнь одному мальчишке. И пока есть хоть какой-то шанс, я не отступлюсь.

Воронцов только руками развел беспомощно. Да он ведь и не отговаривает, но невооруженным глазом видно, какая это все авантюра. Ну, предположим, найдет Луков статуэтку, посмотрит, что у нее там за номер. А дальше что? Ехать с фон Шторном в Германию? Как только золотой конь окажется в руках американца, он просто избавится от Лукова. Прирежет, как барана. И все его благие намерения на этом и кончатся.

Полковник упрямо мотнул седой головой: не прирежет. Для того он всю историю Воронцову и рассказал.

– Фон Шторн знает, что друг мой, генерал КГБ, случись чего, его из-под земли достанет. Так что ему дешевле будет от меня откупиться.

Воронцов покачал головой: ну, спасибо, удружил. Еще и его к этой афере приплел. Ему девяносто уже, он сам на ладан дышит, кого и как он сможет достать? Ну, так американец-то этого не знает, возразил Луков, у них на слова «генерал КГБ» одна реакция – поджилки начинают трястись. А то, что КГБ уже тридцать лет, как не существует, а генералу триста лет в обед, такие тонкости никого не волнуют. Единственное, что они там у себя усвоили – что у КГБ длинные руки. И никто не хочет, чтобы эти длинные руки взяли его за горло. Так что ничего, не убьют его. А главное сейчас – любыми средствами добраться до статуэтки.

Генерал еще немного подумал, почесал нос. Ладно, сказал он, шансов ноль из ста, но попробуем. И попробуем одновременно с двух концов. Он, Луков, составит заявление в Московское управление ФСБ. В заявлении этом он попросит выдать ему дело его отца, незаконно репрессированного в 1947 году и реабилитированного в 1957 за отсутствием в его действиях состава преступления.

– Они, конечно, упираться будут, тысячу бумажек и справок попросят, но это ничего, продавим, – уверенно сказал Воронцов. – В конце концов, ты же человек из системы, заслуженный ветеран спецслужб. Сейчас это ценят, не то, что в девяностые. Я, со своей стороны, попытаюсь зайти с черного хода, через свои связи. Скажу, что для книги нужно – о героизме и гуманности работников НКВД-МГБ в послевоенные годы.

– Гуманности? – удивился Луков.

– Ее, матушки, – кивнул Воронцов. – Сейчас, понимаешь, мода пошла на гуманность и человечность и не просто каких-то обывателей, а именно, что спецслужб. Доказано, что даже во время репрессий в советское время рядовые работники органов как могли, спасали людей, отмазывали их от высшей меры, старались смягчить наказание.

– Кем доказано? – спросил полковник с невинным видом.

Генерал поглядел на него свирепо. Да он издевается, что ли? Говорят ему – доказано, значит, доказано! Или он что, не верит в гуманность родных органов?

– Верю всякому зверю, а ежу погожу, – ухмыльнулся Луков.

Такой уж, видно, был у полковника зловредный характер, что даже в самых сложных и драматических обстоятельствах продолжал он над всем ехидно посмеиваться.

– Знаешь, Сашка, если б я тебя не знал сто лет и не дружил с тобой еще столько же, я бы тебя лично своими руками расстрелял – как человека, дискредитирующего специальные службы, – сказал Сергей Сергеевич.

Полковник отвечал, что у них расстрел законом не предусмотрен, а Воронцов на это ответил, что для него, Лукова, можно было бы сделать исключение. Так, привычно поддевая друг друга, кажется, обрели они наконец более-менее устойчивое расположение духа. Теперь можно было браться за дело, каким бы ни казалось оно трудным и бесперспективным.

– Нет такого дела, с которым не справились бы генерал и полковник, пусть даже и в отставке, – заметил Луков.

Генерал рассеянно покивал, что-то соображая. В голову ему пришла новая мысль.

– Знакомства знакомствами, но народ нынче пошел жадный, – проговорил он озабоченно. – Может такое случиться, что понадобится кое-кого подмазать.

