Блокада Ленинграда. Дневники 1941–1944 годов

Фотография на обложке:

© Сергей Шиманский ⁄ РИА Новости

© Давид В.М. (наследники), авт. – сост., 2023

© ООО «Издательство «Яуза», 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

ВРЕМЯ РАССТАВАНИЙ И ТРЕВОГ

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава тов. Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий. <…>

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя тов. Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Из выступления В.М. Молотова по радио 22 июня 1941 года

22 июня 1941 года

– Вставай, из райкома просят к телефону.

Выругавшись по адресу райкома, сквозь сон начинаю брюзжать, что не дают отдохнуть в выходной.

– Алло! А что случилось? Что? Сейчас же явиться в райком? Хорошо, буду без промедления.

В восемь часов в комнате райкома собралось большинство секретарей парторганизаций. Предложено перейти в дом партактива на 5 линию, дом 15 и ждать указаний райкома.

Во дворе у каждого спрашивал – не знает ли он, с какой целью сделан вызов. Суждения, догадки, но толком никто ничего не знает. В воздухе проносятся наши самолеты. <…> Напряжение с каждым часом растет. <…>

В 12 часов дня по радио выступил Молотов. Война с Германией. Коммунисты посланы на предприятия и заводы. В 14 часов провел митинг на фабрике имени Желябова. Вот и все.

С фабрики еду домой. Там новость. Приехала дочурка Тома и ее мама на отдых в дом отдыха «Петергоф». После шести лет размолвки – мирный обед вместе: Катюша и Шура, мои жены. Первая – мама Томы, вторая подруга и спутник жизни. Неожиданный семейный мир в первый день войны [А. Б-в][1].

Любуясь красотой Петергофского парка, роскошных дворцов, причудливых золотых фонтанов, невольно хочется сказать:

– Честь и слава вам, нашим отцам и старшим братьям, кровью и жизнью своей завоевавшим нам счастье и радость жизни.

<…>Мы в ресторане. Огромный выбор всевозможных вин, холодных и горячих закусок. Сегодня воскресенье, можно разрешить себе выпить. Раздается звон хрусталя, в красивых бокалах не буржуазный напиток, а предмет широкого массового потребления – русская московская водочка. <…>

– Ну, еще по одной, уж больно жизнь хороша.

Чокнулись. Наступила тишина, и вдруг отчетливый ясный голос диктора возвестил:

– Слушайте, слушайте, передается важное правительственное сообщение. В 12 часов 15 минут у микрофона выступит глава Советского правительства В.М. Молотов.

– «Гитлеровская Германия вероломно напала на Советский Союз».

Прощайте Митя, Ваня, вас ждут в частях. Явка в первый день мобилизации. <…>

Пулей лечу в райком. В кабинете сидит слегка взволнованный Алексей Михайлович. Он один. Я явился первый и первым получил задание обзвонить все организации, дать указание обсудить на массовых митингах речь Молотова [Н.Б-т][2].

Для нас с мужем, доцентом филфака ЛГУ Дмитрием Дмитриевичем Михайловым, война началась на несколько часов позднее, чем для всех ленинградцев. <…> В этот день, свободные от занятий, мы поехали в Невский лесопарк, находящийся на правом берегу Невы. Не знаю, что там было раньше. <…> Тогда это был просто лес с едва различимыми остатками давних посадок: кое-где кусты акации, сирени, лиственницы и пр. Все это запустение было крайне поэтично.

Возвращались уже вечером. В трамвае, через несколько минут вижу изменившееся лицо Д. Д. Наклоняясь ко мне – я сидела, – негромко, неузнаваемым голосом произнес: «Война!» Я с каким-то недоумением и легкомысленным недоверием спросила: «С кем?», и сидевшая рядом женщина ответила с укоризной: «Да немцы напали. Проснулась!» Я действительно «проснулась» в страшную действительность, но не сразу осознала ее. Меня поразила какая-то напряженная молчаливость и мрачность пассажиров, хоть и привыкли мы к недоговоренностям.

Да и мы как-то вдруг замолчали, так и дошли молча до маминого дома. В семье моей паники не было. А жаль, потому что паника заставила всех жителей броситься за покупками продуктов. Мама – нет, и, конечно, я следовала ее примеру: закупка впрок не была принята в нашем доме, что и погубило нас [Е. В-на][3].

Война, война, война! И, должно быть, самая страшная из войн, какие переживал когда-либо наш народ, а может быть, и все человечество. Вчера еще радостно и волнующе лились звуки бальной музыки, люди танцевали, пели, веселились, спокойно отдыхали. <…> А сегодня – слезы, страдания, смерть.

С утра была на избирательном участке. Здесь были все наши активистки-домохозяйки. И вдруг это сообщение по радио. Встревоженные лица, ужас в глазах, и среди жуткой тишины неожиданный истошный вопль:

– Ой, сыночки мои дорогие! – Это Белевич, мать четырех взрослых сыновей, заломив руки, выкрикнула навзрыд.

Кое-кто из женщин даже возмутился:

– Как не стыдно впадать в панику! Ведь не только у вас сыновья.

Я позвонила секретарю райсовета Гладилиной. Она сказала, чтобы я закрыла избирательный участок и шла в райсовет.

Когда я шла в райсовет, уже гремели выстрелы зенитных орудий, летали наши самолеты.

Страшные тяжелые дни наступили для нашего народа.

Когда я была у Гладилиной, позвонила зав. районе Ильичева. Вызывала в районо на совещание, которое назначено на три часа ночи. Будут представители от райкома партии. Что нам скажут? [А. Б-н][4]

В первый день войны изо всех домов потянулись к мобилизационным пунктам призывники. <…> Ближайший призывной пункт находился на Конюшенной площади в помещении клуба Автопарка. Вся площадь заполнена народом, трамвайное движение остановилось. У парадного входа в клуб стоял дежурный, который пропускал призывников при предъявлении ими мобилизационных повесток, решительно отстраняя членов семей, намеревавшихся также пройти в клуб. Через решетчатые ворота было видно, как на внутренний двор автопарка выходили призывники, строились в колонну и уходили в назначенном направлении.

С площади я пошла к магазину, чтобы купить продукты для пропитания семьи. Там увидела нечто невероятное. К магазину нельзя было подойти. У входа стояла большая толпа панически настроенных ленинградцев. Все они, толкаясь, не считаясь ни с чем, рвались вперед, буквально лезли друг на друга, чтобы пробиться в магазин. Многие пришли семьями. Счастливчики, всклокоченные и помятые, пробираясь через толпу, несли в руках купленные в большом количестве муку, сахар, крупу и т. п. Подавленная и расстроенная, я ни с чем вернулась домой. <…> [С. Б-а][5].

В первые дни и недели войны захватчикам сопутствовала удача. Уже к вечеру 22 июня войска наступавшей в Прибалтике немецкой группы армий «Север» смогли продвинуться на разных участках на расстояние от 20 до 70 км от государственной границы. Несмотря на героическое сопротивление отдельных частей и подразделений, войска Красной армии были вынуждены отступать.

Немцы, уступая Красной армии в численности личного состава и вооружении, превосходили обороняющихся в организации боевых действий. Машина вражеского наступления катилась вперед без видимых сбоев. Отчаянные попытки остановить неприятеля успеха не приносили. Красная армия несла тяжелые потери убитыми, ранеными и пленными. Были уничтожены на складах или захвачены врагом оружие и боеприпасы, продовольствие и обмундирование.

Из приказа начальника местной противовоздушной обороны г. Ленинграда 27 июня 1941 г.

[Извлечение].

«В связи с введением в г. Ленинграде угрожаемого положения приказываю:

Всему населению, руководителям предприятий, учреждений и домоуправлений г. Ленинграда точно и своевременно выполнять правила местной противовоздушной обороны.

Для оповещения населения о воздушной тревоге устанавливаю следующие сигналы МПВО…

3. Во всех предприятиях, учреждениях, учебных заведениях, домохозяйствах, общежитиях и местах общественного пользования установить круглосуточное ответственное дежурство по МПВО и дежурство дворников у подъездов ворот и у входов. <…>

5. Специально оборудованные помещения коллективной защиты (убежища) привести в полную готовность для укрытия в них граждан по сигналу «воздушная тревога» и выделить ответственных лиц по наблюдению за состоянием убежищ, их заполнением и соблюдением укрывающимися установленного порядка. <…>

Начальник местной противовоздушной обороны г. Ленинграда полковник Лагуткин».

Ленинградская правда, № 151, 27 июня 1941 г.

Из приказа начальника гарнизона г. Ленинграда об обеспечении общественного порядка и государственной безопасности в городе 27 июня

1941 г.

[Извлечение].

«В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. об объявлении в г. Ленинграде военного положения, в целях обеспечения в г. Ленинграде общественного порядка и государственной безопасности приказываю:

1. Время работы учреждений и организаций местного и областного значения установить с 8 час 30 мин утра, союзного и республиканского значения – с 9 час утра.

2. Театрам, паркам, кино, клубам и другим зрелищным предприятиям свою работу заканчивать не позднее 22 час 45 мин.

3. Торговым предприятиям (магазины, палатки, рынки и др.), предприятиям общественного питания (рестораны, столовые, кафе и др.) и предприятиям коммунального обслуживания (бани, прачечные, парикмахерские и др.) заканчивать свою работу в 22 час 45 мин. <…>

6. Воспретить движение по г. Ленинграду легкового транспорта и пешеходов с 24 час до 4 час 00 мин за исключением имеющих специальные пропуска. <…>

7. За невыполнение настоящего приказа виновные подлежат наказанию по законам военного времени. <…> Настоящий приказ ввести в действие с 24 час 00 мин 29 июня 1941 г.

Начальник гарнизона г. Ленинграда генерал-лейтенант Попов».

Ленинградская правда, № 152, 28 июня 1941 г.

Из решения Ленгорисполкома о привлечении граждан Ленинграда, Пушкина, Колпина, Петергофа и Кронштадта к трудовой повинности 27 июня 1941 г.

«В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «О военном положении» и на основании указания военных властей исполнительный комитет Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся решает:

Привлечь с 29 июня 1941 г. граждан Ленинграда, Пушкина, Колпина, Петергофа и Кронштадта к трудовой повинности для выполнения оборонных работ.

К трудовой повинности привлечь всех трудоспособных граждан обоего пола в возрасте от 16 до 50 лет для мужчин и от 16 до 45 лет для женщин, за исключением рабочих, работающих на предприятиях оборонной промышленности. <…>

В соответствии со статьей 13 кодекса законов о труде от привлечения к трудовой повинности освободить:

а) лиц, вследствие болезни или увечья временно утративших трудоспособность, на срок, необходимый для ее восстановления;

б) беременных женщина на период времени за 8 недель до родов или матерей в течение 8 недель после родов;

в) женщин, кормящих грудью;

г) инвалидов труда и войны;

д) женщин, имеющих детей до 8-летнего возраста, при отсутствии лица, ухаживающего за ними. <…>

Граждане, привлекаемые к трудовой повинности, обязаны немедленно и безоговорочно выполнять возлагаемые на них обязанности.

Установить следующую продолжительность работы в порядке трудовой повинности:

а) неработающих трудоспособных граждан обоего пола – 8 часов в сутки;

б) служащих и рабочих – 3 часа в сутки после работы;

в) учащихся функционирующих учебных заведений – 3 часа в сутки после учебы.

Установить продолжительность непрерывной работы граждан, привлекаемых к трудовой повинности, не более 7 дней, с перерывом после этого не менее 4 дней. <…>

7. Граждан, уклоняющихся от выполнения работ в порядке трудовой повинности, подвергать, в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «О военном положении», лишению свободы в административном порядке сроком до 6 месяцев или штрафу до 3000 руб.

Председатель исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся: Попков Секретарь исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся: Пономарев».

30 июня 1941 года

Война представляется мне чем-то ужасным – громадным чудовищем, как будто надвигающимся на нас с каждым днем все ближе и ближе. От родных писем нет. Это страшно беспокоит. Живут они почти на границе, только Латвию перейти.

Тяжесть одиночества усиливают пустые места за станками ушедших на фронт людей.

Я верю в нашу победу. Мне противны шептуны, которые пугают наступлением врага, хочется повторять всем и всегда: мы выдержим, мы не сдадимся. Делается отрадно на душе от того, что люди объединяются в своих мыслях и желаниях. Все готовы идти на фронт, кругом только и слышишь: когда же придет моя очередь…

Получила письмо из дома. Володю послали на рытье окопов. Рая сутками дежурит на телеграфе, мама дома остается одна. Немцы бомбят железнодорожную станцию. С самолетов сбрасывают листовки [Н. О-ва][6].

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!

Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. <…>

Над нашей Родиной нависла серьезная опасность. <…>

В силу навязанной нам войны наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом – германским фашизмом. <…>

Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. <…> Необходимо, далее, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу Отечественную освободительную войну против фашистских поработителей. <…>

Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь Советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.<…>

Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам. Нужно иметь в виду, что враг коварен, хитер, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать все это и не поддаваться на провокации. Нужно немедленно предавать суду военного трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешают делу обороны, невзирая на лица.

При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни одного килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.<…>

Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего Отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу, против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании господина Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, являются вполне понятными и показательными.

Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. <…>

Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота!

Все силы народа – на разгром врага!

Вперед, за нашу победу!»

Из выступления Сталина по радио 3 июля 1941 года

7 июля 1941 года

Семнадцатый день от начала войны. Знойный день сменился прохладным вечером. Перрон Московского вокзала. Взволнованные лица, слезы, крики детей. Последний пронзительный гудок паровоза. Крепко сжимаю в своих объятиях моих родных любимых детей, жену и выбегаю из вагона. Поезд ускоряет свой ход, унося в далекую Сибирь самых близких моему сердцу людей. Надолго ли? Когда встретимся? И будет ли эта встреча?

Поезд скрылся вдали. Перрон пустеет, и его пустота пронизывает меня всего. Слезы подступают к горлу. Тяжело! Тоска! Свыкнусь ли с новой обстановкой?

Распространились слухи, что Вологду немцы бомбардируют. Не верится, но в настоящей войне все возможно. Сердце тревожно бьется. Стараюсь себя успокоить и верить в благополучный исход путешествия. Трудности дороги очевидны, но они должны быть преодолены.

Как-то около шести утра в Райздравотделе раздался звонок телефона. К этим телефонным звонкам в течение круглых суток привык. Такое время. Неохотно снимаю трубку и не верю, вызывает Новосибирск. На глазах – слезы. Слышу голос жены и дочурки. Небывалая радость. Мои милые голоса. Долго после разговора не могу успокоиться [И. Н-в][7].

9 и 10 июля немцы заняли Остров и Псков, тем самым преодолев так называемый Псковско-Островский укрепрайон, сооруженный на государственной границе СССР до 1939 года. Перед ними открывалась перспектива успешного наступления на Ленинград вдоль шоссе Псков – Луга – Ленинград. Согласно планам немецкого командования, город надлежало захватить в конце июля.

Для обороны Ленинграда на дальних подступах силами инженерных войск Северного (Ленинградского) фронта при участии тысяч ленинградцев, главным образом девушек и женщин, был возведен Лужский оборонительный рубеж. Он представлял собой полосу укреплений общей протяженностью в 276 км от Финского залива до озера Ильмень. Командование фронта и Ставка рассчитывали остановить продвижение противника к Ленинграду.

Немцы, наткнувшиеся на серьезное сопротивление в районе города Луга, перегруппировались в направлении устья реки Луга, где в районе города Кингисеппа захватили два плацдарма на правом берегу реки у населенных пунктов Ивановское и Сабек. И все же противник счел за благо 19 июля приостановить наступление своих войск до подхода основных сил.

Решение исполкома Ленгорсовета о введении карточной системы продажи продовольственных и промышленных товаров 17 июля 1941 г.

[Извлечение].

«В соответствии с постановлением Совнаркома Союза ССР ввести с 18 июля 1941 г. в городах Ленинграде, Колпино, Кронштадте, Пушкине и Петергофе продажу по карточкам некоторых продовольственных и промышленных товаров. <…>

Обязать председателей исполкомов райсоветов депутатов трудящихся:

а) обеспечить раздачу карточек трудящимся не позднее 17 июля;

б) разъяснить трудящимся значение карточной системы для организации бесперебойного снабжения населения г. Ленинграда, а также порядок получения и пользования продовольственными и промтоварными карточками.

Обязать начальника Управления продторгами т. Коновалова, начальника Управления промторгами т. Боровик, заместителя директора Ленглавгастронома т. Волкова и руководителей других торгующих организаций г. Ленинграда обеспечить бесперебойный и своевременный отпуск продовольственных и промышленных товаров по карточкам».

12 июля 1941 года

Молодежь проводили на фронт. Уходят все, если у кого-то нет повестки, бегут в военкомат, просят поскорее призвать. Поступила на курсы медсестер. Писем из дома нет. Наверное захватили нашу местность. Может быть, успели эвакуироваться? Нет, мои не уйдут из родных мест. Неужели они в плену? Только бы брата не убили на окопах. Страшно за них [Н. О-ва].

«МАМА ВСТАЛА НА ПУТЯХ…»

Из воспоминаний С. В. Магаевой

Вскоре после начала войны, вероятно, по какому-то недоразумению, младших школьников и подростков решили вывезти в летние лагеря под Ленинград. Так мы оказались в деревне Середа, под Валдаем. Мама была единственной взрослой в бестолковой ватаге школяров разного возраста. Нас никто не ждал, и жилось нам трудно. Приближался грохот канонады, но возвращаться домой было не велено, ждали какого-то приказа. В спешке, побросав свои пожитки, мы прибежали на станцию Валдай и столпились на платформе в своих жалких панамках и сандаликах.

Семафор был поднят в ожидании воинского эшелона. Начальник станции сказал, что поезд пойдет мимо, и добавил, что больше поездов не ждет. Нараставшая канонада подтверждала его слова. Мы оцепенели от ужаса. Скоро вдали показался паровозный дымок. Поезд приближался к станции. Должно быть, машинист снизил скорость, но нам казалось, что поезд мчится на всех парах. Мы беспомощно жались друг к другу и ждали, что будет.

Случилось непредвиденное. Мама спрыгнула с платформы и встала на путях. Кто-то из старших ребят встал с ней. Они стояли, раскинув руки. Это продолжалось несколько секунд, показавшихся вечностью. Я вырвалась из чьих-то рук, стремясь к маме. Паровоз надсадно гудел и уже поравнялся с платформой. Это было страшно. Машинист, высунувшись из окна, что-то кричал и отчаянно размахивал руками. Наконец нервы его не выдержали, и он затормозил. Вагоны медленно ползли мимо нас, военные вскакивали на платформу, хватали кого попало в охапку и бросали в открытые вагонные окна и двери. С разбитыми в кровь коленками я тоже оказалась в вагоне. Мне было больно, но я сжалась в комок, думая, что мама не успела соскочить с рельсов и попала под колеса. К счастью, это было не так.

Чьи-то руки втащили маму и ее помощника в последний вагон. Военные освободили места для нас, и мы снова оказались вместе. Потерь не было, не считая разбитых носов и коленок. Бойцы кормили нас консервами и угощали сладким кипятком. Мама стояла в тамбуре с начальником эшелона. Поезд летел на всех парах. Грохотали разрывы снарядов, но прямых попаданий не было. Гром орудий становился тише. Мы приближались к Ленинграду.

Не знаю, рассказала ли мама кому-нибудь о своем подвиге. Наверно, нет. Скорей всего, она и не считала это подвигом. В осажденном городе подвиги стали нормой жизни.

Какое-то время мама занималась подготовкой школьников к эвакуации. К школе подходили машины, и мама сопровождала детей до железной дороги и возвращалась обратно. Это было небезопасно. Вывозить детей приходилось под бомбами и снарядами. Удалось эвакуировать многих детей. Мы с мамой остались дома, наверное, потому, что верили в быстрый победный исход войны, а может быть, маме и не положено было уезжать, не знаю[8].

20 июля 1941 года

Работаем дни и ночи без сна. Порой кружится голова от усталости. В помещении первой образцовой школы района работает районный эвакопункт. Я оформляю документы эвакуируемых и выдаю талоны на хлеб и продукты. Шумно. У моего стола огромная очередь. Матери с детишками все идут и идут. Разорены семейные очаги, весь налаженный устоявшийся быт!

Эвакуация детей. <…> Ничего более тяжелого и жуткого не видела до сих пор – разве только голодных детишек раскулаченных семей, отправляемых из Башкирии в Сибирь. <…>

По всему Ленинграду мчатся автобусы к вокзалам. Их много, так много, что на улицах задерживается движение остального транспорта и пешеходов. В автобусах матери с детишками. Эвакуируют детей без матерей. На вокзалах у вагонов – слезы, вопли, истерики. Воспитатели бережно берут из рук матерей ревущих детишек. Есть и полуторагодовалые. Из окон вагонов машут ручонками школьники. Мама, мамочка! Этот вопль все время стоит в ушах.

Думаешь, – а все ли доедут до места назначения? Ведь железнодорожные узлы бомбят. Все ли матери дождутся своих детей? Ведь в смутные военные годы все может случиться. Многие матери могут потерять следы своих детей – на всю жизнь… <…> [А. Б-н].

«ДЕТИ НЕ ПОСТРАДАЛИ»

Странички из дневника Г. К-вой

<…> Мне приказали ехать с ребятами в эвакуацию. Еду. При отправке никакого порядка. Родители с мешками запрудили коридоры. Прут. Бранятся. Да, трудно будет с такими людьми.

Наконец в поезде. <…> На моем попечении 75 мальчишек. Едят все подряд, что приготовили заботливые родители. Одни кур и шоколад. Другие пьют лимонад, жуют печенье вперемежку с хлебом и яйцами.

В пункт назначения на станцию Замостье прибыли без приключений.

Июль. Жара. Живем неплохо. Некоторые ребята прихварывают – объелись. Оказывается, крутые яйца перевариваются 36 часов, а иногда и просто загнивают в желудке. <…>

Хорошо здесь купанье, речушка маленькая и холодная. По ночам соловьи поют. А земляника особенная. Такой я не ела с детских лет. Но на сердце неспокойно.

Встаю раньше всех, перед семью часами. Обегаю корпуса и бужу своих подопечных. Ложусь после 12. Перед сном осматриваю комнаты, все ли на месте, и только тогда ложусь. Сплю, как всегда, крепко.

Однажды ночью вдруг слышу – кричат. Где, что – сразу понять не могу. Потом начинаю различать, что кто-то под окном зовет меня – кричит, воет, завывает. Душа ушла в пятки. Кубарем лечу с лестницы. И вот что нахожу. Одна из моих воспитательниц тащит на руках своего сына Виктора и причитает. Он в забытьи, начинаются судороги.

Внесли ребенка в дом. Положили на стол и принялись растирать. А он сжал зубы, и глаза закатились. Мать причитает над ним: «Витенька, открой глазки!»

Позвонила шефам в расположенный по соседству леспромхоз, разбудила директора. Пообещал прислать подводу. Ждем. Продолжаю растирать тельце ребенка. Рядом мать кричит, как настоящая сумасшедшая. Пришлось даже прикрикнуть: «Тише вы!»

Наконец прибыла подвода. Мать с Виктором уехала в больницу. Врачи сделали все что нужно и спасли мальчишку от смерти. Немного успокоившись, стала разбираться в происшедшем. Оказалось, колхозники подпоили мальчика, что едва не закончилось для него трагически.

Выехали из Замостья 30 июля ровно через месяц после приезда. Волновались с утра – наконец-то подали подводы. Отправили вещи. Потом без конца звонила по телефону – нет подвод. Дальше – как в кино: топот копыт, верховой на взмыленной лошади. Несемся пешком в Шереховичи. Кое-как уселись на приготовленные подводы, ехали, шли, настоящий кочевой табор. Добрались до станции. Разместились в двух вагонах. Нас подцепили в товарному поезду, и мы поехали. На следующей станции к нашему составу присоединили еще один пассажирский с детьми. Всего получилось 45 вагонов. Поезд растянулся чуть ли не на километр.

Забавно ехали, но, в общем, было так: ночью продвигаемся вперед, а утром мчимся обратно. Куда бы мы ни сунули нос – везде нам по носу. Мы никак не могли доехать до главной линии, т. е. до станции Акуловка. Днем прятались: то поезд отведут в тупик, то остановят на путях, а ребят выводим в лес или еще куда-нибудь в место, где они якобы укрывались. В небе все время было неблагополучно. Густых лесов не попадалось. Ребят было много, и прятались мы весьма бестолково.

Ночи, как на грех, стояли лунные, белые крыши наших вагонов – хорошая цель. Пропутешествовав таким образом четыре дня, мы прорвались к Акуловке. Теперь уже один вопрос пронизывал все мозги, проехать в Малую Вишеру.

Боже мой, что представляла собой Николаевская дорога! Пути только что восстановлены – и не в первый, как видно, раз. Все постройки вдоль железнодорожных путей без стекол или разрушены. На обочине сплошь воронки, обгоревшие части вагонов, колеса, какой-то хлам. На наше счастье, ребята и мы, сопровождающие их взрослые, ни разу не подверглись варварской воздушной атаке и могли наблюдать только ее последствия.

Было чудесное раннее утро. Сияло солнце. На синем небе плавали белоснежные облака. Мы сидели у приоткрытой двери нашей теплушки и беседовали, кажется, о случайности и неизбежности и приводили примеры из жизни, подтверждающие, что случайность часть неизбежности. Поезд шел неплохо, но до Малой Вишеры было еще далеко.

И когда мы миновали 172 километр, раздалось гудение. Поезд остановился. С отвратительным воем самолет с крестами на крыльях стал стремительно приближаться к земле. Прогремели несколько взрывов. Пули и осколки осыпали крыши и стены вагонов. Все это продолжалось всего несколько секунд. И вновь воцарилась тишина. Пробежал по вагонам кто-то из начальников. Поезд двинулся с места. Стало страшно от мысли, что кто-то из детей мог быть изуродован и даже погиб. Но мы, как оказалось, дешево отделались, дети не пострадали, лишь несколько взрослых получили легкие ранения от вылетевших стекол. Вскоре мы проехали Малую Вишеру.

Дальше ехали с трепетом, но приключений уже не было. За Чудовым уже почувствовали себя под защитой Ленинграда. Дома, почти дома.

Довезли ребят до 16-й линии и вывели в садик на углу у райсовета, чтобы отсюда развезти по домам. И вот подходит ко мне накрашенная тетка и говорит, явно провоцируя, а может быть, так, по глупости:

– Бедные детки совсем вас замучили, несчастные вы.

Реагирую на странный и неожиданный выпад сравнительно спокойно:

– Гражданка, уйдите.

Но гражданка не унимается и продолжает:

– Да, уйдите, сама отдохнула, вот какая упитанная, а детишек всех заморила, замучила.

Меня это окончательно вывело из себя, но я все-таки сравнительно спокойно ей говорю:

– Идите, умойтесь, потом приходите со мной разговаривать!

Тут она как начала. <…> К счастью, подошел мужчина, довольно приличный на вид, и попросил ее отстать.

Развели ребят. Гора с плеч. Бегу домой. Помыться, чай пить со вкусом. Что за диво! Свет горит. Можно сидеть на кушетке, валяться в кровати, умыться по-настоящему. Сколько удобств. Тревога? Это не страшно, это не нас только, тут мы не единственная цель. Очень приятно оказаться дома.

6 августа 1941 года

Из цеха бегут «работнички», боящиеся, что в Ленинград придет немец. Ничего у него не выйдет, не пустим! Мне этот город с каждым днем становится более родным. Эти улицы, площади, эти высокие дома останутся нашими, и мы никогда не отдадим их врагу. Пусть другие уезжают, я остаюсь. Страшно, но не поеду. Буду здесь. Мне некуда ехать. В цехе пусто, куда я поеду.

Со мной работала К., она уезжает вместе с родными в Сибирь. Пришла работать в начале войны, и теперь уезжает, а могла бы потрудиться здесь, здоровая девица. Кому нужно с кучей детей, тому места нет, а для нее, видно, нашлось.

Предложили поработать на оборонных. Что ж, поработаем, поможем Родине. Учусь на курсах, ходим на практику. Страшно хочется что-то делать существенное, чтобы было видно. В цехе все привычное надоело, вот хорошо рыть противотанковые рвы и учиться. Сидеть в цехе больше не могу, за работу то, что было до войны, не считаю. Неверно это, конечно, но хочется, чтобы и мое было в том, что делается кругом [Н. О-ва].

8-12 августа возобновилось немецкое наступление с плацдармов в нижнем течении Луги в направлении Красногвардейска (Гатчины) и у Шимска в сторону Новгорода. Сопротивление советских войск возрастало. Однако оно все еще оставалось недостаточным для того, чтобы остановить врага.

Рубеж западнее озера Ильмень с 10 августа обороняли войска 48-й армии. 16 августа противник прорвал оборону и захватил западную часть Новгорода.

«ВЕРНУСЬ ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ…»

Странички из дневника Н.А. Б-та

Задача интересная – отправить два вагона «спецназначения» в Удмуртскую АССР с группой семей ответственных работников райкома. Срок выезда 16 августа. Возвращение?! Ну как отказать. Отказать А. М. Григорьеву – это невозможно, я его безумно уважаю. Но ради чего я поеду, отправлять мне некого, эвакуироваться самому это преступление. Немцы наступают, обратный путь может быть закрыт. Но я оставляю здесь свою любовь, свою родную Зинульку. Опять разлука, и может быть, навсегда. Положение отчаянное. Но я дал слово другу, гатчинскому парню, секретарю райкома Григорьеву. Я сам гатчинец. Эти ребята не подводят. Еду. <…>

Все поставлены на ноги. Отцы укладывают последние вещи, снаряжают в дорогу своих жен и детей. Заняты по горло, и я ношусь как угорелый. Оборудую вагоны. Установил бак для питьевой воды.

Запасаю продукты и лимонад для детей. Взял с собою топоры, гвозди, молоток, веревки, все может пригодиться.

До отъезда два часа, у меня ничего не готово. Звоню директору, прошу дать увольнительную Зинаиде. Пришла, плачет, разводит сырость, а время идет. Позвал на помощь бабку соседку. Явилась и тоже ревет. Вот помощники. Сели, выпили по рюмке портвейна и отправились на вокзал. <…> Все прощаются, и слезы градом льются по лицам. «Ты приедешь?» – спросила Зина. Крепко поцеловав, я ответил да.

Подошел Алексей Михайлович. Он сильно взволнован, крепко по-мужски пожал руку.

– Вернешься?

– Хоть мертвым, но буду здесь. Не снимайте с партучета. Хочу и буду членом Ленинградской партийной организации…

Вскочил в вагон тронувшегося состава <…>.

Сотни вопросов. Как доедем? Не опасен ли наш путь? и т. д. Часам к 11 угомонились, усталые ребятишки спят. Так как до Тихвина дорога может быть неспокойная, решил, спать не буду. <…>

Станция Яр, Удмуртская АССР. Выгружаемся из вагонов. Проливной дождь. Бедные ребята, спрятать их некуда, вокзал переполнен, придется им до утра оставаться под открытым небом.

Находим вблизи вокзала подходящую лужайку, развожу костер. Уставшие и измученные дети и матери усаживаются поближе к огню.

Чуть свет иду в Ярский райком партии. Скоро получив аудиенцию, беседую с секретарем РК. Хороший дядька, сразу оценил мой «груз» и принял меры по размещению семей. Короткий разговор по телефону, и восемнадцать подвод из деревни Нижняя Сада направляются к станции. Ждать их придется долго, до деревни 18 километров.

Крепко поблагодарив и пообещав зайти, я поспешил вернуться на лужайку, где у костра сидели промокшие до костей ребята и родители. Рассказал обо всем: питании, жилище, предоставлении транспорта и т. д. Радостные улыбки засияли на лицах моих подопечных. Теперь и дождь показался совсем другим. <…>

Вернулся в райком, В кабинете секретаря сидел председатель исполкома, зав. отд. пропаганды и агитации. Начались расспросы. Полтора часа длилась беседа о Ленинграде, наступлении врага, угрозе, нависшей над Родиной. Попросили провести беседы с активом и колхозниками. <…>

Проглянуло солнце. Подводы нагружены, самими колхозниками с особой любовью были посажены самые маленькие путешественники.

Весь день прошел в хлопотах по размещению. Председатель бучуновского сельсовета лично приехал для разрешения всех вопросов эвакуированных. <…>

Меня из дому так не провожали, как провожают домой. До отказа набили мешок. В нем масло, куры, хлеб, огурцы. Вся деревня пожелала доброго пути. <…>

Накануне первый секретарь райкома предложил мне остаться работать в районе. Поблагодарив за доверие, я отказался. Мне нужно вернуться в Ленинград и дать отчет о поездке. <…> Попросил обеспечить питанием, присмотреть за ленинградцами, дать им возможность освоится, а затем обеспечить работой. <…>

<…> Навьючен, как верблюд, чемодан, мешок и битком набитая полевая сумка. Поезд пришел. В накуренном купе – тяжелый воздух, жарко, пять краснофлотцев шумливо беседуют. Раненые возвращаются после госпиталя на любимую Балтику. Говорят, где и какие ранения получили, упоминают Кингисепп. Не удержался, вступил в разговор.

Мешок с продуктами худеет день ото дня. Наша команда из шести человек на аппетит не жалуется. <…> На больших станциях краснофлотцы получают по аттестатам паек, а я не имею на это права. Все делим поровну и все сыты.

Вологда. Поезд стоит пять часов. Пошли в город. В эвакокомиссии раздобыл пять талонов на обед. Один обед несем дежурному по купе. Вымылись, причесались. Вернувшись к вагону, узнали, что поезд дальше не пойдет и будет переоборудован в санитарный. <…>

Предлагаю выход из положения: познакомиться с санитарками и медсестрами и ехать в их поезде. Идея понравилась и была принята к исполнению. Быстро «накапав» на мозги санитаркам и медсестрам, с их разрешения удачно «приземляемся» в одном из вагонов и вскоре отправляемся в дальнейший путь на Ленинград. <…>

Настроение поганое. Поезд движется со скоростью черепахи. Продукты кончились, положение иждивенческое. Хоть попутчики об этом не говорят, чувствую себя неудобно. Прибыли в Череповец. <…> В железнодорожной столовой после разговора с директором получаю шесть талонов на обед. Попутчики похвалили:

– Браток силен, умеет оформлять дела.

Наелись досыта. Комбинируем насчет выпивки. С мира по нитке собрали бедному на крепкие напитки. Музыкальное оформление состоялось. <…>

Проезжаем Ефимовскую. Путь между Череповцом и Ефимовской изрядно поврежден. Под откосом валяются паровоз, отдельно от тендера, и товарные вагоны.

Поезд идет очень тихо. На опушке леса у железнодорожного полотна огромные воронки от взрыва фугасных бомб. Будка путевого обходчика разбита. Поезд остановился, и мы вместе с железнодорожниками пошли осматривать место происшествия. Левая угловая комната, на стене висит гитара, в углу труп мальчика. Череп разбит, виден мозг, похожий на клубок свернувшихся змей. <…>

– Это произошло вчера, – рассказывает местный житель, – дальше по ходу поезда вы увидите сбитый вражеский самолет. Пилот бомбил проходящий состав, но никак не мог попасть, бомбы взрывались слева и справа от полотна. Тогда он снизился и бросил бомбу на путь перед составом. Взрыв оказался настолько мощный, что самолет подбросило, как щепку, и он рухнул на землю. Заслуженное наказание.

Тихвин. Поезд стоит минуты. С почты звоню в райком, исполком. Подходят незнакомые люди, прошу передать привет. <…>

Голодны как шакалы, кишка кишке кукиш кажет. Чтобы не впасть в уныние, запел: «Раскинулось море широко…» Товарищи дружно поддержали меня, и наша песня прогремела на весь вагон.

У заглянувшей к нам молоденькой санитарки Шуры стрельнули хлебца. Принесла 300 г. Что нам 300 г – проглотили и не почувствовали.

Волховстрой. Поезд почему-то пошел к станции Мурманские ворота. Поблагодарив за все, вышли. На перроне народу тьма-тьмущая. Поезда на Ленинград не ходят, в первый Волховстрой не пускают. Свежо, одежонка летняя, внизу трусы, сплошной сквозняк. Ночью подходит поезд со стороны Мурманска. Местные жители почему-то назвали его «трамвай». Этот «трамвай» курсирует между Мурманскими воротами и Волховстроем. Единственное средство сообщения. Зайцами едем до Волховстроя. Вокзал переполнен, правая сторона – штатская, левая – военная. Лежим на полу, хочется спать, но не уснуть, изрядно голодны.

Раздается пронзительный вой сирены, охрана предложила немедленно покинуть здание и скрыться в бомбоубежище.

Это сооружение легкого типа, возведенное в садике возле вокзала, нельзя назвать бомбоубежищем. Решили встать у дерева и наблюдать за происходящим. <…>

Поиск денег и питания начали с раннего утра. Краснофлотцы пошли в Военкомат. Я в горком партии.

На берегу прекрасной многоводной реки Волхов за электростанцией небольшой деревянном дом, у парадного дежурный. Проверив тщательно документы, дежурный сообщил, что секретарь будет через час. <…>

Секретарь горкома товарищ Никитин – сравнительно молод, располагающая улыбка, открытый взгляд, он сразу пленил меня. Казалось, что мы давно с ним знакомы. Рассказал ему о своих приключениях. Он посмотрел и заключил:

– Видок у тебя бледный.

Позвал секретаршу и велел накормить. Ну, думаю, помолочу. А секретарша принесла 200 г хлеба, стакан молока и на этом ограничилась. Нужно было бы повторить и сделать один-два захода, но, видно, в гостях не своя воля.

Секретарь райкома велел написать заявление на получение денег. Выдали 150 рублей.

– Ну а теперь собирайся в обратный путь в глубь страны, в Ленинград дорога закрыта. Пела, Назия и Мга заняты немцами, – спокойно сообщил он.

– Я – ленинградец и должен быть там живым или мертвым.

– В таком случае есть один путь. Садись на пароход, доедешь по Волхову, затем по Неве прямо до пристани у Исаакиевского собора.

– А много проезжают по этому пути?

– Не многие, много гибнет.

– Этот путь не для меня, погибнуть дело невеликое, живым вернуться – это цель.

– Сегодня пробуем пропустить бронепоезд, а следом товарный, вот с ним и поезжай.

Пулей лечу на станцию к военному коменданту. Есть записочка на обед и разрешение на выезд. Пообедал прилично. Паровоз и четыре вагона пойдут вечером.

Встретил моих попутчиков-краснофлотцев. Получили паек и предложение остаться, но они отказались, поедем в свою часть – заявили они.

Все съели, а есть хочется. Отправились на промысел. Не доходя до военкомата в стороне от набережной – небольшой домик. Вошли. Хозяйка выслушала и говорит:

– Мы эвакуируемся, многие уже давно уехали, идите в огород, накопайте картофеля, свеклы и моркови и варите. Вот вам котел, дрова есть. Не оставлять же немцам, лучше самим съесть.

Поработали на славу. Картошки целое ведро. Хозяйка дала соли, кусочек хлеба. С хлебом тут плохо, муки много, а пекарни нет, печь негде. Наелись досыта, живот пучит.

Мои попутчики не хотят расставаться со мной, едем вместе. Проезжаем одну станцию, выходит начальник, вручает жезл, едем дальше, порядок. Вдруг. Стой! Не доезжая станции Жихарево обстрел, ложимся на пол. Поезд задним ходом возвращается к станции Волховстрой. Военный комендант смеется:

– С приездом поздравляю.

Тут не до смеха, были близко от родного города, а в город не попасть. Опять отправились спать на вокзал.

Обидно, буквально тысячи военных бродят в Волховстрое – вооружены и сыты. Все они из уст в уста передают о том, что в Мге высадился большой десант автоматчиков, что нет силы, способной его уничтожить. Трусы, паникеры, десант человек 400, а тысячи о нем говорят. Дать бы сюда рабочих Кировского завода, они бы дали жизни гадам, показали, как нужно бить врага. <…>

Снова в кабинете секретаря горкома:

– Товарищ Никитин, решил идти пешком, посоветуйте, как лучше пройти… Обстановка обостряется, и все пути могут быть отрезаны.

– Идите, но путь может быть тяжелым. До Ленинграда 155 км. Идти нужно так: до села Путилова, затем вниз на Канаву, по канаве до Шлиссельбурга. – Попрощались.

С моим планом краснофлотцы не согласились. Иду один. Вечереет. Предстоит далекий путь.

Ребята не отпускают. Жалко. Нельзя терять время. Пожали руки, и крупная слеза скатилась по моей щеке. Не знаю, то ли от обиды и боли расставания, то ли от неопределенности перспективы возвращения в Ленинград, к дорогим друзьям и товарищам.

Неукротимое желание вернуться, только оно сопутствовало мне всю дорогу. <…>

Сколько прошел километров, не знаю, устал чертовски. Уже стемнело. Безлюдно, только изредка проходят патрули.

Ночевал под открытым небом, трава влажная, холодно и ужасно хотелось есть.

Прошел деревню, Она совершенно пуста, окна открыты, двери настежь.

Где же наша армия, уж не заблудился ли я?

На грядке нашел морковку, она не красная, а черная, огурец дряблый. Соли нет, хлеба нет.

Впереди большое село. Путилове. Справа белая церковь. Едва иду. Рассказывали, что до Путилова 67 км. Как же идти дальше? Не выдержу?!

Спать на земле нельзя – иней, начались легкие заморозки.

Хочу пить. Теперь моя дорога пойдет лесом до Канавы.

– Стой! Куда?

– В Ленинград, – ответил я подошедшему ко мне красноармейцу в летней пилотке. Проверив документы, патрульный, улыбнувшись, заметил:

– В Ленинград едва ли пройдешь, смотри не сбейся с пути, а то попадешь в гости к немцам.

Спасибо, дал закурить.

Покурил, напился воды, как будто легче стало. Двинулся в поход. Иду по краю проселочной дороги. Кто-то шевелится в лесу. <…>

Впереди какой-то шум. Холодный пот выступил. Что делать? Идти или подождать. Ждать хуже, могут подумать, что испугался.

– Товарищ, нет ли спичек? – спросил чей-то голос.

– Нет. А вы кто такой?

– Колхозники мы из деревни. Деревню бомбят, вот мы и живем в лесу, вырыли себе землянки, здесь и находимся.

– Нет ли чего-нибудь поесть?

Холодная картошка, печеная, горелая, сплошной уголь, с голодухи показалась вкусной, ем да расспрашиваю: как пройти? Скоро ли Шлиссельбург? и т. д. Бедные ребята, старики, прогнали их с насиженных мест.

Пользуясь присутствием людей, проспал спокойно три часа.

Весь день и вечер в дороге. Вдали виднелся большой населенный пункт.

Ночь. Вот пристань. Меня ведут мимо нее в милицию. Тут свои порядки, мало иметь документы, надо еще иметь отметку местной милиции. <…>

Силы на исходе. Иду по улице, не пьян, а шатаюсь из стороны в сторону. Прилег отдохнуть на скамейку у пристани. Резкий свисток. К пристани подошел небольшой пароход, какие ходили по Неве. На берег вышел военврач, в белом халате. За ним вынесли на носилках двенадцать тяжелораненых молодцов. Стоны, крепкая ругань, лужи крови.

Война. <…> Вчера, рассказал дежурный по пристани, немцы потопили баржу с эвакуированными: детьми, женщинами, стариками. Вот это был кошмар.

Едва прибывший катер пришвартовался к пристани, завыла сирена, предупреждающая об авианалете. <…>

Иду на вокзал станции Шлиссельбург. Пикирующие бомбардировщики бомбят Дубровку. Тут войска, мирные жители. <…>

7 часов вечера. Стервятники на бреющем полете строчат из пулеметов, лежу в кустах, Слышу неприятный свист пуль. Неужели мне суждено здесь погибнуть? Не выполнить слово, данное при прощании?

Алексей Михайлович! Зина! Я рядом с вами, горю желанием быть вместе с нашим тесно спаянным коллективом. Я дал вам слово, слово товарища, большевика, и во что бы то ни стало его выполню.

10 часов. Отбой воздушной тревоги.

Поезд мчится в Ленинград. Не верю, пока не окажусь на перроне Финляндского вокзала, я не ленинградец. Мельничный ручей, Пискаревка, Ленинград. Любимый, моя гордость, каким ты стал для меня дорогим и близким. Вновь я твой, только уставший и слабый, с непослушными ногами.

Телефонная будка. Автомат. Не могу воспользоваться – нет денег. Звоню из кабинета дежурного:

– Кто у телефона?

– Б. К-ва.

– Тоня, говорит Н. Б-т.

– Кто? Н. Б-т? – товарищ, не говорите глупости, Н. Б-та нет, он пропал без вести.

– Как пропал? Да я у телефона, Тоня. – Но она уже повесила трубку.

Звоню снова:

– Тоня, дайте мне к телефону Алексея Михайловича. – Буркнув в трубку что-то невнятное, она переключила телефон.

– Да, я слушаю, – он слушает, а у меня спазмы сжимают горло, и чуть слышно говорю:

– Алексей Михайлович! Н. Б-т говорит.

– Орел! Приехал, жив? Иду встречать. Где ты?

– Жду вас у памятника Владимиру Ильичу!

Райкомовская голубая машина ЗИС-101 шла за мной. Я еще не видел машины, но гудок не обманывал. <…>

11 часов 30 мин. Десять венских булок, полватрушки съел сразу, а затем до трех часов с огромным вниманием все собравшиеся слушали мой рассказ. Шофер принес чемодан, и я погрузился в сладкий крепкий богатырский сон.

16 августа 1941 года

Сегодня, пользуясь дневным дежурством и свободным временем во время дежурства, вернулась к своему дневнику, начатому мною еще до войны, с благим намерением вести его регулярно. Но это оказалось не так просто. Столько было хлопотливых дел каждый день.

Уже подходит к концу второй месяц войны с фашистской Германией. Обстановка очень серьезная: враг оказался сильнее и коварнее, чем многие предполагали. Сообщения о сдаче Смоленска, Первомайска и Кировограда привели всех в большое уныние. Так тяжело слышать и узнавать, что наши советские города и села захватывают фашисты. Враг стремится к жизненно важным центрам Светского Союза и хочет, видимо, захватить Донбасс и Кривой Рог – пролетарский центр, – это не то, что Эстония и Литва. Здесь гитлеровцы должны встретить самоотверженную борьбу рабочих.

Что с Киевом? Никто не знает. Почему фашисты продолжают захватывать наши советские земли? Вот вопрос, который волнует всех. Однажды мне даже инструктор нашего райкома ВКП (б) Пономарева сказала, что она ночи не спит и все думает: «Почему немецкие рабочие сражаются против Советского Союза?»

Все ждем перелома на фронте. Должна же наконец Красная Армия остановить наступление фашистов! Так хочется чем-нибудь помочь фронту, чтобы скорее добиться победы или хотя бы улучшения положения на фронте.

Вчера закончила статью «Крепкий тыл – залог победы фронта» и сдала ее в «Радио-газету». Печатная и устная пропаганда и агитация – вот та работа, которую несут сейчас научные сотрудники Института истории ВКП (б), которая может принести морально-политическую помощь фронту.

Четверо наших сотрудников работают на строительстве оборонных укреплений. <…>

С 14 августа началась принудительная эвакуация детей и матерей из Ленинграда. Нашему институту дали срок на эвакуацию на 19-е число. Сегодня мы просили районную эвакуационную комиссию, чтобы дали отсрочку, так как две женщины, подлежащие эвакуации, еще не вернулись с оборонных работ. Комиссия перенесла срок на 20-е и успокоила, что женщины вернутся к сроку, так как их уже вызвали через комиссию по трудовой повинности.

Эвакуация проводится по производственному принципу, т. е. через производства, предприятия и учреждения. Эвакуируются матери работающие и семьи работающих мужчин. В нашем институте… к эвакуации готовятся семь семейств. Все идет гладко. Никто не возражает и даже <…> некоторые готовы уехать вместе с семьями. <…>

Сегодня научный сотрудник П. заявил, что он хотел бы выехать вместе с семьей, но у него теща лежит больная параличом и ее взять с собой нельзя. Просит помочь ее устроить в Дом ветеранов. Написали в Дом ветеранов бумажку с просьбой помочь. Но П. поступает далеко не героически. Ехать ему из Ленинграда отнюдь не обязательно. Его сын 13-ти лет уже эвакуирован со школой и находится в Котельничах в безопасности. В семье остались жена, он и теща. Но он на старости лет, как видно, боится за свою жизнь, спешит спасаться. Мог бы отправить свою жену. Ну что же, может ехать, его задерживать не будем.

Не очень-то он и нужен: ничего не может сделать самостоятельно. Написанные им статьи и брошюры нельзя издавать. Они очень слабые. Он ни к чему не приспособлен и, уехав из Ленинграда, может не найти работы, потому что для физической работы он уже стар – ему около 60 лет или больше, а к другой работе он не пригоден. Ну и пусть, раз хочет спасаться, то пусть спасается!

Сегодня наш уважаемый культпроп тов. К.Г.Ш. заявил мне, что на него произвела очень плохое впечатление научный сотрудник Д.С. Б-ва, которая ему высказывала свое колебание, выразившееся в пожелании уехать из Ленинграда. Я ему напомнила, что я уже обращали внимание на то, что Бердникова все время занята своими личными делами: перетаскивает <…> вещи в разные квартиры, мотивируя тем, что живет в верхнем этаже и боится возможного пожара от бомбардировок. Все это допустимо, но не в ущерб порученной партийной работе, а она все время срывает агитработу на участке, куда она прикреплена в качестве агитатора. Я уже с ней имела серьезный разговор по этому поводу, и она обещала исправиться. Она, видимо, все еще не может прийти в себя после приезда из Кальварии[9], где ее застала война и откуда она приехала с первыми эшелонами беженцев, а муж ее – комиссар дивизии – пропал без вести. Но, казалось бы, тем более она должна бы была питать неукротимую ненависть к фашистам и проявлять готовность бороться с ними до конца, не жалея жизни.

Да, видимо, верно говорят: наш комсостав оказался не на высоте, и на фронте в первые дни многие командиры бежали от фашистов в большой панике. Конечно, не все, но были такие случаи.

В воскресенье 10 августа приезжал мой брат Семен на несколько часов с фронта в Ленинград. Настроение у него высокопатриотическое. Он возмущался (так же как я слышала от других до его приезда) паническим бегством с фронта частей нашей Красной армии в первые дни войны. Причем он обвинял в этом наших командиров, которые за годы мирного строительства обросли жирком и при первом же натиске врага побросали оружие и стали спасать свое личное имущество. Красноармейцы же, наоборот, показывали образцы мужества и отступали последними, не имея руководителей. <…>

Как все это печально слышать! <…> Семен утверждает, что там, где командование <.. > на высоте, там фронт держится твердо, и что все дело в командирах, а красноармейцы выказывают готовность драться. <…>

В Ленинграде неспокойно. Ходят тревожные слухи. Вчера услышала <…>, будто бы немцы взяли Кингисепп. Спросила об этом в райкоме. Инструктор на это уклончиво ответил, что никто ничего не знает. Такой ответ похож на подтверждение, а я ждала категорического опровержения <…> [Е. С-ва][10].

«Ленинград, Главкому Севзап. Ворошилову,

Члену Военного совета Жданову.

Ставка считает, что наиболее опасным направлением продвижения противника является восточное направление в сторону Новгорода, Чудова, Малая Вишера и дальше через реку Волхов. Если немцы будут иметь успех в этом направлении, то это будет означать обход Ленинграда с востока, перерыв связи между Ленинградом и Москвой и критическое положение Северного и Северо-Западного фронтов. При этом вероятно, что немцы сомкнут здесь свой фронт с фронтом финнов в районе Олонец. Нам кажется, что Главком севзап не видит этой смертельной опасности и потому не предпринимает никаких особых мер для ликвидации этой опасности. Ликвидировать эту опасность вполне возможно, так как у немцев сил здесь немного, а подброшенные нами на помощь новые три дивизии при умелом руководстве могли бы ликвидировать опасность. Ставка не может мириться с настроениями обреченности и невозможности предпринять решительные шаги, с разговорами о том, что уже все сделано и ничего больше сделать невозможно.

Ставка приказывает:

Первое. Собрать в кулак часть действующих и подошедших дивизий и вышибить противника из Новгорода.

Второе. Ни в коем случае не допускать перерыва Октябрьской жел. дор. линии и распространения противника на восточный берег Волхова, прочно удерживая за нами район Новгород – Чудово – Тосно.

[17 августа 1941]».

18 августа 1941 года

Сегодня было убийственное сообщение с фронта: наши войска оставили Николаев и Кривой Рог. Все ходят как убитые. Такие тяжелые потери на фронте, что никто не ожидал! Нет, так дальше нельзя! Что-то тут не ладно. В чем дело. В чем дело? Почему такие поражения терпит наша армия? Газеты пишут все о тяжелом положении немецкой армии, а они все прут вперед. <…>

Лурье сообщил сегодня, что его вчера вызывали в Смольный и интересовались планами внутренней обороны Петрограда в 1918-м. Говорят, фашистам удалось уже взять Волосово, это всего несколько часов езды от Ленинграда.

Сегодня Бердникова пришла просить, чтобы я отпустила ее к детям. Я сначала ей резко сказала, что она не хочет спасать Ленинград, а в первую очередь себя.

– Но у меня же дети! – воскликнула она.

– Так у нас всех есть дети.

Потом позвонила секретарю райкома Л-у и спросила его, какой порядок намечается эвакуации женщин-коммунисток, у которых дети эвакуированы. Он ответил, что их будем эвакуировать в последнюю очередь, дней через 10–15.

Лурье сказал, что в горкоме никого из матерей задерживать не собираются.

Тогда я сказала Бер-вой, что если она сможет достать талон на посадку и эвакуироваться через ЛВО, то мы ее отпустим. Она стала хлопотать.

Нам предложили эвакуировать рукописный отдел. Но у нас нет транспорта и никак не можем его раздобыть. Просила машину у председателя Райисполкома Горбунова, обещал похлопотать, а потом позвонил, что ничего не может сделать. Обращалась к ряду знакомых организаций, но везде отказ – или нет автомобиля, или есть, но самим позарез нужен. Нам необходимо срочно привезти из Смольного пустые ящики и паковать в них рукописи. Лурье побежал к гастроному, чтобы найти пару ручных тележек.

Пришла Е.Ф. Пашкевич и рассказала, что в институте им. Крупской военрук сообщил, что сегодня эвакуация отменяется, потому что диверсанты в Череповце и все эшелоны, которые выехали вчера, стоят там. Наши женщины взволнованы.

Говорят, что к Толмачеву прорвались фашистские части, а там наши работают. <…>

Мать Андриановой, говорят, сильно плачет. Она ждала дочь, чтобы вместе с внуком эвакуироваться…

На совещании в Выборгском райкоме <…> секретарь тов. А. К-в говорил о военной обстановке <…> в унылом тоне, но ничего конкретно и только привел всех в недоумение и навел тоску, так что одна коммунистка – директор школы выступила и заявила протест против его речи. Она сказала, что «я считаю, что так проводить совещания нельзя, надо сказать, как обстоят дела и что нужно делать коммунистам». А. К-в говорил, что на фабриках и заводах надо создавать рабочие отряды, но оружие не обещают. «Может быть, раздадим охотничьи ружья» [Е. С-ва].

«РАЗ ПОСЫЛАЮТ, ЗНАЧИТ, НЕ ОПАСНО…»

Из блокадного дневника Г. К-ой

16 августа мы выехали на окопы в направлении на Кингисепп. Перед отправкой О.Н. сказала:

– Куда вы? Там опасно под Кингисеппом.

Что можно ответить на это? Раз посылают, значит, не опасно. Ехали ночью. Поезд часто останавливался. Обстановка быстро осложнялась, но нам было не скучно. Была хорошая компания. Место работы Ломоносов, не только до Кингисеппа, но и до Копорья мы не доехали. В Ломоносове вначале все было спокойно. Начальник эшелона определил меня своим помощником по хозяйственной части, и жизнь моя сложилась совершенно неожиданно и оригинально. В первый день я должна была обеспечить весь эшелон жильем. Много было скандалов, я промокла вся до нитки, но потом все утряслось. В дальнейшем я работала с утра и до ночи, но положение мое было все же привилегированным. Моя кладовая была в отдельном домишке. Я всем старалась дать все, что просили, побольше, и поэтому у меня со всеми были хорошие отношения. Сама я работала бескорыстно и ни в чем не нуждалась, да и воровать не умею.

Однажды приехал к нам ансамбль артистов краснофлотцев. Был холодноватый вечер. Концерт давали за скотным двором на лужайке. Публика разместилась на лужайке и в «ложах» – окнах скотного двора. Артисты – близ силосной башни.

Молодые моряки, славные ребята, довольно культурные, превзошли себя. Уже чего только они не переиграли, не перепели. С особым успехом исполнил какой-то молодой моряк «Синий платочек» и «У меня есть сердце». Отзвучали последние слова романса – и замирали молодые сердца. Согрелись, размягчились, облагородились все как-то под воздействием музыки – чудная была картина и хорошее настроение. Потом ансамбль уехал, остались окопы, нормы выработки и нормы питания.

Жили мы в сарае, Вначале еще было ничего, но в конце августа стало так холодно, что ночью грелись только тем, что спали вплотную. Я обычно ложилась после всех, забираясь на свое место ползком и буквально втискиваясь между телами. Хорошо, что слева от меня спали X. или Г., они давали мне часть своего одеяла (у меня с собой был только теплый платок). Было так тесно, что спали навытяжку, зато было теплее.

И вот однажды вечером, когда уже все переругались – это у нас часто случалось: люди разные попались, у нас в отряде были две скандалистки и один скандалист. И вот, когда все угомонились и улеглись, сквозь щели сарая стал проникать свет. Он быстро становился все ярче. Поднялась страшная суматоха, крики. Люди в панике бросились к дверям. Подбежала к дверям и вижу: в небе висит огромная «лампа», источающая небывалый свет. Кругом на километры светло, как днем. Что за оказия? Присмотревшись, замечаю, что «лампа» медленно спускается на парашюте. Это осветительная бомба – догадалось я, но кто ее бросил? Что хотел осветить? Наша она или немецкая? Сейчас станут бомбить?! Пропали?! Наши окопницы просто совсем взбеленились. И вдруг снаружи раздался голос начальника: «Приготовиться к эвакуации. Ожидать команду. Соблюдать тишину!!!» А тем временем бомба опустилась за лес и погасла.

Собрала я свой вещмешок. Легла, положив его под голову, и заснула. Что случилось ночью, не знаю. Утром и весь следующий день было спокойно. По секрету сообщили, что это был наш заблудившийся самолет. Может быть, это неправда. Кто знает? Во всяком случае, нас тогда не бомбили.

Должна добавить, что зрелище было захватывающее. Бомба опускалась очень медленно, испуская необыкновенный, ни на что не похожий свет. Все пространство, освещенное бомбой, стало загадочно и сказочно красиво.

Стало уже совсем прохладно, и пошли дожди. Днем стали появляться самолеты. Один даже спикировал на нас, что вызвало всеобщее беспокойство. По ночам все отчетливей слышна стрельба, но работа шла своим чередом. У меня совершенно развалилась обувь, и я хожу босиком. Болит нога, поцарапанная в первый день после приезда.

Новостей с фронта никаких. Отношения с окопницами наладились. Каждый день раздаю привезенные продукты. Стараюсь исполнить их просьбы, хотя начальство иногда сердится. Приходилось часами простаивать у котлов на раздаче пищи. Бывало, окопницы ругались, но по большей части раздачи шли весело. Повар – Нюра, мастерица пошутить солоно, но остроумно, а ко мне все относились очень хорошо.

Срок нашей работы уже подошел к концу, а нас все не отпускают. Наконец объявили, что, может быть, с утра отправимся по домам. Утром приказали 172 из 900 остаться, остальные – домой. И вот эти 172 или немного меньше прибежали к сараю, побросали лопаты. Брань пошла несусветная, и сколько их ни убеждали, они самовольно ушли. Мне нельзя уходить, я должна сдать документы и кладовую. Потом начальник отпустил и сам ушел – рабочая сила разбежалась.

Пошли. Я снарядилась в начальниковые белые туфли 42 размера. Дорога шла через болото. Кругом леса. Шли неорганизованно. Люди обгоняли друг друга. Разведчики с ближайшей станции не вернулись. Сведения о поездах не поступали. Пришлось идти на Ораниенбаум. Старинный Ораниенбаумский парк – это фактически огромный лес. Во второй половине дня вышли на берег Финского залива. Открылся вид на море, синее-синее. Кронштадт как на ладони. Пожары в Кронштадте и на море. Даль залива чарующе привлекательна, и жутко становилось от этих пожаров. Дошли до станции, сели в поезд и доехали до дома.

19 августа 1941 года

Сегодня утром вернулись все четверо наших работающих на оборонной стройке на подступах к Ленинграду. Их отпустили в связи с приближением фронта, потому что там стало опасно и был дан приказ всем отступать.

Много хлопот было с эвакуацией рукописного отдела. Вчера мы его упаковали в ящики и спустили с 3-го этажа на первый, а сегодня нужно было отправить по назначению. Однако возникло большое затруднение с транспортом. Звонила я к секретарю РК ВКП (б) Левину и просила дать машину. Он сначала отказался и рекомендовал обратиться в Смольный, но я ему ответила, что там нам рекомендовали обратиться в райком или в райсовет, в который, кстати, мы обратились еще вчера. В конце концов, машину обещали дать и я поехала по указанному адресу, чтобы ее получить. Но только вышла на улицу, дали сигнал воздушной тревоги, и пришлось уйти на Марсово поле в траншею и там просидеть около получаса. Когда добралась туда, нашла начальника и получила согласие на машину, позвонила в институт, но оказалось, что машину уже дал музей Ленина, тогда я пошла и сообщила начальнику, что от машины отказываемся, так как нашли в другом месте. Тот был очень доволен. В конце концов, все одиннадцать ящиков увезли и стало легче.

Эвакуация женщин и детей на завтра не состоялась. Не хватило билетов. Народ начинает нервничать. Сегодня всем эвакуируемым выдали деньги – расчет с двухнедельным пособием.

Тов. Лурье откуда-то слышал тяжелые новости: будто бы наши войска оставили Одессу, Севастополь и Баку. Он уверен, что это так, и очень расстроен. Он считает, что следует народу говорить правду. Поражение наших войск возможно, но доверия народа терять нельзя, если будем скрывать, то от этого Советская власть проиграет. Он напомнил, как Ленин в годы Гражданской войны часто обращался к массе за помощью в тяжелые минуты.

Теперь враг стоит у ворот Ленинграда, а коммунисты не знают, что им делать. Никто не имеет оружия, и даже охотничьи ружья изъяты. В народе начинают распространяться слухи о предательстве. <…> [Е. С-ва]

20 августа противник занял железнодорожную станцию Чудово. Тем самым оказалось прервано железнодорожное сообщение Ленинграда с Москвой. Спустя пять дней немцы захватили Любань и продолжили продвижение на Ленинград вдоль Московского шоссе.

20 августа 1941 года

Сегодня была в райкоме. <…> Разговор с инструктором рассеял некоторые сомнения. Так стало хорошо и спокойно на душе, когда узнала, что есть партийная установка Ленинград не сдавать фашистам ни в коем случае. Но надо, чтобы народ знал об этом и не падал духом. Получено указание формировать рабочие батальоны.

Провели сегодня в институте митинг о подготовке населения к обороне, строительстве военных укреплений и формирования рабочих батальонов. После митинга открылась запись в рабочие батальоны. Записались все наши мужчины: Лурье, Шариков, Шульман и Логинов, за исключением Паялина, которому отказали в записи по состоянию здоровья – глух и страдает астмой. Логинов записался под нажимом, ссылаясь на возраст, что мне, мол, за молодежью не угнаться, да не быть бы в тягость, но если велят, то запишусь.

Паялин сегодня в кабинете директора устроил скандал, требовал, чтобы ему заплатили деньги за отпуск, которые ему не полагались, так как он отпуск использовал. Паялин собирался покинуть город вместе с женой, и его отпускали, хотя он не подлежал обязательной эвакуации. Он кричал:

– Вы меня выталкиваете на улицу, на голод! Старика гонят неизвестно куда!

Я ему напомнила, что его никто не гонит и он может не ехать, если не хочет, но он ничего не слушал и продолжал кричать. Директор пришел в большой гнев и стукнул чернильницей по столу.

В конце концов, Паялин ушел.

После его ухода Л. еще долго не мог успокоиться, потом по большому секрету рассказал ужасную вещь о Кировской дивизии, будто бы она разбита, и плакал. «Мительман, Мительман такой способный, такой умный!» – повторял он. Я не могла выдержать и тоже заплакала. <…> [Е. С-ва]

21 августа 1941 года

Шли дни за днями, и фронт приближался к Гатчине. <.. > Жители начали эвакуироваться. 17 августа уехала сестра с племянником, 18-го теща и свояченица. Три чемодана с бельем и одеждой я вывез в Ленинград. <…> Утром 19 тщательно прибираю квартиру, заколачиваю двери и рамы гвоздями, и запираю на ключи. Удары молотка раздаются погребальным звоном. Я вышел на улицу и взглянул последний раз на окна своей квартиры, где жил восемь лет и где вместе с женой боролся за жизнь своего сына.

Больше я не видел своего гнезда. Погибло все, что я ценой своего труда смог приобрести за восемь лет. Квартира, обстановка, радиоприемник, часть одежды и белья, и даже вещи знакомых свояченицы, временно оставленные на хранение. <…>

20 августа я попытался попасть в Гатчину. Видел, как сыпали немецкие самолеты бомбы на безоружный город, как он обстреливался из пушек. Около меня разорвался снаряд. Я уцелел, но при падении порезал руку осколками стекла.

Видел мать и отчима. Они сидели в подвале и отказались идти со мной в Ленинград. Мать была нездорова. <…> Я один уехал с последним поездом в Ленинград. <…> Поезд шел по неправильному пути, вагонами вперед, под грохот пушек и трескотню самолетов. Я стоял на площадке вагона и плакал. Мне казалось, что я кроме дома потерял мать. Я считал себя подлецом. Прошло несколько дней. Однажды утром пришли из Гатчины мать и отчим. В городе жить уже было нельзя, Командование Красной Армии настояло на уходе остатков жителей, и вот мать и отчим пришли с несколькими жалкими тюками.

Меня, мать и отчима временно приютил Вячеслав Францевич К-й, начальник 5-й жилищно-ремонтной дистанции Октябрьской железной дороги. Он эвакуировал свою семью, и теперь мы трое хоть немного могли заменить ему семью.

Моя жена Туся получила комнату на улице Дзержинского [Гороховой]. Комната маленькая, всего 10 с половиной квадратных метров. Я ее отремонтировал, достал в долг шкаф, два стула, стол, настольную лампу и купил полуторную кровать с матрацем. Комната стала приличной и уютной <…> [А. А.][11].

21 августа 1941 года

В райкоме прошло совещание, посвященное <…> обращению к ленинградцам за подписью Ворошилова и Жданова. Разрешили принимать в отряды Народного ополчения женщин. Я тоже записалась и очень рада, что если надо будет погибнуть за Советскую власть, то с оружием в руках и не зря, а может быть, удастся какого-то фашистского гада уничтожить, записалась также Б.Н. Крушкол.

В шесть часов вечера все должны были явиться в сад МОПРа, но своевременный сбор не произошел, так как в пять часов началась воздушная тревога, которая продолжалась час сорок минут, поэтому пришли с опозданием.

Исторический момент пережили все присутствующие при выборах командира и комиссара отряда. Все уселись на ступеньки Михайловского дворца в саду и слушали выступления ораторов. Выступали от военного командования, от райкома и др. Настроение у всех было торжественное и серьезное, но в то же время спокойное. Все понимали серьезность обстановки и опасность, которая грозит Ленинграду, однако твердо верили в незыблемость нашего дела и в победу над врагом.

На завтра назначен сбор там же на 18 часов. <…>

Получила письмо от своей младшей дочурки. Она описала, как они ходили за грибами и ягодами и как ловили рыбу. Бедные девочки, они еще не понимают всей грозности обстановки. Пишут, что им хочется учиться и приехать в Ленинград. Будем надеяться, что мы скоро увидимся и поживем еще вместе. Надо выбрать время и послать им деньги, пока еще связь с Ленинградом не прервалась [Е. С-ва].

22 августа 1941 года

Сегодня утром провели собрание, посвященное обращению Жданова и Ворошилова к ленинградцам. <…> Открывала собрание я, а читать воззвание поручила Бердниковой, которая затем выступила с горячей речью об обязанности ленинградцев защищать Ленинград. Во время ее речи Лурье передергивал лицом и как-то нервно реагировал. Потом он рассказал, что она утром в 7 часов звонила ему, просила разрешить ей опоздать на работу, потому что она собирает вещи к отъезду из Ленинграда. Днем мы собрали партбюро и вызвали Б. для объяснения. Я спросила ее:

– Вот ты сегодня на собрании горячо призывала защищать Ленинград, а сама собираешься в это время что делать?

Она некоторое время не могла ответить и затем сказала, что она собирается уехать.

– Но как же у тебя слова не сходятся с делами?

Тогда она сказала в свое оправдание, что у нее погиб муж на фронте и она думала, что необязательно погибать обоим, так как у нас дети и они ничем не обеспечены.

На что Лурье ей возразил:

– Ты так выступала на митинге, так горячо, а завтра уедешь, что же скажут беспартийные! Ведь они о тебе судят, как о членах партии, и по тебе будут судить о коммунистах.

Она растерялась и, по-видимому, совсем не ожидала такой постановки вопроса и сказала, что она подумает и завтра скажет.

Лурье спросил по телефону секретаря горкома Шумилова о том, как быть с Б. и можно ли ее отпустить. Шумилов был очень недоволен:

– Как вы можете мне звонить по такому поводу? Так у вас тоже начинается <…> это в институте истории партии. <…>

А Пашкевич уехала еще вчера. Да, действительно, все коммунисты показали свое лицо, в это грозное время проявляется мужество и преданность партии.

Лурье просил меня пока не говорить ни в райкоме, ни в горкоме, что Пашкевич он отпустил, так как он теперь видит, что допустил ошибку и может получить за это нагоняй. Вопрос об отъезде Б. отпал в связи с указанием секретаря горкома ВКП (б) Шумилова [Е. С-ва].

25 августа 1941 года

Вчера было объявлено, что все ополченцы с 26 августа переходят на казарменное положение. Мы с Н.Б. собрали все, что полагается – белье, одеяло, предметы гигиены, ложку, и явились по указанию командования на сборный пункт в Институт им. Крупской. Там нам отвели комнаты и койки. Когда мы пришли в Летний сад, мне и Крушол, записанным в пулеметную роту, было приказано отправиться обратно на работу в свое учреждение. В этом деле, по-видимому, повлиял Лурье, который говорил с комиссаром отряда о том, чтобы меня отправили обратно, так как я должна его замещать по службе. Мы были освобождены от казарменного положения и были переведены во Всевобуч [Е. С-ва].

«МЫ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО НАС ЖДЕТ ВПЕРЕДИ»

Из воспоминаний С. Б-вой

Извещение о мобилизации на оборонное строительство пришло за два дня до отъезда. В нем указывалось место и время сбора, перечислялись предметы, которые надо было взять с собой. В назначенное время отправились на сборный пункт Дзержинского района (пл. Искусств). Я уходила последней из нашей семьи, со слезами и болью закрыла комнату.

На сборном пункте была сделана перекличка. Если мне не изменяет память, колонна строителей Дзержинского района насчитывала 3000 чел. Отъезжающие были разделены на сотни, во главе которых стояли руководители (сотенные). Я была зачислена в VIII сотню. <…>Перевозка строителей к месту работы была совершена на автомашинах, что свидетельствовало о срочности и особой важности предстоящих работ. Руководители колонны строителей Дзержинского района заблаговременно не позаботились о нашем размещении. Сойдя с машин, мы побежали к домам, чтобы самостоятельно устроиться на ночлег. Большой толпой мы ходили от дома к дому, но в ответ нам из окон и дверей кричали, что мест нет. Тогда было решено устроиться в сараях, но и они оказались также переполненными. Между тем наступила темнота. Тогда мы наносили сена к наружной стене какого-то строения и, зарывшись в него, устроились на ночлег…

Наутро нас подняли в 7 часов, накормили завтраком и затем по сотням провели организационные собрания. Перед нами поставили задачу вырыть противотанковый ров, который должен был преградить путь немецким танкам. Был установлен следующий распорядок: подъем в 7 часов, затем завтрак и в организованном порядке выход на работу. Работа продолжалась с 8 до 12 часов. После обеда и краткого отдыха мы в 13 часов возобновляли работу, которая оканчивалась в 18 часов. Сотней в организационном порядке, усталые, еле передвигая ноги, мы возвращались в деревню, ужинали и ложились спать. После первой ночи, проведенной под открытым небом, для нас был выделен незанятый сарай с сеном, в котором мы ночевали. <…>

Работали три женщины в связке. Первая углубляла дно рва, выбрасывая землю на площадку, находящуюся на уровне ее плеч. Вторая с этой площадки выбрасывала землю на поверхность, третья раскидывала ее по поверхности почвы. По мере углубления рва работать становилось все труднее: болела поясница, руки наливались свинцовой тяжестью, и каждый новый бросок лопаты с землей доставался с большим усилием. <…>

В каждой сотне был установлен пост воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), в обязанности которого входило следить за воздушной обстановкой и в случае появления фашистских самолетов объявлять воздушную тревогу…

20 августа после обеда примерно часа в два нам велели прекратить работу, оставить инструменты во рву, а самим собраться в укрытии, небольшом овражке, поросшем кустами. Сотенный сообщил о прекращении работы. Он приказал, чтобы мы вели себя дисциплинированно и находились на этом месте до особого распоряжения. После этих слов сотенный ушел в штаб строительной колонны, который находился в той же деревне, где мы были расквартированы. Поспешный уход сотенного и его отсутствие вызвали у всех нас растущее беспокойство и тревогу. Вернувшаяся из штаба связная рассказала, что там распространились слухи о приближении немцев, что вызвало панику. Штабные работники поспешно погрузили на автомашины ящики с документами, личные вещи, другое имущество и уехали в Ленинград.

Рассказ связной вызвал среди женщин новый всплеск панических настроений. Послышались стенания и истерические вскрики. Стали обвинять наших руководителей в том, что они бросили нас на произвол судьбы, оставили в руках немцев. Не скрою, что и меня охватила тоска по дому и страх попасть в плен к немцам. Но я старалась держать себя в руках. Не владея собой, моя напарница плакала и бросалась мне на шею, уговаривая не ждать появления немцев и отправиться в Ленинград пешком. Хотя и мне было страшно, но я не поддалась на ее уговоры и твердо решила, что бы ни случилось, не покидать сотню.

Возвращение руководителя сотни заметно успокоило женщин. По его команде сотня поспешно, но в полном порядке направилась в деревню и расположилась в нашем сарае. По пути мы видели, что и другие сотни шли в деревню.

Наш сарай был расположен вблизи леса, в котором стояло воинское подразделение. К сараю несколько раз подходили солдаты. С болью в сердце и жалостью смотрели мы на них, вышедших из окружения – грязных, обросших и измученных. С наступлением ночи, взяв личные вещи, мы отправились в путь.

Несмотря на темноту и тревожную опасную обстановку, нашим руководителям удалось обеспечить организованное движение колонны.

Впереди шли проводник и разведка, связь между сотнями осуществляли специально выделенные люди. Руководители сотен строго следили за тем, чтобы не отстать от впереди шедшей сотни. Шли быстро, без остановок, подгоняемые приближавшейся артиллерийской канонадой. Путь лежал через леса, болота и кустарники. Без дороги идти было очень трудно. В темноте идущие часто спотыкались о пни и кочки. В первую же ночь у меня на подошвах и пятках появились кровавые потертости, я стала хромать.

С рассветом мы расположились в лесу на дневной привал. Руководитель сотни объявил, что питания не будет. Стало ясно, что хозяйственники, панически бежав в Ленинград, бросили строителей на произвол судьбы. Прежде чем сняться с места, они должны были обеспечить нас сухим пайком. Сотенный сообщил нам, что недалеко от нашей стоянки находится деревня и картофельное поле. Он разрешил женщинам по двое отправиться туда, чтобы обеспечить себя пропитанием, что они не замедлили сделать. Я со своими разбитыми до крови ногами не могла даже сдвинуться с места. Через некоторое время женщины вернулись, принеся с собой что-то поесть. Но они сделали вид, что меня не существует, и не захотели поделиться принесенной едой. Просить же у них хотя бы несколько картофелин у меня не хватило смелости. В течение всего дня я оставалась без еды.

С наступлением темноты колонна строителей Дзержинского района, а в ее составе и наша сотня, вновь тронулась в путь. Идти мне было очень тяжело. Каждый шаг давался с трудом и болью. И я до сих пор не могу понять, откуда я, не евшая вторые сутки, находила силы, чтобы не отстать от сотня. Благоприятствовала нам лишь погода. За трое суток перехода не было ни дождей, ни холода.

Колонна шла всю ночь. Часть пути мы проделали по просеке, недавно прорубленной солдатами в лесу. Наконец, мы вышли на берег широкой многоводной реки. Переправились на пароме, когда уже рассветало. К нашему счастью, передвижение огромной массы людей не была замечено вражеской авиацией и все обошлось благополучно.

Как только переправилась последняя сотня, колонна вновь тронулась в путь, не считаясь с тем, что взошло солнце и стало совсем светло. Нас было хорошо видно с воздуха. Все шли из последних сил. Я двигалась как бы в полусознательном состоянии. Помню лишь, что мы дважды пересекли железную дорогу. Наконец, мы вошли в молодой еловый перелесок. Была объявлена дневка, и все в изнеможении попадали на землю. Но из-за огромного физического и душевного напряжения сон не шел. Меня, да и, по-видимому, других неотступно преследовала мысль: идем третьи сутки, а проделали лишь незначительную часть пути к Ленинграду. Все спрашивали друг у друга: что нас ждет впереди? В душу закрадывался страх, что, возможно, мы уже попали в окружение. К вечеру тревога и беспокойство усилились. Все громче раздавались голоса, где начальство и почему оно не появляется.

Как только стемнело, пришел руководитель сотни и сообщил, что скоро на проходящую рядом с нами железную дорогу подадут поезд, который и доставит нас в Ленинград. Он настоятельно просил сохранять порядок и организованность.

И действительно, в ближайшее время нам дали команду на посадку. Но тут произошло что-то невообразимое: началась давка и толкотня. Послышались крики и плач. Я в изнеможении стояла в стороне и последней взошла в вагон. Места на лавках не оказалось, и я уселась на полу, прислонившись к стенке вагона. Поезд тронулся без промедления. В пути его дважды засекали вражеские самолеты. И каждый раз поезд останавливался, большинство женщин, опасаясь бомбардировки, выбегали из вагона. Я оставалась в вагоне. По миновании угрозы поезд возобновлял движение.

Так мы ехали довольно долго, и мои соседки, да и я, стали, придя в хорошее расположение духа, высчитывать, когда поезд придет в Ленинград. Но эти расчеты были преждевременны.

Неожиданно для всех поезд замедлил ход, а затем вовсе остановился. Вскоре по вагонам пронеслась весть: впереди немцы, и поезд в Ленинград не сможет пройти. Вновь, как уже не в первый раз, поднялась паника. Многие выскочили из вагона и спрятались в кустах, опасаясь появления фашистов. Как и прежде, я сидела в неосвещенном вагоне, не сходя со своего места. Я отказалась присоединиться к группе, решившей самостоятельно пешком идти в Ленинград. Временами мне казалось, что вот-вот придут немцы и я попаду в плен. Тогда я начинала плакать и молить Матерь Божию и Николая Чудотворца, чтобы они меня спасли. В то же время, если уж быть совсем откровенной, меня не покидала надежда, что наши руководители-коммунисты не оставят нас в беде. Так, скованные страхом и отчаянием в темноте, мы сидели долгое время, потом вдруг поезд задергался, сдвинулся и покатил назад. Всех поразила догадка: нас возвращают назад, к месту посадки, что означало бы верную гибель.

Но это был путь не гибели, а спасения. Через некоторое время (мы сами и не заметили) поезд свернул на соединительную железнодорожную ветку и по ней выехал на Октябрьскую дорогу. Ехали мы медленно и очень долго. Был уже полдень, когда состав окончательно остановился в лесу. За лесом открывалось обширное поле, а вдали виднелся населенный пункт – Колпино. В последний раз в вагоне появился руководитель сотни. Он сообщил, что дальше поезд не пойдет, колонна строителей Дзержинского района распускается и каждый человек должен самостоятельно дойти до Колпинского вокзала, откуда электричкой добраться до Ленинграда. Обрадованные, мы покинули вагон и пошли в Колпино. Большинство женщин быстро повалили в указанном направлении. Но я не смогла сдвинуться с места. На ступнях моих ног было много кровавых мозолей. И я могла лишь превозмогая сильную боль встать на ноги. Трое суток я ничего не ела, и казалось, что уже нет сил передвигаться. Поезд ушел, и оставаться одной было нельзя. Хоть плачь, а идти надо. И я пошла, то снимая сапоги – босая, то опять обувая их. Но успокаивала мысль, что угроза фашистского плена осталась позади и что теперь-то чего бы ни стоило, я доберусь до дома. <…>

Как я дошла до Колпина, сколько времени на это потребовалось, я не помню. Ясно, что шла очень долго. На вокзале от железнодорожников я узнала, что электричка со строителями ушла в Ленинград, а когда будет следующая и будет ли вообще – никто не знает. Я, набравшись терпения, уселась на скамейке. Стало темнеть. Количество пассажиров, желавших уехать в Ленинград, возрастало. Все они тесной толпой окружили начальника станции, просили и умоляли отправить их в Ленинград. Вдруг на большой скорости подошла электричка, которая очень быстро доставила всех в родной Ленинград.

На Московском вокзале нас ожидал строгий, тщательный контроль. В конце узкого прохода стояли двое военных, которые внимательно просматривали паспорта. Необходимость этого понимали все: в толпе пассажиров могли пробраться в город и вражеские агенты.

Подойдя к трамвайной остановке на Лиговской ул., я убедилась, что регулярность трамвайного движения нарушена. Вместо того, чтобы идти через Марсово Поле на Петроградскую сторону, трамвай дошел только до цирка. Но и это уже было хорошо. Опираясь на прутья решетки Михайловского сада, я добрела до Марсова Поля, вошла в дом. Открыв дверь комнаты и переступив порог, в изнеможении упала на пол лицом вниз. Все силы до последней капли были израсходованы, и я не могла даже подняться и лечь на кровать. Сколько времени я находилась на полу в полузабытьи – не помню. Наконец, слышу, дверь открывается, вошел мой муж. Его до отбоя отпустили из районного штаба МПВО, чтобы проведать, не вернулась ли я. Едва открыв дверь, он испуганно закричал: «Соня, что с тобой?» Выслушав мои объяснения, он обрадованно сказал: «Ну слава богу, жива». Дело в том, продолжал Алексей Иванович, что в последние дни в Ленинграде упорно распространялись слухи о том, что все женщины, строившие Лужский оборонительный рубеж, захвачены немцами в плен. «Нам с мамашей становилось страшно от этих слухов, мы расстраивались и горевали, думая, что больше уже не увидим тебя». В это время в комнату вошла мамаша. Она со слезами обняла и поцеловала меня. Никогда не забуду ее слова: «Вот радость какую Господь послал: ты дома и опять с нами».

Вскоре Алексей Иванович ушел, т. к. он должен был к 9 часам вернуться в свою военную часть, а я пошла к мамаше: там меня накормили и напоили чаем. Ложась в постель, я почувствовала тепло и уют, которого была лишена в течение многих недель. Так счастливо закончился для меня день невероятных трудностей, физического и душевного напряжения, острых тревог и смертельной опасности.

26 августа 1941 года

Сижу в кабинете директора и исполняю его обязанности. Позвонила секретарю Кировского райкома и спросила о Мительмане – не знает ли он о его судьбе, так как ходят упорные слухи о его гибели. Секретарь ответил, что Мительман жив и здоров и два дня назад получили от него письмо. Все наши сотрудники, узнав об этом, очень обрадовались. Пришел Лурье, и он был очень рад известию о Мительмане.

У нас в квартире поселились беженцы из Александровки, что по Варшавской дороге – учительница с престарелой матерью. Их пустил И.И. – учительница работала в его школе. Старушка напугана. В Александровке им довелось пережить бомбардировку и артиллерийские обстрелы.

Распространяется масса слухов – плохих и хороших. Говорят, будто бы наш Балтфлот провел крупную десантную операцию в Прибалтике и четвертый день идут бои в Риге и Либаве. Говорят, что наше положение под Ленинградом улучшается и у нас появились американские танки и самолеты.

Так хочется всем иметь хорошие вести с фронта. Однако сводки очень скупы и ничего по существу не дают. <…> Все понимают, что наше положение тяжелое [Е. С-ва].

27 августа 1941 года

Вчера из Ленинграда ушел последний эшелон. Сегодня блокирована последняя магистраль, связывавшая Ленинград с остальной частью страны. Враг перерезал ее от реки Тосно до Синявина и Мги включительно. Неприятель отрезал и водный путь в Ленинград. Он вышел на левый берег Невы.

Со вчерашнего дня прекратилась эвакуация заводов и населения. Город начал переживать новый этап своей истории. Надолго ли? Ленинградцы полны решимости до конца не сдаваться. На улицах города строятся баррикады, рабочие батальоны учатся тактике уличных боев. Если враг попытается вступить в город, он дорого заплатит <…> [А. К-й][12].

28 августа 1941 года

Сегодня пришел ко мне из Народного ополчения начальник арт-склада, который помещается в подвале нашего Мраморного дворца, и попросил дать ему еще помещение, затем провел меня в подвальное помещение, где помещался склад. Он оказался битком набит боеприпасами. Мне очень не понравилась такая неконспиративность начальника. Мне вовсе не требовалось знать, что у них хранится. Если так плохо будут охранять, то могут нарваться на диверсию. Не так давно возле нашего дома милиционеры задержали диверсанта на грузовой машине.

Сегодня после 5 часов вечера позвонили из райкома и дали директиву срочно уничтожить архив нашей организации, для чего составить комиссию, которая по акту уничтожает и акт сдает в райком не позднее 9 часов утра следующего утра.

Собрала членов партбюро и занялась уничтожением архива. Работали до 8 час 15 мин вечера. Хорошая печка все сожгла очень быстро. Мы все понимали, что на фронте создалось серьезное положение, и ни о чем не разговаривали, а делали дело. Оставила несожженными только несколько дел, касающихся исключения из партии коммунистов Воробьевой, Шарикова и Нива [Е. С-ва].

1 сентября 1941 года

Лежу, смотрю в окно, вижу ясное небо, зеленую листву деревьев. Иногда солнышко, играя, заглянет. Так спокойно, кажется, и тихо. Природа нежится. Юрка безмятежен, играет на полу. Только игра его не обычная: взрывы, бомбежки, налеты, ранения. Нет, не все так спокойно. Обманчиво все кругом. Атмосфера сгущается. Что ждет нас через день, два? Уцелеем ли мы с Юркой в этой пучине. Он мал, а я больна. Вот что плохо. Я лежу и не знаю, когда встану на ноги [В. И-а][13].

2 сентября 1941 года

Немцы почти у Ленинграда, но никто из нас не сомневается, что здесь они не будут. <…> Город вооружился, ощетинился. В высококультурных и гуманитарных учреждениях расположились вооруженные люди. В Академии художеств, Академии наук, на филфаке Университета пахнет солдатскими сапогами. Это наши ополченцы. В профессорской лежат тюфяки. По ночам здесь спят профессора-пожарные. Часто можно встретить ученого с мировым именем в грязном балахоне с кистью в руках. Они на чердаке обмазывают стропила огнезащитным составом и трепещут перед студентами – инструкторами ПВХО.

Улицы странные: окна первых этажей забиты двумя слоями досок (между ними – песок). Это придает городу нежилой вид, но масса народа на улицах свидетельствует об обратном. Ездят странные автомобили зеленого цвета в бурых и черных пятнах – эта защитная мимикрия войска. <…>

Я училась в школе медсестер. 17 июля нас неожиданно сняли с учебы и отправили на земляные работы под Лугу. Рыли противотанковые рвы. Работали около месяца, и здорово работали. О нашей бригаде писалось в Ленинградской окопной правде. Потом временно работала в Педиатрическом институте лаборантом. <…> Сбежала оттуда, и тут как раз начали функционировать наши курсы. Сдала два экзамена на отлично – анатомию и фармакологию. <…> С 1 сентября начались занятия в университете [Л. К-на][14].

3 сентября 1941 года

Рокот войны со всех сторон. Враг все туже сжимает кольцо блокады. Все ближе подбирается к стенам города. <…>

Завод набирает темпы. С каждым днем увеличиваем выпуск продукции для фронта. Сколько замечательных работников на заводе, готовых трудиться день и ночь для удовлетворения нужд фронта. Если бы все были такие. Горы можно свернуть [А. К-й].

«В самом начале войны, когда немецко-фашистские войска развертывали наступление, многие эшелоны с продовольствием, направляемые по утвержденному еще до войны мобилизационному плану на запад, не могли прибыть к месту назначения, поскольку одни адресаты оказались на захваченной врагом территории, а другие находились под угрозой оккупации. Я дал указание переправлять эти составы в Ленинград, учитывая, что там имелись большие складские емкости.

Полагая, что ленинградцы будут только рады такому решению, я вопрос этот с ними предварительно не согласовывал. Не знал об этом и Сталин до тех пор, пока ему из Ленинграда не позвонил Жданов. Он заявил, что все ленинградские склады забиты, и просил не направлять к ним сверх плана продовольствие.

Рассказав мне об этом телефонном разговоре, Сталин дал мне указание не засылать ленинградцам продовольствие сверх положенного без их согласия.

Тщетно я пытался его убедить, что спортивные помещения, музеи, торговые, наконец, дворцовые сооружения могут быть использованы как склады».

А. Микоян. Так было

«О наличии продовольственных товаров в Ленинграде

29 августа 1941 г.

Сов. секретно

Передано по ВЧ 29.VIII в 10 часов

Москва

тов. Сталину

Копии: тт. Микояну, Кагановичу

Доносим о наличии основных продовольственных товаров в Ленинграде:

Остаток по состоянию на 27 августа в днях составляет: по муке, включая зерно – 17, крупе 29, рыбе 16, мясу 25, сельди 22, маслу животному 29.

Считаем такое положение ненормальным, как не обеспечивающее бесперебойное снабжение Ленинграда продуктами.

Предлагаем создать в Ленинграде к 1 октября полуторамесячные запасы продовольственных товаров, для чего с учетом текущего потребления к этому сроку отгрузить: муки пшеничной 72000 тонн, муки ржаной 63000 тонн, крупы 7800 тонн, мяса – 20000 тонн, рыбы 4000 тонн, сельдей 3,5 тыс. тонн, масла животного 3000 тонн.

Просим возложить ответственность на Микояна и Кагановича за срочную отгрузку и продвижение указанных продуктов в Ленинград.

В целях экономии продуктов вносим следующие предложения:

первое – прекратить коммерческую торговлю продуктами питания в Ленинграде;

второе – нормировать отпуск чая, яиц, спичек.

С первого сентября установить месячные нормы чая рабочим и служащим – 25 граммов, иждивенцам и детям – 12,5 грамма, яйца рабочим и детям 10 штук, служащим 8 шт. и иждивенцам – 5 штук; спичек рабочим и служащим – 6 коробок, иждивенцам – 3 коробки.

Молотов Маленков Косыгин Жданов»

30 августа 1941 года ГКО принимает постановление «О транспортировке грузов для Ленинграда». От наркоматов военно-морского и речного флотов потребовали срочно сосредоточить необходимые плавсредства для перевозки грузов от Лодейного Поля на реке Свирь до Ленинграда и подготовить фронт разгрузки в районе железнодорожной станции Ладожское Озеро на западном берегу. Общее руководство организацией доставки грузов было возложено на заместителя наркома Военно-Морского Флота адмирала И. С. Исакова.

Осенью 1941 года на Ладоге не оказалось необходимого количества судов, многие находились в аварийном состоянии. Из 29 озерных барж на плаву держались только семь. Речных барж насчитывалось около сотни. Однако большинство из них можно было использовать при минимальной загрузке и только в тихую погоду. Флот располагал всего пятью озерными и несколькими речными буксирами. Для перевозки использовались все имеющиеся в наличии суда Северо-Западного речного пароходства и корабли Ладожской военной флотилии.

Первое снижение норм распределения в Ленинграде произошло еще до начала блокады города. Со 2 сентября по рабочей карточке продавали 600 г хлеба, служащим – 400 г, иждивенцам и детям -300 г. Сокращение норм для потребителей было сравнительно безболезненным. Продолжали работу учреждения общественного питания и коммерческие магазины. Работники крупных предприятий и учреждений имели возможность пользоваться услугами ведомственных столовых.

После проведения 6 и 7 сентября 1941 года детального учета продуктов питания и сырья для производства в гражданских и военных организациях выяснилось: хлеба, зерна, муки и сахара в городе по действующим нормам хватит на 35 суток, крупы и макарон, включая муку, выделенную на производство макарон, – на 30, мяса и мясопродуктов (включая живой скот в переводе на мясо) – на 33, жиров – на 45, сахара и кондитерских изделий – на 60 суток. Для мирного времени резерв вполне достаточный, но в условиях, когда традиционные пути подвоза находились в руках противника, а водный путь по Ладожскому озеру еще только осваивался, запасов было катастрофически мало.

6 сентября 1941 года я, как обычно по субботам, поехал домой помыться и переодеть белье. Уже на Прогонном переулке я почувствовал в поведении людей что-то необычное. Все спешили к трамваю, одни бегом, другие под тяжестью тюков мелко и быстро семеня ногами. Люди были напуганы.

Я поспешил к дому. Только успел спуститься с горы на Прогонном переулке, как в метрах 150 раздался сильный взрыв. Инстинктивно нагнулся к земле и правильно сделал – над головой с визгом пролетел кусок металла. Поднялся и сразу же был засыпан землей и грязью. Отряхнувшись, побежал к дому.

Около дома 9 собралась небольшая толпа любопытных. Снаряд упал между домов, повредив их осколками. Невдалеке лежал разорванный осколками мальчик. Рядом с домом стонали две раненые женщины. Дом оказался закрыт. Все жильцы прятались в выкопанной во дворе щели. Там я увидел своих. Они были напуганы и ошеломлены. Чтобы хоть как-то ободрить их, рассказал анекдот. Не помогло. Вдруг в сотне метров от нас вновь упал снаряд. Дзинькнули стекла. Наступила жуткая тишина, а затем раздались стоны и крики. Значит, опять кого-то ранило.

Отыскал мать. Она ухватила меня за пальто и не отпускала от себя, хотя я никуда и не пытался уйти. Оказывается, немцы уже дали восемь выстрелов по заводу им. Ленина. Ни один из них в цель не попал. Правда, на территории завода два снаряда разорвались – один на шихтовом дворе, другой в медпункте. Все это объяснила мне мать, путая слова и названия. <…>

Немцы стреляли регулярно, через каждые полчаса. В перерыве между выстрелами народ выбирался из траншей, бежал на место разрыва и оказывал первую помощь пострадавшим, а через 25 минут снова забирался в укрытие.

Наш дом и траншея оказались на пути между стреляющим орудием и заводом. Снаряды рвались вокруг дома, срывали крыши, повреждая квартиры. Всего за вечер пострадало 34 человека.

Уговорил мать срочно перебраться, захватив ценные вещи, к Добычину и там остаться на несколько дней.

В 9 вечера направился к Смольному. Выстрелы раздавались все чаще. Только успел пройти сталелитейный цех, находившийся рядом с улицей, как раздался взрыв. Разворотило всю мостовую и заводской забор, цех остался невредим.

На трамвайной остановке собралась толпа с узлами и чемоданами. Все стремились перебраться в Петроградский район. Трамваи задерживались. Дошел до Смольного пешком [А. Г-ч][15].

«ХОЧЕТСЯ ПЛАКАТЬ ОТ ГНЕВА И БЕССИЛИЯ…»

Фрагмент из дневниковых заметок Л. А. Х-ва[16]

В июле пришла команда подготовить данные по демонтажу и эвакуации оборудования, демонтировать турбогенератор № 4 и котел № 6 отправить на Урал. Демонтируем, упаковываем и отправляем. Все, за исключением статора генератора и конденсатора турбины. В Ленинграде нет большегрузных транспортеров. Получаем команду на демонтаж турбогенератора № 2. Приступаем, упаковываем. Нет порожняка. Ничего не уходит. Остается разобранным.

Немцы перерезают дорогу на Ленинград. Зенитчики остаются без снарядов. Устраиваем два парома. Перевозим машины на правый берег. Связь с Ленинградом восстановлена через правый берег Невы. Объявлен набор в Народное ополчение. Много желающих. Ранним утром два товарных вагона увозят наших ополченцев. Плачут жены, дети…

Партком отбирает людей в партизанский отряд. Августовским жарким днем провожаем на берегу катер. Строй, речи секретаря парткома, командира, комиссара отряда…

Создан истребительный взвод для борьбы с парашютистами. Немцы подходят ближе. Зарево пожаров приближается. Появились немецкие бомбардировщики, бомбят поселок. Бомбы падают в Неву. Приказываю построить бронедрезину. Подбираются смельчаки. Ездят под Мгу. Вывозят оружие и раненых. Создается вооруженный отряд. Набрали 100 винтовок, патронов, ручной пулемет. С завода Морозова привезли гранаты. Спасли около 150 брошенных под Келколово раненых. Косогин, Этминович, Кустарев – смелые, находчивые ребята. Получаем команду подготовить вывод станции из строя.

Подобрал исполнителей. Все спим на станции. На стуле гранаты. В изголовье карабин. Приготовил 3000 бутылок с горючим.

В поселке первые жертвы. На наблюдательной вышке гибнет от пушечного обстрела с самолета Тепляшев. На очередь за хлебом упали осколочные бомбы. Погибли 11 человек. На повозке убитая девочка. Вываливались мозги.

День за днем выходят из строя линии передачи. Вышли все пять линий передач 35 киловольт.

Звонок с подстанции Арбузове, сообщили: уходим, противник рядом. Вышли из строя четыре линии передачи 110 киловольт.

Работаем по последней – единственной линии, идущей прямо от станции на правый берег Невы.

Работали до последней минуты. Передали последнюю мощность – 110 мегаватт. Грелись провода. 6 сентября выходит из строя последняя линия. Станция цела. Повреждения разбитых путей исправлены. Есть топливо, но станция отрезана. Работаем 20 часов вхолостую. Вызываю бригаду высоковольтной сети для ремонта линии. Бригада 6 сентября находит повреждение и приступает к восстановлению.

5 и 6 сентября – сильная бомбежка поселков, в воздухе одновременно до 100 вражеских бомбардировщиков Ю-88. Бомбят с 7 ч утра до 9 ч вечера. Убитых и раненых около 100 человек. Погиб начальник смены котельного цеха Романов, ранен дежурный инженер Микишин и многие другие. Население зарывает вещи, некоторые раненые уезжают через Мгу на восток, некоторые уходят пешком. Эвакуации поселка никто не обеспечивает.

Внезапный прорыв фронта. По шоссе отдельными группами тянутся красноармейцы без оружия и командиров. Изнуренные. Взоры опущены в землю. Уходят к Шлиссельбургу, к переправе. Никто их не останавливает. Двукратная бомбежка Мги. Немцы почти без боя занимают Мгу. Мга не имеет зенитной защиты.

К станции подходят канонерки. Бьет дальнобойными по Мге. Налет на канонерку. От залпов канонерки в кабинете дрожат стекла. Две недели немцы в 7 км от нас. Привыкли, работаем. Нахально низко летают самолеты. Зенитчики – славные ребята. Сбивают 17 шт.

Поток беженцев. Выведена из строя вся связь. Все линии передачи, торфосклад без энергии. Стал хлебозавод. Пытаюсь восстановить. Из-за повторных бомбежек опять разрушения в поселке. В 5 часов 7 сентября получаем приказ по сохранившемуся подводному телефонному кабелю через единственную не сбежавшую телефонистку, сидящую на коммутаторе вторые сутки: станцию остановить. Персоналу отойти на правый берег Невы. Оборудование из строя не выводить. Накануне б сентября вечером мимо станции отошли последние части. Между немцами и станцией больше нет войск. В семь часов 7 сентября станция остановлена. Направляю начальников цехов с вахтенным персоналом к месту стоянки буксира, которое выбрал ночью.

С пульта звоню в Ленинград диспетчеру. Сообщаю о полной остановке станции, об уходе персонала. Прошу сообщить руководству системы. Выхожу со станции последним. Со старшим диспетчером Волынским иду к переправе скрытно – бегом в кустарнике, так как бомбардировщики уже бомбят дорогу и поселки.

Все собрались в лесистом овраге у реки. Даю команду рабочим переезжать на правый берег, углубиться в лес и ждать там нас. Назначаю старшего.

Буксир пересекает реку. Люди бегом направляются в лес. Самолеты противника подлетают и начинают бомбить лес. Но все обходится благополучно. Самолеты улетают, буксир возвращается за нами. Прячется за полузатопленную баржу. Вокруг беспрерывная бомбежка. Решил ждать, может быть, еще кто-нибудь подойдет.

Последние патрули оттянулись за технический городок. Ждем до 10 часов. Подходят еще 10–15 человек из поселка. Бомбежка все сильнее. Больше никого нет.

Выждав момент, когда самолетов в непосредственной близости нет, командую посадку. Пересекаем реку напрямик, пристаем к плотам. По плотам, с бревна на бревно, проваливаясь в воду, добираемся на правый берег. Какая поразительная тишина. Возвращаюсь к берегу. В первом городке пулеметная стрельба. Никто из наших больше не появляется, оставляю у реки двух наблюдателей. Отвожу всю группу из-под начавшейся бомбежки и минометного обстрела к Черной речке.

У Черной речки выходим на берег. По нам открывают минометный огонь. Мина разрывается на плоту в 20 шагах от нас. Принимаю решение отходить на Ленинград. Минометы противника у станции.

Идем болотами, лесами на железнодорожную станцию Дунай. Неоднократно попадаем под бомбежку, валяемся в канавах промокшие, замерзшие. Приходим поздно вечером за 30 км на Дунай. Забираюсь в стог сена, засыпаю.

Просыпаюсь от паровозного гудка. Случайный поезд. Вваливаемся. Набито битком. Хочется плакать от гнева и бессилия. Погибла одна из крупнейших станций Советского Союза

Поезд останавливается, не доезжая до Ленинграда, пешком приходим в город. Всего спаслось с нами около 300 человек из 1800. Две недели занимался размещением людей на работу, обеспечением жилья…

НАЧАЛО ОСАДЫ

Ключевые события на фронте на юго-восток от Ленинграда, предопределившие трагедию долговременной осады, произошли в конце августа – начале сентября. 2 сентября ударная группа немцев после упорных боев заняла Мгу. Другая группа противника продвигалась вдоль Невы и утром 8 сентября захватила Шлиссельбург.

Докладная записка наркома путей сообщения

Л.М. Кагановича И. В. Сталину

Не ранее 29 августа 1941 г.

«Секретно

Государственный Комитет обороны Союза ССР товарищу Сталину

Докладываю, что с 14 часов 29 августа движение поездов с Ленинградом прервано по всем линиям…

Народный комиссар путей сообщения Л. Каганович».

5 сентября 1941 года 76-й день войны

… 17: 30 – Совещание у фюрера:

1. Ленинград. Цель достигнута. Отныне район Ленинграда будет «второстепенным театром военных действий».

Исключительно важное значение Шлиссельбурга. Для полного окружения Ленинграда по внешнему кольцу (до Невы) потребуется 6–7 дивизий. Сильные пехотные части сосредоточить по возможности за Невой. Окружение с востока; соединение с финнами.

Танки (корпус Рейнгардта) и авиация (части 1-го воздушного флота) возвращаются в прежнее подчинение. Необходимо очистить от противника побережье. Соединение с финскими войсками следует пытаться осуществить в районе Лодейного Поля.

Франц Гальдер. Военный дневник. 1941–1942

Боевое донесение № 7 Штадив НКВД 8.9.41

На фронте 48 армии противник 8.9.41 овладел Шлиссельбургом. [Оборонявшийся в Шлиссельбурге] сводный отряд под командованием полк [овника] Донского переправился в крепость Шлиссельбург.

Боевой приказ № 0064 штаба Ленинградского фронта

«17.9. [19].41 г. Карта 100000

Учитывая особо важное значение в обороне южной части Ленинграда рубежа: Лигово, Кискино, Верх. Койрово, Пулковских высот, района Московская Славянка, Шушары, Колпино, Военный совет Ленинградского фронта приказывает объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему указанный рубеж, что за оставление без письменного приказа военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу.

Настоящий приказ командному и политическому составу объявить под расписку. Рядовому составу широко разъяснить.

Исполнение приказа донести шифром к 12.00 18.9. [19].41.

Командующий войсками Ленфронта Герой Советского Союза генерал армии Жуков Член военного совета ЛФ секретарь ЦК ВКП (б) Жданов Член военного совета ЛФ дивизионный комиссар Кузнецов Начальник штаба Ленфронта генерал-лейтенант Хозин».

«Три месяца войны. Итак, немцы заняли Киев. Сейчас они там организуют какое-нибудь вонючее правительство. Боже мой, Боже мой! Я не знаю, чего во мне больше – ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, – к нашему правительству. Этак обосраться! Почти вся Украина у немцев – наша сталь, наш уголь, наши люди, люди, люди!.. А может быть, именно люди-то и подвели? Может быть, люди только и делали, что соблюдали видимость? Мы все последние годы занимались больше всего тем, что соблюдали видимость. Может быть, мы так позорно воюем не только потому, что у нас не хватает техники (но почему, почему, черт возьми, не хватает, должно было хватать, мы жертвовали во имя ее всем!), не только потому, что душит неорганизованность, везде мертвечина, везде Шумиловы, везде махановы, кадры помета 37–38 годов, но и потому, что люди задолго до войны устали, перестали верить, узнали, что им не за что бороться.

О, как я боялась именно этого! Та дикая ложь, которая меня лично душила как писателя, была ведь страшна мне не только потому, что мне душу запечатывали, а еще и потому, что я видела, к чему это ведет, как растет пропасть между народом и государством, как все дальше и дальше расходятся две жизни – настоящая и официальная».

Берггольц О. Ф. Ольга. Запретный дневник. 22⁄IX-41.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ НАВОДЧИКА 8-Й ЗЕНИТНОЙ БАТАРЕИ

169-го ЗАП А. 3-ва

<…>Командиры батареи собрались в кружок и что-то долго обсуждали. Проходящий по дороге усталый солдат крикнул нам:

– Что стоите, немцы уже близко. Темнеет.

Неожиданно прозвучала негромкая команда:

– Отбой – поход.

Быстро собрались и выехали на дорогу. Одно орудие съехало в кювет и здорово застряло, под колеса бросали все: доски, ветки, камни и даже свои шинели. Через час напряженными усилиями бойцов орудие вытащили.

Стемнело. Залезли на свои машины страшно усталые, грязные, голодные и тут же уснули. И не ведали, как и куда ехали ночью. Очнулись от команды:

– Подъем! Строиться.

Очухались и видим, что еще очень рано, батарея в походном положении находится между домами в деревне Лобаново. Рядом шоссе. За шоссе просматривается река, смекнули, что это Нева.

В стороне от Ленинграда слышна автоматная и орудийная стрельба.

Перед строем комбат Леонович произнес речь:

– Мы на берегу Невы. Стрельба показывает, что подходят немецкие войска и окружают Ленинград. Что будем делать? Поедем направо – попадем в Шлиссельбург, на «большую» землю. Ленинград – попадаем в окружение. <…>

Ответ комбату был единодушным – в Ленинград. Вновь прозвучала команда, и машины выехали на шоссе. В колонне батареи оказалось почти 20 машин, да еще трактор с привязанной коровой, которую где-то раздобыл старшина Горев.

В шести машинах батареи к нам присоединились одиночки из каких-то воинских частей.

Машина с прибористами шла первой, и шофер Ковалевский, орденоносец еще за финскую компанию, так нажимал на скорость, что мы быстро оторвались от колонны. На шоссе нам не встретились ни машины, ни люди. Возможно, было еще рано.

Справа – дома д. Ивановское, за ними Нева. Слева от шоссе подрастала насыпь, которая закрывала от снарядов и автоматных очередей, пролетавших над головой.

Когда до моста через Тосно оставалось метров сто и насыпь прикрывала нас, командир отделения А. Голов остановил машину, чтобы подождать отставших, весь расчет прибористов тут же полез на насыпь, чтобы увидеть, что там происходит.

Перед нами открылось поле, вдали на железнодорожном пути стоял эшелон, справа река Тосно, слева виднеются дома. От вагонов идут цепи атакующей немецкой пехоты. Они уже в ста метрах от нас.

Хотя я близорук, сумел рассмотреть темные фигуры наших бойцов. Слева, там, где прошли немцы, виднелись синие пятна лежащих фигур. Мне показалось, что это фзошники. Их было около тридцати. Что с ними, мы не поняли. Живы они или нет? Как они оказались на пути немцев? Может быть, там был их привал или лагерь?

Увидев наступающих немцев, мы не могли не открыть огонь из винтовок. Я стрелял в темные силуэты и не знаю, попал ли. Некоторые из наших вскрикивали: «Попал».

Колонна подтянулась, и А. Голов скомандовал: «По машинам». Не успев отстрелять по обойме, мы спустились вниз. Расселись на машине за ящиками и направили винтовки в сторону немцев.

На полной скорости наш шофер промчался через открытое пространство и мост через р. Тосно. Наверное, это было неожиданно для немцев, т. к. ни одна пуля в машину не попала. Проезжая мост, я не разглядел, где немцы, из-за мелькания ферм моста.

Через километр мы увидели два танка КВ, стоявших справа от шоссе, а ближе – генерала в полевой форме, который махнул рукой, останавливая нас. Командир А. Голов подбежал докладывать. Что это за танки, мы так и не узнали. Генерал отпустил нас, и мы, миновав дома Саперного, доехали до первых домов поселка Понтонный, где и остановились поджидать своих. Вскоре подъехали две машины с орудиями и две полуторки с бойцами дальномера, разведки и связи.

На зенитной пулеустановке подъехал комбат Леонович. Увидев, что одного орудия нет, взял еще двух бойцов и сообщил, что едет выручать третье орудие. Больше мы никогда его не видели.

На полуторке подъехал командир огневого взвода Л. Марголин и еще одна машина. Ожидали еще более часа, но из наших никто больше не появился, видимо, не проскочили. Ленинград теперь окружен по суше.

Очень хотелось есть. Пять человек пошли в поселок. Там шла нормальная, мирная жизнь. Тишина, проходят пешеходы, женщины гуляют с колясками. Зашли в столовую, но там все по карточкам. Узнав, что мы два дня без еды, дали по тарелке супа из чечевицы. И за это спасибо.

Когда мы говорили жителям, что немцы у Ивановского вышли к Неве, то нам никто не верил, а некоторые косились – не паникеры ли мы. Вернулись к своим машинам, положение то же – никто из наших не подъехал.

Комвзвода Л. Марголин встретил машину со знакомым с завода «Электросила», направлявшимся в Шлиссельбург, и долго убеждал его не ехать дальше, т. к. там немцы. Знакомый не поверил и отправился дальше.

В Понтонном на Неве за деревьями видели эсминец, но я не могу вспомнить, вел ли он огонь по немцам или нет.

Часам к девяти стали появляться отряды ополченцев и организовывали оборону. Кто-то приказал два наших орудия поставить у шоссе против танков, прибористы и разведчики расположились рядом в кюветах.

Неожиданно по шоссе к нам подошел грязный, измученный, в рваной форме орудийщик Елисеев. Боец, которого комбат Леонович брал с собой для выручки третьего орудия. На наши расспросы он отвечал кратко: когда подъезжали к мосту через Тосно, в машину попал снаряд или мина. Взрывом его выбросило в кювет. И он по нему пополз обратно. Что дальше было с машиной, людьми и комбатом, он не видел и не знает. В дальнейшем его неоднократно допрашивали сотрудники органов, но он отвечал все то же.

На поле, рядом с нами, подогнали стадо свиней, перегоняемых в тыл. Кто-то из наших договорился с пастухами, и они выделили нам двух небольших поросят, разделали их и дали нам, а мы на кострах в котелках сварили. Поели без хлеба, не христиане свинину не ели.

К вечеру комвзвода А. Корголин собрался ехать в штаб полка. Все понимали, что задача у него не из легких: объяснить действия батареи, доложить о потерях орудия и пулеустановки с расчетами, пропажу комбата, комвзвода и др. людей. Мы, оставшиеся, имели время осмыслить события последних дней.

30 августа 1941 г. немецкие войска вышли к Неве у деревни Ивановское, положив начало блокады Ленинграда.

Наша зенитная батарея прорвалась в окружаемый Ленинград. Понесли потери в матчасти и в людях. И мы были последними, кто пробился по шоссе, под носом немецких войск.

Немцы шли двумя колоннами: одна с танками прошла через Мгу и захватила Шлиссельбург, другая шла через д. Покровское, по правому берегу р. Тосно и вышла к Неве у д. Ивановское, где мы и встретились с ними.

На батарее не было четкого представления – что же случилось на мосту через речку Тосно.

В войну мы так и не узнали, куда делись комбат Леонович и комвзвода управления Батенев. Только много позже войны Л. Марголин выяснил, что оба они попали в плен. Батенев был ранен, а комбат нет. Всю войну они пробыли в немецких лагерях, а комбат помогал и фактически спас Батенева.

Мы, зная комбата как смелого, знающего командира, с отличной выправкой, даже франтоватого, не могли себе представить, что он – не раненый, а попал в плен. Конечно, на войне всякое случалось и много командиров и более высокого ранга попадали в плен.

Удивляло одно обстоятельство – начиная с д. Лезье и почти до п. Понтонный мы практически не видели беженцев. Видимо, наступление здесь немецких войск было неожиданным и для командования, и для местных властей.

К вечеру 30 августа вдруг приехал старшина Горев и выдал нам продукты: по буханке черного хлеба и по две селедки. Подзаправились, улеглись спать прямо в кюветах.

Ночь прошла спокойно. В Понтонном заметно увеличилось число военных и ополченцев. Оборона налаживалась. Горожане уже не те, что вчера – не беспечные, а собранные, с противогазами.

К полудню из штаба полка приехал комвзвода Л. Марголин, держался он строго, без обычной доброжелательности и улыбчивости. Собрал всех оставшихся батарейцев и сообщил, что приказано переехать на новую позицию. Собрались в колонну и двинулись в Ленинград. Приехали мы в район Колтушей – спокойное место на востоке города.

Позиция была стандартной – котлованы из бетонных плит, а землянки – насыпные. Здесь две недели приводили себя в порядок.

Через неделю случилось необыкновенное – дежурный разведчик сообщил, что к батарее идет группа красноармейцев. Многие вышли из землянок и не поверили своим глазам – перед нами предстал в полном составе расчет третьего орудия, которое осталось у моста через р. Тосно. Командир орудия П. Галинский доложил о прибытии для дальнейшего продолжения службы. Мы думали, что это «чудо», но оказалось все прозаичнее.

Они рассказали, что когда их машина с орудием подъезжала к мосту через реку Тосно, она заглохла. Что делать? На мосту уже немцы.

Они сняли прицел и затвор и бросили в реку, а сами пошли назад. Прошли д. Ивановское, дошли до ж.д. моста через Неву и перешли на правый ее берег. Дождались поезда и доехали до Финляндского вокзала. Оттуда строем пошли на квартиру бойца Меньшикова, т. к. не знали, где найти штаб полка. На квартире отдохнули, привели себя в порядок, узнали, где штаб полка, и спустя семь дней расчет строем по улицам города пришел в Сосновую поляну, в штаб, и там им сообщили, где находится батарея. Опять же строем через весь город пришли на батарею. Удивительно, что их ни разу никто не остановил.

Что происходило на мосту во время прорыва, они не знали, т. к. были заняты своей проблемой. Так добрался до нас расчет 3-го орудия. Батарее придали третье орудие, пулеустановку. Назначили комбатом капитана Скокова и комвзвода управления – м.л. Михайлова.

Через две недели приказ – выступать на защиту Касимовского аэродрома у д. Вартемяги, на Карельском перешейке, в 8-ми км от фронта с финнами. Это наш пятый аэродром, на котором батарея простояла до конца войны.

В 18 час 45 мин направляюсь в управление. Не успеваю дойти до трамвайной остановки, слышу сигнал воздушной тревоги, а всего через 2–3 минуты вижу над головой вражеские самолеты. Прозевали, стало быть, вовремя дать сигнал.

Самолетов летело примерно штук 15–20 в направлении с юга на север.

Первое чувство, охватившее меня – негодование. «Зачем, – думаю, – мерзавцы, вы пожаловали, вас никто не приглашал. – Летят, чтобы сбросить свой смертоносный груз на мирных, ни в чем не повинных жителей».

С появлением в небе незваных гостей сразу же началась несмолкающая канонада. Это повели огонь по врагу корабельные и наземные зенитные батареи. Снаряды рвались вокруг каждого самолета, однако ни один из них не достиг желанной цели. Самолеты продолжали полет. <…>

Стрельба зенитных батарей произвела самое сильное впечатление. Сотни трассирующих снарядов рассекали воздух, взрывались в небе белыми облачками и с конским цокотом сыпались на мостовую. Всю

эту впечатляющую картину я наблюдал, стоя вместе с постовым милиционером около моста Лейтенанта Шмидта. <…>

В 20 час 40 мин новый налет. Я сижу в управлении у Жукова в кабинете. Вскакиваю с места, покидаю кабинет и стремительно лечу по лестнице вниз. У выхода настигаю шофера, собирающегося ехать в гараж, что на бульваре Профсоюзов.

В 22.50 проезжаю по набережной мимо Летнего сада, слышу где-то вблизи оглушительный грохот. Через 10 минут путь нам преградили туча пыли и огромная груда обломков. Оказывается, фугасная бомба угодила в дом на набережной, между Мраморным и Мошковым переулками. Пришлось повернуть и ехать на ул. Халтурина.

На бульваре Профсоюзов я вышел из машины и пошел пешком на завод через мост Лейтенанта Шмидта. Вой авиамоторов подавлял психику. Артиллерийская стрельба еще более усугубляла гнетущее состояние. В небе были видны ракеты, кто их посылал и что они означали, не понять. Верно одно: «пятая колонна» была за работой. Как хотелось бы поймать негодяя, запускающего ракеты, и задушить гада собственными руками. Именно задушить, ибо пулю жалко для гадины.

Не скажу, что особенно приятно было слышать громоподобные взрывы, но особенно отвратителен вой, издаваемый падающими бомбами, забирающийся во все уголки тела. Так и кажется, что бомба летит в тебя, как будто ее что-то притягивает именно к тебе. Затем, где-то вдали, в одном-двух километрах, а кажется, совсем рядом, слышится раскатистый взрыв, и воздушная волна сшибает крыши и скоблит штукатурку.

Через час отбой. Спать ложусь в час ночи и несмотря на нервное перенапряжение быстро засыпаю. Но сон не был спокойным: часто просыпался, какие-то чудовища-бронтозавры хотели меня слопать [А. К-в][17].

Из документов Городского штаба МПВО: В ночь с 7 на 8 сентября на территорию Главной водопроводной станции попало 7 фугасных и более 50 зажигательных бомб. Две фугасные бомбы повредили подземные резервуары чистой воды, основные фильтрационные сооружения, трубопроводы, подающие воду в городскую сеть, и другие технологические объекты. «Зажигалки» вызвали многочисленные пожары. Территория станции была залита потоками воды. Однако, несмотря на серьезные повреждения, станция не была остановлена – город нуждался в подаче воды для тушения многочисленных пожаров.

Приказ № 153

По подразделению «Ленводопровод» от 18 сентября 1941 г.

«В ночь с 8 на 9 сентября с.г. во время воздушной бомбардировки Ленинграда фашистскими самолетами на территорию Главной станции были сброшены зажигательные и фугасные бомбы. Бойцы и командный состав станции самоотверженно работали, находясь в зоне бомбардировки и в исключительно тяжелой обстановке.

За проявленную самоотверженность и четкую работу по локализации поражений и обеспечения водоснабжения города <…> работникам Главной станции объявляю благодарность

Начальник подразделения «Ленводопровод» (Тютерев)».

9 сентября 1941 года

Филармония. Белый мрамор колонн. Редкая позолота. Красный плюш кресел и портьер. Хрустальные люстры. Эта простая и благородная красота настраивает душу на высокий лад. Финальный хор из «Ивана Сусанина». Светлая и сильная музыка, поистине народная русская. И когда доносятся с улицы звуки разрывов немецких снарядов, с особой остротой осознаешь непреодолимую мощь нашего народа. Не бывать фашистам на Советской земле.

Прихожу домой, а в дом незадолго до моего прихода угодила фугаска. Перебрался жить в кабинет в управлении дороги [Е. А-в][18].

Вечером около 10 часов вновь налет. Нахожусь у себя в комнате на работе. Сижу у окна, слушаю гудение моторов и взрывы падающих фугасных бомб. Подымаюсь на крышу и вижу три огромных пожара. Один где-то за Балтийским заводом, другой за заводом Марти (видимо, в порту) и третий в южном направлении, примерно в районе завода «Электросила». Хотя и жутко, но не так уже страшно, как вчера, начинаю привыкать [А. К-в].

8 и 10 сентября интенсивной бомбардировке подверглись Бадаевские склады – ничем не примечательное учреждение, находившееся в ведении городского отдела торговли. В деревянных сараях хранились запасы продуктов и материалов. В том числе – виноградные косточки, оберточная бумага различного предназначения и прочее. Хранилось на складе относительно небольшое количество продовольствия.

Из 135 строений уничтожены огнем 45. На складах во время налета не хватало пожарного инвентаря, бойцов местного формирования МПВО, средств пожаротушения и пр. Крыши многих строений были настолько ветхими, что падающие зажигательные бомбы легко проваливались вовнутрь, где тотчас возникал пожар, который вовремя не удалось локализовать. На имеющиеся недостатки неоднократно указывал своему руководству директор складов, но начальство, обремененное более важными заботами, от него отмахнулось.

В ходе следствия, возбужденного по факту пожара, было выявлено много других нарушений, допущенных разными должностными лицами, тем не менее Военный трибунал войск НКВД Ленинградского фронта возложил всю ответственность на директора складов, начальника штаба МПВО и начальника пожарной охраны. Трибунал приговорил каждого из фигурантов к десяти годам лагерей. Их дальнейшая судьба неизвестна.

Из документов Городского штаба МПВО: 9 сентября в 22 часа 25 минут тремя фугасными авиабомбами разрушен корпус 19-го галошного завода. Ранено 44 человека, убито 12 человек.

10 сентября в 22 часа 09 минут фугасной авиабомбой разрушен дом на ул. Маяковского, 9. Ранено 43, убито 2 человека. В 22 часа 30 минут четырьмя фугасными авиабомбами полностью разрушен трехэтажный дом 25 и повреждены дома 27/14 и 26/а по Геслеровскому пр. Ранено 124 человека, убито двое.

11 сентября 1941 года

Сегодня ночью был самый интенсивный налет. Бомбежке подверглись Свердловский, Октябрьский и Кировский районы. Возникло три крупных пожара. <…> С зажигательными бомбами население уже научилось бороться и успешно защищает от них свои дома [А. К-в].

В 22 час 56 мин на завод сброшено очень много зажигательных и четыре фугасные бомбы. <…> Персонал завода быстро справился с тушением зажигательных бомб. Загорелась только фанера на лесном складе. Хуже дело с фугасными. Они порядком внесли смятение. Были признаки паники. От фугасных бомб возник пожар склада материалов. Неплохо работали пожарные. Большую часть склада удалось отстоять. В результате налета убитых один и раненых четыре. Все заводские здания без стекол, а некоторые и без рам. Цеха засыпаны осколками битого стекла и штукатуркой. Надо срочно приводить в порядок. Спать некогда. К утру завод должен работать [А. К-й].

Из документов Городского штаба МПВО: В 10 часов 53 минуты пятью фугасными авиабомбами разрушены дома 5, 7 и 9 по Ушаковской улице. Ранено 30 человек, из них 9 детей, убито 43 человека. В 23 часа 20 минут фугасной авиабомбой разрушен дом – 5-я Красноармейская ул., 1 ⁄37. Ранено 73, убито 3 человека.

При авианалете на территорию Ленинградского морского торгового порта сброшено 13 фугасных и несколько тысяч зажигательных бомб. Огонь охватил склады магазина «Пассаж» и 14 других складов, чердаки завода, текстильной фабрики им. Бела Куна, недостроенное здание Института водного транспорта, портовую конюшню, автобазу и другие постройки. Пожарным удалось отстоять бензохранилища, склад ценного имущества, кладовую смазочных материалов.

12 сентября 1941 года

Закончили ликвидацию последствий авианалета. Все цеха работают. Простой отдельных цехов составил от двух до пяти часов.

Сегодня много заявлений от отдельных работников с просьбой об увольнении. Это из категории струсивших. Есть мужчины, большинство женщины. При налете сегодня 21 час 37 минут были случаи дезертирства с постов и ухода с завода [А. К-й].

14 сентября 1941 года

Предлагают мне перейти на жительство в институт, подумаю, спать будет удобно, довольно хорошее бомбоубежище, мною же и укрепленное, не будет забот с электричеством (электроприборы запрещены, и самая строгая экономия) и с керосином. Правда, я успел запастись десятью литрами, но все же этого ненадолго хватит, хотя что гадать о долгом сроке.