– Это сколько угодно, – кивнул полковник. – Фон Шторн все оплатит. Как говорится, в его интересах.

– Ну, и ладушки, – успокоился генерал, – будем считать это немецкими репарациями за ущерб, нанесенный нам в Великой Отечественной…

Эпилог. Трудные вычисления

Сергей Сергеевич, наконец, умолк – кажется, долгий рассказ утомил его.

Волин тоже молчал, смотрел на Воронцова выжидательно. Однако Сергей Сергеевич повесил голову на грудь и сидел молча – то ли думал о чем-то, то ли просто по старческому своему обыкновению, не говоря худого слова, взял да и заснул. Можно было бы, конечно, пока поставить чайник, авось минут через пять-десять генерал сам очнется, но старшего следователя заело любопытство. С минуту оно боролось с чувством приличия, но, как и следовало ожидать, любопытство все-таки победило.

Волин деликатно откашлялся.

– Сергей Сергеевич, а что было дальше?

Воронцов медленно поднял на него взгляд. Нет, непохоже было, что он спал. Похоже было, что наоборот, о чем-то сосредоточенно думал.

– Дальше не было ничего, – отвечал он медленно. – Точнее сказать, ничего хорошего не было дальше. Искали мы скульптуру, искали, перерыли все, что только можно, даже дело майора Лукова нашли. Однако ничего об изъятом фазане так и не узнали, кроме того, что, очевидно, пропал он с концами. Фон Шторн, насколько я знаю, уехал в Германию, может быть, надеялся не мытьем так катаньем там, на месте что-то выяснить…

– Значит, внук Александра Анатольевича так лекарства и не дождался?

Генерал вздохнул: похоже на то. Луков, правда, не сдавался, все искал, думал. И вот как раз в тот день, когда его убили, позвонил Воронцову – есть, говорит, кое-какие соображения. Приехал в гости, оживленный был, почти радостный. Воронцов пошел в магазин – печеньки купить, может и запить чем-то. А когда вернулся, Луков уже лежал мертвый, убили его эти сволочи, перепутав с генералом. Вот так-то, Орест Витальевич, судьба, как говорится, индейка, а жизнь и того хуже.

– Н-да, – покачал головой старший следователь. – Грустная история, однако. А я, честно говоря, надеялся, что Луков все-таки установит координаты места, где спрятан золотой конь.

– Да он, может, и установил, только сказать не успел, – генерал встал из-за стола и сам, как это делал почти всегда, отправился на кухню ставить чайник. Волин двинул за ним, его беспокоило какое-то неясное соображение.

На кухне, впрочем, соображение это оформилось в совершенно определенную мысль. В самом деле, дамы и господа, если полковник, не имея подсказки в виде статуэтки, все-таки до чего-то додумался, кто помешает сделать то же самое им самим?

Воронцов хмыкнул: что, золотой конь покоя не дает? Собрался бросить Следственный комитет и уехать на теплое море?

– Ничего я не собрался, – огрызнулся Волин. – Просто хочется справедливости. В конце концов, Луков ведь и по нашей с вами вине погиб. Думаю, лучшей памятью от нас ему будет, если мы все-таки найдем этого чертова коня, получим деньги и вылечим его внука.

Генерал помолчал с полминуты. Потом, разлив чай по чашкам, вдруг хмуро кивнул: он и сам об этом думал. И если души людей после смерти не умирают, то душа полковника, конечно, будет довольна, если им удастся отыскать коня. А если даже и умирают, все равно – его, Воронцова, душа будет спокойна: чем мог, помог внуку старого друга.

– Тогда давайте попробуем прикинуть, до чего и как мог додуматься полковник, – деловито сказал Волин, ставя на поднос кружки с чаем и вазочку с любимым генеральским печеньем.

Он отнес поднос в гостиную, за ним задумчиво шаркал тапками генерал. Уселись за столик, отпили из чашек по глотку. Старший следователь захрустел печеньем.

Итак, вопрос первый. Какой по счету стояла в доме утерянная статуэтка, или, говоря проще, какую из координат могла она обозначать?

– Она стояла третьей с начала, – отвечал генерал. – Цифры на первой статуэтке в ряду означали градусы северной широты, второй – минуты, третьей – секунды. Цифры на четвертой, соответственно, градусы, минуты и секунды восточной долготы. Таким образом, наша статуэтка содержала в себе указание на секунды северной широты. Предположим, нам известны все координаты до секунд включительно. Если бы мы были на экваторе, площадь, где надо было бы начинать искать, составляла бы примерно девятьсот квадратных метров, на нашей широте – примерно четыреста квадратных метров, то есть где-то двадцать метров на двадцать. Вполне обозримое пространство.

– А если мы, как сейчас не знаем секунд северной широты? – спросил Волин.

– Тогда площадь существенно увеличивается. Минута широты примерно равно морской миле, то есть что-то около тысячи восемьсот пятидесяти метров. Таким образом, не зная секунд широты, но зная секунды долготы, искать нам пришлось бы уже на площади в тридцать семь тысяч квадратных метров. Длина поиска в этом случае составит те же двадцать метров, а вот ширина – уже около двух километров. Найти на такой территории что-то сравнительно небольшое довольно затруднительно.

Волин согласился: да, затруднительно. Но только в том случае, если нет дополнительных указаний. Может быть, они были, эти указания? И, может быть, благодаря им полковник смог вычислить точное расположение золотого коня? Генерал пожевал губами.

– Может быть, – сказал он раздумчиво. – Очень может быть. Луков говорил про стишок, благодаря которому можно установить правильную расстановку статуэток в доме, то есть правильный порядок координат. Не исключаю, что в нем содержались и другие указания.

– Скорее всего, – кивнул старший следователь. – В противном случае как бы еще полковник вычислил точное место, где барон фон Шторн спрятал коня Батыя? Вы записали текст этого стишка?

Генерал посмотрел на него, как на дурака: конечно, нет. Хорош бы он был, начав на глаза у Лукова переписывать стишок. Полковник мог заподозрить, что он, генерал, тоже пристраивается к золотому коню. Нет, ничего он не записывал.

– Вот черт! – Волин не скрывал досады. – Не знал, Сергей Сергеевич, что вы такой деликатный. Только из-за вашего, пардон, чистоплюйства ничего мы теперь не найдем. Теперь остается нам только поднять лапки и искать себе другое занятие.

Генерал секунду глядел на него без всякого выражения. Потом вдруг бесцветные старческие его губы разъехались в бледной ухмылке.

– Я не записал, – повторил Воронцов и постучал себя пальцем по лбу. – Да мне и незачем, я и так все помню.

И он, улыбаясь, продекламировал.

«Фазан с супругою в гнезде,

И лис, что шастает везде…

Фазан стремглав вперед летит,

Коварный лис за ним бежит.

Пусть лис от ярости визжит -

Фазан семейство защитит.

Пусть даже в схватке он падет,

Во тьму забвенья не уйдет.

Он одолел глухую тьму —

И память вечная ему.

Порядок ты узнал – и что ж?

Ты внутрь взгляни и все поймешь».

– Ну и стишата, – поморщился Волин. – Как будто на конкурс провинциальной песни и пляски писались.

– Да, не Пушкин, и даже не Сергей Михалков, – согласился генерал. – Можно даже сказать, натуральный графоман писал. Но не для красоты писано, а с конкретной целью. Я думаю, что свою функцию эти стишки выполняют отлично.

– Они так и написаны – по-русски, или это с немецкого перевод?

Оказалось, именно так, по-русски, они и были написаны. Для старого лифляндского барона оба языка были родными, однако он резонно полагал, что европейцам понять смысл русского стихотворения и связать его с тайной будет гораздо сложнее.

Волин на всякий случай записал все-таки весь стишок на бумагу и теперь снова и снова проглядывал его сверху вниз.

– Очень может быть, что это шифр, – сказал он задумчиво. – Осталось только понять, где искать ключ.