Утром пошел на работу в Институт холодильной промышленности, хотя и воскресенье, хотел узнать, что и как делается вокруг Ленинграда.

Узнал и грустную новость. Римма Александровна – милая женщина, химичка нашего института, убита бомбой в первую же бомбежку. Уже похоронили. Жаль ее очень. Под пулемет попал Альперович, заведующий одной лабораторией, – очередь прошила его пополам.

Тревога кончилась, вновь выехал – сейчас же попался трамвай.

По дороге новые виды: студия Мариинки и ряд прилегающих домов – без стекол, около Никольского собора – без стекол, на площади Труда – тоже. Крупных разрушений не видно.

Доехал до Среднего пр. Тревога, и все мы оказались в подворотне на целых полтора часа. В конце тревоги видел 10 наших быстроходных истребителей, затем прошли 6 «старичков» – бипланы, медленные по сравнению с первыми. Затем отбой, и я продолжил свой путь. Бесплатно проехал одну остановку, дошел до места.

Говорят, что сегодня во время тревоги их было десятка четыре, правда, с обеих сторон. Ни стрельбы, ни взрывов сегодня не слышал. Слышались только выстрелы наших дальнобойных орудий, то ли с фортов, то ли с кораблей, благодаря которым мы и удерживаем узкую прибрежную полоску от Кингисеппа до нас, это примерно 100–120 км.

11 ч 10 мин вечера. Ложусь спать. Надеюсь, что ночь пройдет спокойно. К предыдущим разрушениям еще добавились новые. Вот только часть из них: паровозное депо на Московской товарной, родильный дом на Международном проспекте, говорят о 63 жертвах, от которых и останков не удалось собрать. В районе Лесного пр., в конце, чуть ли не целый квартал разрушен.

Вообще, в эти дни Ленинград почувствовал сильно, что он уже не тыл, а фронт. Пушчонку, которая вчера обстреливала нас, очевидно, ликвидировали, иначе и сегодня это «угощение» было бы.

Интересно знать правду – сбито ли хоть сколько-нибудь немцев вчера и сегодня. Говорят, что самолеты у немцев есть, а летчиков у них уже сильно не хватает. Но ведь это все только говорят [В. К-о][19].

15 сентября 1941 года

Сегодня днем в небе над городом наблюдала воздушный бой между нашими и немецкими истребителями. Участвовало около сорока самолетов. Бой начался над Кировским районом и длился около часа, передвигаясь с юга на север. Закончился бой над Выборгским районом. Сбитых самолетов не видел, но, как рассказывают очевидцы, один вражеский самолет рухнул вблизи Ботанического сада.

Райком мобилизовал Лурье и Шульмана в армию по партийной мобилизации. С уходом Лурье мне пришлось приступить к исполнению обязанностей директора института. Очень не хотелось мне занимать эту должность, но придется – время военное, ничего не поделаешь, отказаться теперь нельзя, так как это может быть расценено как проявление нестойкости [Е. С-ва].

Враг у ворот

«Немецко-фашистские полчища, напрягая все усилия, рвутся к Ленинграду. Войска Красной Армии наносят удары по врагу. Десятки тысяч гитлеровцев нашли уже себе могилу, сотни немецких танков и самолетов уничтожены на подступах к Ленинграду. Лютый фашистский зверь, истекая кровью, не отбросил своих кровавых замыслов, он собирает все свои силы, чтобы обрушиться на наш город.

Фашистские изверги не считаются ни с чем. Они не щадят мирного населения, женщин и детей, они подвергают наш город бомбардировкам с воздуха, обстреливают его из тяжелой артиллерии, стремясь сломить дух сопротивления у ленинградцев, расстроить оборону Ленинграда.

Над городом нависла непосредственная угроза вторжения подлого и злобного врага. Ленинград стал фронтом. Каждый из ленинградцев, каждый честный советский патриот должен ясно осознать опасность, которой подвергается город, и сделать из этого все необходимые выводы.

Первое, чего требует от нас обстановка, – это выдержка, хладнокровие, мужество, организованность.

Никакой паники! Ни малейшей растерянности! Всякий, кто подвержен панике, – пособник врата. Качества советских людей познаются в трудностях. Не растеряться, не поддаться унынию, а мобилизовать всю свою волю, все свои силы для того, чтобы преградить путь наглому врагу, отбить его атаки, отогнать его прочь от стен нашего города!

Враг рассчитывает на то, что трудящиеся Ленинграда растеряются, потеряют самообладание, что у них не хватит присутствия духа и что тем самым будет дезорганизована оборона великого города.

Враг просчитается! Мы сделаем все для того, чтобы кровавые расчеты фашистов не оправдались.

Партийная организация Ленинграда мобилизует десятки тысяч лучших, преданных коммунистов на борьбу с врагом. Ленинградские большевики вливаются в ряды Красной армии, чтобы еще выше поднять ее дух, ее боеспособность, ее волю к победе. Не жалея своей жизни, презирая смерть, коммунисты и комсомольцы идут в авангарде героических защитников Ленинграда не в поисках славы, а движимые чувством беспредельной любви к родине, любви к своей партии.

Но не только коммунисты и комсомольцы встают с оружием в руках на защиту родного города. Рабочие, служащие и интеллигенция Ленинграда берутся за оружие, выделяют все новые и новые пополнения Красной армии, вливают в ее ряды свежие силы.

В этот грозный час испытаний ни один честный советский патриот не может остаться в стороне от великой борьбы. Каждый должен быть готов взяться за оружие и встать на защиту родного города, родной страны.

Нет места для соображений, исходящих из личных, шкурных интересов. Каждый должен совершенно трезво смотреть опасности в глаза и отдавать себе отчет в том, что если он сегодня не сумеет самоотверженно и мужественно встать на защиту города, то завтра он потеряет свою честь и свободу, родной очаг, станет немецким рабом.

Судьба нашего города – в руках бойцов и командиров Красной армии, в руках вооруженных рабочих и трудящихся нашего города, находящихся в отрядах Народного ополчения, в истребительных батальонах.

Успех смелых и отважных защитников Ленинграда, стоящих с оружием в руках лицом к лицу с врагом, грудью своей отстаивающих наш город, его жизнь и свободу, находится в прямой зависимости от того, насколько рабочие и трудящиеся Ленинграда, оставшиеся у станков на фабриках и заводах, обеспечат постоянное снабжение армии все новым и новым вооружением и боеприпасами. Ленинград мобилизовал всю свою индустриальную мощь для того, чтобы снабдить армию вооружением и боеприпасами, но производственные возможности Ленинграда еще далеко не исчерпаны. От стахановской работы, от трудового героизма ленинградских рабочих, инженеров и техников, от инициативы, оперативности, настойчивости хозяйственников, руководителей предприятий зависит еще и еще повысить уровень производства, дать еще больше танков, еще больше пушек, еще больше минометов и гранат.

Тесное и нерушимое единство бойцов Красной армии с бойцами трудового фронта – с рабочими и инженерами, кующими нашу победу у станков, – вот та сила, о которую должен разбить свой лоб нахальный враг.

Атаки врага с воздуха, его артиллерийские набеги на город заставляют нас еще раз проверить состояние противовоздушной и противохимической обороны, еще раз проверить состояние бомбоубежищ на предприятиях и в домах. Все надо сделать для того, чтобы воздушные и артиллерийские налеты врага приносили бы как можно меньше жертв, не вносили бы расстройства в ряды трудящихся Ленинграда, стойко обороняющих город.

Не уставая работать на оборонных стройках, день и ночь возводить укрепления вокруг города, не жалея сил на это насущное дело, мы должны уже теперь позаботиться о том, чтобы могучий пояс оборонных сооружений, построенных вокруг нашего города силами трудящихся Ленинграда, был бы дополнен и неразрывно связан с постройкой укреплений внутри самого города. Все подходы к Ленинграду, каждая ленинградская застава, каждая площадь, улица и переулок должны быть укреплены и подготовлены к отпору врагу, должны превратиться в бастионы и крепости, должны покрыться баррикадами, ощетиниться пушками и пулеметами, стать неприступными для врага. На фабриках и заводах нужно создать боевые отряды из рабочих и служащих по защите своих предприятий, по обороне улиц и кварталов от врага.

В эти дни суровых и грозных испытаний, как никогда, требуется максимальная бдительность не только органов власти, но и каждого гражданина, всего населения города. Зорко следить за происками фашистских лазутчиков, за попыткой вражеской агентуры пролезть в наш дом, изнутри пакостить нам, ослаблять нашу оборону; бдительно охранять революционный порядок, беспощадно расправляясь с его нарушителями; мобилизовать внимание и активность всего населения для борьбы с паникерами, трусами, вражескими лазутчиками и дезертирами. Бдительность и еще раз бдительность! Беспощадность к врагу и его агентуре!

Трус, бросающий боевые позиции, свой пост в тяжелый час испытаний, это – презренный изменник и предатель, его должна постигнуть самая суровая кара – расстрел.

Врат у ворот! Пусть каждый ленинградец ясно осознает, что от него самого, от его поведения, его работы, его готовности жертвовать собою, его мужества зависит теперь во многом судьба нашего города. Тот, кому вручено оружие, пусть стойко защищает город. Тот, кто обязан ковать это оружие у станков, пусть не жалеет своих сил, чтобы обеспечить мощь наших бойцов. Тот, кто обязан поддерживать и охранять революционный порядок и общественную безопасность в городе, пусть выполняет свою задачу бдительно и зорко.

Мужество, большевистская организованность, любовь к родине, преданность интересам народа, отвага – вот те качества, которые решают судьбу нашего города, – нашу судьбу».

Ленинградская правда, 16 сентября 1941 года

16 сентября 1941 года

Небо заволокло тучами, чуть-чуть моросит дождик. В такую погоду обычно самолеты летают мало. Но сегодня враг воспользовался ею и совершил налет на корабли, стоящие на рейде в гавани и в заливе. Серьезно пострадал недостроенный линкор «Марат», который накануне и в ночь на 16-е здорово беспокоил немцев, посылая из дальнобойных орудий увесистые гостинцы [А. К-в].

Ночь прошла спокойно. Шел дождь, погода была нелетная, воздушных налетов не было. Утром небо очистилось, светило солнце, и тотчас же над городом появились вражеские самолеты. Тревога застала меня по дороге в институт. Не доехав одной остановки, пришлось сойти. Сидела в саду в щели. Затем попыталась пройти в институт по Кировскому мосту, не дожидаясь отбоя. Однако на мост меня не пропустили. На посту стояли милиционер и краснофлотец, которые очень дружелюбно посоветовали вернуться в укрытие, так как если бы они меня пропустили, то стоящие впереди посты непременно задержат и даже отправят в отделение милиции. Пришлось возвращаться в сад. Но только я успела пройти несколько шагов, прозвучал сигнал отбоя. Я с радостью развернулась и пошла через мост в направлении Мраморного дворца. Проходя мимо постовых, я улыбнулась и пояснила: «Уже дали отбой». Они не остановили меня и приветливо улыбнулись в ответ, как будто они приветствовали в моем лице всех ленинградских женщин, спешащих в эти грозные дни на свои посты в учреждения и на предприятия. В институт я пришла в 8 часов 10 мин, за 20 мин до начала занятий.

Всю ночь сегодня была слышна артиллерийская стрельба и взрывы. С вечера многие уехали ночевать в Озерки, Шувалове и Парголово, которые оказались самыми спокойными районами.

Десятый день фашистские гады разрушают наш прекрасный город. В Дзержинском районе разрушено больше десяти больших жилых домов. В первый же налет в ночь на 8 сентября был разрушен огромный жилой дом на ул. Чайковского, через дом от райкома и райсовета. На второй день после бомбардировки в райкоме состоялось совещание, и мы проходили мимо этого разрушенного дома. Напротив, через переулок был виден разрушенный дом на ул. Петра Лаврова.

Секретарь райкома Левин на совещании актива, на другой день после первой бомбардировки, сообщил, что в Дзержинском районе разрушено 9 жилых домов и пострадал в четырех местах городской водопровод. В районе и вообще в городе прекрасно работают группы МПВО. Все зажигательные бомбы ликвидированы и возникшие пожары потушены.

Первая бомбардировка застала меня дома на квартире. Пришлось выйти на улицу, а затем во время больших взрывов укрыться в щели.

Из двери щели я видела, как рвались фугасные и зажигательные бомбы, падавшие на наш родной город.

В воздухе шла смертельная борьба. Наша зенитная артиллерия била по вражеским самолетам. Поражало огромное количество сигнальных ракет, освещавших город. После в райкоме говорили, что это вражеские сигналы. Но не слишком ли их много в городе? Лазутчики пролезают всюду, и даже возле Мраморного дворца задержали в первую ночь бомбардировки одного такого сигналиста с ракетами, а потом в одну из следующих ночей видели, как кто-то пускал ракеты с третьего этажа. Однако, несмотря на тщательные поиски, никого задержать не удалось. На третьем этаже размещались военные.

Вторая бомбардировка застала меня по дороге от Института домой в Озерки, куда я возвращалась после 10 часов вечера. Трамваи остановились по сигналу воздушной тревоги, и все пассажиры укрылись кто куда. Я вошла вместе с другими в подъезд одного каменного дома и там, на лестнице, просидела до отбоя. Вокруг стоял грохот зениток и разрыв фугасных бомб. Несколько бомб с воем пролетели очень близко и разорвались, а вслед за этим послышался грохот падающих зданий. Было немного жутко. Казалось, что вот-вот бомбы упадут на нас. Люди волновались, дети и матери плакали, но паники не было. Все терпеливо ждали окончания налета. После я узнала, что невдалеке от того места, где меня застала тревога (пр. Карла Маркса), была разрушена поликлиника на Сердобольской ул. – Детский дом. Домой добралась около полуночи.

Третью бомбардировку слушала в институте, где осталась на дежурстве по указанию райкома. Было уже совсем не страшно. Оказалось, можно привыкнуть.

Днем происходят беспрерывные тревоги, так что лучше не выходить из учреждения, иначе придется просидеть где-нибудь в бомбоубежище несколько часов, как со мной случилось однажды. Я вышла на полчаса и попала под три тревоги, длившиеся по одному-двум часам.

В МЮД[20] 7 сентября, в воскресенье все учреждения выезжали на воскресник по рытью окопов. Работали очень хорошо, но дело это очень трудоемкое, и убыло земли из начатого окопа все же мало. Мне кажется, что тут копать придется многие месяцы, и эти военные укрепления едва ли успеют закончить, если немцы будут дальше продвигаться, а если их удастся остановить, то они и не потребуются.

Копали тысячи людей, рассыпавшись по всей трассе. Работа шла организованно. Через каждые 50 минут работы устраивали 10-минутную передышку. В обед бесплатно раздавали мясное рагу и по 600 г черного хлеба. Обратно возвращались веселые и довольные тем, что хорошо поработали. Работали около станции Дачное, откуда был виден Ленинград и замечательный Дворец советов. Над нами летали самолеты и несколько раз были слышны очереди из пулеметов. Трудно было понять, кто стреляет – свои или враги.

На следующее воскресенье 14 сентября райком назначил новый воскресник. Я объявила всем под расписку о месте сбора и подготовила все к выезду на окопные работы в прежнее место, т. е. на Среднюю Рогатку на станцию Дачное. Однако в субботу днем около 12 часов вернулись наши служащие, которые утром выезжали на уборку овощей в совхоз им. Тельмана, расположенный у Средней Рогатки, и рассказали, что там артиллерийский обстрел и трамваи туда не идут. Я позвонила в райком инструктору, и она подтвердила, что всех оттуда вернули обратно.

– Что делать с воскресником, – спросила я, – раз туда нельзя проехать?

Инструктор подтвердила, что ехать надо, но куда именно, сообщат ночью или рано утром. Нужно собраться всем учреждением в 7 часов утра. Я хотела ночевать в институте, но позвонил муж и сообщил, что сегодня ночью уезжает в действующую армию и хочет со мной попрощаться. Я оставила вместо себя в институте Д. С. Бердникову и поехала домой.

Рано утром вернулась на работу, звоню в райком. Там нам предложили поехать в совхоз им. Тельмана на уборку овощей. Нас было 12 человек, ехали мы на трамвае номер 39. Трамвай довез только до кольца у завода «Электросила». Мы вышли и направились пешком на юг, в сторону Средней Рогатки. Нам навстречу началась частая артиллерийская стрельба. Снаряды рвались где-то совсем близко. Многие испугались.

Уборщица Медведева схватила меня за руку и со слезами стала жаловаться, что у нее болит сердце. Я отпустила ее обратно. Бердникова начала стонать и просить не идти дальше. Однако мы все же шли вперед, но выстрелы становились все чаще и ближе, и прохожие вокруг нас стали возвращаться назад. Стало ясно, что в такой обстановке уборка овощей производиться не может, тогда мы решили вернуться обратно. Наш второй воскресник так и не состоялся.

В Ленинграде сегодня тревожно. Немцы близко. Зашла в Музей Ленина к зам. директора Виноградову переговорить относительно организации военной учебы. <…> Застала его растерянным. <…> На мой вопрос он ответил, что, мол, за один день все равно не научишься.

– Разве, – уточнила я, – нам остался в жизни один день?

Он посмотрел на меня мутными глазами и произнес:

– Немцы в Лигово и Обухове, и вопрос решается не только днями, но может быть часами.

– Ну, этого не может быть, – ответила я [Е. С-ва].

Из вечерней сводки Совинформбюро 16 сентября 1941 года: Германское информационное бюро распространило сообщение о том, будто во всех районах Ленинграда «по указанию политкомиссаров» производятся взрывы общественных зданий и якобы уже разрушены вокзалы, почтамт, правительственные здания, школы, жилые дома и другие здания. Германское информационное бюро ссылается при этом на показания каких-то советских пленных.

Это сообщение германского информационного бюро является гнусной ложью. Оно свидетельствует о том, что немцы, подготовляя в широких масштабах бомбардировку невоенных объектов Ленинграда, стремятся заранее снять с себя ответственность за подобные варварские действия. Однако этот жульнический маневр не введет никого в заблуждение. Весь мир прекрасно знает, что гитлеровские мерзавцы способны лишь на самые подлые дела.

17 сентября 1941 года

В 16 часов поехал домой, чтобы захватить кое-какое барахлишко для спанья, и стал очевидцем необычного события. Тысячи людей как муравьи движутся по Московскому шоссе. Дано распоряжение о переселении жителей Кировского и Московского районов в северные районы города, так как эти районы подвергаются наиболее интенсивной бомбардировке и артиллерийскому обстрелу. <…>

Потрясающая картина: тысячи людей с тысячами узелков – у кого-то на плечах, у кого-то на руках, у кого-то на ручных тележках – движутся непрерывным потоком. Вот мальчик 13–14 лет, с котомкой за плечами, набитой картошкой и капустой, бодро шествует рядом со взрослыми и без тени смущения напевает себе под нос: «Мать в доме победу кует, а я на войну собираюсь». Ковыляет старушка, опираясь на дубинку, и тащит, родимая, кочан капусты. И жалко и стыдно за такое поспешное отступление. Бедные мужественные ленинградцы. Ни тени отчаяния. О, многострадальный русский народ. На протяжении всей своей истории несет тяжкие испытания. <…>

Хлебный паек урезан уже вдвое для рабочих и втрое для служащих и иждивенцев. И надо думать, что еще более сократится. Самые суровые испытания еще впереди. Бомбежки, голод и канонада, так треплющая нервы [А. К-в].

18 сентября 1941 года

Завод обладает большими возможностями по освоению новых изделий. Много можно сэкономить дорогих материалов. Никто здесь по-настоящему не занимался этими вопросами. Цеха завалены браком. Побил рекорд четвертый цех. В цехе нет свободных мест для годной продукции из-за залежей брака. Объявил беспощадную войну браку и захламленности: убрать цеха, вычинить все, что можно из брака. Завести строгий учет брака [А. К-й].

Сегодня около полудня снаряды <…> вражеской артиллерии стали рваться в центре города. Несколько снарядов разорвались у Мраморного дворца. Есть убитые и раненые. Бомбоубежище дворца заполнилось народом с улицы. В МПВО немного растерялись, так как никто не научил их защищаться от снарядов. При мне в штаб МПВО музея Ленина звонили из Музея революции и спрашивали, нет ли инструкций на случай артиллерийского обстрела, ибо они не знают, нужно ли при обстрелах дежурить на чердаках или лучше укрыться. Инструкций не оказалось, и мы посоветовали им укрыться и не подвергать людей ненужному риску без особой необходимости.

Вечером поехала домой. Дома мне передали телеграмму от мужа о том, что его взяли в Политуправление и он не вернется. Однако поздно вечером около 11 часов он приехал и до утра пробыл дома. Муж рассказал, что они собирались поехать переночевать в казарме, но затем его группа договорилась провести последнюю ночь дома с родными и завтра в 9 часов быть на Балтийском вокзале. Ему выдали новое обмундирование: сапоги, брюки, гимнастерку, белье. Не дали только шинель, но зато выдали теплый ватник. Пошел он по партийной мобилизации в качестве политбойца, хотя мог бы идти политруком, но дело теперь не в чинах.

Посмотрела я на него в военном обмундировании и сказала:

– Если тебе будет когда-нибудь страшно в бою, то помни, что ты был уже на двух войнах – империалистической и гражданской – и остался жив, то и на третьей войне не погибнешь! Я надеюсь на твою смекалку и опытность.

– Не бойся, – ответил он мне, – я не стану трусом, и раз пошел воевать, то дойду до самого Берлина, и подлым фашистам не будет пощады!

Мне было жаль мужа, жаль наших детей, которые, может быть, никогда не увидят отца, но обоим нам было ясно, что долг коммуниста не только идти на защиту Родины, но быть впереди и служить примером для других. Сознавая это, я не плакала и не жаловалась на судьбу и по-деловому готовилась к отъезду. Натопила ванну, он вымылся и затем собрал вещи. Написал мне доверенность на получение зарплаты. Спать легли поздно. Всю ночь была слышна артиллерийская стрельба [Е. С-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: Во время обстрела центральной части города снаряд попал в здание Центрального государственного исторического архива на наб. Красного флота, д. 4. На чердаке возник пожар. Одновременно загорелись круглый зал и третий этаж. Огонь охватил деревянные стеллажи с историческими документами. Учитывая огромную ценность хранящихся документов и то, что здание архива является ценнейшим памятником русской архитектуры, руководство противопожарной службы направило на спасение здания дополнительные силы. На тушении пожара и спасении документов работали подразделения 17-й и 37-й пожарных команд, студенты факультета пожарной обороны ЛИСИ. Рота комсомольско-молодежного противопожарного полка, сотрудники архива и рабочие, ведущие поблизости оборонные работы, выносили архивные документы. Общими усилиями пожар был локализован за два часа и полностью потушен в течение шести часов.

19 сентября 1941 года

Утром проводила мужа на фронт. <…> Мы вместе дошли до остановки трамвая, я поехала на работу, а он на фронт [Е. С-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: Полностью сгорел военный госпиталь на Суворовском пр., д. 50. После попадания в здание фугасной бомбы рухнули междуэтажные перекрытия и возник пожар. Спасение пострадавших с верхних этажей было крайне затруднено. Разборка завалов продолжалась три дня. Было извлечено 90 трупов. Убито и ранено 442 человека, в том числе 160 сотрудников госпиталя.

В тот же день в 9 часов 05 минут вечера в правое крыло здания Театра оперы и балета имени Кирова попала 250-килограммовая фугасная бомба. Здание получило серьезные повреждения. В 16 часов разрывами пяти фугасных авиабомб разрушены дома 12, 14 и 16 по Стремянной ул. Ранено 130, убито 39 человек. В 16 часов 05 минут фугасной авиабомбой разрушен дом на ул. Правды, 14. Ранено 84, убито 2 человека. В 19 часов фугасной авиабомбой разрушен дом на Республиканской ул., 28. Ранено 40, убито 33 человека. В 21 часа 55 минут двумя фугасными авиабомбами разрушены д. 1 /а и 1 /6 и на Новосивковской ул. прачечная. Ранено 30, убито 6 человек.

20 сентября 1941 года

… В институте нет своей столовой и даже буфета и нельзя организовать вследствие нашей малочисленности. Поэтому приходится примазываться к различным организациям на положении «бедных родственников». <…>

На днях ходила в райком. <…> Зашла к инструктору Дубровскому. <…> Я ему сказала, что меня спрашивают коммунисты, что они должны делать, если в город ворвутся немцы, в нашей организации есть старые большевики пенсионеры, которые работали вместе с Лениным еще при зарождении партии, и теперь они не могут себя защитить… Нам стыдно, что мы не можем им помочь в такое время.

Инструктор пояснил, что надо коммунистов подбадривать. «Надо иметь адреса всех коммунистов, и если его квартира находится в опасном районе, то устроить их в другом месте или даже учреждении, и успокоить престарелых коммунистов, сказав им, что если мы их не эвакуировали, это не значит, что мы их не защитим. А в нужный момент будет сказано, что делать» [Е. С-ва].

22 сентября 1941 года

Сегодня радио сообщило тяжелую весть – наши войска оставили Киев. Все в большом унынии…

В Ленинграде среди интеллигенции стала распространяться идея об объявлении Ленинграда «вольным» городом. Об этом мне сказал Ш., который слышал об этом в Доме ученых. Я ему сказала, что это есть замаскированное требование сдачи города <…> и с такого рода разговорами нужно вести борьбу <…> [Е. С-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: В 14 часов 43 минуты разрывом фугасной авиабомбы разрушено пять торговых помещений в Гостином дворе. Ранено 134, убито 98 человек.

23 сентября 1941 года

Бесплодные совещания, заседания в райкоме не прекращаются. Не дают заниматься производством. Дергают бесконечно. В день десять разных заседаний. В день на производственные вопросы удается тратить только десять процентов времени, а остальное на строительство баррикад и прочих сооружений. Район собирается вести оборону изолированно от общегородской системы. Труднопостижимо. Собираются защищаться от Приморского и Петроградского районов. Берег со стороны Невы и залива в расчет не принимается. Я плохой стратег, но мне это кажется более чем странно. Мнение таких стратегов, как я, конечно, во внимание не принимается.

А все-таки, как ни мало времени, производством нужно заниматься. Сколько нужно решить больших вопросов. На ближайшую неделю из неотложного ставлю на разрешение вопрос об увеличении скорости ряда станков и сокращения простоев оборудования.

Сегодня было одиннадцать воздушных тревог [А. К-й].

Старые знакомые

«Воздушная тревога продолжалась, но все уже знали, что бомба упала в угловой дом. Там, среди туч пыли и груды обломков, работала восстановительная команда. Люди в серых брезентовых робах бесстрашно подползали под нависшие перекрытия, разбирали костры обломков и освобождали заваленную дверь бомбоубежища. Оно не пострадало, и кто-то из команды, подбадривая находящихся в убежище людей, не без юмора кричал в дверь:

– Вещички кое у кого унесло. А о себе не беспокойтесь. Скоро отроем, к отбою выйдете.

В синеве неба еще был слышен хищный клекот вражеского самолета, но здесь, у разрушенного дома, на него никто не обращал внимания. Бойцы восстановительной команды, случайно оказавшиеся поблизости красноармейцы, жители соседних домов расчищали проход к бомбоубежищу.

Вместе с другими тут была и Анна Яковлевна Долгих. Она стояла в подворотне и настойчиво упрашивала милиционера:

– Вы в дверь крикните. Спросите: Корневы ребятишки там? Господи – мать-то, сама Мария Корнева, на работе.

Завал был быстро ликвидирован, и Анна Яковлевна чуть ли не первая бросилась к убежищу. Она вывела оттуда двух девочек и, обняв их, повела к себе. Она и причитала сквозь слезы:

– Живы, живы, хорошие мои. Собака Гитлер, что сделал, кровопивец. <…> Был дом – и нет дома. Сколько народа без крова теперь. Только вас я не оставлю. У меня поселитесь! И мать тоже.

Мария Корнева не приходилась Анне Яковлевне родней. Когда-то они работали на одной фабрике, подружились и с той поры поддерживали тесное знакомство. И сейчас, когда на Корневых обрушилось несчастье, Анна Яковлевна, не задумываясь, решила поселить Марию с ребятишками в своей квартире. Мария Г. К-ва вернулась с работы под вечер. Она бросилась к своим детям, обняла их и тяжело опустилась на диван. Она ни о чем не расспрашивала. Она лишь крепко прижимала к своей груди вихрастые головы девчушек и, закрыв глаза, сидела молча и неподвижно.

Жизнь, та самая жизнь, которая дала ей так много радости, жизнь, что сулила дважды повториться в счастье ее детей, – вдруг наполнилась до краев большим горем. Не дом – счастье ее бомбила черная птица. Ведь оно в родном городе, родной улице, родной семье. Нет – не горе разрывает ее сердце. Ненависть! Как хорошо она теперь понимает зов родины: кровь за кровь, смерть за смерть. Анна Яковлевна подошла к Марии Корневой, тихо высвободила ребят и спросила:

– Может, чаю выпьешь?

Нет, чаем не отвлечь Марию от дум – она это хорошо понимала и, подсаживаясь на диван, сказала:

– Страшно мне, Мария. – Но Корнева по-прежнему молчала, и Анна Яковлевна, словно испугавшись тишины, неожиданно всхлипнула. – Зачем все это?

Анна Яковлевна почувствовала крепкую руку Марии и боль выше локтя. Мария смотрела на нее большими непонимающими глазами.

– Ты о чем? – спросила она, наклоняя к ней все ближе и ближе свое лицо.

– Шапку снять, милости ждать? Так? Ну скажи – этого ты хочешь? Что же ты молчишь?

Анна Яковлевна почувствовала недоброе в глазах Корневой. Они смотрели на нее испытующе и жестко. Но сделать это Анна Яковлевна не могла. Последние дни она только и думала о своей судьбе. Сегодня бомба упала на дом Корневой, завтра – на ее дом. Страшила неизвестность. Она не могла скрыть от Корневой того, что казалось ей единственным спасением.

Корнева отшатнулась. Может, она ослышалась? Может, не так поняла? О чем Анна говорит? Отдать город, чтобы спасти свою шкуру! Как смела Анна даже подумать об этом? Поверить листовкам? Грязным и подлым! Листовкам, падающим на мертвых детей. Да разве можно верить хоть одному слову фашистов? Они хотят залить город нашими слезами и кровью, еще не взяв его, – они потопят город в крови и слезах, когда возьмут его. Уже не будучи в силах сдержать себя, Корнева крикнула:

– Лучше умереть. Слышишь, Анна, лучше умереть. Вот раздобуду гранату, выйду на улицу и подстерегу. В последнюю минуту буду знать – отомстила! Нет, не так. Сначала винтовку возьму. Буду драться на улице. Стрелять и уничтожать фашистских зверей. Буду стрелять и думать: это за детей, это за себя, а это за мужа, что на фронте. На зверей как зверь пойду.

Анна Яковлевна смущенно забормотала:

– Детишки – их жалко. <…>

– Твоя жалость хуже смерти. Ты не жалей, а сходи в убежище, погляди, крепки ли опоры, обшарь дверь, погляди, нет ли подвала, нет подвала – щели выройте. Вот какая должна быть жалость. А пойдет враг – круши его. Себя не спасешь, других спасешь. – Корнева смахнула со лба испарину и с горечью проговорила: – Немец свои силы подсчитывает: сколько у него танков, орудий, солдат. А еще учитывает, много ли таких, как ты, Анна. Понятно?

– В его войско зачислила, – чуть не плача, с обидой произнесла она.

Пронзительный зов воздушной тревоги донесся с улицы. Прошло несколько минут, и Корнева увидела через окно, как на крышу упало несколько зажигательных бомб. Она бросилась во двор. Она не слышала, как вслед за ней сбегали по лестнице ее дочери и Анна Яковлевна.

С крыши во двор сбрасывали светящиеся бомбы. Корнева быстро подхватила лопатой первую упавшую бомбу и потопила ее в бочке с водой. Только после того, как она потушила несколько бомб, она заметила, что рядом с ней то же самое делает Анна Яковлевна. И тогда она ободряюще крикнула своей старой знакомой, как бы прощая ей ее минутную слабость:

– Не сдадимся, Анна, не сдадимся! И не умрем! Победим! Слышишь, Анна, победим!»

М. Жестев[21]. «Ленинградская правда».

25 сентября 1941 года

Против антисемитов – агентов фашизма

«Мы боремся. Фашисты хотят отнять у нас советскую власть, заводы, землю. Они покушаются на нашу жизнь. Отнимают у наших детей право на счастье.

Мы хотим жить свободными. Никогда не согнет свою гордую голову советский человек! Русский, еврей, украинец, грузин – все одной семьей поднялись на священную войну с фашизмом. В безумной ярости фашисты пытаются разъединить нас, расстроить ряды бойцов, чтобы уничтожить поодиночке. Фашисты распространяют провокационные слухи. Их агентура стремится спекулировать на трудностях военного времени. Зная, что близится час кровавой расплаты за смерть, за разрушения на нашей земле, враги хотят натравить нас друг на друга, чтобы отвести от себя ярость народа, чтобы ослабить нас и разбить. Они пускают в ход самую грязную клевету, вытаскивают испытанное, отравленное оружие мракобесов – антисемитизм.

Советский народ не поддастся на провокацию! Этим подлым оружием еще царизм старался отвести от себя гнев трудящихся масс. Не вышло! Русский народ во главе народов, населяющих нашу страну, уничтожил царизм. Освободился от русских, еврейских и всяких других эксплуататоров. В боях отстоял свою родину. За советскую родину, за нашу свободу отдали свою жизнь лучшие сыны еврейского народа – Свердлов, Урицкий, Володарский, Рошаль. Мы построили первое в мире свободное государство, начертав на своем знамени гордые слова: «Равноправие граждан СССР, независимо от их национальности и расы, во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни является непреложным законом» (Конституция СССР, статья 123).

Советский народ никому не позволит посягнуть на священные принципы, впервые осуществленные в социалистическом государстве рабочих и крестьян.

Сама победа советской власти, расцвет культуры, искусства в нашей стране стали возможными благодаря дружбе народов. Тесными узами дружбы связаны русский и еврейский народы.

В истории русской живописи певцом русской природы вошел бессмертный художник Исаак Левитан. Любимым автором русского читателя стал Шолом Алейхем. Мы любим талантливого писателя и публициста Илью Эренбурга, нас пленяет лирика Светлова, наши дети воспитываются на стихах Маршака. Это советские писатели! Кинофильмы о героическом прошлом русского народа «Александр Невский», «Броненосец «Потемкин», поставленные Эйзенштейном, обошли мир. Образ русской женщины, члена правительства, советской крестьянки, создали режиссеры Зархи и Хейфец. Мы гордимся работами академика архитектуры Иофана. В международных шахматных турнирах прославил свою страну гроссмейстер Ботвинник. Талантливая еврейская молодежь Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Борис Гольдштейн – лауреаты международных конкурсов пианистов и скрипачей.

Кто из ленинградцев не восхищался игрой виолончелиста Даниила Шафрана? В дни войны еврейский юноша, комсомолец Шафран оставил свою виолончель. Он пошел добровольцем в армию Народного ополчения. С винтовкой и гранатой стал на защиту Ленинграда.

В боях с фашистами за город Ленина храбро, самоотверженно, помогая друг другу, сражаются русский и еврей. Когда фашисты ранили командира Сергея Новикова, его товарищ Самуил Голяк повел бойцов в атаку. Десятками жизней ответили враги за рану командира.

В критический момент, когда немцы наступали с трех сторон, стараясь создать видимость окружения, боец Фридман крикнул товарищам:

– Ни шагу назад! Бить гадов до последнего! – бросился к ручному пулемету и открыл огонь. Последовав его примеру, бойцы расстреливали врага в упор. Атака фашистов была отбита.

В одном из славных бондаревских подразделений секретарь комсомольской организации Шаркевич, возглавив взвод, выбил немцев из деревни Т. и гнал их несколько километров.

Танкист Семен Финкельштейн ослеп, осколок немецкого снаряда попал ему в глаза. Превозмогая жгучую боль, ощупью, он подавал снаряды товарищу. Орудие советского танка должно было стрелять, чтобы заставить замолчать врага.

Герой Советского Союза Маргулис, Герой Социалистического Труда директор Кировского завода тов. Зальцман в бою и в труде умножают славу нашей родины.

Взаимопомощь, взаимная выручка советских людей – нерушимый закон в нашей многонациональной семье. Он страшен фашистам. Вот почему они клевещут в бессильной злобе.

Антисемитизм всегда был в истории оружием реакции и контрреволюции. Фашизм – самое звериное, самое дикое проявление человеконенавистничества. Он начинается с антисемитизма. Начав у себя в стране с истребления еврейского народа, фашисты превратили в своих рабов все покоренные народы Европы. Фашисты хотят натравить друг на друга народы Советского Союза, чтобы быстрее истребить их, а оставшихся в живых превратить в рабов.

Советские люди никогда не станут рабами фашизма! Тот, кто посягает на дружбу народов, посягает на самое существо советской власти.

Вот почему антисемит – предатель народа. Только враг может сеять вражду к евреям. Великий гуманист Горький гневно называл антисемитов негодяями.

Змеиным ядом антисемитизма не отравить фашистам благородную душу русского народа!

«… Коммунисты, как последовательные интернационалисты, не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма. В СССР строжайше преследуется антисемитизм, как явление глубоко враждебное советскому строю» (Сталин).

Хранить и укреплять дружбу народов завещал нам товарищ Ленин. От имени коммунистической партии большевиков, от имени всего советского народа товарищ Сталин на II съезде Советов СССР дал клятву с честью выполнить завет Ленина. Этой клятве верны народы Советского Союза.

Содружество народов – незыблемая основа советского строя, великая сила в борьбе против фашизма. Эта сила несокрушима, эта сила – залог победы.

М. Кропачева, депутат Верховного Совета РСФСР».

«Ленинградская правда». 25 сентября 1941 года

Из документов Городского штаба МПВО: В 20 часов 30 минут фугасной авиабомбой разрушена большая часть дома на ул. Дзержинского, 40. Ранено 99, из них 12 детей, убито 11 человек.

29 сентября 1941 года

Коротко – жив, здоров. Побывал несколько раз под бомбами, но все обошлось хорошо. Работаю по-прежнему. Скоро всему этому конец. Всю эту сволочь погоним отсюда до самого Берлина, и тогда будет нормальная жизнь! А сейчас надо вкалывать. Но в данный момент надо спать, т. к. пришел после восемнадцатичасовой смены. Работал полдня и ночь <…> [В. М-ла][22].

ИЗ РАБОЧЕЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

ИНСТРУКТОРА ГОРКОМА ПАРТИИ Т. П-ВОЙ.

Сентябрь 1941 года

[Перечень тем, на которые следует обратить внимание при проверке деятельности партийных организаций].

I. Чем занимаются партсобрания и парткомы:

а) вопросы, обсуждаемые на партсобраниях.

II. Рост партии.

III. Есть ли в цехах люди, отвечающие за вывод рабочих из цехов в случае непосредственной угрозы и обеспечивающие политико-моральное состояние.

Расстановка кадров коммунистов вообще.

Как опирается партком на общественные организации и есть ли вокруг парторганизаций беспартийный актив.

[Краткие итоги деятельности цеховых парторганизаций Н-ского завода].

Цех № 13. Секретарь С-ов, зам. В-ов. Член бюро Г-ев. Начальник цеха Г-ев.

Роста партии нет. На случай тревоги люди расставлены, но не продуман вопрос на случай работы под обстрелом.

Цех № 10. Секретарь парторганизации Ст-ов.

Всего в цеховой парторганизации состоят членов и кандидатов 68, комсомольцев – 15, рабочих всего 460. С начала войны проведены шесть партсобраний, последнее – 3 сентября. Протоколы ведутся только по конфликтным делам. Роста партии нет. Работа в этом направлении не ведется.

В цехе большие простои из-за нехватки деталей. Из 15 орудийных лафетов по плану изготовлено 12.

Боевой листок не выходит. Выделена только редакция.

Барабаны для танков – было дано задание сделать за 7 дней. Сделали за 6.

В цехе агитаторов – 4. С беседами хуже. В обеденное время выходят из помещения цеха все.

Коммунисты расставлены, но только исполнители обязанностей, а не как организаторы.

Есть вопрос с отпуском продуктов. Если за декаду не взяты, то пропадают.

Цех 6. Секретарь Ан-ов.

Всего коммунистов – 60. Всего рабочих – 700, на оборонных работах – 500. Агитаторов – 11, распределенных по участкам.

Партсобрания. Самая распространенная форма это собрание актива, через актив информируют рядовых членов и кандидатов.

Боевой листок. Вышло с начала войны 23 номера. Сейчас не выпускаются.

Рост численности. Приняты в начале войны 3 человека. Сейчас работа в этом направлении ослаблена.

Плохо принимаются меры по противодействию антисоветским настроениям. Не привлечен к ответственности за активную антисоветскую агитацию Николаев.

Передвижная батарея стоит из-за недостатка боеприпасов. Рабочие жалуются: «Нас заставляют работать ночами, а батарея стоит. Почему?»

[Кировский район].

1) Еф-ов – секретарь Кировского РК ВКП (б) – вопросы укрепления района и отряды на предприятиях.

2) К-ев – второй секретарь Кировского – размещение на работу по спецзаданиям.

3) Ш-ов – отбор народа.

4) Аппарат по предприятиям отбирать народ на оборонные работы в районе.

Кировский завод. На 12 октября попало 6 фугасных бомб, 13 человек ранено.

Завод им. Молотова – 2 фугасных бомбы, двое убитых, трое раненых.

Порт. Всего 10 попаданий, 4 фугасные бомбы, 6 – упали в залив.

Оборона района:

1) Завод Жданова плохо.

2) Директора плохо знают свои задачи (фабрика «Равенство»).

3) Между участками (заводами связь плохая).

* * *

1) Завод 379 (Л-ко). Отряд 200 человек, 47 винтовок, 60 гранат, 40 бутылок. Настроение отряда плохое из-за нехватки оружия. У завода не было ясности, что делать и как укреплять. Делают амбразуры без консультаций военных специалистов. Отряд не имеет плана занятий. Будут или нет занятия – неизвестно.

2) Фабрика «Равенство». До 14 сентября к укреплению не приступали, потому что не знают как делать. Консультаций нет.

Нет ясности питания. Ленпромтекстиль и Промсвет не решают вопрос о питании, а деньги есть.

Нет винтовок, гранат. Завод им. Жданова может выпускать неограниченное количество гранат, но нет запалов. Запальный завод заводу Жданова не дает запалов.

Оборонительные сооружения.

«Красный кондитер». Ничего не сделано. Директор М-ов, снятый с партработы. Сейчас с работой не справляется.

Не ясно, где должны быть проходы для войск и танков.

С П-ым (зав. Отделом пропаганды и агитации РК ВКП (б)) о политработе с ремесленниками.

Заметки о недостатках оборонных рубежей. На всех участках много заборов, которые считаются непроходимыми, а на самом деле заборы легко сломать.

На 5 хлебозаводе хотят сделать баррикады из мешков с мукой.

Надо, чтобы знали, кто будет руководить укреплением района.

Для рытья волчьих ям, рвов мешает подземное хозяйство, а посему надо уточнить этот вопрос.

№ 223 «Красный автоген».

На «Красном автогене» отряд не создается, получили по 10 гранат, но пользоваться ими не умеют. Ба-й (директор) не знает, что он должен делать по укреплениям.

Инструкторов нужно прикреплять к объектам.

Материалов: леса, железа, брони и т. д. – очень много, надо это использовать.

* * *

К-в – цех № 6 отказался пойти политруком.

* * *

1) Об эвакуации документов РК.

2) Об эвакуации предприятий.

3) Об эвакуации населения.

4) О сооружении укрепленных пунктов.

5) О вывозе из районов продовольствия и ценностей.

6) Кто останется по охране района.

7) Об активах.

* * *

Разговоры о Зальцмане[23]: «бросил рабочих, сбежал».

* * *

Р-н – главврач 23 поликлиники – трус и бюрократ.

Л-ов – груб, нужно было в армию, держат.

И-в – трус и ничего не делает – вечно его ищут. Если Совет что-нибудь и делает, так это делает С-ов, который худо ли хорошо работает.

Р-н выпросили в Смольный…

«Красный химик».

В кассе постоянно хранится 50 тыс. рублей, предназначенных для выдачи зарплаты окопникам.

Беспощадно уничтожать фашистских агентов

«Гитлеровские бандиты, ведя подлую разбойничью войну против советского народа, пытаются деморализовать тыл, внести панику и смятение в наши ряды.

Морально-политическое единство советского народа непоколебимо, и оно составляет грозную силу в борьбе против немецких захватчиков. Поэтому фашисты ставят первоочередной задачей расстроить это единство, разложить тыл, внести разлад в дружную семью советских людей. Фашисты используют свои излюбленные методы – провокацию, шпионаж, диверсию, засылают к нам шпионов и диверсантов, вербуя их из враждебно настроенных к советской власти лиц, из преступников и других уголовных элементов. Через них фашисты стремятся посеять панику, вызвать у ленинградцев неверие в собственные силы, сломить дух сопротивления.

Задыхаясь от злобы, клевещут эти презренные мерзавцы на органы советской власти, пытаются порочить нашу славную Красную армию, дискредитировать советскую информацию, распространяют всякого рода провокационные слухи.

Фашистский агент Эберт состоял в контрреволюционной группе немцев-националистов. Участники этой группы вербовались главным образом из бывших офицеров царской и Белой армий. Эти отщепенцы занимались распространением провокационных измышлений о Красной армии, готовились к террористическим актам против советских работников.

Один из участников этой группы заявил на следствии: «Проводимая нами контрреволюционная работа выражалась в том, чтобы путем распространения ложных слухов деморализовать население, посеять панику, создать неверие в силы советского народа. Этим мы стремились облегчить немцам взятие Ленинграда».

Вот чего добиваются подлые гитлеровские наймиты! Они хотят отдать наш город, наш народ на растерзание. Они готовятся хлебом-солью встретить фашистов, готовятся убивать и грабить мирное население города. Советский народ вовремя схватил за руку презренных бандитов и передал их советским карательным органам. Преступники понесли заслуженную кару. Суд приговорил их к расстрелу. Приговор приведен в исполнение. Так советский суд будет поступать с каждым, кто осмелится поднять свою грязную, разбойничью руку на жизнь, честь и свободу советских людей.

Граждане города Ленина, удесятерите бдительность! Помните: враги идут на всяческие ухищрения, чтобы творить свое омерзительное дело. Один из фашистских наймитов некто Меркулов вербовал себе сторонников в различных домохозяйствах. На завербованных возлагалась задача – подготовить списки проживающего в доме советского актива, коммунистов и комсомольцев. Эти списки составлялись по прямому указанию германского командования. Таким образом велась гнусная подготовка к кровавой расправе над лучшими людьми.

Вражеские наймиты используют излишнюю доверчивость простодушных людей в антисоветских целях.

Дочь священника С. и ее сообщница К. составили контрреволюционное письмо. Обманным путем, уверяя, что это список на отправку детей из Ленинграда, эти гадины выманивали подписи под письмами у некоторых не в меру доверчивых женщин. Преступницы были разоблачены. Оказалось, что они действовали по прямому указанию фашистских организаций.

Шпионам и диверсантам, засылаемым в наш город, гитлеровские прохвосты дают задание распускать слухи, где только представится возможность: на улице, в трамвае, в магазине, на предприятиях. При занятии немцами местечка С. некий Карпухин был завербован ими для провокационной и диверсионной работы в Ленинграде. Карпухин пробрался в город, имея при себе фашистские листовки и взрывчатые вещества. Он ходил по квартирам знакомых, проникал в бомбоубежища и распространял ложные слухи и листовки.

Фашистские лазутчики не только пускают всевозможные слухи, они распространяют всякого рода анонимные письма. В них эти твари высказывают свое сокровенное желание – предать советскую страну, наш народ на растерзание немецкому зверью, агитируют за приход немцев в наш город. Встревоженные разоблачениями своих чудовищных зверств и насилий, фашисты поручают своим агентам распускать версию о том, что якобы немцы дружелюбно относятся к мирному населению.

Ни фашистам, ни их агентам не удастся обмануть нас. Ленинградцы хорошо знают, на что способны гитлеровские изверги, проливающие кровь невинных людей, сбрасывающие бомбы на мирное население, разрушающие наши дома и очаги.

Фашисты поручили своим агентам, этим подлым мерзавцам, указывать цель для немецких стервятников. Это они – продажные холопы – пускают сигнальные ракеты во время налетов германских бомбардировщиков. Это они – выродки рода человеческого – указывают на больницы, детские очаги, госпитали, жилые дома, культурные учреждения как на мишень для бомбардировки.

Некий Губер, когда над городом появлялись фашистские стервятники, подавал немецким летчикам сигналы ракетами. Этот негодяй пытался пробраться во временно захваченные немцами районы Ленинградской области и вступить там в партизанский отряд, чтобы предавать партизан в руки немецких извергов.

Крови, уничтожения советских людей жаждут фашистская сволочь и ее гнусные пособники. Будем же бдительны и беспощадны! Кровь за кровь! Смерть за смерть! Сентиментальность в наше время – преступление. Агенты фашизма, как и их хозяева, заслуживают одного – самой жестокой расправы.

Между тем у нас еще не изжито либеральное, терпимое отношение к распространителям слухов. У нас немало людей, которые равнодушно относятся к шептунам, терпимо слушают их подлую болтовню, не считают нужным вмешаться и разоблачить их. Эти люди забывают свой гражданский долг, забывают, что распространитель слухов – это провокатор, это прямой сообщник врага.

Его надо немедленно уничтожать, кем бы он ни был и какое бы положение ни занимал. Каленым железом выжигать агентов фашизма!

Пример революционной бдительности должны подавать коммунисты и комсомольцы. Они не только сами должны разоблачать и вылавливать фашистских агентов, но и организовывать население на борьбу с фашистскими лазутчиками.

Мы защищаем священную советскую землю, защищаем великий город Ленина – колыбель революции, защищаем советскую власть, кровью и потом завоеванную свободу нашего народа. Смерть всякому, кто пытается ослабить волю народа к борьбе и победе над злейшим врагом нашей родины, всего человечества – немецко-фашистскими изуверами.

Будем бдительны! Будем беспощадно уничтожать фашистских агентов!»

«Ленинградская правда».

30 сентября 1941 года

30 сентября 1941 года

Наш 40-й отдельный артдивизион был сформирован в конце августа 1941 года. Я был назначен командиром 3-й батареи. На заводе не хватало орудий одного калибра, на каждую батарею было выдано по два 76 мм орудия и по два 45 мм орудия с клиновым затвором, которые имелись на складе. Личный состав был вооружен учебными карабинами, с просверленными казенниками, где были поставлены заклепки.

К Пулковской обсерватории дивизион прибыл 13 сентября, моя батарея обороняла обсерваторию. Здания были целы, лишь слегка поцарапаны пулеметным огнем. По дороге нам сообщили – противник занял Урицк. Воинских частей не было. Мы подобрали трупы убитых мужчин и женщин и захоронили их на северном склоне…

21 сентября немцы на рассвете скрытно подошли к подножию Пулковской высоты. Часовой 45 мм орудия, студент театрального института, услышав немецкую речь, разбудил расчет, комвзвода и меня. Я приказал зарядить осколочными. Когда противник подошел поближе, батарея открыла огонь. После выстрела клиновой затвор не открылся. Пришлось после каждого выстрела бить по затвору кувалдой. Немцы отошли, унося раненых и убитых [А. Г-в][24].

Из документов Городского штаба МПВО: В сентябре на город было совершено 23 налета. В них участвовало 675 самолетов противника. Погибло 556, ранено 3853 человека. От зажигательных бомб возникло 282 крупных пожара, 11 250 загораний было ликвидировано населением.

1 октября 1941 года

… Работаю на заводе. Меня окружают всякие люди – хорошие и плохие, и нужно во всех всматриваться. Люди, шум, гам, кажется, хорошо подействовали на мое душевное состояние. Однако сама работа кажется мне бесплодной. Такая работа не для меня. Я никогда не буду ею довольна. Сидя за рабочим столом, я все время думаю об одном. Страшно подумать, что мои заветные мечты – пустое. Как хочется послушать музыку – она восстановила бы мои силы. Однако начинаю убеждаться, что нет худа без добра. Это успокаивает. На работе меня интересует лишь один человек. Хочется познакомиться с ним поближе, но почему-то стыдно. Кажется, что он это замечает. Жалко, если это не удастся.

Без друзей как-то скучно. <…> Хочется познакомиться с Б-вым. Да, жизнь интересна во всех своих проявлениях, ибо только человек в них виноват. Жизнь нужно строить, но строить – это значит делать все. И я с удовольствием делаю все [Б. З-ва][25].

Из документов Городского штаба МПВО: В ночь с 3 на 4 октября более десяти часов продолжалась воздушная атака на Главную водопроводную станцию. Было сброшено 35 фугасных и не менее 200 зажигательных бомб. В цехах и сооружениях станции были вырваны двери и оконные рамы, стены иссечены многочисленными осколками. Вся территория вновь была залита водой. Из-за повреждений станция была остановлена. Для восполнения убыли в подаче воды в городскую сеть были включены резервные мощности, расположенные в других районах.

3 октября 1941 года

19 час 40 мин. Тревога! Через 2–3 минуты неподалеку упали три фугасные бомбы. Вышел на улицу. Прекрасный вечер. Чистое небо без облаков. Над станцией разрывы зенитных снарядов. Слышен прерывистый гул немецких бомбардировщиков. В сторону Смольного упали зажигательные. Поднялся густой черный дым. Ветром облако дыма относит вверх по реке. Конец улицы закрыт дымом. На фоне светлого неба дым кажется мрачным черным сооружением.

Постепенно дым окрашивается в розовый цвет. Зарево разгорается. Горит Петрозавод. Справа от нас падают зажигательные бомбы. Вспыхивает новый пожар.

Поднялся на крышу станции. Город при полной луне неестественный, как макет. Ни души. Перспектива улиц. Внезапно свист бомб. Яркое пламя. Сильный звук разрыва. Страшное зрелище – возникавшее среди домов высокое пламя и грохот разрывов в такой тихий почти южный вечер на фоне освещенных луной домов. Постовые на крышах испуганно жмутся в кучу. Километрах в двух на чердаке высокого дома возникают и гаснут световые сигналы вражеского сигнальщика.

Спускаюсь вниз. Выхожу во двор. Гул самолетов все нарастает. Идут прожектора. Залпы зениток все ближе. Опять резкий свист бомбы. Отбегаю за угол здания. Сильный близкий разрыв. Толчок. Ветер относит во двор станции густое облако порохового дыма. Трудно дышать. Бегу в вестибюль, закрываю за собой дверь, но дым просачивается и сюда.

Через несколько минут выхожу. Все тихо. Погасли прожектора. Умолкли зенитки. Чуть пахнет дымом.

В полной тишине слышны крики и стоны раненых из разрушенного дома. Чувство ярости и личного бессилия. Устал, как от тяжелой работы, звоню домой – не отвечают. Поврежден кабель АТС [Л. Х-в].

4 октября 1941 года

Дело по увеличению скорости станков подвигается успешно. Также успешно идет замена натурального каучука на синтетический. Хорошим заменителем оказался совпрен и регенерат старой резины. <…> На холодном резино-покрывательном станке вместо двух слоев резины на полевые из смеси с натуральным каучуком будут применять верхний слой резины со ста процентами синтетического каучука [А. К-й].

Из Ленинграда, 4 октября 1941 г.

У аппарата Жданов и Кузнецов.

Здравствуйте. Здесь Сталин.

Здравствуйте, товарищ Сталин.

Сталин. Передаю предложения Москвы:

1) Вывезти на восток из Ленинграда станки, пресса, электрооборудование, литейное оборудование, инструмент, приспособления, штампы и кадры инженеров, техников, квалифицированных рабочих завода № 174 для производства танков Т-50 на востоке.

2) Вывезти на восток из Ленинграда станки, пресса, электрооборудование, литейное, кузнечное и прокатное оборудование, инструмент, приспособления и штампы, а также кадры инженеров, техников, квалифицированных рабочих Кировского и Ижорского заводов, занятые производством танков и танковых пушек, причем для Ленинграда оставить 50 штук готовых танковых пушек.

3) Вывезти на восток из Ленинграда ту часть оборудования и те кадры всех других ленинградских заводов, которые были заняты производством танков КВ и танков Т-50 по кооперации с Кировским, Ижорским и заводом № 174.

4) Эвакуацию всего упомянутого выше производить через Ладожское озеро на Волховстрой. Осуществление эвакуации возложить на ленинградцев.

5) Переименовать Челябинский тракторный завод в Кировский завод, а Уралмашзавод в Ижорский завод. Просьба согласиться. Кроме того, просим выделить для нас несколько хороших парторгов для танковых и бронезаводов, всего четыре или пять человек.

Жданов. Кузнецов. С Вашими предложениями согласны. В суточный срок представим весь план эвакуации Кировского, Ижорского и 174 завода, а также заводов, кооперированных с ними по танковому производству. Все подготовительные меры по эвакуации начинаем сейчас же. Хороших парторгов для танковых и броневых заводов подберем.

Сталин. Очень хорошо. До свидания. Жму руку. Все.

Жданов. Кузнецов. До свидания, крепко жмем Вашу руку».

5 октября 1941 года

Сегодня уехала со своей квартиры на Выборгском шоссе д.30, которую пришлось срочно оставить, так как весь дом, т. е. школа, в которой была наша квартира, отдали под военный госпиталь. Тяжело было уезжать из своего угла, я счастливо прожила со своими детьми и мужем свыше трех лет. Хлопоты о том, чтобы мне дали комнату, заняли у меня почти целую неделю. <…> Оказалось, что комната, на которую мне выписали ордер <…> заполнена мебелью и места свободного очень мало. Мои вещи никак не вмещались и пришлось их набивать битком до самого потолка. Жить в этой комнате было нельзя. Ночевала я у соседки.

Ходила хлопотать, чтобы чужие вещи из комнаты убрали, но это оказалось невозможно. <…> Буду жить в институте. Мою собаку Дика военные обещали пристроить на кормежку в госпитале. <…> взять с собой собаку я не могу, негде держать, а главное, нечем кормить [Е. С-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: На территории складов завода «Красный треугольник» было сброшено большое количество зажигательных авиабомб. Возникло 17 крупных пожаров. Горели механический, столярный и кузнечный цеха, три навеса по 600 кв. м каждый, где хранились резина в штабелях и другое сырье и материалы. Пожар был ликвидирован к 5 часам утра 5 октября.

«Копия.

Заместителю народного комиссара торговли Союза ССР тов. Шорину Г. Ф.

В сентябре месяце мною был поставлен вопрос о необходимости при планировании фондов для Ярославской области выделить отдельно фонд как промышленных, так и продовольственных товаров для эвакуированного населения. На что было получено Ваше согласие. Зам. начальника отдела продовольственных товаров Наркомторга СССР заверил меня, что Облторготделу будет сообщен общий фонд на квартал с указанием «в том числе для эвакуированных». Несмотря на это в полученном Облторготделом сообщении Наркомторгом указан общий фонд без выделения фонда для эвакуированных.

В результате этого Облторготдел, ссылаясь на снижение фондов в сравнении с III кв., выделить продукты для снабжения эвакуированного взрослого населения и проживающих с ним детей совершенно отказался, а фонды для детей, находящихся в интернатах, сократил, по сравнению с III кв. на 65 % <…>.

Кроме того, совершенно не отпускаются даже для детей ясельного возраста яйцо и молоко и сделано предупреждение, что сахар отоварен не будет.

В Ярославской области по состоянию на 27 сентября с.г. проживает 156 тыс. чел. эвакуированных, в том числе 102,5 тысячи из Ленинграда и 22 тысячи из Москвы.

Из указанного количества 90 тыс. чел. составляют дети, из которых 48 тысяч проживает в интернатах и 42 тыс. с матерями. Отказывать в снабжении эвакуированных женщин и детей, отцы которых в своем большинстве являются участниками героической защиты Ленинграда, мог, видимо, только Ярославский Облторготдел, т. к. в телеграмме Наркомторга ясно говорится, что эвакуированное население подлежит первоочередному снабжению.

Считая действия Ярославского Облторготдела в корне неправильными, прошу Вас о следующем:

1. Пересмотреть выделенные для Ярославской области фонды как недостаточные.

2. Исходя из указанного выше контингента, выделить из общего фонда, как на октябрь месяц, так и на весь IV кв. фонд для снабжения эвакуированных.

3. Учитывая имеющийся острый недостаток овощей – обязать Облторготдел сохранить нормы снабжения продтоварами детей интернатов, существовавшие в III кв., как минимальные.

4. Сообщите, по каким нормам должно снабжаться взрослое эвакуированное население, а также дети, проживающие с матерями.

6/X-41 г.

Уполномоченный Ленгорисполкома по снабжению эвакуированных Макаров»[26].

9 октября 1941 года

Возможно, завтра начнутся занятия в школе. Я с нетерпением жду этого желанного дня, когда приступим к занятиям. Скучно! Одно развлечение – ирландский сеттер Сильва. Собираюсь смотреть кино в Клубе связи, но идти туда не могу, много там «народа» нежелательного для меня пошиба [В. П-н][27].

Из документов Городского штаба МПВО: От сброшенных зажигательных авиабомб загорелись склады декораций Театра драмы им. Пушкина. Огонь полностью охватил два склада и чердаки соседнего здания. Из-за высокой температуры загорелись оконные переплеты семиэтажного жилого дома. Пожар был ликвидирован в течение часа.

10 октября 1941 года в 23 часа 10 минут фугасной авиабомбой разрушено здание детского сада по Международному пр., 90. Ранено 29 человек.

Недостатки в заводском организме постепенно устраняются, но это так медленно и так недостаточно.

Много инертных, недисциплинированных на заводе людей из руководящего состава. Особенно много безынициативных. Скажешь – сделает, а сам не догадается. Много нерях среди начальников цехов, отделений, мастеров. Привыкли к грязи, безотчетности, беспечности. Очень трудно отучить.

Были четыре налета за день на город. На завод сброшено много зажигательных бомб. Все бомбы быстро ликвидированы. Ни одного пожара на заводе. У соседей пожары. Помогаем тушить. От семьи давно не получал писем. Начинаю беспокоиться [А. К-й].

<…> Днем приходил Лурье, мы его вызвали из части. <…> Рассказала все новости института. <…> П-н совершил партийный проступок – хоронил тещу с попом. Мы разбирали его дело на партбюро и дали строгий выговор. Лурье обругал его «старым дураком» <…> [Е. С-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: В 19 часов 28 минут фугасной авиабомбой разрушена часть здания по наб. канала Грибоедова, д. 81. Ранено 102 человека, убито 19 человек.

14 октября 1941 года

Вот уже месяц как я боец 1-го взвода 13 роты Комсомольского противопожарного полка по охране Ленинграда. По поступлению в полк мне сразу, как и всем остальным, выдали комбинезон, ботинки, фуражку, а немного позже – ватник. У каждого имеются: рукавицы, каска, пояс.

Наш адрес: Дзержинский район, Басков пер., д. 7, кв. 8. Находимся на казарменном положении и питаемся в столовой, только карточки надо сдавать. Имеются все постельные принадлежности. Питаемся в день три раза. Кормят по военному времени, принимая во внимание теперешнее положение, когда Ленинград окружен, хорошо. Ребята во взводе хорошие, и я с ними быстро сошелся.

На очаги поражения выезжал восемь раз. Взвод разбит на два караула, я в первом. Дежурят по 24 часа. По сигналу воздушной тревоги дежурный караул приводится в боевую готовность, т. е. надевает каски, пояса, рукавицы и находится в сборе. Из свободного караула высылаются четверо дежурных по двум маршрутам и двое на крышу. Дежурный караул дежурит сутки у телефона, каждый боец дежурит два часа. Во взводе имеются и девочки, некоторые служат медсестрами [Б. К-в][28].

15 октября 1941 года

Сегодня выпал первый снег. Крыши стали скользкими, и надо быть осторожным, а то легко упасть, так как ботинки на резиновой подошве. Во время пожара придется осторожнее быть с водой. Можно облиться водой и обледенеть. Погода значительно ухудшилась, и налетов, я думаю, будет меньше. Третий взвод распался, и пока его укомплектуют— будет два взвода. Вчера вечером была бомбежка. Наблюдались пожары во всех концах.

Некоторые ребята были на пожарах. Сегодня мы семь часов работали на Винном заводе, возили битые стекла на автомашине. Деньги пойдут на сапоги. Сегодня в ужин хотят дать по 400 г конфет за деньги [Б. К-в].

Из документов Городского штаба МПВО: В О часов 20 минут фугасной авиабомбой разрушена часть здания по ул. Марата, д. 74. Ранено 34 человека, убито 13 человек. При попадании зажигательных авиабомб на территорию Военно-морской медицинской академии (Загородный, 47) возникло три очага пожара. Для его ликвидации было направлено восемь пожарных подразделений.

За протекшее время много пережила. Сильву решили убить, и как?! Отчим Александр Петрович хотел сперва оглушить ее ударом, а потом зарезать. Получилось не то, что предполагали – Сильва так сильно завизжала, что во избежание шума А.П. бить не стал.

Убить мы ее решили, с одной стороны, ради мяса, с другой стороны – оттого, что кормить ее стало нечем. Когда ее убивали, я вся переволновалась, сердце так сильно билось, будто желало выпрыгнуть из груди. Потом мы придумали другой способ: решили убивать кошек и кормить Сильву их мясом. А.П. одну убил, я содрала шкуру, выпотрошила и нарезала ее на куски. Другие кошки с таким удовольствием разрывали мясо своего сородича, что было удивительно смотреть.

Я тоже решила попробовать вкус кошачьего мяса, поджарила его с перцем и чесноком и потом стала жевать. И что же?! Мясо оказалось довольно вкусное, пожалуй, не уступает и говяжьему. Вкус такой, как будто ешь курицу [В. П-н].

16 октября 1941 года

Сегодня завод выдержал новое боевое крещение. В 13 часов 25 минут враг начал сильный обстрел с Дудергофских высот или Стрельны. Выпущено более сорока снарядов. Стреляли шрапнелью, осколочными и зажигательными. От последних возник пожар склада готовых изделий. Тушили пожар дружно и организованно, невзирая на обстрел. Особенно отлично работали наши прекрасные моряки. <…>

Хорошо работала медицинская команда. Много оказалось молодых бесстрашных девушек. Нашлись и трусы, но таких немного. Жертвы обстрела: убитых семеро, раненых двадцать семь человек. Слишком большую дань заплатили врагу. Это результат беспечности людей (вместо укрытия спешили на обед).

Неприятная музыка свистящих снарядов, словно скрип немазаной телеги. Один снаряд разорвался под окном моего кабинета. Засыпало осколками выбитых стекол, осколок прозвенел возле самого уха. А второй на излете упал на письменный стол пред моим носом. <…> Удовольствие не из приятных, но тренировка для нервов хорошая. Уже двадцать один год, как я не слушал этой музыки в такой непосредственной близости. То были дни Великой гражданской войны, дни моей юности, дни большого похода с тысячами таких же, как я, полуграмотных, политически еще совершенно не зрелых, на защиту молодой советской республики. Я тогда был только честным бойцом, конечная цель для меня была не ясна. Как приятно сейчас еще раз вспомнить, что инстинкт бедняка правильно определил жизненный путь. Как важно вспомнить пережитое, когда вновь нужно защищать Родину. Защищать завоевания революции поднялся многомиллионный могучий советский народ, теперь уже возмужалый, твердый, как сталь. Если тогда победили врагов, теперь уничтожим до основания, выкорчуем с корнями все то, что порождает войны. Это должен быть последний и решительный бой. Не только должна быть уничтожена коричневая чума, но и ее база. Это дешево конечно не достанется [А. К-й].

Из документов Городского штаба МПВО: Очень сильный пожар возник в результате взрывов нескольких авиабомб на территории Госнардома. Одновременно загорелись аттракционы «Американские горы», «Стеклянный театр», столовая и кинотеатр «Великан». Пожар быстро принял катастрофические масштабы, угрожая зоопарку, Театру им. Ленинского комсомола и филиалу оперного театра. Огнем были повреждены кровля, покрытие и конструкции чердачных перекрытий над залом филиала оперного театра, столовой и чердак кинотеатра «Великан».

18 октября 1941 года

За это время много утекло воды. Многое со мной случилось. В дождь и холод рыла противотанковые рвы на подступах к Ленинграду. Было отрадно, что делаю нужное дело. Видела над собою очень близко проклятые самолеты с черной свастикой. Противно. Несколько раз обстреливали нас из пулемета. Многие погибли ни за что, а я осталась невредима. Видела свои родные красные звездочки, тогда не работали, со слезами следили за боем, готовые сами подняться в воздух и лопатой искромсать проклятую черную машину.

В душе такая ненависть: своими руками удавила бы первого попавшегося немца. А я ведь не жестокая, боюсь и жалею петуха зарезать. Это от того, что пришлось повидать немало жертв: бойцов, умирающих на моих руках, падающие самолеты, убитых детишек.

Город находился в плотном окружении. Почти все пригороды были заняты немцами. Мы копали противотанковые рвы невдалеке от линии обороны, за спиной у наших войск, на тот случай, если враг попытается захватить город. Последние дни перед ранением работала на рытье окопов в Новой деревне. С первым трамваем уезжала и возвращалась затемно, учиться на курсах приходилось урывками. Было совсем не тяжело.

Работали бригадами – в основном женщины. В середине дня устраивали небольшой перерыв. Собирались у костров, подсушивали одежду, ели печеную картошку, разговаривали. У всех мужья на фронте, дома остались дети. Лица суровые, глаза злые.

В тот день рано вышла из дома. Трамвай переполнен. Говорили о предстоящей работе, делились новостями. Люди жаловались на трудности, нехватку продуктов, обсуждали последнюю сводку, сетовали на неудачи на фронте. Мне посчастливилось, сидела. Соседкой оказалась женщина средних лет. Разговорились. Дома у нее остались трое ребятишек и старуха-мать. И вдруг мирную тишину предрассветного утра нарушил ужасающий вой – и еще через мгновение грохнул взрыв. Вагон качнуло, и пол стал стремительно уходить из-под ног. Что было потом, не помню. Очнулась на земле среди осколков битого стекла и обломков нашего вагона. Что творилось вокруг, было трудно разобрать. Крики, стоны, рыдания. Как оказалась на земле, не помню. Вероятно, взрывом выбросило через разбитое окно. Поначалу казалось, что я легко отделалась. Придя в себя, вспомнила о соседке, матери трех детей. Поднявшись, стала ее искать. Почему-то все тело болело. Я не стала обращать на это внимания. Женщина была без сознания. Я омыла ей лицо водой, она открыла глаза. Пригодились навыки, полученные на курсах медсестер. Сняла с ее шеи кашне и как жгутом перевязала ей ногу выше раны. Затем достала из противогазной сумки припасенную на всякий случай бутылочку со спиртом, бинт и индивидуальный пакет, обработала и перевязала рану. Женщина вновь впала в забытье. И в этот момент подоспела помощь. Прозвучала сирена «Скорой помощи», послышались свистки милиционеров, прибежали люди. Я почувствовала резкую боль в ноге и потеряла сознание.

Очнулась в какой-то больнице после хирургической операции. Оказалось, ранена, рана не опасная, но потеряла много крови. Из меня извлекли осколок, и я скоро поправлюсь. Но я жива. От всего состава в живых остались всего несколько человек, и меньше всех пострадали я и кондуктор, которую выбросило в окно.

Поправлялась я быстро, и уже через несколько дней меня отправили домой. Я даже могла ходить без посторонней помощи, правда, с трудом и опираясь на палку. Вернулась в цех. Больше на оборонные работы меня не посылали, да я и не могла.

Продолжила учебу на курсах. Меня избрали старостой группы. Ходим на практику в военный госпиталь и больницу им. Ленина, где после практики слушала лекции по специальности. Ходила в райвоенкомат, просилась на фронт, но меня не взяли, да из цеха тоже не отпустили [Н. О-ва].

Сейчас так напряжены нервы, что от каждого резкого звука приходишь в раздраженное состояние. Это когда отдыхаешь. Идя в дозор, не обращаешь внимания на бомбы, настолько привык. Когда свистит летящая бомба, то ждешь, когда она упадет, где и скоро ли. С фронта приходят неутешительные вести – немцы все ближе к Москве и Ленинграду. В нас нет боязни врага. Мы свыклись с таким положением. Некоторые ребята хотят оказать большую помощь Родине и стремятся пойти на фронт. Я подавал заявление в ополчение, но 1924–1925 годов рождения не принимают [Б. К-в].

Из документов Городского штаба МПВО: В 16 часов 05 минут разрывами фугасных авиабомб разрушен дом на углу улицы Красной конницы и Суворовского проспекта, который в результате пожара сгорел. Ранено 111, убито 105 человек.

20 октября 1941 года

Теперь отлично понимаю, что такое голод. Раньше я не представляла это ощущение. Меня немного тошнит, когда я ем мясо кошки, но так как я хочу есть, то противное кажется вкусным. Да и одна ли я так голодаю? Кто в этом виноват? Эта проклятая германская раса извергов. Я никогда не была злой, всегда старалась сделать что-нибудь хорошее. А теперь я ненавижу этих сволочей немцев за то, что они исковеркали нашу жизнь, изуродовали город. Город пустеет. Все эвакуируются, а я уговариваю маму оставаться. Она очень боится бомбежек, а я нисколько, и не потому, что такая смелая, а просто верю, что меня не могут убить.

Сегодня осколками бомбы разорвало на куски мою подругу Аню М. Жаль ее. Мы часто дежурили вдвоем ночью в школе на чердаке. Она так мечтала увидеть конец войны <…> [В. П-н].

Эти дни тихо. Идет снег. Туман. Налетов не было. Я хотел поступить в артиллерийскую школу, но так как табель остался в Колпино, то не приняли. В городе с питанием плохо. Иждивенцы получают по 200 граммов хлеба, а белого хлеба и сливочного масла не получают совсем. Особенно плохо с питанием беженцев. <…> Рабочие питаются в заводских столовых, и некоторые прикреплены к государственным столовым. Там тоже по карточкам, но все-таки лучше. Нас кормят неплохо, но официанты здорово обманывают. Командиру и старшине дадут больше – они и молчат. Только в последнее время в это дело вмешалось ротное комсомольское бюро, и предвидятся улучшения. На работу не ездим, потому что нет бензина [Б. К-в].

22 октября 1941 года

Вчера было партийное собрание, на котором стоял вопрос о сборе теплых вещей для Красной армии и дело о проступке П-на. По первому вопросу я в своем выступлении отметила, что наряду с удовлетворительным ходом сбора теплых вещей для армии надо указать, что некоторые не осуществили в этом деле авангардной роли, например Шидловский, который дал только 10 рублей, и П-н —15 руб., тогда как беспартийные сотрудники А. Б. Беркевич и Дмитриева дали по 30 руб.

П-н взял слово и завопил, что он не мог дать больше, и что в следующий раз, и что нельзя его шельмовать за это и записывать в протоколе. Его поддержала Б-ва, которая внесла предложение не упоминать фамилию П-на в постановлении, как это предлагала я. В результате голоса разделились и все же постановили о нем не записывать. Я не настаивала, так как о нем еще стоял отдельный вопрос об его участии в религиозных похоронах тещи. В «разном» поставили вопрос о причинах увольнения из института Логинова. Но так как до окончания собрания я должна была уйти в Смольный, то этот вопрос поставили вторым.

Я сообщила партийному собранию, что Логинов уволился по собственному желанию, ввиду несогласия со снижением заработной платы, которую он получал выше ставки. В Смольном потребовали, чтобы прекратили ему платить дополнительно 250 рублей, которые он получал сверх своей зарплаты – 600 руб. за якобы заведование «особым фондом», и что Логинов в связи с этим настойчиво требовал, чтобы его освободили от работы, поэтому мне пришлось поставить о нем вопрос в Смольном, и там мне предложили его освободить и рекомендовали на это место Б-ву, которая освобождалась от работы в Музее Ленина. Причем ей мы будем платить только 450 рублей, так как бюджет очень напряжен. Логинов заявил, что погорячился, и с ним не поговорили и т. п. Собрание решило принять мое сообщение к сведению. <…>

С питанием все хуже и хуже. Народ заметно худеет и слабеет. Хорошо, если не будет хуже, то пока еще все же держаться можно, но пугает перспектива долго быть в окружении [Е. С-ва].

24 октября 1941 года

Присутствовала на операции – извлечение осколков из нижних конечностей. Операцию производил профессор Самарин. Я помогала подавать инструменты. Хорошо преподает хирургию Чубарев. Понятно и доступно.

Бомбежки почти ежедневно и продолжаются по пять-семь часов подряд. Вообще хорошего мало, но ничего.

Голодно, часто, очень часто хочется есть. Кроме 250 г хлеба да водянистого супа ничего не получаем [Н. О-ва].

«Управление торгами по торговле продовольственными товарами г. Ленинграда[29]№ У-О1—2040 25 октября 1941 г.

Народному комиссару торговли РСФСР Павлову

Комиссией управления продторгами в октябре месяце с.г. были проведены опытные проверки в хлебобулочных магазинах Ленхлебторга для установления фактической усушки по хлебу и процента потерь при его реализации.

Каждая проверяемая партия хлеба подверглась 5-кратному взвешиванию в течение 24-х часов. После каждого взвешивания хлеб изолировался и опломбировался с проверкой количества буханок. При испытании были учтены все факторы, влияющие на усушку хлеба.

Одновременно от того же хлеба из общей партии, привезенной в магазин, проводилось наблюдение за реализацией хлеба с учетом количества полученных хлебных талонов по каждой проверяемой партии и количеством полученных отходов.

По материалам испытания каждой партии установлено, что потери по усушке колеблются от 0,67 до 1,3 процента.

Причины колебания:

1. Различная температура мякиша от 14 до 19,5 градуса.

2. Различная относительная влажность помещения.

3. Различная влажность хлеба.

4. Различные условия хранения хлеба в отношении вентиляции изолированного помещения.

Надлежит отметить, что в практических условиях хранимого хлеба в магазинах не в изолированном состоянии, как проводилось при испытании, а в общих подсобных помещениях, где циркуляция воздуха свободнее, потери при хранении будут больше.

Суммируя материалы по обоим отрезкам работы по усушке при хранении и при реализации, общий процент потерь составляет 0,91 усушка + 0,62 процента реализация = 1,58 процента. Однако учитывая, что переходящие остатки хлеба составляют 89 процентов суточной реализации, общие потери составляют минимум 1,35 процента.

Сопоставляя изменения условий работы в сравнении с довоенным временем, влияющие на увеличение естественной убыли, а именно:

1. Замедленная реализация (увеличение преходящих остатков).

2. Переход исключительно на весовой товар.

3. Переход исключительно на ржаной хлеб.

4. Повышение влажности выпекаемого хлеба.

5. Добавление примесей в муке 38–40 процентов не содержащих клейковины, а потому быстро отдающих влагу при хранении.

6. Отпуск покупателю мелким развесом.

Считаю необходимым увеличить норму естественной убыли на весовой ржаной хлеб – 0,75 процента к обороту.

Начальник управления продторгами г. Ленинграда (Коновалов)».

27 октября 1941 года

… Меня соединили по телефону с Н.Д. Шумиловым, который очень просто и сердечно сообщил, что в ответ на мое письмо он договорился с Лазутиным и с горкомом ВЛКСМ, что нам будут отпускать для снабжения научных сотрудников продукты из особого фонда, и мы будем питаться по-прежнему в столовой горкома ВЛКСМ. Я очень обрадовалась этому сообщению и горячо и сердечно благодарила за чуткость и заботу. Это была радость для наших научных сотрудников <…> [Е. С-ва].

29 октября 1941 года

Раздался вой сирены. Трамвай остановился. Пассажиры дружно побежали в укрытие, и я поковыляла вслед за всеми. Самолеты с черными крестами плыли у нас над головой. Грохотали зенитки, выли двигатели, падали и взрывались бомбы, горели пожары. Наступил вечер, но от разбушевавшегося огня было светло. Стало страшно. Возникла паника. Бежать было некуда: с одной стороны горящий завод, с другой – здание Арсенала и Нева.

Люди метались в поисках спасения. Тем временем самолеты развернулись и пошли на новый заход. Отчаянно били зенитки. Нужно было бежать, но силы оставляли меня. Я начала спотыкаться, страшно болела нога. Вдруг какой-то парень, сжалившись надо мной, подхватил на руки и потащил за собой. Мы спрятались в маленьком павильончике общественной уборной. В ней было грязно и дурно пахло, но ее кирпичные стены могли уберечь от осколков. Я отчаянно перетрусила, нестерпимо болела раненая нога, но уцелела. Наконец-то немецкие летчики сбросили последние бомбы. К счастью, они попадали в Неву и не причинили вреда. Самолеты развернулись и, набрав высоту, двинулись на свою базу. Им вслед завыла сирена, извещавшая об окончании налета. Люди чуть отдышались и пошли по своим делам [Н. О-ва].

30 октября 1941 года

Сегодня меня вызвали в Смольный к Лазутину. Я никак не могла догадаться, по какому вопросу он меня вызывает. <.. > Он долго меня расспрашивал о моей биографии и о том, много ли у меня родственников и т. д. Многие ли меня знают в Ленинграде вообще. Не боязлива ли я. Какого состояние моего здоровья и т. д. Судя по вопросам, можно понять, что идет подготовка к переводу на подпольную работу в Ленинграде, на случай захвата города немцами.

Лазутин ограничился вопросами и ничего не сказал мне определенного. Я ушла от него, расстроенная за судьбу города, так как поняла, что партия допускает возможность захвата города врагом. <…>

Все говорят, что немцы бьют нас техникой и организованностью. Российская расхлябанность и отсталость, конечно, не могли быть полностью уничтожены за годы революции, но все же за это время выросло новое поколение, которое никогда не видело и не знало рабства ни в какой форме и никогда не подчинится заклятому врагу, лучше смерть, чем позор подчинения ненавистному завоевателю! Е. С-ва].

31 октября 1941 года

… Пошла по магазинам искать растительное масло по карточкам, но, увы, оказалось, что сегодня последний день выдачи продуктов за октябрь, и масла нигде, ни в одном магазине нет. Хотя я обошла большой район ул. Чайковского, пр. Володарского, ул. Пестеля, Желябова, Халтурина и др., так и пропало мое масло за целый месяц, хоть его полагалось всего-то только 300 граммов на месяц…

Сегодня все наши научные сотрудники после долгого перерыва обедали в столовой горкома ВЛКСМ и пообедали как следует. Все были очень довольны. Но опять вышло большое осложнение с прикреплением к столовой. Управделами горкома ВЛКСМ т. Буровой через дежурного милиционера пригласил меня к себе и предупредил, что сегодня нам разрешили пообедать, но только по карточкам, а на следующий период они не могут нам отпускать, пока на нас не спустят фонды…

Мне снова пришлось возобновить борьбу за прикрепление к столовой. Звонила всем военным чинам, ведающим питанием: секретарю горкома Лазутину, директору Главресторана Фельдману, директору Ленгортреста ресторанов и кафе Николаеву.

Лазутин сказал, что, мол, «хорошо, приму меры». Фельдман объяснил, что никаких специальных фондов они на нас и не должны выделять, так как они даже трестам не определяют норм, дают, сколько требуется, а тут дело в том, что комсомольцы никого не хотят к себе прикрепить. Об этом говорили Шумилов и Лазутин. Последний посоветовал позвонить Шумилову и объяснить в чем дело: «Из-за двенадцати человек поднимать такой шум и в такой столовой – просто нелепо». Николаев сообщил, что горкому ВЛКСМ нет дела до снабжения, что снабжает трест, и он обеспечит. Тогда я позвонила главному виновнику секретарю горкома ВЛКСМ Иванову. Я ему напомнила, что Шумилов мне передал, что они договорились прикрепить наших сотрудников к столовой, но вот теперь дело затормозилось, так как их управделами предъявляет невыполнимые требования о спускании особого фонда для сотрудников нашего института. В конце концов Иванов заявил, что раз уж он обещал Шумилову, то позвоните Бурову, и дал мне номер смольнинской вертушки. Позвонила Бурову и пересказала строгим голосом все переговоры и достигнутые результаты. Он же мне любезно ответил, что он очень рад, что мы прикрепляемся к их столовой, и раз обещают так отпускать продукты, то вопрос исчерпан.

«Вот дипломаты! – чтобы не сказать хуже», – подумала я. Ну и волнение с прикреплением к столовой! До девяти вечера я вынуждена была звонить по телефонам, чтобы добиться реализации решения вышестоящих партийных органов. Много требуется нервов, чтобы преодолеть различные бюрократические лазейки [Е. С-ва].

Дней десять была передышка от налетов, но так числа с 29 опять начались бомбежки. На пожар не выезжали. 29 числа в восьмом или девятом часу вечера произошел нехороший случай. Он нас очень ошеломил и [вызвал] какое-то подавленное настроение. Я позвал К-на сыграть партию в биллиард. В самый разгар игры раздался сильный взрыв. Зазвенели разбитые стекла, и на улице на миг все осветилось. Я подумал, что перед домом бросили фугасную бомбу. Выбежав в коридор, увидел, как из соседней комнаты, из той, в которой мы спали, шел дым. Оттуда пробежал О-в… За ним выбежал К-в, с обгоревшим черным лицом, зажав глаза руками. Затем Ш-ко, у которого отекла левая сторона лица, и Л-в с зажатыми глазами – у него осколками ранены глаза. К-в тащил политрука роты с обгорелым лицом, и на нем тлела одежда.

В комнате был едкий дым. Горели подушки, матрас, одеяло, ватники. Все тащили ведра с водой. Девочки плакали, потому что пострадавшие были все свои люди. Политрук получил тяжелые ожоги, и его лицо кое-как обмыли в коридоре и разрезали одежду, так как она тлела. Пострадавшим оказали помощь. Б-р вызвал «Скорую». К-ва, Л-ва, Ш-ко увели в комнату девочек, а политрука туда перенесли. Орлов как только выбежал вниз, встретил санитарку-дружинницу, которая отвела его в глазной госпиталь на Моховую. Приехала «Скорая помощь» и, наскоро перевязав пострадавших, увезла в больницу во Дворец пионеров. Прибежало много милиции, бригадмилов, и дело начало разъясняться. Командир роты и Ч-в, находившиеся в момент взрыва в этой же комнате, дали показания в отделении.

Оказалось, что бойцы задумали истопить печку зажигательной бомбой, которую принес командир роты. Политрук принес от него бомбу и передал ребятам. О-в положил ее в печку и обложил дровами. Политрук сел против дверки. Корнилов был около. Ш-ко и П-в в стороне. Они шутили, что бомба не взрывается долго, и только О-в наклонился, чтобы пошевелить дрова, как раздался взрыв и термит вылетел из печки. Вероятно, в ней был аммонал. Всех контузило. Политрук поднялся и опять упал. К-в не пострадал и сразу же бросился тушить политрука и его выносить. Ш-ко и Л-в отделались легко и уже вернулись. О-в, К-в и П-ва в больнице. У них дело очень скверно, особенно с политруком. Мы перебрались в дежурное помещение и спим пока там [Б. К-в].

Из документов Городского штаба МПВО: В октябре общее число налетов выросло, а их интенсивность снизилась. При общем числе налетов 38 над городом совершили полеты 377 самолетов противника. На город было сброшено 43290 зажигательных бомб. Немецкое командование намеревалось вызвать в городе массовые пожары. Произошло 258 пожаров. 1280 очагов огня было ликвидировано бойцами команд МПВО и жителями.

К борьбе с артиллерией противника активно подключился Балтийский флот. Целью более трети стрельб дальнобойных орудий флота стали осадные батареи врага.

2 ноября 1941 года

Сегодня мы пошли учиться. Как я рада. Наконец-то! В школе обещали кормить обедом и давать 50 г хлеба без карточек. Учителя все новые. По русскому языку, очевидно, хорошая и добрая. По алгебре – строгая, но хорошо объясняет. По физике тоже. У нее такие странные пухлые губы. Учительница истории дергается, как кукла на ниточках. Я все перезабыла. Надо взять себя в руки и учиться…

Бедную мою Сильву опять хотят усыпить. Жалко. <… > Я поймала двух кошек, а Кондратыч ругается и за нее и за кошек. Гадят! Я не знаю, что делать, и молчу, а есть хочется [В. П-н].

… Сегодня обедали в столовой горкома ВЛКСМ. Ели все по три блюда: суп, мясо с макаронами или кашей. Я взяла рассольник, на второе – свинину с макаронами и омлет. Какао нам уже не досталось. К.Г. Ш-в предпринял атаку на меня, чтобы я договорилась также об ужинах, но эти разговоры конечно бесцельны и ужина нам не дадут. Хорошо бы хоть каждый день так обедать, но мясо удастся получать только через день, так как не хватает талонов [Е. С-ва].

4 ноября 1941 года

Началось предпраздничное оживление. Налеты авиации противника усилились. Артобстрелы тоже. Сегодня было пять налетов. А в 21 час 50 мин наш истребитель таранил Юнкерса. Вражеский самолет упал в районе Таврического сада. С каким восторгом встретили это наблюдавшие за боем наши работники [А. К-й].

3 ноября со мной и с еще одним бойцом т. Б-м произошел нехороший случай. Нам дали шоколад, пирожные и потом вечером конфеты. Во время обеда, когда я получил шоколад, Кузнецов предложил продать все в три раза дороже. Я отказался. Тогда он опять стал просить, говоря, что это нужно матери. Я одно пирожное продал, а второе съел. Когда уже после я съел немного шоколада и у меня осталось полплитки, Кузнецов попросил продать ее за 15 рублей, когда плитка стоила 5 рублей 2 копейки. Я сначала думал, что он смеется, и не продал, но потом все-таки согласился продать, руководствуясь той целью, что мне нужны были деньги.

Когда я выкупал шоколад, то этого у меня и в уме не было, чтобы перепродавать, Не то чтобы я соблазнился деньгами, а я просто ни о чем не думал и не понимал, что совершаю нехороший поступок по отношению к товарищу, с которым жил вместе уже почти два месяца и спал на соседней койке. Когда я уже перепродал [шоколад], то пошел в 22-ю комнату играть в бильярд и там сообщил о сделке. Ребята стали смеяться, что они один другому тоже продадут, и в конечном счете получился аналогичный случай, Б-в продал Е-ву полплитки или меньше за такую же цену.

Вечером под руководством Ш-ко мне ребята стали объяснять, что я совершил и к чему это влечет. Что, может быть, завтра я продам ватник, пойду продавать хлеб и т. д. Что это мародерство, спекуляция, и если дать огласку и передать в ревтрибунал, можно получить восемь лет. Решили по предложению Айзиковича и Ш-ко устроить товарищеский суд, не вынося это из стен взвода. Позвали политрука. Суд [проходил] под председательством А-ча, так как он учился в Юридической школе и кое-что понимает, и при посредстве секретаря т. П-де вынес общественное порицание перед строем.

Пошло дальше, так как, по словам Ш-ко, политрука и П-де комсомол это оставить не может. Собрали тотчас [собрание] комсо [мольских] групп и вынесли мне строгий выговор с предупреждением и с занесением в личное дело. Некоторые говорили, что это слишком, но тут опять же Ш-ко и А-ч подняли шум и развели такую философию, что припомнили были и небылицы и еще кое-что приплели. В общем, из мухи сделали слона. Решили, что если это повторится, то дело пойдет дальше.

Этот случай, конечно, я запомню надолго и думаю, что больше не повторится. На ошибках мы учимся. Потом это дело разбирали на бюро в присутствии командира роты, политрука взвода, политрука 3-го взвода, комсоргов 1-го и 2-го взводов и старшины роты. Оставили так же и передадут в райком.

Встретил в магазине Д. Р-ву, учившуюся вместе со мной, и узнал, что Владимир О-в погиб от руки фашистского снайпера. Возвратившись из разведки, он понес обед красноармейцу и в это время его настигла разрывная пуля, убившая на месте. Он умер 22 октября. Погиб также Ю. Никитин. Оба были хорошими товарищами, прекрасными комсоргами.

Сейчас уже пятая тревога в течение дня. За окнами бьют зенитки. Дрожит земля. Раздаются глухие взрывы, и дом вздрагивает. Часть ребят в очагах поражения. Я здесь, так как свободный караул. Вызывали второй взвод, но тревога была ложной. Во время третьей тревоги были пожары. Горело около Литейного моста на [улице] Каляева и еще где-то. На райком упала одна зажигательная бомба. Фугасных [бомб противник] бросил много. Когда я был на крыше, то слышал свист и целый ряд взрывов. То же самое повторилось спустя некоторое время.

Тревога продолжается, а времени 9 часов вечера. Вот уже более трех часов длится тревога. Сбили один самолет. Как только он попал в лучи прожекторов, по нему сразу открыли огонь. Целились все в одну серебристую точку. Когда зенитчики видят, то бьют метко.

Снаряд попал в самолет. Красивое и радостное зрелище. Моторы подбитого самолета взревели с бешеной силой. Потом стало тихо, а спустя мгновение вновь как будто в смертельной агонии взревели моторы. Светящийся комок падал вниз – и наконец глухой удар. Дом вздрогнул. Одним стервятником стало меньше. Лыжи от него упали рядом с нашим домом, во двор казармы. Думаю, что летчик выбросился с парашютом. Тревога продолжается. Бьют зенитки, свистят бомбы [Б. К-в].

6 ноября 1941 года

Вчера многим бойцам, родившимся в 1923 году, пришли повестки в армию добровольцам. Попытаюсь второй раз. Хотя здесь [в пожарном полку] одевают и хорошо кормят, но какая-то сила зовет меня на фронт. Переговорю с К-ом, и если он согласится, то вместе будет веселей. Здесь невыносимая скука. Немцы бросали листовки со словами:

«6-го доедайте соевые бобы, а 7-го приготовляйте гробы». Какая-нибудь шальная бомба залетит – и умрешь, не принеся пользы, а на фронте мог бы принести какую-нибудь пользу. Хочу отомстить за товарищей и за родину [Б. К-в].

Из документов Городского штаба МПВО: В 19 часов фугасной авиабомбой разрушен жилой флигель на Нижегородской ул., 12. Ранено 39, убито 30 человек.

5 ноября 1941 года. Разрушена часть здания больницы им. Куйбышева. Одна из наружных стен деформировалась и грозит обвалом. Пожар возник на всех трех этажах. Раненых удалось эвакуировать в самом начале воздушной тревоги. Огонь потушен усилиями 12 пожарных команд. Пожарным вместе с персоналом больницы удалось спасти часть ценного медицинского оборудования и приборов. Фугасной бомбой разрушен четырехэтажный дом по Большому проспекту, 33/38а. Ранено 38 человек, убито 4 человека.

«Сов. Секретно

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду

6 ноября 1941 г. № 9746

Спецсообщение

За последнее время в Ленинграде среди рабочих, служащих, инженерно-технической и научной интеллигенции возросли пораженческие настроения…

Последние дни перед празднованием XXIV годовщины Октябрьской Революции распространяется мнение, что к 7 ноября война будет закончена взятием немцами Москвы и Ленинграда…

По вскрытым за последнее время контрреволюционным формированиям также получены сигналы о готовящемся перевороте и стремлении враждебных элементов оказывать практическую помощь войскам.

1. Контрреволюционная группа из бывших людей, возглавляемая б. бароном Штакельбергом, готовится к приходу немцев и в этом направлении проводит антисоветскую работу…

2. Родственники белоэмигрантов Зайцевых – Бочагова и ее муж Соколов (сын б. директора царскосельской гимназии, в данное время командир взвода 26 полка связи) группируют вокруг себя б. офицеров царской армии и командиров Красной Армии…

3. Контрреволюционная группа, возглавляемая художником Быковым, ставила перед собой задачу создания повстанческой фашистской организации «Нацист».

Организация должна была оказывать вооруженную помощь немецко-фашистским войскам для захвата Ленинграда.

4. Контрреволюционная группа из бывших людей в составе:

Жукова С. В, – нач. мастерской I Райжилуправления Дзержинского района;

Жукова А, К, – сына полковника царской армии, б. служащего германской концессии «Мологолес» и др. – ставила своей задачей оказание помощи немецкому командованию путем деморализации тыла, распространения провокационных слухов…

5. Ликвидируемая контрреволюционная организация «Русская партия», которая ставила своей задачей оказание помощи немцам в захвате Ленинграда и активное участие в органах фашистского городского управления…

Начальник управления НКВД ЛО Комиссар Госуд. Безопасности 3-го ранга (Кубаткин)».

«Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики. Не так страшен черт, как его малюют. Кто может отрицать, что наша Красная Армия не раз обращала в паническое бегство хваленые немецкие войска? Если судить не по хвастливым заявлениям немецких пропагандистов, а по действительному положению Германии, нетрудно будет понять, что немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой. В Германии теперь царят голод и обнищание, за 4 месяца войны Германия потеряла 4 с половиной миллиона солдат, Германия истекает кровью, ее людские резервы иссякают, дух возмущения овладевает не только народами Европы, подпавшими под иго немецких захватчиков, но и самим германским народом, который не видит конца войны. Немецкие захватчики напрягают последние силы. Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений».

Из речи Сталина на Красной площади 7 ноября 1941 года,

«Правда». 8 ноября 1941 года

7 ноября 1941 года

Город проснулся под звуки канонады. Наша артиллерия шлет ответные гостинцы немчуре. Как ни сурова обстановка, город выглядит скромно, по-праздничному. Вчера проведены традиционные торжественные заседания. Вся страна слушала речь вождя. Сквозь кольцо блокады эта речь в Ленинграде звучала как призывный набат к борьбе.

Сегодня праздничный обед, даже мясной и с вином. А ремешок придется потуже затянуть. Подвоз продуктов в Ленинград почти остановился. Ладога замерзает [А. К-й].

Завыла сирена. <…> Слышался шум моторов, и ожесточенно били зенитки. Иду, держась ближе к стенам. Одна за другой рвутся бомбы.

Подходя к цирку, я увидел зарево. У меня замерло сердце. Я испугался, потому что должен был идти в дозор. Если это горит по моему маршруту, то мне попадет, так как я должен сообщить. Добежав до очага поражения, я увидел жуткую картину. Это – Моховая, 44. Дом в пять этажей был пробит до подвала. На земле валялась груда кирпичей и битые стекла. Верхняя часть дома разгоралась все больше и больше. С шумом падали доски и кирпичи. Жители бегали по улице с узлами, женщины плакали. Милиционеры отгоняли людей от горящего дома. Не найдя телефона, я побежал в казарму. Зайдя в дверь, я сразу же услышал: «Б.К-в, одевайся!» Вбежав в комнату, надел каску и пояс, взял рукавицы. Пять человек во главе с П-ом пошли на угол Саперного и Радищева, где ждал А-ч. На всей улице было полно стекол. Придя в очаг поражения, П-с пошел в разведку, а я на связь в жакт. Оказалось, что бомба упала на улицу и одну женщину убило, а шесть человек ранило. Дали отбой.

А-ч отпустил бойцов домой, и мы с ним пошли в столовую. Тревог больше не было. Я ушел с трех часов без спроса и боялся влипнуть, но все обошлось. Чувствуется праздничное настроение. Еще утро, но тишину прорезают голоса репродукторов, передающих речь Сталина. Около них толпятся кучки народа. На каждом доме развеваются флаги с гербом СССР. На трамваях тоже по два флажка, а на некоторых приделаны портреты вождей и сами обвешены красной материей. У всех приподнятое настроение.

Мы сегодня завтракали в 9 часов. В дежурном помещении чистота, по стенам плакаты, столы накрыты салфетками и газетами. На расчете нас поздравили командир роты, политрук и командир взвода с наступающим праздником 24-й годовщины Октября. Зачитали приветственный приказ, в котором некоторые бойцы и командиры получили благодарность и ценные подарки. Отпустили домой на полтора часа. Бомбардировки не было, но обстрел не прекращался [Б. К-в].

Из сводки Штаба МПВО Ленинграда

«О результатах воздушных нападений и артиллерийских обстрелов с 4 сентября 1941 года по 1 марта 1942 года

11 марта 1942 г.

<…> Первый артиллерийский обстрел города произведен противником 4.9.41 г. и первое воздушное нападение 6.9.41 г…

Город подвергался бомбардировке с воздуха в течение 56 дней.

Артиллерийский огонь ведется противником почти ежедневно, начиная с 4.9.41 г.

Свободных от артобстрела в 1941 г. было 12 дней. <…>

Совершенно не производилось воздушных налетов на город с 1 января 1942 г.

Применяет противник снаряды главным образом 6–8 дюймов, а фугасные бомбы в подавляющем большинстве 50, 100 и 250 кг, зажигательные в 2 кг.

При налете на город 22 и 23 сентября противником в значительном количестве применены осколочные авиабомбы. Крупнокалиберные авиабомбы 250, 500 и 1000 кг применялись преимущественно в сентябре и октябре…

За период войны [до 1 марта 1942 года] на город сброшено 66 190 зажигательных бомб. <…>

Из общего количества 3513 авиабомб неразорвавшихся – 648, из них обезврежено – 256, оставлено в грунте в связи с большим заглублением – 38, взорвалось ФАБ замедленного действия – 19, взорвались при разрядке – 5, остались неразряженными – 19…

Возникло 641 пожаров и загораний, по своим размерам и характеру вызвавших высылку на их ликвидацию пожарных команд НКВД и участковых пожарных команд МПВО. Кроме того, населением и местными формированиями в жилых домах и на объектах ликвидировано свыше 15000 небольших возгораний…»

8 ноября 1941 года

Вчера был праздник – 24-я годовщина Октября. Немцы не бомбили против ожидания. Пока учусь. По географии получила «хор». Учительница по русскому все время нас одобряет. Она говорит, что к Новому году война окончится. Правда ли? Сейчас очень тяжело.

А.П. злится, что нечего есть. А при чем тут я или мама? Где же мы возьмем. Одна надежда: придется засолить Сильву <…> [В. П-н].

Вчера не было ни одной тревоги, а сегодня пока одна. Во время тревоги было сброшено много зажигательных и фугасных бомб, из которых некоторые не взрывались. Мы встречаем 24-ю годовщину в суровой обстановке, когда враг у ворот и почти каждый день бомбит и обстреливает Ленинград. Окружив, он хочет заморить нас голодом.

На Володарском горел дом. Бомба разрушила пять этажей, и через полтора часа возник пожар. На Соляном тоже лежат три бомбы, как поросята. Они наверное замедленного действия. Вообще он теперь бросает бомбы большого калибра, которые пробивают по пять этажей [Б. К-в].

Из документов Городского штаба МПВО: 12 ноября в 19 часов 15 минут фугасной авиабомбой полностью разрушен д. 10 по Уральской ул. Ранено 19 человек, убито 18. В 23 часа 55 минут фугасной авиабомбой разрушено здание по Моховой ул., д. 10, завалено убежище. Ранено 53, убито 30 человек. 15 ноября в 19 часов 29 минут фугасной авиабомбой разрушены опытные оранжереи Ботанического сада с растениями мирового значения. Погибли папоротники четырех-пятитысячелетнего возраста, уникумы мирового значения, которых в настоящее время в природе нет.

«Пока длится блокада, нельзя рассчитывать на улучшение продовольственного снабжения, мы вынуждены уменьшать нормы выдачи продуктов, чтобы продержаться, пока враг не будет отброшен, пока не будет прорвано кольцо блокады. Трудно это? Да, трудно, но другого выхода нет. И это должен понять каждый…»

«Ленинградская правда». 9 ноября 1941 года, № 70

9 ноября 1941 года

Не произошло никаких особенных случаев. Днем была тревога, и обстрел опять был. Сидеть в этой клетке надоело. Целые дни одно и то же. Хоть бы где-нибудь найти работу. Сегодня опишу одного бойца – т. Ш-мко А., по национальности украинца. Я думаю, мозги у него в чехарду играют, кажется он каким-то странным. Молчит, молчит и крикнет какую-нибудь глупость. Из себя хочет показать интеллигентного человека. Я думаю, что он очень завистливый, так как это видно из многих фактов: сам брал от шофера за разные услуги, как то – принести папирос и пр., 50 рублей, а если другой совершит подобное, поднимает шум, или ест по две порции – и ничего, а на другого кричит, что это нехорошо, что может кому-нибудь не хватить. Любит доносить командирам. Что-нибудь откровенно скажешь, он уже принимает к сведению. Он же дал ход истории с шоколадом и с лишней порцией. Вообще в нашей комнате стали часто наблюдаться споры. В 22 комнате ребята более простые, деревенские, и я к ним более расположен и уже дней за пять почти подружился. Наш взвод значительно уменьшился, и бойцов не хватает. Многие хотят совсем уйти. Здесь невыносимая скука [Б. К-в].

10 ноября 1941 года

Сегодня был чудный морозный день. Воздух чист и свеж. С утра мороз слегка пощипывал уши. Под ногами хрустел снег. И я с тоской вспомнил о деревне. Ее поля, леса, луга, речку. Как часто я, только встав и наскоро позавтракав, выбегал на улицу. И сердце тогда радовалось, когда я видел на солнце искрящийся снег, из труб вьющийся дымок. Все там дышало радостью и весельем. Наденешь лыжи и не чувствуешь, как бежит время. Незаметно летели дни за днями. Или весна. Ярко светит солнце, весело бегут ручьи от тающего снега. На дороге ребятишки делают запруды и потом, сразу же их отпустив, радуются, когда вода с шумом несется и несет пущенные на ней дощечки, или, как они их называют, «пароходики». Весело поют скворцы на ветках около своих скворечниц, по полям ходят грачи. Чирикают и дерутся на дороге воробьи. Суетятся радостные колхозницы, готовятся к весеннему севу. И так становится радостно на душе от этого весеннего дня. Или лето. Зазеленели леса. Под окнами зеленеют деревья, поспевает черемуха и яблоки. На полях пестро от цветов. Колосится золотистая рожь, ячмень, овес. С песнями идут колхозники на сенокос. Мы проводили целый день на речке. Ходили за грибами и ягодами. И когда вспоминаешь об этом, то сразу становится невесело от суеты шумного города. В особенности сейчас. Ничего нет. Все по карточкам. Хочешь выпить кружку квасу – и надо стоять часа два, но и то редко где найдешь квас или газированную воду. И сейчас как никогда тянет меня в деревню [Б. К-в].

«Приказ по тылу Ленинградского фронта

Об организации строительства Ледовой дороги по Ладожскому озеру мыс Осиновец – маяк Кареджи № 0164

13 ноября 1941 г.

1. Для руководства постройкой ледяной дороги по водной трассе мыс Осиновец – маяк Кареджи назначается начальник 3-го отделения Автомобильно-Дорожного отдела управления тыла фронта военный инженер 3-го ранга т. Якубовский.

2. Дорогу проложить по трассе мыс Осиновец – маяк Кареджи с учетом двустороннего движения автомобильного и тракторного транспорта. Ширина проезжей части дороги должна быть не менее 10 метров.

В районе ст. Ладожское озеро и маяк Кареджи устроить перевалочные базы. Вдоль всей трассы с промежутком в 5 км, начиная от ст. Ладожское озеро открыть питательнообогревательные пункты. На этих же перевалочных базах установить масловодогрейки и пункты техпомощи автотранспорту.

3. Для постройки дороги в распоряжение военного инженера 3-го ранга т. Якубовского передать за счет порта Осиновец один рабочий батальон (БОСС), 165-й строительный батальон и 88-й отдельный мостостроительный батальон; пять тракторов и 20 автомашин за счет 17-й автобригады; 100 саней и

10 водяных насосов за счет Интендантского управления фронта; 100 лошадей за счет Отдела укомплектования штаба фронта.

4. К работе по устройству ледяной дороги приступить с 14 ноября с.г., произведя усиление льда путем искусственного намораживания с учетом окончания ее постройки одновременно с ледоставом.

5. Интенданту фронта бригинтенданту т. Новоселову для оборудования ледяной дороги (питательно-обогревательных пунктов) выделить в распоряжение в/инженера 3-го ранга т. Якубовского 10 цеховых палаток, 9 чел. руководящего состава для работы на пунктах и необходимое количество продуктов и инвентаря. Обеспечить вещевым имуществом (зимним обмундированием) батальоны, выделяемые для работы.

6. Начальнику Санитарного управления Ленфронта военврачу 1-го ранга т. Верховскому для организации питательнообогревательных пунктов ледяной дороги выделить 5 лекпомов с необходимыми медикаментами и противообмораживающими средствами.

7. Начальнику АБТУ Ленфронта полковнику т. Дементьеву для организации подвоза грузов по ледяной дороге подготовить и выделить 40 тракторов СТЗ-ы и одну ремонтную автомастерскую с запасными частями.

Срок подготовки и передачи тракторов и автомастерской в распоряжение начальника Автодорожного отдела военного инженера 1-го ранга т. Монахова – 16-е ноября с.г.

8. Начальнику Автомобильно-Дорожного отдела управления тыла Ленфронта военному инженеру 1-го ранга т. Монахову за счет 64-го ДЭПа перебросить одну ДКР в Осиновец для организации Дорожно-комендантской службы на ледяной дороге и подготовить для снабженческих перевозок две автотракторные роты (60 тракторов) и две автотранспортные роты (120 машин).

9. Начальнику связи фронта генерал-майору т. Ковалеву для организации проволочной связи на трассе ледяной дороги через Ладожское озеро выделить роту связи за счет полка связи с обеспечением ее необходимыми средствами проволочной связи. Срок – 17.11.41 г.

10. Общее руководство по постройке ледяной дороги мыс Осиновец – маяк Кареджи возлагается на начальника Автомобильно-дорожного отдела военного инженера 1-го ранга т. Монахова.

К работам приступить с 14.11.41 г. и постройку вести форсированным темпом.

Заместитель командующего войсками – начальник тыла Ленинградского фронта генерал-майор интендантской службы Лагунов Военный комиссар тыла (ЛФ) Бригадный комиссар Жмакин».

«Постановление

Военного совета Ленинградского фронта № 00409

1. Во избежание перебоев в обеспечении хлебом войск фронта, населения г. Ленинграда установить с 20 ноября 1941 г. следующие нормы отпуска хлеба:

рабочим и ИТР 250 гр.

служащим, иждивенцам и детям 125 гр.

частям первой линии и боевым кораблям 500 гр.

летно-техническому составу ВВС 500 гр.

всем остальным воинским частям 300 гр.

2. Выдать в третьей декаде ноября месяца 100 гр. сухофруктов и 100 гр. картофельной муки по детским карточкам.

3. Во изменение постановления Военного совета Ленинградского фронта от 14 ноября 1941 г. установить с 20 ноября сего года суточный лимит расхода муки и примесей 510 тонн: из них населению Ленинграда – 310 тонн, войскам Ленинградского фронта – 144 тонны, частям КБФ – 25 тонн и Ленинградской области – 31 тонну.

4. Обязать Начальника оперативного отдела фронта тов. Куприна, прокурора фронта тов. Грезова, начальника Управления НКВД по Ленинградской области тов. Кубаткина и прокурора г. Ленинграда т. Попова усилить борьбу с расхитителями продовольственных товаров, какими бы формами это воровство ни прикрывалось.

Командующий войсками Ленинградского фронта генерал-лейтенант Хозин Члены Военного совета фронта: Секретарь ЦКВКП (б) А. Жданов Дивизионный комиссар А. Кузнецов».

13 ноября 1941 года

Обеды в школе давать прекратили. Все только по карточкам. Положение тяжелое. Хлеба, наверное, завтра убавят. Получаем по 150 г. У мамы же почти ничего не достанешь. Учителя советуют подтянуть кушаки. Город в окружении. Засолили кошку. Сильва еще жива. Вероятно, скоро и ее засолим. Сейчас иду обедать к маме. Накормит или нет? Не знаю.

Пока с учебой все благополучно. Имею две четверки и одну пятерку, троек нет. С едой совсем плохо. Сегодня не было во рту ни крошки до трех часов. Потом съела тарелку жидких кислых щей без хлеба и выпила две чашки с одной конфеткой. Голова кружится от недоедания. Что будет дальше? Неужели так будет продолжаться долго? Ведь это ужасно! Хлеба дают по 150 г. Пока сидишь в школе, о еде не думаешь, а домой придешь, сосет под ложечкой. Жутко!

Ну, а что же делать! Как говорится: слезами горю не поможешь. Приходится терпеть. Голод пока не такой ужасный, но впереди нам, видимо, предстоит что-то кошмарное.

Сейчас надо учиться как можно лучше. Все это пригодится на дороге предстоящей жизни. Надо мужаться! Быть выносливой и терпеть – другого выхода нет [В. П-н].

15 ноября 1941 года

Сегодня в столовой обеды резко ухудшились. Не было ничего из крупяных и мучных блюд. На второе были биточки с вырезом 100 г мяса, но так как у нас не хватало талонов, решили взять одно блюдо на двоих. Я взяла вместе с зав. библиотекой Бреневой. Отдала последние 50 г и теперь до 20 буду без второго.

В столовой предупредили, чтобы на следующий день приносили с собой карточку на крупу, так как на суп будут вырезать талоны. Начинается голодовка.

Мы-то снесем любую голодовку, даже голодную смерть, ради спасения советской власти, а вот как весь народ. Хватит ли у него сил для этого…

На днях приходил Розанов. Он приехал из Кронштадта, куда получил назначение работать в качестве начальника гарнизонной газеты. И вот Розанов заявил мне, что у него создалось впечатление, что в армии и на флоте политическое настроение гораздо лучше, чем в Ленинграде. Я спросила, на каком основании у него сложилось такое впечатление. Тогда он мне рассказал, что ему сообщили, что за Невской заставой на Октябрьском заводе рабочие устроили волынку на почве продовольственных затруднений, и когда в столовой стали вырезать талоны из продовольственных карточек за суп и за второе, устроили погром в столовой. Возглавили волынку бывшие эсеры и т. п. люди прошлого.

Сегодня вечером, в начале очередной бомбардировки, я посоветовала своим товарищам, дежурящим в институте, идти в бомбоубежище и не оставаться в помещениях института, так как наше пребывание там бесполезно и жертвы не нужны, и сама ушла вместе с ними. Это был первый случай, когда ушли организованно в бомбоубежище, и неожиданно для нас произошел большой скандал. Оказалось, что в одной из комнат, в которой не были спущены шторы, от сотрясения здания произошло самовключение настольной лампы, которая была лишь немного вывернута, но не выключена.

В результате получилось, что в то время как вражеские самолеты кружились над головой, из Мраморного дворца на Марсово поле ярко светила лампа. В окно бросали камни и разбили стекла. Зенитчики звонили и угрожали стрелять по зданию, если немедленно не будет выключен свет. Нас искали минут 20, и когда я вбежала в институт, с другого входа ввалились милиция и военные. Скандал был большой. Участковый записал мою фамилию. Мы очень раскаивались, что ушли и так получилось. Пожалуй, больше ходить в бомбоубежище не будем <…> [Е. С-ва].

«Народный комиссариат судостроительной промышленности 15 ноября 1941 года

Секретарю Ленинградского городского комитета ВКП (б) Кузнецову А. А.

Для обеспечения работ по переправочным средствам в соответствии с решением Военного совета Ленинградского фронта от 15 ноября с.г., необходимо перевести в течение семи дней на казарменное положение 1500 человек рабочих.

Согласно личной договоренности, прошу разрешить из подсобного хозяйства завода № 363 НКСП зарезать шесть коров из имеющихся тридцати двух, что дает мяса 1 т по 100 г на одного рабочего в день и даст возможность обеспечить рабочих, занятых на изготовлении паромов, мясным супом и небольшой порцией мяса. Заместитель народного комиссара судостроительной промышленности Резолюция: т. Андреенко. На рассмотрение. А. Кузнецов. 18/XI»[30].

16 ноября 1941 года

Сегодня ходила на ул. Герцена, 69 смотреть на дом, где находился И. И. По дороге попала под две воздушные тревоги и полтора часа сидела в подвале одного дома.

Попыталась вызвать И.И., но часовой отказал. Вокруг дома толпились женщины, которых часовой отгонял на противоположную сторону улицы… Так ничего узнать не удалось, где он и что с ним и почему не пишет. Наверное, его уже нет здесь. Может быть, получил назначение и срочно отбыл, не успев написать письмо. Придется терпеливо ждать известий, если таковые будут…

Посетила баню Октябрьского района. В бане холодно, вода чуть теплая, но посетителей много. Среди голых женщин выделяются несколько исхудавших до состояния скелета, но не видно ни одной толстой. Все вылечились от ожирения. Не надо ехать в Кисловодск. <…>

После бани зашла к Силиным, знакомым по родной деревне. Хотелось узнать новости из Ярославской области. Александра Николаевна сообщила, что ее племянница Валя прислала мужу письмо, в котором писала, что им придется еще раз эвакуироваться, так как к их местности приближается фронтовая полоса. Она пишет, что в нашу деревню доносятся звуки артиллерийских орудий со станции, куда прилетают вражеские бомбардировщики. Письмо было послано в октябре. <…>

Я, в свою очередь, рассказала о том, что получила телеграмму от дочери, датированную 1 ноября из Мышкина, и там все благополучно. Она успокоилась, я, наоборот, обеспокоена ее сообщением. Там мои дети. Неужели им грозит опасность или мыканье на положении беженцев? Такая тоска. Нет известий ни от мужа, ни от детей <…> [Е. С-ва].

Почти год, как я не брала в руки свой дневник. Этот год принес нам страшную беду, имя которой – война. Но не буду забегать вперед и постараюсь вспомнить и описать все примечательное, что случилось со мной.

Учебный год закончился благополучно, экзамены сдала хорошо. После анатомии большой компанией отправились на острова, в ЦПКиО им. Кирова. Был теплый солнечный день. Мы бродили по парку, катались на лодках, любовались тенистыми аллеями, великолепными дворцами и видом на Финский залив. Поговорили обо всем, о сданных экзаменах, предстоящих каникулах, планах на будущее. Все было чудесно!

21 июня уехала на дачу в Карташевку. Поселилась в том же доме и у той же хозяйки, что и в прошлом году, только комната досталась получше. Комната славная, к тому же я оказалась не одна, а с девочкой из нашего двора Тамарой С.

На другой день мы были потрясены. Германия напала на нас! Боже, как это подло и низко! Заключить договор и так вероломно обмануть!

Мы не поехали домой, остались до 14 июля. За это время мы увидели много интересного. Карташовка расположилась вдоль важного шоссе, и по нему по несколько часов ежедневно двигались войска: танки, пушки, бойцы в кузовах грузовиков, пешем строю или подводах. Мы приветствовали красноармейцев, бросали им ветки сирени, они весело улыбались нам в ответ. У деревни движение приостанавливалось и возникала суета. Хозяйки стремились угостить бойцов. Кому молока, кому хлеба, кому просто воды.

Все это продолжалось недолго. Стали приходить неутешительные вести, потянулись беженцы из-под Пскова и Луги. Фронт неумолимо подходил к нашей деревне. Начались бомбежки в десяти, восьми, пяти километрах. Пришлось уезжать.

В городе несколько недель болталась без дела. Клара пошла на курсы медсестер. Я ходила в школу и помогала там. Потом перешла в райком ВЛКСМ. Там работала вместе с Диной, Тамарой и Леней. Поближе познакомилась с Диной, славной девочкой, простой и спокойной. С моей лучшей и самой близкой подругой Нелей виделась не очень часто. Ей приходилось много помогать маме, так как они собирались уезжать.

В первых числах августа приезжал Витя. Его произвели в лейтенанты. Он уехал в Москву, где получил назначение в Волоколамск, а оттуда в Рузу. Он нам все время писал, а теперь больше месяца писем от него нет.

В школе установили дежурство. Чаще всего я оставалась с Женей Баскаковым из восьмого класса. Очень славный мальчик, единственный из тех, кого я знаю, любит театр. Часами сидя на чердаке школы, мы болтали о книгах, театре, о себе.

Неля 8 августа уехала с семьей в Казань. Перед отъездом я два дня провела у нее дома. Жалко ей было уезжать из любимого города. Но мы надеемся, что все будет в порядке и скоро уехавшие смогут вернуться.

Ровно через месяц после ее отъезда 8 сентября нас впервые бомбили. Я на пару с Леней М. дежурила в школе. Мы беззаботно болтали и вдруг услышали нарастающий грохот зениток. Ничего подобного нам слышать не доводилось. Мы подошли к окну, было около пяти часов. На небе ни облачка, солнце клонилось к закату, но было светло. Мы поднялись на крышу. Город простирался перед нами. В небе были хорошо видны самолеты с крестами, в окружении разрывов зенитных снарядов. К сожалению, они не приносили вражеским машинам заметного вреда и те продолжали свой смертоносный маршрут.

Вглядевшись, мы увидели, как снизу поднимаются плотные клубы желтого дыма. Как я узнала позднее, это была дымовая завеса. К нашему великому огорчению, на его фоне появились, росли и множились султаны белого и черного дыма. Сомневаться не приходилось – это были пожары, возникшие от бомбежки. С этого дня началось: воздушные налеты, разрушенные дома, убитые и раненые.

Враг плотно окружил нас кольцом блокады. Нормы начали снижаться, и сейчас мы получаем совсем немного. Но ведь чем меньше мы будем получать, тем дольше протянем. Будем надеяться на хороший конец.

Я и Клара устроились в госпиталь на общественных началах и продолжаем работать там сейчас. Школы начали работать 3 ноября. Мы с Кларой проучились только неделю. Невозможно совмещать занятия в школе с работой в госпитале. Бросить госпиталь – значит остаться без обеда, а это худо. На пустой желудок немного выучишь. Мы с Кларой решили работать, а после войны продолжить учиться. Так и живем сейчас. Утром дома, днем в госпитале. Далеко ходить опасно, город не только подвергается налетам, но и обстреливается из дальнобойных [Л. О.][31].

В цехе стоишь в громадной очереди за супом. Холодно, цех горел, крыша раскрыта, воет ветер.

Вчера весь вечер стояла [и] всю ночь в очереди в магазин, чтобы получить что-нибудь на карточки. Получила на конфеты ириски, а на масло ужасный, но вкусный жир. Побольше бы его.

В цехе раздают обед. Из столовой приносят баки и по карточкам раздают суп – одна вода, но горячий и пахнет супом.

В общежитии холодно, работаю много, на Голодай ходить далеко, кругом все воруют. Пришлось приютиться у Вали [Н. О-ва].

17 ноября 1941 года

Сегодня я зачислен студентом 1-го курса морского военно-политического училища. 21-го к 12 часам [я должен] прийти на Мойку, 59 в комнату 8, имея при себе зубной порошок и щетку, но я не возьму порошка, так как его у меня нет. Надо открепиться в райкоме и справить все свои личные дела.

11-го числа я узнал, что есть шансы поступить в училище, и пошел в райком ВЛКСМ вместе с товарищами Ш-мко и К-вым. Там мы заявили секретарю товарищу Б-ву о своем желании. Он записал год [рождения], образование, спросил, где мы находимся, и велел подождать. Всего собралось человек одиннадцать. Немного погодя он нас вызвал к себе в кабинет и снова составил список. Поговорили кое о чем. Одного не комсомольца сразу приняли в комсомол. Потом все пошли в райком ВКП (б) беседовать с представителем от училища. Там одного человека не приняли, так себе ни рыба ни мясо.

Вернулись в райком, у нас записали, кто кем был, какую несли общественную нагрузку, где работали. Потом на бюро разобрали наши дела и решили дать рекомендацию для зачисления кандидатами в училище. Сказали, чтобы 12-го пришли за ними, а потом, имея при себе рекомендацию от райкома комсомола, справку об образовании, три фотокарточки, характеристику и биографию, явиться на Мойку, 59, комната 8. Я сфотографировался в моментальной фотографии, но фотографии вышли плохие, пришлось отдать другие имевшиеся у меня ранее.

13-го числа мы явились в место назначения. В комнате за столом сидел человек в морской форме. Ему я отдал имеющиеся документы, кроме характеристики. Ее я не мог получить, но все обошлось и без характеристики, так как я был охарактеризован в рекомендации. Моряки люди хорошие. Обошлись с нами хорошо и велели прийти 14-го к половине девятого на медкомиссию.

В этот день, да и дни до этого, я очень волновался, что не примут. Дома ничего не говорил. Но вечером приехал папа и, придя сюда, узнал, где я. Пришлось дома все рассказать. Да, еще в первый раз, придя на Мойку, мы заполнили анкеты. Собравшись к половине девятого, мы стали ждать. Немного погодя пошли на комиссию в порт или на наб. Чернышевского, 69, точно не помню. Прошел семь или восемь врачей – комиссия признала годным. Придя с комиссии, мы ждали до четырех часов и сдали испытание по текущей политике. Теперь нужно было пройти мандатную комиссию 17-го в 10 часов.

Эти два дня я волновался еще больше. Боялся, что последняя вдруг забракует. Но опасения мои были напрасны. Меня приняли. Я очень рад. <…>

С 13-го числа [воздушные налеты] были очень ожесточенными, а особенно 13-го. Мы были на пожаре на улице Войнова дом 34. Я был ночью с трех до шести. Еще были на пожаре на улице Рылеева. Там засыпало несколько человек. Троих спасли, пробив стену. Под облаками все время поливали водой. Потом мы ушли, а работать остались пожарные и восстановительная бригада.

Когда шли на пожар, то по одной улице не могли пройти. Была бомба замедленного действия.

На другой улице тоже. И нам пришлось идти вкруговую. Бомб бросали очень много, и тревоги были очень часто. Почти весь район был засыпан бомбами. Дома представляли жалкое зрелище, так как в редких были стекла, а некоторые разрушены и повреждены осколками.

На улицах теперь полно [осколков] стекла. Теперь их собрали в кучи, их так много, как и снега. Выбило стекла в доме на улице Маяковского, где жил поэт с 1915 по 1918 год.