Воронцов саркастически пожевал губами, потом осведомился, играет ли старший следователь в шахматы.

– Не так, чтобы очень, – отвечал Волин, – ходы путаю. Да нам и не нужно, мы, слуги закона, все больше на футболе да на самбо специализируемся. Бросок через пупок, навес в штрафную – это мы понимаем хорошо. Как говорит наш полковник Щербаков: «Футбол – это вам не шахматы, тут думать надо!»

– И футбол, и самбо – дело нужное, – одобрил Сергей Сергеевич. – Но и шахматами пренебрегать не стоит. Они мозги упорядочивают. Знаешь, какое в шахматах первое правило?

– Какое?

– Рассматривать самые очевидные ходы. Вот и тут то же самое – сначала будем рассматривать самое простое. Тем более, главное мы знаем – стишки описывают порядок, в котором должны стоять статуэтки. Последние две строчки – «Порядок ты узнал – и что ж? Ты внутрь взгляни и все поймешь». Как сказал мне Луков, они указывают на то, что внутри, точнее, снизу у статуэток выбиты номера. Выглядит это как номера отливки, но на самом деле они-то как раз и указывают на координаты. Следуя верному порядку расстановки, можно было узнать правильные координаты. Пять из шести статуэток фон Шторн нашел, осталась шестая. Найти ее не удалось, но, может быть, место мы сможем уточнить, исходя из других указаний.

Произнося этот монолог, генерал все косился на печенья, которые в глубокой задумчивости поглощал старший следователь. Наконец сказал ревниво:

– Не хомячь!

Волин поперхнулся.

– Печенье, – продолжал генерал, – нужно есть с чувством, с толком, с расстановкой. А ты лопаешь все равно как бульдозер. Имей в виду, с такими манерами на прием к королеве английской тебя не пустят. Учись куртуазности поведения, молокосос!

Волин пообещал учиться, и Воронцов снова взялся за листок со стишком.

– Итак, первая строчка «Фазан с супругою в гнезде» относится к первой по счету статуэтке, которая, как мне рассказывал Луков, изображает фазана и фазаниху. Вторая строчка – «И лис, что шастает везде»… Чего ты морщишься? Рифма не нравится? Подбери другую!

Волин только рукой махнул: не обращайте внимания, это он так. Продолжайте. И генерал продолжил.

– Второй строчке соответствует одинокий рыжий лис, высматривающий добычу. Третья и четвертая строчки – «Фазан стремглав вперед летит, Коварный лис за ним бежит» – описывают третью скульптуру: летящего фазана, за которым гонится лис. Пятая и шестая строчки «Пусть лис от ярости визжит – Фазан семейство защитит» иллюстрируют четвертую статуэтку, которая изображает схватку, где фазан пытается закрыть от хищника гнездо и фазанью курочку.

– Видимо, безуспешно, – заметил Волин. – Следующие строчки гласят: «Пусть даже в схватке он падет, во тьму забвенья не уйдет». Я так понимаю, лис все-таки забил несчастного фазана ногами.

– Правильно понимаешь, – кивнул генерал. – Пятая статуэтка изображает гибель фазана от злобного лиса.

– А что после? «Фазан застыл и онемел, но указует путь во тьме». Это что такое?

Генерал объяснил, что эти строчки описывают последнюю, шестую скульптуру, где фазан стоит, как памятник самому себе. Волин кивнул: хорошо. Но есть еще одно двустишие. Звучит оно так. «Он одолел глухую тьму – И память вечная ему». Что это за вечная память такая и с чем она соотносится?

– Хороший вопрос, – кивнул генерал. – Над этим стоит поразмыслить.

Оба на минуту задумались. Волин осторожно похрустывал печеньем, генерал, нахмурясь, глядел в пустоту. Наконец старший следователь предположил, что, возможно, последние строки посвящены седьмой скульптуре.