Сегодня у нас было хорошее питание. Так дали в первый раз. В завтрак давали макарон, хотя и мало, но лучше щей. Еще сто граммов хлеба, десять граммов сыра и стакан чая. В обед – щи неплохие. Второе состояло из капусты и куска мяса грамм 25. Стакан чая и 100 граммов хлеба. В ужин дали 100 г хлеба, суп из вермишели и стакан чая я не взял. Вместо сахара дали конфету. Потом дали 100 г брынзы. Это не знаю, как объяснить. Днем было несколько тревог, но не бомбили [Б. К-в].

Из документов Городского штаба МПВО: 17 ноября 1941 года самолеты противника сбросили фугасно-зажигательные бомбы на текстильную фабрику имени 1-го мая. Пожар распространился стремительно. Огнем были охвачены четвертый и пятый этажи здания. Несмотря на решительные действия пожарных, сбить пламя долго не удавалось. Локализовать пожар удалось лишь через четыре часа.

18 ноября 1941 года

Вчера было семь тревог. Ночью нас разбудили и приказали быть в боевой готовности, так как возможен вызов. Мы оделись и легли спать. Началась и кончилась тревога. Мне надоело лежать одетым и, раздевшись, я лег под одеяло. Уж, думаю, попадет так попадет. Но вызова не было.

Сегодня на завтрак нам дали щи из капусты, но такие плохие, что как я ни хотел есть, не мог съесть всего. Потом, как обычно, стакан сладкого чая и сто грамм хлеба. В обед на первое дали щи из капусты, на второе капусту и полсардельки, на третье – конфету и чай. Так что и обед не сытный. Капуста питательности мало имеет, и мы едим одну почти воду. Вообще нам дают много, но не так питательно. На ужин суп из вермишели, конфету, чай, сто грамм. Конфеты, кажется, сделаны из кофе. Они не сладкие. Сегодня в три часа ходили в кинотеатр «Спартак». Смотрели фильм «Маскарад».

Сегодня от нас ушел К-н. Приходил сюда в форме: ватник, ватные брюки, русские сапоги, теплая шапка. Он оставил некоторые вещи ребятам, Ерофееву отдал небольшой чемодан, а так как он мне был нужен, то я у него купил за 10 рублей.

Сейчас была небольшая тревога. В районе нашего наблюдения было спокойно. Я был на чердаке вместе с Кошкиным. Опять тревога. Воет сирена [Б. К-в].

19 ноября 1941 года

Сегодня на завтрак дали 20 г паюсной икры, 100 г хлеба и чай. Суп не стали есть, так как нельзя было в рот взять. На обед дали 100 г хлеба, суп из макарон, макароны с сарделькой, конфету и чай. На ужин щи из капусты, 100 г хлеба, конфету и чай. Теперь я уже не пожарный.

Сегодня я совсем покончил с работой в комсомольском полку противопожарной обороны Ленинграда. Вчера сдал форму, а сегодня получил карточку. Сегодня уже там не питался, утром мама купила щи и смешала их с гречневой кашей; получившимся, так сказать, супом позавтракали. Потом чай пили. Часов около 12 сварили и поели супу из рисовой каши и тем же поужинаем. Хлеба ели грамм по 70. Чтобы получить карточки, пришлось побегать. Но в конце концов я их получил – и теперь со взводом покончено.

Сейчас ходил в райком сниматься с учета. Отдал прикрепительный талон и получил справку о снятии с учета. Сейчас нужно приготовить кое-какие вещи, которые будут нужны в училище. У меня есть маленький чемоданчик и в него, думаю, все сложу, так как вещей буду брать немного. В баню ходил. Сначала с Валей пошли на ул. Чайковского, так как он говорил, что там баня; было закрыто, и мы пошли на улицу Некрасова, где и помылись. Теперь надо наголо остричься.

Сейчас я ехал на трамвае и слышал слова военного: «Смотрю я на мальчиков лет 15 – молчат или жалуются, а в 18 году ведь только по 100 г одного хлеба было». В 18-м было плохо, но и теперь нехорошо. Голодно, холодно и бомбят. Чем ты был, Ленинград? На улицах веселье и радость. Мало кто шел с печальным лицом. Все, что хочешь, можно было достать. Вывески «горячие котлеты», «пирожки», «квас», «фрукты», «кондитерские изделия» – заходи и бери, только и дело было в деньгах. Прямо не житье, а малина. И чем ты стал, Ленинград.

По улицам ходят люди печальные, раздраженные. Едва волочат ноги. Худые. Посмотришь на разрушенные дома, на выбитые стекла – и сердце разрывается. Прочтешь вывеску и думаешь: «Это было, а увидим ли опять такую жизнь?» Ленинград был городом веселья и радости, а стал городом печали и горя. Раньше каждый хотел в Ленинград – не прописывали. Теперь каждый хочет из города – не пускают. Разве будет хорошо, когда иждивенец получает только 125 г хлеба и каждый день ждет уменьшения нормы. К этому еще прибавь ночные бомбежки и артиллерийский обстрел. Но моральное состояние имеет большое значение, а оно подавленное [Б. К-в].

ГОЛОДНАЯ ЗИМА

«Постановление Военного Совета

Ленинградского фронта

О снижении норм хлеба 19 ноября 1941 г.

№ 00409

Совершенно секретно

1. Во избежание перебоев в обеспечении хлебом войск фронта и населения Ленинграда установить с 20 ноября 1941 г. следующие нормы отпуска хлеба:

рабочим и ИТР 250 г

служащим, иждивенцам и детям 125 г

частям первой линии и боевым кораблям 500 г летно-техническому составу ВВС 500 г всем остальным воинским частям 300 г

2. Выдать в третьей декаде ноября 100 г сухофруктов и 100 г картофельной муки по детским карточкам.

3. Во изменение постановления Военного совета Ленинградского фронта от 14 ноября 1941 г. установить с 20 ноября с.г. суточный лимит расхода муки и примесей – 510 т, из них населению Ленинграда – 310 т, Ленинградской области – 31 т, войскам Ленинградского фронта – 144 т и частям КБФ – 25 т.

4. Обязать начальника ОО фронта т. Куприна, прокурора фронта т. Грезова, начальника Управления НКВД по ЛО т. Кубаткина и прокурора г. Ленинграда т. Попова усилить борьбу с расхитителями продовольственных товаров, какими бы формами это воровство ни прикрывалось.

Командующий войсками Ленинградского фронта генерал-лейтенант (Хозин) Член Военного совета Ленинградского фронта, секретарь ЦК ВКП (б) (Жданов) Член Военного совета дивизионный комиссар (Кузнецов)».

«Несмотря на то, что у нас в Ленинграде большая смертность, вы знаете об этом, мы этого от вас не скрываем, несмотря на то, что город подвергался неоднократным бомбардировкам… (разрушено свыше 500 жилых домов), несмотря на голод и лишения, муки и страдания, дух трудящихся нашего города высок, мы его сохранили, и это главное. Мы сохранили народ, мы сохранили его революционный дух, и мы сохранили город! Мы не раскисли, мы знали, что будут лишения, мы знали, что 125 г хлеба не являются необходимым прожиточным минимумом – мы знали, что будут большие лишения и будет большой урон. Но ради города – города в целом, ради всего народа, ради Отечества, нашего Отечества, мы на это дело пошли и дух наших трудящихся сохранили – мы тем самым сохранили наш город».

Из выступления секретаря горкома партии

А. А. Кузнецова на заседании, посвященном награждению работников ленинградской промышленности.

23 февраля 1942 года

20 ноября 1941 года

Пишу, конечно, на работе. У Вали окна забиты фанерой, коптилка, темно. Боже мой, как мне тяжело одной, как мои там, где они, живы ли. Страшно не хочется думать, что хочешь есть. Меня вчера чуть не накормили вареными кошками. Люся наловила кошек и приготовила студень. Я не поверила, что это баранина, потому остереглась сесть за стол со всеми. Люся ругается за каждую съеденную крошку, а тут пригласила. Мне это показалось подозрительным.

Неприятно. Лучше оставаться голодным, чем есть такое.

Валя плачет, ее обижают, она единственная, кто получает служащую карточку, жаль мне ее. Она такая болезненная. Мне сколько ни съем, все мало, а ей приятно, что я с ней делюсь хлебцем и конфетами, все ей побольше [Н. О-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: В шесть часов вечером 21 ноября авиабомба разрушила дом по адресу: Невский проспект, 30. Ранено 83, убито 98 человек.

24 ноября 1941 года

Сейчас вечер 24 ноября 1941 года. Пошел шестой месяц войны с Германией. <…> За окном, совсем близко, раздаются взрывы артиллерийских снарядов, гибнут люди. Позавчера около Финляндского вокзала видел несколько разорванных осколками снарядов трупов. На улицу выйти нельзя. Будешь убит, как уже убито много ленинградцев. У меня на службе ранены две женщины-сослуживицы. Кругом дома, разбитые бомбами и снарядами. Сколько погребено под их развалинами людей! Я недавно видел, как выкапывают <…> раздавленные трупы ни в чем не повинных людей. <…> А сколько таких разбитых бомбами домов в Ленинграде! Много, очень много!

Несколько дней назад немцы ожесточенно бомбили наш Красногвардейский район. Я сидел в подвале, подпорки ходили ходуном. Бомбы сыпались подряд по 3–5 штук. Кругом стоял грохот. <…> Я знал – сейчас от бомб разлетаются дома, разрываются на куски люди или остаются заживо погребенными под развалинами или в бомбоубежище. Я сейчас ждал такой же участи и вот благодаря случайности пока жив.

Я видел разорванных снарядами детей, убитых женщин, стариков и сколько еще увижу. Я не узнаю Ленинграда, не узнаю Красногвардейского района, где временно живу. Финляндский вокзал разбит. Ряд домов тоже. Вокруг почти нигде нет оконных стекол – они полопались от разрывов снарядов и бомб, нанося страшные раны тем, кто находился в комнатах. <…>

Не помогают смешные бумажки, наклеенные на стекла крест-накрест. <.. > От воздушной волны разорвавшейся рядом с домом бомбы разлетаются вдребезги не только стекла, но рамы и двери.

Ленинград имеет страшный вид. Витрины магазинов прикрыты громадными ящиками с песком или землей. Эти ящики должны предохранить стекла. <…>

Часто останавливаются трамваи. На улицах темень такая, что едва различаешь встречного, или если и заметишь, то не его, а светящийся фосфорный кружок, привязанный к пуговице. <…> Такие кружки носят почти все ленинградцы.

На улицах к началу темноты остается мало народу. Все спешат домой, в подвалы, в бомбоубежища! Скоро начнется бомбардировка! Неумолимая, точная по времени, как часы! Люди будут спасать свою жизнь, жизнь своих близких.

Многие ленинградцы становятся на свои посты, на крыши, чердаки, лестницы! Это герои! Многие из них уже награждены за бесстрашие и мужество. Они следят за местом падения зажигательных бомб и тушат их водой, песком, сталкивают на каменный пол двора. Такие бомбы валятся только на один какой-нибудь дом или двор – десятками, а по всему Ленинграду за один вечер тысячами.

Много из них тушат, а от многих возникают пожары. Уже сгорело много домов, складов. Сгорели американские горы в саду Госнардома. Тогда был громадный пожар. Я был на крыше пятиэтажного дома и видел громадное пламя, вздымающееся столбом к небу, и низвергавшиеся мириады блестящих искр. Был освещен весь Ленинград, а в воздухе летали немецкие самолеты и бросали фугасные бомбы большой разрушительной силы. Прошло много ночей, когда спать не удавалось совсем или спали одетыми, чутко прислушиваясь: вот-вот раздастся сигнал воздушной тревоги и опять посыпятся страшные фугасные бомбы, разрушающие дома до основания.

Было несколько вечеров, когда вокруг дома, где я живу, их выпало по несколько десятков, не считая многих сотен зажигательных бомб. Наступает утро, и видишь новые разбитые дома, порванные провода, вырванные рамы и бесконечные ряды окон с фанерными дощечками вместо стекол.

За истекшую ночь опять погибло много ленинградцев! Все это сейчас есть и неизвестно когда кончится!

Сейчас 20 часов 20 минут 24 ноября – артиллерийский обстрел временно прекратился. С улиц убрали убитых и раненых. Движение восстановлено, и можно выйти на улицу. Надолго ли? Вот-вот опять полетят снаряды, посыплются бомбы. Ленинград окружен плотным кольцом со всех сторон. Железные дороги не работают. Связи с внешним миром нет, если не считать радио и самолетов. <…>

Нормы выдачи продуктов по карточкам постепенно срезаются и сейчас дошли за декаду на рабочего 500 г крупы (это соя), 500 г что-нибудь вместо мяса (кровяная колбаса), 300 г растительного масла и 250 г в день хлеба, смешанного с жмыхом и рубленой соломой. На иждивенца [полагается] 150 г хлеба и продуктов наполовину меньше. Однако все это достается ценой огромных очередей.

В Ленинграде подвоза продуктов нет. Запасы иссякли, и мы считаем за счастье кусок жмыха. В Ленинграде голод! Неприятель рассчитывает взять нас голодом. Недавно получил письмо от сестры, где она жалуется, что живут плохо: едят только картошку и хлеб!

Я рад письмам. Они сюда попадают с большим трудом на самолетах. Но это письмо возмутительно! Мы рады жмыху, мы начинаем пухнуть от голода, а там им не нравится картошка и хлеб! О, если б они знали, как мы жаждем картошки и хлеба! Что ждет нас впереди?!

Ленинград изменился. Улицы в снегу. Его не убирают. На панелях толстый слой льда – его не скалывают и не посыпают песком. Нет дворников – почти все на фронте. Люди падают и расшибают лбы, ломают ноги.

Прохожу мимо Гостиного двора. Темно. Большинство магазинов закрыто, там нечем торговать. Открытые торгуют запонками, лентами, веревками, щетками, губной помадой, канцелярскими принадлежностями и прочим, не имеющим значение для поддержания жизни.

Много разбитых стекол. Выбиты громадные витрины – через них можно войти в пустой магазин. <…> Это на Перинной линии. Другая сторона по ул. 3-го июля [Садовой] кое-как работает и торгует вышеуказанными предметами [А. А.].

Из документов Городского штаба МПВО: 26 ноября 1941 года в 13 часов 55 минут фугасной авиабомбой разрушен флигель дома 66 на 5-й линии. Ранено 19, убито 18 человек. В ноябре общее число налетов – 38, в них участвовало 388 самолетов противника. На город обрушились 1256 фугасных бомб, более чем в полтора раза больше, чем в октябре. Объектами нападений стали заводы имени Сталина и Ленина, фабрика им. 1 Мая, военный госпиталь, жилые дома. Убиты 522 человека, ранено 2505 человек. Возникло 98 пожаров, ликвидировано жителями 249 возгораний.

26 ноября 1941 года

Целый день был на работе. Мука это, а не работа! Ноги такие тяжелые, будто в них по пуду веса прибавилось. <…>

Раздражает и служба! <…> От всей Октябрьской железной дороги осталось одно Финляндское отделение. И вот весь поток бумаг и заданий, который раньше предназначался всей дороге, пошел к нам.

И начальство разное ездит и сидит у нас, так как делать им больше нечего. Задания явно дурацкие и идущие во вред делу. Они бесят и вызывают отвращение.

Ленинград окружен тесным кольцом врагов. Ленинград блокирован. Надо помогать Ленинграду, делом помогать, а вместо этого нас заставляют писать бесконечные дурацкие доклады, <…> метровые отчеты. <…> И сказать некому, все этим заражены. Тонем в бумажном море по милости дураков из управления дороги. Одолевает сонливость. <…>

Днем на работе узнал, что у нашего заместителя старшего диспетчера П. убило в квартире жену осколком разорвавшегося на улице снаряда. Осколок пробил дощатую зашивку окна и ударил ей в грудь.

Заместитель начальника отделения К. получил известие, что его отец и мать, а также двухлетняя дочка убиты немцами в Брянске. Они – евреи.

Бедный Юрий Михайлович П.! Он остался одиноким. Жаль К. – тяжело переживает потерю [А. А.].

Старожилы-ленинградцы, наверное, хорошо помнят, что наш дом, дом-красавец по наб. р. Мойки после войны в течение ряда лет стоял полуразрушенным в результате вражеской бомбардировки. Но теперь, как я думаю, осталось мало людей, бывших очевидцами этого страшного события, произошедшего 26 ноября 1941 г.

<…> В тот день, как это нередко тогда случалось, воздушная тревога была объявлена с поздним рассветом морозного дня. Я в течение нескольких часов находилась на своем боевом посту на чердаке, сильно замерзла и, как всегда, была голодна. Со своей напарницей Татьяной Новиковой мы договорились по очереди сходить домой, погреться и что-нибудь перекусить. Не успела я, войдя в свою комнату, протянуть руки к теплой печке, как какая-то гигантская сила беззвучно приподняла дом, который сразу же грузно осел на свое место. Пол подо мной заколебался, и я едва устояла на ногах. Спустя мгновение послышался страшный грохот, после чего еще какое-то время доносился обвальный шум. Стекла окон были выбиты, двери распахнулись настежь. В состоянии страшного испуга и потрясения я выбежала во двор. Узкий замкнутый двор был заполнен густым непроницаемым столбом пыли, который, клубясь, уходил вверх. Что происходило вокруг, ничего не было видно. Лишь местами пробивались языки красного пламени, которые, как потом выяснилось, являлись клубами красной кирпичной пыли. От окружающих я узнала, что в наш дом попали две бомбы (в западную и восточную стороны). Из окон разбитых квартир неслись стоны и крики о помощи. Вскоре приехала группа бойцов МПВО, начались работы по спасению жителей, оказавшихся под обломками, в которых и я принимала участие.

О том, сколько человек погибло под развалинами, мне слышать не приходилось. Знаю, что немало жителей погибло в бомбоубежище, построенном под восточной стороной дома. Погибли бабушки с внучкой, спустившиеся с верхнего этажа в квартиру нижнего этажа, где, им казалось, будет безопасней. Находившаяся в этой квартире домработница Настя взрывной волной была выброшена на панель. При этом сильно пострадали ее ноги, и она длительное время находилась на излечении. В соседней квартире частью рухнувшего потолка придавило ноги сидевшему на стуле мужчине. Известные ленинградские музыканты брат и сестра Дуловы в этот день справляли сороковины по умершему брату-пианисту. Взрыв авиабомбы произошел в тот момент, когда Дулов готовил на кухне кофе. Гости в соседней комнате не пострадали. Сам Дулов получил легкие ушибы от обвалившейся штукатурки. Произошел также случай, который иначе как чудом не назовешь. В квартире верхнего этажа девочка вместе с осыпью разбитого стройматериала была сброшена взрывной волной вниз без всяких повреждений.

В первые послевоенные годы мы, часто вспоминая о постигшей наш дом катастрофе, приходили к выводу: человеческих жертв было бы значительно больше, если бы бомбы упали в нерабочее время и жители находились не на работе, а дома. Следует также учитывать, что многокомнатные квартиры, находившиеся в южном и восточном корпусах дома, были заселены малочисленными семьями русской интеллигенции, поселившимися здесь до Октябрьской революции. Если бы это был обычный густонаселенный дом, каких в Ленинграде было большинство, то жертв было бы несравнимо больше [Бирюкова].

«Приказ по тылу Ленинградского фронта

О наименовании ледяной дороги

через Ладожское озеро

№ 0188

26 ноября 1941 г.

Ледяную дорогу через Ладожское озеро, построенную согласно приказам № 0164 от 13.11.41 г. и № 00172 от 19.11.41 г. войскам Ленинградского фронта, при открытой переписке именовать «Военно-Автомобильная дорога № 101» (ВАД 101).

Начальнику дороги военинженеру 1-го ранга т. Монахову в соответствии с этим разрешается иметь печать и штамп.

Зам. командующего войсками Ленинградского фронта начальник тыла генерал-майор интендантской службы Лагунов. Военный комиссар тыла Ленинградского фронта бригадный комиссар Шмакин».

Так создавалась Ледовая трасса

Стенографическая запись рассказа первого начальника Ледовой дороги В. Г. Монахова 8 июля 1959 года

«В Ленинграде создалась такая обстановка к 10 сентября: противник перерезал все железные дороги, идущие к Ленинграду. Последней такой дорогой была Кировская железная дорога, которую он в районе Мги захватил примерно 7–8 сентября. Уже 9 сентября он вышел на берег Невы в районе Шлиссельбурга. Оставалась единственная связь с Большой землей – через Ладожское озеро. Это небольшой коридор. Ладожское озеро было еще под контролем Ленинградского фронта, если взять от Шлиссельбурга до Приозерска. По существу Ладожское озеро противником занято не было.

Единственная возможность была организовать связь, наладить материальное снабжение и вывозку ценного имущества из Ленинграда и эвакуировать население – это по Ладожскому озеру.

В этих числах, даже немного раньше, Военный Совет Ленинградского фронта принял целый ряд решений. В частности, одним из решений было решение об эвакуации населения Ленинграда, в первую очередь детей.

Для этой цели были выделены организаторы, представители Военного Совета, а также необходимые средства, то есть машины, пароходы, баржи, катера и др.

Ладожское озеро очень бурное, особенно в осенний период. Осенью обычно бывают такие сильные штормы, которые не дают возможности баржам пристать к пирсам. Баржи, которые производили перевозку из района Кобона – Шельдиха, с восточного берега на западный, в район Коккорево – Осиновец, разбивались волнами. <…>

Режим на Ладожском озере интересен в том отношении, что зимой лед на нем никогда полностью не покрывает всю водную поверхность.

По материалам начальника маяка тов. Захарова, который был начальником маяка 35 лет и наблюдал за режимом Ладожского озера, известно, что не замерзает средняя часть, ближе к северу. Не замерзает сравнительно большая площадь озера 600-1000 кв. м.

Вот эта незамерзающая часть льда и вносит разнообразие в режим Ладожского озера в зимнее время. По наблюдению Захарова, очень часто зимой, несмотря на толщину льда в 60–80 см, он при сильных северных ветрах весь вскрывается. И тот лед, который казался прочным, толщиной до 80-100 см, по которому можно было бы пускать машины и танки, легко взламывается.

В 1941 году, когда мы впервые стали создавать эту дорогу, произошел такой случай. Правда, не было сильного шторма, но около 8–9 км дороги унесло в эту незамерзающую часть.

Кроме того, Ладожское озеро имеет большие колебания уровня воды, иногда колебания доходят до 2-х с лишним метров. Это тоже своеобразная особенность. А в более позднюю осень вода начинает прибывать, и лед поднимается на

1-1,5 м.

В Ладожском озере глубина изменяется от 1 м и до 200 с лишним метров к северу.

В районе Шлиссельбурга, где проходила дорога, самая большая глубина была около 18 м.

Кроме того, имеются в озере отдельные течения, которые все время идут в определенных направлениях. В частности, если взять 18-й км и 9-й, особенно 18-й, там все время толщина льда была меньше, чем на остальном пространстве всей дороги. Эта неравномерность льда создалась, с одной стороны, течением, а также и температурными явлениями.

В Ладожском озере наблюдается неравномерность температуры. Даже летом появляется лед, так называемый донник, а когда образуется его большое количество, он летом поднимается на поверхность воды. В этих местах бьют ключи очень холодные, которые создают отрицательную температуру в июне, июле, августе, которые создают лед. Такая неравномерность температуры значительно влияла на режим.

Кроме того, на Ладожском озере бывают очень сильные штормы, ветры. Например, за время нашего существования наблюдались штормы или метели в 9-10, иногда 12 баллов. 12 баллов – это по существу очень сильное давление ветра, может свалить с ног человека, если он стоит во весь рост, давление доходит до 200 кг на 1 кв. м, может даже машину сдвинуть. Такие штормы бывают редко, а вот в 9-10 баллов метели и штормы были сравнительно часто. Это очень сильное волнение, которое влияет на режим льда.

На Ладожском озере часто бывают торосы и трещины. Трещины появляются потому, что есть незамерзающая часть воды в 600 кв. км, при сильном ветре лед поднимается на полтора-два метра, отсюда площадь становится шире и появляются трещины размером до полутора метров, а иногда и больше. А затем, когда ветер дует в обратную сторону, он выгоняет воду из-под льда, лед опускается на прежнее место и даже ниже, и на льду образуются замерзающие торосы, которые для езды совершенно непригодны, приходилось производить работы для того, чтобы их ликвидировать. Но иногда бывали такие торосы, что их приходилось объезжать. Они больше всего у берегов, ввиду того, что Ладожское озеро у берегов не глубокое, до полутора-двух метров воды, а иногда и 1 метр.

Железная дорога была построена длиной около 9 км по льду Ладожского озера. Лед при передвижке выдергивал в отдельных местах сваи или ломал их. Поэтому железная дорога по существу нормально работать не могла.

Хорошо, что в это время у нас шло наступление войск Ленинградского фронта в районе Шлиссельбурга, блокада была прорвана, и эта железная дорога не понадобилась, но на берегах Ладожского озера эта железная дорога сыграла очень большую роль.

В первый же год была построена железная дорога от Войбокало – Жихарево до Шельдихи – Кобоны и проходила на мыс Коса, и подвозка совершалась по железной дороге, грузы подавались к берегам прямо вагонами.

Дорога жизни имела протяжение по самому кратчайшему направлению 28–30 км.

Чем еще интересен режим Ладожского озера? Тем, что лед имеет устойчивость. В чем эта устойчивость выражается? Первоначально, когда лед имел недостаточную толщину – сантиметров 30–40, то создавались большие трещины, причем они тянулись до 8–9 км. Эти трещины были несколько меньше тех, которые получаются, когда вода разрушает лед. Они были сантиметров 15–20 на протяжении нескольких километров, и чем больше в районе такой трещины производится движение, тем больше она разрушается, поэтому трассу или дорогу переносили метров на 150–200 в сторону. Достаточно было

3-5 дней, как лед в этом месте выравнивался, создавая нормальное положение. Поэтому Ладожская трасса несколько раз переносилась с одного места на другое.

Вообще Дорога жизни представляла собой 5–6 отдельных дорог по Ладожскому озеру, причем, если взять угольную дорогу в районе Моро и мыса Коса, и затем до района Коккорева и Шельдихи, полоса составила около 30 км. Основное движение – на Коккорево, на Кобону 3–4 трассы, каждая около 10–12 м шириной. Движение шло в обе стороны.

Для того чтобы не было встречного освещения и ослепления фарами и во избежание столкновений, движение было в одну сторону.

Следующей особенностью льда являлось то, что лед имел в течение зимы три отдельных периода. Первый период – с момента образования льда или ледостава до момента, когда он покрывается снегом. Причем этот период тянется несколько месяцев. Если взять тот год, когда была организована Ладожская ледовая трасса, то такой период шел с конца октября до середины декабря, даже до конца декабря.

В середине декабря и до марта был период, когда лед весь покрывался снегом. Причем толщина этого снега на льду была в пределах от 20 до 60 см.

И, наконец, весенний период начинался с марта и до конца эксплуатации самой дороги, т. е. до 26 апреля, когда была закрыта дорога, на льду была вода. Причем первое время лед покрывался водой до 30 см, а в некоторых местах до 45 см, главным образом у берегов и в некоторых местах у середины озера.

В этот период приходилось ездить на легковых машинах, при 30 см воды еще машина проходила, а где было 40–45 см, приходилось вылезать из машины и проталкивать ее вперед по льду. А грузовые машины шли так, что брызги летели. Этот период продолжается около полутора-двух недель, в зависимости от температуры. После этого лед поднимается. Он становится легче воды, поднимается и как бы плавает, и по такому льду продолжается движение.

В зимний период, когда лед был 60–80 см, по льду могли проходить даже тяжелые танки. Правда, мы танки и тяжелые машины с грузом до 6–7 тонн переправляли на санях. А как только лед весной начинает образовывать кристаллики, то машины по весу приходилось сбавлять. У нас так и получилось, сначала убрали тяжелые машины, цистерны для перевозки горючего, затем постепенно начали убирать машины меньшей грузоподъемности, и к концу остались только полуторки. А в самый последний период машины, по существу, не доходили до берега, с берега на лошадях передавали груз на машины, и у берега машины перегружались на гужевой транспорт. Для гужевого транспорта были оборудованы деревянные подъезды, лошади по ним могли пройти, а машины нет. Эти съезды были длиной до 500–700 м.

Первое время машины не могли идти, особенно на банках Железницы. Тогда по льду проехали генерал-лейтенант Лагунов, майор Якубовский и несколько позже проехал начальник штаба генерал-лейтенант Гусев.

Первое время, ввиду того, что на банках трещин было много и лед был ненадежный, нужно было выбирать места, где можно пропустить легкую полуторку ГАЗ-АА. Для перевозки груза на них были устроены прицепы. Эти прицепы были на длинных канатах. Прицеп составлял по существу сани, машина шла пустая, а на прицепе груз.

Затем, когда лед стал постепенно укрепляться, стали включаться и тяжелые машины. 21-го было открытие дороги, затем за несколько дней дорога окрепла, а потом началась оттепель и сильные ветры, которые оторвали примерно 8 км нашей дороги. <…>

Первый период, когда лед был чистый и имел трещины, полыньи, промоины и т. д., дорога строилась так. Намечалась трасса, и выставлялись козлики. Это три связанных сверху кола, и они обозначали направление самой дороги. Самой дороги не было, был лед, но нужно было ездить осторожно, потому что на банку или полынью можно было попасть. Но эти козлики приходилось переносить с места на место на 150–200 метров.

Первую линию связи приходилось прокладывать мне. Дни были маленькие, так что главным образом приходилось это делать ночью. Телефонная связь была такая: прямо был проложен провод на льду. Связь изнашивалась и обрывалась.

Первое время, когда не была налажена дорожная обстановка и не установлены все знаки, единственным средством был этот шнур. Противник был в нескольких километрах, и самолеты противника имели большую активность, делали налеты и безнаказанно на бреющем полете уничтожали наши машины. В одну из таких поездок, днем, 5 самолетов с высоты 10–15 метров обстреляли нашу машину, пришлось отлеживаться на льду. На моих глазах были убиты двое, в том числе водитель, и 2–3 человека ранены, в частности, был тяжело ранен командир одного автомобильного батальона. С бреющего полета буквально пучок пуль попал в него, стреляли в машину, а он спасался под машиной. ПВО была установлена значительно позже.

Когда лед стал толще, машины стали ходить по более оборудованной дороге, хотя и без снега. В чем это оборудование выражалось? Прежде всего, были установлены не только козлики, но и переносные дорожные знаки, они имели стойку, крестовину, как для елок делаются, и указывали пункты обслуживания: медицинский, ремонт машин, заправка водой на льду и т. д. Это были подвижные знаки.

Но трещины продолжали оставаться, и было несколько несчастных случаев с проходящими машинами.

В весенний период образовывались большие промоины ввиду температурных колебаний и течений. Лед как будто прочный, а рядом полоса метров 15–20 промоины. Промоина разрасталась постепенно, сначала небольшая, а потом больше. В одну из них я сам попал. Промоина была небольшая, с метр, машина в нее влетела и буфером зацепилась за лед, мы стали из машины выходить, пришлось это делать очень осторожно, потому что в длину промоина была метров 15. Такие трещины образовывались весной.

Как возникла дорога? После 10 сентября стоял вопрос об эвакуации по Ладожскому озеру, потому что все дороги были закрыты противником, единственная возможность создалась через узкий, бурный, неспокойный пролив Ладожского озера в районе Шлиссельбургской губы и при помощи воздушного транспорта. Но, к сожалению, воздушный транспорт работал очень слабо, и, кроме того, метеорологические условия ему работать не позволяли. Общий итог перевезенного им продовольствия очень невелик по сравнению с тем, что было перевезено при помощи автомобильного транспорта. Ведь в некоторые дни по Ладоге двигались десятки тысяч автомобилей.

Было обращено внимание на усиленную эвакуацию по Ладожскому озеру, но штормы в осенний период мешали судоходству.

Военный Совет вынес решение об эвакуации населения, и в первую очередь детей, из Ленинграда. Причем никто не ожидал, что противник так быстро займет последнюю железную дорогу и, главным образом, Шлиссельбург, и предполагали эвакуировать не по Ладожскому озеру, а по каналам.

Накануне занятия немцами Шлиссельбурга туда выехала группа под руководством генерала Лагунова. Вместе с ней был и я, и несколько офицеров для того, чтобы наметить места для устройства пирсов на Неве в районе самого Шлиссельбурга. Делалось это с таким расчетом, чтобы погрузка производилась на этом берегу. Затем баржи по каналам двигались на восток в район Новой Ладоги, где была бы перегрузка на железную дорогу.

Но когда мы приехали туда, первое, что нас удивило – это навстречу шли раненые и по расспросам указывали, что сражение идет в районе Мги, немцы сильно наступают, и они вынуждены были эвакуироваться через Неву в Колтуши, Ваганово, Морозовку и т. д.

Мы приехали в Шлиссельбург, но противник его бомбил, через каждые 15–18 минут были налеты по 15–20 самолетов одновременно, а в это время детей переправляли на баржах. К сожалению, удалось отправить очень мало детей, многие баржи погибли, и пришлось прекратить, потому что противник уже не стал давать возможности баржам, которые были погружены, по этим каналам проходить, авиация противника стала бомбить район их погрузки. Поэтому цель, с которой мы приехали, по существу не была выполнена. Разведка пирсов не удалась. Пришлось детей отправить обратно в Ленинград.

Единственное, что мы могли вывезти из Морозовки на нашем берегу, это 20–25 машин зерна и 10 с остальным бесхозным грузом.

Дети из детдомов, детсадов, на женщину приходилось по 8-10 детей, картина была такая: одного держит на руках, а остальные держатся за ее юбку и плачут. Мне пришлось все машины, которые были наши, а главным образом из эвакуации, останавливать и загружать силой оружия; иногда дорожный регулировщик заставлял брать детей и везти обратно в Ленинград. А ночью даже и сама станция и все было подожжено, разбомблено и уничтожено.

К сожалению, в то время там войск было очень мало. За исключением нашей специальной части, войск не было. Войска пришли несколько позднее.

В этот период Военный Совет, пока еще не было льда, вынес специальное решение об организации базы для эвакуации через Ладожское озеро. Но на Ладожском озере было мало судов, и особенно штормы мешали пристать к берегу, и они разбивались. Водолазы опускались на дно и доставали муку и другие продукты. Мука смачивалась, получалась небольшая корочка, которая не пропускала воду, поэтому эти мешки с мукой, оказавшиеся в воде, были годны для питания. Таких барж было несколько.

Военный Совет обратил внимание на постройку пирсов, которые дали бы возможность разгружать прибывающие баржи.

В отношении дороги. Первое время, как вы помните, было такое положение, что противник стремился выйти не только на берег Ладожского озера, но и на окружение Ленинграда и уморить его голодом, и одновременно фашистские войска наступали на Тихвин. В районе Тихвина войска разбили 61-й немецкий полк, и появилась возможность сократить Ладожскую дорогу. А в первое время, когда перевозки совершались, то предполагалось так: эвакуация по Ладожскому озеру на 28–30 км, а дальше нужно было двигаться автомобилями по бездорожью примерно 30 км. Дороги были плохие и не выдерживали большого количества транспорта. В результате рейс дорожный по сухому месту тянулся длительное время. Поэтому, когда Мерецков разбил несколько немецких дивизий под Тихвином и дорога стала значительно короче, тогда общее протяжение с сухопутным участком получилось 56–60 км, это не 350 км.

Дорога от Жихарева была неважная, но 15 км войска быстро построили, а железнодорожники стали быстро строить железную дорогу Шельдиха – Кобона и мыс Коса. Так что этот вопрос был решен.

Как пришло решение строить дорогу на Ладоге? Решение создалось в Военном Совете, в частности у А. А. Жданова. Первое время, когда дороги были все захвачены, стал вопрос: как подвозить? По воздуху и через узкий коридор по Ладожскому озеру.

Первое время самолеты подвозили и эвакуировали. К зиме лед мешал навигации, а то, что подвозили самолеты – это была капля в море. Лед мешал навигации, а то, что написано в книжке, будто пароходы взламывали лед, это совсем не так. Там были обычные пароходы, а обычные пароходы могли ломать лед только с повреждением корпуса.

Вот поэтому возник вопрос о подготовке дороги к зиме. Перед этим изучили вопрос, и я сам, и Якубовский собирали материал, использовали и материал Захарова. Но к моменту решения Военного Совета (а мне пришлось быть на Военном Совете) у всех у нас были очень скудные сведения о Ладожском озере и о его режиме. По существу, мы шли вслепую. Только потом, в порядке эксплуатации, особенно на втором году, эти сведения для правильной постройки дороги были получены.

Было принято решение о постройке железной дороги через Ладожское озеро. Но эта дорога все равно работать не могла бы, а средств на это дело ушло очень много, ведь туда много надо было всего – и рельсов, и шпал и т. д.

Якубовский очень талантливый офицер-инженер, он считал, что нужно прямо на лед положить рельсы и без всяких шпал пропускать поезда, но поезда без паровозов, и вагон от вагона должен быть на 100 м, тащить поезд надо трактором или машиной, или просто толкать. Такой пропуск был бы возможен.

Предлагал он еще другой проект из опыта других рек: перевозка цистерн вплавь по воде, то, что потом было сделано на Ладожском озере, но пошло не как инициатива Якубовского. Год спустя из Главного железнодорожного управления приезжал один товарищ и заходил ко мне говорить по этому вопросу. Я ему высказал это предложение, разработанное Якубовским, он этот материал использовал и предложил Военному Совету. И вот несколько штук цистерн плавали по воде Ладожского озера, пока не был сделан трубопровод.

В чем заключалась подготовка? После того как состоялось решение Военного Совета о том, чтобы готовиться не только к эвакуации, но и подготовить дорогу к зимним перевозкам, в том постановлении было указано, в частности, начальнику тыла т. Логунову и мне, выделить специальную часть для подготовки этой дороги. Была выделена дорожная часть. Чем она занималась? Она занималась недели 2–3 заготовкой щитов для мостиков через трещины на озере; заготовляли козлики, несколько тысяч штук, готовили другие материалы, необходимые для постройки палаток, и целый ряд других вещей; надо было изучать Ладожское озеро в смысле его поведения.

Дорогой занимался лично А. А. Жданов. Инициатива скапливалась, и теперь мы везде и всюду знаем, что это была инициатива Жданова. Это и справедливо, потому что к нему шли отовсюду с предложениями. Жданов очень интересовался этим делом, вплоть до назначения начальника Ладожской ледовой трассы.

Вначале предложение это было сделано тов. Матвеевскому, начальнику одного из отделов армии, а сейчас он начальник факультета. Тов. Матвеевский как-то сумел доказать Жданову, что не может уйти с занимаемого им поста. После этого Жданов вызвал меня, а я был начальником дорожного управления фронта, и сказал, что мне и Матвеевскому придется совмещать это дело. Это дело очень нужное для фронта, что Ладожская дорога должна заменить все довоенные железные и автомобильные дороги. Я сказал, что если это нужно, то я согласен. И просил помочь. Он сказал: этим вопросом будем заниматься все мы, а не только вы. Был подписан приказ, и я отправился на дорогу, оставив здесь заместителя.

Как велась постройка? Вначале постройкой интересовался Жданов, буквально ежедневно по телефону справлялся, затем приезжал на дорогу Лагунов, затем Соловьев. Лагунов каждый день приезжал на Ладогу.

Как только лед окреп настолько, что можно было сделать разведку, она была сделана. Лед был еще тонкий, и разведка шла по опасным местам, но все-таки прошла. После этого стали отправляться на лошадях, а потом и на машинах.

Как только представилась возможность машинам ходить по льду, сейчас же были отправлены войсковые части. А затем началась эвакуация учреждений из Ленинграда. Мне хорошо запомнилась эвакуация военно-морского училища, начальником которого был полковник Иванов. Он привел свое училище, причем это были не курсанты, а семьи офицерского состава, дети, жены, собиралось их много, и они ждали отправки. Как раз в это время началась оттепель. Была теплая погода, и мы ждали, чтобы лед окреп. И он ждал с этим составом почти двое суток на берегу Ладожского озера в районе Борисовой Гривы. Там, несмотря на то что дождь был, вода была на льду, ночью движение было очень тяжелым, нужно было пройти 25 км только по льду, поэтому, как только чуть-чуть стала лучше погода, ночью началось движение с одного берега на другой, и вся эта громада стала двигаться по льду.

Я чувствовал, что все люди не дойдут. У нас на льду были расставлены медицинские пункты, где находился обслуживающий персонал. Кроме того, мы подготовили около 120 пустых подвод гужевого транспорта. Их пустили несколько позднее с тем, чтобы тех, кто через несколько километров выбьется из сил и не сможет идти, можно было подобрать на эти подводы.

Это мероприятие оказалось исключительно важным, т. к. мы должны были всех перевести до рассвета, чтобы противник не мог заметить эвакуации Ленинграда и нанести колонне повреждения. А он это мог сделать при помощи авиации и даже артиллерии. Под конец эти 120 саней были полностью загружены детишками.

Несчастных случаев было немного, да и то не смертельных. А были такие случаи, когда регулировщики и патруль подбирали на льду отдельных женщин и доставляли их к медицинской палатке. Пока они лежали на льду, промокли, некоторые простужались, им и была оказана помощь в медицинских палатках.

Там мы давали немного спирту и оказывали медицинскую помощь. Это была первая серьезная и своеобразная переправа через Ладожское озеро.

Затем, как только лед стал немного подмерзать и стал на банках Железницы толщиной 14 см и больше, я, Лагунов и подполковник Степанов, член Реввоенсовета, прибыли на лед, организовали колонну автомашин и пустили через Ладожское озеро. Было солнце, но с утра морозило. Машины благополучно дошли до того берега. Было организовано 50 автомашин. Все машины ушли, но вернулись назад только 3. Все остальные или застряли на льду, или не могли дойти.

Почему это получилось? Потому что утром был морозец, а часов в 11–12 пошел дождь, наступило потепление, изменился ветер, появились в большом количестве трещины, и лед ослабел. А ведь это была лучшая колонна, были отобраны лучшие кадры.

На трассе работали два батальона – Брикова и Можаева. У Можаева был эксплуатационный полк в Коккорево, а батальон Брикова был мостовой, он мостики готовил и пирсы строил. Разведка была из бриковского батальона. Начальником разведки был Соколов, он погиб. Он погиб трагически, взорвалась самоходная баржа при разгрузке в бухте Гольцмана или в другой, не помню, все они находились поблизости, он погиб или был ранен. Это случилось на втором году эксплуатации.

Вот такая была связь: разведка была назначена из батальона Брикова, а Можаев в разведке не участвовал, ему разведка давала готовые данные.

Что интересного в отношении Можаева? После того как машины не могли ходить по льду, Военный Совет решил выделить для Ладоги большое количество лошадей, порядка 2 тыс. в район Ладоги. Сначала передали их в распоряжение командира батальона Можаева. И Можаев вынужден был обучать своих бойцов запрягать лошадей. И там около двух суток возились, пока не обучили запрягать. Такова была боеспособность и работоспособность бойцов.

Разведка донесла направление трассы. Причем были своеобразные условия: ближе к берегу мы не могли провести

трассу. Можаев получил приказание от меня, и приказ был подписан Лагуновым эту дорогу начать строить.

Были там эксплуатационники, строители и мостовики. Изучением режима Ладоги занималось управление дороги. Этим в управлении дороги занимался Якубовский. Было прикомандировано к нему несколько человек специалистов-гидрологов, которые привезли с собой материалы, составили графики, сводки температурных измерений, метеорологические сводки, а после там был создан отдел, который занимался метеорологической службой при Шилове.

Было несколько заседаний Военного Совета, когда обсуждался вопрос о создании дороги. Председательствовал Жданов. На Совете присутствовали, как правило, Соловьев, Штыков, Кузнецов, Лагунов, затем были приглашены начальники служб, как я по автотранспортной службе, начальник Ленинградского железнодорожного узла, присутствовал начальник инженерных войск, присутствовал командующий по ПВО Прохоров и другие товарищи. Всего Совет был примерно 15–20 человек.

Обстановка была такая. Жданов буквально в двух-трех фразах сказал о том, как важно иметь сообщение с Большой землей, поэтому надо готовиться к зиме, нужна дорога.

У кого какие предложения? Каждый желающий выступал и высказывал свои предложения. Выступил Соловьев, Штыков больше реплики подавал, выступил Лагунов, начальник железной дороги, мне пришлось раза два выступать, коротко, по 3–5 минут. Так длилось заседание примерно час двадцать минут. А потом Жданов говорит:

– Хорошо, вопрос ясен для всех, давайте готовые предложения.

И показал пальцем на меня. Тогда то, что мог сказать, доложил. После этого Соловьев выступил, а затем Лагунов, и получилось готовое предложение.

– Есть ли у кого еще что-нибудь? – Нет, никто не хочет выступить. Буду голосовать. Кто за эти предложения? – Все подняли руки. Это не Военный Совет. По существу, на Военном Совете присутствуют только члены Военного Совета, а тут он созвал совещание. – Все проголосовали – можете быть свободными.

Второй раз заседание шло примерно в таком же духе.

Мне понравилась его простота, все называли его по имени-отчеству, иногда тов. Ждановым.

Решение было такое. Две дороги 101 и 102. По Ладоге была 101, а остальные участки до Тихвина были у Шилова ВАД-102. Затем я заболел, сделали операцию, я три недели пролежал; в это время был назначен Нефедов, он погиб при бомбардировке. Капитан 2-го ранга Нефедов моряк, а главным образом Шилов всем командовал. У него сократился участок, и физически он всем командовал, а потом и юридически ему стало все подчинено. Нефедов в последнее время работал в подчинении Шилова, у него осталась одна дорога, он был назначен начальником перевозов. А Нефедов был убит во время налета самолетов противника, а налеты были очень часто, он попытался выбежать из машины и спрятаться в кювет, но осколок попал ему в голову, и он был убит.

В создании и эксплуатации ледовой трассы принимали участие немало интересных людей. Начну с Гусинского. Гусинский как специалист очень высокой квалификации, он специалист-мостовик, окончил институт, получил диплом инженера и работал. Но он и как специалист был очень высокой квалификации, и в то же время мог принимать очень смелые решения. К сожалению, большинство инженеров даже во время войны боялись рисковать. А он риска не боялся. В то время он был простым парнем. Он и сейчас жив. Он имел не очень военный вид, но все подчиненные его очень уважали. С точки зрения внешности в нем военного ничего не было, держался он очень просто. Этот батальон у меня долго был в подчинении, и мост строился под его руководством. Когда строились мосты, он всегда назначался начальником строительства, правда, ему оказывалась большая помощь, я всегда присутствовал на строительстве, но ему все подчинялись, он умел подобрать в свой батальон штат хороших специалистов. Там был Кочурин, главный инженер батальона, Торгашев, Смирнов, Александров, но он был смелее всех в решении ряда вопросов. Например, строили большой мост, пригласили больших специалистов – Гастева, Кочурина. Спрашивают их: можно ли строить мост? Гастев мялся, мялся: и можно, и нельзя, и выдержит, и не выдержит. <…> А весь вопрос был в том, выдержит ли деревянный мост. Гусинский решил строить. Выстроили мост, стоял в течение нескольких лет, и танки пропускали, и распора никакого не было.

Строили мост через Нарву, приехал член Реввоенсовета, говорит: выдержит мост танки? Был покойный Заводский и говорит: вообще система прочная, ну мы с Гусинским говорим: строим, надеемся, что выдержит. Через несколько часов нужно было пропускать танковый полк, причем танки тяжелые. Я должен был к командующему явиться, а послал для пропуска танков Гусинского. Он говорит: не беспокойтесь, мост прочный. Пропустили, и оказалось, что никакой осадки мост не дал. И целый ряд таких мостов сделали.

Относительно Лагунова. Лагунов – большой руководитель, начальником тыла был. Очень энергичный, работоспособный во всех отношениях, он очень много сделал для Ладоги. Лагунов по масштабам был большим руководителем, очень энергичный, старался во все буквально вникать, когда он приезжал на Ладогу, по 2–3 рейса давали в день. Я не рассказал относительно самих условий работы. Когда нас вызвали в Управление, штаты не были подобраны, было человек 7, а потом был штат до 100 человек.

У меня был для работы дом в Коккорево, а у Шилова в Новой Ладоге. Работать совсем не давали: представители от Военного Совета, от гражданских организаций по эксплуатации из Ленинграда. Пока я не поставил охрану, работать было невозможно. Приходило по 10–15 человек одновременно. Условия были исключительно тяжелыми, причем тянулось это две недели.

Шикин очень скромный и вдумчивый человек, и надо сказать, что он очень много сделал по дальнейшей организации на Ладоге. Он был членом Военного Совета на Волховском фронте. Это человек настойчивый, вдумчивый, он много сделал для организации Ладожской дороги.

Шилов был очень энергичный человек, но люди его просто боялись. Он умел использовать разработки своих подчиненных. К ценным предложениям он очень прислушивался. У него твердая рука и твердый характер, он не считался ни с чем».

28 ноября 1941 года

Голод! У меня слабость в ногах, иду и думаю только о еде. В мыслях колбаса, масло, сыр, хорошее мясо и прочие вещи. Их нет и не знаю, когда будут.

<…> Пробовал у одного приятеля котлеты из собачьего мяса – болел живот. Жмых лучше!

Кошек и собак на улицах не видно – поели уже их. На помойках дома на улице Комсомола находили шкурки с головами кошек. Утром съел лепесток хлеба и чашку черного кофе. Как вкусен теперь хлеб и как его мало. Кофе тоже кончается. Днем съел полторы тарелки супа: вермишель с водой и все.

Вечером поехал на Дзержинского (Гороховая улица) к жене. Пили чай, выложив свои скудные пайки хлеба. Хлеб осторожно макали в каплю имеющегося у нас льняного масла.

Голодные легли спать.

Хоть бы один раз поесть хлеба досыта! [А. А.].

Несколько дней происходили длительные воздушные тревоги. Сегодня бомбардировка длилась пять часов подряд. Меня тревога застала в ДЛТ, куда я зашла, рассчитывая вернуться в институт через 20–30 минут. Но вместо этого пришлось спуститься в бомбоубежище в подвале одного из пятиэтажных домов. Там я просидела три часа. Народу набилось много. Была слышна сильная стрельба и звуки разрывов падающих бомб. <…>

… Свет в убежище внезапно потух, некоторые вскрикнули от испуга, но в целом присутствующие держались стойко. Рядом со мной сидела одна гражданка, которая не переставая ныла и жаловалась на плохую тяжелую жизнь. У меня с ней произошел следующий диалог.

Гражданка обращалась ко всем, вернее, как бы для себя:

– Опять тревога! Скоро ли это кончится! Умрем скоро все от голода. Вот, я уже опухла, и ноги опухли, а вышла купить продукты, и вот ничего нет, и снова тревога. Хоть скорей бы кончили – или другое – один конец.

– Как это понять, что вы говорите – что это за конец?

– Ну, или немцев отгонят, или нас убьют.

– Может быть, вы хотите, чтобы немцы пришли?

– Ну кто же их хочет! Но вот не кормят нас, тяжело терпеть, дров нет, холодно. Вот сами бы так поголодали, так и узнали бы.

– Кто это сами?

– А кто законы издает, тот, небось, не так питается, как мы.

– Вы глупости говорите, гражданка. Вы одинокая или с детьми?

– Я одна, но тем хуже, у семейных то по одной, то по другой карточке, что-нибудь достанут и поделятся друг с другом.

– Одинокому человеку прожить можно, и надо терпеть, не впадать в отчаянье, не ныть и не кричать, что все плохо.

– Вот и плохо, что не кричат. Надо, чтобы все кричали, а все молчат, вот и издают такие законы, что дают по 100 г хлеба. У всех, наверное, есть запасы, вот и молчат, а я не могу, я умираю от голода!

– Почему же вы жалуетесь? Вы могли бы на свою карточку обедать в столовой.

– Да я обедаю, но в столовой дают только суп, похожий на чистую воду. Ой, ой, и зачем так близко подпустили немцев? Отогнали бы их, вот и было бы хорошо!

– Как же вы думаете, немцев так добровольно пустили? Ведь всем известно, что наша Красная армия дает героический отпор немцам, но пока на их стороне техническое превосходство, они занимают нашу территорию. Вчера было опубликовано, что наши потери достигают уже 2 миллионов, а у немцев свыше 6. Так из этого видно, что немцев не просто подпустили к Ленинграду, а с боями отстаивают Ленинград, и нам надо сохранять бодрость и мужество, а не ныть!

– Неужели наши уже потеряли свыше 2 миллионов человек, а я и не знала! Ах, ах! Вот так наговоришь не знавши чего плохого. Все это оттого, что есть хочется!

После этого я отвернулась от нее, надоело мне с ней разговаривать, и я задремала. Но ее нытье все продолжалось, и она никак не могла остановиться – все ныла и ныла, но никто ее не поддерживал.

Вдруг сквозь навалившуюся дремоту слышу:

– Вот, все кормили их, а сами недоедали, а теперь и самим нечего стало есть!

Тут уж я не выдержала:

– Что вы говорите, гражданка? Если из нашего государства вывозились продукты в Германию до войны, то они вывозились не бесплатно, а ими торговали, чтобы укрепить нашу оборону и готовиться на случай войны. А вы вот в течение двух часов подряд все ноете. Никто из сидящих не ноет и не жалуется на горькую судьбу, а вы только всем портите нервы, пытаетесь найти себе сторонников, сеете панику и недовольство. И чего вы ноете? Что, другим лучше, что ли? Все одинаково снабжаются. Перестаньте лучше и помолчите. Надоели всем!

Мои резкие слова послужили сигналом к протестам окружающих. Прозвучали негодующие голоса:

– Она дождется неприятностей за свою агитацию, не здесь, так в другом месте! Надоела всем!

Гражданка пробормотала извинения, сослалась на плохое самочувствие и оправдывалась тем, что не помнит, что говорит, но немедленно замолчала.

«Хороший народ, – подумала я, – готовы без жалоб терпеть любые лишения, лишь бы не допустить врага в город…»

Мне вспомнился инцидент, происшедший накануне. Стою я на остановке и жду трамвая. Мимо меня по тротуару проходит некий гражданин с авоськой и бидончиком в руках. Гражданин пошатывается, разыгрывая подвыпившего, и как будто себе под нос песенку поет с незатейливым текстом: «Жить стало весело, жрать стало нечего» и с вызовом посмотрел на меня. Я отвернулась, желая выждать, что будет дальше.

Гражданин занял свободное место на скамейке, где ожидали трамвай мужчины и женщины, и громко прокомментировал передачу по радио, доносившуюся с противоположной стороны улицы, какую-то политическую статью или сообщение о борьбе с немцами.

– Все одно и то же – всем это уже надоело.

Никто его не поддержал. Тогда он повернулся к соседу по скамейке и принялся рассуждать о том, как плохо у нас кормят армию. Сейчас ему один командир сказал, что солдаты получают хлеба 200 г в день. Тогда вмешалась сидящая поблизости работница, которая заявила, что этого не может быть, потому что бойцы не могут получать меньше нас, а мы получаем 250 г. Но разве этого хватает?

Тогда я не выдержала и накинулась на него:

– Так чего же вы болтаете? Вы что, от себя работаете или за деньги?

– За деньги, – с вызовом ответил он. Но затем как-то сжался, когда услышал негодующие реплики в свой адрес.

– Нечего болтать, – зло воскликнул сидящий рядом мужчина. Женщины также кричали что-то резкое в адрес провокатора.

В это время подошел мой трамвай, и я поспешила занять место в вагоне. Но и оттуда было видно, что публика не на шутку взяла профашистского агитатора в оборот…

Не дожидаясь окончания тревоги, решили все пойти в столовую, которая располагалась за Невой, и нужно было преодолеть Кировский мост. Мы так же ходили и вчера во время бомбардировки. Не оставаться же из-за этого без обеда. К нашему удовольствию, только мы отошли несколько шагов от дома, как дали отбой и заиграла фанфара, чей звук стал сейчас для ленинградцев самой желанной музыкой.

В столовой ели пшеничный суп по цене 17 коп и пшенную кашу 22 коп. Были очень довольны, что по талонам удалось получить по две порции, хотя все равно не наелись, так как порция состояла из всего нескольких ложек. А это ведь столовая особого типа! Да, плохо с продовольствием. Нам отказали в просьбе о выдаче научным сотрудникам карточек первой категории (т. е. рабочих). Ну что же, придется терпеть! Что же делать! [Е. С-ва].

Две недели в Военно-морском училище

Странички из дневника Б. К-ва

22 ноября.

21-го числа задолго до 12-ти был уже на месте сбора. У ворот простился с мамашей и вошел в массивные черные двери. Мимо бронзовой статуи по мраморной лестнице с резными перилами из железа, обшитыми сверху медью, поднялся во второй этаж. В первой комнате никого не было. Прошел во вторую. В этой комнате было две статуи из камня и очень красивые. По стенам, в золоченых рамах, висели три большие картины, изображающие эпизоды Гражданской войны. Круглые красивые столики с ножками в виде людей. В мягких кожаных креслах сидело несколько человек. Я поставил чемоданчик и стал ждать. Потом нас записали и опять велели ждать. Наконец часов около 4-х нас повели.

На пятом трамвае нас везли долго. Около Гаванской улицы [мы] слезли и пошли в «военный» городок. Мичман сходил в пропускную, и нам открыли ворота. Во дворе стояли отдельные краснофлотцы и ходили с винтовками группы краснофлотцев.

Нас привели в четырехэтажное здание на последний этаж. В комнате был полный хаос. Стояло несколько столов. На них лежали кое-как люди. Груды стульев. Накурено. Их было 33, да нас 24. Около шести часов повели на ужин. Сели по десять человек за стол. Дали за весь день, так как мы целый день не ели, 300 г хлеба. Потом полблюда хорошего супа с вермишелью. После ужина хотели сходить в кино, но была тревога и я не стал ждать окончания, пошел спать. Под голову положил чемоданчик и лег в пальто.

23 ноября.

Ночью несколько раз просыпался, так как было холодно. Часов около восьми нас вывели и повели к трамваю. Народу было много, и мы в один трамвай не уместились. Пока ждали нужного трамвая, замерзли. В ботинках на снегу было очень холодно. Ноги прямо окоченели, да и сами тоже замерзли. Наконец забились в трамвай. Там тоже стояли на передней площадке.

У Дзержинки у главного входа через сад слезли и стали приплясывать и прыгать, в общем, согреваться. Довели до ворот и опять велели ждать лейтенанта. Прямо хоть плачь. Ног уже не чувствуешь, а тут жди. Наконец нас повели. Вошли во двор и побежали – хоть чуть согреться. Вошли в третий этаж в коридор. Помещение было нетопленое. Окна открыты, но все лучше, чем на улице. Лейтенант велел положить чемоданчики и пошел узнавать насчет завтрака. Ноги чуть отошли. Около часа прождали. Повели на завтрак в столовую, которая находилась в соседнем здании.

На завтрак дали 35 г сахара за прошедший день. Потом уже за текущий день 35 г сахара и чай сколько хочешь. Хлеба дали 300 г на весь день. Позавтракав, опять пришли в холодное помещение. Потом разбрелись по зданию. Зашли в столовую вольнонаемных. Здесь было тепло, и здесь находился до обеда. В киоске купил кой-какие книги. В два часа пошли на обед. Ели суп и кашу.

Обед был не сытный. После обеда опять сидел в столовой. На ужин в восемь часов дали только суп. На третьем этаже включили паровое отопление и стало немного теплей. Наш третий класс поместили в маленькую комнатку, где и находимся. В комнате тепло, а как выйдешь в коридор – холодно. Настроение неважное. После ужина в 8 часов 30 минут было кино итало-германской студии «Не забывай меня». Как только пришел из кино, сразу лег спать. Ноги закоченели, сам тоже продрог, так как в зале не топили. Не знаю, как только и досидел до конца, ведь многие сбежали. Нам дали по два одеяла и по подушке. Я одно одеяло постелил на столе, а другим и пальто накрылся. К тому же еще теснота. Так что скоро согрелся и проспал до утра.

23 ноября.

Утром, уже 23, встали в половине восьмого и читали газету. Около девяти пошли на завтрак. Дали 300 г хлеба, 35 г сахара и чай. Позавтракав, стали заклеивать щели на окнах в двух комнатах и коридоре. В коридоре мороз. Ноги мерзнут, сами тоже. Немного поработали и часа за полтора до обеда ушли греться.

Начался сильный артобстрел. Снаряды рвались рядом. На обед пошли в два часа. Дали суп жидкий и гречневую кашу тоже жидкую. Хлеб я съел еще за завтраком. Потом опять клеили. Был у батальонного комиссара и зарегистрировался. Спрашивал кое-что о политике и другие нужные вопросы. Когда начался обстрел, кончили работать и больше не начинали. На ужин давали гороховый суп – ничего. Если таким будут кормить, то хорошо.

Сегодня прибыла новая партия в 67 человек. Ее тоже поместили в холодные комнаты. Из Кронштадта приехал начальник училища и 10 курсантов.

Сегодня не пошел в кино, так как эту картину уже видел раз. Первый класс переводят в другое помещение и берут от нас 12 одеял.

24 ноября.

«Подъем! – кричит дневальный. – Подъем!» Раздается скрип кроватей, и из-под одеял по всей комнате, как грибы, вырастают стриженые головы. Ребята нехотя вылезают из теплоты, потягиваются, убирают койки, идут мыться.

Я уже не спал часа два. Лежал и думал о разном. О своем прошедшем, когда учился в школе. Когда мы были радостны и беспечны. Ни о чем не думали. Как началась война, я был в группе самозащиты. Потом приехал в Ленинград. Все это мельком. Подумал о настоящем, и сердце заныло. Как там дома. Мама, братья сидят на 125 г хлеба, в столовой берут плохой суп из капусты раз или два в день, но вырезают 25 г крупы. Им хватит ненадолго крупяных талонов. Я-то здесь обеспечен, но как они. Подумал о будущем. Может быть, буду политруком во флоте. Это уже профессия на всю жизнь. Работать будет трудно. Учиться тоже трудно. Но надо преодолеть все трудности.

Тем временем все оделись, и кто читал книгу, кто стоял, кто сидел. Все ждали завтрак. Я взял книжку и начал читать. Чтение прервал крик старшины роты т. Иванова: «Выходи на улицу строиться!»

Я поднял воротник, завязал шарф и пошел строиться. Гуськом спустились с третьего этажа и вышли на улицу. Я пристроился.

– Становитесь подряд, – говорит старшина. Выходят курсанты, ищут свои классы. Но на улице холодно, и другие сердито кричат:

– Становись на левый фланг, какой тебе класс!

Понемногу все построились.

– Шагом марш, – раздалась команда, и мы вразнобой двинулись. По улицам тянулась вереница людей по два человека. Все в разном. Растянулись длинно, первые уже свернули за угол, а последние далеко еще на улице. Бодро, но кутаясь от мороза, подошли в дом, где работали, и опять на третий этаж. Поднявшись, разошлись кто куда. Я пошел в теплую комнату, где читали газету. На полу и на столах сидели. Жадно слушали последние известия, незаметно прошел час. Старшина смотрит на часы – 9 часов.

– Выходи строиться на завтрак.

Мы построились в коридоре.

Общая команда:

– Налево равняйсь, смирно! Слева по порядку рассчитайсь!

И голоса: один, два… пятьдесят один, пятьдесят два… – неполный. Старшина командует командирам классов:

– Проверить людей!

Те считают и докладывают:

– 1 – й класс – все, 2-й класс – все, и т. д. 7-й класс – все.

Старшина командует:

– Налево! – Все повернулись. – Шагом марш! – и мы идем на завтрак.

Перед входом в столовую всегда приходится ждать. Так же и сегодня подождали минут 10 и вошли. Заходя в столовую, все снимаем шапки и становимся каждый за стулом, ожидая команды. Старшина роты командует: «сесть!» Все садимся, двигая стульями. Расселись и взяли всякий по кружке.

– Ребята! – говорит один. – Смотрите! У меня кружка со звездой. – И показывает край кружки.

Раздают хлеб. На четыре человека – тарелка. Берем каждый по куску. Потом – сахар, тоже на четыре человека. Приносят чай, и все, обжигаясь, пьют его, кто с хлебом, кто с сахаром. Я всегда съедаю весь хлеб за чаем и на обед не остается.

Потом опять идем в помещение и выстраиваемся. Нам говорят, какую работу будем делать, и распорядок дня:

– Четвертый класс на уборку классов. Расставьте столы и стулья. Каждый класс на 30 человек.

Нас делят на группы, и мы работаем с перерывами до обеда. Потом обед. Дали суп, хороший. Потом гречневую кашу. Пообедав, опять до ужина работали. Почти всю работу кончили. Прибыла вторая партия в 57 человек.

Идем на ужин. Дали гороховый бульон. Потом четвертый класс подметал помещения и идем в казарму спать. Я еще долго пишу дневник. Потом раздеваюсь. Стелю пальто на голую койку. Его хватает только до половины. Ноги на голом железе. Накрываюсь одеялом с головой и стараюсь согреться.

Часто утром, пробуждаясь раньше подъема, я думаю. Вот мне еще 16 лет, а другим курсантам по 25 и больше. Есть члены партии, кандидаты. Я молод, и почти все старше меня. Не лучше ли уйти. Я ведь еще мало видел в жизни, и все трудности меня пугают. Допустим, что я выйду политруком. Мне будет 17 или 18 лет. Как я буду работать с краснофлотцами. Но зато материально я буду обеспечен. Я мало еще пожил. Мне хочется сейчас пойти отсюда домой и кончать среднюю школу, а уже потом поступать в училище. Но то еще меня пугает, что придется жить впроголодь на 125 г хлеба. Денег не будет. Теперь хоть я избавил семью от лишних хлопот.

Но потом ко мне приходят новые мысли, и эти вытесняют и пересиливают. «Ты комсомолец. Должен перенести все лишения. Преодолеть все трудности. Напрячь все силы, нужные для преодоления трудностей. Хоть тебе сейчас и трудно, но надо мириться. Потом ты хоть чем-нибудь поможешь родителям. Поможешь выучиться братьям. Ведь им же трудно троих воспитывать. Тем более что сейчас отец мобилизован. Работа будет трудная, но надо все силы приложить, чтобы справиться с этими трудностями».

25 ноября.

После завтрака нас построили по классам. Наш четвертый класс, как и все, дополнили до 30 человек. Потом лейтенант объявил, что первая рота в порядке классов будет получать обмундирование и пойдет в баню. Я с нетерпением ждал, сидя в столовой, так как мы не работали, а работала вторая рота, в свою очередь.

Но до обеда обмундировали только два класса, потому что началась тревога и длилась во время обеда и позднее. На обед дали суп и рисовую кашу. После тревоги оделся третий класс. Наконец нас построили, и старшина класса т. Серов приказал: «Становись по одному и подходи получать обмундирование!»

Мы ждали недолго. Подошла моя очередь. Я зашел, снял пальто, кепку и стал ждать. «Дай второй рост, нормальный», – сказал старший лейтенант. Матрос, раздававший шинели и все [обмундирование], подал мне требуемую шинель. Я надел и долго путался в крючках. Едва застегнул. Он подергал, посмотрел и сказал:

– Хорошо, только немного бы поменьше, но потом подгоним. Получай остальное!

– А поменьше нет? – спросил я.

– Нет.

Я получил шапку. Потом хороший кожаный ремень, брезентовый ремешок. Дали пару кальсон, пару тельняшек, три пары носовых платков, два воротничка, дали рабочее платье серого цвета. Галстучек я не получил, не знал, что надо, а взял, что дали.

– Какой номер носишь ботинки? – спросил раздающий моряк в шапке и в одной матроске, хоть было и холодно.

– 39-й, – ответил я. Он положил на стол кожаные ботинки. Впоследствии они подошли как раз и были теплые. Получив вещевой мешок, я пошел в другую комнату примерять. Все просмотрел. Все нормально. Вошел лейтенант и объявил:

– Быстрей одевайтесь, через десять минут построиться в коридоре. Пойдем в баню! – Мы побыстрей оделись, завязали шапки.

– Выходи строиться, – и все, забрав вещмешки, идут строиться.

Нам еще дали теплые рукавицы, и я их надел. Еще перед этим мы оделись, только наш класс, и лейтенант проверил, как сидит шинель. Он просматривал и подошел ко мне.

– Надо лучше застегиваться, крючок не застегнут, – и дернул за воротник. Я повернулся задом. Он еще немного подергал шинель и пошел дальше. Теперь мы выстроились по классам в коридоре. Старшины раздали по полотенцу и по мылу, но мочалок не было. Я вместо мочалки решил употребить носовой платок и мыло завернул в него. То и другое положил в карман.

– Внимание! Сейчас пойдем в казарму. Там возьмите по кальсонам, по тельняшке, пару носков, воротничок, галстучек и верхнее платье. Оставьте лишний комплект белья и свое пальто, шапку, ботинки. Чтоб через 10 минут быть готовыми и построиться, – говорил лейтенант.

В казарме я сделал то, что нужно. Но полностью не успел подготовиться и все сложил кое-как, чемодан не закрыл. По дороге все тревожился, что будут раскладывать матрасы и у меня все растащат. Мы вышли во двор. Часовой открыл ворота, и по четыре в ряд мы пошли. Город мне казался совсем другим. Хотелось сейчас пойти домой, но я в строю. Прохожих было мало, так как опять была тревога. Но которые встречались, то останавливались и смотрели на людей, идущих с мешками. Было чистое небо, и то и дело гремели залпы зениток. Слышно, как над головами рвутся снаряды. Было уже почти темно. На улице скользко. Вот полетел передний, за ним еще один. Все смеялись.

– Обновляй, только что получил!

Поплутав по городу, пришли в баню. Разделись, заняв всю комнату. Некоторым не хватило шкафчиков, и они складывали все на скамейки. Я разделся и бегом вбежал в баню. Там еще было холодновато. Взял первый таз и сел на переднюю скамейку. У крана сразу очередь. Ополоснул таз и стал мыться. Как это приятно – после стольких дней помыться в бане.

Стоял шум. Пар клубился над головами, и в этом облаке трудно было разобрать людей. Звенели тазы. Плескалась вода. Мы с одним натерли друг другу спины. Я мылся недолго. Но когда вышел, там уже многие одевались. Утерся полотенцем. Все тело было в гусиных крапинках. Это от холода. Оделся, подогнул брезентовые брюки. Долго не мог застегнуть разные пуговицы, так как первый раз они застегивались туго.

– Кто оделся, на выход и ждите на улице! – говорит лейтенант. Он показал, как одеваться. Нехотя выползли на улицу. Но мороза уже не замечали. Смеялись. По улице шли бодро. Люди говорили:

– Моряки идут!

Выйдя из ворот, построились. Но вдруг на нас налетела лошадь. Видимо, возница не мог остановить, не заметил. Он очень напугался и взял лошадь под уздцы и стал отводить назад.

– Куда ты прешь. Смотреть надо!

Возница испуганно отвечает:

– Да я не заметил. Ведь не с намерением же. Сейчас отведу.

Мы построились снова по четыре и идем к себе в казарму.

Ворота захлопнулись. И мы никуда уже не выйдем отсюда, пока не поведут в баню. Оставив вещи, пошли в столовую. Суп был хороший. После ужина старшина, когда я еще сидел за столом, спросил:

– Поел?

– Поел, – ответил я.

Одного еще он выбрал и послал сменить дневальных. В проходной у нас спросили:

– Пропуск!

– Мы дневальные. Идем в свой кубрик дежурить.

– А это политические! – засмеялся часовой, молодой парень.

– Ну, проходите.

Тот дневальный сменил в нашем кубрике, а я в другом. За стеной занимались моряки. Слышно их голоса, спорящие между собой. Я взял две книжки. Но читать стал свежую газету «Красный Балтийский флот». Интересно сообщают о потерях. Около 600000 немцев и около 300000 наших. Помногу танков и самолетов Я прочитал статью. Между тем пришла моя смена. Мы должны были дежурить круглые сутки поочередно. Я спросил у него:

– Сейчас часов девять. Хочешь дежурить до 12, а потом я до четырех?

– Давай! – согласился он. Я дал ему газеты, сказав, чтобы раздать старшинам классов и еще свою книгу почитать, а сам пошел в казарму. Придя, стал убираться. Вдруг заходит лейтенант и говорит:

– Первая рота, необмундированные! И все другие, кроме обмундированных, выходите в коридор строиться! – Все забирают вещи и уходят.

Я уже хотел занять лучшую койку, как опять лейтенант кричит:

– Все! Выходи в коридор! Строиться по классам. – Я наскоро собрал вещи и вышел. Запихал все в вещмешок. Хотел и одеяло положить туда, но было слишком громоздко, и я от этого отказался. Вышли и построились. Я немного задержался и спрашивал:

– Где четвертый класс?

– Дальше, – отвечали, наконец, я нашел. Пристроился. Сзади стояли кронштадтцы, тоже курсанты. Они были с матрацами, чемоданами и вещмешками. Я сел на вещмешок и стал ждать. Наконец, позвали первый класс, потом второй и третий.

– Четвертый класс! По одному заходи в помещение, – говорит старшина.

Я думал, что коек будет много, и стоял почти последним. Зайдя, я не лег на койки, которые были против двери – не хотел, думал, ночью будет дуть. Прошел дальше и увидел, что все койки там были заняты. Пришлось идти дальше обратно. Вот передо мной курсант занял последнюю хорошую койку. Остались похуже. Одну я занял. Связал веревкой, и получилось хорошо. Матрас уже был на койке. Я получил две наволочки, две простыни, одеяло и стал застилаться. Дневалить мне было не нужно, так как в том кубрике были курсанты из Кронштадта и они сами выделяли дневального.

Постлал простыню, потом сменил наволочку у подушки, а старую наволочку и старое одеяло сдал. Постлал вторую простыню. На нее одеяло. Как хорошо получилось. Разделся. Остался только в кальсонах и тельняшке. Наконец-то за три месяца я первый раз буду спать нормально. И так стало хорошо. Сейчас заберусь под одеяло.

27 ноября.

Проснулся рано утром. Поспал очень хорошо. Вечером накинул на одеяло еще шинель. Закутался с головой. Согрелся и скоро заснул. Все тело охватила приятная истома, и скоро заснул как граф. Проснулся, выглянул из-под одеяла. Холодно. И быстро опять с головой накрылся. Но подумал, что надо писать дневники, быстро встал. Вечером писать плохо, потому что полно народу и могут помешать. А сейчас никто не мешает. Все еще спят. В комнате около сотни кроватей. Две печки. Но дверь не закрывается, и [помещение] быстро выхолаживается. Спит здесь первая рота четвертого класса. Остальных не знаю, куда перевели. Еще вчера спали вповалку по два человека на койке.

Сейчас пишу, но думаю о доме. Как-то живут там братья, мама, что слышно от папы. Сердце сжимается, как вспомнишь, как им сейчас трудно. Домой, наверное, еще долго не отпустят. Вчера отправил письмо. Скоро получу ответ. А может быть, в их дом попала бомба или снаряд. Вот чего я боюсь. А будущее тоже меня пугает. Я слишком молод. Не лучше ли уйти? Но нет. Этого делать нельзя. Вот если бы не война, тогда все было бы по-другому. Я окончил бы десятилетку и пошел куда-нибудь в военное училище или куда захочу. Может быть, уже сейчас бы работал. Это тоже военное училище. Но условия таковы, что очень трудно учиться. А между тем я очень хочу во флот, хочу окончить это училище. Первые шаги сделаны. Раньше я сюда, может быть, и не попал бы, а теперь попал очень просто. Зато уж раньше выпускали хороших политруков. Сейчас программа сжатая, и мы получаем меньше знаний, а значит, и работать будет труднее. Сейчас все спят. Только трое одеты, в том числе и я.

28 ноября.

Сегодня отправил второе письмо домой, где написал точный адрес. Еще с самого первого дня лейтенант Пискунов говорил, что мы попали в трудную обстановку. Что холодно и ничего не готово. Придется пройти суровую жизненную школу. Между прочим, это даже полезно, потому что, попав потом в трудную обстановку, будем лучше понимать настроение людей. Но это явление временное. Приходится мириться. Также полковой комиссар говорил, что у нас создались трудные обстоятельства. Что многие разочаровались. Думали, что придут на все готовое, в тепло и т. д. Но это временно, не намеренно. И это потому, что училище переводится из Кронштадта и ничего не готово. Придется все делать самим. Оборудовать классы, натаскать и расставить койки, заклеить окна. И с питанием стало хуже. Пришлось снизить паек, так как Ленинград в кольце блокады и подвоза продуктов нет. Со всеми трудностями мы постараемся справиться. Уже почти оборудовали все. Обмундировались, спим уже на койках и в тепле, классы оборудованы, окна заклеены. Надо еще наладить паровое отопление. Но надо приготовить и разные кабинеты, пособия. Но мы очень ощущаем блокаду не только из-за пищи, из-за таких трудностей и еще по-другому.

Вот сегодня, как и часто, когда строились к обеду, началась тревога. Наш дом потряс сильный взрыв. Когда на улице у ворот столовой ждали своей очереди, то над головой рвались зенитные снаряды, вдалеке падали бомбы.

Или на информации в 6 часов. Все было тихо – и вдруг раздался невиданной силы взрыв. Задрожал дом, и потом закачались стены, пол и мы тоже. На потолке закачалась лампочка, как кто толкнул.

Или идем в казарму – и рвутся снаряды. Это немцы обстреливали район. Но это уже превратилось в обыкновенное явление.

Да, мы действительно пройдем суровую жизненную школу, рано созреем. От прошлой беспечности не остается и следа. Я чувствую, как у меня меняются взгляды и настроения. Я уже с другой точки зрения смотрю на вещи.

Сегодня мы работали, таскали койки. Нас перевели в другой кубрик. Разместили по классам, и в первую комнату вместилось три класса, около сотни человек. Наш класс тридцать человек и три командира, находимся вместе, и в комнате только один класс. Теперь в этом здании все наша 1-я рота, и все размещены по койкам. Вторая рота в другом здании. Нам дали младших командиров из курсантов 2-го курса, а старых назначили заместителями.

Через стену, в которой большой проход, ничем не закрытый, живут краснофлотцы. Днем они изучают оружие, а теперь отдыхают. Играют в домино. Несется на балалайке знакомая мелодия песни чайки. Наши курсанты занимаются каждый своим делом. Пишут, читают.

Я часто скучаю по дому, по семье. У меня сжимается сердце, как вспомню, в какой обстановке находятся братья, мама. Им очень плохо, но чем я могу помочь. Папа сейчас на фронте в Колпино в команде МПВО. Хоть и не воюет, но находится рядом с фронтом. Под Колпино идут ожесточенные бои. Я хоть немного утешаюсь тем, что не состою на иждивении родителей и хоть этим немного помогаю. А то папа не работает, мама тоже, а деньги нужны. Хоть папе выплачивают средний заработок, но его недостаточно.

Я выбрал койку, которая мне пришлась по нутру.

29 ноября.

Сегодня побудка была в семь часов. За пять минут нужно одеться в рабочее платье для зарядки. Вышли на улицу. Побегали, хотели уже проводить зарядку. Но было темно, и было трудно и холодно. Зарядку отменили. Сегодня на ужин дали суп, нехороший.

Выдали теплое белье, рубашку, брюки и теплые носки. День сегодня теплый, но дует сырой ветер, и меня надуло. Я плохо себя чувствую.

Нам еще объявили дурацкий приказ: это во время тревоги днем и ночью приходить в помещение училища.

1 декабря.

Внутри у меня какой-то сумбур. Я задумал уйти отсюда, так как мне здесь все опротивело. Я больше не могу так жить. Эти бесконечные перемены, построения, строгие требования меня так изводят, что у меня разорвется сердце. Так я никогда еще не переживал. Заявил желание об уходе старшине роты и жду, пока он доложит начальнику курса. Скоро ли я вырвусь отсюда?

2 декабря.

Я все остаюсь при старом желании уйти отсюда и с минуты на минуту жду вызова от лейтенанта П-ва, чтобы отпроситься совсем отсюда.

Вчера вечером меня подозвал старшина класса и спросил, действительно ли я хочу уйти из училища, так как до него дошли такие слухи. Я ответил утвердительно.

– Почему?

– Потому, что мне слишком мало лет, я не хочу всю жизнь посвятить службе в ВМФ, – ответил я, чувствуя, что ответил слишком нехорошо, но при этом принимал во внимание, что потом с вышестоящим начальством объяснюсь подробнее. Он что-то записал против моей фамилии и сказал, что доложит старшине роты. А еще до этого в обед уже докладывал старшине роты, который сам хотел доложить начальнику курса. Потом после обеда целый день надоедал командиру своего отделения, спрашивал его, отпустят ли меня, что могут мне сделать, могут ли отослать в армию, если я с 1925 года, и вообще, отпустят ли меня. Так что он устал отвечать мне. Наутро мне не терпелось узнать о результатах, и в обед я спросил у старшины роты. Тот ответил, что доложил и меня вызовут.

Я едва мог терпеть неизвестность и сам отыскал лейтенанта и обо всем доложил ему. Он записал и сказал, что вызовет. Теперь буду писать ему заявление, и если долго не получу ответа, то подам заявление.

3 декабря.

Дальше я не мог терпеть и решил действовать решительней. После завтрака я потихоньку ушел в здание училища. А ребята ушли на занятия. Здесь бродил по коридору, потом заходил в комнаты начальников, больше всех к начальнику курса, но они были пусты. Стал бродить по всему зданию и нашел на окне тетради, из которых несколько забрал себе.

Наконец дождался: увидел, что начальник политотдела пришел. Я к нему открыл дверь, постучавшись. Там он сидел за столом, возле него сидел полковой комиссар, напротив что-то докладывали сотрудники, рядом на диване сидел политрук. Я подождал несколько минут, пока он освободится, и обратится к нему:

– Товарищ батальонный комиссар, разрешите обратиться?

Он удивленно посмотрел и недовольно:

– Кто такой?

– Курсант Б. К-в.

– Как? – не понял он.

– Курсант Б. К-в.

– Ну что? – приготовился он слушать, полуобернувшись ко мне.

– Вот хочу уйти из училища и обратился к вам.

Он сразу переменился.

– Почему? Какие причины?

Те тоже смотрели на меня.

– Не могу я учиться. Мне шестнадцать лет, как я буду политруком? Он сразу переменился и стал серее с лица.

– Так вот, товарищ Б. К-в. Идите и учитесь. И больше ко мне с такими вопросами не обращаться.

– Есть, – и повернувшись, вразвалку вышел. Я нарочно держал себя так, чтобы он подумал обо мне с худшей стороны. Но немного пройдя по коридору, я остановился. Какой-то комок подступил к сердцу.

– Что я наделал? Зачем ушел, не довел до конца дело. Теперь лучше уйти уж. Начал дело и уж не сдавайся, а ты растерялся. – Такие сомнения и мысли налетают вихрем на меня. Я вернулся, постучался, вошел.

– Я опять к вам, товарищ батальонный комиссар.

Он и все были удивлены.

– Не хочу учиться в училище!

– Я вам уже сказал, и вы исполняйте приказание, – ответил он сердито.

– Не могу учиться, отчислите лучше меня! – начал я ему говорить и опять повторил, правда, сбивчиво, все причины, а кое-что приврал.

– Вы человек военный, зачислены курсантом, вас можно отчислить. Я уже вам сказал, что идите и учитесь. Ждите. А таких, как вы, нам и самим не нужно.

– Не хочу и не буду я учиться! – почти крикнул я.

Он тоже рассердился:

– Я вам приказываю. И вы исполняйте, а то за невыполнение приказа отдам под ревтрибунал. Вы ведь курсант?

– Нет, еще кандидат, – ответил я, хотя по приказу был курсантом.

– Нет, вы зачислены курсантом и только приказом по училищу можно вас отчислить. Идите!

– Не буду учиться! Не хочу я учиться. Не хочу совсем. Я лучше на фронт пойду!

– Куда?!

– В партизанский отряд, разведчиком или еще кем!

– Куда вам, вам 16 лет. Вы трус. Испугались трудностей. Что вы будете делать на фронте? Вот спишут, и пойдете домой.

– Когда выйдет, тогда и пойдете. Может сегодня, может быть завтра.

Я еще хотел поспорить, но сидящий политрук сказал:

– Чего ты хочешь? Разве тебе не сказали: надо подождать, – и я понял, что он был прав. Повернулся и ушел. Еще хотел сходить к лейтенанту П-ву, но его не было. Весь этот день я был сам не свой, томило какое-то чувство.

4 декабря.

На другой день утром, уже после завтрака, меня позвал старшина и сказал, чтобы после обеда в три часа я пошел к лейтенанту. Я догадался, зачем, и обрадовался. В назначенное время я пришел в кабинет лейтенанта, но его там не было. Мы с Петровым спустились вниз, где нам сказали курсанты, что нас ищет дежурный. Мы опять пошли наверх, потом пошли в кубрик и по дороге встретили дежурного. Он велел ждать в кубрике. Там еще был В. 3-м, но его отчисляли против желания. Во время часа ожидания строили разные догадки, а когда потом дежурный позвал к старшине роты и я увидел, что там раздевается один, то понял и меня охватила надежда.

Старшина говорит: «Неси белья сдавать». Я снес и других послал. Еще в кубрике я надел свое белье и уже в вещевом мешке нес сдавать. Там все поодиночке сдал старшине. Он записал. Потом завязал мешок и велел мне расписаться, где было записано количество сданного. Итак, я наполовину стал гражданским. Потом нас повели к начальнику курса и не найдя его – обратно. Там подождали В. 3-ма и с вещами своими пошли.

На третьем этаже в комнате лейтенанта уже было двое отчисленных. Один Т-ко, лейтенант, бывший в армии, потом демобилизованный А-ко, 24 года рождения, В. 3-м – 22-го, П-в – 23-го, Д-й – 24-го и я – 25-го. Немного погодя пришел старший лейтенант. Потом пришел мичман, потом уже нас повели.

Повел мичман. Привел к воротам Балтийского экипажа, так как когда списывают из училища, то всегда в экипаж, а оттуда у кого года подходят – в армию, у кого нет – домой или еще куда. У ворот пропускных долго ждали, пока выпишут пропуск. Все время из ворот выходили и входили отряды или с фронта, или направляющиеся туда, или расформированные по частям. С нами ждала еще группа красноармейцев, пришедших с фронта.

Я был в летнем пальто, в кепке, в тесных ботинках, в руках чемоданчик, папка с тетрадями и книгами. Замерз. Все время прыгал. Наконец мичман принес пропуск. Уже по знакомому двору, раньше мы здесь проходили медкомиссию при поступлении в училище, прошли на место назначения.

По темной лестнице, то и дело спотыкаясь, поднялись на третий этаж, нас принял командир взвода, младший морской лейтенант.

В обшарпанной комнате, сразу у двери за столом сидел дневальный, еще мальчишка на вид. Налево за печкой бачок с водой, а немного подальше стол с газетами и брошюрами. В комнате пусто, и только редко без оружия пробегали моряки, дежурные. Во второй большой комнате на нарах лежали пришедшие кто с фронта, кто мобилизован, и были в морской форме. Большинство переодетые моряки, так как это морской пересыльный пункт КБФ.

Нам велели разместиться в смежной комнате. Там та же история. Потом построились, зарегистрировались. Ужин нам не дали, так как в аттестате нас обманули, написав, что удовлетворены по 4 число включительно, а мы только пообедали, но хлеб был получен на весь день. Часа два бродили, читали, осваивались, клянчили насчет ужина. Наконец добились своего. Старшина сказал:

– Пойдем в столовую, если там остался суп, то получите, ведь на вас был не заявлен расход на сегодня.

Столовая была в соседнем здании. Строем зашли в прихожую. Постучались, узнав о том, что стучит старшина, нам открыли. За первый стол сели десять человек. За второй – шесть человек, в том числе и я. Подали чашки, но ложек не дали. Ждали, чем покормят. Принесли чумички и по бачку супа на стол. Бачок полагался на десять человек. Мы же разлили на шесть, досталось по блюду. Ложек не было, и кто пил, кто ел чумичкой, я ел маленькой ложкой.

– Подождите! – моргает нам как бы старшина. – Пошли хлопотать насчет хлеба, может, принесут.

Хлеб принесли и раздали также. Я успел взять два куска по сто граммов. Потом еще попросили добавку супа. В общем, поели хорошо.

В казарме было не тепло и не холодно. Нас построили возле нар, каждому закрепили место. Мы еще долго бродили, все узнавали насчет комиссии и что с нами будет. Фронтовики часто спрашивали, с какого года – я отвечал. Некоторые спрашивали, думая, что мобилизованы, и качали головами:

– Вот таких маленьких теперь берут.

Но мы объясняли, и тогда получали ответы:

– 25-й год отпустят домой, 24-й подумают, 23-й отправят с маршевой ротой.

Спать на нарах неприятно. Жестко, холодно. Ночью была тревога, и мы спускались в бомбоубежище. Я там приткнулся на нары и спал.

5 декабря.

Утром в шесть часов была проверка и чай. Сто грамм хлеба, двадцать граммов сахара и чай ждали около двух часов. В казарме нельзя было ничего оставить, потому что украдут, и я таскался с вещами в столовую. Днем тоже держал их на виду.

Около двенадцати обедали: сто грамм хлеба, суп тресковый и из манной каши по полблюда, полповарешки гороховой гущи на второе.

Когда днем я грелся у печки, пришел лейтенант и сказал, чтобы мы трое написали рапорт на имя начальника экипажа о демобилизации по случаю того, что наш год не призывался. В. 3-ну и П-ву дали по три анкеты, так как брали в армию. Комиссия спросила их:

– На что жалуетесь?

Если жалоб нет, то годен. Только один Т-ко как бы отделился от нас. Он не хотел на фронт, хоть и младший командир. Устроился в специальный отдел. Этот проныра целый день бегал по начальству и нашел теплое местечко.

Мы написали рапорты. Около четырех часов нас водили в санпропускник, находящийся рядом, где мы хорошо помылись. На ужин дали сто грамм хлеба и суп. Вечером нас позвали к командиру роты. Мы пришли, постояли. Он оделся, велел оставить вещи и повел к командиру экипажа, полковнику. Это было недалеко. Прошли несколько комнат, коридоров. Везде бегали политруки, лейтенанты, краснофлотцы и др.

В комнате рядом с комнатой полковника печатали на машинках несколько человек. Командир роты разделся и стал ждать. Мы сели. Немного позже наш старший лейтенант прошел к полковнику, откуда неслись веселые звуки музыки. Наконец вышел полковник. Все встали. Он подошел к нам, кое-что спросил, какое образование имеем, какого года рождения, и попросил на нас документы. Полковник имел солидную тушу и заметное брюшко, длинный нос, блестящую лысину. Вообще фигура была внушительная и вместе с тем отталкивающая, пугала. На груди был орден Красного Знамени и медаль «20 лет РККА». Он был в синем мундире. Прошел дальше. Мы опять стали ждать. Потом нам велели ждать в коридоре и там опять встретились с полковником. Тут он показал свое истинное лицо. Нас опять спросил о годах, о сроке службы, откуда мы трое.

С нами был еще один шестнадцатилетний морячок. От него я узнал, что во флоте он с десяти лет, уже шесть воспитанник флота. Служит в 5-й бригаде. Может быть сигнальщиком и мотористом, и ему там нравится. Полковник спросил, кто он, почему здесь и в форме. Он отвечал, что 25 года, во флоте шесть лет, форму выдать велел и принял подполковник Иванов, и здесь потому, что поймал в экипаже двух шпионов и теперь на следствии.

– Недисциплинированный! – козырнул комроты. Полковник побагровел, голос сразу стал обрываться.

– Я, – кричит, – покажу недисциплинированность, посадить на 20 суток под арест, я вот возьму сейчас убью и похороню. – И хватался за наган и еще кричал, что время военное и др. Лейтенант только вытягивался и говорил: «Есть!» Все, которые были здесь в коридоре, побледнели и тоже вытянулись. Наконец он кончил свой монолог. Мы опять стали ждать в коридоре. У нас документы, видимо, кое-куда сунули и все нас спрашивают, и беспрестанно бегали и комроты и еще какие-то лейтенанты.

Потом комроты ушел и прислал за нами дежурного. Через час томительного ожидания и разных вопросов нам дали направление обратно в училище, а тому в свою часть. Как мы ни старались объяснить, что лучше нас сразу отправить домой, из этого ничего не вышло. Мы сходили за вещами и со справкой, в которой говорилось, что направляются в ваше распоряжение три мальчика, которых пусть используют по своим нуждам, так как несовершеннолетних не принимают.

С этим документом мы пошли, но сначала попали не в те ворота, и пришлось идти обратно. Было около одиннадцати часов вечера, и в это время ходьба по улицам и вообще движение прекращалось. Мы шли посередине улицы, так как на панели было скользко. В легкой одежде пробирал мороз, и в перчатках руки окоченели. Но нас никто не задержал, и скоро мы были в Адмиралтействе. Там показали часовому справку, вызвали дежурного командира и сразу прошли к К-ку. Он еще не спал, но велел прийти за документами утром, а ночевать разрешил на столах в столовой.

6 декабря.

Было тепло, и ночь я спал ничего. Училище переезжало на Охту, и часть ребят ушли еще вечером. Утром часов около девяти получили справки, что в училище не приняты, и наконец пошли домой. Это было 6 декабря. Наконец, к великому своему удовольствию, я опять стал гражданским. Я вздохнул полной грудью.

30 ноября 1941 года

Вчера меня вызвали к председателю районной комиссии по эвакуации тов. Никитину. Собрали директоров вузов и научных учреждений. Никитин опоздал на полчаса. На высказанные в его адрес претензии он дал классический ответ:

– Что же, товарищи, время военное, вот и приходится ходить и гадать.

– Но, – возразила я, – потому что время военное, мы не хотим его терять.

Тогда Никитин, который не ожидал подобной реакции, сурово взглянул на собравшихся и произнес:

– В таком случае все можете идти, я вас более не задерживаю.

Такой стиль работы районного руководства возмутителен и вредит делу. Оказалось, что ставится вопрос об эвакуации институтов и научных учреждений, в том числе и нашего института из осажденного города. Мне предложили составить списки сотрудников и членов их семей. Эвакуация производится через Ладожское озеро тремя способами: на самолетах, автотранспортом и пешком. Багажа можно взять с собой на самолет до 20 кг, на автомашину – до 30 кг. Питание с собой выдается на один день. Пешком придется идти около 300 км.

Сегодня я разговаривала об эвакуации с Бединым (зам. секретаря горкома). Тот посоветовал подготовиться и при мне позвонил зав. фин. отделом т. Михееву о возможности перевода бюджета и получил положительный ответ. Он обещал завтра же переговорить с секретарем горкома Шумиловым и сообщить мне [Е. С-ва].

Хлеб на 1 декабря выдали по старой норме.

Сегодня воскресенье, можно сидеть дома. Тоня дала банку мокрой мякины от ячменя. Это просто мокрые колючки. Я имел еще кусочек жмыха величиной в половину этой страницы. Смешал все это, смолол в мясорубке и стал печь лепешки. Разваливаются они! Извел почти все льняное масло, что имел, а в результате добился того, что из мокрых колючек получил сухие. Съел их. Все равно надо что-то есть. Набил желудок и ладно. <…>

Обедал водой с вермишелью. Очень много воды и очень мало вермишели. И больше ничего. Сегодня сварили последнюю вермишель. На завтра есть горстка соевых бобов. А что будет дальше – не знаю. А голодать уже нет сил. Я, может быть, и выдержу, а что касается мамы – не знаю. Она чахнет на глазах [А. А.].

Это рассказала мне мать одного моего товарища.

– Я возвращалась из Володарского райисполкома, еле передвигая ногами, думала: вот дойду до магазина и куплю себе хлеба. Страшно хотелось есть, нет, не есть – жрать. Казалось, съела бы любую пищу.

Впереди меня так же медленно шел молодой человек. В его обессиленной походке чувствовалась большая усталость. Он был хорошо одет: кожаное пальто, фетровые бурки, котиковая шапка. Наблюдая за его движениями, я перестала следить за своими переживаниями. Человек дошел до столба, прислонился к нему спиной и секунду спустя пополз вниз.

Я подошла к нему.

– Вставайте, гражданин.

Он безразлично взглянул на меня.

– Не могу подняться. Не ел уже два дня. Потерял карточки.

– Поднимайтесь, возьмите себя в руки. – Подняла его, взяла под руку, потащила. Он немного ожил и даже попробовал пошутить.

– Вы смерть тащите, а не меня.

– Вот дойдем до магазина, – внушаю ему, – выкуплю хлеб, и вы поедите. Хоть всего 125 г, но все же дойдете до дома.

Так шли мы с ним километра полтора. Вот уже и магазин виден. Остались какие-нибудь 30–40 шагов. Внезапно мой спутник осел. Пробовала удержать его, но сил не было.

– Поднимайтесь. Вот уже и магазин.

Мой молодой спутник прошептал:

– Мне уже не нужно хлеба. Я умираю. Большое спасибо вам. <…> Прощайте.

С помощью прохожих общими усилиями втащили его в магазин. Прибывший на место врач развел руками: «Ничем не могу помочь» [А. Г-ч].

1 декабря 1941 года

Наступила настоящая зима. Немцу здорово достается от морозов под Ленинградом.

Нам, ленинградцам, придется запастись выдержкой и стойкостью. Трудности блокады усиливаются. Ощущается недостаток топлива и продовольствия. Люди Ленинграда понимают причины этих трудностей и готовы переносить эти лишения [А. К-й].

За последние полмесяца произошло много перемен. Мы с Кларой устроились на работу в библиотеку им. Коминтерна. Получаем служебные карточки и жалование 120 рублей. В эту неделю немец все время обстреливает город. В дом 19 рядом с нами попал снаряд. У нас вылетели верхние стекла. А вчера мы сидели на работе – и вдруг как ухнет. Стекла так и посыпались. Попало в здание через двор от нашей библиотеки.

Жизнь стала тяжелая. Каждый день все хуже и хуже. Правда, наши отобрали Ростов-на-Дону. Молодцы! Но нам от этого не легче. Ленинград по-прежнему в очень опасном положении. Что будет дальше? Неужели придут немцы? Нет, лучше не думать. Будь что будет.

Скоро четыре месяца, как уехала Неля. И все четыре месяца от нее нет вестей. Все-таки без нее скучно. Раньше, бывало, с ней обо всем поговоришь, все расскажешь. Сколько раз мы бродили по любимым улицам и строили планы на будущее. А теперь?

Проклятая война перевернула все вверх дном. Все наши планы и мечты перечеркнула и отбросила война. Черт возьми. Неужели это конец? Жить хочется! Нет, мы победим, победим наперекор всем и всему. Мы не погибнем. Мы не можем не победить, потому что… Не все ли равно почему? Победим и точка! Так будет обязательно! [Л. О.].

<…> Мама заболела и окончательно слегла. При наличии крайнего истощения <…> ее положение очень плохое.

Сегодня 1 декабря, по карточкам ничего не выдают. Если пойду в столовую – маме нечего будет покушать. А не пойду – тоже ничего не будет. В общем, куда ни кинь, все клин. Дела из рук вон плохие.

Вечером после окончания тревоги приехала Туся. Она не была у мамы уже полтора месяца, Ела лепешки из колючек, хвалила. Я ей подарил новую кожаную шапку, отороченную каракулем. Мне ее выдали на службе за 170 руб.

Опять была тревога, но мы жарили лепешки из колючек и соевого жмыха. Лепешки рассыпались на составные части. <…> Решили есть так. <…> Ахали зенитки, где-то далеко падали бомбы. Поскольку не у нас, мы не уходили из дома. Как это непохоже на первые дни бомбардировок, когда мы бегали в подвал при первом гудке [А. А.].

2 декабря 1941 года

… Учудил отчим Макар Григорьевич. По талону № 9 выдавали пиво. За него везде драка. Приперло ему обязательно сегодня получить это пиво. Поехал на Лиговку, захватив с собой мой чайник, и исчез. Уехал в 9 утра, а в половине пятого его еще не было. На улице тревога, и как на грех ему нужно к семи вечера на Волковскую на дежурство. Мама плачет – убили, мол. И смешно и жалко. В пять часов является с пустым чайником и руганью.

– Попили пивка! Черт его получишь, когда везде адская драка из-за него.

Вечером пил горячую воду с лепестком хлеба. Хлеб – другая замазка лучше! Вроде глины что-то! Там есть: вода (очень много), жмых (чуть поменьше), солома рубленная (очень порядочно), мука (еле видно) [А. А.].

«Приказ отдела торговли исполнительного комитета Ленинградского городского совета депутатов трудящихся от 2 декабря 1941 г. № 133

Произведенной активом профорганизаций, контрольноинспекторским сектором отдела торговли испожома Ленгорсовета, с участием районных отделов торговли, проверкой установлено в ряде торговых предприятий и предприятий общественного питания гор. Ленинграда преступное отношение к делу организации снабжения потребителей.

В магазине № 9 Василеостровского РПТ (директор Кашинцев А.С.) запрятаны товары с целью самоснабжения: кофе фасованный – 37 пачек, печенья «Крекер» – 50 пачек, папиросы – 125 пачек, яйца 35 штук и 1750 помидоров.

В магазине № 36 Василеостровского РПТ (директор Бахрах) по актам снятия натурных остатков за время с 18 июля 1941 по 25 октября 1941 года была обнаружена недостача: хлеба – 964 кг, яиц – 3251 штука, мяса – 135,7 кг, масла – 16 кг, кондитерских изделий – 97,8 кг, мыла – 171,5 кг. Виновные до настоящего времени не привлечены к ответственности.

В магазине № 82 Октябрьского РПТ (директор Соколов) продавщица Широкова систематически допускала обвес потребителей: на 1 кг конфет соевых – недовес 13 г, на 200 г сахарного песка – недовес 8 граммов, на 600 граммов соевых конфет – недовес 12 граммов. На масло животное не предъявила талонов продовольственных карточек 3 кг 133 грамма.

В магазине № 2 (директор Климочкин) того же РТП наклейка товаров продовольственных карточек производилась на дому.

В магазине № 49 Выборгского РПТ (директор Сикачев) 7 ноября 1941 года по накладной № 8387 с базы поступило 25 кг конфет «Мишка на севере», из которых 15 кг было продано своим знакомым и работникам магазина.

В магазине № 1 того же РПТ (директор Федорова) был обнаружен в шкафу с грязной спецодеждой один ящик шоколадного драже весом 7 кг неоприходованного. Кроме того, при наличии шоколада «Золотой якорь», «Спорт» весом 94 кг, шоколад в продажу не был выпущен. Продавщица этого же магазина Быстрова отпустила дворнику магазина Иванову 475 граммов масла без вырезки талонов из продовольственной карточки.

Из-за неправильного хранения в магазине № 4 Смольнинского райпищеторга (бывший директор Иванов) было испорчено 190 кг масла кокосового.

В магазине № 27 Ленинградской конторы «Гастроном» (директор Герчиков) в продаже отсутствуют при их наличии в кладовой: дробь шоколадная – 5 ящиков, фруктовая помадка – 24 ящика, карамель «Ананас» – 12 ящиков, пряники «Ассорти» – 3 ящика, печенье «Смесь» – 1 ящик, развесное какао – 3 какао, вино емкостью 0,5 литра и 0,75–51 бутылка. Кроме того, из-за несвоевременной продажи покрылись плесенью гуси и куры общим весом 70 кг. При проверке веса 30 пачек расфасованного чая не хватило 40 граммов (вместо 375 граммов оказалось 335 граммов).

В магазине № 9 Дзержинского РПТ (директор Тимофеева) 8 ноября 1941 года отпускали печеный хлеб за 4, 5, 6, 10, 11, 13, 14 и 15 ноября.

В столовой № 29 (директор Тигунова) имеется перерасход сахара – 7,6 кг, сельдей – 0,5, хлеба – 60,5 кг.

В столовой № 16 того же треста (директор Афанасьева) при контрольной проверке веса 9 порций каши рисовой вес порции вместо 200 граммов оказался 181,6 грамма, шницеля вместо 70 граммов вес оказался 65,3 грамма. Учет закладки продуктов в котел для котлового довольствия не ведется.

Требования на получение продовольственных товаров детскими домами и больницами и др. закрытыми учреждениями, как правило, делается не на фактическое наличие детей или больных.

Так, Дзержинскому РПТ дирекция больницы им. С. Перовской дала заявку в октябре месяце 1941 г. на продовольственные товары на 162 человека, а фактически имелось 74 человека, на ноябрь месяц – на 162 при фактическом наличии 102 человек. Ясли № 8 на октябрь месяц предъявили заявку на продовольственные товары на 100 человек, а фактическое наличие детей не превышало 38 человек; на ноябрь месяц заявка дана на 65 человек, но фактически находилось с 1 ноября по 10 всего лишь 36 человек.

На базе закрытых учреждений Петроградского РПТ (директор Литвиненко) преступно хранятся продовольственные товары: русое масло в бочках находится на полу без настила на два сантиметра в воде; в кладовой на полу без стеллажей лежали шпиг, копчености, масло сливочное, сметана.

Снятием натуральных остатков на 9 ноября 1941 г. обнаружена недостача: свинины 13 килограммов, шпига – 4,5 килограмма, сахарного песка – 2,9 килограмма. <…>»[32].

3 декабря 1941 года

Днем ходил в столовую, где получил тарелку теплой воды с 15 крупинками пшена и без всякого присутствия жира. На второе – две столовые ложки пшенной каши.

В лавке ничего не дают – переключился на столовые, где извожу свои крупяные талоны, причем и на 10 дней никак не хватит.

День был обычный. Были тревоги, где-то падали бомбы, погибали люди. <…> Вечером отправился к Тусе. Доехал на трамвае до Невского – тревога. Пошел на Гороховую пешком. Над головой рокочут немецкие аэропланы, где-то ударили бомбы. В небе разрывы снарядов. Идти страшно. Того и гляди получишь осколком по голове. Однако дошел благополучно.

4 декабря 1941 года

<…> Мама здорово больна. Еле ходит. Вызвал врача. <…> Он нашел уйму болезней. Ей нужно питание. <…> Нужны белые булки – где их взять? Плохо дело. <…>

Попил чаю с карамелькой и жмыховыми лепешками и лег спать. Черт с ним совсем! [А. А.]

5 декабря 1941 года

Темно, копоть, обогреваемся времянкой. Дрова добывали с Люсей.

В цехе я осталась одна, разбирающаяся в технологических картах, переписывала несколько экземпляров, так как после бомбежки и пожара уцелел единственный.

Рабочие больше греются у буржуек, чем работают. Все худые и грязные, не обращают внимания на внешность и одежду.

Идет четвертый месяц осады. Бомбежки длятся более пяти часов.

Ночью не спится, лежишь и думаешь только о еде, больше о хлебе, ржаном золотистом.

Люди ходят в штанах и ватниках, платках. Продукты носят с собой в корзинке. Украдут, что-нибудь съедят.

Перебралась жить в холодную комнату к Маргарите. В семье Вали у меня за неделю обрезали крупу и хлеб.

В комнате на стенах иней, с работы не хочется уходить. Сижу до поздней ночи. Просыпаюсь, на одеяле – иней. Голодная смерть идет [Н. О-ва].

6 декабря 1941 года

В начале ноября наш завод в смысле питания был отнесен к 1 группе, т. е. мы в столовой отдавали за мясное блюдо только 50 г мясных талонов (то же и в октябре), крупяные и др. талоны оставались у нас и мы могли на них прикупить дополнительно продукты в магазинах.

С 10 ноября положение изменилось: за мясное блюдо вырезалось 100 г мяса плюс 25 г крупы. Вышло в месяц 15 обедов – первое плюс мясное, 7 – первое плюс каша, 8 или 9 – только первое. Все дни оставался без ужина.

В виде привилегии директор завода и я как главный инженер прикреплены к закрытой столовой, где дополнительно получали 1–2 блюда без карточек. Тогда оставалось и на ужин. С 1 декабря и это отпало. Все только по карточкам. Поддерживаю себя расходованием ничтожных запасов крупы и муки. <…>

Завод с 3 декабря стоит: нет электричества [М. К.][33].

«Героями мы себя не считаем…»

Странички из заметок Г. К-вой

В середине сентября нас, как опытных окопников, отправили в Колтуши. Ехали сначала трамваем, потом автобусом.

Колтуши – место, связанное с именем И.П. Павлова. Издали поселок прекрасно выглядит: одинаковые коттеджи, каких-то серооранжевых расцветок, стоят за прудом, а от них к пруду спускается сад.

Мы прошли в Колтуши. Поблуждали, побранились. Нас направили в финскую деревню Хазельки. Мы никак сначала не могли запомнить это название и между собой именовали ее Гельсенки. Название финское. Все деревни, в округе, в которых довелось побывать, были преимущественно финские. Местные жители плохо говорили по-русски, а в деревне Койрово, например, мальчики до тех пор, пока не пойдут в школу, русскому языку не обучаются. По-моему, у финнов отношение к русским настороженное. <…>

Здесь мы прожили более месяца – с середины сентября до двадцатых чисел октября.

Днями рыли. Рыли старательно. Вот эти хорошенькие холмики, украшенные осенью, – золотисто-красные, местами еще зеленые, местами коричневые (особенно богатые желтыми оттенками), все изрыты нами. Устанавливали ДЗОТы, пулеметные гнезда, блиндажи. Брустверы траншей укладывали дерном. Копать приходилось иногда очень настойчиво. Грунт местами был сплошь каменистый. Камни кололи ломами буквально сантиметр за сантиметром. <…> «Рученьки устали, ноженьки болят <…>». Но работали весело. Иногда работали до упаду. Обычно стояли «на лопате» с Ж. и поочередно выдумывали всякие глупости, то старое вспоминали, то планы строили, но чаще хихикали над событиями. Смешного было много.

Бригадир был у нас некий Д. Он страшный врун и воображала. В Ленинграде он был начальником снабжения, но там его несколько сдерживал X., а здесь он, командуя нами (всего 30 человек), выглядел как командир дивизиона блох. Он шумел и скандалил, но сам не работал, а только распоряжался. Между прочим, сейчас он работает на Ладоге, на переправе, и говорят, даже представлен к ордену. Это конечно возмутит всех окопников. Так вот он бранился главным образом из-за картошки, которую в то время можно было покупать, но нельзя было увезти, но некоторые ухитрялись, и вот из-за этого он бранился со всеми, кто не уступал ему. Дошло до того, что он учительниц Н. и П. обругал шлюхами, а потом раньше других смылся с окопов. Потешались над ним изрядно, но он, конечно, не облегчал работы.

Светлую память о себе оставил К. И. Он всегда был с нами вместе в окопах. Неизменно аккуратен, чистенький, всегда ровный, выдержанный, вежливый. И часто так хорошо вспоминал что-нибудь из «культуры». Утром, когда все только и делают, что бранятся из-за еды или холода, вдруг раздается голос: «В тот год осенняя погода стояла долго на дворе <…>», и все прислушиваются. <…> Пушкин, стихи, школа <…> будет ли это когда-нибудь.

К.И. был большим мечтателем. Был у нас разговор о текущем моменте, и К.И. высказался, что хорошо бы сейчас оказаться на острове Таити, где плавают на досках и ласковые, хотя и опасные волны несут пловца на прибрежные рифы. Тогда там еще было спокойно. Вскоре на облюбованных нами островах, по сообщениям газет, вспыхнули тяжелые бои. Вот вам и мечты о Таити, неужели это мы накаркали.

Мы не раз при самом активном участии К. 1/1. вспоминали прочитанные в детских книжках рассказы о путешествиях в райские уголки земного шара. Все это хотя бы на мгновение отвлекало от тяжелой работы, обстрелов и бомбежек, постоянного недоедания и прочих особенностях повседневной жизни. В основном разговоры были невеселые. Запомнился один из последних, перед возвращением в город:

– Знаете, Глафира Николаевна, чего я боюсь, так это голода, – поделился К.И. сокровенным. <…>[34]

Из Колтушей мы вернулись в конце октября. Пора было «за парту». В сентябре и думать нельзя было о начале занятий. Теперь начали подумывать. 3 ноября начали занятия. Потемкин прислал телеграмму, где назвал учителей и учащихся героями. Мы не думали так о себе. В первый раз это слово относились каким-то образом к нам, но заслуживаем ли мы его. Об этом приходилось думать, и не раз, в течение отчаянной зимы 1941–1942 года.

Меня назначили работать в школу № 16, так как наша перестала существовать. Школы подготовились к началу учебного года хорошо, все было чисто убрано, топилось паровое отопление, были цветы, хоть и немного. А главное, были полные классы учащихся. В первый день занятий был обстрел. Ухнет, некоторые вздрогнут, но учились, раза два спускались в бомбоубежище. Разрывы были где-то близко. Один из них попал в фабрику-кухню. Там в это время была И. Ее засыпало, но, в общем, она не пострадала. <…>

Ноябрь и часть декабря – комбинация обстрел плюс бомбежка. Можно проследить по записям в классный журнал. 8 ноября читали «Вишневый сад»; 9 ноября урок не закончен – воздушная тревога; урок отменили – воздушная тревога, часами высиживали в бомбоубежище. Терпели, пока был свет, но когда его не стало, сидение стало чрезвычайно утомительным. По ночам дежурили у телефона с выходом во время воздушной тревоги на чердак. Дежурили учителя и учащиеся. У нас разрушений не было, в других местах они оказались. Многие отличились в тушении зажигалок.

О зажигалках запомнился смешной случай. В какую-то ночь все нам не давали спать фашисты. Мы так намотались в конце концов, что уснули как убитые. И не услышали нового сигнала. Это было на

16-й линии, дома. Спим, и вдруг в дверь голос С.: «Что вы спите, кругом все горит». <…> Вскочили с мест, побежали на улицу. <…> Действительно, немецкие пилоты постарались и насыпали немало зажигалок. Наша ловкая команда довольны быстро их потушила. Однако пристроенный к дому деревянный сарай все же загорелся. С возгоранием быстро справились. Но клубы не рассеявшегося дыма от тлеющих остатков сарая и зажигалок производили немного устрашающее впечатление. <…>

Скоро к зажигалкам привыкли, и они уже не вызывали прежнего ужаса. Немцы все чаще прибегали к комбинированному методу применения боеприпасов. Вместе с зажигалками на наши головы стали падать осколочные и фугасные бомбы.

В ноябре сбавили хлебную норму. с… > Верилось, что это временно, ненадолго, скоро, скоро все изменится к лучшему. Часть людей сразу поддалась пессимистическому настроению, но кто держал себя в руках, те чувствовали себя еще хорошо. В конце декабря уже ничего нельзя было сделать. Ребята, учащиеся стали сохнуть на глазах. Льготный суп отменили, из школы сразу ушло больше половины учеников. 30 ноября в окнах школы выбило все стекла.

Вечером то же самое случилось в моей квартире. В этот вечер я была дома. Пришла Ленуша и принесла немного белой лапши. Мы поставили ее вариться. Сгруппировались втроем (я, Л. и К.) возле печурки, пытаемся согреться, наблюдаем за процессом варки лапши. Вдруг забахали орудия. «Это наши», – говорю я, и в этот самый момент дом вздрогнул от близкого разрыва и посыпались мои стекла. Спустились в бомбоубежище, но перед выходом лапшу я все-таки сняла. Это как же она без нас! Так я осталась без стекол в декабрьскую стужу.

«7 декабря в Большом зале Филармонии состоялся симфонический концерт, на котором после многолетнего перерыва исполнена увертюра Чайковского «1812», посвященная первой отечественной войне.

Глубоко патриотическое произведение великого композитора, насыщенное любовью к родине и гневом к иноземным захватчикам, вторгшимся на русскую землю, особенно сильно звучит сейчас, в дни Великой Отечественной войны, и было горячо принято слушателями. Увертюру мастерски исполнил симфонический оркестр Радиокомитета под управлением К. И. Элиазберга в сопровождении духового оркестра Ленинградского гарнизона».

«Ленинградская правда». 9 декабря 1941 года

9 декабря 1941 года

В Ленинграде второй день не ходят трамваи. Вечером шел на Гороховую пешком. Устал, как сто собак. Зверски зябнут руки. Утром тоже шел пешком. На улицах толпы народу. Идут прямо по мостовой, и милиционеры уже не свистят, так как не усматривают в этом нарушение порядка.

Кто-то из прохожих тащит полено, другой – «буржуйку», третий – ворох щепок. <…>

Я в портфеле тащил литр керосина (для освещения комнаты на Гороховой, так как ряд районов города уже много дней сидит без электричества), который мне дали в кладовой на службе, 15 жмыховых лепешек, горелку, стекло и резервуар для керосина от стрелочного фонаря [А. А.].

Разговор по прямому проводу

9 декабря 1941 года

«– У аппарата Маленков. Здравствуйте.

– Говорю по поручению тов. Сталина, нам очень нужны полковые пушки, 120 мм минометы и 82 мм минометы. Скажите, можно ли сейчас немедля отправить это вооружение по ладожской дороге обратным рейсом машинами и подводами… Хотелось бы все получить скорее и больше. Нам нужны, конечно, и 50 мм минометы, о них не говорю только по соображению трудностей перевозок, прежде всего поэтому говорю о полковых пушках, 120 мм минометах и 82 мм минометах…

– Здравствуйте тов. Маленков, у аппарата Кузнецов.

– Переброску полковых пушек, 120 мм минометов автотранспортом по ладожскому озеру и далее по фронтовой дороге мы решили начать немедленно. Для этого в ближайшие два дня будет организована колонна машин в количестве не менее 50, которые будут возить вооружение до станции Подборовье, а обратно повезут к нам боеприпасы.

Параллельно с этим не прекращаем отгрузку полковых пушек и минометов, правда, в последние дни в связи с плохой погодой к нам прибывает очень мало самолетов. Установленная для нас программа по пушкам и минометам будет обязательно выполнена…

– Сколько и в какие сроки вы нам дадите пушек и минометов?

– До 20 декабря отгрузим примерно 100 пушек и 120–150 минометов 120 и 82 мм.

– Шлите возможно больше, чем скорее и больше вышлете, тем быстрее сумеем помочь, у нас только за этим задержка…

– Мы ни одну из наших дивизий не даем, а все отгружаем вам, я должен сообщить, что первая декада декабря месяца по производству пушек и минометов у нас прошла неудовлетворительно из-за нехватки электроэнергии, так как мы подбираем все остатки угля и торфа, вынуждены были законсервировать работу почти всей текстильной промышленности и целого ряда других предприятий – только для того, чтобы обеспечить производства пушек и минометов.

– Есть ли что-нибудь существенное на фронте?

– Еще тов. Сталин просит вас наряду с полковыми пушками и минометами также посылать телефонное и телеграфное имущество для дивизии и армии, можно ли это также отправлять по ладожской дороге?

– На фронте особенно существенных изменений нет. Телефонное и телеграфное имущество ежедневно отправляем самолетами, а также кабель.

– Постараюсь – я буду посылать каждый день шифровками отчет, что мы отгружаем.

– Очень хорошо, у меня все. Все передаем вам горячий привет. До свидания.

– Вам всем также передаю горячий привет. До свидания».

10 декабря 1941 года

Сегодня впервые за длительный период выдали сливочное масло по 250 г. Какое это счастье!

Ряд моих сослуживцев съели своих собак. Говорят, вкусно. Да я и сам знаю, так как две недели назад ел собачью котлету.

Днем ходили обедать в столовую при станции Ленинград-Пассажирский-Финляндский. Большой, некогда нарядный зал. В кассу тянется очередь. В руках исхудалых людей карточки, в карманах – ломтики хлеба. На стене вывешено «меню»: 10 декабря 1941 года. Суп из серых капустных листьев – 250 грамм – 08 коп. Каша из дурандовой муки – 50 грамм – 12 коп. Вот и весь обед стоимостью в 20 копеек.

За столами люди – голодные, давно не умывавшиеся, замерзшие. Дежурный по станции, в красной фуражке, пришел сюда прямо с работы. Перед ним стоит жестяная кружка с темно-зеленой водой, в которой плавают куски капустного листа. Дежурный осторожно пьет из кружки и заедает кусочками хлеба. Затем он медленно съедает две-три столовые ложки каши. А на ужин – последний ломтик хлеба с солью и снова три-четыре кружки кипятку [А. А.].

Поменяла на хлеб платье и юбку с одной столовской официанткой. Надо же – кто умирает, а кто наживается. Мне посчастливилось.

Нездоровится. Неужели умру? Так хочется жить. Может быть, буду жить. Пойду на завод. Руки стынут – писать не могу [Н. О-ва].

11 декабря 1941 года

Миновал еще один день надежд и ожиданий. Многие, а точнее, все ленинградцы ждали этого дня, ибо был пущен слух, что прибавят хлеба, сколько и как это сделают, толком никто не знал, но все были уверены, что прибавка состоится. Всех охватило горькое разочарование, ожидаемая прибавка не свершилась. Как было, так и осталось.

Слухов в городе хоть отбавляй, все толкуют – и каждый по-своему. Даже несмотря на тяжелое состояние и обстановку, становится смешно и горько за людей, верующих и передающих такие кляузные слухи. Например: М. распространяется о хорошей жизни у немцев. Кило хлеба на наши деньги стоит 3 копейки, килограмм сахара 5 копеек. Он же рассказывал о том, что руководители союзников США и Англии потребовали от Сталина введения частной торговли и объявления Ленинграда открытым городом, но Сталин на это не согласился, что, по мнению М., очень плохо.

Другой «факт»: драка между Ворошиловым и Сталиным в Ленинграде. Когда Сталин приехал в Ленинград, то была соблюдена большая конспирация. Будто бы Сталина внесли в Смольный как раненого красноармейца на носилках. В это время в Смольном произошел скандал между Ворошиловым и Сталиным. Сталин стрелял в Ворошилова, ранил его и убил своего сына. По каким вопросам возник спор, М. не знает.

В отношении Тимошенко, что он вместе с армией сдался немцам и его расстреляют, М. каждый день плетет подобные небылицы, и интересно, зачем это ему нужно. Ежедневные события опрокидывают все это вранье и чушь, которые он несет. По-моему, он опасный человек, или, проще говоря, враг. Сделаны мною соответствующие выводы и приняты меры, ему его придет, а нам наше будет <…> [Л-ч][35].

В городе нет электроэнергии. Сегодня остановился и наш завод. Остановилось трамвайное движение. Работают только бытовые и пищевые предприятия. Мобилизуем все резервы топлива. Зиму нужно продержаться [А. К-й].

Сегодня один из удачных дней. Днем приехала Тоня и привезла 3 кило хорошей конины, кусок легкого и несколько штук кишок. Легкое и часть кишок сварили, смололи и сделали паштет, а остальные кишки поджарим и съедим. Мяса хватит дней на пять. Молодчина жена!

<…> Трещит зверский мороз. Немцы уже который день не летают и не бьют нас бомбами, но зато стреляют по городу из орудий.

К вечеру поднялась сильная пурга, весь Ленинград занесло сугробами. Его кое-где сгребают, а вывозить некому и не на чем – нет автомобилей. К слову сказать, их ходит очень мало, так как нет бензина [А. А.].

12 декабря 1941 года

Утром шел с Гороховой на Финляндский пешком прямо по мостовой. Везде сугробы. Идти очень трудно, в лицо бьет пронизывающий до костей ветер. Ярко светит луна, освещая вереницы прохожих, бредущих во всех направлениях. Люди идут молча, только скрипит снег под ногами. <…>

Утром сильно повздорил с мамой и Макаром Григорьевичем. Им предоставляется возможность эвакуироваться. Они не хотят, ссылаясь на то, что надо оставить последние тряпки. Вот люди! Тряпки им дороже жизни! Летом, видите ли, жарко было, теперь холодно. Никогда не пойму этого дикого упрямства! [А. А.].

… Мою бедную Сильву украли и съели. О кошках говорят как о лакомстве (но, увы, их нет).

Александр Петрович оказался очень гадким человеком: несознательным, вымогающим у всех все, заботящимся только о себе, лодырем, лицемером, подлипалой и сплетником. В общем, обладателем всех возможных отрицательных качеств. Я его поняла, поняла и мама. Но как от него избавиться? Он очень злой и может убить ни за что ни про что. Мы готовы бежать из города не из боязни бомбежек и голода, а чтобы от него избавиться.

Мама болеет, стала, как тень. Она все старается для нас с отчимом, а сама недоедает. Я стараюсь ее поддержать. Неужели она не выживет? Я боюсь об этом думать.

Наша милая и дорогая соседка Пелагея Лукинична уехала. Я рада за нее и желаю от души счастья за ее доброту. Она обещала похлопотать и о нашем отъезде. Хочу бросить все! Уехать на юг и там зажить тихой мирной жизнью, как отшельник [В. П-н].

В Военном трибунале

«Заведующий кладовой одной из столовых Ленинграда P-ко В.Ф. и руководящий повар этой же столовой Ш-ев по договоренности со старшим бухгалтером районного треста столовых С-вым А.В. систематически в течение двух месяцев расхищали путем уменьшения порций выдаваемых обедов и запутывания отчетности продукты питания.

В результате разных воровских комбинаций ими было похищено большое количество мяса, хлеба, сахара и других продуктов питания.

За эти преступления С-ов, Ш-ев и P-ко приговорены трибуналом по закону от 7 августа 1932 года к расстрелу.

Приговор приведен к исполнению».

«Ленинградская правда» 13 декабря 1941 года

13 декабря 1941 года

Сегодня всеобщее ликование ленинградцев. Совинформбюро сообщило о поражении немцев под Москвой. Удар поистине сокрушительный. Вот это по-русски. Гитлеру уготована участь Наполеона [А. К-й].

Проснулся в шестом часу и больше уже не мог заснуть. Почти все не спали. Начали рассказывать свои сны. И оказалось, что все были схожие, так как все видели во сне хлеб или другую пищу. Вале приснилось, что будто бы 19-го числа ему написали на пропуске, что завтра эвакуируемся. Так в разговорах долежали до семи часов. Но света не было и вставать холодно. И мы, ворочаясь с боку на бок, лежали, хотя лежать было трудно из-за того, что мы почти круглые сутки лежали и отлежали все бока. У меня еще болит нога, и переворачиваться сущее мучение.

Мама с Костей собираются пойти в райсовет, чтобы хоть немного похлопотать об эвакуации. Без двадцати восемь зажгли свет и стали вставать. Хотели согреть кипятку, но вода не идет, а титан вот уже несколько дней не работает. У нас вода была запасена с вечера, и мама поставила чайник. Сейчас попьем чаю и в обед выкупим хоть какой-нибудь суп. В магазинах ничего нет, а народу полно, и мы ничего не выкупили. Теперь мы едва переставляем ноги. Поднимаясь на второй этаж, я чувствую, что уже устал. Все мы ходим как привидения. Будет ли, не будет прибавка хлеба, а при первой возможности постараемся покинуть Ленинград [Б. К-в].

Сегодня кушали хорошо. Удалось купить ведро картошки, наполовину мерзлой, цену еще не знаю. Наверное, рублей 70-100. Суп у нас был с кониной и картошкой. Обед был отменный!

На улице здоровый мороз. Немецкие самолеты пока не летают. Как хорошо, когда не слышно заунывного воя сирены, возвещающей воздушную тревогу. Этот вой щемит душу и вселяет страх. Правда, каждый день город зверски обстреливают из пушек. <…>

Вечером пришел пешком на Гороховую. Принес жене обед. Как она аппетитно кушала. Сама ведь стала скелет скелетом [А. А.].

<…> Страшно скучаю по своим родным: отцу, матери, братьям и сестрам. Наша малая родина под пятой фашистов. Война разметала вас по всей стране, кто на фронте, кто в тылу. Мать, отец, Стефан, Иван, Николай. Где вы, родные? Что с вами? Сердце кровью обливается при мысли о вашей возможной судьбе. Старшие Павел и Василий оба бойцы, да какие. Один кончил академию, учился, добивался жизни, но жить не дали. Другой удостоен за боевые заслуги ордена «Красного знамени» – мировой парень, что за душа и красавец собой, летает, бомбит проклятых гадов. Я призываю вас как брат, бейте их, пока есть силы и жизнь, за все и за всех, а я, испытывая гордость за вас, буду помогать вам всем, чем смогу. И может быть, я уверен, что так будет, мы встретимся, как в прежние былые мирные годы, и подведем свой семейный итог за столом в мирной братской беседе. Жду вас с нетерпением и только героями-победителями, а сейчас прошу вас – пишите чаще о своей жизни и боевых победах. Чаще всех пишет Катюша из Ферганы. Ей очень тяжело – одна и трое ребят в далекой стороне. Василий иногда пишет. Об остальных ничего не знаю, и встречусь ли когда-нибудь, хотя надежды не теряю. На сердце очень тяжело за всех [Л-ч].

«Выборгский районный совет депутатов трудящихся

Исполнительный комитет

Государственная санитарная инспекция Выборгского района г. Ленинграда 13 декабря 1941 года

Председателю Исполкома Ленинградского городского совета депутатов трудящих тов. Попкову

Секретарю горкома ВКП (б) тов. Кузнецову

Начальнику Горуправления по учету и выдаче продуктовых карточек тов. Стомилову

Зав. Горздравотдела доктору Никитинскому.

Согласно инструкции и разъяснению Горуправления по учету и выдаче продуктовых карточек на декабрь месяц 1941 года в отношении получения карточек по норме рабочих медицинским работникам, совершенно выпала из поля зрения группа санитарных медицинских работников, а именно вся госсанинспекция.

По условию же своей работы за последнее время функции и состав инспекции значительно обновились из научно-исследовательских институтов, считая более правильным использование себя на практической работе. С ноября месяца на всю инспекцию возложена значительная часть эпидемиологической работы, в особенности в разрезе борьбы с педикулезом. Санитарные инспектора и их помощники сами осматривают на педикулез казармы, общежития, домохозяйства, эвакопункты, ведут контроль за санитарным состоянием бомбо-и газоубежищ.

К этому следует отметить, что по условиям работы – работа госсанинспектора в основном ходячая и сопряжена с рядом неблагоприятных моментов, в особенности для промышленной группы, обследующей вредные цеха заводов.

Тем не менее эта группа совершенно не нашла отражения в списках лиц, получающих карточки по нормам рабочих, в то время как ряд медицинских профессий и квалификаций, находящихся в лучшем положении по условиям работы, приравнены к рабочим, научно-исследовательские институты, теоретические лаборатории и кафедры или диагностические лаборатории, врачи здравпунктов, которые согласно приказа № 164 НКЗ СССР должны в основном выполнять профилактическую работу, выполняемую инспекцией.

На основании вышеизложенного просим пересмотреть данный вопрос в сторону включения госсанинспекторов (врачей) и пом. госсанинспекторов (лиц со средним медицинским образованием) в список лиц, получающих карточки по норме рабочих, приравняв к эпидемиологам и врачам здравпунктов, учитывая в особенности незначительный) лиц госсанинспекторов отношению к медработникам, получающим карточки по норме рабочих, в госсанинспекцией Выборгского района всего имеется 8 госсанинспекторов – врачей и 13 помощников Госсанинспекторов медработников со средним образованием.

Старшие госсанинспектора (врачи)

Госсанинспектора (врачи) Помощники госсанинспектора[36] [Всего 14 подписей]».

14 декабря 1941 года

Утром неприятность. Еще вечером были на месте 1,5 кубометра дров, приобретенных с таким трудом. Теперь от них осталось 15–16 поленьев, которые спешно распилил. Украл кто-то, у кого нет керосина и дров. Он теперь с керосином и дровами, а я с носом. Через две недели буду мерзнуть!

По радио радостные вести. Под Москвой сильно разбиты немцы. Взяты города Елец и Ливны и т. д. Когда, наконец, освободят Ленинград?! <…> У нашего инженера К. в Кировограде немцы расстреляли мать за нежелание отдать корову, а в Ельце сгинули жена и дочь. Бедный К. [А. А.].

Погода после обильно выпавшего снега установилась дивная. Помню, раньше в такие дни, да еще в воскресенье, гремела музыка. Весь народ от мала до велика: лыжники, конькобежцы, саночники – устремлялись на заснеженные аллеи парков и ледяные дорожки стадионов. Крепкий морозец не пугал, а лишь заставлял больше двигаться, закаляя в спортивных упражнениях тело и волю. Помню, в такие дни я забывал о своем серьезном заболевании и перенесенной операции и чувствовал себя так же хорошо, как физкультурник на лыжах. То было мирное счастливое время.

Сейчас, в декабре 1941 года, все обстоит иначе. Обильный снегопад принес теряющим силы ленинградцам новые проблемы. Перестали ходить трамваи. Горожане, продвигающиеся по городу по своим важным делам, с трудом месят снег под ногами. Уставшие голодные люди идут пешком на работу и с работы домой. В домах нет света, сидим впотьмах или при свете какой у кого есть. В магазинах почти ничего нет, очереди становятся в два часа ночи и стоят до девяти вечера в надежде купить хоть что-нибудь съестное. Люди готовы брать все, что дают по карточкам или без них. <…>

Ленинградцы являются сейчас неразрывной семьей, члены которой поддерживают один другого чем только могут, я уверен, и все уверены, что будет еще труднее. Наш народ города не сдаст, не станет на колени перед врагом. Но улучшение, видимо, скоро будет. Вчера слышал, что норму хлеба увеличат с 15 декабря. Будет радость, как у детей, увидевших интересную игрушку. Конечно, хлеб это хорошо, но главное сейчас отбросить и разбить врага, тогда будет все, а пока подтяни животик, мой котик [Л-ч].

15 декабря 1941 года

Черт бы побрал дворников и местное хозяйство. Трамваи не ходят – приходится топать пешком в чертову даль прямо по трамвайным путям, так как по панели ходить нельзя, намерз толстый слой льда. Сегодня шел на Гороховую и грохнулся два раза. Очистка дорог и панелей идет чуть-чуть. Весь город завален снегом. Вечером опять очень сильно обстреливали город в районе Васильевского острова. Налетов не было, как и вчера. Начинаем отвыкать от бомбардировок.

По карточкам почти ничего нельзя получить [А. А.].

Вот уже пятый день второй декады, а в магазинах ничего нет, даже того скудного пайка, полагавшегося по карточкам, нельзя выкупить. Мама выкупила 250 г кофе вместо конфет и теперь пьем его. Супа в столовой часто совсем нет, и кофе заменяет суп. Живем почти на воде. Теперь нет ни масла, ни жира. Вот варим капустные щи дней восемь из капусты, привезенной папой, и тем поддерживались, но капусты осталось на один раз. Все ждали прибавки хлеба, ее нет. Если еще так затянется, то долго не выдержу. От меня остались одни кости. Много умирают. Здесь в доме уже померло несколько человек, а покойницкие все забиты умершими от истощения, и они долго лежат в комнатах, на кладбище навалены груды трупов, и гробов не хватает.

Один раз, придя на работу, мужчина и девушка сели отдохнуть. От утомления они заснули и так померли, потому что организм совсем ослаб от голода.

Другой случай произошел в магазине. Молодая девушка пришла в магазин и, схватив кусок хлеба, стала в угол и жадно поела. Продавщица ее стала ругать и бить. Но она только и отвечала: «Я голодна, хочу есть».

Также мужчина выхватил в магазине хлеб и побежал. Когда его остановил милиционер, то хлеб уже был съеден. Было много случаев, когда ловили кошек и собак, дома варили и ели. О голоде еще говорит тот факт, что за килограмм хлеба рады дать 200 рублей. Люди пухнут и умирают.

Но голодают не все. У продавцов хлеба всегда остается кило

2-3 в день, и они здорово наживаются. Накупили всего и денег накопили тысячи. Объедаются и военные чины и милиция, работники военкоматов и другие, которые могут взять в специальных магазинах все что надо, едят они так, как мы ели до войны. Хорошо живут повара, зав. столовыми, официанты. Все мало-мальски занимающие важный пост достают и едят досыта.

Везде в столовые и магазины налезли евреи, а куда пролез еврей, он туда устроит их десять, но русский не сунься. Евреи почти во всех столовых, булочных, и против них уже говорят открыто. Итак, факты доказывают, что половина в Ленинграде голодает, а половина объедается. В закрытых магазинах много, а в наших пусто. На совещании, где должны решаться вопросы о прибавке нормы и об улучшении, присутствуют не голодные, а все сытые, и потому нет улучшений. Где же та свобода и то равноправие, о котором говорится в конституции. У нас все попугаи. Неужели это в советской стране. Я прямо с ума схожу, как подумаю обо всем. Сегодня утром попили кофе без хлеба. В 11 часов поели капустных щей. Туда примешали немного дуранды, но все равно одна вода. В капусте и дуранде нет питательности. Щи разделили и на ужин. Ни масла, ни жиров нет. Я едва переставляю ноги. Голова кружится. Долго ли еще так будет? Но если долго, то не переживем [Б. К-в].

Начало дня приличное, главное, спокойно, не было ни артобстрела, ни воздушных тревог. Спал ночь спокойно. Хлеба так и не прибавили. Народ кто что говорит, одни, что с 16 декабря обязательно, а кто-то уверяет, что с шести вечера сегодня. По-моему, все это трепотня, прибавят, когда будет разбит немец под Ленинградом, как разбит под Москвой. На это одна надежда, а пока город в блокаде, ждать улучшения нельзя. Хорошо еще, что Верочка работает, получает первую категорию, а то был бы мне гроб, хотя и при нынешнем пайке с моим здоровьем далеко не уедешь. Сыт за это время никогда не был и похудел на одиннадцать кило…

Всего страшнее ожидание еще большего голода. Собственное существование становится неинтересно, настроение ничем не подымешь, к тому же испытываешь постоянное болезненное состояние. И все же я уверен, что нынешнее положение временное и после обязательно наступит небывалая жизнь, лучше которой еще никогда не было. Эта мысль рождает во мне огромное желание уцелеть, чтобы стать свидетелем полной и окончательной победы над жестоким и коварным врагом. Думаю, надеюсь, что доживу, ну а если нет, то сожалею о том, что по состоянию здоровья меня не берут в армию и я остаюсь в тылу. Если суждено умереть, то лучше всего в битве с врагами на поле брани. «На миру и смерть красна» – так говорят в народе. Но да здравствует жизнь, и буду драться за нее всеми своими силами. <…>

Вечером начался небывалый артобстрел. Били по Петроградскому району, снаряды рвались на проспекте К. Либкнехта и у Ситного рынка.

Уже поздно, Верочка спит, пора и мне спать, спать, спать. <…>

Ночь прошла спокойно, спал вполне прилично, так, что весь день нахожусь в хорошем настроении. У меня, если ночь прошла спокойно и спал хорошо, то и день будет спокойным в отношении проявления нервного подергивания, Главное, нормы не пересыпать, норма шесть-восемь часов спокойного сна – и достаточно, но последнее время на пустой желудок спится плохо <…> [Л-ч].

Жизнь ужасна. В городе царит голод. Ежедневно – артиллерийские обстрелы. Но их не сравнить с голодом. Смертность, говорят, ужасна. Боже, неужели еще долго так будет?! В комнате тьма, ничего не вижу. Постоянно сосет под ложечкой. Сегодня утром мне показалось, что я ем простыню. Боже, дай пережить все муки! Хочется жить и творить, творить без конца. Главное в жизни человека это еда. Боже, дай пережить! Хочется есть много хлеба, каши, картошки и всего, всего! Какие адские дни, часы и минуты. День – это вечность. Живу как скотина. Чувствую, что безделье, голод и холод сведут меня с ума. Только бы пережить. Боже, дай этому конец. Ужасно хочу в театр. Не верю, что когда-нибудь попаду в оперу [Б. З-ва].

16 декабря 1941 года

Проснулся в 5 часов утра. Разговаривали по-хорошему. Спали раздетыми. От буржуйки тепло. В 6 часов радио сообщило приятные вести: на многих фронтах немцев бьют. Вернули обратно Ясную Поляну, Клин и ряд других городов. Очень приятно. На работу пришел в 7 часов. По радио передавали о разгроме имений Толстого и Чайковского. Разгромили, сожгли и уничтожили все памятники искусства. Вот бандиты! Это гитлеровская банда вводит новый порядок в Европе. Уничтожать надо всех до одного пробравшегося на нашу землю бандита.

Все больше думаю о вступлении в партию ВКП (б). Как жаль, что мне уже за 50 лет. Боюсь, что не смогу дать того, что в молодые годы. Как жаль, что жизнь так коротка. Все же посоветуюсь с товарищами [С-н][37].

Прибавки хлеба не произошло. Этим меня прямо морально убили – видел знакомую С. Она говорит, что прибавки пока не будет, что все разговоры об этом чепуха. Это очень плохо и тяжело. Люди мрут как мухи, на кладбища безостановочно везут гроб за гробом. Мысль подсказывает, что скоро моя очередь, ведь я больной, и чтобы пережить такое, требуется сила воли, выдержка и настоящий героизм. Удастся ли мне обнаружить в себе дополнительные силы, чтобы пережить горькое лихолетье войны.

Но что бы ни встретилось на пути, я буду переносить невзгоды не хныча и не ноя, не так, как М., ибо эти трудности учат жизни и дают цену ей, и к тому же я не один, весь город в таком положении, и это много облегчает. В душе я герой, а внешний вид – у меня по причине перенесенной накануне войны серьезной болезни и тяжелой операции – довольно жалкий, многие мне сочувствуют. Жалости я не заслуживаю, а пользоваться «привилегиями» инвалида стыдно. Я еще очень молод, чтобы так низко опускаться. Одним словом: «Держись, казак – атаманом будешь» – и придется [Л-ч].

17 декабря 1941 года

Ночь прошла спокойно, но утром началось. Когда шел на работу, в районе Петровского острова были слышны разрывы снарядов. Сегодня сообщили о взятии Красной армией города Калинина. Это еще одна победа. Поскорее бы прорвали блокаду. Тяжело невыносимо, не представляю, как буду жить дальше. Ноги не слушаются, еле хожу, голова тяжелая, соображает слабо. Придется до 12 не есть. Думал купить хлеб утром по дороге. У магазина с ночи выстроилась огромная очередь. Пришлось идти на работу голодным. Сегодняшний хлеб еще вчера съеден, покупаю на день вперед. Насчет прибавки хлеба все молчат, досыта наговорились и успокоились. Подъели словами – и то хорошо, хоть потешили себя, но питали надежду, что время прошло в ожидании и надежде.

Но неправда, соберу остатки сил, буду их правильно расходовать и неправду переживу, но после жизнь построю иначе – этот город меня многому научил.

Получил открытку от Н.Н., просит поддержать. Странно. Тоже артист, чудак-человек. Нищий у нищего просит подаяние. <…> По-моему, он парень неплохой, но неудачник, такой же, как я, или еще хуже.

Пишу эти строки и стараюсь не думать про еду, а все-таки как хочется хлеба и какой-нибудь каши, если бы каши, то все воскресло бы в душе и светлее стало бы, но это только мечта. Я кашу не ел уже полтора месяца и столько же не наедался досыта. Живу только для того, чтобы жить. Хожу чуть-чуть – боюсь, упаду и не встану.

Смешно: Катюша написала, что желала бы жить вместе с нами, видимо, ничего не представляет, иначе запела бы другое. <…> Я бы многое дал, чтобы уехать к Кате в Фергану, но остаюсь в Ленинграде, все перенесу, буду страдать, но город не оставлю, умру здесь, если это нужно.

Сегодня умерла Даша. Живодер Маруся заморила голодом. Спасибо, Верочка держит меня и себя [Л-ч].

У нашего соседа на Гороховой опухли от голода дети. Двое маленьких: мальчик двух лет и девочка четырех. Сам он еле ходит, а жена слегла. <…>

В подвале дома на Финляндском лежит десять трупов. Днем в милицию у вокзала привезли несколько возов с подобранными трупами. Это тоже умершие от голода.

Мясо конина у нас кончилась. Завтра еще суп из консервов, полученных по карточкам, а там зубы на полку, язык в мешок.

Меня хотят назначить заместителем начальника эксплуатации строительства № 15. Строить дорогу через лед Ладожского озера. Идти или нет? Могут назначить силой. Да и кормят там все-таки [А. А.].

«№ 00493

Сов. секретно.

Приговор

Именем Союза Советских Социалистических Республик.

1941 года декабря 20, Военный Трибунал Ленинградского Фронта в закрытом судебном заседании, в расположении ВТ в составе: председательствующего: военного юриста 2-го ранга Коротаева и членов: Военных юристов 2-го ранга: Самсонова и Пострейтора, при секретаре: военном юристе 3-го ранга Васильеве рассмотрел дело по обвинению:

Б-на Павла Арсеньевича, 1905 г. рождения, уроженца Калининской области Кашинского района дер. Вески, проживающего в гор. Ленинграде, русского, гр-на СССР, из крестьян середняков, рабочего, с низшим образованием, не судимого, б/п, женатого, в пр. пр. ст. 59-3 УК РСФСР.

Материалами предварительного и судебного следствия установил: с целью употребления в пищу человеческого мяса, 6 декабря 1941 года в своей квартире Б-н обухом топора по голове убил свою жену Б-н Анну, труп ее разрубил на куски и часть его съел, чем совершил преступление, предусмотренное ст. 59-3 УК РСФСР.

Руководствуясь ст. ст. 319 и 3202 УПК РСФСР, приговорил:

Б-на Павла Арсеньевича на основании ст. 59-3 УК РСФСР подвергнуть высшей мере уголовного наказания расстрелять без конфискации имущества, за отсутствием такового у осужденного.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Подлинный за надлежащими подписями.

С подлинным верно:

Суд. секретарь военный юрист 3-го ранга Васильев».

18 декабря 1941 года

Недавно мне хотелось уехать из города, уехать и жить как рак-отшельник. Ну не глупо ли это? А как же учеба? Ведь полгода проучилась!

Права ли я, ненавидя отчима? Не могу дать себе отчета. Почему я забочусь обо всех, а он только о себе? Это мне противно. Но, может быть, голод его сделал таким? Ведь до войны он был другой. Он хотел заменить мне отца.

О, если бы могла, я придумала бы Гитлеру жуткую смерть! Он причина всему. Он виновник войны, а война калечит людей [В. П-н].

«НКПС

Трест по торговле и столовым на Ленинградской железной дороге «Трансторгпит»

18 декабря 1941 г.

Председателю исполкома т. Попкову

Секретарю Ленинградского горкома ВКП (б) по железнодорожному транспорту тов. Лысенко

При Ленинградской железной дороге имеется контингент железнодорожников, который пользуется правом льготного питания и одновременно не имеет возможности быть постоянно прикрепленным к определенной столовой по характеру своей производственной деятельности, в частности, восстановительные поезда-летучки, службы военно-восстановительной, пути, паровозной и связи.

Указанные поезда выезжают за пределы города для производства восстановительных работ, вследствие чего в течение дня горячего питания получить не могут.

Раньше эти контингенты обеспечивались через котловое довольствие и имеют у себя кухни и штат специальных работников.

С введением карточной системы указанные контингенты с котлового довольствия сняты и получают обеды в прикрепленной столовой на весь штат восстановительного поезда с раздачей непосредственно рабочим в поезде.

Вследствие частых непрерывных выездов на 5-10 км от прикрепленной столовой на несколько дней прикрепленные контингенты остаются без питания, а поэтому вызывается необходимость котлового питания в восстановительных поездах с выдачей продуктов и сохранением льготных условий, т. к. в столовой они пользуются правом льготного питания.

Учитывая, что указанный вопрос Ленторготделом не разрешен, просим Вас рассмотреть этот вопрос и разрешить организацию котлового довольствия для контингентов восстановительных поездов на нашей дороге с выдачей продуктов для котлового довольствия с сохранением льготных условий.

Зам. начальника Ленинградской железной дороги Начальник треста Трансторгпит Ленинградской железной дороги»[38].

«Военный трибунал г. Ленинграда

20 декабря 1941 № 60

Зав. Торговым отделом Ленгорисполкома тов. Андриенко

Военный трибунал г. Ленинграда просит Вас дать распоряжение директору Спецторга, помещающегося на углу ул. Чайковского и пр. Володарского о прикреплении к магазину членов Военного трибунала и секретарей судебных заседаний и членов их семей, т. к. означенная категория лиц, в силу большой загруженности по работе, не имеет возможности стоять в очередях и использовать карточки на продовольствие.

И. о. председателя Военного трибунала г. Ленинград (Булдаков)»[39].

20 декабря 1941 года

В комнате площадью в 30 кв. м живет 5 семей, всего 16 человек. У каждой семьи по топчану и по маленькому столику. Проходы между койками узкие, а под койками сложены вещи. В комнате полумрак.

Одно окно не открываем, так как если открыть штору, то очень дует, а другое не может осветить. Воздух спертый. Вот только дней пять, как поставили печку, но дров дают по полену на день. Печка – буржуйка, и как только ее затопят, сразу наверх ставят греть воду, так как кипятка совсем нет. Но и печка стоит у двери из-за недостатка трубаков и очень дымит. Теперь дыму почти нет, так как почистили и немного изменили. Но воздух в комнате очень тяжелый. Свету теперь совсем не дают. И с шести вечера до десяти утра находимся в полной темноте. Все здание без свету, и ходим с лучиной. Вечером часа на два зажигаем лампу. Керосин наливала мама, но теперь у нас вышел весь керосин, а в магазинах нигде нет.

В комнате все время подавленное настроение. Все раздраженные, голодные, едва передвигают ноги. Голова кружится. Пройдешь две лестницы – и уже головокружение и слабость. Совсем исхудали и завшивели. Бани не работают. В столовой супу нет уже три дня. Если и бывает, то всем не хватает, а суп одна вода, только чуть подмешено муки. Вечером брали биточки из дуранды. Вырезали по 25 г крупы и 10 г масла, но была одна дуранда. Пища совсем не питательная, конфеты из кофейной гущи, масла не было, и мы выкупили сыру и брынзы, а вместо конфет – повидло.

На мясо взяли свинины и варили два раза. В эту декаду совсем ослабели. Уже трудно ходить и дышать, тесно в груди. Папину команду распустили, и он приезжал домой. Теперь вновь уехал узнать: может, совсем отпустят, а может, призовут в армию.

Мы подали заявление Попкову, что дальше так жить не можем, пусть эвакуируют или хоть что-нибудь предпримут, а то ведь уже не можем двигаться, но пока помощи нет. Если эта жизнь затянется еще, то придется помирать, больше нет сил. Вот сейчас сделал запись в дневнике – и уже головокружение [Б. К-в].

21 декабря 1941 года

Не записывал ничего несколько дней потому, что записывать, в сущности, было нечего. По-прежнему немцы стреляют по городу, особенно по Октябрьскому району. Вчера, после долгого перерыва, примерно в три часа, был воздушный налет. Бомбы сбрасывались где-то около Финляндского вокзала, и с таким гулом и треском, что у нас в комнате заходили кровати. Вчера же утром, это было воскресенье, вместо утреннего завтрака решил пойти в театр. Тоня на работе, я пошел один. Смотрел оперетту «Летучая мышь» в Музкомедии. Этот театр, как и все другие, не отапливается. Публика сидит в пальто и шапках. Холодина собачья! С трудом досмотрел, так как замерзли ноги.

Утренние спектакли начинаются в 11 часов 30 минут, а вечерние в 3 часа дня. Интересно, как попадают в театр те, кто работает до 6 часов? Однако, как ни странно, театр полон. Мне кажется, это те, кто с сытым брюхом, разные блатмейстеры по питанию и прочие. А, впрочем, кто их знает, я-то уж был голоден как волк.

Теперь нет ни жмыха, ни черта! Маленький комочек мокрого хлеба, водяной суп из хряпы из столовой и 3–4 кусочка конской колбасы, которая кончается, и все. Вчера, когда пришел к жене, поел немного сливочного масла, она получила, каким-то чудом 300 г за три декады. Неудобно ее объедать, сама еле ноги носит.

Трамваи не ходят по-прежнему. Толпы народа идут по панелям, прямо по дороге и трамвайным путям.

Все завалено снегом, а сегодня оттепель, и дороги от стены до стены заполнены жидкой грязью. Кинотеатры, кроме самых крупных, не работают, парикмахерские, за редким исключением, не работают, бани не работают совсем. Нет топлива и электричества. Можно обрасти волосами и обовшиветь, и ничего не поделаешь. Во всем городе электроэнергия подается, и то в темное время. В квартиры не подается совсем. Мучительнее всего острое чувство голода, которое не оставляет ни на минуту.

Жену отметили приказом по Управлению пожарной охраны и за хорошую работу наградили окладом жалования и объявили благодарность. Молодец! Зато она и работает как проклятая уже шесть месяцев, без выходных дней с 9 до 23 часов! [А. А.]

Полгода как идет величайшая в истории битва. <…> Голод и лишения начинают сказываться. Резко выросла смертность, особенно среди взрослого мужского населения. На заводе пришлось открыть морг. Умерших приходится хоронить за счет завода. Родственники уклоняются от похорон [А. К-й].

Шесть месяцев войны – и какие последствия! Последние пять дней не писал потому, что был очень слаб. Нет электричества, сидим впотьмах, какое кошмарное состояние, голодно, достать ничего нельзя. В столовой очередь. Дают пустой суп, вырезая 25 г крупы. Еле таскаю ноги, видимо, не выдержу, свалюсь, а если свалюсь, то поминай как звали. Дожить бы до 1 января, ходят усиленные слухи о прибавке в первый день нового года. А тут еще ежедневные обстрелы. Вчера что делалось – били, били, но остался жив. С фронта приходят хорошие вести <…> [Л-ч].

«Народный комиссариат вооружений

Завод № 357

22 дек 1941 № 22012

Начальнику торговой сети[40]

Смольный коми. №

Филиал зав № 357, производящий работу по заданию Ленфронта на сухопутных и морских спецобъектах, ходатайствую об отнесении филиала к разряду заводов оборонного значения и прошу для 60 рабочих завода права получения обедов в столовой фабрики «Граммофон» с вырезом 50 процентов продуктовых талонов.

Уполномоченный завода № 357 (Морозов)».

23 декабря 1941 года

Шел утром за обедом, пришлось провести через 2-й Елагин мост четыре гроба. Умирают мужчины, видимо, скоро моя очередь. Жить большая охота, но, видимо, так надо, ничего не поделаешь. Холодно. Ноги мерзнут, по всему телу озноб. <…> Надежды на улучшение почти нет, с фронта вести средние. В радиоузле тоже непорядок. Олейников, видимо, умер или болен. Люся нервничает. Тоже тяжело, но что поделаешь, кому сейчас в городе легко, одним мерзавцам и жуликам, кому нет дела до народа и Родины. Снял валенки, думал, будет легче ходить, все равно тяжело и в ботинках <…> [Л-ч].

«Выборгский районный совет депутатов трудящихся

Исполнительный комитет

23 декабря 1941 г.

Зав. отделом торговли Исполкома Ленгорсовета депутатов трудящихся тов. Андреенко И. А.

Копия: Начальнику управления продторгами г. Ленинграда тов. Коновалову Н. А.

Общественные и партийные организации и дирекция завода «Русский дизель» возбудил перед Исполкомом Выборгского райсовета депутатов трудящихся ходатайство об открытии на принадлежащей им территории закрытого магазина, в целях улучшения обслуживания рабочих и служащих данной фабрики и сокращения очередей.

На основе указаний гор. организаций по этому вопросу, Исполком Выборгского райсовета депутатов трудящихся, поддерживая ходатайство фабрики, просит Вашего распоряжения Выборгскому райпищеторгу по данному вопросу.

Всю работу по оборудованию магазина и связанные с этим затраты, а также освещение, отопление и транспорт берет на себя завод.

Председатель исполкома (Тихонов)»[41].

24 декабря 1941 года

… Вчера была в Смольном и вновь просила дать научным сотрудникам института первую категорию… Пришла сначала к Бедину, и тот мне вежливо объяснил, что сейчас этого никак нельзя сделать. В ответ я вкратце описала сложившееся положение и то, что я вынуждена бить тревогу, так как наши сотрудники слабы здоровьем и если их не поддержать, то они долго не протянут и вымрут. Тогда Бедин посоветовал мне обратиться к Шумилову, но просил на него не ссылаться…

В приемной Шумилова пришлось подождать минут 15–20, так как у него были редактор «Ленинградской правды» Золотухин и его заместитель Авакумов.

Шумилов встретил меня приветливо и стал расспрашивать о делах в институте. Я кратко обрисовала ему ситуацию и попросила устроить научным сотрудникам получение рабочих карточек. <…> Он принялся уверять меня, что положение в городе тяжелое, что хлеба осталось всего на два дня и что каждый день в Ленинграде умирает не менее полутора тысяч человек.

Я как могла попыталась ему возразить, что в Ленинграде не первый раз мало хлеба, но всякий раз удавалось что-то подвезти, и теперь подвезут, что научным сотрудникам необходимо помочь, в противном случае я ответственно заявляю, что большинство не выживут и умрут с голода, так как многие уже начали пухнуть.

– Если бы никому не давали, – говорила я, – мы бы и не просили, а то ведь работникам райкомов даете, и нас бы могли поддержать.

– Ну вот, она опять за свое, – недовольно воскликнул Шумилов. – Работники райкомов – это наши основные кадры, и если им не дать, то кто будет вести партийную работу? Нам не на кого будет опереться.

– Но, – возразила я, – наши сотрудники также ведут большую партийно-массовую работу по линии райкома, у нас подшефный госпиталь, большой избирательный участок, и райком ценит нашу работу и удивляется и возмущается, что вы не можете помочь нам устроить первую категорию.

Эти ли слова, или моя общая настойчивость в этом вопросе настолько подействовали, что он взял телефонную трубку и стал говорить по телефону с начальником городского управления по выдаче заборных книжек.

– Тов. Стожилов, у нас есть такая организация, как Институт истории партии. Это наша партийная организация, но мы позабыли о ней. Необходимо помочь идеологическим кадрам и десятку человек дать 1-ю категорию. Я пришлю к вам со списком тов. Соколову.

И этим телефонным звонком был решен весь вопрос. Он написал на нашем листке резолюцию: «Тов. Стожилову на рассмотрение» и вручил мне…

От Шумилова я побежала к Стожилову. Ш. спросил меня, дойду ли, так как далеко и трамваи не ходят. Ну, по нашему делу я, конечно, дойду, когда вопрос стоит о жизни и здоровье сотрудников. Пешком пришлось идти от Смольного до наб. Рошаля[42]. Все устроила благополучно. Свидание с начальником состоялось. Список он утвердил, но вычеркнул двух человек – секретаря и бухгалтера, а остальных утвердил. Но так как была суббота и позднее время, то на руки бумаги не удалось получить и пришлось отложить получение карточек до понедельника. В понедельник выправили все документы и оформили, а во вторник обменяли карточки 2-й категории на 1-ю, т. е. рабочую. Этот день 23 декабря стал для нас праздником. Я собрала всех научных сотрудников и сообщила им о переводе на 1-ю категорию, затем об их поведении в столовой горкома ВЛКСМ, где мы обедали, и предложила вести себя достойно своего положения научного работника, так как некоторые клянчат у официанток лишнее блюдо и т. д., в особенности Шидловский, Берикевич и Паялин. Выступившие меня поддержали и благодарили за хлопоты. Все были очень довольны. По 1-й категории давали 250 г хлеба в день и других продуктов больше почти вдвое. В столовой в этот день мы пообедали как следует [Е. С-ва].

«Признаков душевного заболевания не проявляет…»

«Акт

1941 г. 26 декабря, по предложению СПО УНКДЦ ЛО мною экспертом-психиатром тюрьмы № 2 УНКВД ЛО, врачом В-й А.В. дважды произведено освидетельствование психического состояния з/к В-ва Евдокии Тихоновны 1912 г.р., обвиняемой в пр. пр. ст. 59-3 УК РСФСР (первоначальное освидетельствование произведено 23/XII41 г.). Установлено следующее: з/к В-ва в ясном сознании, полностью ориентирована во времени, месте и личных обстоятельствах. Бредовых суждений не высказывает. Галлюцинаций не испытывает. Интеллект сохранен, уровень его развития невысокий, но в основном соответствует полученной грамотности. Запас практических знаний, обиходных навыков достаточный. В мышлении болезненных особенностей не отмечается. Сведения о себе дает развернутые, исчерпывающие. Формальные способности: память, осмысленное внимание сохранены в полном объеме.

Обстоятельства преступления воспроизводит полностью с исчерпывающими подробностями, последовательно, деталь за деталью, тем самым исключая наличие каких либо признаков психиатрических проявлений в период его совершения. Признается, что мысль о совершении подобного преступления приходила в голову и раньше, т. е. за день-два до 13-го декабря.

«Лена (убитая дочь) раздражала своим писком, болезненностью», «временами испытывала к ней жалость, временами неприязнь и злость». Никаких болезненных особенностей в своем состоянии за период, предшествующий преступлению, не отмечает – «чувствовала себя как обычно».

13 декабря с.г., вернувшись домой из магазина, застала детей плачущими в соседней комнате, «пробовала покормить Лену (убитая дочь) колбасой, та есть не стала, ну, думаю, все равно рано или поздно она умрет от голода, взяла ее из кроватки, раздела, положила в таз, перерезала горло ей кухонным остро отточенным ножом, потом несколько минут ничего не могла делать, была взволнована, успокоившись, тем же ножом отделила ей головку от туловища, удалила мозг, последний положила в кастрюлю варить, а кости головки обожгла в печке и выбросила».

В течение одного-двух часов отделяла от туловища ручки и ножки и прятала в кастрюлю, «чтобы, сохранив, сварить позднее». Все последующие дни, вплоть до ареста, по ее словам, так же «чувствовала себя, как обычно», и никаких «особых переживаний не было», питалась мясом убитой девочки. О возможности раскрытия преступления и, следовательно, ответственности за него не задумывалась. В переживаниях настоящего угнетения не заметно, особой реакции к преступлению не проявляет, однако к своей собственной судьбе проявляет достаточный живой интерес, спрашивает о возможном решении суда по ее делу, о положении ее второй дочери Вали, о квартире и проч. Держится свободно, нежели при первом освидетельствовании, когда держалась демонстративно, нарочито замкнуто, вовсе не отвечая на вопросы об обстоятельствах преступления, упорно отрицая свою виновность в убийстве и излагая преступление в выгодном для себя освещении: «Лена умерла сама, умирала медленно в течение нескольких часов, врача не вызывала, потому что сама видела, что ей уже ничто не поможет, когда умерла, начала ее резать и варить из ее трупика суп» и проч.

Объясняет свое поведение в начале ареста и первого освидетельствования тем, что ей «стыдно было сознаться в таком тяжком преступлении».

При первом освидетельствовании отмечалась, наряду с нарочитой замкнутостью, ненатуральная демонстративная веселость (на вопросы, касающиеся преступления, ее собственных переживаний и проч, отвечала уклончиво, все время с полуулыбкой) как элемент защитного поведения. Настоящего глубокого анализа своего преступления избегает: «не знаю, что о нем и думать, что я буду мучить себя всякими мыслями», однако понимание ответственности содеянного сохранено достаточно.

Физически: симптомов органического поражения центральной нервной системы нет.

Заключение

На основании изложенного и данных следственного дела, считаю, что з/к В-ва Евдокия Тихоновна признаков душевного заболевания не проявляет, является за свои действия ответственной, т. е. вменяемой. В период совершения преступления также признаков психического расстройства не проявляла, в силу чего в инкриминируемом ей деянии, как не душевнобольная, ответственна, т. е. вменяема.

Об ответственности в порядке ст. 95 УК предупреждена.

Эксперт-психиатр [Подпись]».

«Д № 0018

экз. № 8

Сов. секретно

Приговор

Именем Союза Советских Социалистических республик

1942 года января 4 дня Военный трибунал Ленинградского фронта в закрытом судебном заседании в расположении ВТ в составе: председательствующего: Военного юриста 2-го ранга Пострейтер, членов: Военных юристов 2-го ранга Самсонова и Коротаева, при секретаре военном юристе 3-го ранга Васильеве, рассмотрел дело № 0018 по обвинению гражданки В-ой Евдокии Тихоновны, 1912 г. рождения, уроженки деревни Истопники Санковского района Калининской области, из крестьян, русской гражданки СССР, в 1941 г. судимой по указу Президиума Верховного Совета СССР от 26/ XI-41 г. и осужденой на три месяца принудительных работ по месту работы; семейная, муж осужден за хулиганство сроком на три года лишения свободы, работавшую до ареста уборщицей домохозяйства дома <…> по Кировскому пр. и там же проживавшей в пр. пр. ст. 59-3 УК РСФСР.

Материалами предварительного и судебного следствия установлено:

В-ва 13 декабря зарезала свою младшую дочь Елену в возрасте одного года и употребляла вплоть до своего ареста 23 декабря. Мясом трупа зарезанной ею дочери кормила свою другую дочь Валентину в возрасте трех лет. Также предлагала мясо трупа употреблять в пищу совместно с ней проживающей гражданке В-ой Александре Петровне.

Означенными действиями В-ва совершила преступление, предусмотренное ст. 6/59-3 УК РСФСР.

Руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР, Военный трибунал фронта

Приговорил:

В-ву Евдокию Тихоновну на основании ст. 59-3 УК РСФСР подвергнуть высшей мере наказания расстрелять с конфискацией лично принадлежащего ей имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Подлинный за надлежащими подписями.

С подлинным верно:

Суд. секретарь ВТ ЛФ военюрист 3-го ранга (Васильев) [Подпись, печать].

Отп. 10 экз. разослано по особому списку АВ

Копии приговора разосланы 5/1.42 г. за № № 001842 Военному прокурору Лен. фронта, нач. I <…> отдела НКВД ЛО к отчету, для исполнения нач. упр. НКВД ЛО, в Военный совет Ленфронта.

Секретарь суда [подпись].

[В левом верхнем углу резолюция]: Приговор утвердить с немедленным исполнением [подпись]. А. Кузнецов 5/1.42.

Справка

Приговор ВТ Лен. фронта от 4/ 1. 42. в отношении В-ой приведен в исполнение.

Суд. секретарь ВТ ЛФ военюрист 3-го ранга (Васильев) [Подпись, печать]».

24 декабря 1941 года

<…> Вместо сахара получил 400 г халвы на 10 дней и съел их за один раз, мучительно хочу есть, а есть больше нечего. <…>

Так как нет бань, пошел сегодня в душ в депо. Вода, конечно, холодная, но я стал мыться, а то обовшиветь можно. Посмотрел на себя и пришел в ужас. Грудь впалая, торчат ребра, обтянутые кожей, ноги – спички, бедра тоже, живот провалился, руки тоненькие и дряблые.

<…> Отчим Макар Григорьевич окончательно валится с ног. Сегодня утром голодный пошел пешком дежурить на станцию Волковская. Говорит, что больше ходить не может. Придет ли сегодня обратно? Мне кажется, что он не выдержит истощения и такого напряжения сил и свернется гораздо раньше мамы. А ведь сколько раз я ему делал предложения об эвакуации и о переводе, все отвергал своенравный старик [А. А.].

Проснулся в шесть часов пятнадцать минут. Кто-то вошел в дверь, и у него стали спрашивать время. «Не знаю!» – ответил тот. Но С-ко, спавший на соседнем топчане и имевший часы, чиркнул спичкой и сказал: пятнадцать минут седьмого.

– У! Пора вставать, – и Шихова поднимается, засвечивает остаток свечи и начинает возиться с печкой. Она почти всегда топит ее, и чайник ее никогда не сходит с печки. У нас печка-буржуйка, на ней всегда наставят чайников. Мама же часто кипятит воду в горшочке прямо на печке. Так быстрей. В комнате уже все зашевелились, мама сейчас тоже не спит, но вставать незачем, и мы рассказываем сны. Я начинаю рассказывать свой сон.

Я сегодня во сне ел белую булку и половину оставил! Видел реку, видел, что поймал белого зайчонка. Как вратарь, он выскочил из норы, а я прыгнул, поймал и посадил в корзину. Потом собирал красные грибы, много грибов.

– К чему это?

– Зайчонок и булка к хорошему! – отвечает мамаша и тоже рассказывает свой сон.

В комнате почти все видели во сне хлеб, так как все думают об одном, ибо все голодны. В разговоре уже участвует вся комната. Сковородки наказывают занять очередь за супом, так как суп хотели дать дрожжевой без вырезки талонов.

– Да, Валя, нам тоже надо занять, – обращается мама к моему братишке, – он хоть и не имеет питательности, но талоны не вырезают. Там же нет никакой подболтки, только кипяток, смешанный с дрожжами. Он на пустой желудок вреден, если бы хлеба, и все равно это вода, вот только талоны не вырезают.

– Потому и не вырезают, что нет ничего, а то бы они не прозевали! – говорит кто-то в комнате.

Приезжал представитель с эвакопункта с главного и сказал, чтоб был кипяток и чтоб давали такой суп без талонов. Вчера его дали первый раз. Разговор все живее. Ожидают прибавки хлеба с 1-го. Печка растоплена, теплый воздух доходит и до меня. Я скидываю с головы одеяла.

– Знаешь, Борис, я вчера читала в газетах, что нужны кадры трактористов, может, будут набирать на курсы, вот бы тебе поступить, – говорит мама, тоже вылезая из-под одеяла.

– А хорошо трактористом?

– Хорошо, он и зарабатывает хорошо, и всегда сыт, приезжает если куда-то, в первую очередь в колхозе его накормят.

Я раздумываюсь и решаю, что трактористом быть неплохо.

– Хорошо, я поступлю, если будет набор, – отвечаю я.

Мама встала и пошла за кипятком, но вернулась с пустыми руками, супу сегодня тоже не было. Понемногу встаем. Валя пошел занимать очередь за супом. Мама уходит за хлебом, а потом греем чай. И так каждое утро. Утром мы попили чая с хлебом по 25 г и все. Ни сахару, ничего не было. В магазинах нет. Я накрошил хлеб, хоть и мало, хоть соли уже нельзя брать, но чуть-чуть посолил и ел с большим аппетитом. Подливал несколько раз. И так делали все. Потом медленно тянется время до «обеда», то есть купить немного водички, где плавают несколько кусочков моркови, или грамм пять лапши и хлеба по 30–40 г, и ждем вечер, а так опять кипяток и спать в шесть часов или раньше.

Папа поступает на работу и устроил и меня. Сегодня получил хлебные карточки уже по 250 г, но других не дали, так как нет нормы. Теперь, может быть, и не умрем, так как мы с папой получим норму рабочего. Наконец дали электричество [Б. К-в].

День, начало которого, казалось бы, предвещало много неприятностей, прошел благополучно. Утром заметил, что у меня опухло лицо, нужно прекратить пить воду. На работе исправил пятисотваттный усилитель, так что дела поправились и я получил хорошую практику, все пока идет на пользу. В столовой тоже дела как будто налаживаются. Если дела дальше пойдут так же, то выживу. Но состояние окружающих угнетает. Кажется, своя боль и тяжесть переносится легче. Чужая на виду, со стороны, как говорится, виднее. Тяжко наблюдать, как слабеют окружающие: родные, близкие, сослуживцы, просто знакомые.

Сегодня была воздушная тревога, был занят, не обратил внимания и о последствиях не слышал. <…>

Зашел за хлебом и встретил семилетнюю дочь Муси, которая в порыве детского откровения во всеуслышание поведала:

– Дядя Аркадий, а у меня мама умерла.

Я спросил, чему она радуется.

– А как же, карточки-то мне остались.

К нам повернулись исхудавшие лица всей очереди. Какой ужас [Л-ч].

«Политический отдел

Ленинградской железной дороги

24 декабря 1941 г.

тов. Кузнецову

Несмотря на то, что дорога наша почти не действует, основной состав руководящих партийных и хозяйственных работников продолжает много и напряженно работать. Объем работы многих товарищей не только не уменьшился, а наоборот, значительно увеличился. Особенно работа политработников весьма усложнилась, требуя особого напряжения. Тем более что вся работа производится при условии резкого сокращения общих штатов работников.

Все мы уверены в том, что в самом недалеком будущем нам придется восстанавливать дорогу и организовать работу с учетом всех требований фронта. Коллективу дороги предстоят значительные трудности в этой работе и в первую очередь руководящие работники дороги должны будут преодолевать их, напрягая все силы.

Вместе с этим многие руководящие работники дороги уже сейчас плохо себя чувствуют в силу общих продовольственных затруднений в городе.

Нач. службы пути т. Демидов, нач. пассажирской службы т. Филимонов, нач. политотдела Ленинград-Балтийского отделения т. Новиченко, зам. нач. службы связи т. Кишенко и другие уже по существу вышли из строя на почве истощения.

Мы обращались к секретарям горкома ВКП (б) т.т. Лысенко и Лазутину, пред. Ленсовета т. Попкову, зав. отделом торговли Ленсовета т. Андреенко по вопросу некоторого улучшения снабжения определенного контингента руководящих работников дороги, но получили ответ о невозможности выделения каких-либо дополнительных фондов для этой цели.

Прошу Вас рассмотреть этот вопрос и дать указания Госторготделу о предоставлении руководству дороги права для наиболее больных и слабо чувствующих себя руководящих работников в числе 25–30 человек в дополнение к получаемым ими продуктам на общих основаниях организовать обеды, на что в самом большем случае нужно 5 кг хлеба, 4–5 кг мяса, 1–2 кг жиров, 3–4 кг крупы или макарон, 2 кг сахара в день.

Если этого сделать невозможно, то прошу Ваших указаний о единовременной выдаче некоторой группе слабо чувствующих себя руководящих работников минимального количества продуктов из фондов дороги.

Все эти продукты, кроме мяса, имеются у нас на дороге в восстановительных поездах и пассажирской службе, которые мы по своей инициативе, учитывая острое положение с снабжением в городе, поставили на строжайший учет, воспретили расходовать и сообщили об этом секретарям горкома ВКП (б) т.т. Лазутину, Лысенко на предмет возможного обращения их в общий фонд снабжения трудящихся Ленинграда.

Начальник Политотдела Ленинградской железной дороги (А. Стукалов)»[43].

«24 декабря 1941 г.

Зам. председателю Ленгорисполкома т. Андреенко

Ввиду большой напряженной работы по созданию оборонной литературы г. Ленинграда и Ленинградского фронта, часть писателей, занятых на этой работе, требует максимальной физической поддержки. Мы в данный момент лишены возможности оказать эту помощь.

Просим Вас дать нашему активу, состоящему из 30 человек для поддержки сил, какие-либо ненормированные продукты.

Ответственный секретарь Лен. отд. Союза советских писателей Кетлинская»[44].

25 декабря 1941 года

Сегодня исторический день, принесший ленинградцам ни с чем не сравнимую радость человека, спасенного от смерти. Наконец-то надежды и ожидания воплотились в реальность. Власти нашли возможность увеличить норму продажи хлеба. С сегодняшнего дня рабочим причитается 350 г хлеба в день, остальным, т. е. служащим, иждивенцам и детям – 200 г. Какая радость, люди поздравляют друг друга, смеются и даже не верят в такую возможность.

Сколько бодрости и силы прибавилось во мне, даже есть расхотелось и голод не так ощутим. Да здравствует жизнь, какое счастье, я почти умирал, возможно, сейчас отойду.

Спасибо Красной армии за доблесть в боях, за нас, за хлеб и за нашу жизнь – это она своей кровью добилась увеличения нам хлеба. Говорят, прибавка еще не вся, к новому году прибавят еще, вот тогда будем жить на славу и поработаем и поедим. Как радостно чувствовать себя пережившим такое время и чувствовать, что идет улучшение. Когда я сказал Люсе, что прибавили, мне не поверили ни Люся, ни Зоя. <…>

Спасибо, спасибо Сталину и всему народу за единство и сплоченность вокруг одной цели нашей Советской власти, которая приведет народ к победе. От радости хочется плакать и смеяться, ведь это жизнь возвращается к нам. Лучше не думать, а то сойду с ума <…> [Л-ч].

Как обыкновенно встали. Мама ушла за хлебом. Папа, Леня и Валя лежат на постели. Я сижу за столом и пишу дневник. Внезапно раскрывается дверь с треском. В комнату вбегает тетя Надя и радостным, необыкновенным голосом кричит: «Слава тебе, Господи, хлеба прибавили!» Сразу все выпрыгивают из-под одеял: «Сколь, сколько!»

– Рабочим 350, иждивенцам 200 г, – говорит тетя Надя.

– У нас уже выкуплено на завтра.

– У нас тоже.

– И у нас!

Я тотчас говорю: «И у нас тоже». Но уже настроение другое, более веселое и разговор живее. Мама принесла хлеб, мы сразу же съели по 40–50 граммов с чаем. Я накрошил его в чай и съел несколько тарелок, постепенно подливая чай. Валя достал в столовой пять с половиной конфеток. Мы их разделили, но это был какой-то сплав. Пахло мылом, и на вкус они противные. Это был завтрак часов в десять, в одиннадцатом папа ходил за папиросами, но не достал. Не знаю, как мы будем отдавать взятые в долг две пачки, ведь папирос нигде нет, а если и бывают, то надо стоять в громадных очередях.

Мама выкупила литр вина, вроде мадеры, ценой 3 р. 60 к. за литр, 400 г соуса на детскую карточку и полстакана повидла. Валя купил 150 г каши и шесть порций щей жидких. В четыре часа обедали. Суп и кашу поделили на пять человек, грамм по 60 хлеба, по две с половиной ложки вина, по ложке повидла, по стакану пива и тарелке чая. Вот это действительно обед. По такому времени он шикарный. Такого обеда я не получал уже около четырех месяцев. Теперь еще чаю попьем часов в шесть. Продуктов сегодня израсходовали много, и в следующие дни будет поменьше. В связи с прибавлением хлеба настроение у всех приподнятое. С 1 – го хотят еще прибавить, так как теперь больше дать нельзя, не то получится много смертей. Ведь люди были голодные и сразу, если прибавить до 400 г, то уже этого для голодного желудка много, и врачи не разрешают. Действительно, нужно прибавить было хлеба, так как люди совсем истощились. Недавно на улице одна гражданка шла и упала, потом померла в страшных мучениях. Так же на улице упал и умер гражданин от истощения. Помирают каждый день тысячи. В одном нашем доме за последнее время померло от голода около 10 человек, и много молодых среди умерших.

Кладбища завалены, гробов нет, и около кладбищ большие очереди с покойниками, завернутыми в материю. Помирает очень много, а живые еле ходят. Теперь и мы будем жить, а то еще несколько дней, и я бы не выдержал, я чувствовал это, потому что уже едва проходил по коридору, и трудно было поднять подушку. Теперь только будем ждать эвакуации. В комнате уже поют. Это с 200 г, а если прибавят больше, то будет совсем хорошо [Б. К-в].

«Приговор

Именем Союза Советских Социалистических республик

[В левом верхнем углу резолюция: Приговор утвердить с немедленным исполнением. Подпись.]

1941 года, декабря 29 дня, Военный трибунал Ленинградского фронта в закрытом судебном заседании в расположении ВЫТ в составе: председательствующего военного юриста 2-го ранга Коротаева, членов: военного юриста 2-го ранга Самсонова и военного юриста Пострейтер, при секретаре военном юристе

3-го ранга Васильеве, рассмотрел дело 00515 по обвинению:

Ш-ко Игоря Владимировича, 1924 г. рождения, уроженца Италии гор. Бари, проживавшего в г. Ленинграде, Пустой пер., 39, кв…, русского, гр. СССР, из служащих, без определенных занятий, с низшим образованием, не судимого, б/п, холостого, в пр. пр. ст. 16-59-3 УК РСФСР.

Материалами предварительного и судебного следствия установлено: с целью употребления в пищу человеческого мяса, ш – ко 18 декабря 1941 г. с Богословского кладбища в г. Ленинграде похитил труп неизвестного мужчины, привез его к себе домой и часть съел, чем совершил преступление, предусмотренное ст. 16-59-3 УК РСФСР.

Руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК, Военный трибунал

Приговорил:

Ш-ко Игоря Владимировича на основании ст. 16-59-3 УК РСФСР подвергнуть высшей мере наказания – расстрелять с конфискацией всего имущества. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Подлинный за надлежащими подписями.

верно: суд. секретарь ВТ.

военюрист 3-го ранга (Васильев) [Подпись, печать]».

«СССР

Военный трибунал Ленинградского фронта

25 декабря 1941 г.

№…

Справка

Выписка из приговора ВТ ЛФ от 29 декабря 1941 г. осужденному Ш-ко Игорю Владимировичу вручена на руки 29/XП 1941 года

Приговор приведен в исполнение.

Суд. секретарь ВТ.

военюрист 3-го ранга (Васильев) [Подпись, печать]».

«Экз. № 2

Сов. секретно

Приговор

Именем Союза Советских Социалистических Республик

1941 года декабря 29 дня Военный трибунал Ленинградского фронта в закрытом судебном заседании в ВТ в составе: Председательствующего военного юриста 2-го ранга Самсонова, членов: военных юристов 2-го ранга Коротаева и Пострейтера, при секретаре военном юристе 3-го ранга Васильеве рассмотрел дело № 00513 по обвинению М-ва Ивана Михайловича 1912 года рождения, урож. Калининской обл. Ржевского района дер. Пантюкова, из крестьян, рабочего, по национальности русского, б\п, с низшим образованием, женатого, ранее не судившегося, работавшего на заводе им. Марти слесарем, проживавшего в г. Ленинграде по проспекту Газа, д…, кв. <…> в пр. пр. ст. 59-3 УК РСФСР.

Заслушав объяснения, рассмотрев материалы предварительного следствия, установил: М-в по заранее обдуманному плану, в целях воспользоваться имеющимся у проживающей с ним в одной квартире гражданки В-ой конским мясом, а также и употребления человеческого мяса в пищу, 14 декабря с.г. совершил убийство гражданки В-ой, нанеся ей два удара топором по голове. После этого М-в труп В-ой расчленил на куски и мясо употреблял в пищу в течение нескольких дней.

Указанными действиями М-в совершил преступление, предусмотренное ст. 58-3 УК РСФСР.

Руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК, Военный трибунал

Приговорил:

М-ва Ивана Михайловича на основании ст.

59-3 УК РСФСР подвергнуть высшей мере уголовного наказания – расстрелять, с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Подлинный за надлежащими подписями.

С подлинным верно:

Суд. Секретарь ВТ ЛФ

Военюрист 3-го ранга (Васильев)».

25 декабря 1941 года

Заводу разрешено работать на полную мощность…

Радость у всех на лицах. Народ повеселел, поздравляют друг друга: норма выдачи хлеба увеличена. <…> Приближается прорыв блокады: сообщают об освобождении района Мги, говорят, что прорвался эшелон с хлебом. На радостях съел вперед одно мясное блюдо и 300 г дрянных конфет. Весь хлеб – за обедом [М. К.].

Сегодня исключительный день! Прибавили хлеба на 75 г. Мне полагается теперь 200 г и маме тоже. Какое счастье! Это такое счастье, что люди чуть не плачут. Отчим сегодня нестерпим. Мне стыдно ему грубить, но я не могу больше. Он съел весь хлеб – свой, мамин и мой. Сегодняшняя прибавка для нас не существует. Ненавижу его! Не понимаю, как можно так подло поступать! Ведь и я хочу есть!

Скоро кончится четверть. <…> Как бы ни было плохо, я хожу в школу. Меня спрашивают: «Как ты еще можешь?»

Да что я поделаю? Дома и в школе весь день сидим с коптилкою. В школе дают суп. Сегодня в коптилке кончился керосин. Жгли лучину. Очень холодно, чернила замерзли. Занимаемся по два-три человека в классе <…> [В. П-н].

Демобилизовался мой муж И.И. <…> Похвастала друзьям, что приступила к реставрации семейной жизни…

Неожиданно прибавили хлебный паек. <…> Сообщил мне об этом Шидловский, который с очень огорченным видом стал рассказывать о том, что потерял 100 г хлеба. Я было поняла его буквально и выразила сочувствие, но оказалось, он вчера выкупил свой хлеб на сегодня и поэтому не может воспользоваться надбавкой. Забавный человек. Всегда во всем хорошем умудряется находить что-нибудь плохое. Так и теперь, когда получили 1-ю категорию, увидел в этом ущемление своих интересов…

Сегодня на совещании в райкоме секретарь Левин сообщил, что хлебная прибавка явилась результатом успехов Красной армии на Лен-фронте и что будто бы т. Жданов обещал, что к 1 января ни одного оккупанта около Ленинграда не останется и что т. Сталин распорядился о помощи Ленинграду продовольствием.

Сама я не смогла побыть на совещании и знаю о сказанном только со слов Крушкол. Она заверила, что все именно так. Насчет сроков я не поверила:

– Этого не может быть, ведь до 1 января осталось всего четыре дня, наверное, тов. Жданов выразился не столь определенно, более растяжимо, может быть, к Новому году?

Но Крушкол радовалась как дитя и буквально все принимала за реальность. Да, это было бы очень желательно, но победа не приходит сама по себе, а завоевывается, и надо готовиться к трудностям, а не успокаиваться [Е. С-ва].

Умер от истощения ремесленник, кормили их неплохо: всех городских выпустили с тем или иным разрядом, остались только иногородние. Им давали горячую пищу и трижды в день хлеб по рабочей норме. Что же он делал? Продавал хлеб: у парня нашли 1500 рублей. Наслушался разговоров об эвакуации и пустился в спекуляцию. Ладно. Сколотили гроб и поехали в больницу. Начали искать труп – так и не нашли. В штабелях покойницкой труп затерялся [Г.М. К.][45].

«Исполком Выборгский районный совет депутатов трудящихся

Исполнительный комитет

25 декабря 1941 г.

Зав. отделом торговли Исполкома Ленгорсовета депутатов трудящихся тов. Андреенко И. А.

Копия: Начальнику управления продторгами г. Ленинграда тов. Коновалову Н. А.

Общественные и партийные организации и дирекция завода имени К. Маркса ходатайствует об открытии райпищеторгом на территории завода закрытого магазина для прикрепления рабочих и служащих завода в целях уменьшения очередей и улучшения обслуживания трудящихся.

Оборудование магазина и все связанные с этим расходы, а также освещение, отопление и транспорт принимает на себя завод.

Поддерживая просьбу завода, Исполком Выборгского райсовета депутатов трудящихся просит Вашего распоряжения Выборгскому райпищеторгу об открытии магазина на территории указанного завода и заключении с заводоуправлением соответствующего соглашения.

Председатель исполкома (Тихонов)»[46].

27 декабря 1941 года

Вчерашний день прошел хорошо, правда, не обошлось без проблем. Не достал хлеба. С увеличением нормы очереди в булочные стали больше. Поругался с Марусей П. Конечно, сам виноват, я ее обидел, но что поделаешь, такая жизнь, нервы.

Сижу на работе и не могу согреться. В помещении радиоузла вроде бы натоплено, одет я тепло, но по спине пробегает мороз и ноги в валенках мерзнут, по-видимому, это из-за нехватки в рационе жиров, хотя ем я по меркам голодного времени вполне прилично. Верочка просит экономить, боюсь, что эта экономия будет стоить мне жизни. Но самочувствие приличное, даже хорошее, но холодно.

Нужно обязательно посоветоваться с врачом, возможно, взять бюллетень, нужно отдохнуть, но вот беда с монтером: или он болен, или уже умер. Семь дней от него ничего не слышно. Как только он выйдет, буду я тогда отдыхать, а то очень тяжело, еще загнусь и я. Приму все меры, все возможности использую, но трудности побороть необходимо – это залог моей жизни и чести, все поставлю на карту, но жить и пережить я должен и обязан несмотря ни на что. Если только случайность, называемая судьбой, то тогда от нее не уйдешь никуда и никуда не денешься. Дальнейшее покажет, а теперь жить и еще много раз жить, ибо я, несмотря на всю тяжесть моего теперешнего существования, все-таки очень люблю жизнь и понимаю, как мне кажется, все ее капризы. Это и увлекает меня.

Умер Гарря. Был такой сильный мужчина, работал грузчиком, и так довела жизнь, что умер. Очень жаль, не понимаю сейчас состояние Лели с дочкой, себя спасли, а мужа потеряли, но кто знал. А все-таки как подумаешь, то не верится и очень жутко, что так получается, но все там будем, только каждому свое время, а я чувствую – мой холод доведет меня до конца. Ну ладно, хватит, пойду обедать, будет лучше пора [Л-ч].

Ленинградская болезнь по имени дистрофия

Из воспоминаний доктора П-ной

11 декабря 1941 года.

При смене часовых на одном из постов на Елагином острове был обнаружен мертвый боец. Это вызвало переполох среди старшего командования Ленинградской военно-морской базой и тем более среди начальства нашего 59-го стрелкового батальона. Комбат и комиссар неоднократно вызывали меня и буквально допрашивали, почему умер боец? Чем он был болен? Я отвечала, что у бойца за время службы в батальоне никаких заболеваний не было выявлено и в прошлом он ничем не болел. При построении на развод в этот день боец ни на что не жаловался. Причина смерти оставалась неясной, ждали результата заключения патологоанатома.

При вскрытии умершего причин внезапной смерти обнаружено не было, не выявлено никаких заболеваний, эксперт вынес предположительное заключение, что смерть наступила от резкого охлаждения. После этого командир и комиссар батальона откомандировали на точку роту бойцов и организовали на месте жилье и питание…

Почти целыми днями я принимала больных краснофлотцев. Все они жаловались на слабость и утомляемость. У многих появились поносы и отеки на ногах. Внешне все больные были похожи друг на друга худобой, вялостью, заторможенностью. Слабых я клала в лазарет на стационарное лечение. Палаты пришлось увеличить.

На еженедельном докладе командир спрашивал меня: «Доктор, что вы в батальоне госпиталь открыли? Всех кладете в лазарет, все болеют, на посты некого выставлять, скоро мы с комиссаром сами будем ходить в караул». Я ответила командиру, что бойцы болеют от голода и плохо выздоравливают.

«Мы все голодные, так что же, нам всем ложиться в лазарет, а кто же воевать будет? – возражал командир. – Посмотрите на себя, от вас осталась половина, вы тоже голодная, однако же вы со своей работой справляетесь и работаете и за себя и за весь штат медчасти. Сами скоро свалитесь с ног, кто тогда будет лечить?»

19 декабря.

У моего кабинета стояла группа больных. У самой двери я заметила худенького бледного человека, внешне похожего на мальчика. Когда мы вошли в кабинет, он протянул руку и гордо представился:

– Я скрипач Ленинградского радио, моя фамилия Кац, будем знакомы.

Внимательно всматриваясь в его лицо, я поняла, что передо мной стоит мужчина средних лет.

– Доктор, я пришел вас просить о переводе меня в военный ансамбль, там работает моя жена, она певица, хочу с ней вместе работать.

– Товарищ Кац, вопрос о переводе в другие части решает командование. Меня интересует ваше здоровье, скажите, как вы себя чувствуете?

– Доктор, я чувствую себя очень плохо, у меня нет сил стоять часами на посту с винтовкой в руках. Я с детских лет играю на скрипке, я всегда берег руки, кроме смычка, в них ничего не держал. Физически я никогда не работал, я музыкант, скрипач.

Раздетый, он напоминал подростка, грудь его была узкая, впалая, мышцы не развиты, выступали ребра, обтянутые кожей. Я внимательно осмотрела и прослушала его и никаких болезней, кроме истощения, не нашла.

23 декабря.

Ночью меня вызвал дежурный по батальону, в казарме умер боец. Лежал он в нижнем ряду двухъярусной койки. Я подошла к койке и взяла его руку – пульса нет, тело холодное. Подняла руку, она упала как плеть. Тоны сердца не прослушивались, зрачки на свет не реагировали. Смерть, по-видимому, наступила несколько часов назад. Я знала этого бойца в лицо. Спокойный, молчаливый мужчина пет пятидесяти, никогда мне на свое здоровье не жаловался, службу нес исправно.

Я тщательно осмотрела труп, но никаких следов насилия не обнаружила…

Комиссар был мрачен и строго спросил у меня: «Почему умер боец?» «Его смерть мне непонятна», – ответила я.

– Что значит непонятна? Он лечился у вас?

– Нет.

– Он болел?

– Нет, – отвечала я.

– Как могло случиться, человек не болел и умер? Быть того не может. Значит, он болел, был болен, а вы его не лечили? Это чрезвычайное происшествие, вы будете отвечать, я вызову комиссию, и вас за это дело передадут в трибунал.

Комиссар был в гневе, он не говорил, а почти орал на меня. Слова его до меня не доходили, и даже слово «трибунал» меня не испугало. Меня мучила одна мысль. Почему умер? Что за болезнь привела его к смерти? Вышла от комиссара отупелая, ноги мои подкашивались. Мне казалось, что все на меня смотрят и считают меня виновной…

Вскоре нашу санчасть посетил Крупнин, заместитель начальника санитарного отдела Балтийского флота. Мы были хорошо знакомы по Военно-Морской медицинской академии, где он был начальником нашего курса. Он был добрый и отзывчивый человек, и слушатели его глубоко уважали.

Я подробно рассказала о своей работе и своих нуждах. Он слушал меня внимательно и не перебивал. В конце беседы я спросила, почему у нас, не болея, умирают бойцы. Перед отбоем ходили, говорили, ни на что не жаловались, а утром их обнаруживали в кроватях мертвыми? Что эта за болезнь? Такой мы в академии не изучали. В клиниках у профессора Лонга и Тушинского больных с такими заболеваниями не видали.

Крупнин тяжело вздохнул и сказал: ты права, Тоня, такие болезни мы не изучали и таких больных никто из нас не видел. Эта болезнь называется дистрофией, она делится на группы 1, 2 и 3. Это заболевание вызвано голодом – это болезнь блокированного Ленинграда, а ваш батальон питается по второй категории, а не как на фронте. Норма питания ваших бойцов и командиров немногим отличается от гражданского населения, вот почему у вас участились случаи смерти от дистрофии, от голода. Эта смерть тихая, без страданий, и наступает внезапно. Чаще умирают мужчины, особенно пожилые.

27 декабря.

Во время тревоги спустилась в бомбоубежище. Там был весь личный состав батальона, находившийся на отдыхе от вахты. Я с трудом узнала скрипача Каца, он сильно похудел.

– Где же вы были, почему не приходили в санчасть? Я решила, что вас уже перевели в ансамбль.

– Благодарю вас, доктор, за внимание, что не забыли меня. Я был на задании, только что вернулся с группой бойцов.

По окончании тревоги я с Кацем поднялась в санчасть. В кабинете я осмотрела его, он так похудел, что были видны его кости, обтянутые кожей, – это был живой скелет. Я предложила ему лечь в госпиталь, но он категорически отказался.

Командир роты в отсутствие Каца стал жаловаться: «Он мне все нервы измотал. Ему скажешь одно, а он в ответ тебе другое. Он не может уяснить, что у нас главное – дисциплина, беспрекословное выполнение приказаний. Вы, доктор, не смотрите на него, что он такой худющий, он жилистый, охотник поговорить, много рассказывает анекдотов, в кубрике как начнет травить, все от смеха за животы хватаются»…

Я все-таки положила Каца в санчасть. После тщательной санобработки мы напоили его сладким чаем, я сделала ему укол глюкозы и отдала свой кусочек сахара. Он заметно приободрился и стал весело переговариваться с товарищами на соседних койках.

При утреннем обходе я обнаружила, что все кашу съели, а Кац не дотронулся до миски. Отсутствие аппетита у больного дистрофией – нехороший признак, подумала я…

Умер Кац во второй половине дня. Когда я после обеда пришла его проведать, он что-то бормотал путано и бессвязно. Я не отходила от больного, наблюдая за изменением его состояния. Вдруг внезапно он умолк, закрыл глаза, резко побледнел. Введение сердечных средств и кислород улучшений не принесли. Искусственное дыхание и массаж области сердца не помогали. Наступила смерть.

28 декабря 1941 года

Мга не освобождена – я ошибся. Это как раз единственное место по Северной дороге, которое нужно вернуть, чтобы прорвать блокаду.

Продовольственное положение отвратительное. Народ мрет массами. <…> На улицах только и видишь: везут на саночках мертвецов. <…> Копать могилы в замерзшей земле некому. Хоронят в братских могилах <…> и просто бросают на кладбищах. <…>

В городе в большом ходу печи-времянки. Электроэнергии нет, заводы останавливаются, трамваи не ходят, что особенно тяжело, так как изголодавшийся народ ходит на работу пешком. <…>

Передают слова Сталина о том, что как только прорвут блокаду, он установит для города санаторный режим питания [М. К.].

Жива. Кругом мрак, за водой ходим на Финский залив. Под вечер целая очередь выстраивается.

Чтобы обогреться, хожу ломать заборы, где разбирают, легче ломать на начатом. Что-то стали силы оставлять. Как будто разучилась быстро ходить. Даже страшно писать.

Сегодня был случай, все думаю о нем. Шла около больницы Ленина, упал парень, подняться не мог и заплакал, говоря, что умрет. Мне стало страшно. Подойдя, я стала поднимать его. С моей помощью он встал. Мы медленно дошли до перекрестка. Дальше он отважился идти сам, а я не смогла заставить себя его проводить. Не знаю, дошел ли.

В комнате холодно. Чернила замерзают. Страшно хочется есть. Хотела забыться чтением. Не получается. Приходится по несколько раз перечитывать одно и то же [Н. О-ва].

«28 декабря 1941 г.

Зам. председателя Ленгорисполкома

тов. Андреенко И. А.

Копия: Секретарю Кировского РК ВКП (б) тов. Ефремову.

Начальнику Политотдела БГМП тов. Рассинскому.

Судобетоноверфь № 1 Наркомморфлота в начале ноября с.г. обращалась к Вам с просьбой о предоставлении рабочим, ИТР и служащим верфи льгот по питанию в столовой, предоставляемых по существующему положению в г. Ленинграде для предприятий, выполняющих оборонные работы и включаемых в особый список, поскольку наша верфь с началом военных действий перешла исключительно на выполнение оборонных работ.

На нашем письме от 3 ноября 1941 года за № 37 на обороте были сделаны надписи НТК КБФ и 2-го Управления оборонных работ НКВД, подтверждающие выполнение верфью работ оборонного значения, но, несмотря на все это, в представлении льгот по питанию в столовой на ноябрь было отказано с тем, чтобы этот вопрос был рассмотрен вновь при пересмотре особого списка на декабрь.

Учитывая характер производимых работ, о чем изложено, ее территориальное расположение (Кировский завод, Торговая гавань, Угольная гавань, переселение рабочих, ИТР и служащих, ранее проживавших на территории верфи, в Петроградский район), ежедневно только в один конец рабочим, ИТР и служащим приходится совершать маршрут пешком в 18–20 км, работа на открытом воздухе или в неотапливаемых помещениях и ряд других подобных условий (в частности, работы в полторы смены, две смены, а иногда и круглосуточно) создают тяжелые условия для рабочих, ИТР и служащих верфи и, естественно, нуждаются в восстановлении потерянной энергии хотя бы за счет частичного усиления питания в столовой.

Численный состав верфи по состоянию на 27 декабря 1941 г. составляет: рабочих – 207 чел., ИТР – 12 чел., служащих – 11 чел. Всего контингент верфи 230 чел. Из этого количества до 30 чел. рабочих, ИТР и служащих с началом военных действий, в том числе руководящий командно-политический состав, находятся на казарменном положении, находясь на верфи безотлучно, круглосуточно…

Дирекция и партийная организация Судбетоноверфи № 1 Наркомморфлота просит на основании вышеизложенного о включении нашей верфи в особый список предприятий, которым предоставляются льготные условия по питанию в столовой по январь 1942 года.

Столовая верфи обслуживается и снабжается продуктами питания военмортогом.

Директор Судобетоноверфи НКВМФ СССР (Зимин) Секретарь парткома ВКП (б) (Шморгунов)»[47].

29 декабря 1941 года

Так долго приходится стоять в очереди за хлебом. Ноги не держат. Получила только к девяти, было уже темно.

Бежишь домой, крепко прижимая хлеб к груди. Всю дорогу слышатся крики – отнимают хлеб. Страшно.

Сегодня в столовой рабочий – не помню его фамилию – плакал, чтобы ему еще дали добавку. Быть там неприятно, отнимают порции друг у друга, ругаются.

В цехе ужасный холод. Наше профбюро заняло общежитие людей, которых взяли на казарменное положение, – поставлена буржуйка, топят каменным углом – все греемся. Все закопченные.

А дома холодно. Я стала жить со стариками, родными В-ра, им легче, я еще хожу за хлебом, водой, дровами. И мне легче – не одна. А одиночество страшно. Ночи темные, дома темно с коптилкой – масло плохое, по-настоящему коптит. Живем дружно. Е.Н. у нас с Фед. Ив. Мы оба промышляем [Н. О-ва].

Говорят, что счастье не всегда сопутствует человеку. Отчасти это верно, но сегодня у меня счастливый день. Я так рада! Почему? Рада смерти отчима. Я его страшно ненавидела. Голод раскрыл его грязную душу. Я его узнала. О! Это жуткий подлец, каких мало! И вот сегодня вечером он умер. Я была в другой комнате. Пришла бабушка и сказала, что он умер. Я сперва не поверила. Я так ненавидела это человека, что его смерть вызвала во мне жестокую радость. Если кто-то мог видеть в это мгновение выражение моего лица, оно, вероятно, исказилось в злобной улыбке. Он умер, а я смеялась. То, чего я хотела, о чем мечтала последние дни, свершилось! <…> [В. П-н]

30 декабря 1941 года

Если бы не писала, не знала бы чисел. Стало еще тяжелее. Придумала вязать, считала, забываешься. Улицы пустынны. Мороз сильный. Почему-то верю в жизнь. Не хочется ни думать и ни писать.

У нас тепло. Топится буржуйка. Сегодня Новый год. Ходила на Голодай к одной женщине, принесла свиную шкуру (она носит с завода «Марксист» и продает), наварили холодца. Больно вспоминать прошлое. Дай бог больше не встречать Новый год так.

Стало трудно подниматься на третий этаж.

Болею. В поликлинику завода хожу отмечать бюллетень. По дороге валяются мертвецы. Зашитые в одеяла и простыни. Обстрелы. Все время жертвы. Люди идут и умирают. Если упадешь, руку никто не подаст, умирай – им все равно. Грязные. Не моются. Ходят в мужских брюках. Страшно [Н. О-ва].

На 2-й ГЭС стоят турбины, пять из пяти, стоят четыре котла. На пятом еле тлеют остатки угля. В городе нет топлива. Станцию переводят на консервацию… Принимаются меры по переделке котлов под торф. Старую котельную переделывают под антрацит, небольшие запасы которого имеются [Л. Х-в].

Пишу при коптилке, света нет, холод страшный. <…> Жить скверно и тяжело, но жажда жизни огромна, нет сил прямо сопротивляться.

Кажется, что вот уснешь и замерзнешь. Просто нет спасения, не знаю, что будет дальше, чувствую большую нехватку в организме жиров, а их нигде нельзя достать. Без жиров я умру безусловно, если сегодня не достану масла. Жутко. Я так тепло одет, а холод пробирает все тело с ног до головы, не могу согреться. Сейчас нужно идти в столовую, возможно, там что-то подстрелю у Надюши. Хотя сейчас мало надежды на помощь, очень много нуждающихся, так что, что будет завтра, не знаю. <…> [Л-ч].

«Секретарям Ленинградского горкома ВКП (б)

тов. Кузнецову А. А.

тов. Капустину Я. Ф.

Справка

Управление Октябрьской железной дороги, очевидно, не понимает всей важности своевременного и бесперебойного снабжения населения гор. Ленинграда.

Этим можно только объяснить тот факт, что управление дороги не обеспечило подачу находившихся в железнодорожном узле 11 вагонов с мукой на 6-й хлебозавод в течение 25 часов.

В результате этого, по существу при наличии муки, 6 хлебозаводов были остановлены из-за отсутствия муки, тем самым выдача хлеба 31 декабря по установленному порядку поставлена под угрозу.

Исходя из этого прошу вас:

1. Привлечь к партийной ответственности тов. Колпакова за несвоевременную подачу вагонов с мукой на хлебозаводы.

2. Обязать тов. Колпакова (начальника Октябрьской железной дороги), до создания 3–5 дневного запаса, грузы с мукой и продуктами считать чрезвычайными и по прибытии в железнодорожный узел подавать вагоны адресату в течение 5 дней.

Секретарь горкома ВКП (б) по пищевой промышленности Лазутин».

31 декабря [1941 года]

Приступил к дежурству в радиоузле. Состояние неважное. Еле добрался на работу. Трамваи по-прежнему не ходят, нет электричества. Хорошо, что работа недалеко от дома, в противном случае едва ли дошел. На улице лютый мороз. Из продуктов вчера не достал ничего, а завтра Новый год. Самочувствие скверное, в голове чувствую малые шумы, будто пьян, боюсь за себя, что будет. Сдаваться и впадать в уныние не могу, не в моем это вкусе, буду биться до конца, победа или смерть, только борьба, правда, не с фашизмом, а за жизнь. С фашизмом у меня сейчас плохо выйдет, плохой стал я рубака. Конечно, очень жалею, но ничего, у меня есть кому за меня постоять – пять человек братьев, да три-четыре племянника (целое отделение бойцов), а я буду им помогать, чем могу, и все же гадов разобьем, будьте уверены. Будут они жить, как мы сейчас живем, поголодают. Только бы пережить это страшное время…

Дальше так нельзя, завтра ждут еще надбавки хлеба и других продуктов. Хотя блокада еще не разбита, но успехи на фронте есть. Сегодня сообщили, что взяли Керчь. В Крыму, знать, и там чувствуется наша сила, там Павел, возможно, будет. Герой – да, конечно, если будет жив. Писем нет ни от кого. Как они живут, трудно сказать, а все равно буду жить, узнаю. Но сейчас основной вопрос в жизни – побороть холод, стужу, голод и сохранить жизнь. Это лозунг сегодняшнего дня для меня. Тяжело, теряю рассудок, уже половина одиннадцатого утра. В одиннадцать пойду в столовую, возможно что подстрелю, вчера было очень удачно. Я все же дипломат. Хотя не Литвинов, но…

А так пока у нас спокойно, что будет дальше, не знаю, скорей бы новый, 1942 год – год наших новых побед. Говорят, суп и то будут давать без карточек, а то просто сейчас прямо в гроб ложись. Жить невыносимо, и если бы не страстное желание узнать, как будет дальше, можно было бы кончить сейчас, но живу будущим. Кроме того, Верочка меня поддерживает, сама терпит страшный голод, но мне отдает последнее. Я ей вообще за все ее отношение ко мне очень до глубины души благодарен <…> [Л-ч].

31 декабря 1941 года

Эти дни и дневник вести лень, потому что настроение безразличное и делать ничего не хочется.

Эта прибавка принесла мало радости, так как ничего нет в магазинах. Конфет нет никаких. Если бы к этому хлебу давали все, что полагается, вовремя, то голод бы легче переносить было, а то жиров никаких нет, и даже норм на третью декаду на рабочих еще нет. Поэтому-то мы так голодны. Если бы летом, то не так ощущался бы голод. Сейчас дров нет, в комнате мороз, кипятку согреть негде, хоть помирай. Неудивительно, что на улице падают люди от истощения. В Ленинграде в день помирает, говорят, от шести до девяти тысяч человек.

Сегодня последний день старого года, а новый встречать нечем. Только и слышно: увезли бы нас из Ленинграда, хоть бы раз поесть вдоволь хлеба и картошки или чего-нибудь. Вырваться бы из Ленинграда и уже больше сюда не приезжать [Б. К-в].

31 декабря 1941 года

Несколько дней не брал тетрадь. Все хочется кушать, а писать только об этом неудобно как-то! Однако за эти несколько дней произошло много нового.

Во-первых, 25 числа неожиданно прибавили норму хлеба. Это было громадной радостью. Клейкого тяжелого хлеба, с примесью жмыха и соломы, вместо 250 г стало 350 г, а для служащих и иждивенцев вместо 150 стало 200 г.

Кто не знает жизни ленинградцев в эти дни, кто не знал голода, тот не поймет радости и ликования, которым были объяты люди по этому случаю.

25 декабря запомнится на всю жизнь!

Люди поздравляли друг друга с прибавлением этого комочка хлеба и с нетерпением стали ждать новой прибавки, приурочивая ее к Новому году.

Во-вторых, немцев начали теснить. Их выбили из Тихвина, Керчи и Феодосии и из ряда городов в районе Москвы. Это вселяет надежду, что скоро прорвут блокаду и нас спасут от голодной смерти [А. А.].

В декабре противник совершил на город 9 налетов. В них приняли участие 59 самолетов. Сброшено 260 фугасных и 1850 зажигательных бомб. Возникло 20 пожаров. 91 очаг поражения ликвидирован бойцами МПВО.

Для ведения контрбатарейной борьбы командование 42-й армии образовало артиллерийскую группу дальнего действия в составе 41-го корпусного артполка и дивизиона железнодорожных батарей. В течение месяца огнем нашей артиллерии согласно отчету было подавлено 14 батарей и 7 отдельных орудий. Одна из батарей находилась на Средней Рогатке. В декабре в городе умерло около 53 тысяч человек.

1942. Все силы на поддержку Красной армии

«Миновал 1941 год, вторая половина которого прошла в обстановке борьбы с немецкими империалистами, и поучительно подвести первые итоги работы ленинградской индустрии за этот период.

Подавляющее большинство предприятий города Ленина сумело перестроиться на военный лад и целиком перестроиться для обслуживания нужд Красной армии и Военно-морского флота. <…>

Усилия ленинградцев, направленные на оказание максимальной помощи фронту, принесли весьма ощутимые результаты. Во второй половине 1941 года ленинградская промышленность дала Красной Армии сотни новых танков, десятки бронепоездов и бронеплощадок, тысячи пушек, пулеметов, минометов, миллионы снарядов, мин, гранат. <…>

Наши заводы изготовили за это время большое количество средств связи, инженерного имущества и другого военного снаряжения. И все это — в обстановке нараставших трудностей, связанных с приближением линии фронта к городу, в обстановке четырехмесячной блокады. <…>

Трудящиеся Ленинграда проявили себя настоящими советскими патриотами, беззаветно преданными родине и большевистской партии. Коллективы предприятий – и заводов-гигантов, и маленьких артелей – показали, на что они способны, какие громадные источники энергии таятся в них. <…>

Выполняя указания товарища Сталина, призвавшего всех рабочих и служащих, мужчин и женщин работать не покладая рук, давать фронту все больше оружия и боеприпасов, трудящиеся Ленинграда, руководимые товарищем Ждановым, в 1942 году несомненно покажут новые образцы трудового героизма, отдадут все свои силы на поддержку родной Красной Армии.

Я. Капустин, секретарь Ленинградского городского комитета ВКП (б)».

«Ленинградская правда». 1 января 1942 года

1 января 1942 года

<…> Вчера шел пешком на Гороховую. В районе Фонтанки начался артиллерийский обстрел. Немцы поздравляли с Новым годом. Снаряды свистели и рвались в Фонтанке и на набережной. Я видел пострашнее вещи, но тут мне стало страшно. Редкие пешеходы, попадавшиеся навстречу, и я, периодически ныряя в подворотни, двигались вперед, так как стоять нельзя было, трещал мороз.

Новый год все-таки встретили. На карточку дали пол-литра портвейна, я сварил суп из пяти черных (из отрубей) макаронин, полученных на паек (500 г на троих на декаду), и двух маленьких мороженых брюквин.

Кроме того, принес свой хлеб за два дня (специально копил его и не ел, приберегая для встречи Нового года), жмыховых лепешек с примесью шелухи от мороженых брюквин, которую Тоня достала в числе прочих 6 кг мороженых овощей, единственный раз за эту часть зимы, к нашей великой радости.

Были тосты и все как полагается. И даже были пьяны, так как с нашими истощенными организмами пол-литра красного вина сделали то, что в нормальных условиях не сделали и три-четыре литра! <…>

Я был пьян и даже не удержал в руках лампу и разбил стекло [А. А.].

Сегодня наступил новый год. Что он несет – тайна, покрытая мраком. Впервые мы так встречали новый год – даже не было крошки черного хлеба, и вместо того чтобы веселиться вокруг елки, мы спали, так как нечего было есть. Когда вчера вечером я сказал, что уходит старый год, то мне ответили: «К черту с этим годом, провалиться бы ему сквозь землю!»

И действительно, я того же мнения и 41-й год никогда не забуду. А новый год принес еще меньше радости. Хлеба не добавили, продуктов в магазинах нет, сахару, конфет и жиров еще за третью декаду не давали. Опять я едва таскаю ноги, дыхание спирает, и жизнь уже не мила. Не видать бы мне тебя, Ленинград, никогда. На улице все так же падают люди от голода. У нас в доме померло несколько человек, и сегодня из нашей комнаты просили мужчин помочь вынести покойника. В столовой ничего, кроме жидкого плохого супа из дуранды, нет. А этот суп хуже воды, но голод не тетка, и мы тратим талоны на такую бурду. В комнате только и слышно, что об еде. Люди все жалуются и плачут. Что-то с нами будет? Выживу ли я в этом году? [Б. К-в]

… Новый год встречала с мужем у его сестры М. Соколовой. В гости пошли со своим пайком хлеба, но Маня нас угостила тушеной капустой с хлебом, а А. И. Соколов принес вина, и мы пили кагор. Сначала сидели с коптилкой, а к 12 часам дали электричество.

У Мани живет жена ее брата Василия с двумя детьми. Они беженцы из Гатчины. Сам Василий на фронте и от него нет вестей уже пятый месяц. Жена не запрашивает о нем, т. к. боится, что если он погиб, то ее лишат пособия, но, по-моему, напрасно, так как в этом случае она могла бы оформить пенсию на детей.

Ребята голодают и выглядят плохо. У них нет почти никакого имущества: ни кастрюли, ни ложки, ни чашки, нет ни у кого галош…

Мы остались ночевать у Мани. Утром, когда все встали, пришлось немало потрудиться, чтобы попить чего-нибудь. Во-первых, в доме не оказалось воды. Побежали в нижние этажи, там тоже нет, в дворницкой – нет. Наконец Маня достала где-то на другой улице. Затем пришлось долго стоять в очереди за хлебом в булочной. Зато к чаю Маня сварила нам по яичку, и это было большой радостью, так как яичек мы не едали почти полгода. А какое вкусное яичко. Такого я не ела еще ни разу в жизни. Буду теперь долго помнить новогоднее яичко! Мы были так голодны, что просто порадовались, что у людей есть возможность питаться иначе. Секрет был в том, что Маня служила бухгалтером в одном из детских очагов и, видимо, ей кое-что перепадает. Она нам сообщила, что у нее есть знакомый, через которого можно купить конину, и по нашей просьбе пригласила его к себе. Он оказался учителем средней школы и по секрету сообщил, что конину будет продавать его директор. Мы дали ему денег на три кило по семидесяти рублей за килограмм и радовались такой удаче <…> [Е. С-ва].

2 января 1942 года

<…> Нам как оборонному заводу разрешили работу на полную мощность с требуемым расходом тока. Но тока нет [М. К.].

«Акт

3 января 1942 года комиссия в составе <…> произвела осмотр спецплощадки на правом берегу реки Смоленки на предмет возможности дальнейшего использования ее для захоронения.

Осмотром на месте установлено следующее:

Отведенная площадка, <…> площадью до 5 га, в настоящее время полностью [занята] траншеями в количестве 32-х траншей, длиной 81 метр каждая, с разделением их двумя дорожками. Крайний ряд траншей подошел к низине, где на глубине 50–60 см обнаруживается первый водоносный слой. В 24-х переполненных траншеях снято по одному ряду гробов и трупов с предполагаемой последующей подсыпкой их слоем земли. Выполнение требования Госсанинспекции г. Ленинграда от 24.XII.41 г. о перезахоронении этих траншей в соответствии с санитарными нормами, установленными ГСИ города от 22. XII. 41 г. за 14/63, в настоящее время не выполнено, т. к. вновь открытые и приготовленные траншеи для этой цели заполняются вновь подвозимым непрерывным потоком трупами. Кроме того, в сарае спецплощадки на 3.1. с.г. имеется 500 трупов, подлежащих захоронению в тех же траншеях. Учет вновь подвозимым трупам не организован.

На площадке в момент обследования [в] береговой части ее ведутся подрывные работы для рытья шести траншей, необходимых для захоронения имеющихся трупов в сараях и перезахоронения переполненных траншей.

В связи с вышеизложенным дальнейшее захоронение на спецплощадке недопустимо.

Для дальнейшего захоронения комиссией произведен осмотр двух площадок в Свердловском районе.

1. Место свалки за Смоленским кладбищем, оказавшимся непригодным ввиду крайней захламленности ее свежим мусором, доходящим слоем высотой до двух метров.

Территория совхоза «Василеостровец» между проспектом Железнякова, проспектом Мусоргского и тиром и <…> Автопарка ТДО № 1. По сведениям Свердловского района, на указанной площадке имеет место высокое стояние грунтовых вод, в связи с чем заключение о возможности организации здесь траншейного захоронения может иметь место только после пробного прорытия шурфов…»

3 января 1942 года

Муж поступил на работу в Выборгский райком партии на должность зав. фин. – хоз. отделом райкома. Я очень довольна. Условия у него хорошие, и в особенности продовольственные. Он будет получать 1-ю категорию и котловое довольствие в райкомовской столовой, в малом зале.

Была вчера в Смольном у В. В. Бедина. Ходила со сметой. Он мне показывал по карте, как и где проводятся военные операции под Ленинградом. Осталось только 30 км, чтобы завершить окружение Мгинской группировки немцев, но борьба идет с переменным успехом и с ликвидацией блокады в новом году вопрос еще не разрешился. Но близок час победы – это ясно, и все спокойно и мужественно переносят лишения и тяжести осады [Е. С-ва].

Пишу от скуки и чтобы заняться каким-то делом, безделье развивает аппетит, а есть так хочется, прямо терпения нет, а ничего съестного нет. Холодно, сижу и пишу при свете коптилки. В комнате топится «буржуйка», но голодному холодно, кровь не греет, когда еще 12 часов, когда пойду за обедом, время тянется очень медленно. Света нет, радио не работает. Не знаю, что будет дальше. Ждал жиров, но говорят, что их не будет, пока не подвезут, а это долгая история. Не знаю, что делать дальше. Лучших перспектив не видно, переносить страдания, чтобы и дальше мучиться, не представляю, как у меня это получится, я же больной человек и, возможно, цепляться за жизнь это преступление. Возможно, лучше уступить место другим, более способным и выносливым, чем я, а то страдания были, есть и будут. Чем переносить страдания, возможно, лучше прекратить и оборвать их источник – жизнь.

Но где же мой идеал Павка Корчагин – да, жизнь вообще это прекрасная штука, живешь ведь один раз, а умереть никогда не поздно, туда никогда не опоздаешь и там будешь, так что интересней – хоть страдай да поживи. Неправда, после страданий будет и радость, так что да здравствует жизнь, а сейчас иду в магазин и в столовую [Л-ч].

О ТЕХ, КТО УМЕЕТ УСТРОИТЬСЯ В ЖИЗНИ

ИЗ ДНЕВНИКА П. С-НА

28 декабря.

Воскресенье. Встал в 6 часов. По радио передали, что сегодня выходной день переносится на 1 января. Вчера вечером радио не работало, потому запоздали. На работу пришли только некоторые работники, пришлось переносить с 4 января на первое.

Успехи наших войск на фронте по-прежнему продолжаются, заняты населенные пункты и города Лихвин, Висковичи, Новосиль и Тим. Немчуру громят вовсю, уничтожают, как требует товарищ Сталин. Коалиция дружбы все перенесет, и Гитлер опять просчитался, впутав Японию с целью разбить дружественные отношения США, Англии, Китая и СССР. Сегодня помещено в газете «Обращение Рузвельта к американскому народу», в котором он просит сделать все, чтобы увеличить производство оружия до максимума. Это лишний раз подтверждает, что дружба коалиции крепнет и Гитлер просчитался. В то время как в Финляндии «голодная зима», «уныние и пессимизм в Германии».

29 декабря.

Сегодня в 5 часов 20 минут отправился на лекцию Добржанского в Центральный агитпункт, что на Мойке. Дошел быстро за сорок минут, но все силы потерял. Если идти обратно – не дойти. Лекция «Итоги Отечественной войны за шесть месяцев». Читал великолепно, я получил громадное моральное наслаждение. Хотя силы покидали. С лекции пошел ночевать к Марии Ивановне, тетке Лидуси, где была и жена. Советовался с Фрицом Михайловичем относительно вступления в партию, конечно советует.

Дома холодно, темно и без воды. На улице мороз. Днем и вечером были обстрелы.

30 декабря.

Ночевал у тетки Лидуси. На работу шел с улицы Герцена. Вышел в 7 часов 45 минут, пришел на работу в 8 часов 30 минут, дошел еле-еле. Холодно. Хорошо, что Мария Ивановна угостила кусочком хлеба, а то бы не дошел. Передал сослуживцам содержание лекции, так как записал вкратце конспект лекции, передача получилась приличная. Завидовали, что я был на лекции, между тем сами не рискнули пойти. В московской «Правде» интересная передовица о переговорах Сталина с министром иностранных дел Великобритании Иденом. Вопросы, касающиеся ведения войны и послевоенной организации мира и безопасности в Европе.

Сегодня также объявлен Указ Президиума Верховного Совета СССР «О военном налоге», по которому мне придется ежемесячно платить 40 рублей.

Манила объявила себя открытым городом – по этому поводу Заславский в ЦО «Правда» поместил статью: «Петэновские методы на Филиппинах». Действительно, между Парижем и Манилой нет никакой разницы. Два сапога пара. Это тебе не Ленинград, не Москва, Тула и так далее. Столица Филиппин город Манила мог сопротивляться врагу. «Лишения и бедствия были бы с избытком возмещены славой народа и истощением сил противника».

Идут разговоры о прибавке хлеба с 1 января. Сладостей нет. По карточкам только хлеб, в столовой жуткий холод. На работе точно так же, как и дома, – нет воды и света. Беда. Не могу читать, а Лидуся подарила мне книгу Тынянова.

31 декабря.

Сегодня канун Нового года. Что сулит он нам? Самое страшное – голодная смерть. Никогда еще в моей жизни не было таких переживаний, как в данный период. А жить хочется как никогда. Да! Интересное время переживаем, какие события и с какой поспешностью переживаем. Прямо не успеваешь следить. По радио сообщили в последний час. Наши войска заняли Керчь и Феодосию. По этому поводу Сталин послал приветственную телеграмму командующему кавказским фронтом. Хорошая статья Ем. Ярославского «Год великих испытаний» помещена в ЦО «Правда» за сегодняшнее число. Действительно, как начали мы хорошо жить. Какие хорошие перспективы были у каждого из нас и что получилось благодаря такой разрушительной войне. Голод, обнищание и смерть. Неужели народ не осознает и не уничтожит этот «нацизм»?! Проклятый Гитлер!

Лидуся звонила и просила разрешения поехать в Рыбацкое к Музе Григорьевне. Я согласился. Буду дома один. Просидел на работе до 7 часов 30 минут. Света нет. Домой пришел, оказывается, Лидуся дома. Никто за ней не приехал. Решили напечь лепешек и пить чай. Мне выхлопотали с 1 января рабочую карточку. Я ожил. Хотя бы хлеба буду получать 350 г. Уже достижение. Разговоры есть, что с 1 числа норму увеличат. Табаку нет, папирос также. Колол дрова в квартире. В 10 часов 15 минут приехали военные, и мы поехали к Музе Григорьевне. Холодно в грузовой машине, хотя и закрытый ящик. Приехали без 5 минут 12 часов. Оказывается, у них полно военных. Великолепный стол и масса света. Сейчас же усадили за стол. Начались тосты. Муж Музы – новорожденный. Только что принят кандидатом ВКП (б). Он писатель Григорьев Николай Федорович, сейчас сапер в чине капитана. Перед ним все преклоняются. Интересный мужчина внешне и внутренне. Выпили водки и вина. Закуски – селедка в масле с картофелем, шпроты. Масла и хлеба много. Сыр, котлеты из рыбы. Вареный рассыпчатый картофель с маслом, мясные фрикадельки с рисом. Кофе с сахаром, сухариками и горячими коржиками. Ну в общем, как во сне… Что значит голод! Я никогда не мог себе представить, что так буду встречать Новый год. Сыт был до отказа. Лидуське было плохо от жары, и нам пришлось уйти отдыхать часа в 3–4. Спали до 10 часов. Папиросы у Музы Григорьевны нашлись. Я с куревом. Николай Федорович читал один из своих рассказов про диспетчера на Октябрьской железной дороге. Говорит, на нем хорошо заработал. Говорили о литературе, о писателях и так далее. Мужик не глупый. Музе повезло! Как и чем могла она его заинтересовать?! Все же люди разные и она во всех отношениях ниже его. Но и сама она умеет устроиться в жизни. Молодец, не пропадет. Она также кандидат ВКП (б).

1 января.

Новый, 1942 год. В самый разгар Великой Отечественной войны встретили мы новый, 1942 год. Прошел 1941 год – год страшных бедствий, вызванных наглым и жестоким вторжением немецких орд в пределы нашей Родины. Год тяжелый, кровавый, достопамятный. Наступает новый год борьбы, испытаний и битв. Что нас ожидает – история покажет. Сейчас тяжело.

Встал в 10 часов в Рыбацком. Ночевали с Лидусей у ее подруги Музы Григорьевны. Она напоила чаем с сахаром и бутербродами с маслом, дала мне папирос. Но вот беда – возвращаться домой не на чем. Машины нет. Поезда идут плохо, и без пропуска не продают билетов. Пришлось идти пешком. Закутали нас тепло. Лидуське дали меховые валенки. Как она дойдет, не знаю. Мороз 25 градусов. Вышли в 5 часов, дошли в 9 часов 30 минут. Дошли все же. Погода великолепная, лунная. Ну и прогулка – 16 километров. Это можно было сделать только после сытного обеда, иначе мы протянули бы ноги.

Дома приготовили лепешек и напились чаю с патокой, вспоминая встречу Нового года.

По сводке наши войска заняли Калугу и крупный железнодорожный узел Новые Кириши. Иден уже возвратился в Лондон и заявил, что был счастлив увидеть некоторые из подвигов русской армии, чрезвычайно удовлетворен визитом, который очень ценен.

А все же света нет. Воды нет. Трамваи не идут. Радио не работает. Норму хлеба не изменили. Тяжело. Очень тяжело.

2 января.

Радио не работает. Мороз 30–32°. Трамваи не идут. Электроэнергии нет. Водопровод замерз. На работе темно до наступления света. Вечером также нет света.

Люди все больше и больше истощаются и ползут как тени. На работе много больных. За отправку с работы на квартиру рабочего Николаева заплатили двум курьерам 200 руб. Жаловались, что измучились. Что значат теперь деньги?! Купить можно только продукты. На рынках идет все на обмен. Керосин, масло, вещи только на продукты: дуранду, хлеб, сахар, конфеты и т. д. Зарплату с 20 декабря не платят и не слышно, чтобы заплатили. Газет нет. Совсем темно. Дома ругался с Лидкой вовсю, у нее какая-то «инквизиторская» манера. Я дохожу до исступления. Никогда в жизни еще не были так натянуты нервы. Принесла вместо сахара и конфет повидло, говорит, грамм 500, а всего наверно 150. Уже скверная черта. Обман. Доверие пропало. Вообще со мной она теперь держится иначе чем до замужества. Дружбы нет никакой, теплых, внимательных, заботливых отношений никаких. Все делается, видимо, только для себя, а на языке: «все для тебя». Во всем оговаривает. Все не так. Кричит. Ругает. Передразнивает. Нет, к такой семейной жизни я не способен. Придется уходить. Пока еще совсем не угробила. Вот женщины. Черт их разузнает. Всыпался на старости лет. Надо как-нибудь выкручиваться.

4 января 1942 года

Ходила к Мане Соколовой. Снесла ей на хранение вещи. Мане подарили новый фланелевый халат, шарфик и два полотенца. Она была очень рада этим подаркам и в особенности халату, так приятно видеть, что люди все же могут радоваться в такое тяжелое время.

– Носи на здоровье, хороший халат, – ответила я. Маня дала мне с собой немного риса и одну конфету для И. И., а меня напоила чаем с сахаром и хлебом с хлопковым маслом. Ее жиличка Лиза принесла ребятам из дет. очага баночку каши, и Маня сделала ей резкое замечание по этому поводу, что, мол, тащат от ребят и т. д. Мне даже сделалось неловко. Но ребятишки ели кашу с большой жадностью. Лиза жаловалась, что у нее последние ботинки разорвались и нечего надеть, чтобы отдать их в ремонт. Она тут же повалилась на диван и прикрылась пальто. Да, сурова их жизнь. Надо в следующий раз не забыть принести им что-нибудь [Е. С-ва].

Сегодня поел около 12 часов, а следующая порция кормежки ожидается часов около шести, так что имею немного времени. Чтобы не думать о еде и немного отвлечься от спазм в желудке, сел писать. Решил хотя бы немного восстановить ход событий за последние два-три месяца.

В октябре – мой день рождения. Продовольственное положение более или менее ничего. Работа нормальная. Продолжительность рабочей смены 11 часов. Непрерывные бомбежки. Ежедневно после работы два-три часа хождений по закоулкам под грохот зениток, свист и разрывы фугасок, под звон вылетающих стекол. Дорогу освещает зарево пожаров.

Ноябрь. 250 г хлеба (почти глины) в день, артобстрелы, отсутствие жиров, конфет, мяса. Последний сытный обед под грохот рвущихся дальнобойных снарядов, во время круглосуточного дежурства на заводе 7-го и 8-го ноября. Потом изо дня в день неизменный кусочек хлеба и кипяток с солью. Одиннадцать часов безделья в холодном и мертвом цеху и 13–14 км пути по морозу на завод и обратно.

Декабрь и того хуже. Порвались ботинки. С дырявой подошвой на морозе погрузка или выгрузка угля, расчистка проездов от снега. И все те же 250 г. Правда, более съедобного. И вдруг 25 декабря – ошеломляющая новость. Как раз был выходной, и я решил пойти постоять и достать хотя бы мяса. Утром встал около четырех часов, собрался и в пять помчался в магазин. Ну, у входной двери как всегда толпа. Около часа постоял, а в шесть началось столпотворение. Кое-как ворвался в магазин, занял очередь за мясом и слышу объявление: прибавили 100 г хлеба. Скорее побежал, выбил чек и первым получил свою новую норму. Ну а там подошла моя очередь, взял килограмм мяса. Вернулся домой, сообщил новость домашним. Взял их карточки и побежал за хлебом. Выкупил хлеб. Дома устроили целый пир. Поджарили по кусочку мяса, и в первый раз за все время я почуял в своем доме аромат жареного мяса.

Подошел Новый год. Встречали его с чашкой кипяченой воды, куском хлеба и ложечкой повидла.

Сейчас я сижу на бюллетене дома. Тощий, ослабевший, имеющий силы лишь для ходьбы по квартире. Дрова кончаются. Взять неоткуда. Впереди весь январь и февраль. Еще два месяца мерзнуть. Завтра надо идти в больницу на прием к врачу. Наверное, выпишет на работу. Сейчас по городу дикая смертность. Ежедневно умирает 4–5 тысяч человек. Уже не хоронят. Довезут до кладбища и бросают трупы на произвол судьбы. Только бы выжить. Помоги мне, Господи! [В. М-ла].

5 января 1942 года

Со вчерашнего дня чувствую себя очень плохо. В ногах свинцовая тяжесть, как будто к ногам привязаны чугунные гири.

В Ленинграде проведен переучет всех мужчин от 18 до 50 лет. Вчера я ходил переучитываться в отделение милиции за шесть километров от дома. <…>

В магазинах по карточкам ничего не дают. Все, что получили за первую декаду января на троих, это 487 г мясных консервов. Это одному на один раз, а здесь троим на десять дней! Как хочется жить!

Макар Григорьевич уже две недели по бюллетеню сидит дома, от истощения чуть двигается, приходит очередь моя. Дрова кончаются – скоро будем мерзнуть.

Немцы под Ленинградом как приклеенные и сегодня опять подвергли нас жестокому артиллерийскому обстрелу в течение почти всего дня.

Говорят, что цифра умирающих от голода достигла 10 тысяч человек в день. Во всяком случае, похоже [А. А.].

«Ленинград 5 января 1942 года

Тов. Андриенко! Обращаюсь к Вам, как к депутату трудящихся, как к избраннику народа и слуге его.

Я гр. Дементьев Е.Г., 27 лет – возраст, страдаю тяжелой болезнью туберкулезом легких, 13 III двухсторонний пневмоторакс, а так уже страдал ранее 1–2 года тому назад хроническим кислым катаром желудка. Обращался к врачам на получение справки о том, что я болен. Они отвечают, что я должен исследовать анализ желудочного сока. Я объяснил, что я страдаю помимо желудочной болезни туберкулезом легких, двухсторонний процесс.

У меня одышка, не могу дышать и делать анализ не могу, что может вызвать кровотечение и т. д. и привести <…> в плохое состояние. Мне ответили, что ничего сделать не могут, и тем моя просьба кончилась.

Тов. Андриенко! Пусть это будет так, что я не могу получить белый хлеб, но почему я, туберкулезный больной, не могу получить сливочное масло, то, что полагается на карточки. Верно, дают масло не в достаточном количестве – больной не в состоянии достать, стоя в очередях.

Прошу Вас сделать так же, как для желудочных больных: прикрепление для получения белого хлеба и прикрепление к спецмагазину для получения сливочного масла. Конечно, такого количества, что полагается на карточку сливочное масло, для туб. больного мало, но это все для него, тов. Андриенко!

Я молодой человек, служил в РККА, был уволен по этой болезни. Потерял здоровье и силу.

И я обращаюсь к Вам, зная, что Вы действительно находитесь в самой толще народа. Я думаю, что получу от Вас реальную помощь. <…>»

6 января 1942 года

Сегодня была елка! И какая шикарная, даже не ожидала. Правда, холод был такой, что, пока мы сидели и смотрели спектакль «Овод», все окоченели и пальцев совершенно не чувствовали. После представления должен был быть обед. Мы почти не смотрели на сцену. Каждый думал о предстоящем обеде. Зрители выглядели ужасно. Лица одутловатые, под глазами белые мешки. В глазах голодный блеск. Ноги стучат друг о друга от холода.

Наконец, спектакль окончился. Артисты, вероятно, сильно замерзшие, так как играли в одних платьицах, а мороз в театре был никак не меньше 20 градусов, ушли со сцены. Занавес опустился, и зрители хлынули к выходу. У дверей в столовую мгновенно выстроилась очередь.

Обед получили не сразу, пришлось долго ждать на лестнице. Там было еще холоднее от сильного сквозняка. Мы все стояли, тесно прижавшись к друг другу, и думали только об одном – скорее бы обед…

Стояли и мерзли долго. Наконец двери отворились и нас впустили. Столы были накрыты белыми скатертями, везде чисто, но холодно. Обед был замечательный! Мы получили тарелку супа-лапши, 150 г пшенной каши с соусом, 50 г хлеба и соевое желе 50 г. Мы забыли все, и стужу и боль в ногах от долгого стояния. Все жадно поглощали пищу, усердно облизывая тарелки.

Домой пришла в шесть часов. Настроение сразу упало. Дома холодно. Дров нет. Вода везде замерзла. Придется брать из проруби на Мойке. Брезговать не приходится. Мама лежит больная и, вероятно, хочет есть. Я ей принесла 25 г хлеба и 25 г желе. Она очень рада. И я очень рада, а все равно голодная как волк [В. П-н].

«Тов. А. А. Жданову, уважаемому и любимому вождю нашего города Ленина! Обращаюсь Вам с большой просьбой, помогите…

Я получал продовольственную карточку рабочую, но теперь дали продовольственную карточку служащего. Работаю в сыром холодном помещении за кладовщика и чернорабочего.

Уроженец города Пушкина с 1882 года. С Октябрьской революции работал шофером в гараже Петрогубисполкома, обслуживал членов советского правительства до самого отъезда в Москву, имел благодарности и денежные вознаграждения от тов. Елизарова, первого наркома путей сообщения. Имею двух детей, сына и дочь, которая находится сейчас на фронте, и даже зятя военврача, которые борются с бандитами Гитлера…

Неужели я, работая в городе Ленина, не заслужил себе кусок хлеба, который от меня отняли. Прошу вашего содействия.

Беспартийный большевик и бывший шофер гаража Петрогубисполкома.

6 января 1942 г.».

7 января 1942 года

Завод уже двое суток работает. Дали ток [М. К.].

8 января 1942 года

Приближается гибель. Макар Григорьевич совсем плох. У меня начинают пухнуть ноги. Они как свинцовые, и для того чтобы дойти до службы (а это всего 150 метров), требуется много сил.

Сегодня ели болтушку, состоявшую из воды и жмыха. Кроме этого, еще драгоценность – свой паек хлеба. Я себя ловил на том, что стою в очереди в лавке за своим кусочком хлеба и с жадностью смотрю на тех, кто получает хлеб на несколько человек. Выходит как-то много! Наша столовая кормит щами из хряпы и воды, а также кашей из жмыха. И за этой пищей драка. Бесконечные очереди, облизывание тарелок – в чем участвую и я. Если добавить ужасную грязь, отсутствие тарелок (не более 20–25 на всю столовую), вырывание другу у друга этих грязных тарелок, полное отсутствие ложек и лакание этих несчастных щей (без намека жира, так как они состоят только из воды и хряпы) прямо из грязных тарелок, то можно себе представить весь ужас нашего положения, весь ужас блокады. <…>

Сегодня заглянул в багажную кладовую на Финляндском вокзале – там набито не менее сотни трупов. <…>

У меня апатия ко всему и тяжелая тоска по своему дому, по Гатчине. Вспоминается мой маленький, никогда не забываемый сыночек Вадик, бедненький, его могилку, наверное, разорили [А. А.].

9 января 1942 года

Ленинград питался дальнепривозным углем. Уже в августе прекратился подвоз, жгли запасы. Затем стали собирать с мелких точек, оставляя без топлива рестораны, больницы, мелкие и крупные заводы, госпитали, дома.

Все свозилось на электростанции. Где можно – железнодорожным транспортом, где – трамваем, а где – автомашинами. Уголь стал для Ленинграда как хлеб, и вот его оставалось все меньше, наконец, станция остановилась полностью. Военные заводы встали. Резко снизилось изготовление снарядов и других боеприпасов, войска, находящиеся внутри кольца, получают все меньше боеприпасов. Торфопредприятия, находящиеся внутри кольца, лесозаготовительные бригады с огромным напряжением обеспечивают торфом и дровами 5-ю ГЭС[48], чьи котлы готовы принимать такое топливо. 1-я станция дожигает последний уголь и скоро перейдет на консервацию. Мощности едва хватает на хлебозаводы, водопровод и некоторые пищевые предприятия. Иногда выключаются и они. <…>

Филя[49] через горком партии предложил выехать. Звонили об этом. Решил остаться. Уехали: Парижский, Абрамович, Неплох, Шиндерей, Емельянов[50] еле ходит. Говорит с трудом, изменился до неузнаваемости.

Шестого умер К-в. Вот уже трое суток мы не можем отвезти его даже к заводоуправлению в сарай. Ему крысы выели глаза, съели нос, труп разлагается, но это никого не беспокоит. Чувства у всех настолько притуплены, что только собственная жизнь занимает мозг [Л. Х-в].

«Многоуважаемый Алексей Александрович![51]

Тысячу раз прошу извинений за мое беспокойство к Вам. Я знаю, что Вам не до меня сейчас, что Вы очень заняты, сознаю, что я даже делаю чуть ли не преступление, беспокоя Вас, но умоляю Вас, прочтите мое письмо. Это меня заставляет беспокоить Вас опухший и голодный ребенок, которого еще может быть можно спасти от смерти.

Везде и всюду я предлагала свои руки, но все оказалось напрасно. Помочь хоть чем-нибудь своему ребенку я бессильна.

Не так давно я Вас беспокоила по поводу эвакуации и приношу Вам великую благодарность, что Вы оказали содействие, но получить эвакуационное удостоверение мне стоило больших трудов, его я не получила. Мне дали такие телефоны, по которым я звонила четыре дня, но без успеха, но все-таки я попала к Бажанову, который записал меня, но ничего положительного не сказал, может быть, будем ехать, а может быть, и нет – придете справиться, но справиться оказалось очень трудно. Я не могла добиться ничего. Я присоединилась к заводской организации. 5 декабря я уехала из города, довезли 50 км, просидели до 15 декабря, а 15 декабря нас вернули обратно в город, и вот опять я вынуждена беспокоить Вас, Алексей Александрович, не примите это ни за нахальство, ни за привязчивость, что я Вас беспокою, а вот рядом лежит больной голодный ребенок. Я хотела обратиться к Вам с двумя просьбами.

Первая – накормить его и вторая – помогите мне с ним уехать из Ленинграда. Я очень люблю работать и знаю, что мои руки нужны в любом колхозе, а моя только цель спасти ребенка, я обращаюсь к Вам как мать.

Алексей Александрович, помогите мне в чем-нибудь, пусть это будет письмо лично к Вам, я буду ждать от Вас ответа, и эта надежда, что Вы окажете мне помощь, даст поддержку мне и моему сыну, а потом я буду много работать и благодарить судьбу за Вас.

Еще раз извините и простите меня, что я Вас беспокою, но это заставляет болезнь и голод ребенка. У меня было большое желание добиться и видеть Вас лично, но это все напрасно.

Многоуважаемый Алексей Александрович, спасите мне Толю, ведь Вы тоже отец и поймете меня, как тяжело потерять ребенка такой нелепой смертью, а его только накормить, и мы с ним можем уехать, а там работать и работать.

Извините меня, я изложила на этом клочке бумаги все, что было у меня тяжелого.

Остаюсь с большими приветом и уважением к Вам

Маруся Стельмах [В левом верхнем углу резолюция]: т. Андреенко, окажите единовременную помощь [Подпись].

10 января 1942 г.».

«Выписка из протокола № 61–13

Исполкома Василеостровского райсовета

депутатов трудящихся

От 10.1. 42 г.

Слушали:

О состоянии кладбищ.

Решили:

1. Обязать директоров завода № 4, 210, фабрики им. Желябова, Горького, «Красный Октябрь» Урицкого, завода Марксист, РУ № 8, 15; 22, завода «Вперед», Меховой фабрики ежедневно выделять рабочую силу для работ на кладбище.

2. Предложить зам. председателя по МПВО т. Андрееву ежедневно выделять двадцать человек для работ на спецплощадке.

3. Зав. Кладбищем т. Захарову категорически запретить выбрасывание трупов из гробов. Гражданам, желающим провести индивидуальные захоронения, отводить место для захоронения.

4. Предложить начальникам] 15 и 30 отделения Р [абоче] – к [рестьянской] м [илиции] усилить контроль за кладбищем и не допускать случаев оставления трупов на улице. Граждан, нарушающих означенное решение, привлекать к ответственности.

5. Просить начальника УПКО т. Карпущенко принять меры к укреплению руководства на кладбище. Новому руководству вменить в обязанность строго следить за порядком захоронения.

6. Обязать зам. Председателя т. Каркозова навести порядок в отношении изготовления траншей для захоронения, <…> согласовать вопрос с прикрепленными районами Свердловским и Октябрьским о ежедневной работе по рытью траншей и захоронению трупов.

Председатель исполкома Кусков

Секретарь исполкома Кривицкий».

10 января 1942 года

Днем вновь встали цеха, ток отключили [М. К.].

«Многоуважаемый тов. Жданов!

Пишу Вам относительно профессора ВНИИМа – Леонида Васильевича Залуцкого и его семьи (жены и дочери). Сам проф. Залуцкий болен <…> и вследствие этого, а также и общей слабости организма не может посещать Дом ученых – единственное место, где он может пообедать. Запасов дома у них нет никаких – позавчера была съедена последняя доля маисовой муки, полученной за II декаду декабря. Чтобы получить обед, состоящий из так называемой «хряпы», в столовой ВНИИМа, нужно простоять три часа в очереди, да и то не наверняка. Его старая жена опухает и сбивается с ног, чтобы что-нибудь получить и поддержать мужа, но это ей не удается. Дочь – научный сотрудник Политехнического института, взяла отпуск и днями простаивает на рынке, чтобы купить что-нибудь на деньги или сменить на домашние вещи, но это почти совершенно невозможно, тем более ей, которая к этому не приспособлена. Муж ее – научный сотрудник Политехнического института – инженер Каменев Евгений Михайлович, орденоносец (имеет «Знак почета» за конструкцию аппарата для лечения обморожения и бесстрашное использование его во время войны с белофиннами) с начала войны ушел добровольцем на фронт.

В Ленинграде профессоров ВНИИМа (Международный пр., д. 19) осталось очень немного, а тем более тех, кто по состоянию здоровья не могут посещать Дом ученых. Они попросили директора ВНИИМа т. Гаркушу позаботиться, чтобы полагающуюся им норму выдавали бы из Дома ученых сухим пайком, но тов. Гаркуша проявляет в этом вопросе очень мало инициативы и оперативности, так же, как и секретарь парторганизации ВНИИМа – Хенин, который обещал поговорить с завед. магазином, к которому прикреплены эти профессора, чтобы он им без очереди по индивидуальному списку отпускал полагающуюся норму мяса. Тов. Хенин в течение трех дней не выбрался дойти до магазина, а звонил туда по телефону и теперь ждет, что заведующий сам ему позвонит и «даст ответ» (!), а профессора пока обивают пороги его кабинета и уходят ежедневно ни с чем.

Мне известно, что, например, 8 января, когда я к ним заходила, семья Залуцких совершенно ничего не ела. Профессор Залуцкий как многолетний работник Ленсовета и как крупный ученый страны заслужил от нашего правительства, чтобы оно не дало ему умереть с голоду даже в такие тяжелые дни, как те, которые переживает сейчас наш город.

Лаборант ЛПИ Е. Генина г. Ленинград 10 января 1942 [Выписка из протокола № 2 Продовольственной комиссии Ленфронта.]

6. Разрешить отделу торговли исполкома Ленгорсовета прикрепить к специальному магазину т. Залуцкого Л. В. – доктора технических наук профессора ВНИИМа».

11 января 1942 года

В сентябре месяце перебрался на казарменное положение в райисполком. <…> Поначалу устроился неплохо. <…> Сейчас живем как кроты. Почти в полной темноте, если не считать маленького светильника. Электрического освещения жаждешь как солнца. Радио молчит. Нет тока – нет и передач. Телефон безмолвствует. Воды в здании Совета нет. Ходим по очереди к водозаборной будке с ведром [И. Н-в].

«Копия[52]

Дорогой Андрей Александрович!

Я знаю и понимаю, что и Вы знаете и понимаете все, и тем не менее не могу не писать Вам.

Я, как и все, знаю, что потерпеть осталось дни, что спасение города близко, и вот именно поэтому я осмеливаюсь беспокоить Вас.

Мы должны спасти как можно больше людей от смерти, которую можно избежать.

Вы очень заняты, поэтому я сразу решаюсь внести Вам некоторые предложения, решаюсь потому, что не могу молчать.

1) Ученикам старших классов, занимающихся в школе, т. е. работающим по шесть часов в температуре три градуса тепла, дать карточки служащих (так как они от истощения падают в обмороки и умирают).

2) Немедленно выявить медосмотром всех ослабевших по учреждениям, предприятиям и школам и поддержать их жизнь спецпайком и помещением в больницу.

3) Усилить общественный контроль над завмагами и зав. столовыми с тем, чтобы во всех магазинах города продукты раздавались подекадно. Вы знаете, что если бы паек получался своевременно – смертности не было бы. Но ведь во многих магазинах не выдан паек еще за вторую декаду декабря.

4) Преступна система выдавать продукты лучшего качества в конце месяца. Это дает возможность имеющим запасы быть все время в лучшем положении.

5) Отсутствие общественного контроля над зав. столовыми позволяет всему населению считать их «ворами». Вырезанные граммы должны взвешиваться.

6) Необходим привоз в Ленинград врачей, которых остро не хватает. Врачи по вызову приходят на 4–5 день, когда уже поздно, или вообще не приходят.

7) Необходимо ускорить процесс регистрации смерти, чтобы трупы не лежали в жилых комнатах по несколько суток.

8) Надо, чтобы каждый жакт в подвалах устроил покойницкую. Это, во-первых, облегчит и ускорит работу врачей, ликвидирует заразу в квартирах и прекратит моральный гнет существования с мертвецами.

9) Необходимо коммунальному хозяйству взять на себя вывоз трупов, из созданных при жактах покойницких, так как на себе перетаскивать мертвых слишком непосильно, транспорта нет, и мертвые, повторяю, лежат иногда в комнатах, где спят и едят, по 10 дней.

10) Необходимо увозить в больницы заболевших поносами и дезинфицировать квартиры.

11) Необходимо немедленно завести в город бактериофаг, бесалол и другие лекарства.

12) Необходимо, чтобы Вы выступили по радио и Вашим словом окрылили всех. Это не значит, что кто-то пал духом, это только жажда народа слышать слово своего вождя.

13) Необходимо по радио врачам прочитать лекции:

а) о том, как нужно съедать свой паек (так как большинство полученный хлеб съедают сразу, а весь день не едят ничего. Полученный паек тоже съедают в 3–4 дня, а потом голодают). Если врачи разъяснят систему питания – многие будут спасены;

б) о том, как бороться с начинающимися поносами, как их предупреждать и как не заражаться ими;

в) о том, как бороться с начавшейся вшивостью.

14) Необходимо по радио известить все население о том, чтобы не мерзло в очередях, что по всем магазинам будет проведена система выдачи лучших магазинов, т. е.

а) с утра вывешивается список, что и кому продается;

б) талоны на выдаваемое, с приблизительным указанием часа – выдаются самим завмагом;

в) завмаги не приступают к выдаче продуктов на новую декаду, прежде нежели выданы продукты на новую декаду.

15) Необходимо немедленно прекратить спекуляцию с рытьем могил (за то, чтобы вырыть могилу, берут 250 рублей и 750 г хлеба, без хлеба рыть не согласны. Это вопиющее безобразие).

Вот кратко та сумма предложений, которая у всех нас на устах и которая будучи немедленно проведена в жизнь позволит нам, учителям любимого города, с наименьшими ненужными жертвами дождаться близкого часа освобождения.

И чем ближе этот час, тем непереносимей видеть, что не все дождутся, а должны и могут при нашем пайке и большей организованности – все.

Извините меня, что пишу Вам о том, что Вам и так известно. Оправдание у меня одно. Я прошу не о себе. «Промедление – смерти подобно».

Город-герой обязан выжить!

Искренне преданная Вам Н. Мичурина, учительница 321-й школы.

11.1-42 г.».

Из докладной записки начальника Городского управления военизированной пожарной охраны: Ночью на 11 января возник серьезный пожар в шестиэтажном жилом доме № 5 по Геслеровскому проспекту. В обычных условиях тушение этого пожара не представляло бы никаких трудностей. В данном же случае пожар принял затяжную форму и большие размеры. Распространению пожара способствовали следующие обстоятельства. Во-первых, в процессе тушения пожара из-за израсходования бензина пришлось несколько раз менять на главнейших позициях автонасосы с приостановкой подачи воды. Во-вторых, бойцы из-за усталости и истощения очень долго проводили боевое развертывание, а позднее вяло работали в сфере пожара. Многие бойцы вышли из строя, причем троих в карете «скорой помощи» пришлось отправить в больницу. На смену долго работавшим бойцам из разных концов города были посланы пешком четыре отделения, т. к. из-за неимения бензина их нельзя было отправить на автомашинах. Сегодня, 12 января, этот пожар еще не ликвидирован, так как у бойцов недостает сил разобрать огромные груды обрушившихся и тлеющих конструкций, а также вскрыть междуэтажные перекрытия на значительной площади.