Но Воронцов только головой покачал. Да, были еще две скульптуры, но они к делу отношения не имеют, это Луков сказал железно. В разгадке было только шесть статуэток, только о них идет речь в стихотворении.

– Но тогда получается, что последнее двустишие – лишнее? – сказал Волин.

Не лишнее, а избыточное, поправил его генерал. В таких случаях обычно то, что избыточно, содержит в себе дополнительную информацию. Последнее двустишие по смыслу как бы дублирует предыдущее. И там, и там речь идет о погибшем фазане, который указует путь во тьме, преодолевает эту тьму и становится носителем вечной памяти.

Волин кивнул задумчиво.

– Ну да. А что у нас служит носителем вечной памяти? Памятник какой-нибудь, стела, кладбище…

– Культовое сооружение, – добавил генерал. – Например, кирха. В подвале которой может быть спрятан золотой конь.

Старший следователь посмотрел на Воронцова. Тот чуть заметно улыбался.

– А что, Сергей Сергеевич, идея-то неплохая, – сказал Волин.

Генерал кивнул головой: во всяком случае, есть с чем работать.

– И как именно будем работать? – полюбопытствовал старший следователь.

Воронцов вздохнул: вот тут-то как раз и затык. Если бы Луков знал остальные координаты, они бы и сами все дело могли дальше устроить. Но фон Шторн, конечно, Лукову координат не сказал. Таким образом, придется теперь связываться с фон Шторном и самим ехать на место. Так сказать, предложить ему их координаты против его. Когда немец скажет им, что знает, они скажут, что знают, ему. И тогда уж останется только раздобыть подробную карту этих мест и изучить эти два километра, чтоб понять, какие там есть памятники, некрополи и культовые сооружения.

– Да, – сказал Волин, – только карта должна быть старая. Потому что на новых картах наверняка не все отмечено, а кое-что, может быть, и вовсе снесено. В общем, не мытьем так катаньем разберемся, всего-то два километра надо исследовать.

Волин победно схрумкал последнее генеральское печенье и вдруг задумался. Ладно, это все они сделают, золотого коня найдут – а потом что?

– За потом не беспокойся, – сказал генерал, – главное – найти коня. А там уж возможны варианты. Например, выкопаем его, передадим государственным органам ФРГ, а на положенную нам по закону премию купим луковскому внуку лекарство. Пусть порадуется парень, и дед его пусть порадуется – заслужил.

Старший следователь только головой покачал. А если фон Шторн не захочет сдавать коня государству?

– А кто ж его спросит? – удивился генерал. – Тут уж закон скажет свое веское слово. Или, думаешь, захочет наш Отто ближе к пенсии сесть в тюрьму? Наверняка не захочет. Да и незачем. Такой конь столько стоит, что всем хватит – и фон Шторну, и внуку луковскому и даже, может, нам с тобой по мелочи чего-нибудь перепадет. Я вот, например, давно хотел ремонт в кухне сделать. А тебе не мешало бы новую машину купить.

– Да у меня и старая еще ничего себе бегает, – заметил Волин. – А, впрочем, если настаиваете, можно и новую – не помешает.

– Только нашу, российскую покупай, а не этот зарубежный хлам, – строго сказал генерал. – Поддержи отечественного производителя.

– Тогда две куплю, – отвечал старший следователь. – Одну, российскую – чтоб поддержать производителя, и вторую, иностранную – чтобы ездить.

Воронцов засмеялся, но вдруг умолк. Хитро посмотрел на Волина.

– А знаешь, что мы сделаем, Орест Витальевич? Мы коня-то этого найдем, вот только сдавать его не будем. Во всяком случае, не в Германию. Конь-то ведь, он что такое? Он собственность Российской империи, которой современная Россия является наследником. Так вот тебе мой юридический сказ: золотой конь Батыя был незаконно вывезен их России и должен быть туда возвращен! А мы с тобой как раз этим и займемся, как только его найдем!

– А как же премия? – спросил старший следователь. – Мы же хотели ее луковскому внуку отдать.

– За премию не беспокойся, – отвечал генерал. – Премия будет, только выплатит ее нам не Германия, а Россия!

– А фон Шторну, значит, ничего не достанется? – спросил Волин.

– Как – ничего не достанется? – удивился Воронцов. – А радость человеческого общения с нами? А удовлетворение от торжества исторической справедливости?

Старший следователь только головой покачал: суровый все-таки человек, Сергей Сергеевич. Все же фон Шторн тридцать лет искал этого коня, мечтал, надеялся. А мы у него раз – и в одночасье все отнимем!

Воронцова нахмурился: опять Волин лезет со своим абстрактным гуманизмом. Старший следователь кивнул: опять лезу. Но согласитесь, товарищ генерал, жалко человека. От такого огорчения недолго и коньки отбросить, особенно, если здоровье слабое.

Генерал поскреб в подбородке и махнул рукой: черт с ним! Отдадим фон Шторну все деньги, которые останутся у нас после покупки лекарства для полковничьего внука!

– Значит, новой машины мне не видать, – вздохнул Волин.

– Ничего, у тебя и старая еще неплохо бегает, – отвечал генерал. – Поездишь на ней, не рассыплешься.

– Как скажете, – согласился старший следователь. – А можно мне по такому случаю еще печеньку?

– По такому случаю – можно, – разрешил генерал. – По такому случаю, пожалуй, даже им я одну съем.

И оба, чрезвычайно собой довольные, одновременно протянули руки к вазочке и совершенно синхронно захрустели печеньем.

Конец

Примечания

1

Исполать (искаж. греч.) – хвала, слава, благодарность.

2

Вагон-микст – вагон, в котором совмещались места из разных классов, например, первого и второго, второго и третьего, третьего и почтового – и так далее.

3

Имя «Ганцзалин» когда-то подобрал своему слуге сам Загорский. Оно переводится как «Шест пестрого лицедея». Сам Ганцзалин этим своим именем поначалу был недоволен.

4

Архантроп – человек выпрямленный, он же человек прямоходящий; ископаемый вид, считается непосредственным предком человека разумного.

5

Лифляндская губерния, Лифляндия – прибалтийская (остзейская) губерния Российской империи, располагалась на берегу Рижского залива.

6

Александра Федоровна – российская императрица, жена императора Николая II. Немка, дочь великого герцога Гессенского и Прирейнского Людвига IV.

7

Мария Федоровна – российская императрица, жена императора Александра III и мать Николая II. При рождении – датская принцесса.

8

Владимир Красное солнышко – былинный князь, прототипом для которого стал живший в X–XI веках великий князь киевский Владимир Святославич, крестивший Русь.

9

Загорский мимоходом проверяет, распознает ли его собеседник скрытую цитату из переписки Ивана Грозного и князя Андрея Курбского.

10

Ячменев отвечает на шутку Загорского измененной цитатой из Первого послания Грозного Курбскому.

11

Сажень – примерно 2,1 метра.

12

Пядь – 17,78 сантиметра. Три пяди это примерно 53 см.

13

Фут – около тридцати сантиметров.

14

Ридикюль – дамская сумочка. Очевидно, Ячменев иронизирует.

15

Антиминс – в православии четырехугольный, из шелковой или льняной материи, плат со вшитой в него частицей мощей православного мученика, лежащий в алтаре на престоле; является необходимой принадлежностью для совершения полной литургии. Освящать его может архиерей, но никак не обычный иерей. Во диаконы рукополагать тоже имеет право лишь епископ.

16

Бес, очевидно, продолжает морочить голову отцу Евлампию, отсюда некоторая невнятность его мыслей. Известно, что степени епископа и митрополита в православной церкви даются только монахам, таким образом, дети у епископов могут появиться лишь при том условии, что они сначала живут мирской семейной жизнью, и только после рождения детей постригаются в монашество.

17

Джироламо Савонарола – итальянский религиозный деятель, проповедник и социальный реформатор. Символом деятельности Савонаролы стал костер тщеславия – так историки назвали сжигание картин, книг, игральных карт, одежды, косметики, зеркал и других «предметов роскоши» на городской площади Флоренции.