12 января 1942 года

Тока опять нет. Радио не работает. Вода подается с перерывами. Заводу дали право отпускать ежедневно 100 обедов с вырезкой только половины талонов [М. К.].

Кончился жмых, достать его негде, если разве только на рынке за 300 рублей килограмм! А где возьмешь столько денег? Наступили страшные дни! На улице мороз свыше минус 30 градусов, все застыло. О трамвайном движении нет и помину, даже рельсы заросли льдом. Автомобили попадаются крайне редко. В 7 часов вечера едва встретишь человека, даже на Невском. Все мертво.

В магазинах ничего не выдают уже две недели. Живем на скудном пропитании из хлеба, щей из воды и хряпы, без всякого жира. Люди падают на улицах на глазах и умирают. Они валяются замороженные по несколько дней, и никто их не убирает.

Около столовой, где дают суп из хряпы, после двух часов стояния на морозе, на помойке валяется труп молодого железнодорожника, умершего от голода, буквально на наших глазах, сегодня утром. <…> Вчера был у жены, мы варили желе из столярного клея. Обыкновенный столярный клей размочили в воде, порезали на кубики, добавляли шесть стаканов воды, соль, перец и лавровый лист. Ели с уксусом и горчицей. Плитка столярного клея на толкучке стоит 550 рублей.

У нас на службе заболело и умерло более половины сотрудников. Когда смерть доберется до меня? Или, может, спасет чудо? [А. А.]

<…>Мысли мешаются, и трудно разобраться. Настроение неопределенное. Хочется есть, и это главное. Нет дров, на улице около 40 градусов. Скоро полмесяца, как в магазинах не выдают никаких продуктов. В городе – голод. Люди живут на одном хлебе, которого далеко не вволю. Радио молчит. Это удручает еще больше. <…> Хотелось, чтобы все это было пределом наших мук, страданий. Темно почти круглые сутки. Воды нет. Уборные не работают. Бани не работают. Хочется верить в хорошее будущее, ибо его у меня не было. <…> Хотелось, чтобы все это поскорее стало воспоминанием. Дай, Боже, пережить! Мысли спутаны, сама не разберусь. Тяжко, но нужно пережить. Только бы пережить! [Б. 3-ва.].

«Заведующему отделом торговли И. А. Андреенко

По поручению Серафимы Васильевны Павловой, вдовы академика И.П. Павлова.

Заявление

Прилагая при сем справку профессора Кузнецова о желудочном заболевании свекрови, убедительно прошу и на этот раз не отказать нам в получении необходимого Серафиме Васильевне животного масла. Причиняемое нашей просьбой беспокойство мы вполне сознаем, но так хочется помочь любимой Серафиме Васильевне дожить до лучших времен, наступление, которых уже недалеко.

Невестка Павлова: Ев. Павлова

Резолюция: Дано указание Коновалову

14 января 1942 г.

Масла животного 0,5, крупы 0,3, сыра 0,5

[Подпись неразборчива]».

«В исполнительный комитет Ленинградского городского совета депутатов трудящихся

От гр. Грозновой Е.Ф., проживающей <…>, работающей в отделе торговли Ленгорисполкома.

Заявление

Прошу Исполком Ленгорсовета оказать мне единовременную помощь в пропитании.

Я имею на своем иждивении 48 лет мать и сына двух с половиной лет, которые вследствие недостаточного питания тяжело больны.

Муж мой летчик, орденоносец, находится в рядах Военно-морского флота, но с ноября сведений о нем никак не имею.

Прошу не отказать в моей просьбе – оказать мне материальную помощь.

[Подпись].

16/1-42 г.».

«Члену Военного совета

Ленинградского фронта

Кузнецову А. А.

От начальника Управления «Водоканал» Зиновьева М.Н.

Докладная записка

Особенно за последнее время по системе водопроводно-канализационного хозяйства города резко ухудшилось положение с рабочей и технической силой.

Общий процент освобожденных врачами от работы по бюллетеням составляет 37.

10-15 % общего состава имеют заключения врачей о переводе на легкую работу.

По отдельным хозяйствам управления «Водоканал» положение таково:

По Главной водопроводной станции больных 33 %;

Заречной 32 %;

Южной 21,5 %;

Водопроводным районам 42 %;

Канализационным 46,8 %;

Строительной конторе 43,7 %.

Особенно тяжелое положение с группой квалифицированных рабочих.

Например: на Главной водопроводной станции кочегаров из 42-х по штату имеется 26, из коих 20 больных, из 5 машинистов турбин больных 3, из 8 дизелистов больны 4, из 12 хлористов больны 10.

Ничем не отличается от станций и даже хуже положение в водопроводных и канализационных районах и в строительной конторе, в задачу которых входит эксплуатация сетей, локализация и восстановление разрушений и новое строительство.

Из наличного состава слесарей по всем районам больных 85 %, мастеров и бригадиров, работающих десятки лет, больных 68 %.

По тресту «Водоканалстрой» из 425 человек к 1 августа осталось 359, причем больных, имеющих бюллетени, – 157; освобожденных от тяжелой работы врачами 108, неполноценных здоровых осталось 94, причем мужчин из них 14 человек.

Из 40 шоферов и мотористов на базах больных 29.

Создавшееся исключительно тяжелое положение с кадрами вызывает угрозу остановки некоторых агрегатов и главным образом теплового резерва, невозможность подвоза топлива станциям при наличии автомашин, реальная опасность затяжки канализации и восстановления разрушений на водопроводных и канализационных сетях и станциях заставляют меня:

1) довести об этом до Вашего сведения;

2) просить оказать возможную в данной обстановке помощь.

Прошу:

1. Для поддержания и сохранения оставшейся части квалифицированного состава – кочегаров, машинистов турбин и дизелей, хлорщиков и подкадчиков угля, слесарей, котельщиков, механиков приравнять по нормам снабжения к рабочим горячих цехов металлургических предприятий. Общий контингент 120 чел.

2. Разрешить питание в столовых категории рабочих, указанных в п. 1 и дополнительно к ним: слесарей-водопроводчиков, водопроводчиков-колодезников, канализаторов, шоферов, слесарей и механиков парков строительных механизмов и транспорта, технический состав водопроводно-канализационных районов – без вырезки талонов за первые и вторые блюда, в том числе мясные. Общий контингент 650 человек.

3. Рабочим и ИТР, занятым на линейной работе в любую погоду и холод, установить спецпаек (водка) по 75 грамм в день, из расчета на 560 человек.

4. В целях сохранения рабочих и ИТР кадров хозяйств, работа которых жизненно необходима в военное и мирное время, предоставить 450 койкомест в общегородском и районных стационарах.

5. Срочно помочь квалифицированными рабочими таких специальностей, как кочегары, слесаря, машинисты турбин и дизелей, совершенно необходимым водопроводным станциям, за счет неработающих предприятий или других источников, какой Вы найдете возможным.

6. Пополнить мужским составом рабочих эксплуатационные районы по водопроводу и канализации. Необходимое количество 300 человек.

[Подпись].

12 января 1942 г.»[53].

13 января 1942 года

До чего же люди озверели! Теперь, конечно, понятно, что могут сделать голодные люди, сидящие на одном хлебе. Уж если у нас в семье, где каждый день имеют суп и второе, и притом неплохого качества, за исключением жиров, поднялся скандал из-за хлеба, о других и говорить нечего. Дело вышло так: 13-го числа я решил, чтобы облегчить работу своей тете, пойти с утра за хлебом сам. Тетя еще должна была идти к 12-ти часам в столовую за обедом, а затем к матери на работу, чтобы принести что-нибудь поесть. В общей сложности это будет около 10–15 км по 25–30 градусному морозу. Кроме того, ей надо отводить дочь в детский сад. Ну и я побежал в шесть часов утра в булочную за хлебом. Брать хлеб нужно было: 450 г мне и 800 ей. Простоял минут 45–50, из них 20 на улице. Замерз. Ботинки рваные. Ноги замерзли. Достоялся наконец. В булочной темно, народу полно. Продавцы работают при коптилках и воруют у покупателей хлеб почем зря, пользуясь полумраком.

Ну, свешала она мне хлеб, я и побежал домой. Прихожу, и что же, начинаются подозрения. Дело в том, что хлеб, который я принес, оказался отрезанным от одной буханки. Буханку режут вдоль, а затем вешают эти половинки кому сколько надо. И вот когда резала она эту буханку вдоль, то отрезала одну половинку тоньше другой. Толстая потянула на 800 г, а тонкая на 450. Ну и естественно, толстая половинка вышла короче, а тонкая длиннее, чем если бы они были ровны по толщине при тех же весах. Ну а обман зрения показывает, что как будто чем длиннее, тем тяжелее. Вот из-за этого возник спор. Ну и меня жестоко упрекнули в том, что я и так ем больше хлеба, а тут еще украл, что просто обидно. Постарался облегчить человеку труд, избавить от лишней ходьбы, а получил незаслуженный укор. Горько и досадно. Ну да что сделаешь. Голод не тетка. Всего можно ждать. Ну и ладно.

В отношении питания совсем плохо в городе. Вот уже месяц как большинство населения не видит круп и жиров. Все это очень сказывается на поведении людей. Всюду, куда ни приглядишься, безумные взгляды на провизию, убийства, грабежи среди бела дня. Кража карточек даже у знакомых. В общем, дело движется к <…>. Не хочется думать, что к концу, но просто к чему-то очень неважному. Город приобрел какую-то неестественную пустынность, омертвелость. Идешь по улице и видишь: идет народ. Поклажа – либо вязанка дров, либо кастрюлька с бурдой из столовки. Трамваи не ходят. Машин мало. Трубы заводов не дымят. Дым идет только из форточек жилых домов, куда выведены трубы от буржуек. У многих нет даже возможности топить времянку за неимением дров.

Очень большая смертность. Я и сам не знаю, удастся ли пережить нашей семье эту зиму. Тут еще на беду морозы стоят такие, что, выходя на улицу, замерзаешь весь сразу и нет никакой возможности отогреться, кроме быстрой ходьбы. А для быстрой ходьбы нужны силы. Взять же их при таком питании неоткуда. Вот и мерзнут и мрут люди как мухи. В общем, получается нечто вроде заколдованного круга, куда ни повернешься, везде тебе мат.

Хотя бы мать моя выдержала все эти лишения и дожила до более легких дней, бедняга старается, выбиваясь из последних сил. Ну а много ли их у 46-летней женщины, всю жизнь работавшей, чтобы прокормить шесть ртов. Она одна нас и сейчас спасает. То пропуск в столовую, то оторвет от себя лишнюю порцию, чтобы передать нам. А сама живет в холоде и голоде, имея рабочую карточку, питается хуже служащего. <…>

Неужели это все-таки долго протянется. Впереди еще два месяца холода и голода. Позади четыре месяца осады. Нужно быть железным, чтобы это вынести. Единственный город терпит такие лишения. Кажется, все силы надо бросить, чтобы облегчить страдания ленинградцев. Ростов-на-Дону был взят немцами и отбит обратно. А сейчас уже там нормальная жизнь. Даже бани и кино есть. Калинин, Тула, Тихвин освобождены от оккупантов и в них уже налаживается нормальная жизнь, а у нас немцев не было, а жизнь становится все труднее и труднее. Когда же конец мытарствам? <…>

Очень хочется дождаться теплых дней <…> и уехать куда-нибудь в колхоз, помогать там создавать урожай будущего года, скопить такие запасы, чтобы обеспечить нормальное снабжение приличным черным хлебом всех жителей.

Так ведь и не удастся, потому что до весны очень многое может измениться. Ну ладно.

Надо, как видно, идти за водой. Вода замерзла абсолютно везде и нести ее придется из колодца в четырех километрах от дома. Идти заставят, да и нельзя не идти. В доме нет ни капли воды, чтобы согреть чай. Как громко звучит это слово сейчас, когда рад стакану горячей воды с хлебом. Пить чай абсолютно не с чем. Нет ни крошки сладкого, и пить воду надо с солью. Единственное, что у нас хватает, это соль. И хотя в магазинах ее нет, у нас сохранился небольшой запас килограмма 2–3. Вот он пока и тянется [В. М-ла].

«Заместителю председателя Ленгорисполкома тов. Андреенко.

Я жена архитектора Рянгина[54] с малолетними внуками нахожусь сейчас в чрезвычайно тяжелых условиях. Одного внука полутора лет похоронила, та же участь ждет и второго. Дочь и я распухли, двигаться не можем. Прошу оказать поддержку чем-нибудь в питании.

Ю. Рянгина

13 января 1942 г.».

«Уважаемый тов. Попков.

Мой муж профессор, доктор технических наук Максименко Максимельян Степанович работал несколько лет на оборону родины, тяжело болен с 9 декабря желудочным заболеванием. Он нуждается в усиленном питании, состоящем из крупы, сахара, животного масла и белого хлеба, но он не имеет даже возможности получить белый хлеб из-за несогласия с Фрунзенским здравотделом.

Убедительно прошу Вас оказать мне помощь в восстановлении здоровья больного профессора.

С глубоким уважением жена профессора Лидия Юрьевна Максименко.

13 января 1942 г.

Резолюция:

Т. Андреенко Прикрепить к распределителю. [Подпись] Попков».

«В Ленинградский городской комитет ВКП (б)

Согласно решения Горкома ВКП (б) от 13 января 1942 г., нашему заводу передан срочный заказ на обработку 12 шт. громоздких форсунок для 5-й ГЭС.

Коллектив завода ведет работу круглосуточно, без выходных дней, с переводом на казарменное положение при условиях необходимости приспособления к частым перерывам в подаче тока и в неотапливаемом помещении. Помимо заказа, переданного Горкомом, ремонтный завод Ленэнерго обратился с просьбой принять от него сборку этих форсунок, часть деталей для которых изготовляет кооперированный завод. Учитывая важность этого заказа, завод принял на себя сборку.

В целях поддержания надлежащей производительности, заводоуправление просит дать распоряжение Красногвардейскому тресту ресторанов и столовых отпускать питание 100 чел. рабочих и ИТР, связанных с выполнением этого заказа, без вырезки талонов из продуктовых карточек и с выдачей дополнительного хлеба. Завод находится, согласно постановлению ГКО в Наркомате танкостроения.

Директор завода (Чуйков)

Секретарь парткома

Резолюция:

Т. Попков, я поддерживаю просьбу завода Свердлова и прошу оказать содействие в снабжении питанием в количестве (100 чел.). [Подпись]. Капустин»[55].

14 января 1942 года

Не работает радио, нет электричества. Ужасный холод, мороз доходит до 35 градусов. Ужасно хочется есть, нет мочи терпеть, болит живот, а обед когда будет, еще неизвестно. Короче, житуха очень неважная. Лена услышала от случайных знакомых, что наши войска взяли Мгу, а в Дирекции рассказали, что Попков беседовал с корреспондентом и обещал, что скоро будет солидная прибавка продовольствия в связи с улучшением на фронте.

Сегодня с утра чувствую себя лучше. Утром проснулся рано, но к 8 часам выпил две кружки горячего кофе, после чего полежал в постели и почувствовал себя бодрее. Если удастся пообедать, то, возможно, день пройдет более прилично, чем предыдущие <…> [Л-ч].

«Из спецсообщения УНКВД СССР по ЛО

и г. Ленинграду.

В пригородных районах Ленинграда смертность также поднялась. В Парголовском районе в октябре умерло 176 чел., в ноябре 234 чел., в декабре 943 чел., за 25 дней января свыше 1500 человек.

Среди населения гор. Сестрорецка, переселенного сейчас в близлежащие поселки, в ноябре умерло 67 чел., в декабре 217 чел., за 20 дней января 236 чел.

В гор. Кронштадте в декабре умерло 248 чел., а в январе 560 чел.

В гор. Ораниенбауме в декабре умерло 254 чел., а за последние две недели января с.г. 369 чел.

Из жителей гор. Петергофа, эвакуированных в Ораниенбаумский район, в декабре 1941 г. умерло 9 чел., а в январе с.г. 313 чел.

В Парголовском и Всеволожском районах особенно велика смертность среди граждан, эвакуированных из районов Карельского перешейка. В пос. Всеволожский на 27.1-42 г. в жилых домах находилось 130 трупов, лежащих уже несколько дней, в больнице поселка 170, на кладбище незахороненных около 100, на улицах поселка 6.

В гор. Колпино на кладбище лежит незахороненных 250 трупов. <…>

В г. Ораниенбауме в местные организации неоднократно являлись группы граждан с требованием увеличения норм выдачи продуктов.

В пос. Б. Ижора граждане, эвакуированные из гор. Петергофа, дважды пытались организовать созыв общего собрания с целью выборов делегатов для посылки к товарищу Сталину с требованием об увеличении норм выдачи продуктов»[56].

«Т. Кузнецову А. А.

т. Попкову П. С.

т. Павлову Д. В.

Об увеличении нормы снабжения хлебом населения пригородных районов г.г. Сестрорецка и Ораниенбаума[57]

Контингент снабжающихся хлебом и др. продуктами в пригородных районах г.г. Сестрорецка и Ораниенбаума

составляет:

Рабочих 40300.

Служащих, иждивенцев и детей 158 100.

Всего 198400.

Ежедневный лимит расхода муки в настоящее время составляет:

Для рабочих 8,9 тонны.

Для служащих, иждивенцев и детей 16,8.

Всего 25,7.

Снабжение, за исключением отдельных категорий рабочих (лес, торф и др.), происходит по старым нормам: для рабочих 250 г и для остальных 125 г.

Для доведения норм снабжения населения пригородных районов и городов до норм, установленных в г. Ленинграде, расход муки увеличится до 31,3 тонны, что составляет разницу на 5,6 тонны в сутки.

Исполком Ленинградского областного совета депутатов трудящихся просит ввести по пригородным районам и г.г. Ораниенбауму и Сестрорецку ленинградскую норму снабжения хлебом и другими продуктами, увеличив дневной лимит расхода муки на 5,6 тонны.

Зам. председателя исполкома Леноблсовета (В. Семин) 14.1.42.

[К документу приколота бумажка с резолюцией без подписи]: Отказать до более благоприятного времени»[58].

«Управление народного комиссариата юстиции

при Ленинградском городском совете

депутатов трудящихся

14 января 1942 г.

Председателю Исполнительного комитета Ленинградского городского совета депутатов трудящихся тов. Попкову

Копия: Народному комиссару юстиции СССР тов. Рычкову Н.М.

Народному комиссару юстиции РСФСР Горшенину К. П.

Положение с работниками в управлении НКЮ и народных судов города – принимает катастрофический характер; так по состоянию на 12/1-42 г. по болезни отсутствовало:

1) по управлению НКЮ среди ответственных

работников 92 %;

2) по нарсудам;

а) среди нарсудий 31 %;

б) судебных исполнителей 89 %;

в) других технических работников 53 %;

г) курьерского состава 97 %.

Если не будут приняты немедленные меры, то в ближайшее дни органы юстиции не в состоянии будут выполнять возложенной на них работы.

На основании изложенного прошу Ваших срочных и категорических распоряжений:

1) о единовременной выдаче через райпищеторг из остатков, имеющихся на 1 ⁄ 1-42 г. дуранды и отрубей для оказания минимума помощи остронуждающимся работникам судебных органов – 150 кг,

2) о даче указания Горздравотделу:

а) о немедленном внеочередном определении нуждающихся (по спискам управления) в больницы – 11 чел.,

б) райсоветам – об определении нуждающихся в стационары – 33 чел.,

в) о прикреплении нарсудий и номенклатурных работников управления НКЮ в столовых райсоветов – 67 чел.,

г) выдать судебным исполнителям в числе 87 чел. и работникам спецучастков – 49 чел. продкарточки первой категории,

д) филиал столовой, имеющейся в помещении горсуда (Фонтанка, 16), питающий работников спецучастков, горсуда и облсуда, – приравнять с 15/1-42 г. к столовым по особому списку.

Решение этих вопросов даст возможность судебным органам выполнять возложенную на них работу.

Начальник управления НКЮ (Рыхлов)

[Резолюция на полях слева от выделенных красным карандашом подпунктов гид]:

Отказать [без подписи]»[59].

«Копия

Подлежит к возврату Индекс 20714

января 1942

Ленинградский ОК и ГК ВКП (б)

Особый сектор

Т. т. членам продкомиссии

Прошу решить в благоприятном направлении

[Подпись (факсимиле) Жданов].

Глубокоуважаемый Андрей Александрович.

В Институте истории материальной культуры им. М.Я. Марра, как и в других институтах Академии наук СССР, случаи смерти научных работников от истощения катастрофически учащаются. Только за последние дни умерли: заслуженный деятель науки академик С. А. Жебелев, единственный в СССР специалист по скандинавистике, старший научный сотрудник Е. А. Рыдзевская, видный специалист по истории и археологии Кавказа старший научный сотрудник Б. Е. Деген-Ковалевский, крупный знаток археологии Придонья и Украины, только что защитивший кандидатскую диссертацию молодой ученый (рожд. 1910 г.) Б. Подгаевский, художник Л. Н. Лебедев. Ряд крупных специалистов находятся в настолько плачевном состоянии, что необходимы самые срочные меры, чтобы предотвратить их гибель.

Положение в других институтах Академии наук не менее катастрофично.

Такое положение дальше совершенно нетерпимо и может привести и приведет к полному вымиранию ценнейших научных кадров, на воссоздание которых понадобится не менее 15–20 лет. Проводившаяся эвакуация научных работников Академии летным путем по существу не решила вопроса о сохранении научных кадров Академии, так как в Ленинграде осталось большое число высококвалифицированных научных работников, представляющих основной костяк институтов. Таким образом, постановление правительства об эвакуации академических кадров по существу оказалось невыполненным.

Такое простое, казалось бы, обстоятельство, как обеспечение старших научных работников академии наук, формально не имеющих ученой степени доктора, а лишь степень кандидата, хотя их квалификация и научная значимость по существу приравнивается к докторской, карточками рабочих, также не осуществлено.

Между тем ряд из них ведет ответственную оборонную работу, уже зарекомендовавшую себя в кругах главного командования.

Горячо просим Вас обратить самое пристальное внимание на создавшееся положение, так как только совершенно неотложные меры могут дать результаты – завтра может быть уже поздно.

Обращаемся непосредственно к Вам, так как речь идет о деле государственной важности. Нами движет не чувство страха или паники, а долг и сознание лежащей на нас ответственности перед советской наукой и страной в целом.

Директор ИИМК – С. И. Бибиков Зав. сектором Древней Руси – М.А. Тихонова Зав. сектором палеолита и неолита – Е.Ю. Кричевский Председатель Археологического комитета – С. Н. Замятнин Доктор исторических наук – Б. Л. Богаевский»[60].

15 января 1942 года

Тока все нет. Завод стоит. Очень слабый напор воды в водопроводе. Котел парового отопления приходится из-за этого временами гасить. Как результат в производственных зданиях температура минус пять-семь градусов. Ждем, что замерзнут водопровод и отопление, полопаются трубы – тогда скандал: будет электроэнергия, а работать не придется. Ремонтировать некому: водопроводчик болен. В ремонтно-механическом цехе остались один токарь и три слесаря, остальные больны, не ходят на работу из-за того, что живут за городом, а поезда и трамваи не ходят.

Говорят, что в Ленинграде умерло за это время 300 тысяч человек. В день умирает до 10 тысяч. У нас на заводе – 8 человек [М. К.].

«Народный комиссариат связи

Ленинградская радио-дирекция

15 января 1942 г.

Секретарю Ленинградского городского комитета ВКП (б) Шумилову Н. Д.

От директора Ленинградской радиодирекции тов. Тарасова Н. И.

Хозяйство радиофикации города является одним из наиболее разветвленных хозяйств Ленинграда. Оно составляет в настоящее время 460000 трансляционных точек, 1600 км наружных линий и свыше 15000 км внутренней сети. Радиофикацией охвачен весь жилой и нежилой фонд города, большинство окраин его.

Это большое хозяйство обслуживается значительно сокращенным количеством эксплуатационно-техническим персоналом, составляющим всего лишь 1⁄9 от штата мирного времени. Работа этого персонала по поддержанию хозяйства в порядке, ликвидация последствий вражеских налетов и артобстрелов, вызвавших многочисленные разрушения сети, протекает непрерывно в любое время суток, исключительно на открытом воздухе, на крышах, чердаках и лестницах, и в настоящее время чрезвычайно затруднена.

Отсутствие трамвайного движения, неработа собственного автотранспорта, вследствие отсутствия горючего, работа на открытом воздухе и в неотапливаемых помещениях, ограниченное питание вызвали массовое заболевание среди работников: так из штата 427 человек в настоящее время 134 чел. больны, причем количество их непрерывно возрастает, имеет место ряд смертельных случаев.

Учитывая огромное значение радио в Ленинграде, как мощного средства агитации и пропаганды, а также оповещения населения, необходимость сохранения хозяйства и обеспечение бесперебойной его работы, прошу Вас, товарищ Шумилов, оказать единовременную поддержку чем-либо из средств питания так, чтобы я мог некоторый эксплуатационно-технический персонал, чрезвычайно ценный для хозяйства и окончательно теряющий силы, сохранить, не допустив окончательный выход его из строя.

Директор Ленинградской радиодирекции

(Тарасов Н.И.)»[61].

«16 января 1942 года

Многоуважаемый Андрей Александрович!

Семье, к которой я принадлежу (ныне покойного Леонида Васильевича Комаровича, врача из г. Горького), Вы не раз, с высоты занимаемого Вами поста, дружески протягивали руку помощи. Поэтому и сейчас я решаюсь за помощью обратиться к Вам.

Старший из трех сыновей покойного Леонида Васильевича, я – научный работник, литератор с 25-летним стажем, по специальности – литературовед. Записавшись в Союзе советских писателей на эвакуацию из Ленинграда, я, однако, лишен сейчас возможности эвакуироваться из-за предельного упадка сил; не могу, кроме того, покинуть, до его поправления, брата – железнодорожного врача, раненного в спину немецким снарядом при исполнении служебных обязанностей. Ввиду всего этого прошу Вас, Алексей Андреевич, содействовать нашей с братом (Л.Л. Комаровичем) и семьями эвакуации с предоставлением мне предварительно направления (через ССП) в врачебный стационар (в гостинице «Астория») и продовольственной карточки высшей категории (Р), чтобы хоть сколько-нибудь восстановить необходимые для эвакуации силы.

Эвакуировать просим нас: меня с семьей на 60 километр от Москвы, по Ленинской (Московской-Казанской) ж.д. в академический дачный поселок, брата с семьей – в г. Горький.

В знак признательности прошу принять при сем прилагаемые мои труды: книгу о народных преданиях из эпохи татаро-монгольской интервенции и впервые изданный мною полностью пушкинский архив исторических материалов для «Истории Пугачева».

17.1-1942 г.

Адрес: Леонида Леонидовича Комаровича: ул. Желябова, 2, кв. <…>

[Выписка из протокола № 2 Продовольственной комиссии Ленфронта].

4. Предложить Горздравотделу поместить в городской стационар литератора Комаровича В. Л. и врача Комаровича Л. Л.

5. Предложить тов. Смирнову (Ленинградская городская эвакомиссия) эвакуировать литератора Комаровича В. Л. и врача Комаровича Л. Л.».

«Отдел торговли Ленгорисполкома тов. Андриенко От заслуженного деятеля искусств артиста Влад. Ив. Касторского

Заявление

Продолжаю выступать в концертах военных организаций, а также по радио для фронтовиков и ленинградской общественности, прошу Вас, тов. Андриенко, поддержать меня как певца продуктами или предоставить определенный паек, как найдете удобным. Неудовлетворительное состояние продовольственного вопроса в Ленинграде заставляет меня просить Вас о поддержке голоса и сердца помимо использования продовольственных карточек, имеющихся у каждого гражданина. О крайней необходимости этой поддержки питания может дать в случае Вашего запроса возглавляющий медицинскую комиссию в Доме ученых проф. Г. А. Макаров. Голосу нужно главным образом питание маслом и яйцами, чего я лишен.

Заслуженный деятель искусств артист В. Касторский.

17 января 1942 г. Ленинград».

18 января 1942 года

Проболел больше двух недель. Обычная ленинградская болезнь – дистрофия, или, как назвал ее посетивший меня врач Свердловской больницы, – фронтовая болезнь.

Ноги и сейчас опухшие; плохо работает сердце; тяжело ходить. Главрач т. Шенкман приказал лежать – не могу! Во время болезни много заботы проявил т. Глотов. Ездил в горком к Лазуткину с просьбой немножечко помочь мне с едой. Конечно, отказал. Поступил как настоящий порядочный чиновник.

Помогли старые сослуживцы т. Добронравии и Лычев, навестили меня и привезли около килограмма крупы и немного конинки. Прямо спасение. Бабушка неделю варила овсянку и понемногу подкармливала. Что дальше будет, не знаю. Сегодня могу стоять на своих ногах и даже работать. Самочувствие хорошее, а это самое главное. Удивительно – тяжело, а духом не падаю. Мудрое изречение «в здоровом теле здоровый дух» могу опровергнуть – с телом неважно, а дух здоров. Болезнь помогла несколько восполнить пробел в чтении. Прочитал мемуары Талейрана, «Война 1914 года» Ллойд-Джорджа и книги из серии «Жизнь замечательных людей» [А. К-й].

«Уважаемый тов. Попков.

Прошу Вас о назначении мне существенного санаторного пайка. Не беспокоила бы Вас своей просьбой, если не перенесенная мною болезнь и операция (рак в груди), последствие которой требует обязательного усиленного питания…

Очень прошу Вас помочь мне продуктами насколько возможно скорей, так как сижу буквально без ничего. Холод в квартире, тьма и особенно голод ведут к смерти при моем состоянии здоровья. Между тем как хотелось бы дожить до победного конца нашей Великой Отечественной войны.

Премного обяжете исполнением моей просьбы.

Уважающая Вас В. Седова, вдова полярного исследователя.

18/1 41».

18 января 1942 г.

«Секретарю Ленинградского горкома ВКП (б) тов.

Кузнецову

Алексей Александрович.

Выполняя данное Вами через секретаря Октябрьского райкома ВКП (б) – т. Мартынова 12 сентября 1941 года распоряжение о создании нормальных занятий в институте, коллектив профессоров, преподавателей и студентов Ленинградского института инженеров жел. дор. транспорта отдавал все свои силы и знания для быстрейшей подготовки инженеров-железнодорожников и для помощи обороны нашего города. За время войны Институт выпустил 385 инженеров, частью отправленных на дороги Союза, частью на дороги Ленинградского узла. Часть ожидает направления. Первый семестр закончен полностью, и большая часть студентов, а их сейчас 876 человек, уже в основном сдали экзаменационную сессию. Несмотря на то что условия работы, особенно в декабре и январе, были крайне тяжелыми (выключена теплоцентраль, свет, попадание в институт 12 снарядов, перебои в столовой), все же очень многие студенты, при высоких требованиях преподавателей, сдали экзамены. Всего сейчас по экзаменационной сессии сдано 1450 экзаменов, из них 88 % на отлично и хорошо. Многие студенты работают на производстве, в частности, 75 человек в мастерских института, где выполнялись оборонные заказы по Вашему указанию на 130–150 % и совмещали свою работу с учебой.

Коллектив преподавателей, отдавая свои знания студенчеству, в то же время в своем большинстве активно стремился и помогал обороне города Ленина и нашей Красной армии, проводя многие сотни консультаций, экспертиз, предложений ЛВО, Ленсовету, предприятиям жел. дор. транспорта Ленинградского узла и т. д. Более 40 предложений рассмотрено и одобрено специальной комиссией, созданной из крупнейших ученых института, и передано для реализации в ЛВО.

Только за последние три месяца 4 преподавателя института защитили кандидатские диссертации и 3 докторские. Особенно следует отметить две докторские диссертации, защищенные в январе 1942 года доц. Пироговским и доц. Протасовым. Оба члены ВКП (б), активно участвовавшие в обороне г. Ленинграда.

Твердо и героически держат себя старейшие профессора института: профессор Манос, профессор Ливеровский, профессор Петров, профессор Визюкин, профессор Гаккель, академик Фролов и другие, приходя регулярно в институт за несколько километров, занимаясь часто в холодных полутемных аудиториях, давая рецензии и отзывы по диссертациям и оборонным предложениям. Все они, когда в конце ноября им предложили вывезти их из Ленинграда, отказались эвакуироваться без института.

Опираясь на партийную организацию, которая за время войны выросла на 42 чел. вновь принятых, руководство института принимало и принимает меры, чтобы продолжать учебную и научную работу в институте. Через свою котельную утеплили 16-й корпус института, куда переселили всех студентов, живших в общежитии, переданном под госпиталь. В ряде жилых комнат, аудиториях и служебных помещениях поставили времянки, организовали в институте небольшой изолятор для особо слабых студентов, оборудовали свою прачечную, организовали обязательное мытье студентов в обмывочном пункте института, на должность директора столовой дали декана факультета – члена ВКП (б), 10 января организовали для студентов при столовой рацион, что уже сейчас дает хорошие результаты; установив двигатель внутреннего сгорания и достав полтонны нефти, организовали электрическое освещение ряда наиболее необходимых служебных и жилых помещений, в ближайшее время откроем при содействии Октябрьского райкома партии при институте лечебный стационар на 40 коек для студентов и преподавателей института.

Всемерно стараемся помочь старейшим профессорам института установками печей-времянок, поселением в самом институте, парафином и т. д.

Но все же, Алексей Александрович, положение в институте, особенно за последние 3–4 недели, крайне тяжелое, и нормальной работы почти нет. За последние полтора месяца умерло 20 преподавателей и 48 студентов, большинство из них студенты старших курсов или дипломники. Почти все лаборатории и кабинеты законсервированы (хотя все ценное оборудование еще в июле 1941 года по распоряжению наркомата отправлено в Новосибирск). Абсолютное большинство аудиторий не отапливается. Студенчество и преподаватели, получая продкарточки 2-й категории, питались в столовой института, до последнего времени крайне плохо снабжаемой, – и ослабели. Профессора, преподаватели и часть студентов сейчас настойчиво ставят перед нами вопрос о невозможности в таких условиях нормальной работы института, обвиняя нас в том, что мы не доводим до сведения горкома и наркомата о тяжелом положении института.

Будучи уверены, что Вы знаете состояние вузов Ленинграда и, в частности, ЛИИЖТа, убедительно все же просим помочь организовать снова нормальный ход учебных занятий, чтобы особенно сейчас, когда требуется огромное количество специалистов-железнодорожников хотя бы для Ленинградского узла, который так плохо пока справляется с работой, – быстро готовить инженерные кадры. В частности, мы просим Вас о следующем:

1) приравнять нашу столовую к категорийным,

2) разрешить доцентам и кандидатам наук выдавать продкарточки,

3) выдать персональным стипендиатам (имени т. Сталина, тов. Кирова, тов. Калинина) карточки 1-й категории,

4) помочь институту хотя бы немного достать угля и нефти, а также бензина для газогенераторной автомашины,

5) дать указание о выдаче добавочных продуктов хотя бы 12–15 старейшим профессорам института,

6) предложить главэнерго дать институту электроэнергию, установив самый минимальный лимит.

О состоянии института и данные вопросы поставлены нами перед нашим наркомом Л.М. Кагановичем. Мы заверяем Вас, Алексей Александрович, что будем отдавать все силы, чтобы наладить нормальную работу в институте.

Начальник института (Панфилов) Секретарь партбюро (Гришуков)»[62].

«18.01.42

Продовольственной комиссии

тов. Кузнецову А. А.

тов. Павлову Д. В.

тов. Попкову П. С.

тов. Соловьеву Н.В.

В настоящее время строительные организации в Ленинграде находятся в очень тяжелом положении, около 40–50 % рабочих крайне истощены, на работу не выходят и лежат.

Так, по Управлению жилищного строительства из общего числа рабочих 2055 человек выходит на работу только 735 человек, а 1320 человек на работу не выходят и лежат. По Управлению культурно-бытового строительства 1797 человек на работу выходит лишь 1018 человек.

В декабре 1941 года и январе 1942 года резко увеличилась смертность среди рабочих, преимущественно мужчин. Только по Управлению культурно-бытового строительства за это время умерло более 450 и по Управлению жилищного строительства около 160 человек. Такое же положение и по другим строительным организациям в городе.

Все это привело уже к тому, что в настоящее время на работах отсутствует ряд профессий, таких как водопроводчики, отопленцы, экскаваторщики и даже плотники и каменщики.

Учитывая, что в недалеком будущем нужно будет широким фронтом приступить к восстановлению разрушенного жилого фонда и предприятий Ленинграда, поврежденных бомбардировкой с воздуха и артиллерийским обстрелом, и в целях сохранения основных кадров строителей, главным образом квалифицированных рабочих, прошу рассмотреть на комиссии и приравнять строителей, находящихся на котловом питании, к нормам питания, установленным хотя бы для команд МПВО, что дало бы возможность основные кадры строителей сохранить.

Нормы на месяц:

Прошу эти нормативы распространить на следующие организации:

Зам. председателя Исполкома Ленгорсовета (Шеховцов)

[Подпись]».

19 января 1942 года

Неожиданно повезло. Сегодня получил от наркома поздравление с Новым годом и посылку. В посылке целое состояние: две селедки, грамм двести паюсной икры, граммов триста масла, столько же свиного сала и колбасы, 250 г печенья, две коробки конфет и граммов двести сахару. Жаль, нет сухарей.

Собрались с главным инженером т. Быковым и начальником производства Клебановым позавтракать; приготовили селедку, а хлеба не оказалось, договорились перенести завтрак с селедкой на завтра, сэкономив к этому времени по кусочку хлеба. Попили с большим аппетитом чаю с сахаром и печеньем. Ну и аппетит у меня. Не помню такого с рождения.

Черт знает, последнее время все разговоры что-то переводишь на еду. Чего доброго, превратишься в животное [А. К-й].

Я очень ослабел и сегодня решил не идти домой и остался на заводе на ночлег. Это сэкономит мне немного энергии, и я наконец сумел использовать всю дневную норму моего пайка без мучительной дележки. Кусочек на завтрак, кусочек к обеду и 175 г мне с Таней к ужину. <…> С тех пор как у Тани в 20 числах декабря кончилась крупа и наше мясо, я жил исключительно на воде – хлебаю ее днем, хлебаю вечером и таскаю с супами домой. Таня не хочет понять того, что в этом прогадываю только я, а она получает только дополнение к своему пайку. Она была, есть и будет эгоисткой. <…>

Что же мне остается делать? Отказаться от последней зацепки в жизни и прямо заявить о том, что я дольше не в силах нести тяжкое бремя дележки? Нет! Я на такое не способен. Раз начал, значит, надо тянуть до конца. Если наступит улучшение, то приятно будет вспомнить о своем самопожертвовании, если будет хуже, то тогда обстоятельства покажут, как быть. Авось, найду выход. Мечтаю только об одном – пережить зиму, дожить до мая. <…>

Чувствую, что дохожу до последней степени истощения. Что я из себя представляю? <…> Человек с мутными глазами (голодными и безразличными), на котором одежда весит мешком, медленные старческие движения, вялый тихий голос, больной и без сил – это я, молодой человек, не достигший 28 лет. Я мечтаю об отъезде из Ленинграда.

Сегодня я питался очень хорошо, суп необыкновенно густой, на второе – две порции говяжьих тефтелей с гречневой кашей, да еще сыр плавленый и полные 375 г хлеба. Какое блаженство!

Завтра опять муки дележки, печальное лицо Тани и вечное ее хныканье. Мне и так тяжело. Я веду собачий образ жизни, а в ней я поддержку не встречаю, только упреки и мелкий эгоизм. Впрочем, может быть, мне это только кажется? Она делится со мной полученным с таким трудом на службе молоком, старается, что достать для обмена, например спирт [Г. Г-р][63].

На заводе с утра снова выключен ток. Его включили накануне ночью впервые после 10 января. Отопление замерзло. Его отогревают, но не хватает рабочих. В ремонтно-механическом цехе остались один слесарь, один токарь, один кочегар, безвылазно пребывающий на заводе, и три подсобницы [М. К.].

«19-1-42 г.

Секретарю Ленинградского городского комитета

ВКП (б) тов. Кузнецову А. А.

Докладная записка

С самого начала войны и до настоящего времени литературные работники газеты «Смена» отдавали и отдают все свои силы делу печатной пропаганды среди молодежи Ленинграда. Работа многих из них заслуживает самой высокой оценки.

За последнее время в связи с трудностями и лишениями в условиях блокады города общее состояние здоровья ведущих работников газеты резко ухудшилось. На прошлой неделе два работника умерли от истощения.

В связи с необходимостью поддержать здоровье ведущих литературных работников прошу Вашего указания тов. Стожилову приравнять их по примеру литературных работников «Ленинградской правды» к снабжению по рабочей группе, в количестве 9 человек, не считая уже получивших первую категорию на общих основаниях.

Ответственный редактор газеты «Смена» (А. Я. Блатин)».

«[Выписка из протокола № 2 Продовольственной комиссии Ленфронта].

11. Отказать в просьбе редактору газеты «Смена» т. Блатину о выдаче продовольственных карточек по группе рабочих литературным работникам газеты «Смена»[64].

«Секретарю Ленинградского горкома ВКП (б) тов. Капустину

Управление уполномоченного НКПС по Ленинградскому фронту, кроме состава самого управления в количестве 38 человек, имеет спецформирования, предназначенные для производства восстановительных работ на железнодорожном транспорте. Количество бойцов в спецформированиях насчитывается 1192 чел. Постановлением Государственного Комитета Обороны от 3/1-42 г. за № 1025 восстановлению железных дорог придается особое значение. Состояние же людского состава наших спецформирований на сегодняшний день, вследствие недостаточного питания и выполняемой тяжелой работы, таково:

Из списочного состава 1230 человек: больных – 124 чел., истощенных и не могущих выполнять тяжелой работы – 126, умерло – 6 чел.

Учитывая, что в ближайшее время спецформирования НКПС должны будут выполнять восстановительные работы в большем объеме и в чрезвычайно сжатые сроки, прошу отпустить продуктов для усиленного питания и разрешить устройство стационара на 70 человек для поддержания сил истощенных бойцов.

Уполнаркомпути Ленинградского фронта (Колпаков)

Уполнаркомпути Ленинградского фронта по политчасти (Деркач)

Резолюции:

Т. Попков. Необходимо разрешить. Капустин 20/1-42

Отказать. Попков».

«Уполномоченному НКВД по г. Ленинграду и области

Докладная записка

В Ленинграде находится свыше 20 научных учреждений Академии наук СССР – институтов, лабораторий и т. д. с ценнейшим капиталом – научными кадрами Академии, созданными и взращенными Советской властью из недр рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции.

В жестоких условиях блокады находится наш город великого Ленина. Население, в том числе и наши академики, доктора и кандидаты наук, научные сотрудники Академии, стойко и беззаветно переносят все лишения, связанные с изоляцией города от всей страны. Одновременно правительство и партия напрягает все силы к прорыву этой блокады, к эвакуации ценного оборудования оборонного значения и полезных людей, кадров, наиболее нужных сейчас Родине, которые должны усилить в тылу работу по укреплению обороноспособности нашего государства.

Между тем отношение работников Ленсовета к нуждам Академии наук до сего дня такое, что мы стоим перед фактом ничем не оправдываемой массовой гибели, потери основных кадров Академии, созданных советской властью.

Тем более непонятно отношение отдельных ведавших и ведающих делом эвакуации и снабжения сотрудников Ленсовета к нуждам Академии и страны в целом, что еще в начале сентября с.г. ею, в лице академика-орденоносца и корврача[65]Леона А. Орбели, исполнявшего тогда обязанности председателя президиума, было получено категорическое заверение – тт. К. Е. Ворошилова, А. А. Жданова и П.С. Попкова о том, что научные кадры Академии будут эвакуированы немедленно при первой возможности и что их надо беречь. Помимо этого, в Ленинграде есть решение правительства за подписью тов. Сталина о том же самом.

С первых дней войны и до 20 декабря с.г. – т. е. почти за шесть месяцев – ленинградские учреждения Академии получили возможность эвакуировать только 100 (сто) с небольшим человек. Это число составляют главным образом академики, члены-корреспонденты и незначительная часть других основных ученых категорий. Ценнейшие основные кадры Академии в лице взращенных Советской властью и коммунистической партией молодых ученых – докторов и кандидатов наук и научных сотрудников оказались вне внимания, вне забот Ленсовета и других правительственных и партийных организаций.

Около 500–600 человек <…> с членами семей ученых указанных категорий и научно-технического персонала остаются в городе, условно состоя на работе, – т. к. работа фактически почти прекращена по общим причинам, добиваясь с 16 августа эвакуации в районы, отведенные решением правительства для учреждений Академии наук.

Наши кадры Академии поставлены в данное время в одинаковые условия со служащими и в снабжении, и только доктора наук в последнее время стали получать 1-ю категорию. Условий же эвакуации нам совершенно не было предоставлено, если не считать вышеотмеченных сто человек, получивших возможность в течение 3–4 месяцев воспользоваться самолетом, – т. е. 20–25 человек (с семьями) в месяц.

Отмеченные выше обстоятельства создали сейчас угрожающее положение растраты, безвозвратной утери ценных научных сил по всем категориям ученых степеней.

Так, 19 декабря с.г. из академической столовой был в бессознательном состоянии от истощения отправлен «скорой помощью» от истощения председатель Президиума АН СССР академик С.А. Жебелев, умерли от истощения за последние дни ученые: В.Ю. Фридолин, Б.Е. Деген-Ковалевский[66], Е.А. Рыдзевская[67], Колин, тяжело больны профессора Рожевиц, В. А. Траншель[68], Римский-Корсаков и др.

Большинство еще ходящих крайне истощены, и непринятие срочных мер в отношении них приведет в ближайшие дни к еще большим потерям.

Обращая Ваше внимание на создавшееся крайне тяжелое положение, прошу Вас оказать срочную возможную помощь в направлениях:

1) немедленной эвакуации в глубь страны большинства и

2) немедленной же организации дела улучшения снабжения остающихся (меньшинство).

Что оказание помощи возможно в этих двух направлениях, в этом нас убеждают многочисленные случаи эвакуации, например, самолетами таких малозначительных организаций, как бухгалтерские курсы, педагогов II ступени, состава сотрудников Ленинградского отделения треста Буммонтаж и т. д., тем более что количество наиболее нужных и ценных научных кадров, связанных по работе непосредственно с выполнением оборонных и военных заданий, не превысит (вместе с членами семейств) 250 человек (в первую очередь).

И улучшение снабжения, как нам думается, также вполне возможно, так как старшие научные кадры (кандидаты наук, и.о. старших научных сотрудников) могут быть приравнены к 1-й категории и количество их невелико.

Все это дало бы возможность сохранить с пользой для родины с таким трудом созданные за годы Советской власти и преданные ей высшие научно-исследовательские силы, необходимые по окончании войны, в период ликвидации ее последствий.

Неоднократные обращения Президиума Академии наук в Ленсовет до сего дня дали лишь крайне слабый эффект, забвение и пренебрежение нашими ходатайствами, невыполнение решений правительства, указаний тов. Жданова и Ворошилова, что, по-видимому, объясняется полной недооценкой значения науки и ее кадров в военное время.

Прошу Вас о принятии срочных мер по затронутому вопросу.

Кандидат наук, старший научный сотрудник

Н.И. Шарапов»[69].

21 января 1942 года

Приступил к работе инструктором РК. Знакомлюсь с сотрудниками парторганизаций вузов и научно-исследовательских институтов. <…>

В большинстве партийных организаций партийную работу ведут отдельные члены. Занимаются вопросами текущего порядка, главным образом помощью ослабленным. Питание. Карточки. Топливо. Вода. Свет. Быт. Бесплановость. Взаимопомощь проводится слабо. Дисциплина формальна, и по существу ее нет.

Состоянием и подготовкой кадров не занимаются. Есть настроение обреченности, упадок уверенности в свои силы. В организации холод, темнота, беспорядок, уныние. Отдельные люди держатся уверенно и вселяют дух уверенности в остальных.

Сам я разбит и еле-еле передвигаюсь. Главное, держаться во что бы то ни стало. Креплюсь – помогает. <…>

Партийное собрание в ЛГУ. Присутствовало: членов 46, кандидатов: 15. <…> В прениях дана следующая картина состояния организации:

В. Евгения Михайловна отметила, что:

«Настроение студентов обусловлено вопросом прибавки хлеба. Ряд студенток бросили посещать госпиталь, заявляя: «мы сами – госпиталь», «раненых кормят лучше, теперь они нам должны помогать, а не мы им». Подобные настроения носят массовый характер. Некоторые высказывают «теорию» пассивного героизма, главное, выжить, стоять в очередях и пытаться перенести лишения. Академические занятия посещаются плохо. На лекциях присутствуют от 3 до 15–17 чел. Студенты говорят: «Сидеть дома целесообразнее, стоит ли тратить силы и ходить на занятия при существующих трудностях».

15 и 17 января лекции были сорваны, так как не было отапливаемых аудиторий.

Партбюро не извещает о партсобраниях, собирается как бы «подпольно». Живут слухами – «об эвакуации», вылете члена партбюро профессора Корнатовского. У многих упадок и неверие в свои силы и жизнь.

Т. Микевич объясняет безразличное отношение к учебной работе тем, что в начале учебного года не было ясности, будут ли занятия. Отличничество выпало из поля зрения, никто не занимается учетом передовых – «все одинаковы».

Дело дошло до полного безразличия к товарищам, так например, когда на 5-й линии в общежитии бомбами завалило ряд студентов, то им помощь никто не оказал, некоторые студенты демонстративно отказались пойти помогать. В работе консерватизм и застой. Деканата физфака не существовало, студенты предоставлены сами себе. Организации не чувствовалось.

Ректор т. Вознесенский.

Основная задача – создать бодрое настроение, твердость духа. Сейчас руководить трудно, условия таковы: нет топлива, нет рабочих. Массовое обращение за помощью, у многих настроение иждивенческое.

Некоторые только занимаются тем, что хлопочут об эвакуации, требуют внимания только к себе, забыв о других. Ряд людей симулируют, ложась преждевременно в постель: «не можем работать», «условия невыносимы». Например, у работников иждивенческие настроения, доходят до того, что бухгалтерия получила деньги, а зарплату не выдает, заявляя: темно, холодно, нет комнаты принести дров, затопить печь никто не хочет, свет зажечь никто не думает – ждут. Или: студсовет требует машину у ректора, чтобы привезти в стационар больных, а сами никто им помочь не хочет.

Нужно понять, что теперь любой должен выполнять ту работу, которая требуется, труд нужен любой. Нужно больше взаимопомощи.

Тов. Х-ва. Сейчас забыли всякую дисциплину, распущенность нетерпима. Деканаты сами почти не работают. Работники, эвакуируясь, уехали, не сдавая дела, потеряли чувство ответственности. Университет никакой массовой работы со студентами не проводит. Хозчасть бездействует, даже нет ни одной исправной уборной.

Нужно требовать работы, а не просить. Чуткое и внимательное отношение к людям нужно сочетать с требовательностью, с порядком и дисциплиной.

Кадры – беречь, а то людей растеряем. Местный комитет профсоюза не руководит организацией.

Т-на – местный комитет отрицает, что у него было преступноравнодушно отношение к людям. Помощь давал своевременно.

3-на – комитет ВЛКСМ.

В общежитиях и комнатах студентов сейчас должен быть центр работы, так как студенческих групп не существует, людей собрать трудно, да и негде [А. Б-в].

Я доволен и даже счастлив, а вчера вечером находился на седьмом небе и не верил – это сон или бред. Какая радость! Таня устроилась сестрой-хозяйкой при стационаре для истощенных и вчера принесла плоды своих дневных трудов, кусочек сала и сахара, а кроме моего супа (очень густого) мы имели к ужину почти вдоволь хлеба. Я вчера поел досыта, напился чая с вареньем, и все же, если было еще что-нибудь, ел бы без конца. До чего я голоден и мой организм истощен. Теперь я чувствую себя хорошо. Я растрачиваю свои талоны без всякого расчета, в надежде, что сумею взять часть у Тани [Г. Г-р].

«Тов. Попкову П.С.

Работа аппарата отдела торговли Исполкома Ленгорсовета депутатов трудящихся резко осложнилась вследствие недоедания, холода в здании и отсутствия электроосвещения.

Между тем вопросы регулирования торговли продовольственными товарами в существующих условиях чрезвычайно остры и требуют большого напряжения.

В связи с этим прошу:

а) выдать 30 карточек группы рабочих для экономистов-плановиков, экономистов-товароведов, инспекторов-контролеров;

б) выдать наряд на 50 тонн угля, или 350 кубометров дров.

Андреенко»[70].

23 января 1942 года

Дежурство закончил в 11 часов утра. Мороз 35 градусов. Водопровод закрыт. Ходил по домохозяйствам и квартирам. Беседы с населением. В квартирах многие не топят даже при наличии дров. Колол и носил дрова. Затопил в трех квартирах печи. Организовал поездку за водой на Неву. В булочную хлеба не доставили [А. Б-в].

К своему стыду должен признаться, что все мне мало, я бы ел все без конца, не чувствуя насыщения. <…> Во всяком случае, я считаю, что мрачный период я пережил и теперь, если я добьюсь насыщения, я войду в норму и начну поправляться [Г. Г-р].

С хлебом трудно. Страшные очереди. Дни тратятся, чтобы получить продукты. За хлебом стояла 12 часов. Не хочу думать, что я хочу есть. Как будто вся жизнь заключается только для еды и о еде [Н. О-ва].

Организовали изготовление студня из столярного клея из расчета одна плитка на две-три тарелки. Выписали со склада 10 кг. Будем «питаться». Пробовал лепешку из гнилой картошки – плохо, но если попробовать поджарить на масле? [М. К.].

«Монетный двор

Наркомфина Союза ССР

23 января 1942 г.

Секретарю Ленинградского городского комитета ВКП (б) по пищевой промышленности тов. Лазутину

Согласно решению СНК СССР Монетный двор НКФ СССР в порядке эвакуации 22 августа 1941 года демонтировал и вывез в Краснокаменск (Урал) все свое основное оборудование. Контингенту рабочих завода была назначена посадка в вагоны 25–27 августа, но до сего дня люди еще не отправлены. По решению горкома ВКП (б) Монетный двор включен в первую очередь заводских коллективов, подлежащих вывозу из Ленинграда на новое место работы завода.

Особая важность сохранения коллектива рабочих Монетного двора и доставки его полностью в Краснокаменск усугубляется тем, что смонтированное в Краснокаменске оборудование простаивает из-за отсутствия рабочих-монетчиков, чем срываются оборонные правительственные задания, а заменить кадры монетчиков новыми кадрами не представляется практически возможным, ибо Монетный двор в Союзе один, профессия монетчиков совершенно уникальна, и свежие кадры монетчиков готовятся только на Монетном дворе.

Исходя из особой ценности кадров Монетного двора (Монетный двор числится заводом оборонного значения со всеми правами и льготами последних), по решению горкома ВКП (б) в октябре и ноябре состоял в списках на спецпитание. Ввиду намечавшегося на 4 декабря выезда наших рабочих из Ленинграда, Монетный двор со спецпитания был снят, и, несмотря на то что отъезд не состоялся, коллектив по сей день спецпитанием не пользуется, хотя мы настойчиво хлопотали в торговом отделе Горсовета.

В настоящее время коллектив монетчиков находится в исключительно тяжелом и угрожающем состоянии. Все остальные кадры – старые производственники, люди пожилые и многосемейные. Подготовившись к эвакуации, все остались без минимальных продуктовых ресурсов, обычных в другое время. Вот почему недостатки снабжения города особенно болезненно сказались и сказываются на нашем коллективе. Только за последние несколько недель умерло 14 человек, или 14 % крупных специалистов из ведущих профессий завода.

На сегодняшний день 60 % коллектива находятся в постели по бюллетеням врачебных комиссий с диагнозом истощение из-за недостатка питания.

Чтобы как-нибудь спасти положение, рабочие использовали свои рабочие карточки в заводской столовой, и вот два дня уже столовая наша не посещается из-за полного использования продкарточек.

Рабочим и их семьям предстоят, таким образом, до конца месяца особо тяжелые продовольственные затруднения. Единственная надежда для спасения и сохранения коллектива монетчиков – это отдельные единовременные выдачи различных продуктов: крупы, муки, отрубей, растительного масла из общих фондов, коими вы располагаете.

Настойчиво просим: в целях сохранения уникального коллектива монетчиков и возможности доставки его на место работы завода – оказать нам помощь продовольствием.

П.о. управляющего Монетным двором (Васильев) Парторг завода (Кангуш)»[71].

25 января 1942 года

Сегодня самый черный день Ленинграда за все время блокады. Прекратилась подача электроэнергии, не работает водопровод, прервалась телефонная связь. У меня пока работает только смольнинский телефон.

Мороз 28 градусов. Начались аварии водопроводной и канализационной сети завода; то же и в городе. Проезжал по Васильевскому и Петроградской стороне, во многих местах вода залила улицу (прорвало трубы). На заводе все силы (правда, слабенькие) бросили на спасение оборудования. Люди голодают, но работают. Сегодня воскресенье, когда-то это был выходной день. Раздаем понемножку людям льняное масло, приготовленное для технологических нужд [А. К-й].

26 января 1942 года

Вчера ходил за водой на Неву. Простоял у лунки полтора часа, обморозил руки, промок, домой принес только половину чайника и полведра, но и это еще хорошо. <…>

Я крепну и уверен, что все перенесу. Жир, который приносит Таня, меня так укрепил, что я заметно оживился. Вчера за спирт принес около 800 г чистого рафинированного внутреннего свиного сала. Какая это чудесная вещь, это самый целебный бальзам. Чувствую, как тело жадно всасывает и усваивает его [Г. Г-р].

На заводе остановлено центральное отопление. В булочных не хватает хлеба из-за отсутствия воды. Ради любопытства измерил себе температуру. Оказалось 35,7. Хлеб удалось получить только к вечеру сразу на три дня 1200 г. [М. К.].

27 января 1942 года

За вечер и сегодняшнее утро съел весь хлеб с холодцом из клея. Сыт. Даже не брал обеда и ужина, т. к. мало крупяных талонов и их надо сберечь на ближайшие два дня, что придется обходиться без хлеба. Будет тяжело.

Был на рынке, купил за 10 рублей 1 кг соли. Хотел купить табак, но его только меняют на хлеб [М. К.].

В городе нет воды. Потоки людей устремились к Неве. Женщины и детишки таскают воду в чем попало.

В городе полыхают пожары, главным образом от «буржуек». Тушить нечем. Прекрасные здания горят как свечи.

Чтобы не остановить жизнь заводской столовой, организовали поднос воды вручную с Невы [А.К-й].

День без хлеба. В 11 часов принял участок.

1) Набережная Черной речки до Малого проспекта.

2) Линии: 2, 3, 4 и 5 до Университетской набережной.

3) От 5 линии до пр. Железникова и до 1 линии.

Головное предприятие 3-го участка – Завод им. Казицкого. Начальник участка: Мариев – зав. коммунальным отделом В.О. райисполкома.

В 12 часов пошел проверить работу на участке. Оказалось, что работать выходят только с завода, рабочие до 60 чел. Силы не расставлены, самотек. Плана нет.

Создал тройку и штаб работ.

Решили:

… Собрать управдомов 28 января, разбить на участки площадь очистки, дать задания, прикрепить ответственных, организовать бригады, учесть людей [А. Б-в].

28 января 1942 года

Открывается стационар для партийного актива. Взял на учет секретарей. <…> Обошел организации, мерз, в темноте, но всех отыскал. <…> Слабею. Ноги действуют механически [А. Б-в].

Был в городе, все превратилось в сплошную сосульку. Трамваи стоят вмерзшие. По магистралям, ведущим к кладбищам, движутся небольшие группы людей или одиночки, которые везут на санках или тянут волоком, обвязав веревкой за шею, трупы. Эвакуацией трупов занимаются женщины и 12-15-летние ребятишки.

В ноябре трупы возили в гробах, затем завернутыми в простыни или одеяла, а сейчас в чем был одет покойник, в том и в последний путь провожают.

На улицах повсеместно попадаются неубранные трупы. Страшная картина. Нет сил описывать ее. Скоро сам, пожалуй, стану трупом. Хуже, если ходячим.

Немцы, сволочи, небось, торжествуют. Они ведь знают положение в городе. Лазутчики все еще не передохли [А. К-й].

«Сов. Секретно

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду

28/29 января 1942 г. № 10128

Спецсообщение

В первой половине января, кроме муки, никакие продукты питания в Ленинград не поступали. Завоз в город продовольствия начался с 16 января в размерах, не обеспечивающих полного отоваривания продовольственных карточек населения.

Произведенное с 24-го января увеличение нормы выдачи (400 грамм рабочим, 300 грамм служащим, 250 грамм иждивенцам и детям), при ограниченной выдаче других нормированных продуктов, не улучшило положение населения»[72]. <…>

29 января 1942 года

Вновь побывал на рынке. Пачку горчицы поменял на плитку столярного клея. Пачку табака меняют на 300–400 г хлеба. На черном рынке 100 г хлеба стоит 40–45 рублей, пачка папирос – 15–30 рублей. Но за деньги найти трудно.

Не был в городе целый месяц, говорят, что там кошмар. Нет света, воды, парикмахерские и бани не работают, в домах холод, уборные не работают, прачечные закрыты, трамваи не ходят уже два месяца. От установленных времянок горят 4-6-этажные дома, а тушить нечем – нет воды. Всюду трупы. Поговаривают – есть случаи людоедства. Я счастлив, что живу на заводе, здесь все же лучше [М. К.].

Восстанавливал силы. Отдыхал в тепле у папы и окружен заботой мамы. Отогрелся. Побрился. Жду, когда попаду в стационар. Скучно – есть хочется. Головокружение. Ноги ломит. Но дух бодрый – перспектива светлеет [А. Б-в].

«Председателю исполнительного комитета

Ленинградского городского совета депутатов трудящихся тов. Попкову

Для поддержания здоровья руководящих работников Ленинградская кабельная сеть Ленэнерго просит дать указание начальнику Главресторанов и столовых тов. Фельдману об отпуске обедов без вырезки талонов (по особому списку) следующим работникам:

[В списке 10 фамилий].

Директор Ленинградской кабельной сети

Ленэнерго Грозное.

Резолюция Попкова: т. Лазутин, я за – и подпись 29/142»[73].

30 января 1942 года

Вот уж пять дней никто из нас не может получить свою норму хлеба. Громадные очереди выстраиваются с утра у булочных в ожидании хлеба, и большинство ничего не может получить. Эти перебои связаны с отсутствием воды и топлива. <…> Человеческая жизнь сейчас очень дешево расценивается, и кто не сумеет приспособиться к новым обстоятельствам, погибнет. Правда, очень трудно приспособиться к голоду, холоду и прочему, если не к чему пристроиться в виде кладовки с товарами, годными к обмену на продукты. <…>

Я очень мало пишу о работе, но если бы я захотел что-нибудь написать, то из этого ничего не вышло б. Завод почти не работает – нет электроэнергии и сырья [Г. Г-р].

По заданию РК готовимся к открытию стационара для партактива на 40 чел. Помещение найдено, 4 линии, в доме 23, бывший детский сад, комнаты чистые, но два месяца не топлены. Руководство поликлиники главный врач LU. – криклив, нервен, суетлив, молодой врач. Большой формалист и слабый организатор. «Я администратор, а не лечащий врач» – его принцип. С. Лидия Васильевна – чуткий, заботливый и квалифицированный врач. Аппарат – сестры, няни работают бестолково. Кухня и повар вершат все. «Наши работники получают такой же паек, как и больные», поэтому и воровать не будут – вот «теория главврача» – нелепо и глупо.

С 5 до 7 вечера проверяем состояние секретарей: Институт огнеупоров – секретарь А. ослаб, опух, похож на трубочиста, опустился, ноет. Нужно встряхнуть и подлечить. Институт металлургии – секретарь В. ушла «в отпуск», в организации бездействуют, работы нет, организация распалась.

Оптический институт – секретарь свалилась, директор еще бродит. Институт Внешторга – секретарь истощена, ждет эвакуации – кладем в стационар. ЛГУ дали секретаря М-на из РК. Работник энергичный, опытный. Зам. секретаря профессор Дейнека Дмитрий Иванович еле ходит, много работает, стойко держится. Кладем на лечение. Артель «Пуговица» – секретарь лежит – кладем в стационар. Артель огнеупоров – директор на ногах, секретарь еле бродит – кладем. Институт литературы – спасаем Кандаурова. В других организациях та же картина [А. Б-в].

31 января 1942 года

Спешно заполняем стационар. В 11 часов первыми пришли из РК я и инструктор С-ва, которую еле довел. Врачи и две женщины возятся с нытиком и психом С., который явно симулирует и без конца требует «дайте еды, я голоден – ох». Главврач сам поит его кофе. С. вырывает чайник, готов один его выпить.

Занимаю в палате койку возле печи. Ночью мерзнем. В палате минус 5. Не спим, а ходим. Ночь тянется мучительно долго. Озноб, дрожь, тоска. Два человека лежачих – Ц. и 3. Ходят: Св., Е. и я. 3. явно не выживет, медленно и тихо умирает. Фамилии двух-трех человек не знаю. Ругаются, говорят, что замерзнем [А. Б-в].

На фабрике «Рабочий» много больных. Болезнь эта по-ученому называется дистрофия – этим мудреным словом прикрывают голод и истощение. Но прикрыть голод невозможно, как нельзя, например, скрыть воду в кулаке. А скрывать надо – нельзя допустить панику – одного из опаснейших врагов всякой организации. И партийное руководство, весь актив фабрики знают это. Люди жертвуют собой, но не пускают панику в цеха.

<…> В партийный комитет прибежала женщина к секретарю тов. Глазамицкой, она что-то тревожно шепчет на ухо, боясь, что я, посторонний незнакомый человек, услышу. Когда женщина вышла, Глазамицкая рассказала следующее:

«Сегодня на разборке утка свалилось несколько женщин. Все, что можно было сделать, столовая сделала. Она сознательно обворовала рабочих и упавших подкормила. Сейчас эти женщины лежат в кабинете начальника цеха.

Этот товарищ, что прибегала ко мне и шептала на ухо, рассказала, что в ткацкой фабрике произошел такой же случай. Я не знаю, что делать, так как в столовой ничего нет. Да и не можем систематически «обворовывать» работниц для «дистрофиков». Придется мобилизовать коммунистов».

Оказывается, на фабрике уже не первый раз проводят такие мобилизации. Они заключается в том, что сама Глазамицкая, директор тов. Юрков, технорук Леновский, секретари цеховых партийных организаций самостоятельно отказываются от своей нормы хлеба. Они собирали карточки, шли в магазин и затем распределяли хлеб среди дистрофиков. Такая же мобилизация была проведена и сегодня, в ней своей карточкой участвовал и я.

На Волковском кладбище. <.. > На улицах, прилегающих к погосту, можно найти множество «подкидышей». Одни завернуты как мумии, другие просто в рабочих костюмах, третьи, что очень редко, в гробах или ящиках подброшены к домам, завезены во дворы, а некоторые валяются на середине улиц. Сколько труда нужно приложить, чтобы убрать этих «подкидышей». Сколько надо иметь наглости, чтобы бросить, как собаку, своего близкого человека. <…>

На кладбище огромное скопление мертвых. Они всюду— между могилами, на тропинках и дорожках. <…> Непогребенных трупов здесь сотни и с каждым днем их становится больше. К ним уже многие привыкли. На кладбище толкутся десятки мародеров. Подойдут сумерки, они примутся раздевать трупы. Здесь же новоявленные могильщики, спекулируют на бессилии людей. За выкапывание ямы они требуют с несчастных близких умершего по 600–700 рублей, или килограмм хлеба и 250 рублей. На кладбище слышен легкий гомон торгующихся. Иногда слышны рыдания. Но это не тоска по ушедшему, а выражение бессилия людей, неспособность ни заплатить бешеные деньги за могилу, ни самим ее выкопать. <…>

Администрация кладбища в лице двух полуживых людей стараются навести порядок, но это им почти не удается. Она организовала рытье могил (траншей) экскаватором, мобилизовала с помощью Московского райкома ВЛКСМ комсомольцев на уборку трупов. Но трупов все еще очень много. Чтобы их убрать с глаз, молодежь сняла с церковки крышу и сложила в церквушке штабель из человеческих тел. Страшно <…> [А. Г-ч].

Из докладной записки начальника Городского управления военизированной пожарной охраны: «В январе авианалетов не было. Противник подтянул и приступил к обстрелам из орудий калибра 180–210 мм.

За последние двое суток в городе возникло более 60 пожаров, из которых почти 20 % распространились и причинили большой ущерб горевшим объектам.

Пожарные команды города едва справляются с тушением пожаров. Основной причиной такого положения является резкая потеря трудоспособности личного состава и значительное число больных (свыше 1500 чел.) на почве истощения, а также острый недостаток горючего для боевых автомашин».

1 февраля 1942 года

С утра дали один стакан кофе, пол-яйца и 10 г масла. Вся снедь быстро поглощается. Аппетит не дает покоя. Своими силами заготавливаем дрова. Принесли из домохозяйства 10 кругляков, штук гробовых досок, корзину каменного угля и вязанку поленьев – 10 штук. Топка печи – с 12 до 18. В палате становится теплее, к ночи – нормально. Запасаемся на ночь своими одеялами. Я принес два одеяла. Имею шинель, ватник и на себе две теплых рубахи, две шерстяные фуфайки, трикотажную рубаху и суконную гимнастерку. На ногах: трикотажные кальсоны, пару фланелевых и диагоналевые брюки, три пары носков, двое фланелевых портянок. Обхожусь без грелки. Лежим в кроватях во всем, даже некоторые в ватниках и с грелками. Все в шапках. Много курим. Я за ночь и день выкурил две пачки «Беломорканала».

Обед: 50 г портвейна, щи капустные, гречневая каша, жидкая – ложки 4–5, чай один стакан и 100 г хлеба. Ужин: каша и 100 г хлеба. Тоскливо, хочется жрать. Разговоры о еде, мечты о питании. Большинство ходит в утку и судно. Два-три человека бродим в туалет. Ночью коптилка скипидарная, через час она гаснет. Копоть и темнота. Не уснуть. Через каждый час встаю. Убиваем время в разговорах и воспоминаниях о недавнем прошлом. Делимся впечатлениями. А на улицах попадаются трупы. У нас в стационаре уже три трупа в коридоре и растет поленница покойников во дворе, в сарае. Чувства притупились [А. Б-в].

С сегодняшнего дня казарменники переведены на котловое довольствие. Карточки сданы в столовую и полностью в ней отовариваются. Но объем и сытость? Голодно. Сегодня на обед – мучной суп, гуляш (четыре кусочка мяса общим весом 23 г, с картошкой 45 г). Ужин – суп рисовый плюс гречневая каша (120 г), плюс ежедневно хлеб, 33 г сахара, сухой кофе. 10 г сливочного масла на руки плюс 17 г масла в суп на мясном отваре и в кашу (пока еще масло не давали – обещают). Голодно! [М. К.]

Ужасно. Стояла за хлебом трое суток, только 31 получила. Слава богу, за все дни дали. Говорят, трудно подвозить муку. В пекарнях воду рабочие носят с Невы <…>.

Отнимают карточки и хлеб.

Свалился Фед. Ив. Ходил на работу к Московским воротам. Нужно пойти к нему на завод, получить для него карточки.

Хорошо, я близко живу, около завода.

Трудно мне, ношу воду, таскаю дрова. На улице холодно, дома тоже. Читать не могу. Сегодня не спала. Тревожусь за родных. На заводе выдали костную муку, испекла из них лепешки [Н. О-ва].

2 февраля 1942 года

Если останусь жива, запомнится мне поход из Гавани, через Неву к Московским воротам. Еле пришла. Когда переходила Неву, остановили меня моряки и сказали, что я первая встретившаяся им женщина с чистым лицом и в белом платке.

Сколько встретила женщин на своем пути, везших на саночках мужчин. А они сидят как дети с тусклыми глазами и впалыми щеками [Н. О-ва].

На поправку в стационар прибывают новые пациенты. Вид у всех изможденный. У всех интерес к питанию. Боязнь утечки драгоценных граммов. Каждый хочет выжить, ждет впереди лучшего.

Карточки еще не получил. Мало – но благо кормят, а население ждет карточки без хлеба. Кто-то сообщает, что смертные случаи возрастают, в Ленинграде ежедневно умирает 30–35 тысяч человек. Трупы не успевают убирать.

Сегодня вина нет. Табак у многих кончился. Появились иждивенцы. В палате тепло. Развели самодеятельность. Воруем доски, гробы у покойников и топим печь. Под кроватями запас досок. Администрация видит, но не замечает. К печи приходят греться врачи, сестры и няни из других палат.

Хотим пить – чаю дают два стакана в сутки [А. Б-в].

«Секретно

Решение № 73 с

Суженного заседания Исполнительного

Ленинградского городского комитета депутатов трудящихся

2 февраля 1942 г.

По вопросу: О восстановлении водопроводных и канализационных сетей по районам г. Ленинграда.

Для немедленного восстановления замерзших пожарных кранов, вводов, водопроводных и канализационных сетей в районах города, С. 3. Исполкома Ленгорсовета депутатов трудящихся решает:

1. Обязать председателей Исполкомов Районных Советов депутатов трудящихся:

а) использовать все автодушевые установки ⁄АДУ/, находящиеся в ведении МП ВО района, для отогрева замороженных домовых вводов, пожарных гидрантов, водопроводных магистралей;

б) немедленно организовать районные бригады не менее 25-ти человек для работ по восстановлению водопроводно-канализационных сетей в районе;

в) обеспечить потребным количеством дров для работы автодушевых установок /АДУ/ по размораживанию водопроводно-канализационных сетей.

2. Возложить все техническое руководство по отогреву вводов, пожарных кранов, восстановлению поврежденных сетей и т. п. на Управление «Ленводоканал»/т. Зиновьева/.

3. Нач. МПВО г. Ленинграда тов. Лагуткину дать указание районным штабам МПВО о выделении всех машин (АДУ) в распоряжение Исполкомов районных Советов депутатов трудящихся.

4. Предложить тов. Володарскому выделить по 100 литров бензина Исполкомам районных советов депутатов трудящихся для работ на машинах АДУ.

п. п. Председатель С 3. Исполкома Ленгорсовета – Попков

Секретарь С 3. Исполкома Ленгорсовета – Мосолов».

3 февраля 1942 года

Мое положение сейчас можно считать неплохим. Я имею жир, съедаю свою порцию хлеба (400 г), безраздельно владею своей заборной книжкой и съедаю большую часть Таниного пайка, имею сахар, часто даже масло, ем иногда яйцо, каши и витамин «С». Но это все кажется временным явлением, и потому жадность не исчезла, а по мере роста изобилия она растет и я украдкой от Тани, как самый последний воришка, таскаю все в рот. Таня объелась и уже пять дней страдает острым поносом – и она бедняга не стерпела. Но домой она приносит, и я ей за все очень благодарен. Мои черные мысли об эгоизме ее отошли на задний план, и мне остается только раскаиваться в своих первых записях.

Дров у нас нет, сегодня и до четверга я остаюсь на заводе, а Таня у себя на работе. С должности сестры-хозяйки она, очевидно, полетит, так как это ей не по силам, но пусть хоть за нею останется доступ на кухню, а это – путь к жизни. Поживем, увидим! [Г. Г-р]

Карточки на руках. Главврач пока не требует. Колеблемся. Мы не удержались, ходим в булочную. Съел незаконные 400 г – рискуем и молчим. Навестил заведующий райздравотделом т. Етингоф. Предложил сдать продовольственные карточки, обещает удвоить норму. Словам никто не верит. Обещания с обеих сторон не выполняются. Пришлось дополнительно в столовой РК подкармливаться. Съел кашу, гороховый суп и котлету. Ощущение голода заглушено. Надежда на жизнь. А жить хочется.

Каждый спешит урвать лишнее по продовольственным карточкам. Ходят по столовым. Что будет через 2–3 дня, никто не думает.

Опухоль рук и ног спадает. Появляется бодрость, а рядом покойники напоминают о себе трупным разложением. Вчера не хватило пять ужинов. Обидно, но возместить нечем. Нервы обостряются. Бессонная ночь и разговоры друг с другом. Прожит еще один день. Завтра будет лучше и легче. Как бы поесть досыта хоть один раз.

Решил промышлять. Иду к папе. Он дал полкилограмма хлеба. Окрыленный, бреду ночевать к своим. Делимся последним. Хлеб принес на всех – ведь это богатство, тарелка супа и каши воодушевили. Чай с сахаром. Напиваюсь. В тепле с папой спали в одной кровати, как в раю спал, нормально. Папа без конца критикует, все не так, во всем виноваты – разбойники. Молчу. Старик страдает – отводит душу беспощадной критикой. Решил оставить хлебную карточку – меньше соблазна, когда она в надежных руках [А. Б-в].

С секретарями Смольнинского райкома Кузьменко и Стельмаховичем и председателем райисполкома Шахановым едем по Калашниковой набережной. Шаханов смотрит в окно машины и вдруг принимается громко считать:

– Один, три, пять <…>.

Кузьменко, не сбавляя хода (он правил машиной), решительно заявляет:

– Голову нужно оторвать за такие вещи.

– За какие? – спрашиваю.

Стельмахович поясняет:

– Шаханов считал подкинутые трупы. Люди не довозят до кладбищ своих близких и подбрасывают их у Кировского комбината.

Шаханов ругается:

– Ну подожди же, накручу я сейчас управхозов и комендантов.

Наутро возвращался в Смольный по этой же дороге. У Кировского комбината по-прежнему лежал труп мужчины в рабочем комбинезоне. Он без сапог и шапки. Позвонил Шаханову <…> [А. Г-ч].

Пока режим питания тот же. И даже меню не меняется. Суп днем и вечером рисовый. Днем – гуляш с подливой и жареной картошкой (вкусно). Вечером – хорошая (стало все нравиться!) гречневая каша, довольно много! Привыкаю к этому режиму и начинаю мириться! Сегодня выдали на руки по 12 г сливочного масла. Дополнительно перед обедом и вечером после ужина съедаю тарелку студня из столярного клея плюс два раза чай с сахаром и один раз кофе <…> [М. К.].

4 февраля 1942 года

К числу моих испытаний прибавилось новое: докуриваю резервные папиросы, а дальше придется бросать курить, так как папиросы или табак можно купить с рук за хлеб. Вряд ли я решусь на такой шаг, но сейчас бросить курить очень тяжело. Мне очень бы хотелось бросить курить – это при нынешнем питании и моем здоровье необходимо, но в то же время боюсь испытать новые мучения. Но, как говорится, не бывает худа без добра. Может, мне удастся все же бросить курить

[Г. Г-р].

Меня сегодня чуть не зарубили. Что бы с меня было. Ведь тощая, как они, сама хожу и подбадриваю себя мечтами о будущем. До чего же бывают в жизни ужасные дни. В цехе около буржуйки умер слесарь В-в. Как сидел, так и упал, как подстреленный воробей. Шла домой. Около дворца культуры присоединились ко мне двое мужчин. Так дошли до садика. Как дошли до садика, преследователи прибавили шаг, я тоже. Они еще больше, я побежала, они за мной. Об этом сейчас даже страшно вспоминать. Они были в состоянии добраться до второго этажа и там в изнеможении свалились, и стали со зла рубить каменную лестницу и проклинать меня. А я, откуда только силы взялись, вбежала на третий и только смогла два раза стукнуть в дверь, где меня ждали и сразу же открыли. Говорить не могла, от всего пережитого голос пропал.

Фед. Ив. умер. Пришлось пойти к нему на завод за гробом. Боже, боже мой! На детских саночках привезли, если бы не помогла его дальняя родственница, то не дошла бы [Н. О-ва].

«Секретарю ГК ВКП (б) т. Кузнецову

Глубокоуважаемый Алексей Александрович!

Очень долго не решалась беспокоить Вас, но, видно, только Вы можете разрешить такой страшный вопрос – вопрос моего физического существования. Я являюсь живым памятником б. Александрийскому театру, ныне им. Пушкина. Мой знаменитый дед открыл этот театр, в нем вся моя семья проработала без перерыва до сегодняшнего дня, в нем я проработала 55 лет и всецело отдала всю свою жизнь искусству.

После Октябрьской революции 6 лет заведовала школой русской драматургии при нашем театре и выпустила более 400 актеров по периферии и в наш театр.

Сейчас я нахожусь в таком плохом физическом состоянии, что едва могу передвигаться. В последние дни я пережила очень много тяжелого. На моих руках четыре дня назад умерли два моих друга, жившие со мной 30 лет, умерли обе в один день, одна утром, другая вечером, и я осталась одна между ними (по случаю холода мы жили в одной комнате), я надорвалась, ухаживая за ними, поднимая их и пр., и изнемогла. Мне необходим, кроме продуктовой карточки, усиленный санаторный паек (у меня язва желудка, лечит профессор Рысс).

Поддержите меня, Алексей Александрович, я еще могу быть полезной в искусстве и передать преемственность молодежи старой культуры в театре.

Я не умею просить, но я уверена, Вы отзоветесь на мой крик, но если нельзя это сделать – я фаталистка – значит, так надо.

Жму Вашу руку, уважающая Вас Народная артистка Союза ССР

В. Мичурина-Самойлова.

Р. S. Об одном прошу, ответьте скорей.

4 февраля 1942 года».

5 февраля 1942 года

Кожемякин рассказал. Встретил знакомую молодую женщину. Разговорились о жизни. Она сетует на трудности.

– Одно время хорошо мне было. В нашей квартире водилось много крыс и мышей. Я ставлю на них капкан и мышеловки, и таким образом мы (у нее двое детей) каждый день ели дичь. А сейчас вся эта дичь перевелась. <…>

– Слушай, неужели ты до этого дошла?

– Я бы и человечину ела, если б не боялась ответственности [А. Г-ч].

К завтраку не опоздал. По пути на В.О. на улицах насчитал 12 трупов. Их раздевают, разувают. Жуткие поиски продовольственных карточек. У двух трупов от колен до туловища обрублены мягкие части ног. Кто-то доходит до предела отчаянья и рубит трупы на мясо. Жутко представить мучения ленинградцев. Терпеливо и стойко борются за жизнь. Обстрел и разрывы снарядов более никого не беспокоят. Безразличие к жертвам и кипучая ненависть к врагу, бьющему по городу. Ведь все равно тщетны надежды на возмущения. Умирают спокойно в родном городе. Смерть витает повсюду, но она никого не пугает. Сердце сжимается, а воля и сознание говорят – все равно все перенесем [А. Б-в].

<…> Трупы умерших от голода валяются на каждом шагу, в том числе и у нас во дворе. Они не убираются по несколько суток кряду, другие голодные люди отрубают им головы, ноги и варят из этого студень и едят. Таких изуродованных мертвецов я видел часто. Были они и у нас во дворе, а особенно много их на кладбищах, где трупы лежат в снегу штабелями, дожидаясь захоронения неделями. Трупы в гробах самых невероятных видов: в ящиках из-под яиц или другой таре, в фанерных коробках, завернутые в картон, обои, тряпки, в одежде или нагие. У многих трупов отрублены головы. Это все я видел на Волковом кладбище, где лежат горы трупов, умерших от голода и сданных на захоронение за 20 рублей в общей могиле. За рытье индивидуальных могил кладбищенские не берутся и возьмутся только за 200–300 рублей или 1,5 килограмма хлеба. <…>

В городе ежедневно от печек-времянок сгорает несколько десятков домов. Уже сгорела треть Гостиного двора. Потушить эти пожары невозможно – нет воды, и здания горят по несколько суток кряду.

Отсутствие воды остановило все поезда, подвозившие продовольствие Ленинграду от Ладожского озера, и на несколько дней парализовало работу хлебозаводов, создав огромные очереди за хлебом и мукой, выдаваемой вместо хлеба. Мама простояла за мукой около полутора суток, и мы ничего не ели, дожидаясь этой муки. Сейчас паровозам воду качают пожарными рукавами из Невы, а хлебозаводам пожарные машины качают воду из уличных колодцев и также через пожарные рукава. <…>

Макар Григорьевич болеет уже около двух месяцев. На него голод повлиял хуже всех. Мама высохла, болеет кучей болезней, но еще держится. Я хожу с опухшими ногами. Живем на паек хлеба (ныне увеличенный до 400 г рабочим, 250 г иждивенцам) и редкие подачки из магазина. За последний месяц на карточку выдали 200 г крупы (вернее, дурандовой муки), 200 г сахарного песку и сегодня (за два месяца в первый раз) 200 г масла. Кроме того, берем баланду из столовой, воды с 3–4 крупинками и 100 г жидкой каши из муки и целого зерна риса или пшеницы. Это на троих. <…>

Началась усиленная эвакуация населения. Ежедневно уезжает 3000 человек, с большой радостью за бесценок продающих свои вещи, лишь бы спастись из ленинградского ада. Мама и Макар Григорьевич записались на 14 марта. Не знаю, сумеют ли они уехать, имея в виду их крайнее истощение? [А. А.]

5 февраля заместитель председателя СНК СССР т. А. Н. Косыгин вызвал к себе директора треста ресторанов и столовых Фельдмана и спросил:

– Сколько ваших людей умерло или заболело от истощения?

– Ни одного. <…> Они же работают у пищи.

– Хорошо. Значит, это народ стойкий? – спросил, улыбаясь, Косыгин.

– Да <…> [А. Г-ч].

ЭВАКУАЦИЯ

Вспоминают учащиеся 2-й Ленинградской спецшколы ВВС[74]

Андрей Соколов. Так, 22 января 1942 г. Военный совет Ленинградского фронта принял решение эвакуировать личный состав 2-й Ленинградской спецшколы ВВС. Нам предстояла далекая и совершенно неизведанная дорога в Сибирь городок Ойрот-Тура. До ближайшей железнодорожной станции Бийск – 94 км. <…>

С 1 декабря 1941 г. мы потеряли 90 человек убитыми, умершими и от голода. В одной из комнат Петришуле[75], где в то время размещалась спецшкола, лежали тяжелобольные ребята. Накануне отъезда их навестил директор школы В.П. Широков. Мальчишки плакали и просили директора взять их с собою. О том же умоляли и некоторые родители. Широков понимал, что эти ребята умирают. Спасти их было уже невозможно. Некоторые ребята, жившие в домашних условиях, ослабли настолько, что не могли самостоятельно или с помощью родственников добраться до железнодорожного перрона.

Борис Евдокимов. Утром 5 февраля я из дома приехал в Петришуле. Основная группа учащихся построилась у здания спецшколы и нестройной колонной пошла по улице Софьи Перовской (ныне Малая Конюшенная). Шли тяжело, медленно, некоторых приходилось поддерживать, чтобы не упали. По пути пришлось перелезать через сугробы. Свернули на набережную и пересекли Неву у Литейного моста. Шли молча. На душе было тоскливо и тяжело, у каждого в городе оставались умирающие от голода родные и друзья.

На Финляндском вокзале нас загрузили в пассажирские вагоны так, что яблоку негде было упасть. Принесли хлеб. Он оказался таким замороженным, что его никак не удавалось разрезать. Выход нашли. Буханку засунули кому-то под шинель, на грудь. Когда хлеб оттаял и размяк, его разделили на пайки весом 100–120 граммов. За весь первый день эвакуации больше пищи мы не получали.

Андрей Соколов. Ребята сидели на скамейках, кто-то устроился на верхних багажных полках, на полу, тесно прижавшись друг к другу. Ждали отправки. Время тянулось. Давно наступила темнота. Свет в вагоне не зажигался. Дыхание людей в ограниченном объеме железнодорожного вагона привело к тому, что обитатели на верхних полках начали задыхаться от спертого воздуха. С верхних полок кричали:

– Откройте двери, жарко, дышать нечем!

Сидящие на полу и нижних полках отвечали:

– У нас ноги мерзнут, мы замерзаем, нам холодно, давайте меняться местами.

Двери вагона не открывали, но и местами не менялись. Так и продолжали сидеть каждый на месте, которое ему досталось при посадке.

Кто-то узнал, что наша задержка с отправкой происходит ввиду отсутствия дров на паровозе. Когда их подвезут, никто не знал. Неопределенность, общая беспомощность, невозможность хоть как-то повлиять на создавшуюся обстановку действовали удручающе на ребят. Вслух не говорили, но каждый понимал, что, если произойдет длительная задержка эшелона, мы все вымрем, не выехав из Ленинграда.

В Борисову Гриву, небольшую железнодорожную станцию в 43 километрах от Финляндского вокзала и 7 километрах от Ладожского озера, прибыли только на следующие сутки. По дороге в Мельничном Ручье состав бомбили.

На станции нас никто не встретил. О существовании амбулатории и стационара даже не слышали. Питание получило всего два или три человека.

Игорь Михайлов. В Борисовой Гриве я получил килограмм сто граммов хлеба и миску пшенного супа с кусочком мяса. Только сел поесть, как ко мне подбежал ученик артиллерийской спецшколы, выхватил мясо из моей миски и тут же скрылся. Не знаю, с чем сравнить эту чудовищную потерю. Вместе с украденным кусочком мяса у меня отняли надежду выжить и победить смерть. Прошло с той поры 55 лет, а я об этом случае помню во всех деталях и по сей день.

Андрей Соколов. Посадкой учеников спецшколы руководил директор А.П. Широков, заведующий учебной частью А.И. Самокиш, преподаватель математики Я. И. Циансон и кто-то еще. Каждый из них организовывал посадку по-своему. На площадке для посадки на автомашины царил хаос. В первую очередь следовало бы отправить через Ладогу младших, т. е. 8 классы. Однако вопреки здравому смыслу на Большую землю сначала отправили старших, т. е. десятые классы.

Первые машины с ребятами пошли по льду поздно вечером 6 февраля. За ночь ребят перевезли в Жихарево. Переправа проходила для нас тяжело и навсегда сохранилась в памяти. Все мы были истощены и переутомлены предыдущей дорогой. При переправе по Ледовой дороге многие отморозили ноги.

Юрий Безданский. Нас в Борисовой Гриве посадили на бортовые открытые трехтонки. В машине, на которую я попал, оказалось сено. Заботливый шофер посоветовал: «Садитесь, ребята, потеснее, будете друг друга согревать своим теплом. Холодно, а на озере и ветер». Водитель укрыл нашу группу человек 10–12 брезентом, и мы поехали. В начале пути я пытался смотреть наружу, но мороз и ветер быстро отбили охоту. По дороге я даже вздремнул. По этой причине ледяную «дорогу жизни» почти не видел. Была короткая остановка на каком-то острове, где мы чуть погрелись в шоферской дежурке.

Юрий Титов. Там, где я должен был садиться на автомашину, посадкой руководил заведующий учебной частью А. И. Самокиш. Когда подошла машина, я полез в кузов. Занес ногу на борт, уперся поудобнее руками, чтобы самому перевалиться через борт. В тот момент, когда одна половина тела была в кузове, а вторая еще висела снаружи в воздухе, я почувствовал удар по телу чем-то тяжелым. Удар был сильным. После него удержаться на борту я не смог и упал не в кузов, а в снег. Уже лежа на снегу, я понял, что ударил меня А. И. Самокиш. <…>

К тому месту, где я лежал, подошел небольшой автобус. С громадным трудом я поднялся и, качаясь, побрел к нему. Мой внешний вид внушал жалость. Водитель взял меня на руки и усадил на сиденье в автобусе.

Виктор Аринин. Нас перевозили через Ладогу ночью. В Борисовой Гриве мне помогли забраться в кузов грузовой полуторки, открытой всем ветрам и морозам. За переезд Ладоги произошло два запомнившихся мне события.

Первое. На Ладожском озере, а точнее, на каком-то его острове, машина остановилась. Водитель, ничего не говоря, открыл борт и только после этого сказал:

– Вылезайте, ребята. Я поеду на заправку топливом.

Мы с большим трудом, помогая друг другу, сползли с машины. Некоторые не могли стоять самостоятельно на ногах. Когда кузов опустел, водитель закрыл борт грузовика и уехал. Мы остались стоять на морозе в полной неизвестности, сколько нам предстояло ожидать возвращения автомашины. Мы даже не знали, вернется она к нам или нет. На наше счастье, она вернулась через час-полтора. Мы были рады. Появилась надежда переехать Ладожское озеро и вырваться за кольцо блокады. Мы снова забрались в кузов. На этот раз без особых происшествий переехали Ладожское озеро. По твердой земле ехали недолго. Наша машина неожиданно вновь остановилась. Ее остановил взвод солдат. Они без лишних разговоров высадили нас из машины, сказав при этом:

– Вылезайте, машина нам нужна ехать на фронт, – а чтобы успокоить нас, кто-то из них добавил: – Идите вон на тот огонек. Там переждете до посадки на следующую.

Вдали действительно светился слабенький огонек. Солдаты быстро сели в нашу машину и куда-то поехали.

Сколько мы шли до огонька, сказать трудно, но дошли. Постепенно подтянулись отставшие в пути. Никто нас не считал, и мы не знали, все ли собрались на этот раз. Ждали долго, наконец ребят в третий раз погрузили на открытую грузовую машину. Окончательно промерзшие доехали до Жихарева.

Борис Друнин. Через Ладожское озеро переправился на автомашине 3I/IC-5 в числе первых. На лед выехали в светлое время суток 6 февраля. В Жихарево прибыли ночью. Мне повезло, ехал в кабине автомашины рядом с шофером. Остальные устроились, как могли, в открытом кузове, но и им счастье улыбнулось. В кузове автомашины оказались подушки. Они помогли ребятам спасти ноги от обморожения. В пути у меня с водителем состоялся такой разговор:

– Ты дверь в кабину не закрывай, – сказал водитель, – если начнем проваливаться под лед, то останется хоть какой-то шанс выскочить. Правда, тебе и открытая дверь не поможет, все равно не успеешь выскочить, не хватит сил.

Немного подумав, водитель добавил:

– Если после войны вскипятить Ладожское озеро, то получится неплохой суп.

– Почему?

– Да потому, что на дно ушла масса автомашин с людьми, маслом, солью и другими продуктами.

Андрей Соколов. Я попал в группу ребят, посадкой которых на автомашины руководил командир первого взвода второй роты Я. И. Циансон. Перед посадкой он построил нас, и мы долго стояли на морозе в строю, хотя в этом не было необходимости. Его далеко идущий замысел стал ясен, когда подошла машина для посадки. Циансон подал команду «смирно» и сначала залез сам, погрузил свои вещи в машину. Затем стал тыкать пальцем то в одного ученика, то в другого, говоря при этом: «Ты в машину <…>, ты в машину <…>». Таким образом, он выбрал из строя самых крепких ребят и заполнил ими только половину кузова автомашины, а затем сказал: «Хватит!» – и прекратил посадку.

Оставшиеся в строю слушали пламенную речь Циансона, которую каждый запомнил на всю жизнь:

– Дети мои, – произнес он трагическим голосом, – ваши жизни полностью доверены мне. Я теперь для вас и мать, и отец, и царь, и бог, и воинский начальник. Поэтому я первым поеду через Ладогу. Вы остаетесь здесь. Машины еще придут, и я вас, дети мои, заклинаю быть сознательными и дисциплинированными.

Впервые я видел человека, который говорит одно, а делает другое. Это был наглядный урок человеческой подлости, полученный в самом начале самостоятельной жизни. После пламенной речи «бог и царь» подал команду для отправки, и машина укатила на другой берег Ладоги. Мы стояли в строю и смотрели ей вслед, слабо соображая, что же происходит, где же забота командира о подчиненных. Ребята свято верили в порядочность своего командира, учителя, наконец взрослого человека. <…>

Подходили машины. Посадкой руководить было некому. Все лезли в кузов кто как мог. Наконец очередь дошла и до нас. Шофер полуторки посмотрел на хаос, творившийся при посадке, сел за баранку, резко тронул с места автомобиль и поехал. Кто был в кузове и не успел сесть, попадали. Я упал на дно кузова. Сил изменить положение, т. е. сесть или встать на ноги, у меня не было. Так всю «Дорогу жизни» я и провалялся в кузове, катаясь по полу и подпрыгивая на каждом ухабе.

Сколько ехали, не помню, но ехали долго и медленно, тяжело перенося этот путь. Часто подолгу останавливались, стояли, трогались и ехали дальше. Слышались какие-то команды, ругань.

Судя по голосам, наша автомашина объезжала полыньи, образовавшиеся от разрывов снарядов и бомб. Что за полыньи, каковы их размеры, мы, валявшиеся в кузове, не видели.

О движении судили по толчкам и броскам, которые особенно ощущались при резком торможении. Вокруг стояла темнота, сколько было времени, никто не знал. Где-то рвались артиллерийские снаряды, мы слышали звук от их разрывов, но это было где-то там, вне опасности для нашей колонны.

Путь казался бесконечным. Ноги от мороза и неудобного лежания онемели и потеряли чувствительность. Наконец переехали Ладогу. При движении по лесной дороге, где корни деревьев делали дорогу похожей на крупную стиральную доску, нас разбросало по полу кузова.

Любые горести когда-нибудь заканчиваются. Завершилась и переправа через Ладогу. Мы прибыли в Жихарево и остановились. Из кабины вышел водитель и сказал:

– Приехали, ребята, вылезайте.

Мы лежали на полу кузова без признаков жизни. Тогда он открыл борт и стал сгружать нас на снег, как мешки или дрова.

Когда наша машина встала, я не мог двигаться. Меня стащили на снег. Подняться и встать на ноги самостоятельно не смог. Помог кто-то из спецов. Я еще не знал, что при переезде через озеро обморозил пальцы на обеих ногах. Постепенно все куда-то пошли, вытянулись в цепочку по едва заметной узкой протоптанной в снегу тропинке. Шли долго, тяжело переставляя отекшие ноги. В конце концов мы оказались в бараке с пунктом питания.

6 февраля 1942 года

Был в райкоме. На фронте неопределенно. Эпизоды уничтожения фашистов не производят впечатления. Важно сообщение Информбюро. Где-то наши семьи. Представляют ли они, что наша жизнь такова. Ленинград – это борьба за честь Родины во всем: живем без света, топлива, воды, уборных, в холоде, без удовлетворения голода. О трамваях никто даже не думает. Ленинградец походит на охотника, потерявшего оружие, – почти каждый вооружен посудиной для воды и порции супа, закутан, кто во что горазд – на внешний вид никто не обращает внимания. Жизнь теплится в глазах и только [М. К.].

7 февраля 1942 года

Вечером по просьбе больных прочитал лекцию о морали и нравственности. Остались признательны. РК прислал 100 г табаку на каждые шесть человек курящих.

А на рынке произвол: пачка «беломорканала» – 75 руб. случайно, а нормально – за 300 г хлеба. Хлеб иногда можно купить 100 г за 30–40 рублей. Продают и меняют продукт на продукт, а деньги почти бесполезны, за них можно купить только у мародеров. У меня уже полтора месяца более 100 руб. в кармане не бывает. Живу на 20–30 рублей. Граммы скоро не буду иметь возможности выкупать [М. К.].

«Зам. Председателя Ленгорисполкома

тов. Андреенко от академика архитектуры

Котова Григория Ивановича

Находясь в крайне трудном положении, обращаюсь к Вам с просьбой оказать мне возможную помощь продовольствием.

Сам я в настоящее время лежу – врачи прописали мне усиленное питание, крупу, сахар, муку. И для поддержания сил крепкое вино и шоколад…

Между тем положение мое и моей семьи очень тяжелое – недавно скончалась жена моя, дочь моя, ухаживающая за мной, тоже крайне истощена. Продуктов у нас никаких нет.

Ввиду всего это, я решаюсь обратиться к Вам с этой просьбой, надеясь, что Вы не откажете мне в помощи.

7-II-42».

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Мой муж Владимир Софроницкий находится в Ленинграде. Я уже три месяца о нем ничего не знаю. Сегодня пришла телеграмма от его сестры с призывом о помощи. Я наводила справки о муже через Комитет искусств – мне ничего не сделали.

Я Вас умоляю спасти их от неминуемой смерти. Каждая минута дорога. Я верю, что вы мне поможете.

Е. Софроницкая.

7-II-42 г».

8 февраля 1942 года

Вчера упорно говорили о прибавке хлеба. Пока ничего. Купил пачку табаку за 100 рублей. Рад, как ребенок! Изголодался по куреву. Начинаю ежедневно откладывать хлеб для обмена на табак. Пачка приравнена 400–500 г хлеба. <…>

Подтверждаются случаи людоедства и трупоедства. <…> На улице у трупов вырезают мясо. Среди рабочих нашего завода вскрылись два случая. Один рабочий пытался убить жену, другой – жиличку. Оба мотивируют свои проступки нестерпимым голодом и желанием употребить плоть своих жертв в пищу [М. К.].

9 февраля 1942 года

Завтра заканчивается пребывание в стационаре. Мне везет. Вернулся Николай Иванович Виноградов. У него остались январские продовольственные талоны. Васса Павловна Д. организовала встречу старых друзей на квартире. Там была организована прекрасная обстановка. Нас трое, есть ужин. Я принес 100 г хлеба, у В.П. – 300 г хлеба, ананасового варенья взамен сахара получено 150 г. У Ник. Ив. четыре котлеты и две порции каши, 200 г масла. Затоплена печь, шумит самовар, горит керосиновая лампа, играет радио, передает оперу Гуно «Фауст». Мы пируем и наслаждаемся. На каждого получилось: на первое каша с маслом по 100 г, кусочек хлеба с маслом и котлеткой, из варенья сладкий ароматный кисель по чайному блюдцу и затем настоящий чай из самовара с сахарным песком. Воспоминания и разговоры до 23 часов. Спали с Ник. Ив. вдвоем на кушетке, в тепле. Силы прибывают. Утром шел через Неву. Трупы [А. Б-в].

Среди наших родных первой жертвой Ленинградской блокады стал мой брат Николай Николаевич, высококвалифицированный корабельный мастер с верфи [завода] Марти. Еще летом он отправил свою жену с дочкой-школьницей на свою родину в с. Троицкое. В связи с начавшимися налетами фашистской авиации артобстрелами он в сентябре перебрался к своим родителям в нашу квартиру, считая, что здесь, на нижнем этаже в старинном сводчатом доме, он будет в большей безопасности, чем в своей комнате, расположенной на верхнем этаже одного из домов на ул. Толмачева.

Перед Новым годом он отправился в Старую Деревню к тетке своей жены, Анне Матвеевне, рассчитывая помыться в домовой бане. По возвращении 1 или 2 января он слег, истратив все свои силы на дальний многочасовой тяжелый путь, проделанный им пешком по снежным заносам.

Из дома он вернулся в свою комнату на ул. Толмачева. Он послал ко мне свою соседку, которая сказала, что Николай слег и просит меня прийти к нему. Когда я вошла в его комнату, он лежал в постели в плохом состоянии. Я спросила его: «Коля, что с тобой?» Он ответил: «Сестра, я умираю». Я попыталась его успокоить, но он в ответ сказал: «Мои дни сочтены, приходи, хоть отходную вместе прочитаем». Заплакав, он стал повторять: «Не оставляй в беде меня, несчастного».

Действительно, его положение было очень тяжелое: он настолько ослаб, что даже не мог встать с постели в течение месяца. Я почти ежедневно ходила к брату: топила печку, кипятила чай, кормила его. 30 января я видела Колю в последний раз. Его состояние, и это было заметно, улучшилось, и, по его словам, накануне он без посторонней помощи четыре раза вставал с кровати.

В тот день я находилась у него до наступления темноты. Перед моим уходом он сказал: «Хотя мне лучше, но все же ты, Соня, приходи и завтра». Я ему это обещала.

Но свое обещание, к сожалению, я не могла выполнить. 31 января неожиданно пришел мой сын Виктор, отпущенный из воинской части в краткосрочный отпуск. На несколько часов пришел домой мой муж Алексей Иванович, которому было дано знать о приходе сына. При таком стечении обстоятельств у меня не оставалось времени, чтобы сходить к брату.

Когда на другой день я пришла к брату, дверь его комнаты оказалась запертой. Его соседка, вышедшая ко мне, сказала: «Случилось большое несчастье – 31 января умер Николай Николаевич». Мне было тяжело и больно, я горько заплакала. На мою просьбу открыть комнату она ответила, что ключи находятся у квартуполномоченного. До темноты, сидя у комнаты брата и время от времени начиная плакать, я тщетно ждала его прихода.

Возвращаясь домой, да и дома, сообщив эту горестную весть своим родителям, я все время думала о том, почему умер мой брат, если накануне он сам мне говорил об улучшении состояния его здоровья. В голове рождалась и все сильнее укреплялась мысль о совершенном злодеянии. Незадолго до своей смерти он мне сам говорил, что дал доверенность своим соседкам на получение карточек. Получив карточки, а это ежедневно 600 граммов хлеба, эти женщины не удержались от искушения и, по-видимому, насильственно лишили его жизни. И сколько я ни ходила в последующие дни, комната брата оказывалась закрытой и соседка продолжала издевательски уверять, что ключи находятся у квартуполномоченного, а его местонахождение неизвестно.

Со слезами я умоляла соседку найти ключ, чтобы я могла по-христиански подготовить покойника к похоронам. Много раз ей объясняла, что я была в церкви, совершила отпевание, принесла крест и землю, чтобы возложить это на покойного. Однако мои слезы и просьбы на нее не действовали. Вероятно, женщины опасались, что, войдя в комнату, я увижу следы насильственной смерти брата. Спустя примерно неделю они мне сказали, чтобы я больше не приходила: покойника увезли на похоронной автомашине, а ключ сдан в жакт. О месте захоронения брата нам ничего неизвестно [Бирюкова].

10 февраля 1942 года

Объявлено о повышении с завтрашнего дня норм продажи продуктов. <…> Такое увеличение не уменьшит голода и смертности, но облегчит существование людям, имеющим хотя бы какое-то дополнительное питание и сохранившимся в более или менее удовлетворительном состоянии <…> [М. К.].

Февраль не принес ничего утешительного. Нет ничего в моей жизни такого яркого, за что бы я мог крепнуть, уцепившись, чтобы его огонь, не угасая, горел в моей груди. Уже третий день я не курю. Скучно и пусто на душе. Что-то хочется, сосет под ложечкой, а заполнить этот пробел можно только за счет нормы – очень скудной и мизерной. Сегодня купил за 10 рублей две папиросы. Вчерашний день – сплошное обжорство, я съел на ужин дневную норму хлеба, а в час ночи – две каши, суп и еще половину нормы хлеба. Завтракать не пришлось, и я особенно не страдаю. Это все мелочи жизни, и они ничто в сравнении с общей пустотой. Была бы хоть работа, на которой можно было бы отвлечься, но и этого нет. Рабочих на моем участке становится все меньше и меньше – больны все, за исключением двух бригадиров. То есть я и два бригадира – весь наличный состав. Вчера умерли два человека с смежного участка. Так каждый день уходят люди без ропота и упреков. Завод не работает, люди являются сюда только за тем, чтобы пообедать. По заданию свыше производится отправка работников на погрузку и выгрузку продуктов, поступающих в Ленинград. Я был в их числе, но провинился и теперь оставлен здесь. К лучшему ли это или к худшему, трудно сказать, но жалеть об этом мне особенно не приходится, так как одна-две недели хорошего питания недостаточно для восстановления физических сил [Г. Г-р].

Последний день в стационаре. Отчитался талонами. После обеда без чая и каши с 200 г хлеба на ночь иду к папе. Напился чаю с сухарем. В шесть часов сытный ужин: две тарелки супа с макаронами, каша пшенная крутая. Тепло. Я спал со спокойной душой. Завтра день отдыхаю в родном доме [А. Б-в].

Все же Лена уморила Гришу. Сама ела его хлеб, а ему давала дуранду, да еще, сволочь, учила Верочку, чтобы она за мной не смотрела, будто бы я все равно умру, побереги лучше себя. Но пока Верочка – молодец, спасибо ей, не вижу изменений, а чувствую ее помощь и заботу. Она у меня молодец. Счастлив я, что имею такую жену, такого друга. Не знаю, конечно, что будет дальше, увидим <…> [Л-ч].

11 февраля 1942 года

Сегодня я чувствую себя очень плохо. Ноги опухли, лицо обрюзгло, тело все как будто налито свинцом. Неужели я иду путем смертника. Я этого не хочу и не имею права, при моем положении умирать. Хочу жить, жить и жить! Но как этого добиться? С сегодняшнего дня мы получаем 500 г хлеба. Я уже съел свою норму, норму Тани и все равно голоден. Это результат общего истощения организма или начало конца? Только бы не последнее! Домой я сегодня не иду, так как Таня не хочет приходить с пустыми руками, а мои планы этим расстраиваются. Я не должен употреблять воды, а кроме супов и чая, ничего здесь нет. Что делать? Дома у меня есть масло, оно бы меня поддержало, но отправляться домой только ради него мне очень тяжело. Жадность, как следствие голода, не дает мне покоя. К тому же хочется курить.

Ох, как тяжело! Уехать бы из этого мертвого города, уехать куда глаза глядят, забыть все и вернуть себе утраченные силы! Борис Хотин откомандирован на погрузочные работы, и я ему завидую. По крайней мере поест досыта. Я временно возглавил его участок с двумя живыми монтерами. Скоро и они заболеют. С кем тогда я буду работать?

Почему завод не эвакуируется? С какой охотой я поехал бы в любую глушь, лишь бы уйти от мрачной действительности.

Давно не был в бане. Тело чешется, и стыдно признаться, но меня заедают вши, мелкие и кусачие. С октября месяца сплю не раздеваясь. Меняю белье, но это не спасает. Вши – вот что меня очень угнетает. Они съедят меня живьем. Какой ужас! Я, кажется, дохожу до последней степени истощения. Я разбит и подавлен. Меня, наверное, хватит только до марта месяца. А как хочется жить, я ведь еще не видел настоящей жизни! Что я видел за мое короткое существование на земле? Быхов – нищета, униженность перед товарищами. Ленинград – нищета, полуголодное существование, надежды на будущее в годы учебы. <…> Работа, мизерный оклад. Потом война – трудовые работы, отъезд родных, одиночество, голод, холод, постоянная угроза смерти <…> [Г. Г-р].

В восемь часов утра встали, пили чай с хлебом и немного сырковой массы. После завтрака вымыл теплой водой голову и до пояса. Рубаху сменил. После обеда схожу за водой, а затем вымою ноги и сменю кальсоны. Посылку организовал в Халтурин: конверты, Шуре послал коробочку для нужных мелочей – пуговиц, иголок и т. п. Писали письма. Папа спит. Я побрился. Ната готовит обед. Есть немного чечевицы.

Встал папа. Снова критикует наше положение, говорит «как лягушки квакают перед дождем, так и у нас кричали: «догоняем Америку, <…> перегоняем». Все теперь пошло прахом, брехали, а теперь война во всем виновата. Вот до чего страну довели <…>.». Старик во многом говорит горькую правду [А. Б-в].

12 февраля 1942 года

Вернулся к работе в райкоме. Предстоит очистить от нечистот и убрать трупы из общежития 8-го ремесленного училища. <…>

<…> Ученики эвакуированы, осталась группа слабых и больных учащихся, 15–20 человек (точно не знают, даже списков нет). Директор, помполит, зам по учебно-технической части и весь аппарат выехали с эвакуированными.

Общежитие брошено и не сдано, полный развал, хаос, беспорядок, и всюду загажено. Осмотр начал со двора, картина такова.

У входа на свалке выброшено три трупа, лежат, по заявлению председателя социально-бытовой комиссии т. 3-й, более 10 дней. Один труп прикрыт бордовым одеялом, два валяются полураздетыми. В проходе в газоубежище лежат два трупа, в газоубежище не пройти, 3-на утверждает, что там навалены трупы. Дверь не открыть, так как загажено и заморожено. На лестнице на второй этаж выброшена куча трупов, насчитали восемь, выше в комнаты не пройти.

В подъезде все загажено, здесь вместо уборной отхожее место. Смрад и вонь. С парадного лестница залита и загажена, лифт превращен в уборную – течет вонючая жидкость. В комнатах вонь и все поломано. Комендант т. Н-о разводит руками. Требуем срочно принять меры. 13 февраля обещает навести порядок и трупы вывезти. Даю срок до 14 февраля, на 13 февраля вызываю с отчетом в РК. Завтра сам организую людей. [А. Б-в].

«Глубокоуважаемый тов. Андреенко!

Я как бывший Ваш преподаватель курса высшей математики по Торгово-товароведческому институту Центрсоюза решил обратиться к Вам как к своему бывшему ученику-аспиранту с нижеследующей просьбой, надеюсь, что вы меня не забыли. Я – Соловьев Федор Павлович. Я утвержден в звании доцента высшей аттестационной комиссией Комитета по делам высшей школы, в звании профессора – Высшей квалификационной комиссией. Я получил академическую профессорскую пенсию. Но вследствие переживаемого времени работаю сейчас в техникуме…

Я хлопочу о продовольственной карточке 1-й категории. Мне кажется, я это заслужил: работаю на преподавательском поприще более сорока лет. Мои ученики рассеяны по всей стране. По преимуществу в партийных органах и торговой сети.

Надеюсь, что вы откликнетесь на просьбу своего старого учителя, мне сейчас 66 лет».

«12 февраля 1942 г.

Члену Центрального Комитета Ленсовета[76]

тов. Андреенко

Покорнейшая просьба

гр. Бурмистрова Романа Андреевича

Обращаюсь к Вам т. А. с неотложной просьбой.

Я прослужил 36 лет и служу по сие время в театре акдрамы имени Пушкина, последние годы я один обслуживал ленсоветовские ложи и места, в которых и Вы бывали и члены Ленсовета по мандатам. Мне приходилось услуживать и хлопотать, чтобы было хорошо смотреть спектакль и также Вам и Вашим товарищам, и семьям. Вероятно, вы вспомните, а посему я осмеливаюсь т. Андреенко беспокоить своей необходимой просьбой Вашего содействия и разрешения получить за деньги из базы мучицы, крупки и, может, другие продукты. Сколько можете, для поддержания здоровья, жена лежит больная, я и сам ослаб, и семья. Зная Вас и Ваше доброе сердце, что Вы в этой маленькой просьбе не откажете уделить сколько можете. Главное – мучицы. Жду Вашего ответа.

Ваш покорный слуга Р. Бурмистров.

15 февраля 1942 года».

14 февраля 1942 года

На завтрак лапши 30 г и хлеб с сладким чаем. Голод уже не мучает.

Работа на участке. Общежитие 8-го Ремесленного училища постепенно приводим в порядок. Трупы вывезли своими силами на санках. Воспитанники все мрут <…> [А. Б-в].

«15 февраля 1942 года

Секретарям Ленинградского горкома ВКП (б) тов.

Кузнецову А. А.,

тов. Капустину Я. Ф.

Докладная записка о состоянии трудовой дисциплины и революционной бдительности на предприятиях г. Ленинграда.

Произведено отделом кадров горкома ВКП (б). Проверкой состояния трудовой дисциплины и революционной бдительности на заводах № 4 НКБ; 189 НКСП; «Русский дизель» им. Энгельса; Прядильно-ниточного комбината им. Кирова и 5-й ГЭС установлено, что хозяйственные и партийные руководители указанных предприятий уделяют этим важным вопросам совершенно недостаточное внимание. Особенно резко это проявилось в декабре месяце 1941 года, когда большинство предприятий были ограничены или вовсе лишены снабжения электроэнергией и работа на основных заказах была резко сокращена и совершенно прекращена.

Создалось такое положение, что на работу перестали являться более половины состава работающих, существовавший порядок табельного учета нарушился, выяснение причин неявки почти не проводилось.

На этих предприятиях до настоящего времени не могут точно установить наличие работающих, так как учет явки и выяснение причин неявки оказались запущенными до такого состояния, что количество неявившихся по «неизвестным причинам» стало выражаться в сотнях и даже тысячах человек и проведение этой работы оказалось связано с огромными трудностями.

На всех обследованных заводах и рабочие, и служащие, руководящий состав являются на работу с большими опозданиями, и большинство из них уходит с предприятий после посещения столовых, так как порядок освобождения рабочих по личным причинам не соблюдается. В связи с невозможностью выполнения основных производственных заданий использование способных к труду рабочих на общественно полезной работе проводится очень ограниченно, с большими трудностями и в большинстве случаев не по инициативе работников предприятий, а по требованию вышестоящих организаций.

Не только рабочие, но и часть руководящих работников цехов и отделов предприятий до крайности опустились, ходят грязные, небритые и своим поведением наводят уныние на окружающих.

Места общего пользования и на предприятиях, и в общежитиях в связи с подачей воды оказались в крайне запущенном состоянии.

При таком положении резко упала и революционная бдительность. Пройти на предприятие не составляет большого труда, так как часть личного состава охраны предприятий халатно относится к выполнению своих обязанностей. На территории завода № 189 имели место случаи, когда рабочие проходили на территорию завода не через проходные кабинки, а просто через забор, а в дежурных проходных кабинках на пригодность пропусков не обращают внимания. По образцам пропусков, которые оказались оставленными на бывшем посту при входе на спецобъекты, можно было свободно проходить на территорию завода. А для прохода на территорию и в здание 5-й ГЭС оказалось достаточным предъявить к разовому пропуску старую трамвайную карточку. Охрана цехов внутри предприятий совершенно отсутствует, в самих цехах темно, холодно, противопожарные средства кроме индивидуальных не работают, и в связи с этим проникновение в цеха и проведение там диверсионной работы почти не ограничено.

В связи с ослаблением революционной бдительности имеют место случаи расхищения социалистической собственности. На заводе № 189 у заподозренного в краже кожи конюха Степанова при обыске дома обнаружено большое количество овса, отрубей, сахара и других продуктов и свыше 6000 руб. На этом же заводе задержан рабочий, пытавшийся вынести украденное им хозяйственное мыло весом около 20 кг.

На заводе № 4 в течение декабря месяца 1941 года зафиксировано 10 краж.

На заводе «Русский дизель» был пойман с поличным рабочий, взломавший продовольственный склад столовой, и т. д.

Особое внимание заслуживает вопрос сохранения кадров предприятий.

Руководители предприятий понимают, что в нынешних условиях выполнение этой задачи является их первейшей обязанностью. И, несмотря на это, до настоящего времени ими в этом направлении существенного что-либо сделано очень мало, даже с кадрами ведущих профессий.

Все это получается потому, что большинство из этих руководителей видят выход из создавшихся трудностей только в улучшении питания, материального и энергоснабжения, игнорируя при этом использование внутренних возможностей улучшения работы столовых, обеспечение работы душевых, прачечных, парикмахерских, снабжения кипятком и организации санитарной обработки; приведения в надлежащий вид мест общего пользования и выполнения других общественно полезных работ.

На комбинате им. Кирова, например, даже прекращено проведение мероприятий по борьбе со вшивостью по мотивам недостатка и загруженности врачей, в то время когда эту работу вполне можно проводить с помощью сандружины. А для организации санобработки рабочих директор комбината не нашел ничего лучшего, как просить райсовет разрешить ему сломать на дрова дом или колхозный рынок и таким образом запустить в эксплуатацию Смольнинские бани.

Явно недостаточно привлекается для этой работы профсоюзный и комсомольский актив.

Указанные недостатки в работе хозяйственных руководителей и партийных организаций имеют место не только на обследованных предприятиях, но и на абсолютном большинстве из них.

Зам завотделом кадров горкома ВКП (б) (Чирятъев)».

15 февраля 1942 года

В 4 часа ночи сердечная слабость у папы. Ната и Маруся пустили слезу, растерялись. Пощупал пульс, упал до 60. Принял срочные меры: укутали, к ногам положили грелку, дали крепкого чая с ликером. Больной ожил и попросил есть. Накормили печеньем со сладким чаем. Успокоился, но пожаловался на желудочную боль. Отправляюсь за врачом. <…>

В 13 часов долгожданный врач прибыл. Прописал покой, банки, горчичники, кодеин от боли в желудке и капли от сухого кашля [А. Б-в].

«Дорогой Андрей Александрович!

Посылаем Вам письмо, адресованное тов. Андреенко от 11/11-42 г. и просим Вашей срочной помощи[77].

Тов. Андреенко!

Сегодня, 11/11-42 г., Вы разрешили прибавку хлеба и иждивенцам прибавили всего по 50 г, а между тем вся работа по уборке улиц и снега, приведению в порядок домов, квартир и лестниц лежит на нас иждивенцах. Вот уже второй месяц приходится сидеть на хлебе и воде, т. к. с января месяца на продкарточки не объявляется никаких норм и никакие продукты в магазин не привозятся, а по прошествии месяца выдается по всей карточке, в счет невыданного грамм 200–300 крупы, как это было в декабре и январе.

Кажется, нужно знать, что нельзя голодать 30 дней, затем съесть раза два супец и опять голодать месяц. Мы и так все лежим от недоедания. Очень просим Вас как начальника отдела торговли Ленгорсовета распорядиться выдать продовольствие регулярно по декадам.

Мы понимаем и учитываем, что величина норм зависит от тяжелого осадного положения нашего города, но выдавать его просим Вас своевременно, чтобы хоть как-нибудь дожить до конца блокады, т. к. жить и работать на одном хлебе невозможно.

В последние месяцы Вы ничего не даете дополнительно детям, а их нам нужно особенно беречь, ведь это смена нашим мужьям, ушедшим на фронт с оружием в руках защищать наш город.

Так неужели за счет наших умирающих детей нужно кормить целую зиму по первой категории армию ничего не делающих работников трампарков, техников, дворников, т. к. вся их работа лежит на домохозяйках. Очень просим Вас срочно принять меры и дать людям возможность хоть впроголодь, но жить.

Жены бойцов, мобилизованных в Красную армию: Л. Иванова, Л. Сафонова [всего семь подписей]».

«Андрей Александрович!

Мы столько времени не имеем жиров, что наступает полное истощение и атрофия кишечника, мы теряем память без сладкого. Дети у нас не встают, не спят от голода по ночам, требуют то хлебца, то конфетку, то каши. Неужели нельзя на самолетах перекинуть к нам хоть по плитке шоколада и немного сала. Или мы такие оторванные от мира? Наши мужья не знают, что их дети и жены умирают с голода. Мы хотим написать тов. Сталину и просить его хоть как-нибудь помочь нам, если Вы не сможете.

15/11-42 г.».

СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ГЛАВНОГО МЕХАНИКА

ЗАВОДА П.В. П.

19 августа 1941 года

Звонил в эвакокомиссию. Ответили, что ни сегодня, ни завтра эшелона не будет. Позднее Фейнгауз позвонил снова. Есть случайный вагон, от которого отказался один из соседних заводов. Отправка завтра в 10 ч. 30 м. утра. Просим оставить его за нами. А мы до этого успели сообщить всем, что отправки не будет.

Быстро составили шесть маршрутов по адресам эвакуируемых, мобилизовали служащих на их оповещение. Всем предложено явиться на завод за посадочными документами к 9 часам вечера. Одновременно составили маршруты для двух автомашин для перевозки эвакуируемых с вещами на вокзал.

С 5 до 8 вечера провел в эвакокомиссии. Все документы оформлены. Выдача документов и инструктаж отъезжающих затянулся до полуночи.

20 августа

Трамваев уже нет, домой пошел пешком. Пришел в половине третьего ночи. Дина укладывает вещи. Помог увязать. В 8 час. 45 мин. пришла машина. В 9 ч. 30 м. приехали на вокзал.

Посадил Дину плохо – нет места на скамейках, придется сидеть в проходе на вещах. Утешительно лишь то, что вагоны пассажирские (дачные). <…> Тяжелые минуты расставания, слезы…

10 час. 30 мин. Эшелон тронулся минута в минуту. В 11 час. 30 мин. пришла машина с тремя опоздавшими семьями. Оказалось, что машина по дороге сломалась, отправили опоздавших по домам. По возвращении на завод отпросился у директора домой отдохнуть.

21 августа

Утром узнал о переводе на казарменное положение. В течение дня достал себе кровать, матрац, одеяло, две простыни, соломенную подушку. Спал в техническом отделе. Тоска.

22 августа

Ездил домой за вещами. Привез чемодан и мешок с бельем, костюм и др. необходимые вещи…

29 сентября

Днем ездил в город. На обратном пути меня застала тревога. Пошел на завод пешком. У Красных амбаров, около Обводного канала, попал под дождь зажигательных бомб. Внезапно вокруг меня что-то защелкало и замерцало, как бенгальские огни. Оглянулся, вижу вдоль улицы появились светящиеся мерцающие точки. Это были зажигалки. Одна упала в трех шагах от меня, и покатилась под уклон ко мне. Я отскочил. Другая с шипением упала в Обводный канал. Померцав минуты три, зажигалки одна за другой гасли.

4 октября

Сдал в комиссионный магазин свои карманные часы и самовар.

5 октября

Случайно обнаружил дома полкило пшеничной муки, которую считал картофельной…

1 ноября

Выкупил продукты. Сахар, шоколад, конфеты спрятал для семьи на случай возобновления посылок эвакуированным…

30 ноября

Введено прикрепление к магазинам.

1 декабря

Обедал дрожжевым супом (без вырезки). Многих от него рвет. Ужинал чечевичным киселем из дуранды, из которого с добавлением картофельной муки выпек шесть приличных оладий. На сладкое – кисель.

2 декабря

Чайный сервиз и портьеры в комиссионном не берут.

Днем пришло предписание Ленэнерго. Завод совершенно отключают от сети, не оставляя даже дежурного освещения. Пришлось изрядно поработать, чтобы обеспечить батарейные светоточки…

25 января 1942 года

Завод заморозили. Теперь работы нет, рабочие снабжаются водой в котельной (котел немного прогревается) из колодца на соседнем с заводом участке.

Закрыли уборную в нашем здании.