18

В средневековой Европе неоднократно сжигались книги, например, Талмуд, светские тексты, арабские манускрипты – в том числе и по инициативе католической церкви.

19

Цинь Шихуан – китайский император, в третьем веке до нашей эры устроивший сожжение всех книг, в первую очередь конфуцианских, поскольку видел в них угрозу для реализации своих планов.

20

Герострат – житель древнегреческого города Эфеса, в IV веке до н. э. из тщеславия сжег храм Артемиды в своём родном городе. Его имя стало символом разрушения.

21

Анимизм – от латинского anima, animus, то есть «душа» и «дух» – не просто вера в духов, но и вера в одушевлённость всего сущего. Типичный представитель анимизма – японская религия синто.

22

Блаватская, Рерихи и Давид-Неэль – известны, помимо прочего, как мистики и оккультисты.

23

Гарри Гудини – знаменитый фокусник.

24

Крёз – последний царь Лидии, правивший в VI веке до н. э. Считается, что он одним из первых начал чеканить монету, установив стандарт чистоты металла. По этой причине Крёз слыл сказочным богачом, его имя стало нарицательным.

25

Мафусаил – ветхозаветный предок Ноя, прославившийся своим долголетием: согласно Писанию, прожил 969 лет, считается старейшим из людей, чей возраст указан в Библии.

26

Екатерина Медичи – королева Франции с 1547 по 1559 годы, чрезвычайно хитрый и расчетливый политик.

27

Дмитрий Иванович за победу над татаро-монголами на Куликовом поле получил прозвище Дмитрий Донской.

28

1 пуд – 16 килограммов.

29

Аршин – 71,2 сантиметра.

30

Синекура – в данном случае, почетная должность, не требующая особенного труда, вариант почетной отставки.

31

Николай Николаевич Романов (младший) – великий князь, внук императора Николая Первого. С 8 июня 1905 года по 26 июля 1908 года – председатель Совета государственной обороны. С 26 октября 1905 года – Главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, генерал от кавалерии. В начале Первой мировой войны – Верховный Главнокомандующий сухопутными и морскими силами Российской империи.

32

Особые отделы – подразделения военной контрразведки в СССР, с 1941 года подчиненные НКВД.

33

МГБ – Министерство государственной безопасности, преемник НКВД и предшественник КГБ СССР.

34

Седьмое управление, оно же Управление по антифашистской работе Главного политического управления Красной армии в 1945 году взяло на себя всю работу по подбору и подготовке немецких кадров на местах.

35

«История ВКП(б). Краткий курс» – учебник истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), составлен при непосредственном участии Сталина и опубликован в 1938 году.

36

СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии – марксистско-ленинская партия просоветского толка, существовавшая в Восточной Германии в 1946–1990 годах. В с октября 1949 по март 1990 года являлась правящей партией Германской Демократической Республики (ГДР).

37

Лета – в древнегреческой мифологии река забвения, отделявшая мир живых от мира мертвых.

38

Метр или размер в стиховедении – общая схема звукового ритма стиха.

39

Штази, нем. Stasi – неофициальное название Министерства государственной безопасности ГДР.

40

ПМ – пистолет Макарова.

Content

АНОНИМYС
Сокровища ханской ставки

Пролог. Старший следователь Волин

Глава первая. Сердцу девы нет закона

Глава вторая. Природные гады Российской империи

Глава третья. Приключения оторванной головы

Глава четвертая. Барышня и дракон

Глава пятая. Красивых тоже подозревают

Глава шестая. Крокодил выходит на поверхность

Глава седьмая. Пес ловит котика

Глава восьмая. Призрак коммунизма против золотого тельца

Глава девятая. Допрос коменданта

Глава десятая. Кафешантан и пятьсот рейхсмарок

Глава одиннадцатая. Завещание старого барона

Глава двенадцатая. Семейная реликвия

Эпилог. Трудные вычисления

Примечания