1 февраля

Первый день котлового питания (двухразовое: обед и ужин). Обед: хлеб – 400 г., сахар – 23 г., мучной суп, рагу из мяса с жареным картофелем и заварной кофе. На ужин – мучной суп и рассыпчатая гречневая каша. В общем, доволен…

16 февраля 1942 года

После более чем месячного перерыва побывал в городе. Впечатление ужасное. Город словно вымер. Исчезли характерные толчея и многолюдье. Трамваи не ходят. Только кое-где стоят засыпанные снегом неубранные вагоны. Очень мало грузовых машин. Горожане передвигаются по своим делам пешком. Заметно, что они это делают с немалым трудом. Многие замечательные здания, возведенные по проектам превосходных архитекторов, разрушены или повреждены бомбами и снарядами [М. К.].

<…> Ходил в Институт имени Герцена. Получил зарплату за 1-ю половину декабря 483 рублей 20 коп. Теперь я богач и пошлю жене поддержку [А. Б-в].

17 февраля 1942 года

С субботы страдаю острыми болями в области желудка и кишечника, поносом и головокружением. Не знаю отчего это, но думаю от того, что съел больше, чем полагается, каши, а возможно, голодный понос, которым страдает большинство наших рабочих. <…>

В смысле снабжения дело в городе налаживается, объявляют по радио о нормах выдачи тех или иных продуктов, и через один-два дня в магазине можно все это получить. Не дают жиров, мало сахара, а это ведь самые жизненные продукты <…> [Г. Г-р].

18 февраля 1942 года

Назначен комиссаром районной чрезвычайной комиссии по наведению санитарно-бытовых условий и очистке города от грязи и нечистот.

Комиссия наметила выполнить следующие задачи:

1. Принятие срочных мер по уборке покойников.

2. Наблюдение и осмотр домохозяйств:

а) мобилизация управхозов;

б) помощь квартальным милиционерам;

в) организация моргов и площадок;

г) очистка улиц, дворов, домов и квартир от нечистот, уборка выгребных ям, помоек, уборных;

д) приведение в порядок канализации, водопроводов, отопления, освещения.

Площадка для похорон выделена на острове Голодай, около Смоленского кладбища, на огороде совхоза. Трупы пока складируются в сарае и на улице. К теплу необходимо обеспечить негашеную известь, так как могилы вырывались до одного и три четверти метра глубиной [А. Б-в].

«Товарищ Андреенко![78]

Мы вынуждены писать к Вам, т. к. думаем, что Вы, занимая такую ответственную должность, обязаны заботиться не только о спецстационарах, столовых и заводских рабочих, но и о простом населении. Вы не должны забыватъ, что наши мужья, сражающиеся на фронте, думают и борются за нас, за простое население, т. к. это их жены и дети, Вы совершенно не думаете о нас. Детям Вы не разрешаете ничего, кроме той крошки, что отпускаете иждивенцам. Почему даже детям Вы не отпускаете шоколада, конфет, масла, крупы, муки, сгущенного молока? Вы должны обеспечить все население жирами, крупами, мясом, сладким и хлебом, выдавать нам кроме сахара конфеты, хоть из дуранды, если у Вас нет настоящих, как вы это делали в декабре. Мы требуем, чтобы нам выдали каких-нибудь жиров, еще крупы, сахара, мяса, муки.

Вы снабжаете двойным пайком целую армию ничего не делающих людей. Например, дворников и рабочих трамвайных парков. Большинство рабочих берут бюллетени и сидят дома по два, по три месяца, не принося пользы государству и имея первую категорию. А мы обязаны, имея в два раза меньше хлеба и в четыре раза меньше крупы и мяса, исполнять за них всю их работу, как, например, уборку улиц от снега, приведение в порядок домов, лестниц и загаженных дворов, а истощены мы все одинаково. Мы считаем, что это более чем несправедливо – это возмутительно. Вы должны распорядиться выдать сгущенное молоко детям, а не взрослым мужикам, работающим в МПВО и получающим и так дополнительное питание кроме первой категории, жены которых спекулируют этим молоком, в то время как наши дети умирают от голода. Мы слышали, что с просьбами о помощи в отношении питания к Вам неоднократно обращались уже. Мы решили написать Вам нашу просьбу, и затем, если результата не будет, будем писать в Москву, т. к. обречь город на вымирание – вредительство, и мы добьемся, чтобы на нашу просьбу будет обращено должное внимание и нам, простому населению, выдадут такие нормы, которые позволят есть, не думая, что завтра ты будешь голодать.

Мы просим Вас, товарищ Андреенко, при объявлении по радио о продаже продуктов, сообщать о выдаче следующей порции, т. к. люди не знают, на какое время им надо растянуть эти 200 г крупы и 125 г мяса, а благодаря этому незнанию смертность в городе на много увеличивается. Ведь из этой нормы мы можем сварить в день по тарелке жидкого супа из крупы и воды, т. к. из 125 г можно сделать или одну тарелку супа, или одну котлетку. Вы бы попробовали, товарищ Андреенко, не питаясь в Смольном, прожить на пайке иждивенца хотя бы неделю, а ведь мы живем так седьмой месяц. Помните только, что хоть старая пословица говорит, что сытый голодного не понимает, но Вы обязаны не только понять, но и снабдить этих голодных продовольствием.

Мы твердо верим, что если бы мы обратились с такой просьбой к Иосифу Виссарионовичу, то он бы немедленно ответил нам и по-сталински разрешил бы этот вопрос. Надеемся, что Вы, которому партия, товарищ Сталин и правительство поручили дело снабжения Ленинграда продовольствием, тоже позаботитесь и снабдите необходимым в скором будущем.

Жены командиров и красноармейцев Красной армии Е. Жукова и др. [всего четыре подписи].

18 II-1942».

19 февраля 1942 года

Я здоров и сегодня после обеда успел прогуляться домой к Тане. По пути удалось отоварить по норме крупу, отнес домой около двух килограммов хлеба – паек Тани, который я получаю на заводе и прячу подальше, чтобы устоять перед соблазном [Г. Г-ра].

В 10 часов совещание у первого секретаря райкома А. А. Шишмарева по следующим вопросам:

I. Решение горкома о наведении порядка и чистоты в городе. Горком обратил внимание на ликвидацию следующих недостатков:

а) много разговоров и мало работы по очистке;

б) нет элементарного порядка в самих учреждениях и организациях. Нужно:

1) Прекратить казарменное положение в учреждениях и на предприятиях.

2) Покончить с разговорами о слабости и неработоспособности – прекратить расхлябанность и иждивенчество.

3) Предупредить угрозу эпидемических заболеваний и распространение инфекций.

II. Об извращениях в оплате труда на законсервированных предприятиях:

а) привлечь к работе по месту жительства;

б) провести учет кадров по каждому предприятию;

в) особо обратить внимание на состояние руководящих кадров [А. Б-в].

20 февраля 1942 года

<…> Февраль на исходе. Печать безнадежности и уныния лежит на наших лицах. <…> Не знаешь, что предпринять и где найти выход из создавшегося положения. <.. > На заводе делать нечего. Как и весь город, завод мертв. Цеха стоят в безмолвии. Не стало веселых, бодрых и воодушевленных рабочих лиц. Темень, гробовое молчание и безнадежная тоска по настоящей жизни и работе царят в цехах. И у нас тихо в цеху. Приходят всего несколько человек, остальные только числятся в штате или уже обрели вечный покой. Мы являемся на завод только за обедом, и трудовой день начинается, продолжается и завершается разговорами о еде и яствах мирного времени. С тоской и малой надеждой говорим о возвращении к былому. <…>

Население бежит из города, спасаясь от голода, возможных эпидемий, бомбежек и обстрелов. <…> [Г. Г-р]

Похоронили Фед. Ив. Еле хожу, но, заставляя себя, я ходила на Смоленское кладбище к сторожу, чтобы подкупить и похоронить Ф.И. не в траншею, как всех, а в могилу. Взял три килограмма, помогли его родные. Три килограмма! А сами подыхаем.

Но перед сыновьями его не в долгу, отдали его карточки. Не знаю, никакого нет чувства жалости. На кладбище тоже везла. Нужно крепиться. Как ляжешь, упадешь духом и умрешь.

Ни дня ни числа не знаю, знаю, что март месяц, цинга. Кругом мертвые валяются. Ослабла совсем, но приходится ходить за водой. Ноги покрылись пятнами, зубы шатаются, кровь идет из десен, кругом слышишь, что едят людей. На работе говорили, что тетя Валя съела своего мертвого мужа и сына. Как это так – мужа она любила, сына родила – потом съесть. Ужас! [Н. О-ва]

Сегодня мама рано ушла в магазин. Там уже набралось много народу. По радио объявили, что будут давать сухие овощи. Мама принесла хлеб и ушла в очередь. На всех купила 900 г сухого картофеля. На обед сварили суп с горохом, сухим картофелем, добавили каши. Вечером мама купила на детские карточки мелкую перловую крупу. Варили суп с перловкой и картофелем. В полдевятого легли спать [В. В.].

21 февраля 1942 года

Завод по-прежнему в простое. Нет электроэнергии. Вода подается нерегулярно. Восстановить отопление мы бессильны. Нет водопроводчиков и слесарей. В мастерских, где есть печное отопление, собираем батареи из сохранившихся фрагментов. Работаем, как в старину, без электричества [М. К.].

Ночь в полевом госпитале

Рассказ Б. Б. – бойца истребительного батальона[79]

Тусклый мерцающий свет ночника. В палате восемь пар коек и пара носилок с ранеными бойцами. В узком проходе стоят печка-времянка и столик с дремлющей дежурной медсестрой. Заиндевелые окна зашторены. В палате холодно. Раненые укрыты грубыми одеялами. Воздух тяжелый, спертый. Запах испражнений и гниения. Слышны стоны и вскрики, а потом и болезненный смех. Не могу уснуть, как и добрая половина тяжело раненных товарищей. Раны будто горят в огне. Острые боли в ногах, голова будто свинцовая. Прислушиваюсь к необычным шорохам и звукам. Вот кто-то шепчет что-то похожее на молитву. Шепчет истово, от всей души. Это, вероятно, старик, лежащий в углу. У него на шее я заметил крест. Кто-то отчаянно ругается в бреду, клянет жизнь на чем свет стоит, плачет, умоляет и стонет. Ему аккомпанирует февральская вьюга.

В паузах между завываниями слышны глухие звуки далекой канонады. Фронт всего в 15 км. Не могу уснуть. В памяти мелькают эпизоды последнего боя, трупы убитых товарищей, запеленатых в белые халаты, будто в саваны, стоны раненых, крики командиров, звуки ружейной стрельбы, непонятные слова на немецком языке.

Один из раненых сел на кровати. Зашаркал больничными тапками. Встал, пошел к керосиновой лампе на столе у медсестры, прикурил и возвратился в постель.

Сестра спит. Она не слышит всех этих звуков. За время войны она успела к ним привыкнуть.

Шорох тапок. К курящему подходит другой, прикуривает. На несколько секунд освещенное огнем папиросы становится видно его бледное осунувшееся лицо. Завязывается разговор:

– Не спится?

– Не уснуть… которую ночь не сплю.

– А ты постарайся днем не спать.

И вновь стук костылей, шарканье тапок, скрип кроватей.

Я лежу у окна. При каждом порыве ветра от него набегает волна холодного воздуха. Слышу голос с пола от обитателя носилок:

– Братишка, принеси прикурить.

Через две минуты другой голос:

– Сколько сейчас времени?

Тут же последовал ответ:

– А бис его знает. Еще до завтрака далеко…

Громкий раздраженный смех нарушает относительную тишину палаты.

– Ишь, как его проняло. Небось бабу во снях щупает, – съязвил кто-то из лежащих на полу.

Я сворачиваю самокрутку. Прошу перекинуть через койку зажженный окурок, прикуриваю. Откуда-то долетает участливый вопрос:

– Тоже не спится?

– Вторые сутки не сплю, ни днем, ни ночью.

– Авось завтра уснешь.

– Постараюсь.

Разговор иссяк. Мягкая постель и чистое белье приятно ласкают уставшее тело. За семь с половиной месяцев не было ни одной ночи в нормальной постели!

Ветер выдувает скудные остатки тепла, освежает воздух.

Кто-то громко заплакал. Во сне или наяву? Плачет и ругается. Вероятно, во сне. В эту февральскую ночь миллионы людей по всему миру заброшены войной в госпитали. Большинство вылечится и вернется на фронт, чтобы вновь пережить ужас и горячку боя, и краткое мгновение победы, испытать муки от ран, а быть может, им уже не понадобятся помощь врачей, ласка жены, забота матери, и боевые товарищи опустят под звуки ружейного салюта их останки в могилу. Часть госпитальных страдальцев навсегда останется калеками, а иные домучаются здесь на госпитальных койках.

Мой сосед справа, моряк, огромный детина с красивыми чертами лица. К утру его жизнь погаснет. Напрасно врачи торопились отрезать ему ногу, чтобы спасти от газовой гангрены. Работа их пропала даром. Моряк умирает. Так сказал госпитальный главный хирург вчера на утреннем обходе.

Вьюга за окном стихает. Почему-то успокаиваются раны. Сестра все еще спит, но уже скоро утро.

Вот уже кое-кто зашаркал тапками и застучал костылями. Начинается «паломничество» в уборную…

Я лежу неподвижный, беспомощный. Нога прикручена к шине Крамеро.

Как тяжело все время лежать на спине. <…>

Скорее бы утро. Быть может я увижу холодное февральское утро, такое же яркое, как ракета, лопнувшая у моих ног перед ранением. Вьюга утихла. Шторы все еще задернуты, тускло мерцает ночник. Медсестра проснулась. Ее лицо такое же белое, как и халат. Устала за время войны, и мы, солдаты, устали, и народ устал. А вожди продолжают бороться. Война продолжается.

Февраль 1942 года.

22 февраля 1942 года

Отношения между мной и Верочкой были до сих пор как нельзя лучшие. Я чувствовал ее заботу и платил ей заботой о ней. Никогда мне не забыть этой любви и внимания, какую проявила Верочка ко мне в дни войны, – это действительно чисто кристальная любовь к человеку и мужу. Сейчас все изменилось, несмотря на то что я, теряя остатки сил, ходил на работу, берег ее и себя. Когда увеличилась смертность и первыми стали умирать мужчины, моя Верочка начала проявлять заботу о сохранении моих вещей и моей страховки.

Когда я слег в постель, она, по-видимому, решила, что раз Аркадий и Гриша все равно умрут, то ей не следует рисковать собой для спасения обреченных. И вот Верочка стала придерживать хлеб, чтобы подкрепить себя в ущерб моему и так слабому здоровью. <…> Вероятно я многое преувеличиваю. Наши отношения с Верочкой улучшатся с укреплением моего здоровья [Л-ч].

23 февраля 1942 года

Сегодня 24-я годовщина Красной армии. Все ждали к этому дню освобождения Ленинграда и дальнейшей прибавки продуктов. Не оправдалось, но все же сейчас лучше с питанием. <…>

По слухам, наши забрали Детское Село, Павловск все еще у немцев. <…>

После увеличения нормы хлеба его стоимость на рынке снизилась. <…> С табаком катастрофа! Курить нечего. Пачка табака меняется на 1–1,2 кг хлеба и дороже! Пачка папирос «Звездочка» 350–400 г; «Беломорканал» – 700 [М. К.].

В 12 часов произнес доклад в 15-м ремесленном училище «Великая Отечественная война и 24-я годовщина Красной армии и Военно-морского флота». В зале 560 чел. Играл оркестр. Настроение бодрое. В два часа обедал в столовой ремесленного училища. Вполне сыт, так как очередной обед в столовой райкома насытил мою утробу [А. Б-в].

«Сов. Секретно

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду

«23» февраля 1942 г. № 10257

Спецсообщение

С 11 февраля населению Ленинграда увеличена норма выдачи хлеба: рабочим – до 500 грамм, служащим – 400, иждивенцам – 300 грамм.

Улучшилось также положение с выдачей других продуктов питания. В истекшей декаде в счет месячной нормы крупы по рабочим продкарточкам 2000 грамм начата выдача 1500 грамм; служащим из месячной нормы в 1500 грамм выдается 1,125 грамм; иждивенцам из 1000 грамм выдается 750 грамм.

По мясу и мясопродуктам рабочим из месячной нормы выдается 900, служащим – 500, иждивенцам – 250 грамм. Жиров выдается рабочим 150 грамм, служащим 100 грамм. Общее улучшение положения с продовольствием, в особенности увеличение нормы выдачи хлеба, трудящиеся Ленинграда расценивают как результат проявления большой заботы руководителей партии и правительства. <…>

Смертность среди населения несколько сократилась.

Если в начале февраля в отдельные дни в городе умирало до 4500–4700 человек, то за последние дни смертность составляет в день 3500–3800 человек. <…>

Случаи людоедства в городе уменьшились.

Если за первую декаду февраля за людоедство было арестовано 311 человек, то за вторую декаду арестовано 155 человек.

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар Госуд. Безопасности 3-го ранга (Кубаткин)».

«В дальнейшем мы не гарантированы от воздушных бомбардировок, от артиллерийских обстрелов и т. д. Это мы должны иметь в виду. Но в то же время я должен сказать, что мы имеем сейчас уже вполне приличные запасы продовольствия и отдаем установленные нормы потребления для Ленинграда, выдаем регулярно. Вы это замечаете. В этом большая заслуга товарища Жданова, который приложил все силы к тому, чтобы на Ладожском озере создать автомобильную дорогу. Мы сейчас завозим до 3,5 тысяч тонн в сутки, а расходуем 1 тысячу тонн в день. Таким образом, мы складываем запасы ежедневно на три дня вперед.

Из выступления секретаря горкома партии

А. А. Кузнецова на заседании, посвященном награждению работников ленинградской промышленности.

23 февраля 1942 года».

«Завотделом торговли Ленгорисполкома Совета депутатов трудящихся тов. И. А. Андреенко

От инженера-металлурга, работающего на заводе «Большевик», брата зам наркомторга, Шорина А.Ф.

В связи с тяжелым положением моего брата и моей сестры обращаюсь к Вам с просьбой об оказании нам помощи в возможных количествах продуктов для поднятия нашего здоровья.

24/II-42 г. [Подпись]».

«Копия.

Глубокоуважаемый товарищ Жданов!

К Вам обращается дочь покойного писателя К. М. Станюковича. Сочинения моего отца издавались за последнее время разными издательствами, в особенности Военно-морским, которое выпустило 4 тома большим тиражом. Так как я не имею никаких средств, кроме пенсии (я персональная пенсионерка), я обращалась в Военно-морское издательство с просьбой выплатить мне какую-то часть авторского гонорара. К моей просьбе отнеслись как будто благоприятно, обещали дать несколько тысяч, но дали уже давно 500 рублей, и этим все ограничилось. Не имея денег, я не смогла выехать из Ленинграда. Теперь же я совсем больна, истощена и едва могу двигаться. Поэтому я решилась обратиться к Вам с просьбой ввиду заслуг моего отца, сочинения которого продолжают приносить доход в это тяжелое время, не отказать мне, его единственной оставшейся в живых дочери, в выдаче пайка для поправления здоровья.

М. Станюкович.

[В левом верхнем углу резолюция: ] тов. Кузнецову

А. А. На распоряжение [подпись]. Жданов.

[В левом нижнем углу резолюция: ], тов. Лазуткину Просьба помочь 28.11.42 [подпись]. А. Кузнецов».

25 февраля 1942 года

В течение февраля наступили некоторые улучшения. Хлеба стали выдавать больше. Регулярно каждую декаду получить на рабочую карточку по 500 г крупы, по 300 г – на служебную и 250 – на иждивенческую, а также мясо. После многомесячного голода это кажется раем. Но это, конечно, очень и очень мало. Люди настолько истощены, что умирают по нескольку тысяч человек в день.

Воды, канализации и света в городе по-прежнему нет. Улицы покрыты метровым льдом, и о трамваях и мечтать не стоит. Особый страх наводят кучи нечистот во дворах и даже на улице. Уборные не действуют, и ведра со всякой дрянью выливают где попало. Неудивительно, если среди бела дня откуда-нибудь с шестого этажа на голову бросают пакетик с пахучим веществом. <…>

На толкучке страшная спекуляция. Килограмм хлеба стоит 500 рублей, масло – 1500. Однако основной денежной меновой единицей является хлеб. За килограмм хлеба можно получить новые ботинки, за 300 г – галоши, за 2 килограмма – костюм. Тот, кто имеет хлеб, может одеться с иголочки. Люди за хлеб отдают последнее, на толкучке можно приобрести все – от носового платка до велосипеда. Я был на толкучке и наблюдал за людьми. Я видел своих знакомых со старыми брюками, стенными часами или посудой в руках [А. А.].

Совещание у секретаря райкома.

Вопросы:

I. Итоги работы отделов кадров за февраль.

Отметили следующие недостатки в подготовке вопросов:

а) передоверяем второстепенным работникам.

Необходимо точно самим знать главное, т. е. как на предприятиях обеспечено выполнение производственных планов, для чего изучить:

а) наличие командных кадров (руководители кадровики, начальники цехов);

б) кадры ведущих профессий (мастера, слесаря и т. п.);

в) квалифицированная рабочая сила (кадровые рабочие и их подготовка);

г) система подготовки кадров (курсы, выдвижение);

д) расстановка кадров на производстве;

е) наем и увольнение рабочей силы;

ж) изучение лица, бдительность, настроение, отношение к работе. <…>

II. План на март месяц. Основные вопросы:

1. Состояние кадров РЖУ:

а) управхозы, б) дворники, в) паспортистки, г) водопроводчики, д) кочегары, е) техники, ж) инженеры, з) печники и другие.

Срок к 6 марта 1942 года.

2. Подготовка кадров для местного хозяйства: а) печники, б) кочегары, в) водопроводчики.

К 1 марта.

3. О практике учета и оплаты рабочей силы: а) фабрика Желябова.

К 13 марта. <…>

Дано задание навести порядок в следующих домохозяйствах: Домохозяйство № 19 <…>.

Домохозяйство № 20 <…>.

Домохозяйство № 21 <…> [А. Б-в].

27 февраля 1942 года

Пленум Василеостровского райкома.

В повестке дня один вопрос: о состоянии агитационно-массовой работы в домохозяйствах района.

Докладчик О-в.

Доклад общий, красиво оформлен, но малоубедителен. Докладчик говорил по материалам письменных отчетов. Отметили хорошую работу 4-го участка, ведущий завод имени Козицкого. Слабо работает завод имени Калинина.

В прениях рассказали о своей работе т. П-ов (секретарь парторганизации завода имени Козицкого) – выделили 27 парторганизаторов. Разбили территорию на подучастки, помогли домохозяйствам чинить водопровод, кипятильники, в очистке дворов и улиц. Ряд выступающих говорили о помощи семьям, о топливе, о беседах, инициативе и др. делах. Приняли решение, нацеливающее на боевые дела [А. Б-в].

В феврале смертность в Ленинграде достигла максимума – 107477 человек. Авианалетов в течение месяца отмечено не было.

«ПРИКАЗ № 87

По Главной водопроводной станции треста

«Ленводопровод»

от 28 февраля 1942 г.г. Ленинград

В целях усиления контроля за качеством питьевой воды на сети приказываю:

1) Установить контроль за качеством питьевой воды в городской сети в 20 точках с охватом районов питания всеми водопроводными станциями.

2) Отчеты бактериологических и химических анализов представлять по пятидневкам Госсанинспекции, Главному инженеру треста «Ленводопровод» и мне.

3) При обнаружении прорыва в одной из точек телефонограммой поставить в известность н-ка Госсанинспекции, Главного инженера Треста «Ленводопровод», Директора станции, в районе питания которого обнаружен прорыв, и меня.

Исполняет тов. Оганезов Н.С. и т. Большухин. Срок немедленный.

Директор станции: (Нонев) С подлинным верно: Управделами: (Козляков)».

1 марта 1942 года

В феврале населению полностью выдали крупу и мясо. Сахар и масло – только часть. Прикупаю по случаю себе дуранду, из которой в смеси с кашей делаю себе лепешки. Чувствую себя чуть лучше, но по-прежнему испытываю слабость и пухнут ноги <…> [М. К.].

3 марта 1942 года

Выполнял срочное задание по отбору в партизанские отряды по партмобилизации. <…> Обворовали мою квартиру [А. Б-в].

«Секретариат ЛГК ВКП (б)

От кандидата ВКП (б) Шадриной А.П. г. Чкалов.

Заявление[80]

Резкий недостаток с продуктами в Ленинграде, видимо, вызывает необходимость изыскания этих продуктов. Считаю, что чрезвычайное положение разрешает Ленгорисполкому реквизировать запасы у эвакуированных из Ленинграда жителей.

Завод № 174 им. Ворошилова получил несколько эшелонов оборудования, но вместе с оборудованием погружено и личное имущество работников, и среди этих вещей запасы продуктов.

Например, мой брат, инженер этого завода, имел в вещах 10 кг сахара, 5 кг крупы, 7 кг муки, чай. Макароны 6 кг, мыло и т. д. Видимо, такие, а может, и большие запасы лежат у каждого.

Считаю, что эти продукты, которые, видимо, есть не у одного и не в одном эшелоне, можно изъять и передать для правильного их использования, т. к. здесь рабочие имеют хлеба 900 г, масло, сахар и т. д. по карточкам и плюс к этому здесь имеется рынок, где есть все продукты питания в свободной продаже.

5/ III-42».

7 марта 1942 года

Проверял домохозяйство № 19. Налажен кипятильник. Отогрет водопровод, и пущена вода в одну из квартир. Энергично работают председатель санитарно-бытовой комиссии тов. Г-ая – домохозяйка, управхоз тов. Н-ва и ее муж инженер Н-в. Политорганизатор тов. С-ва бездействует и хныкает.

Шефом от РК прикреплен завод Электроподъемник. <…>

К домохозяйству № 21 прикреплен Союзрыбснабсбыт. <…>

Вечером дал задание директорам и секретарям предприятий по спецзаданию [А. Б-в].

Международный женский день в Ленинграде

«Вчера в Кировском районе на торжественном заседании, посвященном XXXII Международному женскому дню, с докладом «Великая Отечественная война и Международный женский коммунистический день» выступил секретарь райкома ВКП (б) тов. Ефремов. Горячими аплодисментами было встречено предложение послать приветствие Верховному Главнокомандующему вооруженными силами Советской страны товарищу Сталину. На заседании было оглашено решение исполкома райсовета о премировании 30 наиболее отличившихся женщин района.

* * *

Торжественно и празднично прошло вчера в Октябрьском районе собрание, посвященное Международному коммунистическому женскому дню. Партийный, советский и хозяйственный актив района внимательно выслушал доклад о задачах женщины в Великой Отечественной войне.

На собрании выступили: одна из лучших производственниц швейной фабрики имени Володарского тов. Щербакова, доброволец Красной армии, участница боев на подступах к Ленинграду т. Ермолаева, сандружинница т. Малофеева и стахановка Н-ского завода, награжденная медалью «За трудовое отличие», тов. Розанова.

В заключение состоялся большой концерт.

«Ленинградская правда». 8 марта 1942 года».

«8 марта 1942 года

Уважаемый т. Андреенко!

Почему у Ваших работников торговой сети рожи красные и сытые, как клеймо Каина. И справки не надо, без нее видно, где служат, – либо в столовой, либо в булочной, либо в магазине или очаге!

Почему мне нет такого спасения! Эти бабы-воровки без стыда и чести спасутся, а мы, интеллигентки-ученые, погибнем.

А ведь мы-то честные. Вот хоть бы я. Крошки не украду.

Устройте меня на хлебозавод на Лиговке или в булочную на Загородном. Я – актриса, меня с восторгом слушали и любили. <…> Мне хлопали в Кронштадте, а теперь я гибну на разборке дома. Где мне с моими силами и навыками. Дайте мне возможность поправиться. Покушать хлебца!

Меня Ваши торговки всю обворовали за кило хлеба и бидон супа. Смотрите, как они бросают хлеб на весы. Лошади легче шагают. Издайте закон и повесьте в булочной, чтобы хлеб на весы не кидали, а клали тихо, – иначе тюрьма.

Вешайте, бейте этих воровок. Они уже озолотели.

Пришлите ко мне человека с направлением на работу.

Дорогой товарищ! Чем же я виновата, что потеряла вид, а голос звучит, как никогда. Муж мой в армии.

Помогите мне! Помогите и мне жить. Ведь у меня еще много знаний, которые пригодятся после войны. А ваши продавцы могут только мыть полы. Дайте же спастись мне во имя будущего. Я языками владею.

Артистка эстрады Е.А. Чаусская».

«Т. Андреенко!

История осудит и опозорит Вас за то, что Вы живете и работаете нынешним днем! Посмотрите, что Вы сделали с городом. Вы разделили его на две части: снабженцы-нарпитовцы – жирные, красные, наглые, бесстыдные и мы – голодные, умершие и умирающие.

Не думайте, что писатели через два-три года пощадят Вас. Это сейчас молчат. Гоните, гоните в шею Вашу разжиревшую касту и дайте эту работу нам, голодным. Мы справимся лучше! Хитрость небольшая! А жирных пошлите-ка воевать или погибать на иждивенческих, как мы, пайках.

Я, человек с талантом, знанием языков, вою от голода. А рядом бабы. Им только мыть полы, работают в яслях, молоком захлебываются!

Эх Вы! Откройте глаза. Ведь у Ваших снабженцев-нарпитовцев целая система грабежа!

Гоните их всех. Отцарствовали, будет! Время наше, голодные должны встать у власти. Позовите меня, и я покажу Вам десятки этих пособников Гитлера.

Почаще встречайтесь со страшными худыми. А то на обед и то жирные жены снабженцев к Вам попали, как у нас со двора активистка, муж – снабженец, дочь – в столовой, а ей от Вас благодарность. Подумайте: нечасто Вам правду говорят. А мне все равно смерть от голода! Я не боюсь правды.

[На обороте листа надпись]. Разберитесь с выездом на место [подпись]. Андреенко».

9 марта 1942 года

С тех пор как жизнь моя улучшилась, реже стало меня тянуть к дневнику. Неизменному другу моих мрачных дней я начал изменять. Это признак примечательный. Все чаще с Таней мы стали собираться дома. Питание хорошее, близкое к мирному времени, а иногда даже лучше. Это сильно восстанавливает силы. Таня замечательно поправилась, а я просто ожил: не чувствую усталости в ногах, стал очень поворотливым и неузнаваемо энергичным – это результат моей благодарности Тане за ее заботу обо мне. <…>

У нас с продуктами нежирно и опять же перспектив не видно, и ведь март месяц подходит к перевалу. Неужели в марте не снимут блокаду Ленинграда? Сводки Информбюро так скудны и неясны, что судить о положении на фронтах нам, смертным, очень трудно, судить о предстоящих нам новых испытаниях. У меня только одно желание: чтобы Таня работала на старом месте, и тогда никакие блокады нам будут не страшны.

7 марта впервые за всю зиму над Ленинградом появились фашистские самолеты, и, несмотря на усиленную стрельбу зениток, воздушная тревога не объявлена. Правда, она сейчас ни к чему. За эту зиму погибли в сотни раз больше народу от голода и истощения, чем за всю осеннюю пору усиленных бомбардировок. Сейчас опять надо ожидать гостей, неприятных и безжалостных, варваров 20 века, возомнивших себя властелинами мира. Нет, мечтам фюрера не суждено сбыться. Как бы ни сильна была немецкая армия, она будет похоронена под снегом Великой русской равнины.

Вот опять начался артиллерийский обстрел, бессмысленный по своим последствиям и варварский по своим целям. Ведь стрельба идет по мирному населению, а военные объекты совсем не страдают. Одно это не может не заставить ненавидеть немцев. Одно только я желаю: чтобы война кончилась нашей победой [Г. Г-р].

10 марта 1942 года

С утра отобрал шесть человек в партизанский отряд. Народ в большинстве истощенный, выглядит устало, настроение неопределенно. При отборе изучал людей, их устойчивость и готовность идти на жертвы. Беседа велась примерно в таком духе:

– Как ваше самочувствие?

– Да неважно, тов. Бубнов. Ослаб.

Затем идут жалобы на болезни. «Ноги еле таскаю. Глаза плохо видят. Сердце не в порядке». Словом, семьдесят болезней у каждого. Включительно до семейных забот.

– Как вы смотрите, если мы вас пошлем на выполнение спецзадания горкома ВКП (б)?

– Если на хлеб – справлюсь. Хотелось бы работать по специальности.

Среди рекомендуемых есть инженеры и техники, рабочие разных специальностей. Гадко вел себя член партии с завода № 210 К. Воевать он не хотел. На вопрос, готовы ли вы защищать родину от фашистов, отвечает уклончиво:

– Я не военный, меня используйте по назначению, где я буду полезен.

Защита Ленинграда для него, очевидно, дело неполезное. В итоге этот «коммунист» дезертировал, не явился в штаб партизанского движения. Липовый патриот с партбилетом в кармане.

По-иному вели себя военрук 22-го ремесленного училища Г. и радиоинженер завода № 210 тов. В.

Партийные секретари и директора предприятий формально относятся к подбору людей и перепоручают это дело третьим лицам. <…>

Вечером побывал на семейном торжестве у В.А., где пировали. Выпили по три рюмки токая, изничтожили банку консервированного судака, масла грамм 250, столько же колбасы, шпик, сыр и хлеб в достатке. Пережил чувство сытости, впервые за четыре месяца… [А. Б-в].

В начале февраля наш батальон получил приказ прибыть на станцию Борисова Грива для участия в срочных погрузо-разгрузочных работах. Продовольствие поступало по ледовой дороге на автомобилях, и нам надлежало перемещать его в железнодорожные вагоны. Поступление грузов увеличивалось, и командование решило переквалифицировать личный состав нашего батальона охраны в грузчиков.

Путь от Бернгардовки до Борисовой Гривы мы преодолели на автомашинах. Стоял мороз за 30 градусов, мы все закоченели. На место прибыли в 7 вечера. Было уже темно. Помещение для нас не готово. Пришлось устраиваться на ночлег самостоятельно. Найти помещение для всех 150 человек невозможно. Нужно срочно принимать решение, иначе уже через час или два бойцы начнут замерзать в буквальном смысле слова. Пришлось приказать личному составу разделиться на группы по десять человек и самостоятельно устраиваться на ночь в дома, игнорируя возражения хозяев. Примерно через час мы с комиссаром отправились проверить своих бойцов. Так прошла первая ночь на новом месте.

Утром батальон во главе с комиссаром вышел на работу по погрузке, я же отправился на поиск постоянного жилья. Обнаружил два двухэтажных квартирных барака и обошел все квартиры и побеседовал с хозяевами. Вначале меня удивило, что хозяева легко и без долгих уговоров соглашаются принять дополнительных квартирантов.

Только спустя несколько дней я понял, в чем дело. Хозяева жилья оказывают своим постояльцам разные мелкие услуги, получая с них в качестве оплаты краденые продукты. С первых дней работы я убедился, что на рабочих площадках процветает самое разнузданное воровство. Охрана борется с ним слабо.

Думаю, что начальство, на котором лежит ответственность за выполнение плана работы, в курсе происходящего, но смотрит на мелкие кражи подчиненных сквозь пальцы. Мотивы его понятны. Истощенные рабочие не в состоянии справиться с тяжелой работой, подкормить их на законном основании нечем. За срыв графика работ по головке не погладят. Вот начальство и закрывает глаза на воровство, коль скоро оно помогает добиться нужных производственных показателей.

Первое время изголодавшиеся бойцы ели все подряд: сырую муку, крупу и пр. От такой пищи три десятка заболели и несколько человек умерло. Ослабленные голодом желудки оказались не в состоянии переварить их.

Контроль за сохранностью грузов налажен из рук вон плохо. Шоферы, работавшие на трассе, при желании могли бы огребать огромные деньги. Весового учета нет, считают только количество мешков.

Мы видели, как однажды один водитель на ходу сбросил в условленном месте мясную тушу. Тогда это заметили, и его попытка не удалась. Но машины идут день и ночь, и уследить за всеми невозможно. Водители машин живут в частных домах. Что может помешать им связаться с «посредниками» по перепродаже краденых продуктов?

Мы с комиссаром повели энергичную борьбу с расхитителями в нашем батальоне. Мы обыскивали бойцов, проводили беседы, уговаривали, угрожали, наказывали, но все это мало помогало. Сегодня у бойца отобрали муку и он обещал больше не воровать, а на следующий день вновь набивал карманы. Наше средство наказания – гауптвахта – его не пугало. Он знал, что там он сможет отдохнуть от тяжелой, изнурительной работы.

Впоследствии мы стали бороться только со злостными расхитителями, которые воровали не для себя, а для продажи, а таких было меньшинство. Спустя пару недель рабочие заметно окрепли, и работа пошла веселей. Первое время весь командный состав лично участвовал в погрузке. Удивительно, откуда только брались силы взвалить на спину увесистый мешок с мукой или крупой, отнести его шагов на 15–20 и тотчас же отправиться за следующим. И так целую рабочую смену [В.Н.][81].

11 марта 1942 года

В семь часов снова на ногах, хочется курить, но нет даже окурка. В 10 часов отправился на машине за дровами. В 10 часов 20 минут собираются мои партизаны. В штабе из записавшихся четверых зачислили, двоим отказали, а двое не явились [А.Б-в].

«12 марта 1942 г.[82]

Тов. Андреенко!

Мы, трудящиеся города Ленинграда, обращаемся к Вам с просьбой как матери, имеющие детей. Убедительно просим Вас норму увеличить хлеба, а также отпуск для детей белого хлеба, т. к. наши дети, кроме того, что истощали, еще сильно страдают поносом. Очень просим Вас на детские карточки отпускать белый хлеб. Ждем Вашего распоряжения, тов. Андреенко, также и сахар очень просим Вас от имени нашей детворы и обратите внимание на возраст 13, 14, 15 и т. д. Они все почти на иждивенческих пайках, ту норму, которую получаем мы, работающие матери, безусловно, отдаем им, а сами падаем. Но ведь мы должны иметь силы, мы работаем и должны быть полезны нашему городу Ленина.

На нашу долю выпало немало работы и заботы о сиротах, и мы помогаем нашим комсомольским бригадам налаживать все бытовые и хозяйственные вопросы.

Мы вместе с Вами, вместе с партией Ленина-Сталина, стоим на защите города Ленина, мы знаем и учитываем все трудности, которые нас окружают, но силы у нас маловато, мы сильно истощены, поддержите, пожалуйста, нас и наших детей на питательном вопросе. Мы знаем, что вы даете распоряжения и на Вашей доле забота о трудящихся гор. Ленина.

Мы писали тов. Сталину, а также писали тов. Жданову, просили их поддержать нас и наших детей.

Ждем у микрофона Вашего распоряжения о прибавке хлеба и выдаче нам продовольствия.

С товарищеским приветом Трудящиеся женщины Смольнинского района П.Н.О-ва, всего четыре подписи.

12 марта 1942 г.»

«12/Ш 42 г.

Дорогой товарищ

Андрей Александрович!

Только крайне тяжелое состояние вынуждает меня обратиться к Вам, как к чуткому отзывчивому человеку.

Я сама член ВКП (б) с 1905 года, персональная пенсионерка и обращаюсь к Вам как партиец к своему товарищу по партии.

Дело в том, что я заболела воспалением легких и к тому же прибавилось общее тяжелое истощение организма.

Больница им. Свердлова в лице тов. Черняка сделала для меня все что могла в смысле питания, но для человека с таким тяжелым истощением этого недостаточно. Я очень прошу Вашего содействия по этому вопросу, и тогда больница им. Свердлова сможет еще поддержать меня, что даст мне возможность снова стать на работу.

Работала я в течение 24 лет на районных и областных руководящих постах. <…>

Хочу проситься, как только подкреплю свои силы, в один из районов Ленинградской области на восстановительные работы в совхоз или на какую-либо другую работу, куда найдет нужным партия.

Я участница обороны Петрограда и была направлена ЦК ВКП (б) на Киевский фронт на борьбу с эпидемией…

Дорогой Андрей Александрович, я прошу у Вас только возможность поддержать свое здоровье через питание в больнице им. Свердлова. Сама больница дает питание на 10 дней, что мною уже использовано и, повторяю, при моем состоянии оказалось недостаточным.

Неужели человек, полный энергии, должен погибнуть?! Не допускаю мысли об этом и потому обращаюсь к Вам.

Живу я сейчас в жуткой чужой комнате, т. к. моя квартира разбита. Помогите мне, пережив многое, пережить все предстоящее, лишь бы вернуться в общий строй.

Я понимаю, что не совсем удобно обращаться к Вам, но меня к этому вынуждает положение. За все 37 лет пребывания в рядах партии я никогда не обращалась с личной просьбой, убедительно прошу в этой моей единственной просьбе не отказать…

М. Круглова».

Тернистый путь – Ленинград – Череповец

Из дневника В. К-о[83]

Вот я и вышел из госпиталя, где пробыл три с половиной недели – с 7 февраля и по 2 марта 1942 года. Поставили меня на ноги, подлечили, подкормили, почти залечили раны, образовавшиеся в результате голодных отеков. Теперь все хорошо, но вначале, как говорил мне Бобик[84], всю первую неделю и он, и мои лечащие врачи не были твердо уверены в благополучном исходе.

Хочу дополнить свои записи описанием кошмарной дороги сюда, что решил сделать еще в пути.

Итак, 2 февраля в 12 часов дня я должен выехать поездом с Финляндского вокзала. Накануне я уволился из института, получил эвакуационные документы, дома все прибрал, запер, ключи убрал в книжный шкаф, ключ от которого взял с собой. Ключ от комнаты оставлял Кузнецовым. Кстати, хорошо вышло, что я не отметился в домоуправлении как эвакуированный, иначе ключ должен был бы оставить там. С Кузнецовыми сговорился, что если будут обо мне спрашивать, то я просто переехал в квартиру сына, так как там теплее. Они были рады за меня. Ник. Ив. сам предложил мне отвезти мои вещи до вокзала на детских санках. Я очень благодарил его, и мы назначили выход из дома на 8 часов утра, рассчитывая, что до вокзала я смогу доплестись не менее чем за полтора-два часа.

Утром 2 февраля я встал в 6 часов, сразу же стал варить себе завтрак, и, поскольку с кормежкой у Кузнецовых негусто, я решил сварить и отдать Ник. Ив. хорошую порцию макарон, чтобы как-то компенсировать его энергетические затраты на поход до вокзала и обратно. Он долго брыкался, но я вошел к ним, поставил кастрюльку на стол и твердо сказал, что назад не возьму. Накануне отдал им последнюю бутылку подсолнечного масла, дрова, мангал и остаток керосина.

Закончил все дела, в половине девятого вышли. Я, против обыкновения, чувствовал себя бодро и хорошо. Прошли Садовую, свернули на Невский, потом по Литейному до Чайковской. Там отдохнул на каком-то ящике, так как устал, но минут через 20 двинулись дальше. Правда, я уже с трудом шел, но до вокзала добрались около половины одиннадцатого. Там народу – тьма, поезда еще нет. Предложили пройти в зал, холодный и без скамеек. Я забрался в детскую комнату, где и просидел до посадки. Сердечно распрощался с Николаем Ивановичем и уже сам пустился в дальнейший путь.

Сидим час, другой, третий – поезда нет. Наконец только около

5-6 часов вечера дали поезд, и все стали выходить. Ни проводников, ни носильщиков, разумеется, нет. Кое-как дотащился до своего вагона № 8, но оказалось, что он забит уже всякими «деятелями», по преимуществу – определенного типа, причем вещей у каждого не 30 кг, как положено, а во много раз больше. Вижу, что в этот вагон мне уже не попасть. В это время проходит кондуктор и говорит, чтобы я шел в вагон № 3, там свободно. Пошел туда – не пускают никак. Влез в тамбур соседнего вагона № 4. Так как в вагон тоже не пустили, решил остаться во внутреннем тамбуре. Холодно. Подождал с полчаса, вновь решил втиснуться внутрь вагона, что мне после большой перебранки и удалось. С трудом, частью с просьбами, частью с руганью, но запихнул свою корзинку и подушку на верхнюю полку, у двери поставил стоймя чемодан и кое-как на него уселся. Слава Богу, хоть кое-как, хоть от двери и дует, но все же – в поезде, а значит, уеду. Так мы сидели в темноте, конечно, до отправки, которая состоялась около часа ночи.

30 км до Ладожского озера ехали с частыми и длительными остановками. Сильно мерзли мои опухшие ноги. <…>

О сне для меня, конечно, не было и речи. Обещанной кормежки тоже не было, так что я поел килек с хлебом (у меня была баночка) – и это все. Наконец в 6 или 7 часов утра мы добрались до конечной станции, откуда предстоял уже путь на автобусах. Утром стали давать хлеб, по 400 г на человека. Я заметил, что меня собрались обойти, хоть моя фамилия и была в списках. Но я догадался послать раздающему записку: «Прошу передать 400 г хлеба для В. К-о, деньги посылаю, сдачи не надо». Через 10 минут у меня был хлеб. По опыту уже так же поступил и с супом.

Машин еще нет, сидим в вагоне. Кое-как раздобыли дров, затопили печку, стало немного теплее. Наконец это сидение надоело и стали понемногу выходить на улицу. Нормальных станционных построек нет, вдали виднеются какие-то деревянные строения. Я вышел, узнал, что машины скоро будут. По дороге вдоль поезда валяются трупы умерших во время поездки. Было их около полутора десятков.

Мне сказали, что придется еще подождать. Так я и ждал, голодный, никем не кормленный, как и все (несмотря на то что в Л-де нам обещали трехразовое кормление в пути, для чего и выдали надлежащие талоны). Часов в 5 пошел, разыскал начальника пункта, он отделывался ничего не значащими фразами, и я чувствовал, что вряд ли скоро поеду дальше. А машины приходят и уходят, он кого-то сажает в них по своему выбору, а не по списку, очереди или в каком-то ином порядке. Один гражданин хотел без его ведома сесть в машину. Начальник пункта подоспел и стал его вытаскивать. Тот спорил, наконец развернулся и засветил начальнику в физиономию. Тот свалился, вскочил, в свою очередь, звезданул пассажира, свалились оба и давай тузить друг друга. Наконец подоспели какие-то военные и пассажира поволокли в комендатуру. Чем кончилось – не знаю. Но сам эпизод достаточно характеризует и начальника, и порядки, и приемы администрирования.

Я вновь подошел к побитому начальнику, сказал, что больной, что еду к сыну – военному, орденоносцу. И заявил, что так или иначе, но я уеду. Он что-то невнятное промямлил, я понял, что толку от него не добьешься, и пошел в «клуб», где хоть потеплее. Большая комната, вдоль стен нары, на которых кто-то пристроился в ожидании посадки. В одном месте лежит неубранный труп. Но к этому уже присмотрелись достаточно.

Спустя час говорят, что собирается машина для больных. Вышел, встал в очередь так, что сесть были все шансы. Подходит закрытая машина, с ней все тот же начальник с какой-то своей группой пассажиров, которых под невообразимую ругань больных, стоящих в очереди, и усаживает первыми. Значит, и мой шанс уехать вылетает в трубу. В открытом грузовике я, разумеется, решил не ехать, хотя бы пришлось ночевать в этом «клубе», все равно не доеду. В это время прямо ко мне подходит какой-то человек и заявляет, что может меня отправить. Я понял, в чем дело, и решил дать взятку. Спрашивает: табак есть? Я сразу заявил, что за посадку в первую же машину дам 100 г (пачку) табака 1-го сорта. Он тут же подхватил мои вещи, позвал меня в клуб. Пошли, он усадил меня около столба, сказал, чтобы я с этого места никуда не уходил, примерно через полчаса он за мной придет. Минут через 40 приходит сам начальник, осматривается, замечает меня на условленном месте, подходит и говорит, чтобы я выходил к машине. Было уже около 9 часов вечера. Я сейчас же вышел с вещами, упал, конечно, что случалось уже неоднократно за этот день. Подходит машина, кто-то другой по указанию начальника берет мои вещи и говорит: «Давайте пачку табака». Отвечаю, что отдам, когда я и мои вещи будут в машине. Через минуту сам начальник открыл мне дверцы, человек внес вещи, я наконец уселся, передал носильщику пачку табака. Тогда я только понял, что все предшествовавшие машины тоже уезжали только с теми, кто в том или ином виде давал взятку. Моя плата была очень высока, так как пачка махорки (даже не табака) и не в 100, а в 50 г стоила 100 р. и выше, как я узнал впоследствии. И такой человек, ведающий таким большим, ответственным, связанным с жизнью людей делом, морит сутками больных, стариков, женщин, детей только потому, что им нечем дать взятку. Думаю, что из тех трупов, которые я видел на станции, большая часть лежит на совести этого преступного начальника.

В 9 часов вечера в закрытой машине с двумя разбитыми стеклами мы выехали из этого жуткого пересыльного пункта, целый день просидевши на утренней похлебке и 400 г хлеба. Это был более тяжелый участок пути, чем только что пройденный в поезде. Та же система взяточничества (но более мелочного) и в автобусе. Шофер все время просил папирос, которые ему и давали. Иначе и машина шла медленно, и что-то случалось все время, но вовремя поданная очередная папироса устраняла все препятствия. Отъехав около двух километров, мы попали в грандиозную пробку из грузовых машин, перевозящих продукты со станции Жихор, куда мы ехали, до ст. Новая Ладога Финляндской железной дороги, а оттуда – в Л-д. Машин, вероятно, многие сотни циркулируют на этой перевозке. Мороз жуткий, да еще и ветер. Я начал замерзать, развернул связку, вытащил из нее ватное одеяло, свернул пополам, накрылся с головой до пояса, своим дыханием согревая воздух в этом импровизированном шалаше.

Пробивались мы через эту пробку часа три, наконец пробились, выбрались на свободную дорогу и поехали. Мерзли все, я в том числе, и довольно сильно, хотя терпеть можно было. Да и что значит «нельзя терпеть», ехать-то надо, и от невзгод пути деваться некуда. Еще ехать часа 3–4, особенно холодно было, когда ехали по льду Ладожского озера. Простор, ветер дует вовсю, и холод был очень сильный. Лучше стало, когда кончился лед, мы въехали на берег и дальше ехали лесом. Тогда стало потише, холод уже не так донимал. Ночная поездка вызвана опасностью налетов немецких самолетов на транспорты машин с продовольствием, что неоднократно и бывало. Было так, что, когда летом ходили баржи, много их было потоплено бомбами и с продовольствием, и с людьми, которые эвакуировались из Л-да. Так что на дне озера много грузов и тысячи трупов несчастных эвакуируемых. Был случай, когда одно учреждение вышло на нескольких баржах, которые немцы разбомбили. Погибли почти все, кто был на борту, около 800 человек.

Наконец, измученные до отчаяния, продрогшие до костей и к тому же голодные, мы приехали на станцию Жихор к дому для эвакуируемых в надежде погреться, выпить горячего чая и хоть немного передохнуть. Было уже около 5 часов утра. Увы, наши надежды не оправдались. Не только чая, но даже места посидеть не оказалось. Все перегружено, забито, какая-то перетасовка с помещениями, которые отбирались для красноармейцев, и мы кое-как, на тычке со своими вещами, на проходах пристроились и немного обогрелись. Нас все торопили скорее обедать и грузиться в поезд, так что мы, наспех обогревшись, направлялись обедать, сложив свои вещи под охрану одного из ехавших с нами пассажиров. За полкилометра пошли в столовую. Дали 800 г хлеба на 2 дня, 2 пачки концентрированной гречневой каши в упаковке, на обед – суп, кашу и еще к этому 150 г хлеба. Посуды в столовой нет – давайте свою. Но почему же в Ленинграде не предупредили, чтобы мы взяли с собой тарелки, миски, ложки? Еле упросил раздатчика дать мне котелок под залог в 50 р. и паспорт. После этого сел на ломаную табуретку и съел этот скромный обед. Было уже около 8 часов утра. Возвращаясь к вещам, снова услышал, что нас торопят освобождать помещение и садиться в поезд, который стоит на каких-то путях. С трудом удалось подыскать красноармейца, который согласился за 30 руб. донести мои вещи до поезда, сам уже не мог.

Поезд товарный, вагоны оборудованы только железной печкой, ни нар, ни лестнички, чтобы входить в вагон, нет. С трудом впустили меня в вагон, где ахали молодые инженеры, направлявшиеся в разные места после института на работу. Заявили, чтобы я принял участие в подноске соломы, которую надо было где-то уворовать далеко сзади состава, и дров, которые надо было раздобыть, разламывая чужие заборчики и сараи. И то, и другое мне было выполнять очень трудно и физически – с опухшими руками и ногами – и особенно морально, т. к. не привык я разламывать чужое жилье, хоть и брошенное в период хозяйничанья там немцев. Но пришлось сделать и то, и другое, хотя и руки невыносимо болели, и ходить было больно. Они для себя сделали нары, ну а я решил сидеть на чемодане, подстелив под ноги соломы, чтобы не так холодно было ногам.

Не помню, когда уже выехали, вероятно, около 3–4 часов дня. Затопили печку, но мои милые коллеги расположились около нее плотным кольцом и никак не желали пропустить меня погреться возле нее. Только когда я настойчиво несколько раз попросил слегка потесниться, чтобы и я мог подсесть поближе и обогреться, нехотя уступили, все время подчеркивая, что такой пассажир, как я, для них крайне нежелателен. Когда на остановках надо было выходить, редко кто из них протягивал мне на мою просьбу руку, чтобы помочь влезть в вагон, и то это было вначале, а потом враждебность их ко мне усилилась, возможно, вследствие общего утомления. Вылезая из вагона, надо было спрыгивать. Раз или два мне удавалось благополучно становиться на ноги, а в остальных случаях, конечно, падал, так как на ногах держался очень неустойчиво.

Приехали на ст. Волхов не помню уже когда, не помню, кормили ли нас там. Потом приехали в Тихвин, вот там точно кормили нас обедом. Как-то все получалось, что обедали мы поздно вечером. Очередь на обеды жуткая, так как надо было сразу накормить весь эшелон, то есть около 1000–1500 человек. Я подошел позже других и поэтому выдержал небольшую очередь. Дали щи с большим количеством капусты. Как это было чудесно после воды блокадных супов. Дали маленький, на два глотка, кусочек колбасы и пюре к нему, но самое главное – 200 г отличного хлеба. Это был чудесный обед, тем более что я весь день просидел на кипятке с хлебом, который был получен мною в Жихоре при посадке. Ноги и руки у меня стали усиленно пухнуть, это было очень больно. Валенки стягивали ноги как тисками, и было мучительно больно не только ходить, но и стоять, и даже сидеть. Решил снять шерстяные чулки, носки и остаться только в одних носках. Попросил одного молоденького и, как мне показалось, симпатичного красноармейца помочь мне снять валенки. Он очень радушно ответил: «Садись, папаша, помогу, а то я вижу, тебе трудно стоять». Так я снял валенки и двое чулок, с грустью посмотрел на свои колоды вместо ног, холодные как лед, так как притока крови нет, обнаружил еще какие-то странно болевшие точки на ногах, как будто раненые или содранные места, и надел валенки на одни носки. Стало заметно легче, но все же больно. Поблагодарил и с трудом заковылял к выходу. Этот же красноармеец шел за мной и наблюдал, как тяжело я иду. Я остановился и начал крутить папиросу. Он подошел. «Сынок, – говорю, – закури хорошего табачку». «Нет, – говорит, – спасибо, я не курю». Расспросил, что со мной, я его спросил, кто он, откуда. Говорит, закончил десятилетку, а тут война. Призван, отправлен на ст. Мга, а там немцы. Это та станция, которая закупоривает Северную дорогу к Л-ду, из которой мы вот уже сколько времени стараемся их выбить, а до сих пор не можем. Закурив, я двинулся к выходу. Он за мной и предлагает: «Папаша, вам трудно идти, да и темень на дворе, давайте, я вас провожу». Взял меня под руку, осторожно довел до моего вагона, там мы и распрощались. Так радостно мне было встретить человека, душевно, по-человечески отнесшегося к страдающему больному старику. Таким резким контрастом явился он после того бессердечного молодого зверья, с которым я ехал.

Переезды были короткими, остановки – бесконечно длинными. Мороз, ветер, и тут же на путях приходилось отправлять естественные надобности, малые и большие. Желудок действовал, и это меня радовало, так как могли быть очень скверные последствия, если бы в течение ряда дней он действовать отказался.

Так проходили дни и ночи совершенно без сна, без тепла и без настоящей еды, так как день питался только хлебом в ограниченном количестве (это все те же 800 г хлеба, которые получил в Жихоре и которые надо было растянуть на неопределенное количество дней и ночей до Череповца). Вместо воды пользовались снегом, который таял у меня в алюминиевой кружке, подогреваясь на печке. Чувствуя, что опухоль продолжает увеличиваться, решил снять валенки и надеть бурки, учитывая при этом, что когда доеду до места, то снять их можно будет, только разрезав, то есть испортив. Чуть ли не час я мучился с переобуванием, тем более что кроме трудности снять валенок и надеть бурку (так тяжело все это слезало и налезало) было еще и очень больно, особенно в области суставов, которые как-то странно вздулись. Наконец я все же проделал эту операцию.

Подъехали к ст. Бабаево ночью, должны были там обедать. Голоден был как собака, вылез из вагона и заковылял к столовой. Мороз и ветер адовы. Очередь перед столовой аховая. Нечего делать, встал, это на улице, конечно, перед зданием. Перемерз страшно, я уже и ходил, и бил руку об руку, ногу об ногу, но это мало помогало. Просил милиционера пустить постоять в дверях, чтобы там дождаться своей очереди. Ничего не помогло. Так и пришлось дрожать на морозе около часа, пока нас не впустили в зал. Там тоже, конечно, продолжение очереди, но хоть относительно тепло. Добрался я так до обеда – суп, каша, 300 г хлеба. Конечно, все это было съедено без остатка. Можно было бы, так и повторил бы, так как изголодался страшно.

До Череповца осталось что-то около 40 км. Рассчитывал, что к утру приедем. Это было уже в ночь на 6 февраля. С трудом нашел вагон свой, упал впотьмах, потерял калошу, вновь упал несколько раз, нашел калошу, потом опять нашел свой вагон и влез. А темень жуткая, найди тут свой вагон, когда они все одинаковые. Измучился вконец в поисках, а тут еще говорят, что состав скоро отойдет.

В вагоне новость – умер один из инженеров, сотоварищ моих бандитов-попутчиков. Ну что же, так и ехали с мертвецом, это ведь теперь не редкость, в каждом эшелоне умирает в дороге несколько десятков человек. Товарищи его долго совещались, где и как сдать покойника, как быть с его деньгами, говорили, что у него жена живет в Вологде. Порешили сдать труп в Череповце.

Путь до Череповца показался мне ужасно длинным, влияли, конечно, последние часы ожидания, все усиливающаяся боль в ногах, ряд бессонных ночей и чрезмерная усталость. Упаковал свою корзинку и связку, в чем мне страшно мешали мои спутники, а также распухшие, холодные, без осязания пальцы, прикосновение коих к вещам и веревочке было крайне болезненным. Доел последний кусочек хлеба, полученный еще в Жихоре. Кстати, перед этим я дал кому-то из своих бандитских спутников свою столовую ложку с просьбой потом вернуть. На несколько моих обращений раздавалось неопределенное мычание, а ложку так и не вернули. Украл кто-то, ну и черт с ними. Воровали они раньше и друг у друга, накануне была большая перебранка по поводу украденных у кого-то из инженеров другими инженерами трех пачек концентратов. Вор так и не был обнаружен. Неплохие задатки – начать с жестких и абсолютно необоснованных придирок ко мне, фактически – своему старшему коллеге, а закончить воровством у своих товарищей. Это молодые специалисты, только что закончившие ВУЗ.

Позор. Позже я обнаружил, что у меня из корзинки, пока я перекладывался и увязывался, украли коробку табака. Это большая ценность по нынешним временам, стоимость ее около 200 руб. И много других беспричинных гадостей сделали они мне за время пути.

Наконец последняя остановка перед Череповцом. Благие намерения молодых инженеров сдать в Череповце труп своего товарища не осуществились. Просто на одной из остановок друзья широко открыли двери вагона и выбросили тело в снег. Тоже неплохое проявление человечности. Впрочем, человечность у них погребена где-то очень глубоко, если она у них вообще есть. Думаю, не было, нет и не будет.

Отъезжаем от последней остановки, осталось 20 км. Сижу на чемодане без мыслей, с одним устремлением – скорее бы доехать. Кажется, если пришлось бы ехать дальше, то и сил бы уже не хватило. Остановились – Череповец. Слава богу, доехал. Теперь бы только добраться до квартиры Бобика. Вылезаю из вагона, падаю, конечно, стаскиваю свои три вещи, взываю ко всем – помогите дотащиться до станции. Увы, никто не отзывается. Пробую тащить сам – тяжело, несколько раз падаю. Стою чуть ли не в отчаянии. Вижу какого-то оборванца. Прошу: «Донесите вещи до станции». – «Дашь закурить?» – «Хорошо, дам». Взял мои вещи и понес, я за ним. Дошли до станции. Вижу милиционера, спрашиваю, как мне добраться по такому-то адресу. Отвечает, что там, мол, на площади есть извозчики. Сдуру я и пошел с вещами на площадь. Дал оборванцу папиросу. Стою и ищу извозчиков, а их нет и вообще не бывает. Просил многих помочь, но все отказывались. Начал сам подтаскивать вещи к камере хранения, благо она недалеко. Чемодан толкаю ногой по снегу, остальное в руках. Подтащу метра полтора-два и отдыхаю – устал. Стою и чуть не плачу – когда же я дотащу вещи и пойду к Боре? В это время какой-то красноармеец подходит. Я к нему: не сможет ли он найти человека, который помог бы мне дойти с вещами до Верещагина, 29. Объяснил, что нездоров, голоден, сил нет, а здесь сын живет, военврач. Подумал он с минуту, потом подает мне книгу: «Держите, папаша, книгу». Я удивился, но взял, а он берет мои вещи. Я спрашиваю: «Сынок, что же вы собираетесь делать?» – «А вот свяжу вещи и отнесу к вашему сыну, а вы несите мою книгу. А так как вы голодны, то вот вам сухарь, жуйте». И подает мне большой армейский сухарь весом граммов 100. «Голубчик мой, как же так, что же вы, сами будете тащить мои вещи?» – «А ваше дело маленькое, жуйте сухарь, несите книгу и пойдем потихоньку». И зашагал. Так меня это растрогало, что слезы на глазах выступили, так сильна была реакция после пятидневного путешествия в компании жестоких, бессердечных молодых скотов.

Долго шли мы, все же далеко это было от вокзала. Дошли, вошли в домик. Бори нет, комната заперта, я сел в соседней. «Сыночек мой, как же мне благодарить тебя за такую огромную для меня услугу? Вы курите?» – «Курю». Протягиваю ему мой порттабак: «Курите, пожалуйста». Сидим разговариваем, не помню уж, как передо мной появилась кружка кипятка. Мой красноармеец снова вынул сухарь, и я с жадностью стал пить горячую воду с сухарем. Хозяйка Бобику дала знать, он вскоре прибежал, ну, расцеловались, я указал ему на моего спасителя. Бобик хотел его отблагодарить, тот категорически отказался. Сердечно распрощались.

Тут же я перебрался к Бобику. Вскоре появилась миска щей, два яйца, хлеб. Я, конечно, как голодная собака, на все это накинулся. Боря все сдерживал меня – много есть сразу нельзя. Потом с большим трудом и с большой болью в моих ногах стащил с меня бурки, и я, одетый, улегся в кровать, укрылся одеялом, даже, кажется, и вторым. Все дрожал, было холодно, промерз сильно. Состояние блаженства и покоя охватило меня, но вместе с тем наступила и реакция, полный упадок сил. Бобик ушел куда-то, а я заснул как убитый. Сколько спал – не помню. Пришел Бобик и сказал, что завтра идем в госпиталь. Остатка дня не помню, очевидно, рано улегся спать, переодевшись в чистое белье, – Бобик дал казенное.

Утром – чай. Бобик притащил манной каши, запретив уничтожать ее в один прием. Часов в 12, вероятно, мы пошли в госпиталь, где меня обмыли, снова переодели, побрили отросшую бороду и отвели в палату. Как только лег и успокоился, принесли хлеб, масло, чудесный легкий обед. Подкормили, но силы уже совершенно оставили меня, и я лежал, не двигаясь, в полудремоте.

Это было 7 февраля, а 2 марта я вышел из госпиталя, причем только в последнюю неделю стал чувствовать себя настолько сносно, что смог уже ходить без болей в пояснице и ощущения непреодолимой усталости. А ведь в первую неделю вообще не было уверенности, что я выживу. Значит, я выехал вовремя, в последний, можно сказать, момент, и за это благодарю судьбу.

На этом я и заканчиваю запись пережитых дней, недель, месяцев. Все кончилось пока благополучно, и на том слава богу.

Череповец. 5-12 марта 1942 года.

12 марта 1942 года

Ночью дежурил в райкоме. Сменили в 9 часов 15 минут. На завтрак – 20 г каши. Все тело ломит, голова точно чугунная. Иду спать.

Проснулся днем, в половине второго. Самочувствие ужасное. Правый глаз закрылся. Под глазом большой синяк. Вздулись вены на ногах и правой руке. Пошел к врачу. Он говорит, что это последствие контузии, и рекомендовал покой. Но какой из меня работник, если я не буду ходить.

Решил отправиться в 15-е Ремесленное училище выяснить вопрос о направлении в партизанский отряд т.т. П., С. и М., которых я вызвал к себе на беседу. Директор училища А-н дал мне талон на обед – это большая поддержка. Сегодня относительно сыт.

Проверил домохозяйство № 19. Работа налаживается, пустили воду, дают жильцам кипяток. Уборка разворачивается медленно.

Вены у меня все надуваются, и растут синяки. Нет, надо держаться. Главное, не падать духом, и все трудности и невзгоды будут побеждены [А. Б-в].

«Начальнику отдела торговли Ленсовета

т. Андреенко

Заведующего доцентурой протезирования Института усовершенствования врачей, доктора медицинских наук Михаила Сергеевича Юсевича

Заявление[85]

Позволяю обратиться к Вам по следующему поводу: среди оставшихся в живых сапожных мастеров-ортопедов имеется старейший мастер Михаил Павлович Павлов, который обслуживал Вас по изготовлению ортопедической обуви.

Обращаюсь к Вам потому, что состояние мастера Павлова в настоящий момент является угрожающим: он абсолютно истощен, еле передвигается и, по-видимому, погибнет в ближайшее время, если ему не будет оказана немедленная, реальная помощь путем обеспечения питанием.

Не могу умолчать о том, что на фабрике ортопедической обуви погибло от голода до 40 мастеров и рабочих, а Павлов является одним из немногих серьезных опытных мастеров, руководителей и исполнителей сложной ортопедической обуви, в чем Вы лично должны были убедиться.

Пользуясь Вашим разрешением в случае нужды обратиться к Вам, Павлов сделал попытку посетить Вас, но она успехом не увенчалась…

Поэтому от его имени, как руководитель кафедры по протезированию, работая с Михаилом Павловичем более 20 лет, должен ходатайствовать перед Вами о спасении единственного оставшегося в живых крупнейшего специалиста от надвигающейся гибели, способами, которые находятся в Вашем распоряжении.

Доцент, доктор медицинских наук (М. Юсевич)

14/Ш 42 г.».

«В Ленинградский совет тов. А. И. Андреенко

От художника Зимина Григория Дмитриевича.

Я, как художник редкой специальности, живописи по фарфору, как более прочного рода, чем другие работы, получил в прошлом году заказ от Государственного Русского музея на выполнение портрета великого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина на фарфоре, живопись которого не подвергается никаким изменениям независимо от времени.

Война помешала закончить эту работу, находящуюся уже в конце выполнения, лишив дневного, да и вечернего, света из-за попавшего в мое помещение артиллерийского снаряда. Кроме того, из-за недостатка питания я чувствую, что силы мои падают… Я обратился к председателю Октябрьского районного совета тов. Бубнову с просьбой помочь мне закончить работу выдачей дополнительного питания на укрепление здоровья.

Тов. Бубнов посоветовал обратиться к Вам и при мне обращался по телефону, желая поговорить обо мне. Не знаю, удалось ли это сделать.

На поданное мною заявление я до сих пор ответа не получил. Поэтому я обращаюсь еще раз к Вам, уважаемый Иван Андреевич, с просьбой о помощи в этом отношении, хотя бы в выдаче мне продовольственной карточки 1-й категории или в каком-либо другом роде. Надеюсь, что члены правительства найдут возможность поддержать мое здоровье, тем самым дадут возможность выполнить изображение великого вождя. Работу свою отчасти показывал и могу дать более подробное описание ее положения в настоящее время.

Я более 25 лет работал на Государственном фарфоровом заводе и теперь работаю с молодежью. Имею свои произведения в Государственном Русском музее».

«Заведующему отделом торговли Исполкома Ленгорсовета депутатов трудящихся тов. Андреенко От художника, работающего над портретом

тов. Сталина, Г.Д. Зимина.

Дорогой Иван Андреевич!

Так как мне не удается повидать Вас лично, то обращаюсь к Вам с письмом, за что прошу извинения.

Приношу глубокую благодарность и в Вашем лице правительству, заботящемуся о трудящихся, за помощь, оказанную мне выдачей усиленного питания, которое получил на днях, к моей 2-й категории, для укрепления здоровья. Благодаря Вашей помощи, подкрепив здоровье, смогу приняться за окончание взятой на себя столь почетной задачи по изображению на прочном материале – фарфоре – портрета нашего великого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина, заказанного в середине прошлого года Государственным Русским музеем.

Прошу извинения, что, не дождавшись ответа на первую просьбу, послал вторую, где просил о выдаче мне хотя бы карточки по 1-й категории.

Еще раз благодарю Вас за внимание, оказанное мне, в виде присылки мне продовольствия и постараюсь оправдать своей работой выраженное доверие.

Хотелось бы показать Вам лично хотя бы часть работы.

Если понадобится, то всегда можно вызвать меня по адресу… 9 /III 1941 г.

[В левом верхнем углу резолюция: ] Отказать».

13 марта 1942 года

После завтрака (меню было приличное: манная каша, чай с медом, 300 г хлеба) получил два задания сразу:

1) отобрать шестерых для утверждения начальниками эшелонов эвакуируемых. Маршрут Ленинград – Омск.

Задание выполнил с перевыполнением – дал 12 человек.

2) организовать посылку партактива на районное собрание… Обошел 10 организаций, ходил чуть ли не до упаду. Зато мне повезло, и меня подкормили в 15-м РУ – 2 обеда и 600 г хлеба, обедал вторично в детском очаге на острове Голодай.

Самочувствие паршивое – вены надуваются на сгибах рук и ног и под глазами, все тело зудит и ноет, к тому же болит грудь, мучает сухой кашель. Я явно простыл и схватил бронхит. К вечеру поднялась температура. <…>

Самочувствие противоречит духу и настроению. Веры в свои силы не теряю, и уложить меня в постель не придется – перенесу все невзгоды, а трудности преодолею и все силы отдам работе, борьбе за дело партии, пока работает ум, движутся руки и ноги, нужно действовать на пользу советскому народу, выполнять долг коммуниста [А. Б-в].

15 марта 1942 года

Невский, 176. Прибыл в эвакогоспиталь. Три часа длилась утомительная процедура оформления, и вот наконец попал в рай, то бишь в ванную. После омовения меня как святого облачили во все белое, на руках санитары отнесли на третий этаж и положили на топчан без подушки. Санитары четыре раза отдыхали. Сил у них было мало. Я отдал им свою дневную хлебную пайку.

Наутро умер один из раненых, и я перебрался на его койку с двумя матрасами. Он был тяжело ранен и не перенес повторной операции. Поговаривали, что в этом виноваты доктора.

Чуть рассвело, я оглядел свои новые хоромы. Три окна выходили на восток, пять на юг. Значит, в палате целый день будет солнце. Насчитал 36 коек, народ разный и на вид интересный. <…> Утренний обход делала молодая женщина – хирург. Спросила, когда я был ранен, велела медсестре перевязать. Так та неосторожно поступила, меня будто током дернуло – задела какой-то нерв [Б. Б.].

16 марта 1942 года

Опять начали одолевать мрачные мысли. Не вижу выхода из тупика – тяжело на душе, гложет безысходная тоска и растерянность. Что с нами будет? Этот вопрос резко встает, когда смотришь на нескончаемый поток эвакуированных. Едут старики, едет молодежь. Все спешат покинуть город. Некогда такой прекрасный и манящий. Куда они едут, зачем, что их там ждет? Очевидно, не все задают такой вопрос. Основной вопрос – это вопрос жизни. И я считаю: оставаться здесь равносильно смерти. Ведь никто не может сказать твердо и уверенно, что страшный голод, который мы здесь пережили, не повторится. Напротив, самая большая опасность, которая может нам угрожать, – это вторая голодная зима. Вряд ли я ее выдержу.

Очень хочу жить. Несмотря на всякие испытания, причиной которым война, жить сейчас интересно. <…> Мой девиз: жизнь во что бы то ни стало, и для этого я не жалею ничего, то есть не считаюсь с деньгами и даже с хлебом, покупая все, что может хоть как-то приукрасить мое существование. Я этим совершаю преступление перед близкими, но моя смерть ведь им дороже обойдется! Пусть они не будут получать от меня 1–2 месяца деньги, но зато я себя сохраню для них, для нашей будущей счастливой жизни [Г. Г-р].

Я заметил, как некоторые раненые при обходе сильнее хромают, жалуются на боли, лица становятся серьезными и сосредоточенными. Каждый опасается, что его скоро вернут на фронт. Среди таких больных немало обмороженных, но лишь немногие действительно ранены в бою. Таких пациентов не любят врачи, а мы тем более <…> [Б. Б.].

18 марта 1942 года

Я здоров, окреп, мог быть доволен всем. Сравнительно сыт, а все же равновесия не достиг. <…> Сейчас в связи с отъездом многих тысяч горожан есть возможность улучшить свои жилищные условия. Больше того, такая возможность есть у нас в квартире, но делать ничего не хочу. Все время задаю себе вопрос: для чего и нужно ли это сейчас, не напрасны ли будут мои усилия? <…> [Г. Г-р].

19 марта 1942 года

Чувствуется дыхание весны, хотя в тени еще довольно холодно. Солнце заметно припекает, с… > Для нас, ленинградцев, это необычная весна. Она несет радость, но очень мало надежд. Есть бесспорное улучшение снабжения, но оно не очень значительно и малочувствительно для истощенного организма.

<…> Сегодня пойду домой и заодно постараюсь получить в магазине животного масла 300 г и мяса 450 г, только, конечно, при том условии, если они будут в магазине. Иду домой с радостью, но одно огорчает: дымоход засорился, и совершенно невозможно топить печурку [Г. Г-р].

Сегодня я блаженствую: по доброй воле Тани я сыт и, кроме того, обеспечил себя и Таню табаком, по крайней мере на две недели (получил за 8 рублей 400 г табаку). Эту и следующую неделю – сплошная экономия: дрова получил на заводе, табак купил по государственной цене. Это дает мне возможность не экономить хлеб, который ранее тратил на дрова и табак. С этой точки зрения все хорошо. Но надвигаются грозовые тучи. Вчера Таня сообщила, что стационар скоро прекращает свое существование, и следовательно, скоро кончится наше благополучие. Неужели это будет так, неужели для нас опять настанут мрачные времена декабря – января месяцев? Нет! Этого быть не может. Должен быть найден выход из положения. Если действительно стационары выполнили свою роль, если наступит улучшение питания и народу не будет нужды в таких учреждениях, но только не теперь, а это возможно в ближайшем будущем. И если это так, то тогда станет более доступным продовольствие и с ликвидацией стационара мы мало потеряем. Но сегодня это только слова, не имеющие под собой никаких оснований. Пока Ленинград осажден и блокада не снята, нельзя уверенно говорить об улучшении питания, и тот, кто об этом говорит, – пустобрех <…> [Г. Г-р].

21 марта 1942 года

Хочу жить. Надо взять себя в руки. Жить надо, а то подумаешь, ослабла, пью витамин С – хвою, зубы шатаются, но рот не сплошное мясо, болит, но не валятся куски мяса [Н.О-ва].

«21 марта 1942 года

Секретарям Ленинградского горкома ВКП (б)

тов. Жданову А. А.,

тов. Кузнецову А. А., тов. Капустину Я. Ф.

Докладная записка о работе предприятий общественного питания Ленглавресторана.

Одним из наиболее серьезных недостатков является антисанитарное состояние многих столовых и исключительная бедность ассортимента, вызываемая не сколько отсутствием нужных продуктов, а безразлично-формальным отношением к столующимся, проявившимся в бескультурии и равнодушии со стороны ответственных лиц системы питания. <…>

Состояние учета и отчетности <…> неудовлетворительно. Нарушение существующих норм раскладок, слабость учета и отсутствие рабочего контроля при столовых приводят к массовым обвесам и хищениям. Всего в системе Ленглавресторана разворовано разных продуктов на 260 тысяч руб.

В столовой № 23 <…> из 15 расфасованных пакетов сахарного песку каждый весом 267 г, для выдачи учащимся ремесленного училища, все оказались с недостачей от 10 до 25 г. Общая недостача выразилась в 210 г.

Консистенция приготовленной каши к раздаче вместо вязкой была сделана полужидкая, следовательно, каждый питающийся был обвешен на 80 г.

В столовой № 1 <…> при проверке первых блюд оказалось в четырех порциях супа-гороха вместо густого остатка 420 г— 170 г.

На фабрике «Гознак», 2-й ГЭС, на заводе № 189 и др. были организованы так называемые директорские столовые со значительно повышенным расходованием продуктов. <…>

В общественном питании установлена инструкция по выходу готовой продукции. Но она настолько сложна, <…> что оставляет множество лазеек для злоупотреблений. Лишнее добавление воды <…> проходит совершенно незаметно и позволяет работникам столовых, не обвешивая, оставлять себе продукты килограммами».

ВЕСНА НАДЕЖДЫ

«Мы, товарищи, должны очистить город Ленинград, его крепко загадили. Правда, загадили потому, что водопровод не работает, но сейчас уже вода в первые-вторые этажи поднимается, а люди все-таки продолжают гадить, Не идет в общественную уборную, а льет во дворе и испражняется здесь же. Потакать мы этому не должны. Пережили мы с вами тяжелое, трудное время. Перспектива близка – победа видна. И мы обязаны подтянуться во всех звеньях, начиная с руководителей и кончая рядовыми тружениками нашего города.

Мы должны ударить по настроениям и разговорам, которые идут сейчас в Ленинграде. С кем бы ты ни встретился, он обязательно начинает рассказывать о голоде народа, об истощении, о том, что делать ничего не может. И свою бездеятельность, нежелание организовать людей он покрывает этими разговорами. Что это за руководители? Таких людей мы называем моральными дистрофиками, т. е. это люди, у которых надломлен моральный дух, и мы в первую очередь должны повести борьбу вот с этими моральными дистрофиками, как мы их называем. По-моему, силы у нас хватит, чтобы подтянуть народ, привести город в порядок».

Из выступления секретаря горкома партии А. А. Кузнецова на заседании, посвященном награждению работников ленинградской промышленности. 23 февраля 1942 года

22 марта 1942 года

Сегодня воскресенье, на улице светит солнце, тает снег под его лучами, а на душе тоскливо. Вот уже две недели, как уехали в Вологодскую область мама и Марк Григорьевич, они уехали 9 марта в 22 час. 30 мин. Им предстояло ехать по железной дороге до станции Борисова Грива не менее суток (в нормальное время всего час), затем там высидеть сутки в ожидании переправы на грузовых машинах по льду через Ладожское озеро до станции Жихрево, а оттуда поездом до Вологды, а от Вологды 300 км на лошади туда, где живет моя сестра Зина. Оба уехали в ослабленном состоянии, особенно Макар Григорьевич. Он едва шел и нести ничего не мог. Как моя бедная мама справлялась с четырьмя тюками?

Пока вестей от них нет, и мне все тоскливей и тоскливей. Сегодня сидел один, как всегда после их отъезда, и плакал. Отчего, не знаю. Просто тяжело. Спасибо Тоне. Она стала приходить ко мне. <…>

У меня цинга, страшно болят колени, витамина С нигде не достать. Кроме того, на обеих руках на пяти пальцах девять страшных нарывов. Они образовались от пустейших царапин, которые раньше зажили бы мгновенно, а сейчас превратились в огромные гнойные раны. Сейчас едва пишу, на руках толстые повязки [А. А.].

«23 марта 1942 года

Секретарю Ленинградского горкома ВКП (б) тов. Кузнецову А. А.

Данные, которыми располагает контора Госбанка, показывает, что целый ряд промышленных предприятий Ленинграда не ликвидировал до сих задолженности по зарплате рабочих и служащих. Например, 47 предприятий и организаций машиностроительной и тяжелой промышленности, обслуживаемых нашей конторой, по данным на 20 марта с.г., не выплатили в срок заработной платы (в основном за февраль, а частично и за январь) на сумму в 32 миллиона рублей.

В их числе такие предприятия, как завод им. Свердлова, «Электросила»… «Пролетарий», «Электроаппарат» и другие (задолженность по зарплате за январь и февраль с.г.).

Столь же длительную задолженность, составляющую в совокупности около 15 миллионов рублей, имеют и 37 предприятий текстильной, легкой, лесной промышленности и промысловой кооперации. Аналогичное положение устанавливается и по предприятиям оборонной промышленности и другим отраслям…

Задержки в расчетах с рабочими и служащими в подавляющей части происходят сейчас по вине самих хозорганов. Допустив серьезное отставание в оперативном и бухгалтерском учете, эти предприятия не справляются с составлением расчетных ведомостей и со своевременным начислением зарплаты. По этой причине, например, не получил заработной платы в окончательный расчет еще за январь с.г. завод № 190 им. Жданова, и директор завода Богомолов не может даже установить срок, к которому составление платежных документов будет закончено.

Не представляет в банк, начиная с января месяца, необходимые платежные документы по зарплате и завод № 77 (директор тов. Киселев), задерживая в результате этого из месяца в месяц окончательные расчеты с рабочими и служащими.

Из-за запущенности учета и длительных задержек в составлении платежных ведомостей многие предприятия не пользуются до сих пор и предоставленным им правом на получение ссуд на расчеты по зарплате, которые сейчас Госбанк на особо льготных условиях выдает ленинградским предприятиям, не имеющим необходимых средств на расчетном счете. Не получил этой ссуды, например, комбинат им. Кирова (директор т. Мурсаев), допустивший в то же время задолженности по зарплате за январь – март на сумму 4700 т. рублей. Не сумел воспользоваться кредитной помощью Госбанка и комбинат им. Тельмана (директор тов. Мондзелевский), также допустивший 2-месячную задержку в расчетах с рабочими и служащими.

Сообщая об этих фактах, прошу Вас дать необходимые указания райкомам ВКП (б) и руководителям предприятий о срочном наведении порядка в учете и полной ликвидации задолженности по зарплате.

[Управляющий ЛОК Госбанка] Науменко».

23 марта 1942 года

Меня для поправки здоровья поместили в стационар. Это вроде дома отдыха: немного лучше питание, дают витамины и полный отдых на 10 дней. Вино ежедневно.

Врачи обнаружили у меня цингу. На животе, бедрах и голенях выступили синяки. <…>

Записываю для истории дневной рацион стационара:

Итак, хлеба на день 500 г; сахара – 80 г плюс по 20 г в порцию каши; 45 г сливочного масла плюс по 10 г в кашу.

На завтрак: каша (такая же, как в столовой); через день омлет. Два стакана кофе. Обед: суп, второе блюдо – мясное (100 г сырого мяса) плюс третье – кисель или жиле. Ужин: каша плюс кисель и два стакана кофе. Между едой: 50 г вина, три раза витаминный напиток из хвои. Все полагающееся по рациону выдают не каждый день – не хватает продуктов <…> [М. К.].

27 марта 1942 года

Все более явственно чувствуется дыхание весны. Температура в отдельные дни доходит до 10 градусов тепла. На улице появились огромные лужи, и по некоторым можно пробираться только по сугробам. Улица 3 июля [Садовая] – сплошное озеро грязной воды. Трамвайные пути не видны, они покрыты толстым слоем льда и воды. К стенам зданий движение воды прибивает человеческие испражнения. Их так много, что улицы производят впечатление плохо убираемой, дурной общественной уборной. Никто не следит за чистотой города, дворников нет, как и всего прочего, чем так славился Ленинград.

Приход весны несет тепло, но таит в себе угрозу эпидемии. Новая болезнь начала выводить людей из строя – цинга. Это ужасно, но неудивительно. Ленинградцы не видели зелени. В столовых господствует мучная пища, и овощей нигде нет, нет и их заменителей. Хорошо,

что я своевременно стал интересоваться всякими витаминами и ими питаться, а теперь меня выручает Таня. Никто не может представить, как я ей признателен. Благодаря ей я ожил. Все говорят, что я неплохо выгляжу. Но и без этих разговоров знаю сам и чувствую, что силы во мне растут, я поправляюсь и крепну с каждым днем. Еще месяц, и я опять буду прежний.

Сегодня первый день трудовой повинности по очистке города от грязи и снега. Очень хорошо, что взялись за элементарную уборку <–> [Г. Г-р].

«Оперативная сводка штаба пожарной службы МПВО Ленинграда о пожарах и загораниях с 9.0029 марта по 9.00 30 марта 1942 года:

Докладываю, что 29 марта 1942 г. на железнодорожных путях станции Ржевка произошло 3 взрыва исключительно большой силы: первый взрыв – в 6.20, второй – в 6.30 и третий – в 6.38. Взрывы произошли в стоящих на железнодорожных путях вагонах.

На месте взрыва образовались воронки: первая – глубиной 8 метров, длиной 50 метров, шириной 50 метров и вторая – глубиной 5–6 метров, длиной 120 метров и шириной 15–20 метров.

В результате взрывов:

1. Разрушено железнодорожное полотно.

2. На заводе № 5 от действия взрывной волны частично разрушены корпуса № № 143, 146 и 147 сушильного цеха.

3. На Охтинском химкомбинате, фабрике «Пятилетка», заводе Воровского вырваны рамы и частично оконные переплеты.

4. Значительные разрушения произведены в жилом секторе Ржевки и Пороховых. Совершенно разрушено 50 жилых домов. Повреждений, требующих капитального ремонта (выбиты простенки, сорваны кровли, расшатаны печи), – около 300 жилых домов. Повреждений, требующих текущего ремонта, на сумму около 1,5–2 млн. рублей. Общая сумма убытков от разрушений жилых домов – около 8 млн. рублей. Кроме того, от действия взрывной волны выбиты стекла в нескольких объектах и жилых домах Красногвардейского и Смольнинского районов.

5. Обнаружено значительное количество пострадавших: легкораненых – 564 чел., тяжелораненых – 222 чел. Пострадавшим оказана помощь на месте, и произведена их эвакуация в больницы. Точных сведений о количестве убитых нет.

6. В очаге поражения работали силы и автотранспорт 21-го, 22-го и 26-го участков МПВО, 28-й ВГПК, пожарная команда завода № 5 и бойцы 4-го полка МПВО.

7. Работы по оказанию помощи пострадавшим к 19.00 продолжались. На самой станции Ржевка работ не производилось, так как взрывы снарядов в железнодорожных вагонах продолжаются. За истекшие сутки с 9.00 29 марта по 9.0030 марта 1942 года от воздушного налета и артобстрела пожаров и загораний не было. За этот же период времени в городе от бытовых и других причин возникло 8 загораний и 2 пожара. Все загорания и пожары, возникшие в результате взрыва примуса, опрокинутой керосиновой лампы, от выпавших горячих углей и пр., были быстро ликвидированы, не причинив при этом почти никакого материального ущерба».

29 марта 1942 года

Ночь сменилась ужасным днем. С вечера противник начал обстрел района, нащупывая наш завод. Снаряды рвались все ближе. Будучи дежурным по цеху, выставил около зданий посты, проверил маскировку и под утро лег спать. Стрельба продолжалась.

В 6 часов 15 минут раздался ужасный взрыв. В конторе вылетели стекла, сорвало рамы, двери разлетелись в щепки. Я остался невредим. Взрывы, сотрясающие землю, повторились несколько раз. В направлении пятого завода поднялся столб огня и дыма. Распорядился о выводе людей, обошел цех и был поражен масштабами разрушений.

В десять часов, получив разрешение на час сходить домой, я воочию увидел кошмарную картину, которой не мог даже вообразить. Всюду раненые и убитые, снег обагрен кровью, слышны стоны и отдаленные разрывы снарядов. От станции Ржевка остались одни угли и обломки железа. Стальные рельсы, вагонные колеса, части паровозов были разметаны взрывом в разные стороны. Отдельные детали улетели, ломая все на своем пути, на сотни метров.

До дома добрался благополучно. В своей квартире обнаружил ту же картину полнейшего разгрома. Рамы и двери сорваны, мебель отброшена от стен и перевернута, на полу груды битых стекол. От моего небогатого жилища остались одни побитые осколками стены да кучи мусора. Немилосердный мартовский ветерок, не встречая преград, вольно гулял по комнатам. Не час, а целый день вынужден был я потратить на латание дыр [А. Е.][86].

Дворы и магистрали

Куйбышевский район – район центральных магистралей города. Куйбышевский район – район больших многоэтажных домов, дворов-колодцев. Здесь особенно опасно сосредоточение нечистот. Здесь особенно необходимо с первых же дней направить решающие силы на сколку и вывоз нечистот. И 27 и 28 марта подавляющее большинство мобилизованных в порядке трудовой повинности работало на улицах, а не во дворах.

Доходило до нелепости. Работники публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина были посланы на канал Грибоедова, вместо того чтобы убирать запущенную территорию своих домов и дворов. Когда работники библиотеки указали на подобную несуразицу, с ними согласились, но в тот же день послали работать опять же на канал Грибоедова, чтобы «не ломать план».

Работа по уборке и очистке, проводимая сейчас в Ленинграде, – работа фронтовая. Если фронтовые условия диктуют необходимость поправок, эти поправки должны проводиться немедленно, на ходу. Сейчас основные силы, вне зависимости от того, рабочие ли это или домохозяйки, надо бросить на очистку дворов от нечистот.

Вчера вышли на работу меньше половины населения, подлежащего мобилизации по месту жительства. Объясняется это прежде всего тем, что до сих пор многим гражданам управхозы не вручили повесток. Здесь уже прямое нарушение решения исполкома Ленгорсовета. Нет уверенности, что даже сегодня вручение повесток будет закончено. Да и может ли быть такая уверенность, если во многих домохозяйствах нет управдомов? Среди управдомов района попадаются явные бездельники. Вот управдом Ч. За развал домового хозяйства дело о нем передано в прокуратуру. Дворы в этом домохозяйстве загажены невероятно. Управдом не работает и не хочет работать. Райжилуправление однако считало возможным держать такого, с позволения сказать, хозяйственника, дожидаясь… суда. Такая же примерно история и с бездельником-управдомом И. Бездельников, людей, срывающих важнейшую работу по очистке города, немедленно привлекать к суровой ответственности.

На вопрос, где должно быть сосредоточено основное внимание, ответ сегодня один: на дворах, на вывоз нечистот.

Л. Никольский. «Ленинградская правда», 29 марта 1942 года

31 марта 1942 года

Что-то грустно мне сегодня весь день. Вероятно, оттого, что хочется есть. По радио – 5-я симфония Чайковского. Очень хочется в театр. Читаю «Большие надежды» Диккенса…

Несколько дней назад со мной произошло нечто ужасное. Но я желаю повторения… Но я была сыта и поэтому чувствовала себя здоровой. Тарелка супа стоила мне… Это ужасно и вместе с тем приятно. Иван Дмитриевич мстит мне за мою смелость и дерзость.

Тяжело, ужасно без друзей. Скорее была бы радость, т. е. жизнь. Ведь это, я думаю, переживание, но не жизнь… [Б. З-ва].

«Отдел здравоохранения

Государственная санитарная инспекция

г. Ленинграда

Председателю исполкома т. Попкову П. С.

№ 14/63 31.IIL42 г.

Госсанинспекцией г. Ленинграда 30-го марта с.г. произведена проверка выполнения решения Ленгорисполкома от 7 марта 1942 года № 157/с о кремации трупов на 1-м Кирпично-асбестовом заводе Ленгорисполкома. Проверкой установлено, что сжигание трупов производится на заводе с 10 марта 1942 года в одной печи.

За период эксплуатации по справке директора завода т. Иванова сожжено 6,5 тысячи трупов. Учет сжигаемых трупов ведется по приемо-сдаточным актам, согласованным организациями, доставляющими трупы на завод. На загрузке вагонеток, очистке их после сжигания трупов в печи и выгрузке кремационных остатков занят 31 человек рабочих.

В момент обследования производилась разгрузка машины АТУЛ № <…>, доставившей 125 трупов из морга Василеостровскою района. <…> Разгрузка производилась нарядом бойцов 6–1 ветеринарной команды МПВО Кировского района в количестве 7 человек. Бойцы носили трупы на себе в собственной одежде.

В помещении для загрузки вагонеток из-за неисправности печных ворот имеется резкий запах зловонного дыма. Из осмотренных пяти вагонеток, поступивших в разгрузочное отделение после кремации, в трех обнаружены спекшиеся массы обгоревших останков с резким трупным запахом; последние рабочими в собственной одежде собирались на свободную вагонетку для дополнительного сжигания. Неполное сжигание трупов объясняется недостатком топлива, не позволяющим поддерживать должную температуру в печи.

Площадка для захоронения кремационных остатков отведена в непосредственной близости к помещению печей, куда вручную выносится содержимое вагонеток после кремации. На территории площадки <…> трупная зола складывается кучами высотой до одного метра на площади 15–20 кв. метров.

В кремационных остатках на площадке обнаружены незначительные по величине спекшиеся [фрагменты] трупов с резким запахом, сохранившие конфигурацию частей костного скелета…

На основании изложенного Госсанинспекция г. Ленинграда считает производство кремации на заводе, даже в этих примитивных условиях, вполне приемлемым и целесообразным.

Начальник Госсанинспекции г. Ленинграда Никитин. Ст. жил. комм, госсанинспектор Шилъган».

1 апреля 1942 года

Сегодня закончилось мое пребывание в стационаре. Немного отдохнул, даже поправился, но самочувствие неважное и цинга не уменьшилась. Ни разу не давали овощей, четыре дня не было витаминов, два дня не наливали вина, хотя в общем питание удовлетворительное. <…>

Группу работников завода, в которую вхожу я, перевели с «котлового довольствия» на «организованное питание». Это дает: на завтрак – полпорции каши плюс кофе; в обед – суп, половинку второго (маленький кусочек мяса без гарнира); ужин – три четверти каши. Таким образом, в месяц нам должны продать до 4 кг крупы, в марте было 2. <…>

Сегодня празднуем двадцатипятилетие работы на заводе Владимира Гавриловича И. Пир вовсю: водка (спирт), пиво, котлеты, блинчики, ватрушки, чай [М. К.].

ЭВАКУАЦИЯ

Из блокадных воспоминаний Е. В-ной.

Вспоминать факты давно минувшего с трудом, но все же удается, а восстановить мысли свои того времени уже гораздо труднее. Вернее, возможен всегда грех привнесения в прошлое сегодняшних мыслей, обобщающих пережитые впечатления.

Стараюсь не «грешить» и вот с уверенностью утверждаю, что, уезжая из Ленинграда в этом неуютном, холодном, наглухо закрытом фургоне (как в «черном вороне») с малюсенькими, прочно замершими окошечками, мысленно прокляла «город славы и беды» (для меня только беды) и зарекалась: не вернусь в него никогда. <…>

Итак, едем через Ладожское озеро. 26 марта, почти весна, несмотря на нынешний мороз. Машину бросает из одной стороны в другую. Сколько набилось людей – не знаю, да и не вижу, но по вещам, все время толкающим и ударяющим по ногам, спине, бокам, думается, полная машина. Разговоры довольно тревожные – сплошь женщины, многие панические, и вот слышу: «Говорят, что предыдущая машина ушла в полынью». «Только бы Шура[87] не услышала». Кажется, на сей раз не засыпаю – надо держать вещи, чтобы не катались по машине. <…>

Где-то пересадка в поезд, уже вышли из блокады, а радости у спутников нет – грохот зениток и шум самолетов тот же. Все иначе представлялось! Нет блокады, ура, ура! Нет этого – голод тот же и холод, усугубленный долгим путешествием в машине в неподвижности. Но вот и минутная радость – выдали превкуснейшее печенье, облитое шоколадом, увы, малоценное – лучше бы хлеба, сытнее. Облизнувшись – все же приятно сладкое, – заваливаюсь спать на нары. Все, опять сон, какая я несносная! Другие меньше спят и даже разговаривают о еде.

О чем же еще! Зрительно очень ярко помнятся глаза мальчика с голодной тоской, года не определишь, по росту – 4, по выражению глаз – все 10–11. Глаза неотступно глядят на меня, потому что я что-то жую, потом переводятся на другого, кто жует или пьет.

На остановках выскакиваем «присесть». Если остановка на станции, бежим за водой.

И еще вспоминается эпизод, воспринятый с проблеском юмора, – показатель улучшения настроения. Выскакиваю «присесть» (естественно, голодный понос). Оказываюсь между двух составов. Из соседнего вагона уже выскочил мужчина за тем же, держится за штаны. Минуту оторопело смотрим друг на друга, потом как по команде поворачиваемся друг к другу задом и присаживаемся. Больше друг на друга, естественно, не смотрели.

Влезть в вагон трудно, всегда с помощью, тут уж отказа нет.

В вагоне публика разношерстная. Бесед, насколько помню, возникает мало, и ссор, слава Богу, тоже нет. Может быть, проспала плюс равнодушие. Но вот всплывает образ девушки, которая говорит с Шурой и такими радужными красками (немудрено!) описывает свою деревню, куда едет к матери, и с таким радушием уговаривает нас с Шурой сделать остановку у них, что Шурино стремление скорее быть в Уфе поколеблено. «Уфа далеко», – добавляет она, недвусмысленно покосившись на меня (она – будущий врач и время от времени щупает мой пульс). Вещает все та же Шура – у меня воли нет. Смущает то, что нужна пересадка. Девушка берется помочь, у нее вещей почти нет. Решение принято. Неужели вдохнем деревенского воздуха! Выходим на станции, <…> не помню, область Ярославская. На перроне бабы предлагают с лицемерным (как потом выяснилось) участием жилье. Принимаем участие за чистую монету: «Вы родненькие, изголодавшиеся, видно!» Помогают с вещами. Селимся на ночь (утром рано поезд дальше) в уютном доме, даже угощают.

Часть Шуриных вещей складывают в чулан с выходом на двор. Спим знатно. Утром просыпаемся: «Ах, батюшки, вещи-то ваши из чулана украли!» Все ясно, но что сделаешь? Скорее прочь. На перроне сидим, ждем местного поезда, подходит. Платформа низкая, как залезть? У меня в руках два чемодана, а на спине рюкзак. Оглядываюсь за помощью, подскакивает услужливо мужчина: «Влезайте, я вам подам вещи». С трудом лезу, держась за оба поручня, еле-еле, оборачиваюсь и с ужасом вижу, что мой «помощник» ныряет с чемоданами под вагон рядом стоящего товарного состава. Кричу, а на меня напирают пассажиры: «Чего застряла?! Проходи, проходи!»

Я совершенно несносна со своей, не покидающей меня сонливостью, апатией, равнодушием ко всему. Это Шуру раздражает. Завершается этот ряд неприятностей еще и тем, что из сумочки, которую я держала в руках все время моего провала в сон, у меня вытащили бумажник. В нем были диплом об окончании экстерном педвуза, документы о службе и немного денег.

Наконец приехали в желанную деревню, выглядевшую не так радужно, как ее описала девушка, но воздух, воздух! Встретила нас хозяйка без особого энтузиазма, но с чувством долга помочь. Запомнился ее тяжелый взгляд с целой гаммой противоречивых чувств: жалость и сочувствие и вместе с тем неприязнь (понятно – ведь вшивые!), естественное непонимание, незнание всего, что нами пережито, и любопытство, а главное – страх, что останемся. Немного успокоилась, когда ближе узнала и нас, и конечную цель нашей поездки. Спали на полу, что-то подстелила, а наши пальто вынесла на мороз – морить вшей, но это нелишнее. Но все это унизительно, и хотелось скорее прочь, не задерживаться – это чувство помню точно, значит, мое равнодушие уже прорвалось главным образом осознанным взглядом на себя со стороны, взглядом людей «иного» мира, более или менее благополучного. Родилось чувство необходимости и желания подтянуться. Ходили в столовую для эвакуированных, где похлебка уже казалась вкусной едой после «академического» супа из дрожжей, хряпы.

Дорога уже размякла, колеи полны воды, а солнце согревает не только тело, но и душу – оттаиваю.

4 апреля 1942 года

Такая была бомбежка, страшнее всех, что я пережила. Горит 208-й завод, дом 37 по Гаванской горит, слышатся стоны, ждем и своего конца. Штукатурка упала около нашего угла. Штукатурка чуть меня не убила – обвалился угол комнаты, над кроватью, а я только встала. Все побежали и встали в дверных проемах. Мне хочется записать: теперь я верю, что буду жить. Ох! [Н. О-ва]

… Принял решительные меры против цинги. Пью настойку из хвои, принесенную Тоней. Получил 600 г мороженого лука, Тоня принесла еще 1 килограмм. Ем его сырым. В результате ноги почти не болят. Хожу легко. Питание мое значительно улучшилось. По карточкам на месяц дают 1200 крупы, 600 г масла, 1200 мяса, 900 г сахара [А. А.].

Сегодня после долгого перерыва был вновь массированный налет на город. Самолеты в количестве 58 штук тремя волнами между семью и восемью часами вечера появились на небольшой высоте над Ленинградом и сбросили много фугасных бомб. Опять жертвы, опять разрушения. Одновременно велся интенсивный артиллерийский обстрел шрапнелью.

Теперь нужно ожидать этих сволочей с воздуха часто. Сколько еще жертв потребует война от ленинградцев? Кто сохранит жизнь? Кому суждено быть в числе жертв?

А как хотелось бы на некоторое время забыться от этой обстановки! Не слышать разрывов, режущего слух воя снарядов, не слышать звуки сирены, возвещающей воздушную тревогу.

Встает во весь рост угроза сети учреждений здравоохранения. Что делать? Опять свертывать?

Физически чувствую себя сносно, морально – усталость.

Время 10 часов 30 минут. Скоро последние известия – и спать, клонит ко сну. <…>

Весна неуклонно вступает в свои права. Яркое теплое солнце, лазурное небо. Снег стал темным и пористым. На улицах и во дворах журчат ручьи. Этой весной они гораздо больше и полноводнее. Много снега выпало за зиму, и он остался лежать до наступления теплых дней.

Прекрасное время года, чудные месяцы весны! Как ждет их каждый, и как с наступлением этих дней все возрождается. Сколько бодрости, веселья, жизни приносит весна! Вы помните вальс Штрауса «Весенние голоса»? Он в нем воспроизвел все нюансы, все тонкости и всю ту несравненную прелесть, которая сопутствует только дням весны.

Пишу эти строки, а сам думаю: для чего это. Что заставило меня именно с этого начать свою сегодняшнюю запись? Какие тому причины? Несколько дней тому назад передавали чудесную бодрящую музыку Штрауса. Среди исполненных произведений был и этот вальс. Я был в своей маленькой комнатке, отдыхал после напряженного рабочего дня и силился эти звуки вальса соединить с настоящей обстановкой в городе. Но никак этого не удавалось. Слишком велик диссонанс. Весенние голоса штраусовского произведения воспринимаются в условиях мира, а не в грохоте и канонаде жестокой войны. Весенние голоса нашей действительности совсем иного свойства, иного содержания и по-иному доходчивы [И. Н-в].

4 апреля 1942 года

На днях спускался первый раз на костылях смотреть «Разгром немцев под Москвой». С тех пор не хожу – тяжело подниматься. В зале сумасшедший холод, хотя кинофильмы показывают через день. <…>

Мать купила за тысячу рублей пуд картошки. <…> Это надо с ума сойти. Вероятно, я в строй больше не вернусь… Много ребят эвакуируется в тыл. <…> Что-то я залежался. От одного воздуха здесь можно заболеть. Хлеба получаю 600 г, 30 г мяса и 50 г сахара. Меняю сахар на табак или отдаю матери. Пью витамин «С» [Б. Б.].

«НЕМЦЫ ВЕЛИ СЕБЯ КРАЙНЕ ДЕРЗКО»

Странички из заметок Г. К-вой

4 апреля – канун Пасхи. Мы об этом не помнили. Но незадолго перед тем Е.М. сказала нам, что в «Колоссе» идет хорошая картина «Шампанский вальс». Главное, что смотришь и забываешь о граммах. Ж. заладила: пойдем, пойдем. Решили пойти. Сменились в два часа, пообедали и бегом через Неву по все еще крепкому льду. Не без труда взбираемся на берег. Пассажирские трамваи все еще не ходят – топаем дальше. Опоздали к началу трехчасового сеанса, решили дождаться следующего в половине пятого.

Походили по Невскому, купили в Пассаже всего того, что там продавали, ленты, пудру, пояски. День выдался хороший. Фильм смотрели с большим удовольствием. Внучка Штрауса оказалась очень приятной. Возвращаемся. Только дошли до Европейской, раздался давно не слышный сигнал воздушной тревоги. Но нельзя задерживаться – хотим домой. Пробираемся к Васильевскому острову, опасаясь не сколько самолетов, сколько сотрудников милиции и бойцов МПВО, загоняющих прохожих в бомбоубежища. У Мойки пришлось встать под стенку – самолеты пролетали над самыми головами. Батюшки святы! Милиционеры и те под стены спрятались. Оказывается, то немецкие самолеты так нахально над самым Невским гуляют. Ну, пролетели. <…>

Идем по ул. Гоголя. Не успели дойти до Исаакия – опять: воздушный налет, бомбы, зенитки. <…> Мы встали на этот раз в какой-то подворотне. Тут произошла история, насмешившая присутствующих. Когда послышались первые взрывы, двое прятавшихся залезли в какую-то дверцу. Может быть, они думали, что там убежище. Оказалось, это была каморка под лестницей, где хранились дворницкие метлы. Как они туда поместились – одному богу ведомо. Потом вылезли с физиономиями до некоторой степени смущенными. Мы с Ж. и какой-то парнишка школьного возраста хохотали до слез.

Обстрел закончился. Идем дальше, наблюдаем за небом. Вечер был чудесный. На фоне заката было превосходно видно все, что творилось в небесах. Немецкие самолеты налетали группами. Слева шесть пролетит, справа – девять. Вслед за ними: слева – девять, справа – двенадцать. И так низко. Немцы вели себя крайне дерзко. Пикировали чуть ли не на крыши и сбрасывали свой смертельный груз. <…> Мы совершенно явственно видели, как бомбы отделялись от самолетов. <…> Черные шарики на оранжевом поле неба, сыплются как бусы. <…> Наш Васильевский остров сильно пострадал. Особенно Гавань. <…>

Ночью снова был зверский налет. Я после длительного путешествия спала мертвым сном, но иногда ворочалась с боку на бок, слышала, что опять палят. Раз в год собралась, и такое приключилось, лучше в кино ходить не буду.

Заболела Л. К. Промелькнул в роли директора Д. Затем появилась К. Это до неприличия вульгарная особа. Она плохо говорит по-русски. Всегда кричит, такта – ни малейшего. Я в это время как раз заболела колитом (кстати, эта неприятная «болесть» меня забирала три раза). Каждый раз окружающие думали, что я отправлюсь к праотцам, так как температура поднималась к 39 и я впадала в полузабытье. Но я не собиралась, поваляюсь и опять на ножки. Во второй раз было совсем плохо. Во рту появились какие-то болезненные места, я даже не могла жевать хлеб. Очевидно, это была цинга, но, так как я принимала от колита марганцовку, да еще полоскала рот ромашкой, и еще мы с Ниной приготавливали себе пихту, все прошло. Колит же я подхватила в детском доме от ведер, которые заменяли воспитанникам неработающие уборные. <…> Что удивительно, я ни разу не видала у себя ползающих. Как это случилось, понять невозможно, так как вначале они просто кишели в нашем учреждении.

Я не хотела не работать и обратилась к К. с просьбой разрешить во время болезни оставаться дома и брать шитье, чтобы не стоять в очереди за больничным и все же хоть чем-то помогать детскому дому.

В ответ на это она во весь голос заорала: «Фы, многа короху едите, вот и полеете. Фот я не ем короху и <…> т. д.». Было очень обидно выслушивать подобные оскорбления от столь ничтожного существа. Я рассердилась и обиделась.

4 апреля 1942 года

Все нечистоты и мусор свозятся на притрамвайные улицы, оттуда весь этот груз отправляют на набережные и сбрасывают в воду. Вдоль рек и каналов выросли огромные насыпи из мусора. <…>

Сегодня у нас очередная радость: объявлена выдача селедки. У дверей кооператива стоит заскорузлый дядька и жадно уплетает только что полученную сельдь. Притом без хлеба. Сельдь воистину отменная, жир капает с нее и размазывается по черным, как головешки, рукам. Уловив мой взгляд, он делится со мной восторгом: «Такой селедки уже лет сто не едал! Ну, обрадовали Советы». «А ты бы для Советов постригся и руки помыл», – говорю я ему. «Ужо, – отвечает, – ради селедки помыть придется».

Устал от ходьбы. Нас таких много: бюллетень лежит в кармане, а мы топаем из одного конца города в другой, чтобы сделать что-либо полезное для дела, для фронта. Попал под артобстрел. Но все обошлось благополучно. Многие усвоили себе весьма примитивное утешение: мимо нас – и слава богу.

На верфь пришел еле живой. Ноги не стоят. К тому же разболелся живот. Не помогли никакие грелки. Думал, что окочурюсь, до того меня скрючило. Сказалась дневная голодовка вчерашнего дня и относительно плотная еда вчера вечером и сегодня утром. <…> Теперь мне понятны рассказы о гибели эвакуируемых. Получив в эвакопункте неплохой обед и более килограмма хлеба на дорогу, они съедали его сразу и тут же погибали.

За последнее время на верфи еще кое-кто богу душу отдал. Умер хороший корабельный специалист П-в, электросварщик М-в, кладовщик Г-в, работница П-ва (накануне потеряла карточки), охранник Никитин, инженер Киселев, рабочий Богомолов. Последний пришел на работу за карточками, купил хлеба и тут же съел, заночевал на верфи. Утром его нашли мертвым. <…>

Многих ленинградцев мучает цинга. Болят руки и в особенности ноги. Кровоточат десны, шатаются и выпадают зубы. Ноги покрываются черными точками, переходящими в язвы. Появляется отечность с багрово-синим оттенком. Больные еле передвигаются. Радио и печать усиленно рекомендуют пить настой из хвойных игл, есть проращенный горох и сырое мясо. Но главного лекарства – аскорбиновой кислоты – найти трудно. Прежняя стоимость 1 г —13 руб., а теперь я бы сам уплатил 350 руб. за 1 кг хлеба. Многие обладатели аскорбиновой кислоты нажили немало денег. Витамин С вырабатывается на некоторых полузаводских установках. Но это все мало. Но одним лекарством не спасешься. Необходимо питание. К тому же возня с хвоей весьма канительная: ее надо мыть, стричь, настаивать, процеживать. И все же многие одобрительно отзываются про это горькое питье. <…>

По делам отправился на верфь. Солнце уже успело кое-что растопить. Большие поля асфальта на центральных улицах очистились от льда и подсохли. Приходит конец санкам, которыми так широко пользовались ленинградцы в эту зиму. Но тележек еще мало и санки еще в ходу.

Вот дворник везет по Невскому два трупа. Они навалены друг на дружку и перевязаны веревками. Внизу труп женщины. Ее волосы растрепаны и волочатся по мокрому асфальту. Дворник устал. Он останавливается, достает кисет с табаком, садится на трупы и не торопясь скручивает себе самокрутку. Не спеша докурив, дворник встает и продолжает свой путь к месту сбора трупов. Эта жанровая сценка вряд ли привлекает внимание прохожих. Горожане, к несчастью, на них слабо реагируют – привыкли [3. Л.][88].

«Уважаемый тов. Соловьев.

Зная о том, что Вы непосредственно следите за развитием постройки барж грузоподъемностью 600 тонн для СЗРП, строящихся на заводах имени Орджоникидзе, Жданова и Марти, подаю настоящее заявление именно Вам.

Я, старший инженер Морсудпроекта ввиду командировки главного конструктора инженера Осмоловского был назначен руководителем корпусной группы по выпуску рабочих чертежей этих барж, как раз в момент реализации решения Военного совета о срочной их постройке.

Будучи истощенным, перенеся полуторамесячную болезнь, я тем не менее отдал все свои силы и весь свой 24-летний опыт конструктора-судостроителя, чтобы обеспечить постройку корпуса барж, в условиях предложенных заводами изменений в проекте и крайне ужесточенных сроках.

О себе говорить трудно, но я считаю, что мне удалось дать заводам все то, что удовлетворяло постройки корпусов, в минимально возможные сроки.

В настоящий момент моя работа по баржам подходит к концу, прорабатываются по корпусу мелочи, мебель и прочее, оформляются расчеты.

Но я в результате, несмотря на предоставленный мне дирекцией Морсудопроекта стационар, слабею с каждым днем, как слабеет с каждым днем моя жена.

Я прошу, хотя бы в виде поощрения за проделанную мною по баржам работу, дать мне возможность жить, видеть прорыв блокады Ленинграда и видеть окончательный разгром фашистов.

Для этого прошу оказать мне в течение некоторого времени или единовременно помощь продуктами сверх норм, дровами и некоторыми лекарствами.

Мы с женой уже не имеем сил добывать перечисленное, сверх норм снабжения, не имеем также уже сил для эвакуации. Я осознаю, что я не единственный, кому надо оказать помощь, но я считаю, что своей напряженной работой я помог Ленинграду, и потому счел возможным обратиться к Вам с настоящим заявлением.

Поскольку Ваше решение для меня слишком много значит, ожидаю его с нетерпением и с надеждой.

Инженер Морсудопроекта Спехин Сергей Михайлович.

6 апреля 1942 г.».

5 апреля 1942 года

Днем тает, солнышко, ночью подмораживает.

Вчера было два жестоких налета немецкой авиации, с 7 часов 30 минут утра до 8 часов 30 минут вечера. Волнами прошли не менее полусотни самолетов. Бомбили здорово. Ночью на сегодня (около двух часов) налет повторился, но не так «объемисто». По слухам, во время вечернего налета на город шли сотни самолетов, но они были рассеяны нашими батареями, так что то, что было у нас, – «мелочь».

По сведениям из доклада в райкоме, мы накануне больших событий. В мае и июне должна решиться судьба войны, которая должна быть закончена в 1942 году. Гитлер готовит «весенне-летнее» наступление, которое создаст сильный нажим на Ленинградском фронте. <…> Нам придется еще немало перетерпеть. Очень многое зависит от того, начнет ли Англия активные действия через Норвегию и Швецию на Финляндию, чтобы вывести ее из войны и отказаться от помощи немцам в их операциях против Ленинграда…

Союзники Англия и САСШ интенсивно вооружаются. В САСШа уже колоссальное перепроизводство автомобилей, и всю промышленность переключили на производство танков и самолетов. По нашим сведениям, немцы несут огромные потери <…> [М. К.].

Из документов Городского штаба МПВО: В 2 часа 40 минут фугасной авиабомбой разрушена столовая здания Академии художеств. Ранено 50, убито 14 человек.

«Заведующему отделом торговли, заместителю председателя Ленгорисполкома товарищу

И. А. Андреенко.

Глубокоуважаемый Иван Андреевич.

За 1942 год, едва он начался, мы теряем наших товарищей одного за другим, умирающих от истощения. Из числа членов Совета рабочих депутатов 1905 года, которым Ленсовет при Вашем содействии дал карточки первой категории рабочих с февраля сего года (25 человек), уже умерли: Бабичев, Ефимов, Стогов, Соколов, Трифонов, Филиппов. Несколько человек отправили в больницу, остальные, хоть и находятся дома, болеют цингой и дистрофией. Отсутствие овощей и сушеных фруктов, недостаток жиров и сахара сильно сказывается на потрепанном царскими тюрьмами и ссылками здоровье рабочих-пятигодников. Для поддержания сил своих мы принуждены были продать все, что могло иметь какую-нибудь цену, в обмен на что-нибудь питательное, когда имелась возможность таковое достать, но таковые возможности давно уже иссякли.

Глубокоуважаемый Иван Андреевич, в личном разговоре с нами 17 января сего года Вы выразили возможность временно поддержать нас дополнительным питанием. Сейчас нас осталось очень мало – 15 человек, от лица которых мы обращаемся к Вам с просьбой о такой поддержке. А для цинготников (6 человек) ходатайствуем о выдаче капусты кислой, луку, клюквы и, если можно, чего-либо из сухих фруктов и овощей.

Одновременно ходатайствуем об отпуске папирос или табаку.

Мы надеемся на Вашу отзывчивость и твердо верим, что руководители нашего славного города Ленина, которые оказывают поддержку дополнительным питанием группам советской интеллигенции, не оставят заботами и рабочих, членов первого Петербургского Совета, каковых осталась небольшая горсточка.

Члены Совета рабочих депутатов 1905 года [две подписи]. 8 апреля 1942 года.

[Резолюция: ]. Вопрос решен положительно. Андреенко, 10 апреля 1942 года».

Кончился <…> первый этап трудовой повинности, предстоит завершить второй до 15 апреля. Нового и утешительного не произошло ничего. Меня вновь охватили уныние и обреченность.

7 апреля заболела Таня, и я ничем не могу ей помочь. Душа болит, когда видишь, как мучается самое близкое существо, но помочь ничем не могу. С лекарствами так же трудно, как и с продовольствием. Основным средством обмена остается хлеб. За него можно достать все. Я как будто сыт, но на хлеб не могу смотреть равнодушно. Я ем его не по норме, а столько, сколько хочу, и все время голоден. <…>

Эвакуация закончилась, Ладожское озеро скоро тронется [Г. Г-р].

Решение Ленгорисполкома о возобновлении пассажирского трамвайного движения

«11 апреля 1942 г.

Исполнительный комитет Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся решает:

1. Начать с 15 апреля 1942 г. нормальную эксплуатацию пассажирского трамвая по следующим маршрутам:

Маршрут № 3 – Благодатный пер., Московское шоссе, Международный пр., ул. 3 Июля, наб. Лебяжьей канавки, ул. Халтурина, Суворовская пл., Кировский мост, Кировский пр., Каменноостровский мост, Каменный остров, Строганов мост, Новодеревенская наб. и петля Новая деревня.

Маршрут № 7 – петля на 25-й линии Васильевского острова, пр. Мусоргского, 8-9-я линии Васильевского острова, наб. лейт. Шмидта, мост лейт. Шмидта, пл. Труда, ул. Труда, ул. Глинки, пл. Коммунаров, ул. 3-го Июля, пр. 25-го Октября, Амбарная ул., Шлиссельбургский пр., пр. Села Смоленского, пр. Крупской, пр. Села Володарского, пр. Обуховской обороны и петля на пр. Обуховской обороны.

Маршрут № 9 – кольцо у 2-го Муринского пр., пр. Энгельса, пр. К. Маркса, 1-й Муринский пр., Лесной пр., Нижегородская ул., Литейный мост, пр. Володарского, пр. Нахимсона, Загородный пр., 1-я Красноармейская ул., пр. Красных Командиров, 10-я Красноармейская ул., пр. Огородникова, пр. Газа и пл. Стачек.

Маршрут № 10 – Ржевка, Рябовское шоссе, 5-я линия, Ириновский пр., Панфилова ул., Средне-Охтинский пр. и кольцо Большой Охты.

Маршрут № 12 – Барочная петля, Б. Зеленина ул., Рыбацкая ул., пр. К. Либкнехта, Тучков мост, 1-я линия Васильевского острова, Университетская наб., Республиканский мост, Республиканский проезд, пр. 25-го Октября, Литовская ул., 5-я Советская ул., Греческий пр., 9-я Советская ул., ул. Моисеенко, Новгородская ул., ул. Красных Текстилей, Смольный пр., Охтинский мост, Комаровский мост, кольцо Большая Охта.

Начальнику Трамвайно-троллейбусного управления т. Сорока установить начало движения трамвая от конечных пунктов в 6 час. 30 мин. утра, окончание движения – в 21 час. 30 мин.

2. Обязать председателей исполкомов районных Советов депутатов трудящихся к 14 апреля с.г. произвести полную очистку от снега и льда полотна трамвайных путей и всех мостов, согласно указанным маршрутам.

Начальнику Управления городской милиции т. Грушко обеспечить поддержание порядка среди населения при пользовании пассажирским трамваем, а также установить посты регулирования движения по указанным маршрутам.

Председатель исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся Попков. Секретарь исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся Пономарев».

Докладная записка Управления по делам искусств секретарю Ленгорисполкома об открытии филармонических концертов

«11 апреля 1942 г.

Довожу до Вашего сведения об открытии, согласно Вашему решению, филармонических концертов.

Из действовавших ранее в городе оркестров (Кировского театра, филармонии, Радиокомитета) осталось всего около 20 музыкантов. Объединение их в один коллектив и проведенная нами общая регистрация оркестрантов позволили создать в городе полноценный симфонический оркестр в 64 чел.

Организованное при Вашей помощи льготное питание для артистов филармонии предотвратило распад концертной жизни в Ленинграде и исчезновение дефицитных в мирное время ряда оркестровых специальностей (валторнистов, фаготистов, флейтистов, тромбонистов и др.).

Первый симфонический концерт состоялся 5 апреля. Невозможность дать ток в здание филармонии побудила нас открыть концерты в Пушкинском театре после спектаклей [театра] Музкомедии с 7 час. вечера. Билеты были распроданы за два дня.

Программа в основном состояла из произведений русской классики и русских народных песен.

Концерт показал, что мероприятие это в нынешних условиях оказалось благотворным.

Начальник управления Загурских».

12 апреля 1942 года

Солнечно. Погода возбуждает весеннее настроение. Народ потянулся к солнцу, сидит на завалинках и греется. Малыши возятся с сухим песочком, ребята гоняются на самокатах, значит, силенки еще есть. На Невском народу жиденько. В такие дни, бывало, яблоку было негде упасть, широкие панели оказывались узки. Население заметно поредело.

Решил сегодня пригласить М. на второй филармонический концерт. Он давался составом филармонии в Пушкинском театре.

В обычные дни там с четырех часов дает спектакли театр Музкомедии.

Люстры из зала убраны, горела одна всамделишная электролампа. Это для нас редкое зрелище. В зале пахло дымом и слегка слезились глаза. Публика сидела в пальто и в головных уборах в продолжение всего концерта. В центре зала стояли ящик с песком, бочка с водой, ломы, лопаты и колпаки для тушения зажигалок. Это были хорошо знакомые предметы.

Дирижировал К. И. Элиасберг, по-прежнему франтоватый, во фраке, хотя в зале и на сцене было довольно холодно. На сцене знакомые музыканты с исхудавшими и усталыми лицами, передвигающиеся с помощью палочек. Но оркестр по-прежнему стройно, слаженно и величественно звучит. Старые опытные музыканты не делают скидки на обстоятельства. В концерте приняли участие народная артистка Преображенская и заслуженный артист, лирический тенор Нечаев, тепло встреченные публикой.

Среди публики много военных. Гражданские имеют нормальный вид, некоторые с претензией на привлекательный. Опухших и дистрофиков, конечно, там не найти, им не до жиру. Нет сомнения, что среди слушателей есть и такие «любители музыки», которые умудрились устроить себе хорошую жизнь на общих трудностях. В большинстве это торговый, кооперативный и булочный народ, которые на усушке-утруске, обвесе, а порой и просто воровстве накопили себе капиталы и стали людьми с большим достатком [3. Л.].

13 апреля 1942 года

Не хватает времени для ежедневных записей, а с течением времени и всякими проволочками забываются самые выдающиеся события. Пост предцехкома требует много ходьбы и хлопот.

Весна в полном разгаре. Температура на солнце иногда доходит до 18 градусов. Пора сбросить зимнее пальто, свитер, зимнюю шапку и теплое белье. Станет легче, исчезнет лишний груз.

Вчера был в плохом настроении: посланная нам посылка с маслом и сахаром исчезла на самом последнем этапе пути <…> [Г.Г-р].

Объявлено о выпуске займа на 1942 год. Уже сегодня на заводе реализовано облигаций на 100 % месячного фонда заработной платы. Размещение займа продолжается [М. К.].

15 апреля 1942 года

Сегодня пошли трамваи на пяти маршрутах: № 3, 7, 9,10 и 12. <…> Это добавило сил населению, которое отвыкло от такой «роскоши». Поехал на трамвае в центр. <…> Сохранил на память проездной билет. Город сегодня выглядел много веселее. Зашел в Пассаж – магазины закрыты, работали только ларьки. Видел сгоревший Гостиный двор. Город заметно очистили. Мобилизация населения на уборку продлена до 15 апреля [М. К.].

16 апреля 1942 года

Зима миновала, как осталась жива, просто не знаю. Работаю. Умер мастер Панов. Зелик Савельевич эвакуировался, убежал. Соломон Моисеевич уехал. <…>

Переделываю и переписываю технологические карты. Осталась одна, разбирающаяся в них. На работу хожу с палочкой, опять ослабела, замучила цинга. Поневоле приходится крепиться. Елиз. Ив. слегла – понос [Н. О-ва].

22 апреля 1942 года

Погоды становятся теплее. Наступила настоящая весна. Я сбросил все зимнее и облачился в серый костюм и белую косоворотку. Стал меньше сидеть в цеху и целый день нахожусь на ногах, тем более что чувствую крепость в них. На лицо я очень поправился, но брюки еще продолжают сваливаться. Еще очень много нужно, чтобы войти в форму. Чувствую себя прекрасно. Настроение приподнятое – значит, последует скоро упадок духа <…>.

С питанием дело немного ухудшилось, но мой организм за 2–3 месяца получил уже порядочное подкрепление, и если стационар у Тани будет еще функционировать, то будет неплохо <…> [Г. Г-р].

Немецкое командование предприняло операцию «Айсштосс» («Ледовый удар») с целью уничтожения вмерзших в лед кораблей Балтийского флота. 24 апреля в крейсер «Киров» попали две 250-килограммовые бомбы и один крупнокалиберный снаряд. На корабле начался пожар, стали рваться зенитные боеприпасы, но через 45 минут огонь удалось потушить. Одновременно на корабле были выведены из строя все 100-мм орудия, повреждены кормовая труба и грот-мачта, разрушены отделение вспомогательных котлов и камбуз, 82 человека погибли, а 42 получили ранения. Убитые похоронены на Пискаревском кладбище.

Из документов Городского штаба МПВО: 22 апреля в 14 часов 15 минут фугасной авиабомбой на углу Среднего пр. и 21-й линии разрушен д. 18. Ранено 15, убито 5 человек.

23 апреля 1942 года

Списочный состав – 230 человек (до войны 470). Явились на завод для возобновления работы 140 человек, в том числе 35 находятся на трудовой повинности. Не явились 95 человек больных или находящихся в отпусках по уходу за больными близкими.

В производственном корпусе понемногу возобновляют работу цеха.

На Неве тронулся лед. Опять теплые два дня. Ветер – южный. Снег почти сошел. <…>

Мое состояние неожиданно хорошее. Только сильно пухнут и слабы ноги. Цинга не проходит. Последние три-четыре дня идет сильный обстрел города из дальнобойных орудий. Наши батареи отвечают здорово. <…>

Продолжает стоять исключительно теплая погода. Снег весь сошел. Нева очистилась от льда.

Новость: с 1 мая отменяется «организованное» питание, вводится «усиленное» по назначению врачебной комиссии, стационары закрываются <…> [М. К.].

Зимняя эвакуация, 1942 год. Вологда[89]

По сути дела, ленинградцы ехали без ничего. Молчаливые, задумчивые, в разговор вступали неохотно, но на вопросы отвечали. Если помогали им – благодарили. Большинство в эшелонах – рабочие, домохозяйки, ремесленники, так запомнилось. Заводы ехали коллективами – выделялись. Другие эшелоны – сборные: женщины с детьми, учащиеся <…>. Заметна была организованность.

Все эшелоны одинаковые, некоторые – растрепанные, вагоны – побитые. А в Вологде уже комплектовались хорошими вагонами <…>.

Эшелоны поступали на Вологду-1 и II. Мы дежурили на первой. Поезда здесь подходили к вокзалу на 4-й, 5-й, 6-й пути. Нас, сандружинников, обычно дежурило восемь человек. Подходили к вагону – двери открыты: до нас побывали милиция и врачи. Мертвые уже вынесены на платформу, подъезжали возчики на лошадях, трупы грузились в сани. Нам давали список – кого из вагона брать: эвакуированные помогали их спускать. Лестницы примитивные, на крючьях. Когда больных укладывали на носилки, мы брали у них документы или что есть. Особенно расспрашивали ребятишек, чтобы потом не спутать фамилию.

Кто мог идти – помогали, придерживали. Кто не мог – несли на носилках. Автобусы маленькие, на 25–30 человек. В них грузили тех, кто двигался. Тяжелых доставляли в медпункт, размещали, где могли. Часто бывало: мест нет, едем в другой госпиталь, оттуда – в третий <…>. Везде переполнено. Смотрим, некоторых уже обратно надо везти – умерли.

<…> Трупы складывали в холодном помещении близ вокзала, ночью вывозили на воинское кладбище. Военные взрывали землю в воронках и хоронили. Взрывами и могилы засыпали. На этом воинском кладбище за городом, по Пошехонскому шоссе, – и военные из эшелонов, умершие от ран, и эвакуированные ленинградцы[90].

В войну наша семья жила в Череповце, у железнодорожного вокзала. Будучи студенткой Вологодского педагогического института, я часто приезжала домой и видела, как в Череповец приходили составы с ленинградцами, вырвавшимися из блокады. Наш город был одним из первых больших пунктов, где ленинградцы получали горячее питание. Измученные голодом и утомленные тяжелой продолжительной дорогой, они с трудом выбирались из теплушек и шли в столовую. Это было небольшое деревянное старое здание возле вокзала. Люди, не раздеваясь, усаживались за столики и приступали к еде по-разному: некоторые медленно, с трудом приподнимая руки над столом, отламывали кусочки хлеба, подносили его ко рту; другие, завернув в платочки кусочки хлеба, старались как можно быстрее съесть все, поданное им, спешили проглотить суп, горячую пшенную кашу, чай <…>. И это приводило иногда к тяжелым последствиям и даже к смерти. Я видела, как некоторые, не в силах передвигаться дальше, прижимаясь спиной к стене, сидели у столовой.

Возле здания вокзала, справа, при выходе из него, был построен из досок небольшой сарайчик, куда на носилках приносили трупы людей из вагонов и даже с улиц. Уже окоченевших, их складывали как бревна, в штабеля, а на другое утро сарайчик был уже пустым. Взрослые нам рассказывали, что у некоторых на руках были надеты неснимающиеся золотые кольца.

Все это сохранилось в моей памяти страшной картиной. Мрачный калейдоскоп сюжетов. Вот к деревянным длинным столам, специально построенным для базара на площади между сосновым парком и зданием вокзала, подбегают люди, неся в руках вещи для обмена, и умоляют, просят продать что-нибудь съестное. Там предлагали вареный картофель, квашеную капусту, даже пирожки <…>. Люди спешили к своим теплушкам[91]. <…>

Больные были настолько истощены, что не могли сами ходить, приходилось заносить на носилках. В первую очередь поили чаем, чтобы согреть <…>. Некоторые умирали в дороге от вокзала до больницы (расстояние – три километра). <…>

Питание по тому времени было достаточным. Давалась двойная порция по сравнению с порцией обычных больных, добавляли продукты с подсобного хозяйства: картофель, капусту, молоко. Лекарств было мало, но таким больным отпускали в первую очередь.

Мест в больнице уже не хватало, приходилось развертывать дополнительные койки, и все равно это не спасало. Размещали на диванах, на носилках, дети лежали по двое на кроватях. Выписывали местных больных, которых можно было лечить дома. Не хватало оборудования, белья. Прачкам приходилось работать от зари до зари. Медсестры и санитарки задерживались на смене на 2–3 часа. Постоянно работали два врача (остальных в первые месяцы войны взяли в армию), посылали к нам на два-три месяца и врачей из других мест.

В больнице замерз водопровод. Воду носили из колодца метров за двести-триста. Этой воды хватало только для чая и приготовления пищи. Кончились дрова, приходилось два-три раза в день ездить в лес заготовлять их. Обратилась в руководящие органы, там ответили: «Вы голова, сами и размышляйте». Но потом все-таки дали вторую лошадь, и с дровами дело несколько наладилось.

Больные поступали вшивые. Санпропускника не было, и на строительство его ушло бы два-три месяца. Как быть? Решили ежедневно топить баню. Отправляли туда на носилках 7-10 человек и мыли. А санпропускник все же построили. Всех бед, которые обрушились, не перечислить. И в такое время на фронт взяли еще несколько медсестер. Нагрузка на персонал была непосильная. С врачом Верой Петровной Фосфоровой решили устроить что-то вроде курсов. Собрали десять девушек и прочитали несколько лекций по уходу за больными. Эти новые работницы очень помогли нам.

Для тяжелых больных-блокадников открыли в Бабаеве специальный эвакогоспиталь. Он разместился в Пролетарской школе, недалеко от больницы. Эвакуированных привозили очень много. Конечных результатов их лечения я не знаю. Но, по словам бывшей экономки больницы М.И. Шаляпиной (она ходила мимо госпиталя на работу), каждое утро санитарки несли на носилках несколько трупов в морг больницы, а вечером приезжали солдаты из батальона аэродромного обслуживания на машине и увозили трупы на городское кладбище.

Шло много эшелонов эвакуированных. К поездам выходили бригады дружинниц. Ходячих водили в столовую недалеко от вокзала, слабым носили пищу по вагонам. Тяжелых больных, которые не могли ехать дальше, снимали с поезда, на носилках несли в железнодорожную больницу или везли в госпиталь в Пролетарскую школу, а больных, осложненных дизентерией, – в инфекционное отделение нашей больницы. По дороге в поездах многие умирали. Специальная команда снимала их из вагонов. Умерших складывали в сараи, потом хоронили в братских могилах на городском кладбище. Очевидцы рассказывают, что трупы выбрасывали и из вагонов, на ходу: и сами эвакуированные, и охрана. Весной, когда таял снег, трупы собирали[92].

К моменту организации управления эвакогоспиталями при горздраве (создано на основе решения исполкома Вологодского областного Совета депутатов трудящихся от 26 февраля 1942 года. – Г. А.) существовали общежития (вернее, подобия их), которые напоминали собой вокзал, т. е. в каждой комнате жили по нескольку семей – женщины, мужчины, дети, и рядом с кроватью и людьми находилась груда вещей – тюков, чемоданов, грязных с дороги, тут же стояли грязные ведра и ночные горшки. Пища подавалась в кровати. Больные утром не умывались. Обслуживающего персонала было мало. Дежурных врачей не было, ночью больных обслуживала только медсестра. Помещения были неприспособленные, с плохо работающей, а то и вовсе не работающей канализацией (часто лопались трубы). Кухонные и санитарные блоки совершенно отсутствовали. Больных кормили привозной – из треста столовых – пищей, которая, пока перевозилась, становилась холодной, а подогревать было негде. Пища, как правило, подавалась нерегулярно, кормили два раза в день, третий раз не успевали. Завтрак обычно начинался в 10–11 часов утра и заканчивался в 12–13 часов. Обед затягивался до 8–9 часов вечера.

Грязь и вшивость была большая, в связи с отсутствием санитарного блока больных мыть было нечем и негде. Одна смена белья не могла удовлетворить, т. к. больные, тяжелые дистрофики, в 80 проц, случаев страдали желудочно-кишечными расстройствами (колиты, энтероколиты). Отсутствовали дезкамеры.

Отсутствовало регулярное снабжение медикаментами, мединструментами. Отсутствовала хирургическая операционная – при наличии большого количества больных с обмороженными конечностями и гангренами. Порядок вывоза больных в госпитали был таков: их грузили в автобус и возили по госпиталям (везде перегрузка), пока какой-либо госпиталь не сжалится и не возьмет. Нормы питания больного: сахара – 20 г, масло сливочное – 40, мясо и мясопродукты – 125, молоко— 200, крупа – 90, кондитерские изделия —10, хлеб – 400 г.[93].

28 апреля 1942 года

Мне везет, ложиться нельзя, еле хожу, а лечь боюсь. Е.И. совсем плоха. Хожу с палкой по дрова и воду и выношу ведра. Боюсь, останусь одна [Н. О-ва].

Теперь весь свой путь на завод я совершаю на трамвае. Ранее мы не замечали удобства этого вида транспорта, а теперь все ему рады. Завидев первый пассажирский вагон у нашего завода, я невольно снял кепку и стал его приветствовать. Работы очень мало (сказывается блокада), и я большую часть своего времени уделил общественной работе, тем более что она приносит плоды, улучшающие мое благосостояние. Такая работа меня вполне устраивает, как говорится, на данном этапе.

Хуже дела обстоят с хлебом. С сегодняшнего дня мы с Таней должны сесть на свои пайки. Теперь это не так страшно, но неприятно от одного сознания, что исчез основной источник нашего дополнительного питания и источник всех благ. Хлеб – это жизнь, это мерило всех ценностей и их эквивалентов. За хлеб я приобрел Тане золотые часики, которые должны быть ей в будущем компенсацией потерянного платяного шкафа. Правда, часики не ходят, но золото за 1 кг хлеба. Только бы кончилась война со всеми ее бедами, только бы остаться в живых, а материальное благополучие придет со временем само <…>.

Я себя чувствую вполне нормально, окреп и стал более подвижен. Выгляжу я молодцом. Тело уж не дряблое, а налившееся соками, и теперь я знаю, что любая пища дает свои накопления. Исчезает жадность. <…> Сегодня я очень легко ограничился двумя жидкими супами и 200 г хлеба. Сегодня у меня второй боевой день, надо получить водку, сельдь, сыр и пр. [Г. Г-р].

Из документов Городского штаба МПВО: С декабря 1941 года по апрель 1942 года в 15 районах города силами Медико-санитарной службы МПВО обнаружено и вывезено в лечебные учреждения 9979 больных дистрофией. Всего в апреле было семь авианалетов с участием 118 самолетов.

«Приказ народного комиссара обороны СССР

1 мая 1942 года № 130

город Москва

[Извлечения].

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки, рабочие и работницы, крестьяне и крестьянки, люди интеллигентного труда, братья и сестры по ту сторону фронта в тылу немецко-фашистских войск, временно подпавшие под иго немецких угнетателей!

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую и поздравляю вас с днем 1 Мая!

Товарищи! Мы ведем войну Отечественную, освободительную, справедливую. У нас нет таких целей, чтобы захватить чужие страны, покорить чужие народы. Наша цель ясна и благородна. Мы хотим освободить нашу Советскую землю от немецко-фашистских мерзавцев. Мы хотим освободить наших братьев – украинцев, молдаван, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, карелов от того позора и унижения, которым подвергают их немецко-фашистские мерзавцы. Для осуществления этой цели мы должны разбить немецко-фашистскую армию и истребить немецких оккупантов до последнего человека, поскольку они не будут сдаваться в плен. Других путей нет.

Мы это можем сделать, и мы это должны сделать во что бы то ни стало.

У Красной армии есть все необходимое для того, чтобы осуществить эту возвышенную цель. Не хватает только одного – умения полностью использовать против врага ту первоклассную технику, которую предоставляет ей наша Родина. Поэтому задача Красной армии, ее бойцов, ее пулеметчиков, ее танкистов, ее летчиков и кавалеристов состоит в том, чтобы учиться военному делу, учиться настойчиво, изучать в совершенстве свое оружие, стать мастерами своего дела и научиться, таким образом, бить врага наверняка. Только так можно научиться искусству побеждать врага.

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки!

Приветствуя и поздравляя вас с днем 1 Мая, приказываю:

1. Рядовым бойцам – изучить винтовку в совершенстве, стать мастерами своего оружия, бить врага без промаха, как бьют их наши славные снайперы, истребители немецких оккупантов!

2. Пулеметчикам, артиллеристам, минометчикам, танкистам, летчикам – изучить свое оружие в совершенстве, стать мастерами своего дела, бить в упор фашистско-немецких захватчиков до полного их истребления!

3. Общевойсковым командирам – изучить в совершенстве дело взаимодействия родов войск, стать мастерами дела вождения войск, показать всему миру, что Красная армия способна выполнить свою великую освободительную миссию!

4. Всей Красной армии – добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения Советской земли от гитлеровских мерзавцев!

5. Партизанам и партизанкам – усилить партизанскую войну в тылу немецких захватчиков, разрушать средства связи и транспорта врага, уничтожать штабы и технику врага, не жалеть патронов против угнетателей нашей Родины!

Под непобедимым знаменем великого Ленина – вперед, к победе!

Народный комиссар обороны И. Сталин».

«Правда». 1 мая 1942 года

1 мая 1942 года

С утра ясный солнечный день. Настроение праздничное, хотя и нахожусь на работе. Сегодня мы не демонстрируем, сегодня мы работаем, как и все люди нашей необъятной страны.

Ленинград в кольце блокады живет своей «нормальной» жизнью. И, конечно, около ста процентов жителей мечтают о еде, о хлебе насущном, вспоминаю прошлогодний безмятежный первомай. Сегодня, как и в прошлом году, играет музыка, но все это не то. Большинство оставшихся в живых мужиков одиноки, их семьи эвакуированы, где-то они сейчас, как они в глубоком тылу встречают Первое мая. Мы с Татьяной будем праздновать 3 мая. Все у нас есть, чтобы отметить этот день. Я выкупил все продукты и еще вчера принес более килограмма крупы, сгущенное молоко и пр. [Г. Г-р].

5 мая 1942 года

В положенный час я отправилась на так называемое усиленное питание. Усиленное питание – это прекрасная идея, опошленная и изуродованная. Государство и фронт отрывают от себя последние крохи, стремясь восстановить здоровье ленинградцев. Но в постановке дела было столько жульничества, кумовства и неразберихи, граничащей с издевательством, что это предприятие, конечно, не могло дать того эффекта, который мог бы честное и правильное распределение продуктов [Г. К-ва].

Зачислен на «повышенное» питание.

Обнародовано меню «повышенного» питания.

Завтрак. На выбор: каша или оладьи с маслом или подливой. Хлеб 150 г плюс сливочное масло 10 г на бутерброд и 20 г в кашу плюс один стакан кофе с 20–30 г сахара. Иногда вместо масла дают сыр.

Обед. Первое: щи очень вкусные или суп с сушеными помидорами. Второе: котлета, бифштекс, колбаса, рыба, бефстроганов. Третье: компот из сухофруктов или напиток из сиропа, хлеб 200 г.

Ужин. Оладьи из соевого шрота, манки с подливой или сахаром или каша гречневая, манная, пшенная и т. п., иногда дают компот. Кроме этого – хлеб 150 г, масло 10–15 г, кофе и стакан соевого молока. Все учтено и подсчитано. Без излишеств и разносолов, но сытно, питательно и даже вкусно. Состояние моего здоровья заметно улучшилось. <…> Однако норма выдачи продуктов полностью никогда не соблюдалась. Что-то действительно вовремя не подвезли, но, по моим наблюдениям, крадут 15–20 %. <…>

Никогда не задумывался раньше, насколько наша жизнь зависит от множества таких «мелочей», как тарелка супа, плошка с кашей, стакан чая с ложкой сахарного песка [М. К.].

Из документов Городского штаба МПВО: 2 мая. На заводе «Автоген» в результате разрыва снаряда на складе ацетилена и испытательной станции возник пожар. Взорвалось более 100 баллонов с газом.

7 мая. Попадание снарядов в главный корпус ткацкой фабрики «Равенство» вызвало пожар на нескольких этажах. Огонь, подгоняемый сильным ветром, быстро распространился по зданию. Установленные на верхних этажах здания ткацкие станки проламывали прогоревшие перекрытия, что увеличивало зону распространения пожара. При тушении пожара погибли начальник караула Р. Тиханов, боец Н. Петров и две девушки из МПВО. Обстрел района продолжался с 4 часов пополудни до 2 часов ночи. Взрывами снарядов были убиты шестеро бойцов пожарных команд. Четверо пострадавших умерли от ран в больницах.

8 мая 1942 года

Вчера вечером долго беседовал с новым соседом по палате. Легко раненный в левую ногу, он всего неделю пробыл на фронте и попал в госпиталь. Ранило его во время работы. Он и немца не видел. Его рассказы мне про эшелоны, едущие на восток с эвакуированными ленинградцами, произвели тяжелое впечатление.

Плачущие дети, голодные дети, истощенные женщины, продающие себя за сухарь новобранцу, раненые бойцы Ленинградского и Волховского фронтов.

Он мне долго рассказывал о богатствах Сибири… О своей спокойной сытой жизни в глуши, о первой любви, о последней встрече с женой…

Сосед справа – чуваш. Он полтора месяца пробыл на фронте. <…> Богат… Денег при себе много. Покупает у своих раненых товарищей хлеб, масло и сахарный песок за бешеные деньги <…> [Б. Б.].

9 мая 1942 года

Вчера вечером слушал лекцию о войне на Тихом океане. Узнал много нового, чего не встретишь в печати. После лекции смотрел фильм «Оборона Царицына». Фильм показался скучным и утомительным.

Пошел четвертый месяц моего ранения. Раны заживают вяло. Скорее бы медкомиссия! Надоело здесь лежать [Б. Б.].

Вот и настала для меня черная полоса. Уже который день Таня приходит домой с пустыми руками. Это дает себя чувствовать. Как долго это будет продолжаться и будет ли так, как прежде, – трудно сказать. Но факт остается фактом. Теперь надо надеяться на второе чудо. Меня продолжает поддерживать мой бригадир И.Ц. Такого простого и доброго человека я встретил впервые. Я теперь и не знаю, как его благодарить. Недавно меня избрали членом завкома. Морально – поддержка, материально – ноль [Г. Г-р].

10 мая 1942 года

<…>Тоска забубенная. Эх, жизнь наша солдатская. Вечером немного отлегло. К соседу пришли два хлопца и развеселили воспоминаниями о делах разных. Один из них оказался особенно интересен. Он один уцелел от целого полка. Доброволец. Награжден орденом Красной Звезды. Высокий крепкий юноша лет 22 или моложе. Напомнил мне младшего брата. Его родители жили в Луге, а он в Ленинграде.

Во время беседы выяснилось, что воевали мы с ним на одних и тех же участках и в одно время. По специальности он сапер. Рассказал, <…> как он минировал поле и сам наскочил на мину, но легко отделался и скоро вернется в строй. Честный, мужественный парень, по лицу видно: сметливый и находчивый. <…>

Второй парень родом из Ленинградской области. На передовой пробыл недолго. Лицо его было довольно красивым, глаза карие чистой воды, манеры изящные…

Васильев, бывший тюремщик, долго рассказывал о строительстве санатория на Валдае и о своих авантюрах на железной дороге. Особенно радостной ему казалась жизнь в исправительных лагерях. <…> Много нового мы узнали из его историй о жизни преступного мира.

После ужина ко мне на койку сел пятидесятилетний Уголков – ополченец-артиллерист. Он рассказал о службе в царской армии и своем участии в войнах. <…>

По профессии он наборщик, работал в Публичной библиотеке <…> [Б. Б.].

10 мая 1942 года

Е.Н. отпросилась на работе. Делала весь день завещание. До этого ли мне, когда я боюсь остаться одна. В цехе много работы, Гроссман людей не жалеет [Н. О-ва].

Осваиваю новую профессию. Проработала я в детском доме до 20 апреля, из них двадцать я проболела. Все же до некоторой степени освоила профессию воспитателя. В апреле началась подготовка к возобновлению занятий в школах, и меня позвали на новую работу. Пришлось мне быть школьным инспектором. <…>

В первое время я очень стеснялась и чувствовала неуверенно и неловко, ну а потом немного привыкла. Трудно было по двум причинам: во-первых, надо требовать, а требовать было трудно, так как работники были слабы физически, хозяйство заброшено и запущено до ужаса, а поправить все нет ни сил ни средств <…> [Г. К-ва].

Горе, большое горе постигло Таню. 10-го мы с ней окончательно выяснили судьбу Мирона. Он умер еще 8 февраля в госпитале, умер в одиночестве, так и не сделав ни одного выстрела по врагу. Тем обидней такая смерть и тем обидней, что мы, не зная о его плохом состоянии, не пришли ему на помощь. У нас были ограниченные ресурсы, но помочь все-таки мы смогли бы. Теперь бедная моя Таня все плачет и не может перенести потерю. Долгое отсутствие сведений наталкивало на мысль о его гибели. Но Таня, как и я, все же надеялась, что он, возможно, жив и находится где-нибудь за кольцом блокады и, подобно другим, к нам не доходят его письма. Теперь уже у нас нет сомнений в его судьбе. <…> С каждым днем Таня все больше и больше расстраивается, вспоминая подробности недавней совместной жизни. Я не могу найти слов утешения. Я видел столько смертей, что сердце мое зачерствело <…> [Г. Г-р].

14 мая 1942 года

Когда пациенты госпиталя идут в кино, то, наверное, представляют собою для постороннего человека довольно забавное зрелище. В халатах всех цветов радуги, кто с костылями, кто с палкой, на голову иные повязывают полотенце, другие одевают пилотку, шапки и проч. [Б. Б.].

16 мая 1942 года

Наши люди и машины попали на заводе № 190 под обстрел. Убито восемь человек. Выведен из строя погрузочный кран. Вновь исковерканы готовые изделия для котла № 7. Нагрузка станции – 30 мегаватт.

Вновь объявлена эвакуация с 20 мая. По реке проходят остатки ладожского льда.

Работы на котле № 7 идут неплохо. На работе умерла подсобница, поднимавшая куль цемента. Сердце сдало.

В городе пущено больше 200 заводов. Это от нас. Открываются новые кинотеатры – это от нас. Работают театры – это тоже от нас.

Тихий вечер, вернее, ночь, отчетливо доносятся с фронта пулеметные очереди. Небо освещается вспышками орудийных залпов [Л. Х-в].

Грусть, тоска, гнетущее настроение не покидают меня все последнее время. Предчувствуе чего-то нехорошего все давит и давит. <…>

Вчера должно было быть общезаводское собрание, но оно не состоялось из-за обстрела завода. Пострадали уборные нашего цеха. Чует мое сердце, что надо отсюда убираться, но сам я бессилен чего-нибудь сделать – нашего брата сейчас не отпускают. О Тане я начинаю думать, что ей не мешало бы уехать и забыть об ужасах, пережитых нами.

С питанием, с тех пор как закрылся стационар у Тани, стало хуже: мы сидим на голом пайке. Меня только одно успокаивает, что скоро там откроется больница, тогда хоть что-нибудь опять. Но теперь я еще и могу терпеть благодаря полученной закваске.

Я бегаю, работаю и только мне не хватает спокойствия [Г. Г-р].

Давно не писал. Не было настроения, да и физическая усталость от напряженной работы этому способствовала.

Что нового было за истекший период? Ничего. Ежедневные обстрелы и налеты. <…> Наш район весь изранен. Едва ли осталось хотя бы одно здание, не пострадавшее от снаряда или бомбы. Около 200 деревянных домов снесены на дрова. Снос продолжается.

Ко всему этому создалась привычка. Обстрел – обычное явление. Не так давно у жены <…> осколками снесло череп. Он с трудом нашел ее труп в морге и опознал его по одежде. Гибнет при каждом обстреле по 10-15-20 человек. Это как правило.

Столовые лечебного питания работают. Количество питающихся по району – 5 тысяч человек. Люди крепнут. Всех дистрофиков III степени сейчас направляют в военные госпитали, в которых выделено для этого 7 тысяч мест по городу.

Смертность, несомненно, спадет. Завтра вывезу в деревню Юкки дом малютки. Там хорошо, но хлопот предвижу много. Провожу прививки среди населения.

На днях поступило грустное письмо от Эльфуши. Она, родная, устала. Ей трудно с ребятками. Но чем могу я ей помочь. Слова малодейственны, а реально что-либо сделать бессилен.

Они, по-видимому, плохо питаются. Как тяжело мне все это <…> [И. Н-в].

В городе чудный жаркий день, а в четыре часа разразилась сильная гроза с ливнем. Второй день по Неве вновь идет ладожский лед.

У Октябрьского вокзала снаряд попал в вагон трамвая седьмого маршрута. На мостовой остались лужи крови. Вагон вдребезги разбит, оборваны провода [М. К.].

17 мая 1942 года

… Я поправился, питаюсь хорошо, конечно, по нашим ленинградским меркам. Основная масса населения живет на недостаточном, но все же регулярно выдаваемом пайке, который к тому же, конечно же, во много раз лучше зимнего, когда мы получали только карточки и более ничего. Карточки в конце месяца выбрасывались в печку неиспользованными, так как по ним ничего не выдавали. Наш несчастный осажденный город ежедневно подвергался жестоким артиллерийским обстрелам, уносящим жизни сотен людей…

По слухам, от Гатчины осталось ровное место, усыпанное горелыми щепками и кирпичами. Жить там больше не придется! Да и в Ленинграде долго ли? Немцы уже пробуют атаковать газами. Это было у Краснодара и в Ленинграде у Главного почтамта в виде двух-трех снарядов.

Весь Ленинград силами населения очищен от льда, нечистот и грязи, таким образом, угроза эпидемий миновала. Геройский народ – ленинградцы…

Получил от мамы четыре письма и одну телеграмму. Несчастный Макар Григорьевич умер в дороге в Череповце между 12 и 14 марта… Ему пришлось семнадцать часов высидеть на тридцатишестиградусном морозе, когда он смог добраться до дома, он вплотную прижался к теплой печке… так и ушел, не сумев согреться. Бедный, так и не дождался зелени на огороде и молодой картошки, о чем он так мечтал…

Бедная моя мамуля с 16 марта находится в Вологде у чужих людей, в грязи, холоде, больная цингой… [А. А.].

18 мая 1942 года

Во мне зародилась какая-то неистовая жажда жить. Готов работать без сна, готов разрыть горы, но только бы скорее победить.

Поддавшись общей агитации и на собственном желудке испытав голод, я с остервенением занялся огородничеством. Уже вскопал около половины большого участка земли. Надеюсь, труды окупятся и должное за работу я все же получу.

С питанием стало получше. В ход идут крапива, лопух, листья разных трав. Скоро должна появиться огородная зелень [А. Е.].

22 мая 1942 года

Пишу урывками. Работы много и особенно ходьбы. Все время чувствую пустоту в желудке, а Таня все еще приходит без трофеев. Я, как маленький, всегда смотрю в ее сетку, и кроме сумочки, завернутой в газету, она ничего из нее не извлекает. Да, очевидно, миновали блаженные дни. <…> Погода, сама жизнь и окружающая обстановка не радуют, но больше всего пугает перспектива второй военной зимы. Кроме плохого, она ничего не предвещает, а хорошего теперь ожидать не приходится. Когда же, когда это кончится? Когда кончатся наши муки? Хотел бы уехать отсюда, но как? <…> Это ведь не так просто сделать. Пока меня завод держит здесь, я никуда не сдвинусь с места. <…>

Тяжело и грустно. Время проходит незаметно. Вот уже май на исходе, скоро наступят белые ночи, а делать или читать что-нибудь я не могу. Ложусь спать рано, в 9-10 час. вечера. Встаю рано, в 5 час. Был бы свет, можно было бы почитать, но при коптилке читать невозможно. Не жизнь, а прозябание. Ничего не делая, устаю. Питание ухудшилось, хотя относительно оно неплохое [Г. Г-р].

24 мая 1942 года

Осталась одна. Е.И. умерла. Мы с ней пережили зиму, голод, холод и лед. Сроднились. Вдвоем было легче…

Работаю. Пошли нарывы по ногам, по 12 и больше на каждой, но работаю.

Гроссман заставляет перестилать пол в цехе. Сотрудники, вооружившись ломами, ворочают. Ворочаем ломами чугунные плиты [Н. О-ва].

С 22 мая вновь на двухразовом «организованном» питании. Лучше, чем было в апреле. На завтрак полная порция каши, обед: хороший суп, мясное второе с обильным гарниром и помидорной подливой, третье – сироп с кипятком. Почти так же, как на лечебном, только без ужина. Пока все отлично.

Очень плохо с куревом. Табак очень трудно достать. Теперь еще запретили на рынках торговлю и обмен продуктами. Даже не знаю, где взять [М. К.].

25 мая 1942 года

<…>Вчера был у бригадира, выпил около пол-литра (самая большая выпивка в моей жизни), опьянел, но был в полном сознании. Думал, что сегодня голова будет болеть, но обошлось. На миг лишь забыл об окружающей меня действительности, но наступившая затем реакция еще больше усугубила мою грусть и печаль и ожидание чего-то нехорошего и нерадостного. <…>

Больше всего меня пугает перспектива второй голодной зимы. Очевидно, что война затянется и не закончится в этом году, что было бы очень даже нежелательно [Г. Г-р].

26 мая 1942 года

<…> Понемногу забирают знакомых в армию. Люди идут с большей охотой, нежели это было 8-10 мес. назад. Ими руководит все та же мысль: пока они будут живы, они будут сыты. В конце концов, смерть от пули, снаряда или бомбы ничто по сравнении с медленной голодной смертью. Пока что я сыт, Таня продолжает меня безропотно подкармливать, и на нее у меня вся надежда <…> [Г. Г-р].

27 мая 1942 года

Позади комиссия. Кажется, освободили на шесть месяцев. Вероятно, через неделю буду дома. О, эта комиссия! Целая эпопея. Напоминает страшный экзамен при поступлении в университет… [Б. Б.].

28 мая 1942 года

Весь город – улицы, площади, дворы, набережные – превратился в сплошной огород, повсюду грядки. В служебных помещениях на окнах ящики с зеленью. Женщины разбирают булыжники, которыми замощена площадь, и из освободившейся от камня почвы делают грядки и высаживают рассаду.

Труп женщины, кто-то успел снять туфли, рядом – два мешочка с сорванной травой.

Идет истощенная женщина, с жадностью ест траву.

Город пустеет. Идет массовая эвакуация. Город в обязательном порядке должны покинуть женщины с двумя детьми [Л. Х-в].

29 мая 1942 года

Получил обмундирование. Примерил. Надел. Сердце защемило от предчувствия воли, все еще не верится. Хожу, как дурак. Неужели свобода? Боже мой! Совсем как ребенок. До чего надоели эти стены. Стоят теплые летние деньки. Нас выпускают гулять во двор. С нетерпением жду, когда выдадут документы <…> [Б. Б.].

29 мая 1942 года

Сегодня первый по-настоящему летний день. Открыл окно. Вышел на улицу без пальто.

В июне норма продажи мяса увеличивается на 300 г. В месяц это составит один килограмм восемьсот грамм. С 1 июня перехожу на новый вид «организованного» питания. Им намереваются охватить больший круг населения работающих и иждивенцев. Кормят три раза в день [М. К.].

30 мая 1942 года

Три часа пробыл на воздухе. <…> Наблюдал за работой на огороде и движением на улице. На днях предстоит расставание с госпиталем. Раны упорно не хотят закрываться. <…> Товарищи советуют повременить с выпиской. Спасибо, но я не могу дождаться минуты, когда буду свободен и наконец смогу пойти на все четыре стороны. <…>

Кроме газет, не могу ничего читать. По вечерам ко мне на койку садится Коля Кириллов – молодой рабочий завода им. Сталина, рассказывает о голоде в Ленинграде и заводах [Б. Б.].

Странички из дневника политорганизатора домохозяйства З.П. С-ной.

19 мая 1942 года

Ездила в райзо, выясняла о выделении земли под огороды. Выделена огородная комиссия в составе четырех человек… Желающих на работу в огородах находится много, только все теперь за землей и семенами…

20 мая.

Составлены списки на желающих иметь огороды. Записались 22 человека. Некоторые имеют свои огороды, некоторые получили огороды на предприятиях. 126-е домохозяйство не дало ни одного человека. Управхоз говорит, что нет желающих. Сегодня пойду делать квартирный осмотр, увижу, так ли это…

Дом № 126, кв. 6, живет Монахова с дочерью. Вагоновожатая парка Смирнова, работает 20 лет. Сейчас больна 4-й месяц. На производстве дали иждивенческую карточку. Муж в армии. Ослабела сильно и растерялась, не зная, что дальше делать. Посоветовала ей написать заявление в завком о ходатайстве об усиленном питании.

21 мая.

Возилась часа три с беспризорной девчушкой. Пришла в жакт. Оказалось, что она временно проживала там, хотя и без прописки. Достала ей обед и оставила на попечение управхоза хозяйства № 133. Женщина опытная, устроит куда следует…

22 мая.

Утром ездила в райзо. Такой тон у людей, что просто сразу появляется уверенность в невозможности осуществления задуманных планов. Разговаривая с техником-исполнителем, выяснила, если найдем землю сами, то можем занимать. На этом основании поехала искать… На Большой Охте нашла место и довольно приличное, придется только сговориться и показать домохозяйкам, чтобы сегодня же сделали раздел…

23 мая.

В райзо утром выяснилось, что облюбованная нами земля отдана НКВД. Придется еще искать. Теперь и по 126-му домохозяйству находится больше желающих…

24 мая.

С утра с Матвеевой ходили искали землю под огороды. Сквер на Чернавском наметили…

25 мая.

Утром в райзо выяснила, что земля на Чернавинском свободна. <…> Землю получила. Оформлю документально 27 мая. Из дома 32 хозяйки спохватились обрабатывать землю возле дома, когда ее уже обработали. Просмотрела еще раз землю у 32-го дома, указала, где можно еще сделать грядки…

30 мая.

Ездила за семенами. Их нигде нет, сняты с продажи, по договорам не могут обеспечить. Договора на рассаду тоже не принимают. Очень уж опоздали мы с этим делом.

30 мая.

Выявила в райштабе явку на приписку. Явилось 12 человек по одному и другому хозяйству. А люди говорят, что явились. <…> Видимо, в штабе тоже с учетом неважно дело обстоит. Дали вторичные повестки.

4 июня.

Днем ездила в трампарк. Разговаривала с директором <.. > о Монаховой. Директор ее не помнит, поэтому попросил ее 5 июня зайти к нему. Вообще же заверил, что в столовую ее устроить можно. Ну, это было бы очень неплохо. Может быть, лишнего человека от смерти спасем.

5 июня.

Монахова ездила к директору. 6 мая назначена на мед. комиссию и, кажется, с 15 мая пойдет на усиленное питание. Это было бы очень хорошо.

6 июня.

Ура, ура! Трех человек протолкнула на усиленное питание. <…> Пусть подкормятся. Работники честные…

Монахова договорилась с директором, что до 15 ходит на общее питание, а с 15 – на усиленное.

10 июня.

… Прибежала Пашина, дворник, говорит, что Филимонов сошел с ума, скандалит и дерется. Пришла к нему, а он никак в память не придет, не узнает и, пришлось удрать, так как он прицепился к моей сумке, покажи, что в ней. Пошла в милицию, там говорят, что в милиции <…> не могут помочь. Пошла в амбулаторию, прислали врача. Врач направление в больницу не дал, но направил к психиатру. Филимонов буйствует…

11 июня.

… Безобразие получается с отправкой Филимонова. Машину не прислали. Мало того что не заботятся о своих рабочих, так машину прислать и то не могут…

13 июня.

Проверила, и оказалось, что Филимонова еще не отправили. Дозвониться не могла, поехала на завод, пообещали опять прислать…

Сходила в милицию к начальнику относительно Шеленовской. Надо в больницу ее устраивать, а ребенка в интернат. Довела себя до третьей стадии дистрофии. Вытянет или нет, аллах ее знает. Обещал начальник к 6 часам выяснить с врачом.

Врач дал направление в больницу, теперь дело за отправкой. В понедельник 15-го будем отправлять. Филимонова отправили.

17 июня.

Беда с Монаховой: и так-то еле жива, а тут еще все карточки свои потеряла. Ну что ты с нею делать будешь? Написала ей заявление в райисполком, только не знаю, будет ли толк из этого. Саму ее к председателю не допустили. Сказали, что ответ дадут через три дня. Придется завтра съездить туда. <…> Купила плакатов для красного уголка. Развесили их по стенам, вид стал другой. Цветы принесли, стулья. Надо еще красную скатерть достать и второй стол, а то одного мало. Портреты еще нужны, тумбочка и другие вещи…

18 июня.

Провели собрание. Собрались все же плохо. 20 чел. На повестке: текущий ремонт домов и международный обзор…

20 июня.

Договорилась в райисполкоме о выдаче хлебных карточек Монаховой взамен утерянных…

Техник ни черта не интересуется проводимым ремонтом. Даже не показывается в хозяйстве…

23 июня.

В РЖУ прошло совещание о новом порядке выдачи прод. карточек. Все детские, иждивенческие и пенсионерские карточки выдаются в счетных конторах. Управхозы освобождаются от этой работы. Меньше злоупотреблений будет.

29 июня.

Зашла в ОНО относительно детсада. Никак не найти зава, а тут матери ребят беспризорными оставляют. Там тоже ясность. «Устраивайте без всяких направлений». А детсад без направлений не принимает. Скандал сплошной.

Вечером просматривала списки на карточки по 126-му хозяйству. Составлены грязно и небрежно. Одна гражданка записана дважды.

Ходила в райамбулаторию узнать об усиленном питании. Еще никакой ясности и точных данных о количестве мест. Предлагают только прикрепление на рацион.

У Ивановой из д.16 ребенок остается дома безнадзорным. Оказывается, в саду карантин по ветрянке, и парень целыми днями сидит взаперти.

30 июня.

… Выдача карточек в основном прошла благополучно. Только семья Крысановых хотела смошенничать: записали шесть детей, а получать карточки пришли, все же, видимо, побоялись, и принесли только пять метрик, несмотря на то что до этого их несколько раз расспрашивали и они упорно повторяли, что детей у них пять человек.

Подтянулась квартплата, конечно, не обошлось без крокодиловых слез, в частности, у Ниловой, Дмитриевой и Соболевой, но это не помешало их при всем народе хорошо проработать и заставить погасить задолженность.

3–4 июля.

Помогала управхозам составить списки на эвакуирующихся. Тут проверка паспортов должна быть, обмер огородов надо делать, в общем, дел хватает.

4 июля собрали народ, подлежащий эвакуации. Разъяснили что к чему. До разъяснения читала «Ленправду» о сдаче Севастополя, о боях на Курском и Белгородском направлениях. Потом прочла статью Панферова «Цена ненависти». Слушали сначала 8, потом 15 человек. Мамаши ехать не желают, а те, кто не подлежит эвакуации, просятся уезжать. Ну, видимо, таких тоже не очень будут задерживать…

6 июля.

Крысанова – мать пяти детей. Муж отправлен куда-то с производства. У двух девочек понос, а отправлять, конечно, надо. Дала совет, как сообщить мужу, и, видимо, придется похлопотать насчет риса и картофельной муки, чтобы подлечить девчат. Но откуда начать, не знаю.

Обмерили огороды. 235 кв. м, по культурам разбили. Это только у домов.

У Мороз была большая задолженность по квартплате. Ей дали только хлебную карточку. Пришла просить ходатайство о получении карточки с обещанием срочно погасить задолженность. За пять месяцев уже погасила. Достала ей карточку…

7 июля.

… Васильева жила в совершенно темной комнате. Грязнуля ужасная. Договорилась с Бойковой, дали комнату с окном, еще не перебралась, но хоть очень довольна, и то хоть что-то. Придется за чистотой понаблюдать…

8 июля.

Ездила в больницу к Шеленовской. В справочной состояние здоровья описали как слабое, но ходит она довольно хорошо, тогда как увозили ее из дома совсем ползком. Ребенок на даче. Договорилась с другими яслями о его временном содержании, чтобы не увезли его одного, а то дом малютки эвакуируется. Взяла доверенность на получение денег от мужа, надо дать ему телеграмму.

Эвакуация идет неудовлетворительно. Не выполняется норма отправки, а потом опять старая история. В городе должны оставаться только здоровые, могущие работать и носить оружие.

9 июля.

… Ходила к Крысановой. Хотела расспросить о здоровье детей. Она раскричалась, расплакалась, что уезжать никуда не будет без мужа, что детей надо не лечить, а кормить лучше, тогда они поправятся. В общем, типичные рассуждения «культурных» людей. Дело кончилось тем, что она докричалась до обморока. Уложили ее, и она вроде заснула. Говорят, накануне дворника расспросила и он сказал ей, что ее будут насильно отправлять. Беда с этими грамотеями. Что-нибудь да придумают…

11 июля.

Начинается перерегистрация паспортов…

12 июля.

Отправка эвакуированных пока обходилась без участия наших, но сегодня проводили Григорьеву с сыном. Удалова болеет. Достала ей белого хлеба.

Не может ехать Мозжухина – лежит в больнице. Щукина не может ехать одна, но ее дочерей не отпускают. Не могут выехать Нилова и Лазарева.

Приехал муж Шеленовской, дала ему адрес больницы, где лежит его жена. Он поехал туда и узнал, что она накануне умерла. Даже не верится, что это так. Видела я ее совсем недавно. Она так бодро выглядела, хотя видны были жуткие следы дистрофии.

Беседовала с Лукиной. Не знает, что делать. Убедила ее в необходимости отъезда.

14 июля.

Провели работу по переселению жильцов в свободные квартиры. Показали вместе с управхозом освободившиеся комнаты. Возникло много споров. Все, к сожалению, желают иметь «дворцы», а грязные комнаты, оставленные предыдущими жильцами, людям занимать не хочется. Остались без жилплощади Мороз, Монахова, Петрова. Предложенные комнаты им не нравятся, а заменить их нечем.

15 июля.

Пришел пожарный Кузьмин и сделал выговор за непредоставление сведений по группе МПВО 14 июля к 20 часам, а сам принес извещение об этом в 19 час. 30 мин. Составила опись имущества эвакуированных…

Техник ЖЭКа обещала быть в половине шестого вечера, чтобы оформить акт по выполнению плана ремонта водопровода. Но то, что она обещает, заранее можно сказать, что не будет выполнено. Никогда не сделает то, что говорит…

Сходила в милицию с Удаловой, перерегистрировала паспорт. Она больна, но пошла, чтобы не было недоразумений. Всего времени 10 минут заняло…

Эвакуировалась семья Монаховой. Доедет ли только мать, уж очень она стала опять плоха… Дала задание санбыткомиссии сделать списки жильцов, нуждающихся в дровах…

17 июля.

Была на семинаре управхозов и политорганизаторов. Вопросы были о бюджете, как и из чего он складывается и как расходуется…

18 июля.

… Подали сведения о невыехавших, подлежащих эвакуации. Сделали опись имущества Воронина. Он в армии, а здесь проживал с 1933 года. Ему не хотели оставлять комнату, мотивируя тем, что-де она была дана ему временно. Ну все же сделали опись имущества и заколотили дверь…

20 июля.

С утра в райкоме. С 15 августа город должен стать военным. Все лишние люди, не способные его защищать, не должны оставаться здесь. Сейчас эвакуацию временно приостановили, пробка где-то получилась, да шторм, говорят, был на Ладоге…

Вечером явились Мороз и Изотова. Изотовы сами просили дать квартиру Баланиным. Дали. Теперь она оказалась плохой, а вот ту, которую дали Дмитриевым, та оказалась очень хорошей. Мороз предложили комнату у Чижевой. Вернулась со слезами. Говорит, что это погреб. Сергеевой дали хорошую комнату. В ней всего метров 9, а она претендует на 16–18. Спрашиваю: куда же ты вещи денешь, ведь комната маленькая?

– Выкину их вообще.

Логика, ну просто беги. Да еще все недовольные грозят походом в райком партии. Напугали, что называется. Интересно, что бы они там стали говорить?

Сегодня еще одну комбинацию с квартирами попробую устроить для Мороз, а не выйдет, пусть в РЖУ катится.

22 июля.

Полный состав группы, конечно, не собрать. Пришли несколько человек. <…> Договорились о работе. Обещали. <…> Сбор обещали на следующее утро…

Еще новая история. Романова приехала из жилотдела буквально со слезами. Там категорически потребовали всех расселенных из аварийного дома № 26 вернуть обратно, мотивируя это тем, что по положению о переселении в квартиры оное идет только с ведома жилотдела. Пошла звонить, говорила, говорила, ну вроде договорилась. Удержали людей по новым квартирам. Оформлять ордера поедем завтра.

23 июля.

Зашла к Федоровой. Она сильно больна. Врача вызвала. Встретилась с Крысановой и Е. А-вой. И та и другая жалуются на тяжелое материальное положение. Крысанова говорит, что нечем платить за обеды в школе, а у нее четверо школьников. Муж тоже почти ничего не приносит, т. к. постоянно занят на оборонных работах и мало зарабатывает. Придется сходить в школу выяснить, что можно сделать для них.

У Е. А-вой муж и два сына в армии. Один мальчуган восьми лет целыми днями сидит дома, т. к. в школу мать его не пускает. Надо поточнее выяснить, в чем там дело…

28 июля.

Провела подписку на билеты денежно-вещевой лотереи. Собрала 600 руб. Подписала пока не всех, еще несколько человек предстоит обойти. Днем их дома не бывает.

Проведала Кислову. У нее раны цинготные на ноге, жутко глядеть какие. Ходить с трудом может. Достала ей травы и салата. Уксус у нее есть, пусть травой себя поддержит.

29–30 июля.

… Ездила с Кисловой на завод. Надеялась устроить ей усиленное питание. Оказалось, у них нет такой столовой.

Мальчугана Е. А-ва надо обязательно устроить в школу. Педагог говорит, что он очень способный ученик, а мать его дома держит неизвестно зачем. В РОНО узнала, что он может получить скидку, но надо будет похлопотать.

1 августа.

Проверяла выдачу продкарточек. Опять отсеялись несколько человек. Они числились умершими, то точных сведений не было, а теперь они не пришли за карточками. Явилась Е. С-ва, ей не выдали карточки на производстве и в список по месту жительства не включили как работающую. Пришлось тут же внести ее в список и выдать карточки.

2 августа.

Составили новые списки подлежащих эвакуации и повезла их в райсовет. Там сообщили: эвакуация прекращена, временно или постоянно, пока неясно…

У Чижевой ночью умерла мать. Утром она пришла ко мне. Плачет, жалуется, что за изготовление гроба с нее требуют один килограмм хлеба, за могилу нужны хлеб и деньги.

Стала ее уговаривать, чтобы она не тратила деньги на покойную, а лучше оставила бы средства для себя и ребенка. Она беспокоилась, что будет не права, если похоронит мать не так, как это принято раньше.

Вечером она вновь пришла. Пожаловалась, что не хочет делать гроб, но не решается похоронить умершую так, как это ныне делают другие люди. Пришлось ее успокаивать, уверять в том, что она вправе сохранить для живых, а не тратить их на мертвую.

Она наконец-то успокоилась и говорит:

– Вот, спасибо, что вы хоть посоветуете, что делать, а то не знаешь, как поступить, все думаю, что люди осудят за то, что похороню мать не так как надо.

4 августа.

На объявленное заранее занятие группы МПВО явились всего четыре человека. Прочла им статейку из «Ленправды» «Маски сброшены», побеседовали о бдительности и задачах МПВО…

1 июня 1942 года

Немного ожила. Кругом зелень, варю щи, собираю траву, на вид съедобную [Н. О-ва].

Продумываю план жизни после выхода из госпиталя. Лето думаю провести в Колтушах, а осенью вернуться на завод. Беспокоит мысль о пище. Паек очень маленький, а мне надо окрепнуть.

Много ходить не могу. В Ленинграде друзей и родных почти не осталось. С первого дня начну обходить знакомых, начиная с Охты и Пороховых.

Сегодня у меня будет тысяча рублей – продам хлеб. Нельзя же без копейки выходить из госпиталя. Кроме пищи нужно еще кое-что купить из платья.

Если будет голодно, снова попрошусь в армию. Лучше смерть от пули, чем от голода. <…> Осталось ночевать в госпитале всего две ночи. <…>

Впереди желанная свобода, длительный отпуск. <…> Как видишь, Борис, опять судьба тебе улыбнулась, и солнце вновь повернулось к тебе лицом [Б. Б.].

2 июня 1942 года

Только что пришел из госпиталя. 6 февраля был ранен в обе ноги. 27 мая комиссован. Сняли с учета на шесть месяцев [Б. Б.].

Решил вступить в партию! Не могу быть в стороне. Пусть у фрицев лишний двойной враг: советский гражданин и коммунист.

Это в ответ за многие тысячи замученных советских граждан, за смерть отчима, сводного брата, зятя, за мучения матери, сестры, мои собственные [А. А.].

4 июня 1942 года

Утром вышел в парк на прогулку. Видел, как женщины собирают траву. Сначала решил, что они ягоды и грибы находят, но сейчас ни ягод, ни грибов еще нету. Оказывается, они собирают коренья и травы для дополнения весьма скромного продуктового пайка. <…>

В городе исчезли запретные зоны, т. к. заборы были разобраны на дрова. Таблички с запрещающими надписями, видимо, пошли на растопку. Деревья в парках уцелели. Возле Лесотехнической академии встретился с девушками в белых халатах, по-видимому, там госпиталь [Б.Б.].

Из документов Городского штаба МПВО: Активность авиации противника резко снизилась. За май было всего 2 авианалета, над городом были замечены 2 самолета.

4 июня. Почти сутки бушевал пожар в здании книжной базы «Печатный двор». Здание было буквально забито печатной продукцией. Температура в здании была столь высока, что возникла серьезная опасность возгораний в рядом стоящих зданиях. Пожарные команды были вынуждены основные силы бросить на их защиту. Пожар удалось локализовать к середине следующего дня.

8 июня 1942 года

Со снабжением опять перебои.

В первый день на «рациональном» не дали хлеб, сахар, сливочное масло и сухой чай для заварки, отсутствие каши компенсируют шротом.

С 6 июня меня вновь направили на три недели на лечебное питание. Меню такое же, как в первый раз. Изредка утром на завтрак дают немножко икры или селедочку с постным маслом и омлет, в качестве напитка стакан какао.

На «лечебном питании» срезали нормы сахара, жира и крупы. Все увлекаются огородничеством и поиском и сбором дикорастущих трав. В ход идет все – крапива, лебеда, одуванчики, щавель и пр. «Ленинградская правда» напечатала рекомендации специалистов, какие растения можно употреблять в пищу, а какие не следует. Я купил на 50 рублей 7–8 кг лебеды с крапивой и засолил, теперь готовлю себе замечательные щи и даже салат с уксусом. Сегодня снял с огорода первые четыре редиски [М. К.].

10 июня 1942 года

Я, О-ва Наталья Дмитриевна, вынуждена умирать в июне, честно пережив голодную зиму.

Вчера утащила у меня на месяц карточки официантка ИТРовской столовой С-ва В. – я отдала ей сумку, чтобы сходить за судочком для супа в комитет ВЛКСМ, напротив, а она отказалась [Н. О-ва].

12 июня 1942 года

Технолог Борис К. – мой бывший воздыхатель – в начале зимы ушел и устроился работать на теплое место кочегаром, на склад продовольствия. Узнал, что со мной случилось, пришел, я уже не работаю, не могу. Нарочно говорил про еду и приглашал к себе. Второй день ничего не ела, кроме хряпы. Я выгнала его, доживу честно до победы [Н. О-ва].

Часто жалею, что не завел этот дневник немного раньше, потому что недавнее пережитое прошлое уже начинает стираться и заглаживаться. Помню, как в начале голодовки испытывал радость, когда удавалось получить в столовой лишнюю тарелку супа, а в магазине сыр вместо масла и т. д. Такие маленькие удачи помогали немного поддержать угасающие силы, хотя бы на мгновение приостановить сползание к смерти.

Сколько ушло прекрасных, нужных родным и близким, и стране людей, а некоторые, те, которые были у продуктов, теперь живы и ходят в золоте. Ну и черт с ними. Я рад, что удержался, и теперь чувствую себя прекрасно. <…> Я до того пришел в себя, что начал лечить зубы, чего бы, конечно, не делал раньше [Г. Г-р].

13 июня 1942 года

Умер Александр Смирнов. Накануне смерти мы с ним чокнулись рюмками, а сегодня я два часа бродил по кладбищу и не мог найти место, где его хоронят.

Холод стоит чудовищный. Вчера с 23 и 2 часов дежурил у дома и застудил ноги. <…>

Постепенно вырисовывается вся картина зимней трагедии Ленинграда. Когда по нескольку дней в городе не выдавали хлеба, женщины как голодные волчицы налетали друг на друга, на возчиков хлеба, хотя последнего сопровождал милиционер, били витрины, вырывали хлеб и прочее.

Сегодня видел у Охтенского кладбища некрашеные гробы и мумии, закутанные в простыни и одеяла. Нет сил смотреть на страдания жителей города. Все, что было пережито за год, не случается и в десять лет… В Ленинграде сложилась тяжелая атмосфера. У людей измученный вид. На лицах – печать усталости, они апатичны и постоянно собирают и жуют подорожник и другую зелень. <… >

Сегодня получил на заводе три с половиной тысячи рублей. 200 отдал крестнику Вовке, 250 – Ольге в долг, у нее вытащили в кинотеатре карточки. Помогаю чем могу, делюсь куском хлеба. Ей 17 лет, брат на фронте, мать и отец погибли от голода [Б. Б.].

14 июня 1942 года

Полдня проходил по центру города. Был в Гостином, на Невском, Литейном в комиссионных. Купил приличное пальто за 800 рублей и на 200 рублей книг. Купил коричневый, под цвет брюк, пиджак за 150 рублей <…> [Б. Б.].

В последние дни на «лечебном питании» очень голодные ужины. Всего 90-115 г каши и 10–15 г масла [М. К.].

15 июня 1942 года

Столовая была на 16-й линии у Малого проспекта. Пообедав спокойно, возвращаюсь в районе. <…> Выстрелы и разрывы начались, когда переходила Средний. Снаряды ложились все ближе. Укрыться было негде. Я оказалась возле деревянного домика, но он показался неважным укрытием. Пришлось искать что-нибудь покрепче. Но вот нашелся наконец небольшой кирпичный дом, хоть маленький, но все же понадежнее. Подъездов нет. Вот дверь. Заперта. А разрывы снарядов все ближе и ближе. Прижалась я к стене, жду следующего снаряда. К домику подбежали несколько женщин, а с ними маленькая девочка с бантиком в волосах. Снаряды рвались один за другим, осыпая пространство вокруг себя осколками. Дверь в домик заперта снаружи, пытаюсь взломать ее. Не хватает сил. Снаряд попадает в дом напротив. Сыплются осколки. Следующий может быть наш. Женщины заголосили: «Погибли, погибли!» И на самом деле несколько человек у дома напротив упали. Пытаюсь сохранить остатки самообладания.

– Да ничего не погибли, – командую, – давайте, ломайте дверь. Подбежало несколько женщин, поднатужились, нажали вместе, и дверь поддалась. Вбежали на площадку, засыпанную известкой. Еще несколько разрывов, и обстрел прекратился [Г. К-ва].

Каждый из нас мечтал о работе, связанной со столовой, магазином продовольствия, а люди, работающие там, казались избранниками, попасть туда не представлялось возможным.

Голодная и унылая бродила я по городу в поисках работы, временами свет мерк в моих глазах и страшное бессилие и безразличие охватывали тело и разум.

Я мечтала о «хлебной работе». В поиски эти я втянула свою приятельницу В. Она где-то читала историю, но к весне ее преподавание кончилось, да и было, кажется, не особенно удачным. Это была ее первая после окончания университета работа, совпавшая с периодом угасающей дистрофии, когда мысли о пище заслоняли все остальное.

Помню, как мое голодное внимание привлекло объявление, написанное большими красными буквами на куске полинялых обоев голубого цвета: оно приглашало жителей города отправиться на работу в совхоз, плата в котором была обещана натурой. Вмиг в моем мозгу возникла соблазнительная картина всевозможных овощей в виде картошки, редиса, лука, огурцов и пр. Это обещание имело чрезвычайно большую силу.

Уже ни о чем другом неспособная думать, начала я соблазнять В. отправиться со мной работать в совхоз. Там будет много неистоптанной и незапачканной травы любых сортов и пород. Там будет свежий воздух, живительная и целительная близость природы, а потом, потом пойдут огурцы, картошка и пр. Этого оказалось достаточным, чтобы, недолго думая, собрать свои скудные пожитки в рюкзаки и двинуться в путь.

По дороге произошло трагическое происшествие. В. несла в своем рюкзаке бутылку с олифой, заменяющей в ту пору нам жиры. В пути пробка выпала, а бутылка, съехав набок, оставила свое содержимое на спине владелицы в виде огромного маслянистого пятна. При обнаружении этой потери В. пришла в глубокое отчаяние и разразилась гневными упреками по моему адресу – как это я, идучи сзади, вовремя не обнаружила эту катастрофу. Этот прискорбный случай вызвал одну из тех ссор, которые почти беспричинно возникали среди раздраженных голодом людей.

Мы почему-то воображали, что будем почти в одиночестве. К нашему немалому удивлению, к месту сбора прибыла огромная разношерстная толпа голодных жителей города. Большинство из них были худые женщины с потемневшими лицами с массой орущих и беспокойных ребят.

Нас поместили в какой-то большой полуразрушенный дом с огромной кухней на первом этаже при входе, в которой помещалась большущая плита. Поселились мы, к несчастью, в комнатушке рядом с кухней, и отсюда пошли наши беды.

Голодная ленинградская орава мгновенно, как саранча, набросилась на окрестные травы, и очень скоро в близлежащем районе не оказалось ни листочка более или менее съедобной травы.

День и ночь топилась на кухне огромная плита. День и ночь шла борьба за лучшие места на плите, за дрова, за украденные травы и т. д. и т. п. Ночью через тонкую перегородку из кухни раздавался непрерывный, разноголосый человеческий вой, который был отвратителен, жалок и совершенно непереносим.

Сварить на плите что-либо было очень трудно и почти что невозможно, люди всегда хотели есть, всегда что-то варили и всегда ссорились при этом. Сон в таких условиях был совершенно невозможен.

И мы решили найти индивидуальное жилище, сколько бы оно ни стоило. Очень скоро мы покинули этот страшный дом, так похожий на дом умалишенных, помешанных на траве людей.

Ничего, кажется, неспособно было радовать нас. Работа в совхозе была непосильна. Требовалось целыми днями, наклоняясь, сажать рассаду капусты и потом поливать ее, таская для этого большие ведра с водой из далекого грязного озера, расположенного не меньше чем за полкилометра. Не могу сказать, что работа шла быстро, но она все же подвигалась вперед.

Командовали нами местные жители, люди, мимо которых прошла ужасная голодная смерть и которые поэтому не могли понять наших нечеловеческих страданий. Между нами возник естественный антагонизм. Они с полупрезрением смотрели на наши кости, обтянутые серой кожей, и мы внушали им страх и отвращение своими все поедающими желудками. Наш потрясающий и ненасытный аппетит был им непонятен. Сытый не понимает голодного! Они ничем не могли пресечь нашу пожирательную способность.

Мы ели рассаду капусты, благо ее было очень много, ели, как зайцы, хрустя и наслаждаясь. Мы ели, вернее пожирали, сырую картошку, которая лежала, обнаженная, на полях при машинной посадке, не всегда одинаково закрытая землей, мы ели ее с землей, приставшей к ее поверхности, и трудно было представить большего наслаждения. Как хотелось унести ее с поля с собой, но это не всегда удавалось. За нами следили. Одна горожанка умудрилась положить пару картошек в свою пышную прическу, я клала несколько картошек в рукава небрежно наброшенной на плечи фуфайки и т. д.

Полуживые от усталости, возвращались мы домой, на ходу набивая мешки травой, это был главным образом клевер. Дома варили эти травы, иногда подправляя их украденной картошкой или кусочком хлеба, и падали замертво на свое ложе, на минуты испытывая ощущение утоленного, заглушенного голода [Е. М-ва][94].

На топливном фронте

Из дневника А.И. Ш.[95]

1 января 1942 года

Новый год встретил у Егоровых… Выпили за счастье и осуществление надежд, за наши победы и наших вождей. К себе пришел в четвертом часу. Температура в кабинете – минус 5 градусов.

Утром позвонил Лазутин. Поздравив с Новым годом, попросил обеспечить хлеб бензином. А где его взять?

После Лазутина позвонил Рашкин и сообщил, что по постановлению ВС Ленфронта о передаче нам 90 т бензина на пятидневку. Значит – живем.

Получил индивидуальный пакет из гастронома. Стоит 72 р. 15 к.

Съездил под вечер на «Красный нефтяник», а оттуда – в Смольный. Володарский угостил меня и Харитонова вином. Вспомнили свои семьи. <…>

Приехал к себе. Холодно. Спать лег во втором часу.

Новый год наступил в исключительных условиях, но он несет нам радость и успехи. Привет тебе, 1942 год!

2 января.

Целый день ушел на бензин. Колпаков так и не продвинул цистерну с Дачи Долгорукого до Ручьев – нет паровоза.

На расследование причин аварии на трубопроводе на Ручьях посылал Воротникова. Пока что бесспорна халатность. <…>

9 января.

<…>Железная дорога сажает в лужу всех, в том числе и меня. Вчера из Осиновца отправлены две цистерны в 12 часов 30 мин. Сегодня к 11 часам дотащили их до ст. Кушелевка, до базы осталось 7 км. Сейчас полночь, до сих пор не довезли…

12 января.

Директор одного из пригородных совхозов приехал в Выборгский райсовет по-крестьянски – в санях с кучером. Уладив свои дела, вышел на улицу и намеревался усесться в сани и тронуться в обратный путь. Но у входа в здание он обнаружил одного кучера.

– Где лошадь?

– Угнали, товарищ директор…

– Как так? А ты куда смотрел?

– Да, тут мальчишка газеты продавал, я купил, ну отвернулся… А мальчишка всучил мне старую газету. Пока я ее рассматривал… Оборачиваюсь, а коня и нет.

– Что ж ты, мать твою… Самого жирного коня украли, – закричал директор, хватаясь за голову…

15 января.

Сегодня дважды звонил Попков. Все о бензине: дать пожарным – это первое. Второе: мы неправильно адресуем цистерны, давая назначение на Кушелевку, поэтому они не доставляются на Ручьи. Проверил – чушь! Железнодорожники вкручивают шарики, пытаясь прикрыть свою безобразную работу сказками о «вине отправителей грузов». Накладные выписаны на станцию Ручьи, и в них Кушелевка даже не упоминается. <…>

17 января.

Сегодня отправил в Тихвин девять наиболее ослабевших сотрудников базы. Будут работать там как штатные работники до поправки…

Был на «Красном нефтянике». Запустение и мертвечина, жуткое впечатление. Более трети сотрудников на больничном.

В ТЮК выдали по литру растительного масла каждому. Сколько радости и благодарности, которую нужно адресовать Попкову. Ох, гады фашистские, до чего довели, мерзавцы. Думал ли кто полгода назад, что будет так радоваться литру растительного масла?

За месяц сумел сегодня помыться в душе. Прекрасно! <…> Две предыдущие попытки успехом не увенчались – не было воды…

20 января.

У людей проявляются признаки безразличия и апатии. Они проходят мимо упавших, не замечая. <…>

В домах стали часто возникать пожары. На совещании в райкоме рассказывали о причинах одного из них. Какая-то женщина поставила себе под кровать жаровню с углями. Сгорела не только ее квартира, но и весь пятиэтажный дом…

15 февраля.

Сегодня вернулся из Тихвина. <…> Путь оказался утомительным, особенно на отдельных участках дороги, где нет порядка. Пробки сгоняют машины в колонны, и многочасовое ожидание проезда изнуряет. Подводила старая резина. Четыре или пять раз сидели в придорожных канавах, шесть раз меняли баллоны. Зато проезд через Ладожское озеро – одно удовольствие. И туда, и обратно озеро преодолевали ночью. Изумительное зрелище – точно по величественному проспекту едешь с любой скоростью. Масса огней, движение только одностороннее, мигалки, сигнальные огни и регулировщики указывают путь.

Тихвин разрушен. Немцы перед отступлением сожгли в городе лучшие постройки, в которых они сидели. На дорогах видел собственными глазами массу разбитой трофейной военной техники и танков. Наш удар оказался столь мощным и стремительным, что враг не успел вовремя убраться восвояси и пришлось ему бежать, спасая собственную шкуру.

29 марта.

Давно ничего не записывал – то некогда, то страшная усталость и даже несколько строк написать в день…

На работе много неприятностей и трепки нервов. Большинство сотрудников неработоспособно и отбывают на службе положенные часы. <…> Инициативы у людей мало, исполнительность механическая. За всем лично уследить трудно. Тянет хорошо только И.Н. Воротников, но и он иногда до конца не доводит. <…>

5 апреля.

На днях на вопрос Л.М. Володарского, что следует предпринять экстраординарного для обеспечения города нефтепродуктами, я предложил проложить через озеро нефтепровод. Сейчас я узнал, что эту идею, поддержанную секретарем горкома Я. Ф. Капустиным, затормозил Попков, считая ее трудноосуществимой. Не ожидал!

7 мая.

Утром 25 апреля самолетом «Дуглас» со Смольнинского аэродрома улетел в Москву по вызову из главка. Там мне предложили перейти на работу в Главнефтесбыт начальником военного отдела. На это я ответил, что Ленинграда покидать не хочу, но окончательное решение зависит не от меня, а от горкома партии. На этом с переводом в Москву пока окончено.

По вопросу нефтепровода через Ладогу был в Кремле у тов. Алдохина. Идея получает материальное воплощение. Есть постановление ГКО за подписью Сталина. Дело идет…

17 июня.

Сегодня в 13 часов 30 минут по трубопроводу поступил первый керосин. Я очень рад, что мое предложение осуществлено. Это значит, что по светлым нефтепродуктам положение у нас, несмотря на блокаду, кардинально изменилось.

Строители по этому случаю распили несколько литров спирта. Володарский, Синицын и я не могли отказаться выпить также по полстакана.

Все считают себя героями, готовятся к получению наград. Многие заслужили их, но боюсь, что получат и те, кто «ходил с ложкой» и шумел. Как бы то ни было, трубопровод Кабона – Борисова Грива построен!

Из документов Городского штаба МПВО: 22 июня в 12 часов 48 минут артснарядом пробита стена дома по Большому пр. П.С., 62. Ранено 11 человек, из них двое детей, убито 2 человека.

В июне немецкая авиация совершила три налета, в которых участвовало всего 7 самолетов, сброшено на город 5 фугасных бомб. Убито 10 человек, ранено 46.

15 июня 1942 года

Три недели лечебного питания миновали, вернулся на «рациональное» в столовой № 19. Питание более или менее наладилось. Регулярно кормят мясом, рыбой, иногда вместо них предлагают кетовую икру. Сытно, вкусно, иногда разнообразно. <…>

Ночью дежурил на огороде. Пересадил свеклу, которая на торфе почти не растет (пришлось подсыпать грунт получше). Лук весь погиб.

Погода последние дни прохладная. Часто идут дожди. Зато огород буйно разросся и поливать не надо <…> [М. К.].

17 июня 1942 года

Вечером поехал навестить сестру. Нашел ее на огороде. Придя с огорода, Катя принялась варить крапиву. Я попробовал – понравилось. Не проходило минуты, чтобы сестра не жаловалась на голод, усталость, апатию. Правда, работает она много и вид у нее вполне здоровый. Я заметил, что она отрывает нормированную пищу у своей дочери. Она питается в столовой, и из продуктов, выкупленных по карточке ребенка, половину съедает сама. У нее чертовский аппетит.

Катя собралась эвакуироваться, но не знает куда. Я отказался давать совет. <…>

Ездил на завод. В цех пройти не удалось. Видел у ворот шлифовальщика Михаила Иванова. Он сообщил, что остались в живых немногие. <…>

Навестил Мишу Владимирова, он очень изменился, опух, пожелтел. По-видимому, его скоро возьмут служить. <…>

В комнате у меня царит хаос, вероятно, переберусь в соседнюю. Со второго числа почти двое суток не могу получить карточки.

Вчера вечером впервые переоделся в гражданское. Вновь с утра ходил в парк. Как и во время финской кампании, по нужде приходится оправляться в кустах. Не работает уборная. <…>

Сегодня только и слышны глаголы: разрушить, сжечь, уничтожить, истребить. В парке занимаются военным делом подростки – девочки и мальчики.

Дело идет к вечеру, а карточки еще не получил. Голова кружится от голода, часа два назад обстреливали наш район. <…>

Плохо без часов. На улице они стоят, а дома их нет вовсе. Дома копался в книгах и рукописях. Нашел много ценного материала. «Лишним» нагрел печку докрасна. Жаль, что в дневниках много пробелов. <…>

Ползут слухи, что немцы концентрируют войска вдоль Ленинграда [Б.Б.].

18 июня 1942 года

Меня приняли! Я – кандидат партии! Я верил в нее, верил в Сталина! Сейчас верю еще больше! Я чувствую себя совсем иначе. Ведь на мне сейчас лежит гораздо больше ответственности [А. А.].

25 июня 1942 года

Фрицы что-то завяли! Тревоги бывают очень редко, и до города им не долететь! Сшибают их где-то за городом! Правда, продолжаются, и очень часто, артиллерийские обстрелы. Жестокие и идиотски бессмысленные обстрелы, от которых гибнут ни в чем не повинные женщины и дети! Дети!! Я видел эти истерзанные детские трупики! Раскинутые ручонки, широко открытые глаза! За что их убили? <…> [А. А.].

26 июня 1942 года

С утра в Парголовском военкомате. Мы растеряны и взволнованы донельзя. Что ждет нас, как это случилось, что мы попадаем в армию!

Начались бесконечные процедуры приема: опросы, медицинские осмотры и прочее. Мы были почти уверены, что нас забракуют, куда мы могли годиться – два скелета, обтянутых старой кожей, когда вокруг было так много здоровых деревенских девушек, на лицах которых даже играл румянец здоровья и свежести. Они были тоже взволнованны и шумливы.

Мы выделялись истощенностью. Жадно прислушивались к вопросам, связанным с питанием, и с удовлетворением и восторгом узнавали, что в армии кормят хорошо, что там карточек нет, что карточки никуда сдавать не нужно. Разговоры о пище прогнали наши опасения перед холодными окопами и смертью, и мы ожили. Страхи куда-то исчезли, и нами овладели лихорадочные мысли, как использовать имеющиеся у нас на руках продовольственные карточки, получить по ним за оставшиеся дни июня 1942 года продукты.

Не обошлось без добрых советов, нам предложили забежать в магазин и получить по карточкам хлеб и другие продукты. С этого момента мы только об этом и думали, как выбрать момент и отлучиться, но уйти было трудно. Нас продолжали оформлять в военкомате и только к концу дня наконец выстроили всех.

Команду над нами принял молодой лейтенант, явно смущающийся при виде такой команды.

Многих девушек провожали родные, шуму, суматохи не было конца, чем мы и воспользовались, и, когда наконец строй двинулся – нырнули в сторону. Отстав немного, мы забежали в один магазин, потом в другой, пока, наконец, у нас в руках не очутился хлеб на несколько дней, масло, колбаса и 300 г гороха. Сначала ели все это на ходу и наконец засели в каком-то придорожном овраге и просидели там до тех пор, пока не уничтожили все имеющиеся у нас продукты, включая и сырой горох, и макароны. Только тогда, когда ни крошки не осталось из съестного, стали думать, как нам догнать строй. Тут мы начали упрекать друг друга в обжорстве, отсутствии всякой дисциплины и так, ругаясь и вздыхая, побрели до пункта назначения с опозданием на два часа [Е. М-ва].

«7 января 1942 года войска Волховского фронта (4, 52, 59 и 2-я ударная армии) во взаимодействии с частью сил Ленинградского фронта (54-я армия) развернули наступательные действия против 18-й армии противника на Любанском направлении, предпринятые с целью разгрома вражеских войск в районе Кириши, Любани, Чудова и прорыва блокады Ленинграда, 12 января наступающие войска стремительным ударом прорвали оборону врага на участке Любино Поле, Мостки, захватили шоссе Чудово – Новгород и создали условия для успешного развития наступления в направлении на Любань и Чудово. Однако, несмотря на ожесточенную борьбу и героические подвиги бойцов и командиров, войскам фронта не удалось разгромить врага в районе Кириши, Любань – Чудова и оказать существенную помощь блокированному Ленинграду. Неудача наступательных действий вынудила Ставку ВГК принять не совсем правильное решение о расформировании Волховского фронта. В составе войск Ленинградского фронта, как вы знаете, была образована Волховская оперативная группа: 2-я ударная, 4, 52, 59-я армии, перешедшая к обороне. 2-я ударная армия, действовавшая на Любанском направлении, вела тяжелые оборонительные бои, а с 28 мая была не раз и в окружении. Лишь 8 июня 1942 года решением Ставки ВГК вновь был организован Волховский фронт, в состав фронта вошли 2-я ударная, 4, 52, 59, 8, 54-я армии и 14-я воздушная армия. Границы фронта расширились до Ладожского озера.

Лишь 19 июня войска 2-й ударной армии во взаимодействии с войсками 52-й и 59-й армий ценою больших усилий прорвали в районе Мясного Бора фронт окружения и через узкий коридор, хорошо вам знакомый, начали выход из окружения. 22 июня противник вновь закрыл горловину прорыва. Отдельные группы бойцов и командиров продолжали выход из окружения до 28 июня, т. е. до дня, когда завершились боевые действия войск Волховского и Ленинградского фронтов в этой операции».

Жеребое ДЖ. Саперы «огненной реки». 1973[96]

29 июня 1942 года

Грустно и тягостно на душе. Не о еде сейчас думаю. Какое-то предчувствие вот уже сколько времени повисло надо мной темной тучей. Внешне как будто все спокойно, все хорошо, но сердце чует какую-то беду. Одним словом, я опустошен, и нет в моей жизни надежной зацепки. Чувствую, что еще не поздно и нужно отсюда убираться подобру-поздорову, а как это реально осуществить, не знаю.

Пока работаю, я как будто прикрыт броней и тем спасаюсь от общей мясорубки, но и в таком положении несладко. Артиллерийские обстрелы теперь бывают ежедневно. Немец методично разрушает город, истребляя мирное население. Чувство беспомощности и обреченности не покидает меня. Не хочется умирать, но жизнь каждого из нас висит на волоске. День прожит в беготне на работе. Тело и душа жаждут покоя, а его нет. Трещит голова от постоянных неутешительных мыслей. Посторонние стали замечать, что я снова начал худеть. Немудрено. Как не худеть, когда чувствуешь, что шансов на жизнь почти нет. Что нас ждет? С каждым днем теряется уверенность в возможности отстоять Ленинград. На словах по радио и в газетах как будто все обстоит как нельзя лучше. Но мне думается, что это не совсем так. Должна в ближайшее время разыграться решающая битва за Ленинград с полным преимуществом на стороне противника. Мы в мышеловке, и нет нам иного пути, как пойти по дороге смерти. Она хватала меня своей костлявой рукой уже зимой, но мне удалось увернуться, но надолго ли. Думается мне, что Тане надо непременно уезжать, а она, чудачка, не хочет об этом и думать. Эх, была бы у меня возможность, я, кажется, на четвереньках на животе уполз отсюда. Наступило лето, стоят ясные солнечные дни, а воды еще нет, света нет, паек нищенский, голодный. Что нужно человеку? Сейчас он не имеет и минимума. Вспоминаю слова П.В.К. о том, что все дело в привычке.

Почему, говорит он, лошади, коровы и пр. живут на одной траве и даже жиреют? А потому, что они привыкли к такой еде, если и мы приучим свой желудок к траве, то вполне уподобимся этим животным.

Люди сейчас едят все. Нередко видишь женщин, мужчин, детей, щиплющих траву. Выползают греться на солнышке цинготники, дистрофики, продолжают таскать на тележках мертвых. Их, правда, сейчас поменьше, но смерть еще крепко держит ленинградцев в своих цепких руках [Г. Г-р].

4 июля 1942 года

Совинформбюро оповестило о падении Севастополя. У многих ленинградцев эта новость вызвала уныние. На улицах Ленинграда в окнах и дверях первых этажей строятся огневые точки. Девушек с 18 до 30 лет берут в армию. Идет принудительная эвакуация многодетных семей и инвалидов <…> [М. К.].

5 июля 1942 года

Совсем неожиданно меня назначили заместителем начальника отделения по технической части. Я сопротивлялся и доказывал, что я плохой администратор. Ведь я же знаю свой характер. Мне напомнили в Управлении дороги, что я коммунист! Да, это верно. Я смирился. Попробую свои силы и возьму себя в руки! [А. А.].

Вечером поехал на Пороховые. В доме Ивановых застал вдову Виктора Катю с дочерью Ниной. Из Ивановых уцелел один Александр, который на фронте. Виктор умер 24 января, в мае умерли Борис и тетя Катя. <…>

Виктор питался кошками, собаками и даже просил крыс. Страшнее этого кошмара не придумаешь. В морозный январский день по дороге на работу он упал на улице, Его отвезли в амбулаторию, где он умер. Борис погиб последним… Он очень хотел жить. У него было будущее. Он уже догонял в живописи старшего брата Виктора и, бесспорно, стал бы настоящим художником. Его жизнь закончилась слишком рано.

Катя собирает подорожник и варит суп. После смерти Виктора у нее родился ребенок, очень похожий на отца, но быстро умер. Голод… Только и слышны разговоры о пище. Я дал ей карточку, она купила килограмм хлеба. Ела она его с ребенком с такой нескрываемой жадностью, что мне тяжело было смотреть. Я напилил ей дров и успокоил как мог. Вспомнили довоенное время. <…>

В городе царят уныние, заботы и страдания. Отдельные жители собирают не только траву, но и дождевых червей. Меняется внешний вид многих окраинных районов. Население дружно разобрало немало ленинградских деревянных домов на дрова. <…>

Сегодня зашел к Смирновым, пробыл 20 минут. У них почти все вымерли. В живых остались Володя и Нина. Володя учится в школе младших командиров… Зашел к Мише Владимирову. Не застал. Беседовал с полчаса с Валентиной. У всех полная апатия, чувства атрофированы, всеми владеет страх голодной смерти [Б. Б.].

Город-крепость

Из выступления А. А. Жданова на заседании Бюро

ГК ВКП (б)[97]

«О превращении Ленинграда в военный город»

6 июля 1942 года

<…> Первая, следовательно составная, часть задачи превращения Ленинграда в военный город – укрепление его гарнизона.

Вторая часть задачи превращения Ленинграда в военный город заключается в том, чтобы в Ленинграде осталось лишь то количество населения, которое нужно непосредственно, во-первых, на удовлетворение насущных нужд фронта и флота и, во-вторых, на удовлетворение насущных нужд остающегося населения, и чтобы это население было достаточно мобильно, чтобы в любой момент могло сменить свою профессию на винтовку, оборониться от штурма, потом опять взяться за работу, чтобы оно было мобильное, самодеятельное, а не беспомощное; могущее держать в руках себя и помогать другим в деле организации обороны. Это, собственно, и есть задача превращения Ленинграда в военный город. Она состоит из двух вещей.

ЦК считает, что для этой цели нам в Ленинграде более 800 тыс. народа иметь нецелесообразно. Сейчас мы имеем 1 млн 100 тыс., 300 тыс. вывезем, останется 800 тыс. Это есть примерно лимит населения, который в наших условиях сложных мы можем и кормить, и питать и который достаточен для разрешения основных вопросов. <…>

Я должен сказать, что Военный совет все планы вывоза и подвоза строит только на сегодняшний день. Вы это понимаете. Тот день, [в] который мы сегодня живем, если противник на трассе тарарама авиационного не устроил, если за этот день вывезли определенное количество, значит, день наш. Поэтому планировать на большой срок в расчете на то, что противник обязательно будет действовать по нашим же планам, применительно к ним и пойдет нам на всякие оказательства, на это рассчитывать не можем в условиях войны.

Вот почему я считаю, что главная задача заключается в том, чтобы мы, ленинградцы, все здесь сидящие, достаточно быстро и энергично, с учетом этих обстоятельств, разгружали город от всякого рода дополнительных трудностей, которые в любой момент могут встать в лоб. Вы же понимаете отчетливо, что кормить 2 млн, 1 млн 100 тыс. труднее, чем 800 тыс. Но если вы не шевелитесь по поводу того, чтобы миллионный город превратить в 800-тысячный, то вы сами усложняете военную обстановку. <…>

О военной обстановке вокруг Ленинграда. <…> Противник на всех участках фронта наступать не может. Он настолько ослаб, что общего наступления, подобно прошлогоднему, когда наступал от Мурманска до Симферополя, вести не может, сил для этого не хватает. Это подтверждается опытом текущего года войны целиком. Один факт, что на Ленинград весеннее и летнее наступление до сих пор не состоялось, является подтверждением основного положения этого итога. Отсюда именно и следует, что для поддержания духа своих войск, для поддержания падающего духа своего населения, добиваясь всякого рода эффектов и мелких побед, на крупное наступление противник неспособен, противник будет пытаться наступать на отдельных участках фронта, где может иметь успех.

С этой точки зрения, оценивая стратегическое положение Ленинграда, выгодно ли противнику избрать этот участок фронта для наступления, Военный совет считает, что да, выгодно. Почему? Потому, что, во-первых, мы находимся в полукольце или полном кольце блокады, за исключением Ладожского озера. С этой точки зрения, наши возможности по пополнению войск, завозу снарядов, завозу продовольствия ограничены одной коммуникацией, которая может быть оборвана. Значит, такой участок является выгодным.

Во-вторых, противник находится в непосредственной близости от Ленинграда, в пригороде Ленинграда.

С этой точки зрения, в отношении пространства, преодоления пространства, этот участок выгодный.

В-третьих, Ленинград – это мировой политический и культурный центр. Значит, противнику выгодно избрать этот участок для наступления и штурма. Другое дело, удастся ли, это не только от него зависит. Но что он будет щупать и пытаться добиться успеха на этом участке, можно считать это вполне вероятным».

6 июля 1942 года

Бывают же случайности. Как выжила, не знаю, жить очень хотела, вот и выжила.

Да ведь бывает же. Сегодня, спускаясь из квартиры, встречаю Ц-на. Просидели часа три или четыре – почти не разговаривали, и без слов все было ясно. Вот расстались, и мне не верится.

Стало больнее на душе, нахлынули воспоминания о родине, родных. Больно. Да все с ним общее и одно. Балтиец, старшина, не ожидала я его встретить военным моряком – разлука длилась четыре года, – взрослые люди [Н. О-ва].

С кем ни беседуешь, от всех слышишь, что последний кусок хлеба и тот полностью не получить. Воруют у детей, калек, больных, рабочих, служащих, иждивенцев. Тот, кто работает в столовой, магазине или хлебозаводе, тот сегодня является своеобразным буржуа. Какая-нибудь посудомойка живет лучше инженера. Мало того что она сама сыта, она еще скупает одежду и ценные вещи. Сейчас поварской колпак имеет такое же магическое действие, как корона при царе. Правда, царь скипетр брал в руки в торжественные дни, повар трудится весь день у котла…

С утра работал на огороде. Днем лечил рану на солнце. Ходил к Ивану Зарубину за молоком. Он, как и я, инвалид Отечественной войны II группы. У него нет половины ноги. Протез. Жена и трое детей. Чудом сохранилась корова. Этим и дышат. Посажен небольшой огород. Он был на фронте всего один месяц. Наскочил на свою мину. Видел мало. Лежал в госпитале семь месяцев. Два месяца уже дома. Еще будет операция. Снят на шесть месяцев с воинского учета. Его дело теперь правое.

Вчера у себя дома встретил незнакомую девушку. Она пришла навестить мою маму. Познакомились. Имя – Нина. Ленинградка. Родители умерли. Работает в подсобном хозяйстве. Выглядит очень хорошо. Скромна, стройна и красива. Мне она очень понравилась, даже более того. Неглупая девушка и простая. Ей 18 лет. До войны работала на Петрозаводе. Жила на улице Петра Лаврова. <…> Обещала прийти сегодня, что-то долго нет, уже девять часов вечера, и я скучаю по ней.

В отношении питания – сегодня сыт, впервые в 1942 году… Ем суп и кашу досыта три раза в день [Б.Б.].

Командование Лениградского фронта опробовало новые методы контрбатарейной борьбы. С 5 по 8 июля был нанесен первый комбинированный удар по трем батареям противника. В атаке на вражеские позиции участвовали артиллерия и авиация. Артиллеристы провоцировали немцев на ответный огонь. После этого по засеченным целям удар наносила авиация.

8 июля 1942 года

Вчера приходила Нина. Ходили собирать полевые цветы. Потом я ей в саду прочел несколько своих стихотворений о природе… Она любит музыку… У нее хороший голос. Перед войной она поступала в Капеллу… Окончила 9 классов. Мать ее и отчим погибли от голода. Отец на фронте. Но с августа известий о нем нет. Он был ранен. Сама она много работает в поле. <…>

Перешли на ты. Смеялись, шутили… но… она, оказывается, проводит время с одним из военных, он живет у меня в доме, служит старшиной… Вчера поздно вечером он ходил ее провожать. Я скверно себя чувствовал и долго не спал… <…>

Читаю любимого Верхарна и все больше изумляюсь его душе и разуму. Наши дела идут неважно. Немцы подходят к Воронежу!

Наши отступают. Продолжаются кровопролитные бои на Курском направлении. В газетах ничего утешительного. Что дальше будет, неизвестно. По-видимому, хорошего ждать не приходится. Чему быть, того не миновать.

Пройдя сквозь фронт, сквозь ужасы и тьму,

Познав людей, я говорю одно:

Пока идет война и на земле темно —

Не доверяйте сердце никому.

[Б.Б.].

9 июля 1942 года

В городе тихо, неприятель сильно не тревожит, но впечатление такое, как перед бурей. После падения Севастополя очень мало надежд осталось на наше существование. Все поговаривают о севастопольском варианте. Обоснованны ли такие опасения или нет, трудно сказать, но надо полагать, что блокированный город враг так не оставит. Предстоят бои жестокие и кровопролитные, и кто знает, хватит ли сил отстоять город. Эвакуация женщин, детей и стариков приняла обязательный характер. Это само наводит на мысли о севастопольском варианте. <…> Поговаривают об эвакуации завода. Какое это было бы счастье. Вырваться из этой мышеловки целым и невредимым, немного отдохнуть от пережитых ужасов и не видеть предстоящих. Прямо не знаешь, за что ухватиться. Соломинки – и той нет на примете [Г. Г-р].

Вчера вечером она приходила к матери по делу. Попросила, чтобы я ее проводил. Дорогой вдруг она сказала:

– Боря, хочешь, я тебя познакомлю с хорошей девушкой.

Я ей ответил:

– Что ж, познакомь, а то действительно скучно одному.

Потом спросил, давно ли она проводит время с В., она ответила, что совсем недавно…

Настроение испортилось. Зашли в дом, где она живет… В доме играл патефон. Я пробыл там полчаса. Затем она меня немного проводила. Было холодно. Я был в пальто, она в белой кофточке. Хорошая, милая, но, увы, чужая девушка. Была слышна отдаленная канонада, и я пожалел, что не на фронте.

Довольно лирики. Война не кончилась. Когда бы я мог подумать, что моя мать с ее здоровьем будет работать лесником. От нее я узнал, что весь лес Всеволожского района пойдет на порубку. Как жаль, что его не так много осталось. Война калечит не только людей, но и природу [Б. Б.].

11 июля 1942 года

Сегодня сидел в столовой и думал. Была зима, жуткий голод, отсутствие света, тепла. Много грязи, вшей. Гибель людей от голода и обстрелов. Было даже людоедство. Герои-ленинградцы перенесли все. Своими собственными руками, измученные, еще не оправившиеся от истощения, очистили город от коросты страшной грязи, не допустили эпидемии.

Ленинградцы – везде! На оборонных стройках, на заводах, железной дороге. А теперь завели огороды! Везде огороды. Во дворах домов, территории предприятий, в садах и просто на улицах вместо газонов. Всем, может быть, придется жить еще одну зиму в блокаде. Надо запасаться овощами! И я имею свой огород на Пискаревке – 60 кв. метров засажено капустой и турнепсом.

Сейчас я сыт. Карточка отоваривается полностью, получаю спец-паек и вечерние командирские ужины. В месяц имею всего: масла сливочного – 1200 г, мяса – около 3500 г, крупы – 5 кг, сахара – 1050 г и хлеба в день по 600 г. Мне вполне хватает. Не вышло у фрицев задушить нас голодом! Не такой народ ленинградцы! Ладога нас питает беспрерывно и бесперебойно!

Как не похоже сейчас на то, что было зимой! Выйдешь на улицу и кажется, что войны нет! Трамваи опять ходят, правда, всего восемь маршрутов, но и то хорошо. Женщины разодеты. Работают два театра и штук десять кино. Ничего похожего на зимний кошмар. И только артобстрелы напоминают о том, что враг еще здесь. Скалит зубы на Ленинград! Пусть скалит – по этим зубам он и получит! [А. А.]

14 июля 1942 года

Вот проклятые фрицы! Зверски обстреливают город. Били по Финляндскому вокзалу. Снаряды сыпались по несколько штук сразу в течение нескольких часов. Много убитых и разорванных на куски. Везде кровь и битые стекла. Ужасно! [А. А.].

Из документов Городского штаба МПВО: 14 июля в 1 час 14 минут от разрыва морской мины, сброшенной с парашютом, разрушены д.д.9, 11, 13 по Диагональной улице. Ранено 19, убито 6 человек.

19 июля 1942 года

За 500 рублей у нас в городе сейчас можно купить шикарную обстановку на всю квартиру. Получилось это в связи с массовой эвакуацией. Я купил за 20 рублей граммофон с десятью пластинками, хороший комод за 50 рублей. Шкаф за 100 рублей никто не берет (цена его в магазине 470 руб.). Кожаный диван – 100 руб. Деньги имеют большой вес.

С питанием стало легче. Я уже рву ботву турнепса, свеклы, щавель и лебеду. Варю борщ [А. Е.].

Приехала Нина, привезла патефон и 25 замечательных пластинок. У меня было кислое настроение. Слушал музыку. Спать лег поздно.

Сегодня с утра погода была дождливая. Варил грибы, обедал с Ниной. На огороде цветут огурцы и картошка. Капуста завязывается. Растут морковь и свекла. А где-то продолжается война [Б. Б.].

20 июля 1942 года

Вечером все-таки выпил. Водка отвратительная. Не шла в горло. Просидели до часу ночи Нина, ее друг В. и я. Утром болела голова. Несмотря на то что оставалось с вечера 250 г водки, опохмелиться не смог. Эх, с каким бы наслаждением выпил бы сейчас пивка [Б. Б.].

БЛОКАДНЫЕ БУДНИ ИНСТРУКТОРА РАЙКОМА ПАРТИИ

Из дневника А. Б-ва

26 мая 1942 года.

Вернулся из Всеволожского района.

30 мая 1942 года.

С утра был на фабрике им. Горького и кожзаводе «Марксист». Готовим учет людей для работы на новых оборонных участках.

1 июня 1942 года.

Сегодня началась подготовка нового призыва ленинградцев на строительство оборонных рубежей. Предстоит в ближайшие 1–2 дня скомплектовать 30 сотен рабочих-строителей. Приступили к учету людей по предприятиям и учреждениям. К четырем часам основная работа была уже закончена.

3 июня 1942 года.

Проверял посылку людей на оборонные работы.

4 июня 1942 года.

Был в институте им. Герцена. Узнал, что убиты Сафонов, Шевелев, рекомендованные мною для вступления в ВКП (б). Жаль. Получил письмо из родного села – шестеро убитых, семеро раненых. С 12 ночи и до утра дежурил в райкоме.

5 июня 1942 года.

Проверка соцсоревнования. Иду в РЖУ, МПВО.

6 июня 1942 года.

Был в детском доме № 82 Петроградского района. Встречался с педагогами.

7 июня 1942 года.

Работал в райкоме с 10 до 2-х. Готовил материалы о соцсоревновании. С 14 до 17 час. работал на огороде.

Беседовал с детьми в детском доме.

8 июня 1942 года

Обследовал РЖУ, МП ВО. Совещание партактива.

10 июня 1942 года.

Был на фабрике Горького, на заводе № 4. Дежурил в РК с 6 час. 30 мин. вечера до 9 час. утра.

11 июня 1942 года.

После ночного дежурства принимал людей в райкоме. Устал.

12 июня 1942 года.

Работа по отбору людей для выполнения спецзадания.

Ю. хитрила, пыталась пристроиться, прикрываясь фразами и прошлыми заслугами, Юла, человек в коммунистическом облачении. Проверить.

Тов. Щеголев – секретарь прямой, но еще неопытный.

13 июня 1942 года.

С утра был тов. Семичев, совершил глупость, будучи управхозом 14 домохозяйствами, написал заявление от умершей и прописал знакомую. За подлог полагается 109 УК. Дело передано в суд, а парторганизация выдвинула председателем группкома. Путано и не чисто.

Совещание актива по соцсоревнованию.

16 июня 1942 года.

Вечером беседовал с детьми в детском доме № 82. Встреча с детьми воодушевила и ободрила.

17 июня 1942 года.

Долго бродил по Смоленскому кладбищу. Тихо и грустно на душе среди могил. Свежая братская могила, цветы. Надпись: «Здесь похоронены дети рабочих 1-й Государственной фабрики им. Урицкого, погибшие от артобстрела 4 апреля 1942 года. Отомстим за невинную кровь фашистским палачам».

Сердце сжалось от боли и ненависти к убийцам. А над головой визжат снаряды. Где-то глухо слышны разрывы.

В одиночестве бродил более двух часов. Чудесная теплая погода, зелень и угрюмые памятники с надгробными надписями по-английски, по-французски, а больше на немецком языке.

Величественный постамент из красного мрамора: «Любимой няне от его императорского величества Александра III». Дата рождения и смерти.

18 июня 1942 года.

Обычный день. В 14 часов снова обстрел. Во время обстрела пошел в ГК ВКП (б) на Мойку, 59. Прибыл в точно назначенное время. Инструктор тов. Истомин вел обычную беседу, предлагают пойти в Городскую прокуратуру. Заполнил анкету. <…>

По дороге домой меня остановила прилично одетая женщина:

– Простите. Дайте на папироску табаку за деньги.

Сует десять рублей. Отдал ей все, что у меня было. Деньги не взял. Обиделась. Долго благодарила:

– Мне хватит на всю ночь. Спасибо.

В глазах грусть и радость. До чего война довела ленинградцев.

20 июня 1942 года.

Дежурил ночь в РК. День прошел обычно.

22 июня 1942 года.

Год войны. Попал на 10-й линии под артобстрел.

23 июня 1942 года.

С утра тихо. Готовлюсь к выходу на участки д. Корнево, Миннолово и Щегловка, Углово, Бабино, Бернгардовка, Хясники. Время в обрез, а дел уйма и разбросанность участков порядочна. <…>

Получил в горпрокуратуре пистолет из ремонта. Реализовал талоны на сухофрукты и шоколад.

В 17 часов поехал на вокзал. Радость – видел ребят в поезде, славные ребята покидают Ленинград, рады встрече.

В Углово добрался в 23 часа. Лег спать под писк комаров.

24 июня 1942 года.

Осмотрел хозяйство заводов 210, «Вперед», треста Водоканал-строй, 1-й литографии, и кожзавода «Марксист».

Беседовал на поле о международном положении. Много ел травы. <…>

Дел по горло, но вот, черт, желудок расстроился. Три раза «задумывался» в кустах, сняв штаны. Комары шкодят, мешают.

Петр Федосеевич поделился последней картошкой, поджарив ее на рыбьем жире. Вкусно и питательно.

25 июня 1942 года.

День провел на полях. Беседую с ленинградскими работницами. Женщины делятся своими рецептами приготовления блюд из трав, да и о нормах питания они научились не думать.

В 23 часа прибыл в Бернгардовку. Удивительно красивая местность. Очаровательная тишина. <…>

Наши славные огородницы творят черт знает что. В жару сажают рассаду капусты на поле, превращенное общими усилиями в утоптанную площадку. Пришлось отменить бессмысленную и бесполезную работу и прекратить до вечера напрасный труд.

26 июня 1942 года.

Был на концерте в филармонии. Выступали: агитвзвод 55-й армии и агитвзвод 23-й армии. У первого программа боевая, хорошие солисты, танцевальная группа дворца пионеров, у второго лирическая музыка и классический танец.

После войны будут слушать и смотреть с интересом, а сейчас не веселит и не успокаивает. Душевные раны наши развлечения не залечат, музыка в работе и борьбе быть естественнее.

Скорей бы начался разгром фашистских мерзавцев. Ох, как бить их буду, если снова придется сражаться. Без сожаления, как паразитов давить их надо. Ждите, падаль смердящая, возмездия. Могуч и беспощаден советский человек в бою.

27 июня 1942 года.

Обычный ленинградский день. Ведется отбор людей на оборонные участки.

По пути с завода № 4 попал в зону артобстрела. Простоял в подъезде минут 10–15. Жертв не видел. Население научилось укрываться без паники. Каждый разрыв с шуткой и зло комментируют:

– Огрызается, сумасшедший.

– Чует, гад, скорый свой конец.

А одна старушка всех убеждала:

– Я вот этими руками глаза фашистам выцарапаю… Варом из окна буду ошпаривать, пусть только сунут свое поганое рыло в Ленинград – тут им и конец придет.

28 июня 1942 года.

Встал в 9 часов утра. Хорошо отдохнул, да и день на редкость солнечный и теплый. Ленинград в такие дни по-особому чарует и близок.

Был в тресте столовых. Отобрал десять человек для оборонных работ.

Посетил 82-й детдом. Среди детей хочется сделать все, чтобы отомстить за наших невинных сирот. Много говорили с заведующей Валентиной Антоновной об эвакуации.

В 14 часов чуть было не попал под разрыв снаряда. Трамвай 12-го маршрута внезапно остановился. Оказалось, вагоновожатый решил утолить жажду стаканчиком современного лимонада. 5–6 минут спасли жизнь многих. В эти самые минуты снаряд попал в Тучков мост.

На улице разорвалось несколько снарядов. Привыкшие к обстрелам прохожие укрылись в подъездах жилых домов. Движение трамваев приостановилось – поврежден путь.

Предприимчивые люди сразу же после обстрела принялись вылавливать всплывшую рыбу. Гансы обеспечили любителей ухой. Вместо ущерба рыболовы получили прибыль в виде побитой рыбы.

29 июня 1942 года.

Рано утром поехал на станцию Дунай. Побывал наторфопредприятии. Встретил много весенних знакомых. Стало больше порядка и четкости.

Вечером читал в бараке доклад «Итоги года войны». Интерес к событиям у слушателей изумительный. Среди них оказалось много воронежцев. Укрепил уверенность в нашей победе. Об еде не вздыхали. Сыты.

30 июня 1942 года.

В 11 часов 30 минут выехал в Ленинград. Скорей, скорей в родной город. Выезд из Ленинграда на день тянется будто неделя. Милый город. Твои раны болью отзываются в сердце. Словно бьют нагайкой по телу, а ты пока терпишь, стиснув зубы, чтобы потом отомстить истязателю так, что он этого никогда не забудет. <…>

В 18 часов был в горкоме. Скоро на новую работу. Хочется во имя победы быть таким на любом посту, каким был Ленин и есть Сталин.

2 июля 1942 года.

Обычный день. С утра до 14 часов готовил материалы к бюро райкома. Беседы, анкеты, проекты.

Обед.

Время точно остановилось. Читал газеты.

В 16 часов – доклад в 15-м ремесленном училище «Итоги года Отечественной войны». Ребята слушали, глаза блестели. Незаметно пробеседовал до вечера. Благодарили, просили еще рассказать.

В 20 часов – освежающая баня. Точно груз снял с плеч. Дома увлекся стихами Лермонтова.

Радио передает штампованные обычные агитки с выражением однотонного чувства, но без глубокой мысли. Творчества недостает, а страсти много деланой.

3 июля 1942 года.

Сегодня бюро – это школа. Утвердили трех парторганизаторов, освободили трех парторганизаторов. Некоторые не явились.

Был на фабрике им. Горького. С 17 до 19 часов совещание директоров и секретарей парторганизаций. Получили установки об обязательной эвакуации (женщин, имеющих двух и более детей, инвалидов-пенсионеров, престарелых мужчин старше 60 лет, женщин старше 55 и школьников моложе 15), о поливке и прополке овощей, дисциплине и революционном порядке.

День прошел спокойно, без обстрелов, очевидно, бандитам всыпали.

Стоит теплая погода.

В Севастополе бои на улицах.

4 июля 1942 года.

День пошел спокойно, без обстрела. Проверил рост парткадров в Промкомбинате и РЖУ. <…>

С полуночи и до утра дежурю. Слушал музыку и читал «Красную звезду»[98].

Хороший денек выпал. Не верится, что затишье перед грозой. Севастополь пал, сердце горит от ненависти. Как жаль славный город. Отомстим.

5 июля 1942 года.

С утра был на огороде. Прополол капусту и брюкву. В 16 часов начался артобстрел. Гул выстрелов со стороны Стрельны, нарастающий вой снарядов, а затем взрывы в городе.

После обеда отдыхал, был у Валентины Антоновны. Играл с Вовой в шахматы.

Ночевал в детдоме. Днем перегрелся на солнце, ночью сильно болело сердце.

6 июля 1942 года.

Проверял работу комсомольской организации на заводе № 4. В цехе № 6 парторг и мастер тов. Д-ов и его дочь – ударники. В цехе № 32 парторг и комсорг – мать и дочь. Много на заводе молодежи. Работают удивительно старательно. Много ударников.

В конце дня потерял ключ.

Вечером в кинотеатре «Форум» смотрел кинокартину «Бравый солдат Швейк».

10 июля 1942 года.

День открылся докладом «Ленинско-сталинское руководство в период Отечественной войны». Суть руководства: научное предвидение, учет производительных сил, кадры и их роль, стиль в работе. Затем бюро райкома. Наш вопрос: «Практика подбора, воспитания и расстановки комсомольских кадров» (завод им. Калинина и фабрика Урицкого).

Подготовка к докладу «Военные и политические итоги года Отечественной войны». С 20 до 22 часов делал доклад.

День прошел с пользой.

11 июля 1942 года.

Ночью дежурил в райкоме. День провел в делах.

13 июля 1942 года.

Целый день на эвакопункте отбирал квалифицированных рабочих в авиапромышленность. Затем совещание директоров, все по вопросу эвакуации. Вечером дома. Один.

14 июля 1942 года.

Вызывают на работу в военную прокуратуру. Снова предстоит сменить пост на военную работу. Ну, Саша, будь настойчив, терпелив и не щади врагов.

15 июля 1942 года.

Оформил расчет в райкоме. Завтра перехожу на новую работу. Старые товарищи, жаль с вами расставаться. <…>

Меня ожидает на новом посту сложная работа. Приказ партии для меня – закон жизни.

21 июля 1942 года

День и ночь грохочет артиллерия. Это наши бьют по фашистам. Хорошо. Хотя некоторые побаиваются, не различают обстрел, это враги или наши дальнобойные. На улице тепло, а у нас в РОНО темно и сыро. Окна снова забили досками и засыпали песком. Возможен штурм. <…> Этот маньяк может полезть на Ленинград, с него станется. Не бывать, конечно, ему в Ленинграде, я в этом уверена, да и большинство жителей наших тоже, но напортить он может. <…>

Какие дела сегодня? На огород бы надо пойти обязательно – очень плотно растет репа и свекла. Сердце даже замирает от жалости, от мысли, как тесно там бедным свеколкам и репкам. <…>

Детский дом сегодня не уехал – эвакуация задержана до особого распоряжения. Буря на Ладоге или еще что-нибудь другое? И все эшелоны задерживаются.

Интересно, как чувствуют себя люди, которые уезжают? Вот Т.А. так радовалась, а теперь уже в состоянии депрессии. Да, уехать нелегко. А я? Хочу ли я ехать? Хочу ли я остаться? Не знаю. Иногда, когда я вижу себя близко со своими родными, я безмерно счастлива. Я решаю: еду во что бы то ни стало. Иногда, когда я представлю себе ясно все, я решаю: нет, я буду здесь, может быть, здесь я нужнее, может быть, я сделаю то, для чего стоит жить. <.. > Ну что стоят наши жизнешки? И не все ли равно, быть убитой, умереть от дистрофии или дожить до седин и мучиться с какой-нибудь саркомой или параличом?

Надо бы сделать что-нибудь героическое, необыкновенное, но нет его. Нет, нет. Все обыкновенно <…> [Г. К-ва].

24 июля 1942 года

На «лечебном питании» пока все вкусно и сытно…

У меня маленькая удача. Начал сбор редиски второго посева – громадного размера и вкусная <…> [М. К.].

25 июля 1942 года

Друзей и знакомых в городе почти нет и поэтому очень скучно, не к кому сходить, не с кем поговорить. На работе очень неинтересно. Каждый день одно и то же. Все уезжают или собираются уезжать. Это производит очень неприятное впечатление.

Город ежедневно обстреливают. С каждым днем становится страшнее. Когда будет этому конец? Все ужасно надоело. Каждый день недоедание. Это хуже всего. Поговаривают, что прибавят с 1 августа хлеба. Это было бы счастьем! Я ем два раза в день. Утром встаю для того, чтобы поесть суп с хлебом, и ходишь-бродишь для того, чтобы поесть вечером и лечь скорее спать. И так каждый день. Ничего не хочется делать и никуда не хочется идти.

Как-то с мамой пошли в театр на оперетту «Летучая мышь». Напрасно. На первый акт опоздали, затем была продолжительная воздушная тревога [Б. З-ва].

26 июля 1942 года

Сегодня уезжают мама и доктор Левит. В два часа дня выехал на Финляндский вокзал. Машину достал в Горздравотделе. Народу на вокзале масса. С трудом сделали посадку. В вагонах сидеть негде. Все забито мешками, узлами, корзинами. У мамы восемь мест. Дождался Левита, помог ему сделать посадку в тот же вагон. Простился с мамой и около семи часов уехал домой <…>.

Как они доедут? Все ли будет в пути благополучно? Как будут кормить? Рассчитываю на помощь Левита и двух женщин из нашего домохозяйства, которые едут в Красноярский край. Смущают мысли: разрешат ли маме остановиться в Омске? Если разрешат, каково ей будет у Нади? Бедная мама! Ты будешь далеко от разрывов снарядов, но переживать все же будешь много. Буду ждать телеграмм и писем с дороги. Не суди нас строго за то, что мы настояли на твоем отъезде. Тебе было трудно здесь. С Левитом послал своим маленькую посылку и 600 рублей.

21 июля отравился К., он оставил записку следующего содержания: «Жить страшно, уехать не могу, не хватает сил. Простите». Жаль его. Смалодушничал.

Зав Кировским райздравотделом райком выделяет Красильникова, но он сейчас болен. Когда поправится? Фридлянда в район не берут [И. Н-в].

29 июля 1942 года

Сегодня день моего рождения. Час дня. Сижу за столом один. Мать лежит на кровати больная. На столе – котелок вареной картошки, на тарелке веером разложены 200 г килек и 300 г хлеба. В котелке остывают грибы, собранные вчера. Нет ни аппетита, ни настроения. Вина нет, друзей нет, девушки нет, есть только продолжение войны.

Утром 25-го навестил Быстровых. Застал их дома. Угостил привезенными грибами, картошкой, редиской и табаком. Говорил с Владимиром и не верил ушам своим, выслушивая его ругательства и оскорбления по адресу жены.

Легли поздно. Утром следующего дня пошли с Владимиром в Охтинские бани.

После бани поехали на Пороховые к Кате Ивановой. Она собралась в эвакуацию и уже получила на работе расчет. Поспешно распродает этюды покойного мужа. «Перед грозой» цела, вероятно, из-за того, что большая и занимает много места. Когда-то я просил ее не продавать. Взял на память несколько последних рисунков.

Мою Охту теперь не узнать! В домах остались по 3–5 человек. Дома разбирают на дрова. Окна выбиты, черные, как глаза смерти. Дворы заросли бурьяном. Люди встречаются редко <…> [Б. Б.].

31 июля 1942 года

Миновал последний день июля. Мне пошел двадцать восьмой год. Вечером долго смотрел в окно. На западе небо пурпурно-золотое, а на юге показалась радуга… Дул сильный ветер. Временами лил дождь. День рождения прошел тихо и скучно.

Нина стала жить со своим В. Она его не любит. Из-за алчности отдала ему девичью честь. И после всего хочет, чтобы я связал с ней свою жизнь. У нас последние дни идут крупные разговоры. Сегодня особенно. Я ей все высказал. Она тяжело переживает… <…> [Б.Б.].

2 августа 1942 года

На лечебном питании ужины голодные. Вместо крупы дают шрот в пропорции пять к одному <…> [М. К.].

Сегодня долго ходил по лесу. Набрал много грибов: белых, красных, прочих. Сушим, солим, варим. Вчера ходил за голубикой. Набрал армейский котелок.

Вчера вечером уснул далеко за полночь, беседовал с Ниной. Мы ласкали друг друга как влюбленные. Сегодня, вероятно, опять то же самое. Все это напоминает мне благословенные времена встреч с Марией. Чувствую себя великолепно духовно и физически.

На юге дела идут невеселые. События грозные. Стараюсь не думать, все равно от этого легче не будет. Буду жить, как жизнь велит, по обстоятельствам [Б. Б.].

Много работы. Сплю по шесть часов в сутки. Остальное время работаю. Получил квартиру из кухни, передней и комнаты очень светлой и хорошей. Поставили телефон.

Опять был обстрел на Невском, Литейном. Снаряды попали в трамваи, магазины. Была каша из разорванной человеческой плоти и щебня [А. А.].

5 августа 1942 года

Проблема сытости в столовой лечебного питания разрешилась со вчерашнего дня тем, что два-три раза в день дают зеленые щи. Сытно и крупа остается на каши утром и вечером [М. К.].

5 августа 1942 года

Ежедневно хожу за грибами. Набираю понемногу. Мать их сушит, солит, маринует и жарит. Провожу в лесу по пять-восемь часов. Сильно устаю физически, но хорошо отдыхаю духовно. Только сегодня с полудня распогодилось. Выглянуло солнце, и стало тепло. Все дни шел дождь и дул сильный ветер. Сегодня я должен обстоятельно написать о Нине. <…>

Она красивая умная женщина. Ей нет еще 18 лет. Многое пережила. Я не думал, что она как девушка так низко падет. Как горько я в ней разочаровался и через это переживаю. Она равнодушна к В. Он ее любит. Помогает продуктами. Ест она как заправский грузчик, и на глазах тучнеет, и эта чрезмерная полнота ее портит. Ест она много и жадно, открыто и украдкой. Это становится противно не только мне, но и матери.

К тому же она лжет на каждом шагу. Притворяется, кокетничает. Хитра, очень хитра, но меня перехитрить она не в состоянии. Я вижу ее насквозь, и от того мне ее очень жаль. Она отдала свою девичью честь из жадности. Она не подумала о последствиях. Жить сегодня – завтра неизвестно что будет. Она надеялась, что я стану ее любовником, а быть может, женюсь на ней. Она не знала моего эстетического вкуса, духовной чистоты. Меня война еще не изуродовала в этом отношении. Она матери созналась, что отдалась В. в надежде на получение материальной поддержки. Она скрывала от нас свою связь, видимо, надеясь завязать со мной близкие отношения. Однако В., почувствовавший, что его положение шатко, не сообщил нам, что она ему отдалась. Я это ужасно переживал. Она мне сделалась противна. Более того, я ее возненавидел. Она это почувствовала и сказала:

– Ты даже не скрываешь своей ненависти.

– Не умею скрывать ни любви, ни ненависти. И ты постарайся реже попадаться мне на глаза.

Любуясь своим отражением в зеркале, она сказала:

– Я люблю красоту.

– Я тоже люблю красоту, но красоту, сочетающуюся с духовной чистотой.

Мы много наговорили колкостей друг другу, особенно я, стал груб, отвечал односложно, на ее попытки приласкать меня грубо ее отталкивал. Мучаюсь тем, что ею обладал другой. Он приобрел ее за хлеб, украденный у бойцов. Кормит ее из закромов армии. <…>

Одним словом, на Нине я ставлю крест, но на чувство к ней, которое я пытаюсь выжечь из собственного сердца, пока ставлю многоточие. Что будет дальше, обстоятельства покажут.

Я предвижу такой финал. Воинская часть снимается, а вместе с ней и В. Нина останется одна. Будет стараться сблизиться со мной, но это ей не удастся. Она начнет знакомиться с военными и пойдет по рукам. Падет на глазах из-за своей дикой жадности и молодой необузданности. Затем она вернется в Ленинград, на завод, где свяжется с «начальством» и будет вести жизнь, подобную той, что ведут тысячи молодых привлекательных женщин, павших физически и морально.

Как жестоко я в ней ошибся! Думал, она чистый цветок, приносящий драгоценный плод, оказалась она пустоцветом.

Дела наши на фронте плохи. Если так пойдет дальше и союзники не откроют второй фронт в ближайшее время, война будет проиграна. Позор, небывалый в истории России [Б. Б.].

9 августа 1942 года

На лечебном питании погано. Мясо подают нерегулярно. Все невкусно. Обман и обвес. Скандалы с администрацией. Заботы о деле питания не чувствуется <…> [М. К.].

13 августа 1942 года

Тоскливо, пустынно, безрадостно, тихо, безжизненно стало на родной Охте. На улицах и в садах, на газонах и клумбах вместо зеленой травы и пышных цветов растут капуста, брюква, свекла, турнепс и другие овощи. В городе не видно цветов, не слышно смеха и песен.

Народу в городе осталось немного. Выглядят прохожие и проезжие неплохо. Зелень их поставила на ноги. На лицах нервозность и забота. Кажется, войне не видно конца. И все боятся новой зимы.

Трамваи еле ползут, уцелевшие заводы едва дышат. Город устал, постарел за время войны. Так много ран нанесено ему, но красоты еще не утратил. Стоит как старый богатырь весь в шрамах, морщинах, но готовый сразиться с врагом.

У берегов Невы стоят боевые корабли, замаскированные, но настороженные. На базарах вместо цветов продают ботву, прикуривают от солнца с помощью увеличительного стекла, в ходу самодельные зажигалки, женщины на остановках просят оставить покурить. Мертвецов чаще возят в гробах, но и смертность заметно уменьшилась.

Продуктовую норму не увеличивают, и качество падает. О Ленинграде, похоже, стали меньше заботиться, не до него. Немцы подошли к Краснодару. <…>

Нина уходит в армию, чтобы быть с В. вместе. Я с ней очень мало говорил, да и, собственно, говорить не о чем. У нас теперь ничего общего нет. К тому же у нее медовый месяц, а у меня траурное полугодие <…> [Б. Б.].

14 августа 1942 года

Сердце кровью обливается, когда слушаешь ежедневные сводки. Неужели немец победит? Где наши полководцы, армия вооружения? Может, все только на словах? Тысячи вопросов, неразрешимых, тяжелых, безответных, ворочаются в мозгу [Г. Г-р].

17 августа 1942 года

Две недели лечебного питания закончились. На рациональном появились тушеные овощи и картофель вместо каши. Вкусно! <…> [М. К.]

20 августа 1942 года

Инспекторство мое продолжалось до 20 августа. Количество школ сократилось, а вместе с ним и моя должность. Что же вспомнить еще об этом времени? Бегала по школам. Попадала под обстрелы. Бывала на уроках. Как скучно сидеть на уроке зрителем. Хочется заниматься самой. Ребята в большинстве своем хорошие. Столовые в школах заняли видное место. Поначалу было нехорошо, часто случались недоразумения, но они разрешились. Почти все ребята стали заметно поправляться, больных осталось сравнительно немного. В одной школе было два случая заворота кишок. <…>

Внеклассная работа проводится от случая к случаю. Могли ли учителя вести работу, как это требовалось? <…> Некоторые вели <…> [Г. К-ва].

21 августа 1942 года

На юге дела идут плохо! Немцы подошли к Сталинграду. Заняли Туапсе, Краснодар, Армавир, Майкоп, движутся к Грозному. Неужели не остановят? Ведь еще недавно пал Севастополь! Нет, я верю в то, что Сталин рано или поздно разгромит Гитлера с его паршивой Германией [А. А.].

23 августа 1942 года

15-го у меня была Аня С. Она пробыла целые сутки. Вспоминали свои лучшие годы. Вечером раздобыли немного водки. Выпили. Не спали до четырех утра. Она сидела на моей кровати. Хочет соединить свою жизнь с моей… Я чуть было не решился… Ходили в лес, целовались как влюбленные. У обоих клокотала страсть. Договорились встретиться 28-го в городе. Она неосторожна в словах, сказала Нине, что выйдет за меня замуж. Между ними тайная вражда… Вечером посадил ее на машину и отправил в город, а позднее у нас был накрыт стол и много вина, и гостей человек пять. У меня было на редкость веселое настроение, я читал стихи (правда, сквозь слезы) и много пил. Но вел себя прилично. Потом ушел в сад и там быстро уснул. Утром болела голова и ничего не делал… <…> [Б.Б.].

16 сентября 1942 года

14-го перебрался из Коркина[99], где я более двух месяцев прожил почти беззаботной жизнью, в свою комнатку в Лесном. Приехав на место, тотчас же отправился в жакт. Управхоз новый. Молодая деловая женщина. Она меня с места в карьер взяла в оборот. Через пятнадцать минут я уже учился ремеслу стекольщика. Ленинград готовится к зиме. Запасается дровами, остекляет окна.

Мой дом наполовину разобран, сохранившуюся часть пытаются утеплить к зиме. Дело с остеклением не клеилось. <…>

На Литейном меня окликнул знакомый голос. Миша Чистяков, приемщик, с которым проработал три года рядом за одним верстаком. Оба были рады встрече. Он два месяца работает на оборонных работах. Кратко рассказал о своей жизни за последний год. <…>

Я дал ему полфунта хлеба. Он в благодарность поцеловал меня. Взял его адрес и пообещал зайти.

Знакомой, которую я намеревался посетить в этот вечер, дома не оказалось. Стемнело, приближалось время комендантского часа, и я решил зайти к Чистякову. При свете буржуйки мы рассказывали друг другу о себе и общих знакомых. У меня была пачка концентрата. Сварили кашу… Он живет один в квартире площадью 50 кв. метров.

Уходит в шесть утра, возвращается в восемь вечера. Работа тяжелая, сил нет. Рассказал мне о жизни завода, знакомых погибших рабочих.

Легли спать, комната огромная, сырая. У меня голова распухла от сырости и затхлости воздуха. Пахнет плесенью… Очень нездоровый воздух. Он предложил перебраться к нему, но я решил от этого воздержаться.

На следующий день рано утром он ушел на работу, а я закрыл за ним дверь и отправился досыпать. Встал около 10 и поехал домой, где целый день добросовестно выковыривал стекла из рам. <…>

В трамваях вечером мало пассажиров. По улицам ходят немногие. Люди боятся зимы и везут с собой овощи и дрова. По вечерам город тонет во мраке.

Сегодня с утра привожу в порядок свою комнату. Надо замаскировать окна. Первый раз ночевал на новой квартире. Комната показалась уютной, окна выходят на запад [Б.Б.].

25 августа 1942 года

В Ленинграде начата усиленная кампания по подготовке к зиме. Заготавливают дрова. С бригадой рабочих приступил к разборке выделенной заводу деревянной постройки. Ремонтируют водопровод. Поставлена задача обеспечить подачу воды в дома до третьего этажа. Одновременно переселяют на зиму живущих на четвертом и выше на нижние этажи. В домах с центральным отоплением устанавливают печи-времянки. Продолжается эвакуация инвалидов и многодетных <…> [М. К.].

28 августа 1942 года

Решается вопрос об отъезде. На днях С-ов сказал:

– Мы – ленинградцы. Больше эвакуации не будет.

И вдруг, когда вечером 25 августа я вернулась с огорода, мне сообщили, что снова идет эвакуация детсадов и детей-школьников до 12 лет. Могу ли я поехать? Несколько дней выяснялся вопрос и до сих пор не выяснился. Может быть, можно уехать без того, чтобы это походило на бегство? Уехать именно для того, чтобы работать плодотворно. Все выяснится окончательно на днях <…> [Г. К-ва].

3 сентября 1942 года

Два дня провела в большой горячке. 1 сентября – в школе № 2 на открытии учебного года, 2 сентября – на отправке в эвакуацию детсада № 8. В школе все прошло довольно прилично, но, конечно, налетело начальство, и были неприятности у директора. А с детсадом уехала Нина. Вернулась домой в 9 вечера <…> [Г. К-ва].

9 сентября 1942 года

Вчера проводила в Красноярский край второй эшелон детских садов. Меня хотели отправить начальником эшелона, но затем передумали. Хотелось мне повидать родных, но не пришлось. И я решила: все к лучшему, ладно.

Вчера при проводах утомилась изрядно. Уж подлинно тяжелую артиллерию пришлось вывозить. <…>

Утром ходила на огород. Приходилось снимать незрелое, так как иначе все украдут. Морковки осталось так мало, что можно все легко съесть, не беспокоясь о том, как сохранить на зиму <…> [Г. К-ва].

10 сентября 1942 года

Немцы лезут на Кавказ, а в Ленинграде не проходит дня без жестоких обстрелов в самых разных частях города. Люди гибнут сотнями [А. А.].

15 сентября 1942 года

Огороды обворовывают. У меня тащат морковь, сегодня срезали кочан капусты [М. К.].

19 сентября 1942 года

Питанием на рационе удовлетворен (конечно, учитывая, что ужин со своего огорода). Готовят вкусно и сытно [М. К.].

Почти все свободное время мы проводили на огороде. И воскресенье тоже. Наш огородец разбили у кольца пятерки. Весной вскопали, посеяли, посадили рассаду, летом пропололи, рыхлили и окучивали. Индивидуальное огородничество всячески пропагандировалось. Я вместе с Э.А. и Т.А. решили объединиться. Наш «колхоз» мы в шутку прозвали «ленивый труд». Вместе работать веселее. И если одним лень – другие подтягивают. <…>

Никогда не предполагала, что огород порадует. Но природа сжалилась над нами. Лето было добрым, и овощи уродились хорошо. И воровать начали с появлением самых ранних. Не успели мы порадоваться, что подросла редиска, как ее не стало. Но вы подумайте, у нас были редиска, салат, огурцы, петрушка, укроп, морковь, лук и даже цветная капуста. Этого я никак не ожидала. Когда овощи стали поспевать и мы их ели понемногу, все экономили, глупые. И у нас почти все украли, но все-таки и кое-что перепало. Хорошо поработали и полакомились. Лопать вареную кормовую свеклу без масла и приправ! Чудно! Будем живы – станем и в 43 году огородничать <…> [Г. К-ва].

24 сентября 1942 года

Подвел предварительные итоги огородной кампании. Морковь – часть съел сам, часть украли, осталась мелочь. Брюкву оставил на грядке всего десять штук. Репа – три грядки мелкой. Турнепс. Выкопал шесть очень крупных и восемь штук поменьше. Примерно полсотни кочанов капусты оставил на грядке [М. К.].

25 сентября 1942 года

… Все мои труды на огороде пропали даром. Кто-то украл всю капусту. Жаль! А впрочем – раз украл, значит, съел, а раз съел – значит, жив остался! Черт с ним – все-таки свой ленинградец. Хоть и вор! [А. А.]

26 сентября 1942 года

Окончательно погрязла в мелких делах по ремонту «своего» детсада. Очень трудно. Расстраиваюсь. 29-го объект должен быть готов, в чем я должна убедить комиссию, состоящую сплошь из начальства. Я не только к 29-му не поспеваю, дай бог к 9 октября закончить. Обещали «голову» за это «снять». Пусть бы так, но обидно, потому, что вина тут не моя. Писать совсем некогда. Дома не бываю. Ночую в садике <…> [Г. К-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: В июле был 1 налет с участием 1 бомбардировщика, в город попало 12 фугасных бомб. В августе налетов не было. В сентябре – 1 налет с участием 7 самолетов. 5 человек погибло, 94 ранено.

3 октября 1942 года

Война надоела до чертиков. Народ едва стоит на ногах от усталости. Возможно, я ошибаюсь. Но мне так кажется. Зима обещает быть суровой. Война затянется до весны. Весной будут решающие бои. Это мое личное мнение. До сорок третьего года мне не дожить. Если не оторвут голову, я сойду с ума. Металл и тот устает… Я человек… Скорей бы конец. Кажется, насытился жизнью. И жить не для кого. Довольно себя тешить и обманывать, как ребенка. Пора стать взрослым. Вероятно, я болен. Что-то со мной неладное [Б. Б.].

5 октября 1942 года

Фрицы вновь зашевелились. Кроме обстрелов возобновились налеты. Количество самолетов против прежнего – ничтожно, но бомбы бросают и рвут дома и людей [А. А.].

6 октября 1942 года

Сижу на кухне после собрания. Проводила его тут же на кухне. Вопросы: соцсоревнование к 25-й годовщине Октября и о краже продовольственных карточек. Несовместимо! Мы соревнуемся между собой, и мы же друг у друга крадем карточки. <…>

Дел у меня по горло. Чувство того, что многое недоделано, угнетает. Я решила: вот устроюсь здесь, приведу в мало-мальский порядок и уйду [Г. К-ва].

«Заместителю народного комиссара внутренних дел СССР комиссару государственной безопасности 2-го ранга товарищу Круглову

Регулирование[100] продовольственными фондами по городу Ленинграду и пригородам производится Военным советом Ленинградского фронта, решением которого от 7 июля 1942 г. за № 00927 и решением Ленторготдела от 2 октября 1942 года за № 1738 весь личный состав Ленинградской городской милиции с 1 октября 1942 года переведен на паек по нормам, установленным для частей МПВО в месяц:

Мясо – рыба 3750 г

Жиры 1500 г

Крупа 5100 г

Сахар 1050 г

Овощи 10500 г

Мука подболточная 1050 г

Чай 12,5

Кофе 225

Хлеб 18 кг

Котловое довольствие по указанным нормам осуществляется на местах в пунктах расположения подразделений милиции столовыми Треста столовых и ресторанов Наркомторга.

Весь рядовой милицейский состав, находящийся в районах Ленинградской области, получает продовольствие по нормам рабочих особого списка, согласно директиве ХОЗУ НКВД СССР и Главспецторга от 17 июля 1943 г. за № 541 из районных кустовых, магазинов Спецторга, открытых в 4 пунктах области: Волхов, Тихвин, Боровичи и Валдай.

18 июля 1943 года»[101].

8 октября 1942 года

Становится холодно. Пасмурно, сыро. Тоскливо. Физически чувствую себя плохо. Опять здорово похудел. Ощущаю голод. Кормить стали хуже, работаю много [И. Н-в].

10 октября 1942 года

Сегодня узнала, что при торговых отделах исполкомов создаются бюро учета нормированных товаров и туда заберут всех контролеров из учетного бюро. Это правильно. Я давно пришла к выводу, что они не должны работать при учетном бюро – получается сращивание, а не действенный контроль [А. Б-н].

11 октября 1942 года

Вчера пришла ко мне на работу управхозша и сообщила, что на квартиру С. выписан ордер. Сегодня ходила описывать вещи. Пришлось кое-что перетащить к себе, что-то оставить на хранение новым хозяевам. Завтра въезжают новые жильцы, а мне хоть разорвись: надо быть на работе и одновременно обустраивать свое собственное жилище, так как ремонт закончен и надо все убрать. В помощь управдому прислали моряков. Они, изрядно повозившись, восстановили канализацию и водопровод. Вода не поднимается выше второго или третьего этажей, но всем огромное спасибо и за это. Восстановили в доме электрическую сеть, поговаривают, что, возможно, к празднику дадут ток.

На дверях квартир нет действующих замков или запоров: все поломано и вышло из строя. Хотя ничего особо ценного не осталось, но без того, что есть, будет непросто: ни обед приготовить, ни голову преклонить. В городе не перевелись мелкие жулики, которые воруют всякие хозяйственные мелочи из квартир и продают их на многочисленных барахолках.

Многое свидетельствует о том, что грядущая вторая блокадная зима будет полегче первой. Жителей стало заметно меньше. Одни умерли, другие эвакуировались, оставшиеся заняты налаживанием и обустройством жизни в условиях осады. Принято постановление, запрещающее самовольный выезд. Более или менее наладилось регулярное снабжение продуктами. Открыты столовые, где по карточкам можно купить вполне приличный обед. Появились свежие овощи, помогающие бороться с цингой. Но враг продолжает ежедневно напоминать о себе, обрушивая на головы жителей десятки и сотни снарядов. Люди, пережившие страшную голодовку первой зимы, никак не могут почувствовать себя сытыми. Непроходящее желание есть приходится подавлять усилием воли в надежде, что организм сам справится с последствиями дистрофии. Так оно и будет, если снабжение продуктами останется на нынешнем приемлемом уровне. И все же грядущая зима у многих вызывает страх и опасения [Г. К-ва].

11 октября 1942 года

Получил карточки на дополнительное питание: т. е. удвоенный паек. Это уже сытая жизнь [М. К.].

13 октября 1942 года

После освобождения от инспекторства меня не знали куда девать. Одно место низко – не по чину, в другое слишком высоко – не по званию, хорошо бы в третье, но оно занято и т. д. Я же была согласна идти куда угодно. <…>

Меня направили на работу в третью школу. Там я пробыла три дня, но они, очевидно, боялись, точнее стеснялись, давать мне работу такую же, как другим. Однажды вечером ко мне пришла Л.К. и предложила: все детские учреждения эвакуируются – поедем вместе.

Я уже во сне куда-то в ту же ночь покатила. Но потом все оказалось необязательным, а для нас даже и нежелательным. Я помогала Е.А. эвакуировать детские сады. Отправила два. Работа очень нервная и трудная. С первым уехала Нина. Нет, я не скучала и не жалела – все к лучшему. <…>

С 10 июня меня назначила в 10-й детский сад. Это учреждение грязное, не готовое к зиме, неблагоустроенное. Работы много <…> [Г. К-ва].

15 октября 1942 года

Из санинструкторов меня перевели работать кладовщицей. В моем распоряжении много вкусных вещей: сахар, белый хлеб, масло, консервы, но я боюсь дотронуться до них. Это принадлежит голодным людям. Все надо мною посмеиваются, начальник даже недоволен мною, они не переносят моего укоризненного взгляда, когда запускают свои руки в богатство кладовой. Но в моих глазах это ужасное кощунство, которое я не могу спокойно перенести.

Каждое утро, тщательно взвесив полагающуюся по строевой норме продукцию, бережно передаю ее в руки Наташе-поварихе. Она с усмешкой глядит на мое священнодействие. Но ни усмешки, ни намеки не действуют на меня.

Когда я делаю доклад начальству о перерасходовании в связи с приездом каких-нибудь гостей по распоряжению же его самого, он морщится, злится и очень хочет назвать меня дурой. Оказывается, за счет умения и ловкости можно и гостей угощать, и начальству угождать. Но я этим умением не отличалась, а кроме того, после перенесенного голода пища до сих пор была в моих глазах священна.

Кончилось бы мое священнодействие с продуктами тем, что меня бы выгнали вон, но к нам присоединилась ранее ушедшая от нас авторота, которая раньше занималась этими делами, и кладовая механически перешла снова в ее ведение. Мой отчет был принят небрежно, и вряд ли кто-нибудь заглянул в него из нового начальства.

За месяц работы в кладовой у меня на многое раскрылись глаза, но многие, наверно, причислили бы меня к отряду нерасторопных.

Зато девчата из полевого хлебозавода оценили обеды и их качество в бытность мою кладовщицей. Кладовщик из автороты, старшина с жульническими замашками, мало интересовался строевой запиской. Вместо 1720 банок с консервами, полагающимися по строевой норме, Наташа получала 1215 банок [Е. М-ва].

18 октября 1942 года

12 октября с ленинградским эшелоном отправил посылку. Как доедет, не знаю. Послал материал на пальто Генуше и немного байки. Сегодня перевожу 400 рублей, написал письмо.

Становится холодно. Пасмурно, сыро. Тоскливо. Физически чувствую себя плохо. Опять здорово похудел. Ощущаю голод. Кормить стали хуже, работаю много. Работа приносит удовлетворение и видишь ее плоды. Многое уже в системе исправил. Многое еще предстоит исправлять.

Моей работой довольны. Это поднимает настроение.

В городе тихо. Изредка обстрелы. Но на них уже не обращаешь внимание. Привычка.

Все занимаются подготовкой к зиме. Возят дрова, впрягаясь в телеги, или на маленьких тележках, отепляют водопровод, окна, двери. Ставят печки-времянки и пр.

Мария Дмитриевна проявляет обо мне большую заботу. Не знаю, чем ее отблагодарить. Как она много помогает.

Трамвайное движение начинает лихорадить. Иногда по часу стоишь на остановке.

В вагонах толчея, ругань, слезы.

Скучаю о своих. Скука безмерна, когда всему этому конец? [И. Н-в].

«ТРЕПЕЩИТЕ, ИЗВЕРГИ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО…»

Продолжение дневника А. Б-ва

16 июля 1942 года.

Весь день ушел на оформление. Ровно в 10 часов был в отделе кадров, через 10 минут получил мандат. Как и всегда, для того чтобы получить талоны на питание, потребовалось столько формальностей, что слабый может с ног свалиться.

Сначала поехал сменить карточки на форму 7, затем интенданта на месте не оказалось. Значит, завтра придется питаться тем, что бог подаст. Устал хуже, чем от работы. И когда эти хозяйственники будут работать без волокиты, научатся заботиться о людях.

18 июля 1942 года.

Весь день на новой работе. С питанием не ладится: завтрак и обед в райкоме. Далеко ездить.

Очная ставка. Свидетели запаздывают, а время не ждет. Обвиняемый – тертый пройдоха. У него все заранее продумано и взвешено. Охотно говорит о вещах, не решающих дело, и упорно отказывается от главного. Где выгодно, переходит к уловкам, разыгрывает простачка. Использует каждый повод для того, чтобы доказать свою «честность».

Следователь опытный, прокурор немного волнуется – демонстрируя свое возмущение наглой ложью обвиняемого.

19 июля 1942 года.

В 11 часов начался допрос свидетеля. Допрашиваемая избрала тактику опытного врага. На вопросы по существу отвечает: «Не знаю»… «Не помню»… «Я человек темный».

Однако многословна, хорошо помнит события, не имеющие непосредственного отношения к делу. Хитрит, виляет, врет и путается. Не помнит год, но хорошо помнит, что за два года до этого она вышла замуж за обвиняемого. Не знает месяц и время, но прекрасно знает, что событие произошло за два-три дня до Троицы. Не помнит продолжительность времени, но хорошо помнит, что начало совпало с прополкой, а конец – с окончанием прополки свеклы. Не знает, где была она и что делал ее муж, но хорошо знает, когда строили дом, когда жили в доме помещика. Мужа называет гадом, но аккуратно носит передачи. На допрос пришла с узелком для передачи.

Двуличие, ложь, притворство беззастенчивые. Нужны выдержка, спокойствие, громадная сила воли, терпение, терпение и еще раз терпение, чтобы подобную мразь уличить, заставить признать и подтвердить факты, от которых уйти нельзя.

Трудная, но благородная работа. Чтобы вырвать жало у змеи и обезвредить яд, нельзя действовать, чтобы змея притаилась сдохшей, а яд отравил жертву. Нужно сначала обезвредить гада, а затем уничтожить его. Меч революции беспощаден и бьет верно и без промаха.

Свидетельница на вид добродушна, весела, говорит с улыбкой, но все это личина, маска, надетая с целью выгородить мужа. Нет у таких желания помочь народу, Родине – собственная шкура и личные интересы у них прежде всего. Враг сам не разоружится, его надо разоружить. А это требует большого искусства, знаний, а главное, терпения и священной ненависти к врагу.

Следствие не просто мстит врагу, чтобы уничтожить его, священная месть и ненависть в следственном деле состоит в том, чтобы обезвредить гада, не дать ему использовать советские законы в своих целях, показать, что советский закон – самое острое и верное оружие.

20 июля 1942 года.

Идет допрос обвиняемого. Предъявляется ряд документов, изъятых при обыске. Признает, что документы принадлежат ему, обвиняемому. При допросе ищет лазейку, пытается увильнуть. Бланки с печатью, продталоны, удостоверения на эвакуацию и др.

Ответ: похитил с целью изготовления подложного документа на всякий случай.

Враг хитер, он факт не отрицает, но не хочет признавать умысел и указать преступную цель. Имеет актерские навыки: возмущается, смело подтверждает то, в чем изобличен, вздыхает, нервничает и готов плакать там, где хочет изобразить из себя «жертву». Не пройдет номер – получишь все, что заслужил.

21 июля 1942 года.

Весь день на допросах. Все та же притворная откровенность в показаниях и подчеркивание своей «честности» и старых заслуг. Не выходит, грязная душа не может уйти от темных дел.

После совещание аппарата.

22 июля 1942 года.

Готовился к докладу по делу №… Обвиняемые А. и Б. изобличены в порядке применения ст. 58–10, часть 2-я УК РСФСР.

Один обвиняемый – дворянин, другой – бывший офицер. Вот они, ожидавшие прихода гитлеровских зверей. Не вышло. Обвинительное заключение утвердил. Доклад принят. Этим открываю свой счет мести неразоружившимся гадам.

23 июля 1942 года.

Очная ставка. Обвиняемый бывший уголовник, убийца, десять лет отбывавший наказание, занялся, надеясь выслужиться перед сволочью, политикой.

Лжет беззастенчиво. Свидетель обличает его в пораженческих слухах и клевете на советскую власть. Бандит и убийца, вот кто занимается «политикой» и восхваляет «коричневую чуму». Мерзкий тип. Сердце кипит от одной мысли, что приходится дышать одним воздухом с этой падалью в обличии человека.

Да, возвышенно-благороден наш закон и беспощаден к врагам. Это благородное право добыто в борьбе революции, и мы не позволим завоевание лучших сынов народа использовать подонками общества в своих низменных интересах. Славные работники особых отделов зорко стоят на посту, и мы горды вашими трудами, мы всеми своими знаниями поможем вам. Сижу между людей: следователем, которого бесконечно люблю, и горжусь честностью этих людей, и преступником, от близости которого вскипает злоба. Но внешне я спокоен и сдержан.

25 июля 1942 года.

День с утра приятный. Началось с хорошего сытного завтрака. На работе сам провел допрос. Юноша-членовредитель – самострел. Из винтовки ранил себя в указательный палец левой руки. Наивный молодой человек от неопытности и трусости пошел на преступление. Сначала придумал версию. Не представляло большого труда уличить его в умысле.

Затем очная ставка по делу И. Преступник хитрый и упрямый. Непомерное упрямство привело его в тупик. Он стал отрицать все подряд и тем выдал себя. Уличен неопровержимо. Дело чистое по статье 58–10 часть 2. Устал я изрядно возиться с этими типами, но итоги неплохие. Ядовитое жало не будет наносить вреда впредь.

После обеда снова все то же настойчивое разматывание вредных типов.

26 июля 1942 года.

Работал больше обычного. Провел две очные ставки. Первый свидетель не внушает особого доверия. Рисуется, путает, говорит вообще.

Обвиняемая возмущена и удивлена. Болтливая обывательница. Упрямо все отрицает. Второй свидетель знает обвиняемую тридцать лет. Серьезная. Говорит только то, что помнит. Уличает убедительно.

Обвиняемая голословно все отрицает. Запуталась в противоречиях. Плачет и играет на чувствах. Упрямство выдает ее злобу на советский строй. Дело сложное. Нужно много поработать, чтобы не ошибиться.

Получил открытку от Тамары. Милая дочурка, когда увидимся снова? Сердце ноет от тоски по своим и ненависти к мерзавцам. Будем бороться беспощадно. Победим.

27 июля 1942 года.

Обычный день. Вечером был в детдоме № 82. Валентина Антоновна завтра эвакуируется. Последние близкие люди выбывают.

Ночевал в детском доме. Спал на диване с Вовой. Милый мальчик, как много в тебе появилась от взрослого. Изменился неузнаваемо.

Проживаемые нами великие дни так суровы, что это чувствуют наши дети. Вова сдержан, пытлив и по-особому нежен. Как хочется доставить мальчику большую радость.

Ночью, несмотря на усталость, думал о детях. Спал ли – не разберусь.

28 июля 1942 года.

Встал в 5 часов утра. Совинформбюро принесло весть о сдаче Ростова и Новочеркасска. Подлый враг – захлебнешься в крови, задохнешься от злодеяний. Русский народ еще крепче в руках сжал оружие. Ненависть народа перерастает в ярость, в общий порыв к мщению.

Друзья, братья, любимые – умрем, но не падем духом. Как горит сердце, я не могу спокойно дышать – воздух будто отравлен псовым дыханием мерзавцев. Убивать фашистов хочу пуще всего…

29 июля 1942 года.

С утра льет дождь. Батареи молчат. Как-то неприятна эта тишина фронтового города. На работе обычные дела. Сводка с фронтов сдержанная. Надеюсь, что вот-вот наступит перелом на юге и враг захлебнется собственной кровью.

В один из дней проснешься и услышишь:

«Врагу нанесен решающий удар. Гитлеровские банды в панике бегут. Второй фронт открыт. В результате в Берлине вспыхнуло восстание. Штурмовые отряды СС расправляются с населением немецких городов, где происходят массовые волнения. Гитлер и его клика издали приказ: «патронов, снарядов и бомб не жалеть, уничтожать взбунтовавшиеся города, истребляя до последнего жителя». Посеял ветер – уродилась буря.

Оккупированные области СССР, Литвы, Латвии, Эстонии, Бессарабии полностью очищены от солдат нацистской Германии.

Войска союзников очистили Францию, Бельгию, Голландию, Данию. Бои продолжаются на старых границах Германии, в Польше и Норвегии…»

Скоро так будет.

31 июля 1942 года.

Формализм и бюрократизм имеют еще место в нашем фронтовом городе.

Решением горкома ВКП (б) я послан работать в органы прокуратуры. По военной линии состою в запасе как командир.

16 июля назначен помощником военного прокурора Ленинграда по спецделам. Формально считаюсь вольнонаемным, что создает трудности. Военный прокурор запросил Горвоенкомат, чтобы я был призван в РККА и направлен в военную прокуратуру. И вот чиновник, начальник III части майор Соколов, отписывается. Он сообщает, что для решения данного вопроса необходимо обратиться в отдел кадров Политуправления Ленфронта.

Вот до чего доводит умозрение человека-чинуши, он даже прокурору города и партии не верит. С такими командирами только картошку чистить, а не военные дела решать.

День прошел в очных ставках.

1 августа 1942 года.

Сегодня у меня особо счастливый день. Я призван в РККА. Служить в армии, Родине, защищать советский народ – священный долг и великая честь воина. Отдавать все знания, силы и опыт жизни – моя сокровенная мечта. <…>

Завтра перехожу на казарменное положение. Иду служить и защищать Родину с гордостью. Вымылся в бане, надел чистое белье. В сердце праздник.

6 августа 1942 года.

Очные ставки по делу П. Хитрая, осторожная в словах, но действия артистические. Свидетель Н. дал противоречивые показания. Нужно поработать и изобличить умного противника, чтобы пресечь его действия.

8 августа 1942 года.

Очная ставка обвиняемого Е. со свидетелем. «Забыл», «не знаю», «отрицаю» – мокрой курицей выглядит этот бывший активист. По сущности – подхалим. Труслив до отвращения. Слизь, а не человек.

12 августа 1942 года.

Работать и не быть ответственным за дело не в моем духе. Доложил своему начальнику: числиться в резерве больше не могу. Он одобрил мое намерение и дал группу следователей. Учиться на посту – долг перед Родиной. Смотрел дела.

18 августа 1942 года.

Просмотрел четыре дела. Дал указания. Тов. Б-а больна. Жаль. Все равно она ведет дела.

Следователь тов. Л. доложил три дела. Человек он, видимо, гордый. Учту его нрав. Сроки затягивает. Нужно его подтянуть.

Вечером в саду Дворца пионеров слушал «Кармен». Артисты все же халтурят старательно. Хорошо ведет чтец.

25 августа 1942 года.

Выходной. Был на огороде. Брюкву всю разворовали. Вечером смотрел пьесу «Русские люди».

27 августа 1942 года.

Вызвал начальник. Приказал принять дела по КРО у тов. Ч. Он получил новое назначение.

28 августа 1942 года.

Вот взял бы и придушил всех фрицев до единого. Такая злоба палит сердце. Ни капли сожаления, кажется порою, что весь смысл жизни бить, бить и бить с наслаждением, до опьянения, мерзавцев, принесших столько горя, слез и страданий.

Нет, немцам жизнь оставлять нельзя. Стереть эту расу начисто.

30 августа 1942 года.

Месяц заканчивается. Я принял новую группу. Обстановка все полнее обеспечивает нормальную работу и жизнь. Теперь можно полностью отдаваться работе, нет нужды терять время на поход на ночлег домой.

Вот результаты: доложил два дела, провел допрос и был на предъявлении статьи 206.

Товарищи по работе обладают своими индивидуальными особенностями.

Б-а – простой человек, умеет четко работать, любит и знает дело. Честна и искренна. Порой резка до самонадеянности, но человек прямой, с открытой русской душой. Готова всегда помочь товарищам.

П-в – осторожен, тих и замкнут. Скрытен и чем-то недоволен. С людьми сходится трудно. Я с ним в одной комнате скучаю. Поможет, если спросишь, но сам навстречу не пойдет. Дело вести умеет, но чувствуется боязнь, как бы другие не заслонили его. Такие люди в трудную минуту способны забыть товарища.

31 августа 1942 года.

Работал со следователем Р. Он скромен, хорошо ведет дело. Чувствуется крепкий большевик. Предъявлял ст. 206.

Прокурора ценят как представителя власти. В 15 часов доложил дело К. и М. Дела приняты.

1 сентября 1942 года.

Работа, работа и работа. О личном нет времени подумать. Личное сливается с долгом служения Родине.

Тов. Ч. откомандирован, я принял его дела. Новые люди, дел больше. Допросы, ставки, доклады.

Все идет нормально. События и дела волнуют, захватывают. Уничтожать врагов, дать спокойно стоять на своих постах нашим защитникам – такова задача. Дни победы все ближе.

26 октября 1942 года.

В 16 часов пришел домой, чтобы взять белье, полотенце и табак. Когда завертывал белье, со мной стало что-то необычное. Чувствую, все рушится. Сел за стол и, чтобы проверить себя, стал обрезать фотокарточки.

Сохраняю спокойствие, наблюдаю за собой в зеркало. Сознание выпадает.

Вот-вот буду кричать, бить и все ломать. Что это? Боже мой? Да, неужели начинаются припадки помешательства? Я буду бороться до последних сил.

Люди, партия, я не хочу погибнуть и быть жертвой прошлых происков врагов. Враги иезуитски взяли у меня все, силы и здоровье. Они били меня болезнями. Неужели мне суждено испить чашу до дна и лишиться рассудка.

Это ужасно, но меня ничего не сломит. Буду стоять на посту до последнего проблеска мысли. Мысли мои мутятся. Неужели конец… Голова моя, сердце, руки – все, что есть во мне живого, хочу отдать борьбе с врагами.

Трепещите, изверги рода человеческого, если я и лишусь рассудка, все равно мое нутро ненавидит вас, и я сумею умереть в борьбе на трупе врага народа.

Чувствую, что сознание вернулось ко мне…

Страшно ждать распада мозга…

19 октября 1942 года.

Закончилась огородная кампания. Снял полтора-два килограмма репы и 40–50 кочанов капусты. Остаток корнеплодов и 6–7 кочанов капусты украли. Десяток кочанов покрупнее оставил в пищу. Остальные нашинковал и заквасил. Получилось всего пять-шесть ведер серой (в нее пошли зеленые листья и все остатки – незавязавшиеся кочаны и прочее) и около 3 ведер белокочанной. На зиму хватит! [М. К.].

Из документов Городского штаба МПВО: 23 октября в 15 часов 30 минут прямым попаданием фугасной авиабомбы в здание – Правый берег Невы, д. 178 – ранено 85 человек, из них 56 красноармейцев 341-го отд. гор. батальона, убито 5 человек.

«РАБОТАЕМ БЕЗ ПОДАЧИ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ И ВОДЫ.

Артобстрел как обычно»

ДНЕВНИК В.Е. Т-ва[102]

27 января 1942 года

Приступил к работе. На заводе проходит перестройка. Учимся работать без подачи воды и электроэнергии. Тестомесов собрано 18 человек, водовозов 40. Воду возят ручной тягой. Помещения цеха освещаем горящей лучиной и карбидными лампами. От них тошнит и болит голова.

17 февраля.

Затопило водой убежище, ночуем по комнатам. Между пятью и шестью часами вблизи завода рвутся снаряды…

1 марта.

Обычная обстановка. Воду горвод не подает – повреждение на линии. При пуске воды затапливает печи через канализацию.

2–4 марта.

Воды нет, возит бригада.

Воду горвод пустил вечером 4-го после 21 часа. Новый бойлер потек, остановлена печь, растопили пятую, потек экономайзер…

5 марта.

Воду качали вручную, начинало затапливать котельную, вода подходила к кочегарке…

8 марта.

Обещали пустить воду к 12 час., не пустили… Весь день продолжалась артперестрелка. <…>

9 марта.

Воду возим с речки весь день, обещали подать к концу суток.

12 марта.

Увеличился заказ за счет воинской части (29 т). Канализация затапливала весь день…

13 марта.

Городская канализация продолжает затапливать завод. С утра было спокойно. Посетил прокурор с колпинскими торговскими работниками.

16 марта.

День начался с того, что Иванова сорвала за ночь нормальный выход – вместо возможных 17 т сделано 13 т. Разговаривал и пришел к убеждению – работать не умеет, если не хуже.

21 марта.

Производство работает нормально, вынужден сократиться в связи с отсутствием подвоза муки…

22 марта.

Враг до поздней ночи обстреливал тяжелыми, после каждого разрыва земля вздрагивала, повреждено много зданий…

23 марта.

Работаем без подачи электроэнергии и воды. Артобстрел как обычно.

24 марта.

Обычная обстановка. Работаем почти сутки без электроэнергии и подачи воды…

31 марта.

Весь день артиллерийская дуэль. Мохову осколком оторвало ступню, а с ним одного убило… Без энергии и воды работаем весь день…

1 апреля.

Сегодня гитлеровцы, видать, ошалели, помимо мелочи прут «чемоданы», от которых земля дрожит…

2 апреля.

Обычная обстановка, воды нет, возим с речки…

16 апреля.

С 6 апреля ничего существенного не произошло. Если не считать трудповинности по очистке…

22 апреля.

С электроэнергией вопрос не налаживается, также и с водой. С 20 апреля приладились качать воду ручным насосом. <…>

Ночи в эти дни были темные, с активными действиями на передовой – разрывы, неумолкаемая трескотня автоматического оружия и непрерывное освещение ракет, охватывающее по форме полукольца. Стоит теплая хорошая погода. Весна…

1 мая.

Обычная для Колпина обстановка. Вода поступает с перебоями…

10 июня.

31 мая город приостановил подачу воды, ссылаясь на ремонт магистрали, а пустили воду только сегодня в 14 час., причем обещали сделать направление в 3–5 дней…

22 июня.

Годовщина Отечественной войны. <…> Сегодня гитлеровцы весь день обстреливали город, правда, с утра наша артиллерия дала им жару. <…> День был теплый, редис с огорода едим с 16 июня, сегодня сделали посев на место вытасканной вторично. Погода с 1 июня стоит холодная, с осадками. Испортился водопровод, воды из резервуара хватит на двое суток…

25–27 июня.

…26 июня убит начальник цеха Богданов, в больницу попали 14 человек. <…> Вечером перебит воздушный кабель. <…> Пять часов работали без электроэнергии.

1–6 июля.

Работаем благополучно. Сводка по соцсоревнованию послана в Москву в Главхлеб. <…> Противник продолжает вести огонь из артиллерии – внезапным огненным налетом. Конечно, есть убитые и раненые…

7 июля.

Был на совещании. Проводил его секретарь райкома тов. Иванов, по вопросу эвакуации. Установка бюро горкома: эвакуировать все население, которое не занято на работах, кроме того, инвалидов и семьи с двумя детьми и выше в обязательном порядке, хотя бы и занятых на производстве.

14 июля.

Гансы шебаршатся, наверняка снарядов подтащили, но наши батареи заставляют быстро прекращать расходовать снаряды. Это радует, но все же, собаки, 13 июля перебили одну фазу, с 22 часов…

Хуже дело обстоит с водой, стали возить с 17 часов, да ящики все рассохлись, воду не удержать…

17 августа.

Сегодня вечером, как и вчера, била артиллерия. Снаряд угодил в нашу трансформаторную подстанцию и половину выломал. Благодаря чему работаем вручную. Снаряды рвутся беспрерывно. В 10 вечера трансформатор перетащили в здоровую часть. <…> Можно подавать энергию, но диспетчер заупрямился: мол, вызывайте из Ленэнерго представителя принимать подстанцию после аварии. Связь прервана, не восстанавливают. Наконец уговорили подать напряжение. Загорелся свет, затем на подстанции что-то вспыхнуло, оказалась неисправность…

28 октября.

Сегодня после двух месяцев работы по устройству нашей собственной электростанции она дала ток в производственные цеха…

29 октября 1942 года

Завод наш непрерывно, с момента как дали ток, работает, с августа выполняем и перевыполняем производственную программу. Электроэнергия подается бесперебойно. Топливом на зиму как будто бы обеспечены.

Принимаем меры по подготовке к зиме. Наибольшие трудности испытываем с ремонтом центрального отопления производственного корпуса, поврежденного при замораживании прошлой зимой. Рабочих не хватает.

Погода улучшилась. Уже несколько дней прекратились дожди, и даже немного потеплело.

Питание вполне удовлетворительное (с дополнительной карточкой и капустой собственной закваски). В столовой в последнее время дают тушеные овощи и блюда из овощей. В меню появляются: рулет с овощами, крупяные котлетки с овощной начинкой, красный борщ. Изредка дополнительно стакан соевого молока или желе.

Табак вновь стал дефицитом: 100 г продают за 350 рублей. Такой цены еще не было. Сегодня съел полкило конфет из купленных 900. Не могу удержаться [М. К.].

30 октября 1942 года

С 9-го работаю на заводе им. Сталина. В цехе холодно.

На днях получил белый билет. Много испортили крови. Заново проходил медкомиссию. <…>

Был на концерте в филармонии и на спектакле в Александринке на «Баядерке». В театрах не раздеваются. Публика очень пестрая, какой раньше и в захолустном кино не встретишь. Много военных и ни одного буфета.

В театре дистрофиков нет. Начало очень рано, в 5 часов. Трамваи ходят до 8-ми, а вообще хождение по городу – до 10 вечера.

На работу езжу на двух трамваях, часто с Финляндского вокзала иду пешком, трамваи ходят тихо и редко. Всегда переполнены. <…>

Ломал дом – запасаюсь дровами. Нигде не бываю. Ложусь ровно в 9-10 часов вечера, встаю около 6 утра.

На заводе отепляю конторку. Сам сделал печку. До декабря буду жить в Ленинграде, а там, если завод не забронирует, пойду опять в армию.

Сегодня в парке сорвал последние цветы осени и сам не знаю какие. Становится темно и холодно. На горизонте туман. Праздники, вероятно, буду встречать один. На заводе мне дали 8-й разряд и высшую ставку ОТК – 700 рублей, работаю старшим контролером. У меня две приемщицы 5-го разряда. <…>

По радио передают классическую музыку. Постараюсь под нее заснуть. Пока бодр и силен, что будет дальше, увидим, а пока тоска от одиночества. К остальному уже привык <…> [Б.Б.].

31 октября 1942 года

Сегодня доел оставшиеся 400 г конфет, несмотря на то что намеревался сберечь их для дочери, которая уже год не видела сладкого. Преступление! Взамен купил и спрятал 300 г на 300 рублей. Собираюсь поехать навестить родных – обещали командировку. Уже больше года как их не видел [М. К.].

ВТОРАЯ БЛОКАДНАЯ ЗИМА

На 1 ноября 1942 года на ленинградских складах и базах было сосредоточено 49045 т муки, 17190 т зерна, 13901 т крупы и макарон, 1592 т мяса и мясных продуктов, 3505 т рыбы, 2104 т животного масла и 1691 т сахара. Такого количества продуктов было достаточно для снабжения ленинградцев по существовавшим нормам в течение нескольких месяцев.

1 ноября 1942 года

Моя патологическая тяга к сладкому сохраняется. За два с половиной часа съел килограмм двести граммов конфет. Это уже преступление по отношению к семье! Сволочь я! Сегодня к празднику получил: три плитки шоколада – две тут же съел – и килограмм двести грамм сладкого желе – две трети съел. Заел сладкое шротовыми биточками и кашей. Нажрался, что еле хожу, живот раздуло. Потребность в сладком совершенно пропала, чувствую себя свиньей и обжорой. Правда, надежда увидеть родных исчезла. Командировка отложена на неопределенное время, и для семьи беречь гостинцы не обязательно, но все же нельзя быть свиньей и поедать за один присест столько сладкого. Нужно взять себя в руки. Надеюсь, что увеличение пайка до 600 г сладостей в декаду поможет преодолеть эту странную привязанность [М. К.].

Сегодня выходной. С утра убирал комнату. После варил обед, затем ходил на почту. Сделал дверь, носил дрова. Незаметно стало темно.

На заводе в цехе работаем в пальто. Я у себя в конторке поставил печь. Сам сделал трубу. Долго возился с коленами. Остеклил, завтра буду наводить чистоту и уют. <…>

Работаю много. Время летит пулей. Незаметно подошла перекомиссия. Мне кажется, что война затянется до весны, а возможно, до лета… Мне придется отправиться в «третий рейс».

Зима будет не менее тяжелая, чем прошлая. Опять будет много жертв. Люди отупели от голода и усталости, от смертельной тоски по близким. Война натворила много бед. Я пока жив и почти здоров. Почти все мои друзья живы, но разбросаны по стране. <…>

Виктор Иванов и Леонид Смирнов уснули вечным сном. Катюня С. тоже. Веня Мебель погиб. От Поля давно нет известий. Епанчин два месяца назад был жив. От Калашникова и Жукова около двух месяцев не получал писем. Алексей Мартынов жив. О Николае Иконникове ничего не знаю. Баранников под Ленинградом на лесозаготовках. Его не видел с июня. Брат Николай недалеко от Саратова. Катя в Ленинграде. Мать в Колтушах. Я пока дома. Черт возьми! Я, кажется, счастливее всех. Пока что мне везет, судьба хранит меня. Что будет дальше? [Б.Б.].

3 ноября 1942 года

Вечер. Слушаю по радио балетную музыку Глазунова. Скоро праздник. Сегодня на улице встретил друга детства Николая Цыганова. С трудом узнали друг друга. Мы были знакомы восемнадцать лет. Он с малолетства прихрамывает. Мои первые слова были: «Вот видишь, гора с горой не сходятся, а хромые обязательно сойдутся». Спросил его шутя, на какую ногу он прихрамывает, оказалось, на левую, а я – на правую. Забыв неотложные дела, пошел с ним по направлению к его дому. Он сказал, что я здорово похож на отца, а он мне показался крепко схожим со своим старшим братом. Дорогой торопливо делились пережитым. Он с прошлой осени живет один. Семья в деревне. Рассказал мне, как вырвался от смерти. Незаметно дошли до его дома на Ключевой, хотя это далеко от места нашей встречи. Возле его дома прошлой осенью была сброшена бомба в полтонны весом. Пятиэтажный дом разбило вдребезги. Остались одни руины.

Зашли к нему, второй этаж, уютная комната, печка, из съестного – два бочонка квашеной капусты. Я просидел у него около часа, он подарил мне на память трубку. Думаем вместе провести праздник.

Только от него вышел, объявили воздушную тревогу, захлопали зенитки. Я не стал прятаться в убежище, а направился пешком в сторону дома. Тревога длилась ровно два часа [Б.Б.].

4 ноября 1942 года

Жизнь, кажется, налаживается. Но дома постоянно нет хлеба. Неужели это жизнь? Нет должного настроения и чувства. Год назад было, кажется, веселее. Последние дни ноют ноги. Это меня очень пугает, потому что причины ясны, но помочь себе нет возможности.

На работе скучно и неинтересно. Долго нет писем. Совсем становится скучно. Снились какие-то школьные ребята. С какой радостью вспоминаю о прошлом. Оно было невыразимо прекрасно. Петя Власов, Вадька Вязьменский, Беляков – какие хорошие ребята, где они?<…> [Б. З-ва].

5 ноября 1942 года

Вечер, 22 часа 20 минут. Радио отстукивает тревогу. Очень неприятно. Передавали хороший концерт. Программу прервала сирена тревоги. Через несколько минут невдалеке раздался взрыв фугасной бомбы. Давно я этого не слышала и от неожиданности вздрогнула. Да, это страшно, а главное, к разрыву бомбы не привыкнешь.

Мама стирает и постоянно вздыхает. Все понятно. Я занята своими делами. Слышно гудение самолета. Иногда доносятся выстрелы зениток. Между нами почти нет разговоров. Было так приятно до тревоги, как-то даже по-мирному! По радио объявили: на 7 ноября выдадут булку. Я подумала, что буду меняться с мамой на хлеб. Объявили о подаче электрической энергии. Все, казалось бы, ничего. Дома уютно и тепло. Есть электрическое освещение. Но тревоге нет конца. <…>

Сегодня помылась в бане. Хочется есть. Я зла на себя, так как мысль о еде мешает работать. <…>Очень тяжело, но бывало хуже. И я благодарю судьбу за настоящее. Завтра надо отпраздновать 25-ю годовщину Октября. Настроение неопределенное [Б. З-ва].

6 ноября 1942 года

К празднику выдан польский батон из белой муки. По дополнительной карточке взял по 150 г сливочного масла и степного сыра. Завтракал булкой с маслом и сыром. <…> То, что ел каждый день в мирное время [М. К.].

7 ноября 1942 года

Сегодня 25 лет Октябрьской революции. Вчера вечером слушали по радио выступление т. Сталина на торжественном заседании Московского совета. Верховный Главнокомандующий заявил, что успехи немцев связаны с задержкой в образовании второго фронта, но он неизбежно будет открыт, т. к. нужен не только нам, но и самим союзникам [М. К.].

Нет ужаснее состояния, чем то, когда мысли заняты едой. Человек теряет свое истинное подобие. Вот и сейчас. Горит свет, тепло. Пришла днем с дежурства в райкоме. Очень замерзла и сильно проголодалась, хотя по-праздничному вчера поели. Даже выпила. Сегодня вкусно и хорошо пообедали. Передо мной лежит хлеб, и я не могу на него смотреть. Но мама сказала, что она и Маня сыты и что будем ужинать в половине восьмого, а сейчас только 10 мин. Жду!

Вчера говорил Сталин. Но, кажется, ничего существенного. А впрочем, ничего и не ожидала. Поела так, что тяжело, но чувствую себя голодной. Ела бы еще и еще [Б. З-ва].

Из документов Городского штаба МПВО: 8 ноября фугасная авиабомба разорвалась в пятиэтажном жилом доме на Боровой ул., 26. Пламя быстро охватило деревянные конструкции разрушенного здания. Не хватало воды, автонасосы работали с перебоями. Под обломками внезапно рухнувшей наружной стены погибли 17 пожарных. Бойцы саперных и медицинских команд МПВО спасли 58 раненых жильцов.

15 ноября 1942 года

Вновь начались налеты на город. Тревоги по нескольку раз в сутки.

Вновь невинные жертвы, гибнут взрослые и дети. Праздник был омрачен. Пострадал Дворец пионеров, Аничков мост и ряд близко расположенных домов. Сволочи! Уничтожение, полное истребление всех до единого немца – задача нашего народа.

Сегодня направил своим телеграмму и письмо.

5 ноября мне на торжественном заседании горздравотдела вручили Красное знамя за лучшие показатели в работе. Горд тем, что за три месяца работы завоевал его [И. Н-в].

15 ноября 1942 года был чрезвычайно напряженным из-за почти непрерывных воздушных тревог. В промежутке между тревогами я была в городе, в Смольном, и оттуда заехала к себе домой на ул. Чайковского, д. 10. Это было между 7 и 8 часами вечера. Немного позже вернулась в институт, где как начальник объекта находилась на командном пункте.

С 8 часов бомбежки стали интенсивнее. Обычно после отбоя я звонила домой. Так сделала и на этот раз. Звонок действовал, однако никто не подходил. Я подумала, что сестра находится в бомбоубежище, но все же была обеспокоена, так как обычно в таких случаях они мне звонили. В этот день, в результате бомбежек, было много поражений в городе. Я запросила по телефону у Красный Крест, и оттуда мне ответили, что дом № 10 по ул. Чайковского не поврежден.

Настроение в институте было крайне напряженное, как и всегда при усиленных налетах с воздуха: ведь на нас лежала ответственность за жизнь маленьких детей, больных и рожениц… Сидя в бомбоубежище, мы чувствовали, как весь наш корпус «ходил ходуном». Я не покидала командный пункт.

Вражеский налет прекратился около часа ночи. Домой я не поехала. В 6 часов утра мне сообщили, что в наш дом попала фугасная бомба и что моя сестра ранена. Я тотчас же отправилась домой. Глазам представилась страшная картина. Исковерканная мебель, груды обломков, все засыпано известью и песком. От цветов, которых у нас было много, не сохранилось ни одного листочка. Корпус дома, где находились наша и смежная квартиры, оказался разрушенным полностью.

Сестры находились в бомбоубежище. Одна из них лежала, вторая еще держалась на ногах.

Мы строго придерживались правила: при первом же сигнале воздушной тревоги немедленно одеваться и спускаться в бомбоубежище. В вечер 15 ноября сестры легли около 8 часов. У постели наготове было все необходимое. При сигнале воздушной тревоги они моментально оделись, вышли в переднюю, и тут в этот момент обрушилась часть внутренней стены. Одна из сестер, не почувствовавшая сразу ушиба, отскочила в сторону. А другую придавило обломком стены, и она потеряла сознание. Дверь, которая вела на лестницу, была вырвана взрывной волной.

Старшая сестра моя – Фанни Ароновна – получила серьезное, вызвавшее потерю сознания ранение. Рахиль Ароновна вначале не почувствовала, что она тоже ранена. Мои обе сестры – тоже врачи.

Так как было много пострадавших, Рахиль Ароновна, хотя и сама была в числе пострадавших, перевязывала раненых, констатировала смерть. В квартире, расположенной над нашей, была убита женщина, которая до момента воздушной тревоги находилась в ванной комнате, в той части квартиры, которая уцелела. В момент взрыва она в растерянности выбежала в одну из лицевых комнат и погибла.

Я вызвала «скорую помощь» и увезла сестер в хирургический госпиталь. Меховая шуба Фанни Ароновны, в которой она готовилась спуститься, была вся осыпана стеклянными осколками. Верх шубы был совершенно изорван в мелкие куски, сама Фанни Ароновна – вся в кровоподтеках и не могла двигаться. Рахиль Ароновна помогла отправить раненых. Когда они приехали в институт, то стала жаловаться на боль в глазу. Был сделан рентгеновский снимок головы, и у нее оказались две большие трещины черепа.

Обе сестры пролежали три месяца в организованном в институте госпитале для гражданских лиц, пострадавших при бомбежках и обстрелах. В связи с тем что частые воздушные тревоги вызвали необходимость транспортировки больных в бомбоубежище, решено было перевести сестер туда для постоянного пребывания.

Поражение нашей квартиры авиабомбой произошло в воскресенье; на следующий день состоялось очередное заседание ученого совета института. Сообщение о том, что мои сестры ранены, что квартира полностью разрушена, подействовало угнетающе на членов ученого совета. Многие высказались в том смысле, что я слишком много беру на себя, не желая эвакуироваться. И действительно, СНК СССР ставил вопрос об эвакуации института, я же этот вопрос тормозила. Мною были приложены все усилия к тому, чтобы на очередном заседании ученого совета надо только сохранять полное спокойствие, несмотря на постигший нас тяжелый удар, но и продолжала отстаивать свое нежелание эвакуировать институт [Ю. М.][103].

В общем и целом ситуация в городе осенью и зимой 1942 года сложилась лучше, чем год назад, в начале первой блокадной зимы. Однако приближение зимнего сезона вызывало беспокойство жителей и тревогу руководства.

16 ноября 1942 года состоялось очередное заседание бюро горкома ВКП (б). Предметом обсуждения стали несколько вопросов жизни города. Выступая по первому, отчет о работе Петроградского горкома, секретарь его А. А. Кузнецов заявил:

«Вопрос, который следует поставить на первый план, – это вопрос быта. Тут надо будет им записать. Хотя они и работали, но не поняли до конца, что этот вопрос является злободневным, что этот вопрос должен стоять на первом месте. Взять вопрос подготовки жилищ к зиме. <…> Подготовка к зиме – отстает, заготовка сельхозпродукции – отстает, заготовка дров – отстает. <…> Вопрос надо ставить так: если положение не исправите, значит, с задачами, которые стоят перед вами, вы не справились, значит, не понимаете важнейших задач, которые стоят перед гражданами нашего города. Ведь мы лучше кушаем, спим в тепле, и белье нам выстирают и выгладят, и при свете мы – надо войти в положение граждан нашего города. Если настоящее положение для нас, большевиков, являет большие трудности, да мы, большевики, не смущаемся теперь вопросов блокады, то должны прямо сказать: для населения города эти вопросы имеют большое значение.

Не случайно мы вскрыли запасы наши. Мы условились на торжественном заседании в докладе сказать, что запасов имеется на несколько месяцев, с тем чтобы успокоить население. В условиях отсутствия света, недостаточного количества топлива и т. д. мы не можем не ставить эти вопросы, не имеем права, мы должны поддерживать дух населения, для него нужно создавать базу. Надо, чтобы комнаты были подготовлены к зиме, чтобы была вода, канализация, водопровод работал, чтобы было тепло в столовых, чтобы они работали удовлетворительно, чтобы в магазинах не обворовывали потребителей, чтобы предприятия заготовили к зиме достаточно продуктов и т. д.».

Открывая обсуждение одной из следующих тем, об общественном питании в городе, А. А. Кузнецов счел необходимым дать общий обзор состояния продовольственного снабжения:

«По нормам выдачи мы идем выше, чем другие города. Выше идем по жирам, крупе и сахару. По хлебу идем ниже. Я уже не говорю о том, что мы отовариваем карточки регулярно, нормально. Мы имеем очень богатый, если можно так выразиться, ассортимент продовольственных товаров в Ленинграде. Нельзя сказать, что мы имеем о том, что мы имеем одну только крупу, пшенную или гречневую, и все время ее варим, или имеем один горох. У нас имеется большое разнообразие продовольственных товаров. Третье – мы имеем высокое качество этих продуктов. Нужно сказать, что все организации, которые заняты завозом или поставкой продовольственных товаров в Ленинград, добросовестно относятся к качеству отгружаемой продукции. <…>

Завозить продукты в Ленинград очень трудно. Трудно не потому, что их нет (все наши заявки своевременно удовлетворяются), а трудность связана с транспортом, потому что на одной железнодорожной нитке висит снабжение трех фронтов боеприпасами, вооружением, составами с пополнением и плюс полное снабжение такого города, каким является Ленинград; к тому же трудность усугубляется перевозом через Ладогу, когда противник все время эту важнейшую коммуникацию держит под непрерывным воздушным воздействием».

16 ноября 1942 года

На днях вскрылась интересная «панама»: на рациональном питании полагается дополнительно к норме (800 г) 200 г жиров. А нам их ни разу не давали! Сейчас понемногу возвращают долг. По утрам на завтрак дают по 15–20 г вместо 10 г. До сих пор вернули долг только за первую декаду ноября. Завтра обещали погасить октябрьский долг в 140 г. Всего за прежние месяцы пропало 600 г. <…>

Сегодня обменял полтора килограмма хлеба на сто граммов табака. Табак остается дефицитом [М. К.].

17 ноября 1942 года

Зато масла и хлеба вдоволь. Сегодня за день съел со сливочным маслом полтора килограмма хлеба. Масла было много. Вчера купил по дополнительной карточке 200 г, а сегодня —150 г за октябрь. При общей сытости маловато хлеба и сахара [М. К.].

Через десять дней медкомиссия. Вечером 6-го шел пешком от дома до Литейного. Небо было темным. На черном фоне вспыхивали яркие зарницы выстрелов. Около 10 часов пришел к Беку.

В 11 часов сели за стол. Выпили. Нас было пятеро: я, Бек, его мать, невестка и товарищ. Комната, вернее квартира, уютная, богато обставленная. Сидели при лампе. Заводили патефон. Я протанцевал два тура. Был немного пьян. Легли спать в три часа ночи. Вечер прошел без песен и стихов, что бывало редко.

Утром в 8 часов похмелился и поехал домой. Дома законопачивал окна. В 4 часа пополудни приехал Володя Егоров, привез мой обед и пол-литра водки. У меня тоже была четвертинка. Выпили. Хорошенько закусили и поехали в Выборгский дворец культуры, там танцевали. Через сорок минут все кончилось. Ночевали у меня. 8 ноября утром вместе отправились на работу.

10-го с обеда взял увольнительную и вместе с Егоровым пилили дрова. Переносил их на четвертый этаж. Устал дьявольски. Особенно нога.

14-го вечером поехал к Кате. Вечер был холодный, ветреный, снежный. Около часа ждал ее у ворот. <…> За ужином распили четвертинку водки, пили чай. Делились новостями. Ночью выпал снег. Утро было бодрое. Пробыл у сестры до четырех часов дня. <…> Катя подарила мне новые русские сапоги и дала в дорогу полтора кило хлеба и банку баклажанной икры. Это сейчас для меня большое дело.

Морозы сдали. Туманы, дожди. <…> Получил от мамы телеграмму. Она осталась без карточек. Меня это беспокоит.

Скоро выяснится моя дальнейшая судьба. Физически я чувствую себя хорошо, морально тоже.

Наш завод недавно обстреливался, утром пришел на работу, стекла выбиты, от снарядов воронки. С начала и до середины ноября были частые налеты и яростные обстрелы.

С табаком второй месяц плохо. Пока кое-как держусь на старых запасах. На пару недель хватит. Встаю в шесть утра. Прихожу домой около семи вечера. С Финляндского и до Финляндского почти ежедневно хожу пешком. На заводе дела идут хорошо. Сам утеплил конторку, поставил печку и даже сделал трубы. Питаюсь на рационе, этого мало. Читаю Барбюса «Огонь», стихи французских лириков и Багрицкого.

Через несколько дней установится моя дальнейшая судьба. Армия или завод. Пока спокойно живу ожиданием. Все равно – что будет, то будет. От судьбы не уйдешь [Б.Б.].

НА НЕВСКОМ ПЛАЦДАРМЕ[104]

П.Е. Макаров

В конце сентября 1942 года меня, солдата отдельного батальона связи, обеспечивающего работу штаба 46-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал-майор Е.В. Козик, приняли в члены ВЛКСМ. В своем заявлении я писал: «Хочу быть в первых рядах борьбы с фашистами. Если потребуется, отдам свою жизнь за Родину».

4 октября я был зачислен в 340-й полк, который выдвигался на новый рубеж, на Невский пятачок. В эту же ночь в политотделе дивизии мне вручили комсомольский билет № 15246409, из-за спешности без фотографии. Через час я уже был в землянке начальника радиостанции полка старшего сержанта Князева, бывшего пограничника, коренастого двадцатидвухлетнего украинца. Князев дал мне устные указания и направил на батальонную радиостанцию, которая размещалась почти на самом краю крутого правого берега Невы. Всю ночь и утром фашисты вели беспощадный огонь по площади. Снаряды и мины рвались кругом. Утром прервалась телефонная связь с землянкой радистов нашего взвода, где находился мой дублер. Когда мы с напарником подошли к ней, то на ее месте увидели большую глубокую воронку. Ни одного живого связиста мы не нашли. Поблизости валялась сильно помятая, но каким-то чудом уцелевшая радиостанция «РБ».

Батальонная радиостанция работала в режиме молчания. Между вахтами я готовился к переправе на пятачок.

10 октября во второй половине дня я вместе с другими спустился к воде. В этот момент переправой командовал капитан. Фамилию его я не знал. Запомнил только, что он был без одного уха. Указания капитана выполнял лейтенант, командовавший взводом сапер.

Внезапно по Неве пошел лед. Поступил приказ переправляться ночью. Над Невой стоял невообразимый грохот от движущегося льда и канонады. Вся Нева, левый и правый берега, была освещена разрывами снарядов, мин и осветительными ракетами. Нева пересекалась множеством трассирующих пуль. Фашисты не жалели снарядов и мин.

Я находился в овраге и видел, как грузились три лодки ящиками с минами и патронами. Потом в лодки сели солдаты. Вот они начали грести. Первая лодка от берега отошла недалеко и была раздавлена льдинами. Второй удалось пробиться сквозь плывущие льдины, но она была разбита снарядом. Третью лодку выбросило вместе со льдиной обратно на берег.

Поступил приказ переправу отложить.

Следующая ночь выдалась тихой. На Неве ни единой льдинки, только у берегов кое-где уцелевший от разрывов припай. С помощью других солдат я погрузил в легкую двухвесельную лодку радиостанции «РЛ-6», «Мороз» и два вещмешка батарей питания. Винтовку положил вдоль борта. Сто пятьдесят патронов к ней и подсумки с гранатами были при мне. В лодке разместилось еще пять незнакомых солдат. Нас оттолкнули. Со мной на корме сидел обстрелянный сорокапятилетний солдат. За веслами сидел такой же. Оба они, как я понял, обстановку на плацдарме знали хорошо и на переправе были не один раз. Как только наша лодка отошла от берега, мой сосед по-отечески стал объяснять мне, как вести себя на переправе. Ремень с патронами и гранатами он рекомендовал расстегнуть и положить на дно лодки. Посмотрев на мои четыре гранаты РГД и четыре лимонки, он сказал:

– Маловато. На плацдарме это самое главное оружие.

Слева, справа, сзади и спереди шли другие лодки. Всего, как мне запомнилось, было около десяти.

До середины Невы все лодки дошли благополучно. Была полнейшая тишина. Ни единого выстрела ни с нашей стороны, ни со стороны фашистов. Но вдруг Нева осветилась сразу десятками ракет. Стало светло, как днем. Моментально по лодкам фашисты открыли артиллерийский, минометный и пулеметный огонь. Вокруг нас вода закипела от сплошных взрывов. К нашей лодке потянулись две линии трассирующих пуль двух крупнокалиберных пулеметов. Солдат, сидевший на веслах, перестал грести. Мы все по его команде нагнулись, притворившись убитыми. Неуправляемую лодку развернуло и понесло вниз по течению. На наше счастье, у самого носа нашей лодки пулеметная очередь оборвалась. Страшно чувствовать свое бессилие перед смертельной опасностью.

Как только мы почувствовали, что прямой огонь по нам прекратился, мы сразу же бросились грести изо всех сил, и не только уцелевшими веслами, но всем, что оказалось под руками. Я греб руками. В этом кромешном аду наша лодка была единственной, достигшей левого берега. Как только лодка коснулась берега, сразу же все из нее выскочили с личным оружием. Несколько позже я перенес из лодки рации и батареи и сложил их в какой-то щели на берегу. Огонь не прекращался. Вблизи я заметил кучи коряг. Я залег между ними. Когда рассвело, я увидел, что от осколков меня прикрывали своими телами груды замерзших павших наших солдат. Вокруг воронки было много разбитого оружия. У самого берега поврежденные понтоны, разбитые плоты, кругом павшие наши солдаты. Одни не успели достичь берега, были в воде. Другие успели, но осколки скосили их уже на берегу. Множество разбитого разного военного имущества. С большим трудом, передвигаясь где согнувшись, где по-пластунски, я дошел до землянки радистов.

С помощью Лужкова и Гайдаша я перенес в нее доставленное с правого берега. Несмотря на то что несколько батарей оказались пробитыми осколками мин, а приемники поцарапаны, мои новые товарищи сказали: «Повезло».

Наша радиостанция была единственной постоянной на плацдарме. Другие приносились ударными группами на время отдельных операций. Начальником у нас был сержант Колов, ленинградец, двадцати четырех лет. Человеком он был обстрелянным, кадровым пограничником. Он был из тех, кто еще в сентябре сорок первого выбил фашистов из Мги и три дня ее удерживал. Службу он знал хорошо. К нам, подчиненным, всегда относился с уважением и заботой. Радистами кроме меня были мой одногодок девятнадцатилетний Лужков и Гайдаш, украинец, в два раза старше нас. Он был смелым, бесстрашным человеком, прекрасной души. Охотно делился полученной нами информацией с теми, кто заглядывал к нам, чтобы узнать последние сообщения Совинформбюро.

Землянка радиостанции была вырыта в грунте крутого берега Невы. Была она мала и тесна для нас четверых. Перемещались мы в ней, согнувшись. Еще до меня товарищи прозвали ее «норой». Естественный свет поступал через небольшой вход-лаз, который прикрывался плащ-палаткой. Слева от входа стояли три рации – «РБ», «РЛ-6» и «Мороз». Рядом в углублении сложены были шубы, на которых по очереди мы отдыхали. Справа от входа располагался наш арсенал, состоящий из личного оружия и собранного с поля боя, ящик с ручными гранатами и большой ящик из-под папирос с противотанковыми. Оружие и рации были покрыты противоипритными накидками и плащ-палатками от постоянно сыпавшейся земли. Температура в землянке мало отличалась от наружной. Согревались только за счет своего дыхания. Батареи питания приемников мы экономили и очень редко позволяли себе подключать трехвольтовую лампочку. В основном для освещения сжигали трофейный телефонный провод, отчего до предела были закопчены. И все же наши условия жизни на плацдарме были лучшими.

Командование полка и дивизии делало все возможное, чтобы обеспечить плацдарм всем необходимым. Но на переправе многое пропадало. Основным нашим питанием был сухой паек. Уцелевшие лодки хозяйственников с термосами редко могли обеспечить горячей пищей. Все понимали, что кухня на плацдарме из-за дыма не могла бы просуществовать и одного дня. Вода у берега была непригодна для приготовления пищи. Для питья мы ее процеживали через тряпки, а то и просто через зимнюю шапку. А при возможности, пользуясь сухим спиртом, еще кипятили.

Нам, радистам, был дан приказ держать надежную связь с правым берегом. И мы его выполняли. Рискуя жизнью, мы ремонтировали по нескольку раз в сутки сбиваемую антенну. Круглыми сутками работали с микрофоном и на ключе. Мы передавали о передвижении фашистов, о приближении их танков, о скоплении их пехоты на отдельных участках, об упорных боях наших рот и батальонов, о дерзких вылазках наших смельчаков. Передавали и принимали самое ценное, самое нужное. Шифровали, а когда обстановка не оставляла времени, передавали открытым текстом. Словом, обеспечивали плацдарм связью со штабом дивизии. В нашу землянку стекались самые последние сведения. К нам несли наскоро написанные карандашом донесения. Иногда в разгаре боя к нам вбегал разгоряченный комполка подполковник Иван Никифорович Фадеев. Он был смелым, отважным командиром. Пользовался большим уважением солдат и офицеров полка. И в дивизии его ценили за его бесстрашие и умелое руководство в бою. Комполка просил срочно соединить его с начальником артиллерии дивизии, требовал поддержать огнем подразделения, ведущие неравный бой с фашистами, но часто болью в сердце отзывались слова начальника артиллерии: «Лимит израсходован». Все понимали, что боезапаса в блокадном Ленинграде было мало. Но очень обидно это ощущать во время боя. Ведь потери в этом случае увеличивались, а с трудом отвоеванный рубеж пропадал.

С 12 октября по 18 ноября боевая обстановка на плацдарме была очень напряженной и тяжелой. Фашисты, не имея ограничения в боезапасе, вели огонь круглосуточно из всех видов оружия. Имели они преимущество и в позиции. Высокие бетонные корпуса 8-й ГЭС слева и высокий насыпной вал спереди обеспечивали им хороший просмотр всего плацдарма и, следовательно, возможность вести прицельный огонь. Вся площадь накрывалась их огнем, шланговый огонь их крупнокалиберных пулеметов не оставлял для нас даже самую кромку береговой полосы. Фашисты всеми силами пытались ликвидировать наш плацдарм, но, несмотря на многократное преимущество фашистов и в живой силе, их многочисленные атаки отбивались нашими воинами.

Это была огненная земля. Плацдарм был сплошь изрыт воронками. Минами, снарядами, бомбами земля перепахивалась по нескольку раз. Панорама вокруг нас менялась постоянно, каждый день. Утром смотришь и не узнаешь того, что было вчера. Все разворочено. Только вчера вырытые окопы, укрытия разбиты. Вчера не видно было фашистских трупов, их скрывала земля, сегодня они уже на виду. Завтра наоборот. Единственно постоянным был поток наших раненых. Забинтованные самостоятельно или с помощью товарищей, они текли в сторону «горячей» переправы на правый берег. И часто ничем не защищенные ждали в воронках, когда будет переправа.

Бой шел днем и ночью. И никто не мог сказать, когда наши воины отдыхают. Передовая менялась постоянно. Мы с трудом успевали наносить ее на карту плацдарма, разбитую на квадраты. Сегодня отвоеванные окопы завтра оказывались в руках фашистов. Никто не отступал. Просто храбрые, преданные Родине наши солдаты падали, смертельно раненные, оставаясь на своем рубеже. Были дни, когда фашисты подходили вплотную к нашей радиостанции и пытались забросать нас гранатами. Мы отбивались автоматами и гранатами. В ход пускали даже противотанковые гранаты, укрываясь от их разрывов. Один раз они нас опередили. Бой шел совсем рядом. Мы спешили передать поступившие к нам сводки и просьбы поддержать огнем. Сержант Колов работал ключом на «РБ-6», а я на «Севере». Только что в землянку вошел Гайдаш, ремонтировавший антенну. Спрашиваем: что видно? Отвечает своей любимой поговоркой: «Идут бои местного значения». Сразу стал помогать Лужкову кодировать и раскодировать. Мы не успевали. Привыкшие к стрельбе наших соседей-минометчиков, мы не чувствовали надвигавшуюся на нас опасность. Вдруг мы услышали топот и галдеж приблизившихся к нам фашистов. Мы бросились к ящику с гранатами, но в этот момент к нам в землянку влетела немецкая граната. От неожиданности на миг все замерли. Инстинктивно бросились в угол и закрылись всеми шубами, что были в землянке. Взрыва почему-то не последовало. Мы освободились от шуб. Справа – рации, слева – противопехотные и противотанковые гранаты со вставленными взрывателями, а посредине – фашистская граната. Обругав последними словами и нас, и гранату, Колов со злостью выбросил ее из землянки. И в то же мгновение выскочил сам с пистолетом и лимонкой в руках. Схватив лимонки, за ним выскочили и мы. Между нашей землянкой и позициями минометчиков валялось пять убитых фашистов. Как неоднократно уже бывало, в этот раз нас спасли наши соседи-минометчики. В этом бою погиб их лейтенант, молодой, красивый, исключительно храбрый парень, украинец. Он бывал у нас. Устроившись у входа в землянку, много рассказывал о том, как они с отцом и матерью хорошо жили до войны, о их судьбе он ничего не знал. Любили и уважали его минометчики и шли за ним в огонь, а в перерывах между стрельбами он вместе с ними под огнем фашистов помогал разгружать лодки, прибывающие на пятачок. Ни имени, ни фамилии его мы не знали. Все его звали просто товарищ лейтенант.

Много героев было, но обстановка не позволяла узнать их даже в лицо.

Несколько дней саперы с большим трудом собирали плавающие у берега бревна. Под защитой высокого берега они построили укрытие для раненых. Получилось хорошо – раненые называли не укрытием, а госпиталем. В нем находилось около тридцати раненых и медработники. Не прошло и двух дней, как фашистский снаряд разнес укрытие в щепки. Раненые и медики оказались погребенными.

Как-то я восстанавливал антенну. Была темная ночь. Изредка вспыхивали вражеские ракеты. Почти на ощупь я нашел перебитую и отброшенную в сторону доску, к которой крепился тросик антенны с изолятором. Перемонтировал, привязал изолятор к уцелевшему, укрепил доску с антенной к каким-то только что появившимся здесь ящикам. Проверить на прочность помешал минометный налет. Мины рвались рядом. Я лег между ящиками. Огонь вскоре прекратился. Я вылез из укрытия и проверил антенну. Осколки ее не задели. Когда рассвело, я решил посмотреть на свою ночную работу и на то, что укрывало меня от минометного огня. Оказалось, что я лежал между ящиками с минами, доставленными на пятачок в эту ночь, и антенна крепилась к ним же.

16 ноября на пятачок переправились четыре связиста. Им удалось проложить по дну Невы телефонный кабель. Невдалеке от нас они быстро оборудовали свой узел связи. Даже сумели соорудить землянку с накатом из бревен, выловленных в воде. На следующий день около 16 часов, когда после очередного обстрела и бомбежки стало тихо, Колов послал меня к ним получить телефон и провод для нас. Их землянку я нашел уже разбитой. Из-под земли торчали куски бревен. Подойдя ближе, я услышал глухие голоса, звавшие на помощь. Мимо проходил незнакомый сержант. Мы вдвоем спешно стали разгребать и сбрасывать землю с бревен. И вскоре услышали уже четкие голоса. Все были живы, но воздуха им не хватало. Чтобы поступал к ним воздух, мы расчистили как можно больше щелей между бревен. Фашисты нас заметили, вокруг нас начали рваться мины. Укрыться было негде. Я прижался к бревну. Мины рвались у меня перед глазами. Сначала красный огонь, потом удар воздухом. Сколько это продолжалось, не знаю. Помню только, что лежал на левом боку. Потом куда-то полетел. Когда очнулся, была тишина. Я лежал на правом боку на краю воронки. С левого бока волной текла кровь. Я нашел силы и попытался встать, но после нескольких шагов упал. Отнялись ноги. Левая рука висит, не работает. Ватник разорван, в крови. Огляделся еще раз и с большим трудом пополз к нашей землянке. Колов и Гайдаш втащили меня в нору. Вскоре появилась наша бесстрашная Маша-фельдшер. Многие хорошо знали эту молодую девушку. Не одна сотня раненых, которым она оказала первую помощь, была на ее счету. Она сделала мне перевязку через всю грудь. Колов разрезал и стянул с левой ноги валенок. Из него вылилось много крови. Позже, уже в госпитале, я узнал, что осколок мины пробил грудь, легкие и остался у позвоночника.

В ночь на 17 ноября 1942 года на мое место прибыл такой же молодой, как и я, Вася Савельев. Вася и Гайдаш донесли меня до переправы и уложили в лодку, наполненную ранеными. Несмотря на непрекращающийся огонь фашистов, лодка дошла до правого берега, два санитара, казахи, доставили меня в санпункт. Потом были санбат, госпитали в Ленинграде и в других городах.

18 ноября 1942 года

Дела пошли на лад! На юге начали лупить фрицев. Их уже поперли из Моздока и других мест. Ох, фюрер! Влип ты, черт, носатый! [А. А.]

20 ноября 1942 года

С утра – снег, днем и вечером – дождь. В трамвае разговорился с кондуктором. Пожилая женщина. Пять сыновей на фронте, две дочери в эвакуации. Осталась одна в осажденном городе. Хорошая, добрая женщина-мать.

Обстрел завода и набережной. Нет тока.

Собрались в конторке. У меня – хряпа. Есть дополнительные талоны. Разговоры о минувшей зиме и страх перед наступающей. Мои приемщицы (браковщицы) П-ва и Ш-ва <…> [Б.Б.].

23 ноября 1942 года

Вчера сообщили о разгроме немцев в районе Сталинграда. <…> Здорово!

В октябре и ноябре в столовых и магазинах мало мяса. Вместо него предлагают консервы, сыр, яичный порошок, селедку, рыбу (редко) <…> [М. К.].

24 ноября 1942 года

Вчера была тихая лунная ночь. Сегодня ветер, снег, тьма. В комнате холодно. Репродуктор заливается чем-то веселым. Восемь часов вечера, только что приехал с работы. Ехал на трех трамваях. Вчера и сегодня веселые сводки из-под Сталинграда. Народ повеселел.

21-го ездил к сестре. Ночевал у нее, хорошо покушал, отвел душу. У нее был день рождения.

На заводе много работы, ни минуты отдыха. За эти дни для будущего ничего не сделал. <…> Через два дня все выяснится. В комнате беспорядок. Дрова не пилены, окно законопачено плохо. В бане давно не был [Б.Б.].

26 ноября 1942 года

Вчера сходил в баню и парикмахерскую, а сегодня в поликлинику. Последние ночи не спал из-за пальца, распух как колбаса и ноет, ноет, проклятый. Резать пока не дал, а будут снимать с ногтем. Грел ногу на соллюксе. Выписали больничный. Наш район обстреливали. Сводки Информбюро веселые. Народ воспрял духом. Погода стоит смешанная: то снег, то дождь, то метель, то солнце. В комнате холодно и тоскливо, а главное, адская боль в руке, температура и общая слабость [Б.Б.].

29 ноября 1942 года

Выпал глубокий снег. Холодно. Налеты и обстрелы продолжаются. Каждый день по нескольку жертв и поврежденных зданий. Но все это меньше тревожит ленинградцев, чем в прошлом году, последние сводки Совинформбюро вселили уверенность в силу нашей армии, в сплоченность тыла, а стало быть, в победу.

За последнее время получил несколько писем от своих. Они здоровы, что, собственно, и требуется сейчас. Эльфуша несколько отвлеклась от своих мрачных мыслей, занявшись работой в школе. Сегодня отправляю ей письмо.

По работе нового мало. Делаю все, чтобы улучшить работу поликлиник. Много уже сделал. Многое еще нужно. На днях переезжаю на жительство в горздравотдел. Вновь кто-то пакостит, кто этот человек? Чем я себя скомпрометировал? Вот люди!

В городе уйма крыс и мышей, от них нет покоя, борьба пока слабая. Может быть, удастся поехать к своим. Какое счастье! [И. Н-в].

2 декабря 1942 года

Ленинград вступил во вторую блокадную зиму бодро, уверенно. <…> Налажено снабжение города и фронта всем необходимым для жизни и борьбы с врагом. Продовольственное положение удовлетворительное. Население обеспечено дровами. В большинстве домов работает водопровод. В ходу десять маршрутов трамвая. Работают бани, парикмахерские. И хотя в банях часты перебои с водой из-за нехватки топлива и в редкой парикмахерской клиенту вымоют голову, все же это большая радость.

Вновь открылись мастерские по ремонту одежды и обуви, мелкому ремонту домашней утвари. Театр Музыкальной комедии регулярно дает спектакли. В кинотеатрах зрители охотно смотрят новинки кинопроката. Город научился жить в условиях вражеской осады и не намерен сдаваться [М. К.].

«Тов. Штыкову Т. Ф.

Тов. Никитину Л. Н.

Председателю Исполкома Леноблсовета

депутатов трудящихся тов. Сажину

Справка об улучшении питания рабочих совхоза, занятых на заготовке дров и торфа

Сильно истощенные почвы нашего совхоза требуют внесения значительного количества органических удобрений.

Учитывая ограниченные возможности текущего года, Облсельхозтрест установил для нашего совхоза план заготовки и вывозки на зимний период торфа 1500 т, фекалия 360 т и золы 16 т.

С тем, чтобы обеспечить запланированный урожай на 1943 г., минимально-фактическая потребность в перечисленных удобрениях значительно выше и выражается по торфу в 2500, фекалиям – 600 т и золе – 400 т. Столь высокая потребность в золе вызывается тем, что значительная часть полей нашего совхоза заражена капустной килой.

Все это говорит за то, что без внесения значительного количества органических удобрений и золы невозможно рассчитывать на получение высокого военного урожая.

Учитывая это обстоятельство, коллектив нашего совхоза изыскал возможность и в весьма тяжелой обстановке уже заготовил свыше 1000 т торфа и имеет возможность дополнительно заготовить до 1500 т торфа и необходимое количество золы.

После окончания уборочной кампании питание рабочих нашего совхоза значительно ухудшилось и недостаточно, а тяжелый физический труд по заготовке торфа привел к тому, что среди рабочих резко стало увеличиваться количество дистрофиков и заметно стала падать производительность труда. В результате этого перед нами встала определенная угроза того, что с поставленной перед собой задачей по заготовке и вывозке в достаточном количестве органических удобрений совхоз не справится.

Считая совершенно справедливым, что рабочие совхоза, занятые на заготовках и вывозке торфа и дров, в смысле питания должны быть приравнены к торфяникам и лесорубам. Мы по этому вопросу вошли с ходатайством к завоблторготделом тов. Преснову и директору Облсельхозтреста тов. Борисову, вопрос этот до сего времени остается неразрешенным.

Придавая чрезвычайно важное значение заготовке и вывозке достаточного количества удобрений для обеспечения будущего высокого урожая и поддержания трудоспособности рабочих, просим вашего распоряжения распространить на рабочих совхоза, занятых на заготовке и вывозке торфа и дров, нормы питания торфяников и лесорубов или же разрешить вопрос о дополнительном питании по нормам действующих предприятий.

Директор совхоза Саркисъян Л.Г Ст. агроном Ефимов Ф. Е.

Нач. политотдела Осипов М.Г.»[105].

3 декабря 1942 года

Дела у фрицев – из рук вон! Освобожден Нальчик. Начали гнать врага из Сталинграда. Да и в Африке – генерала Роммеля англичане гонят в шею! Замечательно! [А. А.]

3 декабря 1942 года

Палец резали да недорезали. Вероятно, придется лишиться сустава. Гной идет здорово, уже кость видна. Завтра основание ногтя снимать будут.

27-го ездил на ВТЭК, инвалидность продлили на полгода, дали III группу. В военкомате на комиссии еще не был. 28-го вступил в кандидаты ВКП (б). Вечером поехал к сестре и там заночевал. На следующий день до девяти вечера был один и нянчился со своим пальцем. Успехи под Сталинградом окрылили население и армию.

От сестры уехал в понедельник утром. Хожу через день в амбулаторию и каждый день на завод обедать. Зима стоит мягкая. Дрова есть, но непиленые. <…> Беспокоюсь о матери. Просил сестру съездить к ней. <…> В моей квартире появился сосед – следователь, дома бывает редко. Вода не идет, холодно. С питанием сносно. Сестра немного помогает [Б.Б.].

12 декабря 1942 года

Сегодня особенно радостный для ленинградцев день. Ленгорисполком разрешил отпуск с 15 декабря электроэнергии в жилые дома с 19 до 24 часов. Отсутствие света с недавнего времени последний и единственный недостаток в быту ленинградцев. Уходили на работу в темноте и, приходя с работы, попадали в темную квартиру. <…> Домашняя жизнь свелась к минимуму.

К празднику мы получили для рабочих завода с сегодняшнего дня дополнительно 35 порций питания. Будем выдавать его лучшим стахановцам <…> [М. К.].

12 декабря 1942 года

Оттепель, с крыш капает. Новостей много. 5-го была комиссия, признан годным к нестроевой службе, не связанной с длительной ходьбой и тяжелыми физическими нагрузками. Завод, кажется, меня бронирует. Катя съездила к матери. У нее в доме стоят гвардейцы Краснова. Она живет очень хорошо, прислала мне крупы, консервов, масла, концентратов, зимнюю шапку и белье. Ждет меня. Капуста не тронута. До февраля я обеспечен сытой жизнью, а там что бог пошлет. Кость ногтевой фаланги вынули, вернее, обломали клещами, стало легче. <…>

Вчера был небывалый обстрел. Утром шел по Невскому и видел, как все еще убирали с мостовой битый кирпич и штукатурку. Книжная лавка, где я всегда покупаю книги, разбита, над дверью большая дыра, пробитая снарядом. На тротуарах много следов крови. Было много жертв.

Трамвайное движение прервано, в вагонах вылетели стекла. На Литейном тоже. Хлестал по всему городу от окраин до центра [Б.Б.].

14 декабря 1942 года

Сегодня получил кандидатскую карточку. Эти дни я сыт по горло. Выгляжу очень хорошо. Румяный, здоровый и молодцеватый, настроение соответствует здоровью. <…>

Сегодня на заводе им. Фрунзе слушал стихи Александра Прокофьева и Ильи Авраменко и рассказ Кратта. Поэты были в военной форме, оба в звании батальонных комиссаров.

Прокофьев постарел, облысел здорово и совсем стал седым. Читал стихи из книги «Таран» и из не вышедшей в свет «Атаки». <…>

Авраменко читал «Ночь накануне битвы». Прокофьев, показавшийся самодовольным и плутоватым, сидел на кушетке и перелистывал «Тарана». Авраменко, худощавый, нервный, с острым носом, выделялся выразительными глазами поэта. Крат произвел слабое впечатление. <…>

Прочитал Барбюса, читаю Чингизхана. К врачу – в понедельник. На работе торопят. С табаком плохо [Б.Б.].

15 декабря 1942 года

Напряженность усилий ленинградцев поддержать город в порядке во всех моментах подготовки к зиме и во всей жизни и внешнем облике ярко ощущается на каждом шагу.

Ленинградцев стало заметно меньше. Входишь в какое-нибудь учреждение, минуешь анфиладу пустых комнат и наконец в одной, обогреваемой печкой-времянкой, находишь трех-четырех сотрудников.

Основная масса людей за лето пришла в себя, выглядит хорошо, веселые посещают кино, театры, трудятся. Но наряду с этим еще очень много дистрофических типов, еле передвигающихся, хныкающих, всем недовольных.

Количество маршрутов трамвая доведено до десяти. Но вагонный парк ремонтируется плохо. Отсутствуют квалифицированные рабочие. В ремонте заняты в основном молодые ребята 15–16 лет, окончившие ФЗО и ремесленные училища. Каждый день происходит масса аварий и сходов с маршрута. Движение идет с большими перебоями. На остановках приходится ждать трамвая по 30–40 минут. Диспетчерская служба работает плохо.

Дома как будто подготовлены к зиме, но дворы опять захламлены. Жильцы ничтоже сумняшеся выбрасывают все ненужное им во дворы, и этот мусор никто не вывозит.

Особенно некрасив вид окраин. На месте разобранных деревянных домов торчат печные стояки. Площадки завалены строительным мусором, заставлены брошенным домашним скарбом и т. д. Кровати, матрацы, сундуки – все, что когда-то служило своим хозяевам и имело в доме свое место, было оставлено при переезде на новую квартиру. Транспорта не хватает. Для перевозки личных вещей из приготовленных к сносу домов использовались грузовые трамваи и автотранспорт предприятий, сносивших дома.

На каждой улице в центральной части города стоят дома, пострадавшие от бомбежек и обстрелов. Сквозь пробоины в стенах видны обломки прежней жизни. Они омыты дождями, обсушены солнцем и ветрами и выглядят как старые раны на прекрасном лице города. Придет время, ленинградцы бережно восстановят все утраченное. Ну а пока кое-где на Невском разбитые фасады прикрыли щитами из фанеры, на которой масляными красками нарисованы несуществующие здания.

В банях частые перебои с водой – не хватает топлива, но все же они работают – и это счастье.

В редкой парикмахерской можно вымыть голову и освежиться, но и они работают.

Ленинградцы активно потянулись к книгам. Всякая литература идет нарасхват. Издательства стараются удовлетворить интересы публики. Выходят в виде брошюр отдельные произведения современных поэтов и прозаиков и литературной классики. В большом ходу собрания сочинений классиков. Часть выходит в красивых томиках малого размера. <…>

Очень плохо с куревом, хуже, чем было весной. За стограммовую пачку табака, продаваемого с рук, требуют триста рублей или два килограмма хлеба. Одна папироска стоит 10 рублей. Мой дневной рацион состоит:

Завтрак (в заводской столовой): суп или щи (не всегда), полпорции каши (140–160 г) с маслом, 20 г сливочного масла на бутерброд, один стакан чаю, 200–250 г хлеба, иногда соевое молоко.

Обед: на первое крупяной суп или щи. Второе блюдо отличается разнообразием и зависит от наличия продуктов. Это может быть 50-100 г мяса или рыба, или омлет. В качестве гарнира подают кашу без масла или вареный шрот, зелень. На сладкое – компот, желе или морс. Хлеба в обед беру 150–200 г.

В обед беру дополнительно по добавочной карточке двойное мясное блюдо плюс полпорции каши на ужин или крупяные, шротовые биточки.

Ужинаю самостоятельно. Беру порцию квашеной капусты собственной заготовки. Добавляю к ней кашу, приобретенную в столовой по дополнительной карточке. Заправляю все это сливочным маслом по той же карточке, разогреваю на печке – и ужин готов. У меня еще осталась от дневной нормы пара кусочков хлеба (70-100 г). В общем, сыт.

И так теперь каждый день. Каждые десять дней получаю сверх этого 600 г конфет, сухой кофе и чай для заварки. Один раз в месяц бутылку водки – можно сохранить к празднику или обменять на что-нибудь, смотря по обстоятельствам. Так что с материальной стороной моего существования все обстоит как нельзя лучше. Да и с моральной стороны на душе становится легче. Сражения на юге развиваются успешно. Все мы крепко надеемся, что скоро, очень скоро и на нашей улице будет праздник. На заводе побывал лектор, который намекнул, что под Ленинградом готовится мощное наступление. Общее мнение, что нужно ждать в скором времени активности на нашем фронте [М. К.].

16 декабря 1942 года

По разъяснениям т. Попкова, свет будет дан не во все дома, а только в те, которые можно выключить с центральной трансформаторной подстанции. Все электричество может быть подано в 2,5–3 тысячи домов. Ну и то хорошо [М. К.].

22 декабря 1942 года

Самая длинная ночь в году. Световой день продолжился всего пять с минутами часов. За окном оттепель. Не скажется ли это на снабжении города? Уверяют, что имеющихся запасов хватит до апреля <…> [М. К.].

22 декабря 1942 года

Ездил в Колтуши. С трудом узнал местность. За три месяца все изменилось. Лес вырублен до озер. Вокруг дома все пристройки сожжены. Мать была рада до слез моему приходу. У нее стоят гвардейцы Краснова, усачи, крепкие дядьки со значками на груди. Ныне радостно смотреть на воинов. Здоровые, сытые, бодрые, хорошо обмундированы и вооружены.

Вечером беседовал с матерью о пережитом. Легли спать в 12 часов. Долго не мог уснуть. Вспоминал лето, проведенное в Колтушах, мысли, планы, предположения. Война продолжается. Я, как говорят, пока отвоевал. Так, вспоминая друзей и знакомых, я уснул под мощный храп повара-гвардейца.

Утром встал как обычно рано. Погода стояла мягкая, почти плюсовая. Читал стихи Майкова. Мать суетилась по хозяйству. Мыла полы, стирала, готовила, чтобы меня накормить… Я прислушиваюсь к разговорам гвардейцев и матери. Разговор зашел обо мне… Вечер. Опять читаю, беседую с матерью.

В воскресенье 20-го с утра собираюсь в обратный путь. Ведро капусты, сухари, крупа, сало, мясо, макароны, хлеб – все это добыто матерью, ее хлопотами и трудом для меня. Она проводила меня до заставы. На улице тепло. Всю дорогу беседуем о том о сем. Навстречу идет рота бойцов, направляющаяся на передовую. Все смотрят на нас. У меня здоровый, молодой вид, свежее румяное лицо… Знаю, о чем думают бойцы, глядя на меня, и я почему-то стараюсь не глядеть им в глаза… Ведь они не знают, что я уже был на фронте и что я пережил…

На заставе простился с матерью. В город вернулся в четыре часа дня [Б.Б.].

27 декабря 1942 года

На заводе в конце лета с большими трудностями, при отсутствии рабочих-ремонтников, были восстановлены уборные в производственном корпусе. Во время остановки завода зимой 1942 года водопровод и канализация замерзли, трубы полопались и были загажены. Все это было восстановлено, очищено, трубы заменены и т. д. Уборная – одна (вторая не была закончена, в части водопровода) – была отремонтирована своими силами.

Однако выгребные ямы не очищались с самого начала войны и быстро заполнились, уборные забились, снова загадились и перестали функционировать. Отхожего места не стало, тем, что продолжало действовать в заводоуправлении, могли пользоваться не все. Пачкать стали всюду: в углах и проходах двора, в темных помещениях производственного корпуса (сушилки, души). Для откачки ям машину (цистерну) или передвижную бочку на конной тяге достать оказалось невозможно. Как пояснили нам в городском тресте очистки, первые оказались неработоспособны, вторые из-за отсутствия лошадей и людей. На днях удалось достать в тресте автоцистерну. Отремонтировали ее своими силами (ремонт потребовался пустяковый), и сегодня же вывезли из ям шесть цистерн. Вновь очистили помещения уборных и открыли их. Целое счастье!! Почему сам трест очистки не ремонтировал единственную на весь район цистерну?! Почему допущена такая безответственность?

С такими же трудностями на заводе отремонтировано в значительной степени и действует паровое отопление, часть водопроводной сети.

Все силами своего ремонтного цеха (в лице его начальника и женщин-работниц с учениками) с привлечением за различные взаимные услуги рабочих рук с соседней пожарной части и воинских частей.

Сейчас отлично работает душ, оборудуем прачечную. В некоторых цехах в помощь неполноценному паровому отоплению сложили печи [М. К.].

27 декабря 1942 года

Почти весь декабрь простоял теплый, мягкий. Сегодня опять идет дождь. <…>

Скоро догорит 1942 год. Много мыслей и воспоминаний. Чувствую себя отлично и дома, и на производстве. Работаю. Надеюсь пережить весь кошмар войны. Скоро, вероятно, получу медаль «За оборону Ленинграда» [Б.Б.].

31 декабря 1942 года

Последний день 1942 года! Завтра Новый год! С чем мы к нему приходим? Как будто хорошо, некоторым переломом в общем военном положении, крупными успехами на отдельных участках и у нас, и у союзников. У меня лично настроение серенькое. Очень огорчают вести от семьи. Тяжело им там, в Чувашии!

Завод закончил 1942 год хорошо. Декабрьский план выполнен на 120 %. В сумме за ноябрь и декабрь выдержан ассортимент [М. К.].

31 декабря 1942 года

30 минут осталось жить 1942 году. Один… Догорают дрова в печи. Концерт по радио. Уже выпил две кружки пива и поужинал. Через 30 минут выпью еще кружку и буду раздеваться. Оделся по-праздничному в новую рубаху, сегодня купленную по ордеру. Хорошая русская рубашка кремового цвета, пуговицы с ребристыми звездочками. Надел костюм и ботинки, которые не надевал с 7 ноября.

Сейчас на душе легче, выплакал тоску, черную душную тоску по друзьям и по любви… Посмотрел на себя в зеркало – сильно изменился. Лицо сурово и жестоко. В глазах стальной отсвет, холод и строгая пытливость. Сегодня видел трех человек, упавших на улице…

1942-й догорает. Где мои друзья? Я один сейчас в Ленинграде… Позади фронт, был госпиталь, тревожная, беспокойно-тихая жизнь в Колтушах у матери. Природа, короткое увлечение, военные… разочарование. Затем опять Ленинград, завод, всевозможные хлопоты, работа, труд, борьба и еще раз борьба. Ну, пока, Борис, утри слезы…

Продолжаю. Выпил еще «литру». Осталось пять минут до 1943 года. Закрыл трубу, курю трубку. На столе грибы с луком, хлеб и квас… Пью за здоровье всех друзей и за свое, конечно, тоже [Б.Б.].

В конце 1942 года под Ленинград были переброшены из Крыма дальнобойные орудия осадной артиллерии, в том числе мортиры калибром 220 мм и 420 мм («Толстая Берта», вес снаряда 800 кг), 400-мм французские гаубицы, стрелявшие 900-килограммовыми снарядами. Из Франции, Чехословакии и Германии прибыли орудия калибром 210 мм и 240 мм с дальностью стрельбы 36–45 км и 177-мм пушки с дальностью до 30 км.

1943

2 января 1943 года

Сегодня в 5 часов вечера поехал в Выборгский дворец культуры, где смотрел, как танцует молодежь. Световые эффекты, пестрота одежды, веселые лица, музыка – все это напомнило благословенные времена молодости. Но я себя почувствовал еще более одиноким. Потом слушал выступление ансамбля Краснознаменного Балтийского флота [Б.Б.].

8 января 1943 года

Появился новый продукт – солодовое молоко. Его стали часто предлагать в столовой и выдавать вместо натурального для рабочих с вредными условиями труда и продавать всем желающим. Оказалось очень вкусно. <…>

Последние дни все упорнее слухи о готовящемся наступлении на Ленинградском фронте. А сегодня пошли разговоры о боях в районе Невской Дубровки: говорят, наши войска продвинулись на семь километров, осталось всего 4 километра до соединения с Волховским фронтом. Хорошо, если так, то очень хорошо [М. К.].

Второй день Рождества. Третий день стоят большие морозы. Сегодня смотрел «Фронт» в ВДК. Пьеса произвела хорошее впечатление… Последние дни сильно устаю. Голова кружится, и какой-то кисель в организме…

С утра, начиная с трамвая, приходится нервничать. С Финляндского вокзала хожу пешком, В столовой такой бардак, что с ума можно сойти. На заводе работы пока немного.

В мою конторку набивается столько народу, как сельдей в бочке. У меня тепло и уютно. Приходят и старики, и ученики, и моряки, и старые знакомые. Меня избрали редактором стенгазеты, теперь работы прибавится. Дни пошли на прибыль. Война на убыль. В мозгах вялость. Палец зажил [Б.Б.].

17 января 1943 года

Мои жена и дочка эвакуировались в августе 1941 года. Они оказались далеко, в глубокой провинции, в тяжелых жизненных условиях. Жена пишет: «Мы питаемся так, что здоровье расшатывается, нет ни масла, ни молока, ни мяса, ни сахара!» Сладкого они вкус забыли! Нет валенок для ребенка, они стоят там 2–3 тысячи рублей. Заработки копеечные, и что бы я ни послал, это мелочь. В городе нет приличной работы.

На днях на пленуме завкома отчиталась завстоловой № 19, в которой мы питаемся на рационе, Софья Эммануиловна Ч. По ее сообщению, на рационе сверх нормированных продуктов полагается в месяц дополнительно на одного питающегося: овощей – 9 кг, соевых продуктов (шрот и молоко) – 5,4 кг, жиров – 0,2 кг, желе – 0,3 кг, сухофруктов – 0,3 кг, муки – 0,2 кг, яичного порошка – 0,3 кг плюс различные приправы, сахарин и т. д. Фактически реализуются далеко не все, или не полностью…

В декабре ни разу; мука не реализована, овощи и соя – на 60–70 %. Причина, по заявлению т. Ч., – отсутствие на базе, нехватка транспорта. Фактически безответственность! Нежелание обслуживать потребителя как полагается, Завком не вынес никакого решения. Ч. пообещала устранить недостатки в обслуживании, на которые обратили ее внимание (очереди, перерезка талонов, подача холодных блюд, отсутствие вывешенного меню, отсутствие посуды, низкая культура обслуживания). Эх, ма! [М. К.]

«12 января 1943 года в 9 часов 30 минут артиллерия Волховского и Ленинградского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота начала артиллерийскую подготовку. Как ни готовились мы к этому моменту, как ни ждали его, но, когда воздух потряс первый артиллерийский залп, все мы вздрогнули. Началось! Более 4500 орудий и минометов в течение двух с лишним часов били по противнику. Сотни тысяч снарядов и мин были обрушены на укрепления гитлеровцев. До 243 снарядов пришлось на каждый квадратный метр позиций противника.

В 11 часов 45 минут, когда огонь нашей артиллерии достиг наивысшего напряжения, войска обоих фронтов двинулись в атаку навстречу друг другу. Через Неву, по льду, под огнем противника, устремились в атаку бойцы лучших дивизий 67-й армии Ленинградского фронта, которой командовал генерал-майор М. П. Духанов.

Шесть дней длились упорные бои войск двух фронтов, неотвратимо стремившихся навстречу друг другу, преодолевая с боем буквально метр за метром, ломая упорное, яростное сопротивление опытного и хорошо вооруженного врага, уничтожая сотни и тысячи его солдат и офицеров, разрушая бесчисленные укрепления, продираясь через проволочные и минные заграждения, через топи болот, шли навстречу друг другу воины двух фронтов, упорно шли к заветной цели, к прорыву блокады города Ленина исторические дни коммунистами и комсомольцами Волховского и Ленинградского фронтов.

Заветное свершилось утром 18 января 1943 года. На рубеже Рабочих Поселков № 1 и № 5 состоялось крепкое рукопожатие двух фронтов. Навсегда запомнилась эта встреча. Блокада прорвана! Ленинград свободен! С майором А. Барановым нам довелось быть утром этого исторического дня в районе Рабочего Поселка № 1. Два широких потока воинов Волховского и Ленинградского фронтов двигались навстречу друг другу. Раздавались бесчисленные возгласы: «ленинградец?», «волховчанин?». Суровые бойцы двух фронтов обнимались, целовались, у многих были на глазах слезы от охватившей их радости – Ленинград свободен, возникали стихийные митинги. <…>

Сомкнув свои ряды, воины Волховского и Ленинградского фронтов развернули свои боевые порядки на юг и продолжали теснить противника, прочно укрепившегося на Синявинских высотах. За нашей спиной лежали берег навсегда освобожденной Ладоги и сухопутная дорога в освобожденный Ленинград.

После поворота на юг наши войска вели упорные бои за овладение всеми Синявинскими высотами, за расширение полосы прорыва. В начале февраля для удержания этих высот противник ввел в бой две свежие дивизии, 11-ю пехотную генерал-лейтенанта Томашки и 212-ю генерал-майора Рихмана, вместе с 390-м пехотным полком 215-й пехотной дивизии и 132-м и 173-м полками 61-й дивизии, побывавших на Синявинских высотах, противник на четырехкилометровом участке потерял в боях 36 тысяч солдат и офицеров, по 9 тысяч на каждый километр фронта.

Более двух миллионов неизрасходованных винтовочных и автоматных патронов, более 30 тысяч снарядов и мин было захвачено войсками Волховского и Ленинградского фронтов в полосе прорыва блокады на синявинских болотах. А ведь основные запасы боеприпасов у него находились на Синявинских высотах. Так тщательно он готовился, не считаясь с средствами к обороне на этом болотистом участке.

Прорвав блокаду, мы понимали, что это только начало, что впереди еще много жестоких боев за полный разгром захватчиков на ленинградской и новгородской земле, что впереди еще бои за полное снятие блокады».

Жеребое ДЖ. Саперы огненной реки. 1973.

18 января 1943 года

В 10 часов 40 минут вечера Информбюро сообщило о том, что блокада Ленинграда прорвана [Б.Б.].

Ура! Ура! Ура!

Да здравствует Сталин!

Слава маршалам Жукову и Ворошилову! Слава бойцам Ленинградского и Волховского фронтов!

Вечная память погибшим!

Блокада прорвана! Взят Шлиссельбург. На юге наши войска движутся к Ростову. Фрицы отовсюду летят как пробки. Огрызаются, правда. Стреляют по городу. Часами летают над нами, бросают бомбы, но не в таком количестве, как в прошлом году.

Ленинградцы едят свои пайки и работают. От трех миллионов нас осталось семьсот-восемьсот тысяч, но самых заядлых. <…>

Ленинградцы – самый героический народ в мире, работают и даже не мерзнут. Нет дров! Ничего, зато есть деревянные дома! И ленинградцы взялись ломать деревянные дома. Каждый обязан наломать 4 кубометра, из коих половину – себе, остальное – городу. На Охте снесены целые кварталы, ломают везде. И черт с ними – немцы нам построят каменные, а нам пока тепло.

И светло стало. Во многие дома дали электричество. К сожалению, в дом, где я живу, не дали. Но это ничего! Зато блокада прорвана. Ослаблена удавка на горле. Ленинград может вздохнуть свободнее <…> [А. А.].

19 января 1943 года

Ночью плохо спал… Много мыслей витало. Утром в трамваях слышал и видел великую радость на лицах русских людей многострадального города, слезы на глазах и слова «Царица Небесная, Божья Матерь». С Финляндского вокзала шел пешком. В предрассветных сумерках увидел первые праздничные флаги на стенах тюрьмы.

На заводе всеобщее ликование, люди поздравляли друг друга, плакали и целовались. Я сам с трудом сдерживал слезы…

В обед собрался общезаводской митинг. Ораторы стояли на танке «КВ», только что отремонтированном на заводе. На башне танка развевались два красных флага. Ствол орудия указывал в сторону фронта. Шел мелкий снежок. Вечером часть выступлений передавалась по радио… Необъятная радость переполняла ленинградцев. Не пережившим ее трудно понять эти чувства. Еще труднее все это выразить на бумаге [Б.Б.].

20 января 1943 года

И вот свершилось. 18 января прозвучали слова такие долгожданные, такие счастливые. Блокада прорвана! Войска Ленинградского и Волховского фронтов воссоединились, прорвав кольцо блокады. Освобождены: Шлиссельбург, Дубровка, Липки, Синявино, ст. Подгорная! Добыты трофеи. Взяты и пленные.

Новость прозвучала по радио около полуночи. У меня в кабинете собрались соседи по казарменному житью-бытью. Охватившую нас радость невозможно описать словами. Я прочел товарищам записи в дневнике в январе 1942 года. Тогда мы все были на грани смерти, многие погибли, но мы выжили и дождались нашей первой победы. Мы вспомнили мучительный голод и холод, попытки хоть как-то поддержать угасающие силы, наши «кулинарные опыты» по приготовлению студня из столярного клея, лепешек из гнилой картошки и пр. Мы не забыли надежды и разочарования в ожидании прибавки хлеба, уныния от отсутствия новостей на Ленинградском фронте.

Всю ночь не умолкало радио. Звучат музыка и песни, выступления ленинградцев и бойцов фронта. Я лег только около четырех часов утра.

Утром до начала работы провели общезаводской митинг. Прозвучали горячие, проникновенные выступления рабочих, представителей административно-технического персонала. Ночная смена оставила записку, что рабочие жертвуют дневной заработок на постройку танковой колонны. Общезаводской митинг принял постановление об отчислении двухдневного заработка! И все это от всего сердца. Были выступления, во время которых три четверти присутствующих плакали, вспоминая потери. Сегодня мне пришлось весь день пробыть в городе. На домах красные флаги. На Выборгской стороне перебрасываются войска. Воины идут деловито и бодро. Много боевой техники и санитарных машин – бои продолжаются.

В Ленинград приехала целая группа гастролеров: Яков Флиер, Владимир Яхонтов, Ирма Яунзем, Леонид Утесов с своим джазом. Сегодня побывал на концерте Утесова. Он играл с колоссальным подъемом. Публика приветствовала его очень горячо. Приятно снова побывать в Большом зале филармонии. Во время войны я ни разу там не был. Великолепный зал с белыми колоннами хорошо сохранился.

Здесь все оставалось по-старому. Только буфет был закрыт и с люстр сняли хрустальные подвески. В зале холодно. Слушатели сидят в пальто, капельдинеров с программками нет. В зале много в военной форме.

Я очень переживал чудную музыку. В начале концерта душили слезы. Послезавтра иду на Яхонтова и на Флиера [М.К.].

24 февраля 1943 года

Сегодня вечером на заводе провели собрание, посвященное 25-й годовщине Красной армии. Докладчик среди прочего заявил: «Ленинградцы на днях почувствуют последствия прорыва блокады». На эти слова весь зал реагировал сдержанным шепотом: «хлеба прибавят».

Ленинградцы еще голодны! Накормить их после дистрофического состояния трудно. Да и если разобраться, то не очень наешься! Я имею дополнительную карточку. Это дает мне возможность иметь удовлетворительный завтрак (как у всех), в обед съесть обед плюс ужин. На ужин получить по дополнительной карточке (каша из 80 г крупы плюс 33 г жира плюс 60 г мяса – с отходами 100 г). Кроме того, еще есть серая капуста! Одно время я чувствовал себя сытым, не хватало только хлеба. Утром съедал 250 г, днем – 250, ужинал без хлеба. Иногда откладывал на ужин 100 г – по 50 г за завтраком и обедом. Последнее время голод ощущаю каждый день! Не имеющие дополнительной карточки голодают сильнее. Мне это тоже хорошо знакомо. Еще совсем недавно я также ее не имел. Все ждут прибавки хлеба!

Но как бы остальные продукты не урезали: ведь Ленинград получает сахар или конфеты и жиры в большем количестве, чем кто-либо.

От семьи получаю не очень веселые письма об их питании. <…> На это жаловаться не следует: уж очень напряженное время переживает страна. <…> С табаком вроде стало полегче. Теперь на черном рынке уже не требуют 800–900 г хлеба за 50 г махорки. Цена упала в восемь-девять раз. Можно обменять 700 г хлеба на 200 г табака. Правда, то, что выпускает местная табачная фабрика, назвать табаком трудно. В пачке содержится смесь из махорочного табака, высушенных и измельченных листьев дуба, клена и березы.

Только что объявили по радио об увеличении норм отпуска хлеба на 100 г, а для рабочих оборонных предприятий – на 200 г.

Введен новый трамвайный маршрут № 13. Продлен маршрут № 24. В нашем районе – уже два трамвайных маршрута.

Сегодня у меня на ужин 100 г хлеба, а в промежутке съел еще 50 г! Завтра – День Красной армии [М.К.].

25 февраля 1943 года

В годовщину Красной армии во фронтовой воинской части побывала делегация тружеников Ленинграда. В числе ее членов оказалась представительница нашего завода. Ее рассказ позволил составить некоторое представление об этой поездке. Была в части, воюющей в районе Пулкова. Пулково – наше. Детское – у немцев. Наше наступление на Павловск имело место, но после упорных боев части были вынуждены отойти на исходные позиции. Делегатка со слезами на глазах рассказала о той теплоте, с какой фронтовики относятся к ленинградцам; как они тронуты теми скромными подарками, которые им привезли. Как они серьезно были обрадованы, узнав, что ленинградцы получили увеличение хлебного пайка. Командование рассказало, что бойцы постоянно просили уменьшить им хлебный паек для того, чтобы прибавили ленинградцам. Вообще любовь к Ленинграду и ленинградцам огромная и нежная.

Настроение в армии: бойцы рвутся в бой, жаждут разгромить фрицев и жалуются на командование, только сдерживающее их.

На удивление отдельных товарищей, что делегаты не смущались артиллерийских и пулеметных обстрелов позиций во время их там пребывания, бойцы говорили: «Да это же ленинградцы, они там у себя все время под обстрелом!»

Кормили гостей-делегатов как на убой. Делегаты были поражены благоустройством блиндажей и землянок. Землянки внутри оклеены бумагой, установлены койки, тепло и уютно.

Нашей делегатке было поручено подать сигнал ракетой… Она выполнила это, полная гордости! [М.К.]

2 марта 1943 года

В этом месяце прекрасно кормят на «рационе». Часто подают сыр – 36 г вместо 20 г сливочного масла – оно исчезло. Последнее время – американский плавленый, вкусный, жирный, но сладкий. Много стало продуктов из сои: шротовые биточки с соевой сметаной, соевый кефир, соевое молоко. Кетовая икра, омлет из яичного порошка, консервы вместо мяса (с маслом и мясом в Ленинграде туго). Последние дни давали щи из белой капусты, а сегодня тушеные овощи: брюква, турнепс и т. п. На третье – очень часто компот из изюма.

Видимо, сейчас сильно нажали на руководство треста столовых за то, что дополнительные продукты из месяца в месяц посетителям недодаются [М.К.].

Из документов Городского штаба МПВО: В январе противник совершил 23 налета, над городом было замечено 33 вражеских самолета. По городу было выпущено 5000 артиллерийских снарядов. В 20 часов 30 минут фугасной авиабомбой на мостовой пр. Карла Маркса у дома 32 ранен 61, убито 8 человек.

24 января бомба разрушила торцевую часть жилого дома по пр. К. Либкнехта, 88. Взрыв повредил водопроводные магистрали. Хлеставшая из них вода быстро застывала на морозе, осложняя пожарным доступ к очагу пожара. Из двух уцелевших лестничных клеток одна была завалена обломками, другая сильно задымлена, что также ограничивало действия пожарных. Пожар тем временем быстро разгорался. Пожар ликвидировали только к 8 часам утра следующего дня.

12 февраля в 16 часов 30 минут возник пожар в семиэтажном производственном корпусе мясокомбината. Неподалеку от здания проходила линия фронта. Прибытие пожарных команд не осталось не замеченным противником, который открыл шквальный орудийный огонь. Был убит водитель пожарной машины, ранены начальники караула и пожарной команды, поврежден автонасос, перебиты пожарные рукава. Главной задачей пожарных расчетов было отстоять нижние этажи здания, где хранились боеприпасы. По просьбе руководства пожарной охраны города наша артиллерия втянула противника в контрбатарейную борьбу. Под грохот своих и чужих орудий пожарные продолжили борьбу с огнем. Около восьми часов вечера пожар был локализован.

13 февраля на станции Купчино загорелись железнодорожные вагоны с боеприпасами. Всего вагонов было семь, два горели. В них начали рваться снаряды. Пожарные и солдаты вручную раскатили состав. Горящие вагоны потушили. Выяснилось, что внутри горела деревянная обшивка. Пренебрегая смертельной опасностью, пожарные выносили ящики со снарядами и заливали внутреннюю обшивку.

3 марта в результате артобстрела загорелось со 2-го по

4-й этажи пятиэтажное здание инфекционного отделения госпиталя на Приютской ул., 3. Тушение проходило под непрекращающимся артиллерийским огнем. Среди пожарных было трое убитых и трое раненых. Осколками повреждены механическая лестница и автонасос.

20 марта 1943 года

Побывал в филармонии на концерте пианиста Я. Зака и скрипача Д. Ойстраха. Белый Колонный зал по-прежнему строен и красив. На балконе ни души, партер заполнен на три четверти. Холодновато. Публика сидит в верхней одежде. Много военных. Моряки щеголяют осанкой и золотом погон. Все с любопытством осматривают друг друга. Зак играл превосходно.

Во втором отделении выступил Ойстрах. Зал устроил ему бурную овацию по случаю присуждения ему Сталинской премии. Два раза музыкант сыграл на бис. Во время исполнения третьей пьесы послышалась нарастающая пальба орудий. Грохот нарастал, и в зале возникло минутное замешательство. Публика стала отвлекаться, но музыкант как ни в чем не бывало продолжал играть. И только, чуть улыбаясь, следил за публикой. Стрельба шла вовсю. Стекла окон дрожали. Ойстрах, видя, что слушатели не покидают своих мест, продолжал исполнение. Лицо музыканта вновь приняло сосредоточенное выражение. Не обращая внимания на обстрел, скрипач закончил свое выступление.

Публика горячо приветствовала мужественного скрипача. Только когда смолкли аплодисменты, ведущий концерт смог уведомить собравшихся о том, что в городе объявлена воздушная тревога, и предложил отправиться в бомбоубежище. Но никто туда не пошел, а под сильным обстрелом все разбрелись по домам. Трамваи остановились, пришлось добираться до дома пешком. По дороге часто прятался в подворотни – кругом сыпались осколки. Небо было испещрено лучами прожекторов. Все грохотало и рвалось. Так закончился мой культпоход в филармонию [З.Л.].

Из документов Городского штаба МПВО: 24 марта термитный снаряд пробил резервуар с мазутом на территории 1-й ГЭС. Горящее топливо мощной струей било из отверстия. Загорелась рядом стоящая емкость. Пожарным удалось сбить пламя со второго резервуара. Из-за сильного пожара емкость сильно деформировалась, из многочисленных пробоин било пламя. Пожарные все стволы сосредоточили на тушении горящей емкости. В результате огонь был побежден.

20 апреля. Подожжен резервуар с мазутом на заводе «Красный выборжец». Борьбу с очень тяжелым нефтяным пожаром вновь пришлось вести под обстрелом противника. Однако уже через 50 минут он был потушен. Большую часть ценного топлива удалось сохранить. 26 апреля. В 15 часов 15 мин. при разрыве артснаряда в вестибюле дома по адресу Волковский пр., 106/105 ранено 39, убито 50 человек.

2 мая 23 снаряда попали на территорию завода «Большевик». Возникли многочисленные очаги возгорания топлива и прочих горючих жидкостей. Для тушения пожара прибыли 6 пожарных подразделений и 2 автоцистерны. Место пожара посетил председатель Ленгорисполкома П. Попков. Благодаря героическим усилиям пожарных огонь был потушен через полтора часа.

3 мая в результате интенсивного артиллерийского обстрела на нефтебазе «Красный нефтяник» возник один из самых сложных пожаров в годы блокады. Взрыв первого снаряда разрушил цистерну с соляровым маслом и поджег его. Последующие взрывы разрушили хранилища машинного и солярового масла. Горящее масло растеклось по территории базы. Поднялся столб черного дыма. По нему продолжала бить вражеская артиллерия. Пожарные расчеты вели борьбу с огнем под непрерывным огнем. Двое пожарных погибли. 17 бойцов ранены, 6 человек контужены, трое получили сильные ожоги и один отравился угарным газом. Были пострадавшие среди бойцов МПВО, рабочих и служащих базы. В тушении пожара приняли участие 25 пожарных команд, личный состав 11-го батальона МПВО, отряд моряков и служащие нефтебазы.

4 мая около 8 часов вечера снаряд попал в склад горючего на территории Кировского завода. Враг действовал по стандартному сценарию. Сначала наугад выпускал снаряд в направлении известной ему цели. Когда разгорался сильный пожар и к небу устремлялся высокий столб дыма, немцы, ориентируясь на него, продолжали стрелять в том же направлении, стремясь помешать борьбе с пожаром. Всего на территории завода разорвалось 196 снарядов.

9 мая в Угольной гавани морского порта разрывом снаряда подожжена емкость с остатками тяжелых нефтепродуктов. Резервуар находился на узкой полоске земли, что затрудняло доступ пожарным. В тушении участвовали три группы. Одна шла по грудь в ледяной воде, другая – на шлюпке с мотопомпой, третья – на пожарном катере. Огонь был быстро локализован. Однако другой снаряд попал в соседний резервуар и поджег его. Противник усилил обстрел. Появились самолеты противника, начавшие пулеметный обстрел пожарных расчетов. Несколько бойцов пожарной команды оказались ранены, шлюпка с мотопомпой затонула, катер получил пулевые пробоины рулевой рубки, были пробиты пожарные рукава.

13 мая. Фугасная авиабомба уничтожила правое крыло здания Смольнинского райисполкома.

«Приказ

Начальника управления народного комиссара Государственной безопасности СССР по Ленинградской области[106]

О награждении военнослужащих 260-го стрелкового полка НКВД гор. Ленинград

15 мая 1943 года противником была выброшена группа диверсантов для совершения диверсий на железных дорогах Ленинградской области.

Два участника группы были задержаны на месте выброски, а третий – главарь – скрылся, и, как впоследствии было установлено, направился к линии фронта для перехода обратно к противнику.

На розыск скрывшегося диверсанта был ориентирован командир 1-й роты 260-го полка НКВД лейтенант Босов, который, получив ориентировку, немедленно поставил перед личным составом роты задачу и принял все необходимые меры к розыску и задержанию.

23 мая дежурный опергруппы по скрытой проверке документов при Волховском продпункте ефрейтор Зотов среди военнослужащих, прибывших на продпункт, опознал по объявленным приметам разыскиваемого диверсанта и задержал его, последний при задержании пытался бежать, но благодаря решительным действиям ефрейтора Зотова побег был предотвращен.

Приказываю:

За проявленную энергию и бдительность при выполнении оперативного задания наградить командира 1-й роты 260-го стр. полка НКВД лейтенанта Босова Сергея Николаевича и ефрейтора той же роты Зотова Леонида Ивановича именными часами.

Приказ объявить всему личному составу органов УНКГБ по ЛО и частей 5-й стрелковой дивизии НКВД.

Начальник Управления НКГБ по ЛО комиссар госбезопасности 3-го ранга (Кубаткин)».

«30 мая [1943 г.].

Заместителю наркома внутренних дел Союза ССР комиссару госбезопасности 3-го ранга товарищу Обручеву[107]

Секретно – политическому отделу УНКВД ЛО

В марте и апреле месяце с.г. арестованы: начальник 1-го отделения угрозыска управления милиции гор. Ленинграда Сизов Владимир Павлович и начальник 4-го отделения оперативного отдела того же управления Васильков Александр Александрович, обвиняемые в порядке применения ст. 58–10 ч. II, 58–11 и 193-17 п. а УК РСФСР. Оба они обвиняются в том, что в период Отечественной войны, проявляя трусость, паникерство, вели антисоветскую пораженческую пропаганду, сеяли панику среди сотрудников управления милиции и распространяли провокационные антисоветские слухи о руководителях партии и перспективах войны.

Осенью 1941 года, в период наступления немецких войск на Ленинград, вступили в контрреволюционный сговор с другими антисоветски настроенными сотрудниками милиции и, изготовив фиктивные документы на свое имя, намеревались бежать из города.

Кроме этого, злоупотребляя служебным положением, занимались присвоением вещественных доказательств, как то: оружия, продуктов питания, вещей и других предметов.

Сизов и Васильков виновными в основном себя признали.

По этому же делу 18/V 1943 г. арестован заместитель начальника оперативного отдела управления милиции Гудов Иван Михайлович, сущность обвинения его изложена в прилагаемом постановлении на арест.

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности (Шикторов)».

Из воспоминаний Н. Б-вой[108]

Во второй половине дня 8 сентября 1941 года мы провели приемные испытания, которые пришлось проводить уже под бомбежку. Параллельно с нами в том же здании трудились коллеги из Музыкального училища имени Мусоргского. <…> Блокадной зимой 1941–1942 годов контингент учащихся составил 82 человека. Занимались в нетопленых классах, голодные и замерзшие. В декабре, с разрешения администрации, занятия перенесли в квартиры отдельных педагогов. В марте вновь все собрались в помещении школы. Зимой зачетов не было, их мы отложили на более теплое время. От голода умерло семеро наших сотрудников, но мы продолжали работать. Не могу без волнения вспоминать, как старательно и самозабвенно трудились наши ученики, превозмогавшие голод и холод.

Весной работники школы приняли активное участие в уборке города. А в июне и в начале июля мы провели проверочные испытания и концерты. Педагоги и учащиеся выступали в госпиталях, воинских частях и на Ленинградском радио.

Летом 1942 года было принято решение о временном закрытии Музыкального училища им. Мусоргского, и наша музыкальная школа оказалась в осажденном городе единственной.

Вторая блокадная зима началась с заготовки дров. Нам был выделен деревянный дом в поселке Шувалове. Сломать еще довольно крепкий дом оказалось нелегкой работой. Много дней пришлось потратить нам на эту требующую сил и сноровки работу. Работали все, не считаясь с возрастом и здоровьем, педагоги и учащиеся школы.

В нашей школе учились музыке люди разных возрастов и профессий. По возрасту и уровню подготовки мы разделили своих учеников на три группы: детскую, музыкальное училище и взрослую. Каждая группа работала по своему учебному плану. Контингент учащихся тогда был 300 человек.

В конце учебного года Управление по делам искусств Ленгорисполкома подробно ознакомилось с деятельностью училища и пришло к заключению, что наш коллектив успешно справляется с главной своей задачей – сохранить остававшиеся в Ленинграде кадры преподавателей и учащихся и дать им возможность не прекращать творческой работы.

НА ПУТИ К ПОБЕДЕ

19 июня 1943 года

С огородами дело обстоит плохо. Ничего не растет. Капусту едят черви и мухи, турнепс, редиска и редька не всходят. Это настоящее бедствие. Никакие меры не помогают [А. Е.].

5 июля 1943 года

На огороде веду особенно тщательный и бережный уход. Погода стоит дождливая. Все прополото. Свекла и турнепс пикированы. Дополнительный участок огорожен. Несколько раз произвел подкормку. Несмотря на такой уход, капуста и две гряды свеклы все же погибли. Свекла не взошла, капусту поел червь. Предпринятые усилия дают результат. Мой огород становится намного приличнее, чем у других. Все свободное время уходит на эту работу.

С питанием сейчас в городе обстоит намного лучше. На рынке много разных овощей, столовые работают несравнимо лучше. Я почти сыт. Помимо пайка получаю сейчас и по вредности 0,5 литра соевого молока, очень приятного, вкусного и сладкого молока. По качеству оно не хуже коровьего. Это очень благотворно подействовало на настроения наших рабочих [А. Е.].

«Начальнику отдела НКВД СССР по борьбе с бандитизмом полковнику Государственной безопасности тов. Дроздову

О вскрытой и ликвидированной банд-группе в городе Ленинграде[109]

В ночь на 3 июля 1943 года в своем доме, деревня Сосновка Всеволожского района Ленинградской области, неизвестными бандитами двумя выстрелами из револьвера и двумя ножевыми ранениями была убита уборщица морга треста «Похоронное дело» гражданка Дунт Анастасия Григорьевна, 65 лет.

После совершения убийства бандиты пристрелили принадлежащую Дунт корову, погрузили ее на автомашину, похитили ценные вещи убитой и скрылись.

Проведенными агентурно-оперативными мероприятиями было установлено, что 2 июня с.г. около дома Дунт остановилась военная грузовая автомашина, в которой находились двое неизвестных в форме военнослужащих.

В ходе дальнейшего розыска было выявлено, что в указанной автомашине находился военнослужащий Подрядчиков Михаил, имеющий сожительницу Антуфьеву Антонину Ивановну, 1922 г.р., бойца 36-й отдельной роты, проживающую в гор. Ленинграде по Лахтинской ул. дом № 20, кв. 40, которую он часто посещал.

3 июня 1943 года произведенным негласным обыском на квартире Антуфьевой обнаружена голова и часть мяса убитой коровы, после чего была установлена засада из оперативных работников отдела по борьбе с бандитизмом.

5 июня с.г. к дому № 20 по Лахтинской улице на грузовой автомашине и на мотоцикле подъехали трое неизвестных в форме военнослужащих, вооруженные пистолетами, автоматом, и направились в квартиру № 40.

При задержании неизвестные оказали вооруженное сопротивление, отстреливаясь, пытались скрыться, но были задержаны и обезоружены.

В момент перестрелки один из неизвестных был ранен.

Задержанными оказались:

1. Подрядчиков Михаил Васильевич (он же Перевозчиков Михаил Иванович), 1914 г.р., урож. Ленинградской области Ораниенбаумского района, дер. Систо-Палкино.

2. Чернявский Анатолий Николаевич [он же Черненко Анатолий (Илья) Мефодьевич], 1918 г.р., урож. Запорожской области Гуляй-Польского района, село Роскошное.

3. Каденицин Петр Антонович (он же Чуркин Константин Александрович), 1917 г.р., урож. Уральской области, город Ижевск.

При личном обыске у задержанных изъяты: ППД, револьвер «Наган», пистолет «ТТ» с патронами, фашистские листовки с пропуском, чистые бланки со штампами и печатями воинских частей и наличные деньги в сумме 6000 рублей.

Следствием установлено, что Чернявский, дезертировав из Красной армии, в начале Отечественной войны, в 1942 году, организовал бандгруппу, в которую входили дезертиры из Красной армии Каденицин и Подрядчиков.

Указанная бандгруппа имела большие связи среди военнослужащих и гражданского населения, через которых приобретала различные чистые бланки со штампами и печатями воинских частей, фабриковала фиктивные документы, по которым в больших количествах получала из воинских частей продукты питания, горючее, а также похитила из воинских частей две грузовые автомашины, два мотоцикла и оружие.

Бандгруппа также занималась вооруженными грабежами, в частности, ими была убита и ограблена гражданка Дунт.

Для легализации своего положения бандгруппа Чернявского открыла по Ланскому шоссе, дом 5а, фиктивную мастерскую по ремонту автотранспорта, выдавая ее за филиал 21-й ремонтно-бронетанковой части 55-й армии.

Для того чтобы иметь право беспрепятственного вождения машин по городу, руководитель бандгруппы Чернявский подкупил работников Госавтоинспекции Смольнинского района города Ленинграда, которые часто бывали у него на квартире, пьянствовали и получали у него продукты.

За это они выправили Чернявскому водительские права, кроме того, обеспечили чистыми бланками с печатями – талонами на право управления машинами в течение 6 суток (в том случае, если у них будут изъяты водительские права).

Допросами участников бандгруппы установлено, что Чернявский, будучи враждебно настроенным против сов. власти и не веря в победу Красной армии, в дальнейшем имел намерения создать повстанческую организацию при помощи немцев и вести вооруженную борьбу против Красной армии.

Произведенным обыском на квартире и складе вымышленной мастерской обнаружено и изъято:

Грузовых автомашин 2;

Мотоциклов 2;

Бензина 825;

Смазочного масла до 100 литров;

Керосина 275 литров;

Разных запасных частей к автомашинам и мотоциклам. Боевые патроны – две цинки. Гранат – одну. Запасы продуктов питания и различного военного обмундирования и носильных вещей.

Следствие по делу продолжается.

В операции по задержанию бандитов принимали участие: ст. уполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом УНКВД ЛО ст. лейтенант милиции Лукьяненко И.М., оперуполномоченный ОББ УНКВД ЛО ст. лейтенант госбезопасности Белый З.Ф., оперуполномоченный ОББ УНКВД ЛО ст. лейтенант госбезопасности Воронцов, оперуполномоченный ОББ УНКВД ЛО Стародубцев Н. Н.

Замначальника Управления НКВД по ЛО майор госбезопасности (Ермилов)».

«2 июля 1943 года

Заместителю народного комиссара внутренних дел Союза ССР Комиссару Государственной безопасности 2-го ранга товарищу Круглову

[Сообщение[110]] гор. Москва

В результате проведенных агентурно-оперативных мероприятий 17 июля 1943 года в поселке Окуловка Ленинградской области на квартире работницы железнодорожного транспорта Григорьевой участковым уполномоченным Окуловского райотдела НКВД Кузнецовым задержан агент немецкой разведки К., 1898 г.р., беспартийный, бывш. воентехник 2-го ранга, служил в 11-й армии, до войны проживал в Ленинграде, работал пом. машиниста на торфоразработках в г. Гряды Лен. области. При обыске у К. обнаружены различные фиктивные документы, в том числе партийный билет, якобы выданный 23 января 1943 года парторганизацией 275-го стрелкового полка. Будучи арестованным, Каменщиков Д.И. на допросе в опергруппе Смерш НКВД Волховского фронта показал, что в августе 1942 года под Ворошиловградом он попал в плен к немцам и во время пребывания в лагере для военнопленных был завербован немецкой разведкой и направлен в Варшавскую разведшколу.

После шестимесячного пребывания в школе разведчиков К. был направлен в Смоленск, а оттуда на самолете 9-го июля с.г. переброшен через линию фронта и выброшен с парашютом в 10 километрах от г. Лихославля Калининской области с заданием: установить точное расположение аэродромов и авиасоединений, дислоцирующихся в г. Валдае, фамилии и звания командиров и начальников штабов, типы самолетов, узнать, имеются ли части, прибывшие с Дальнего Востока, и какие мероприятия проводятся по подготовке к химической войне. По показаниям К., в районе г. Лихославля, за время со 2-го по 9 июля с.г. немецкими разведорганами выброшено 10 разведчиков и 9 подготовлено к выброске. Всех этих лиц К. знает только по кличкам и приметам. После выполнения задания К. должен был в первых числах августа с.г. перейти линию фронта в районе гор. Великие Луки на стыке

17-й и 33-й стрелковых дивизий. До перехода обратно к немцам К. намеревался встретиться с дочерью и другими родственниками, проживающими в Ленинграде. Следствие по делу ведет оперативная группа контрразведки Смерш НКВД Волховского фронта. Приняты меры к розыску и аресту остальных разведчиков.

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности (Шикторов)».

«17 июля 1943 г.

Зам наркома внутренних дел Союза ССР Комиссару государственной безопасности 2-го ранга тов. Круглову Начальнику ГУМ НКВД СССР тов. Галкину Спецсообщение[111]

Во время артиллерийского обстрела города противником 12 и 13 июля с.г. осколком разорвавшегося снаряда убиты:

Милиционер 13-го отделения милиции гор. Ленинграда Костров Иван Федорович, 1894 г.р., в органах милиции с января 1942 года.

Погиб 12/VII с.г. на посту, принимая активное участие в укрытии населения.

Милиционер 13-го отделения милиции гор. Ленинграда Петрова Александра Дмитриевна, 1915 г.р., в органах милиции с октября 1942 года.

Погибла 12/VII с.г. при таких же обстоятельствах.

Милиционер 12-го отделения милиции гор. Ленинграда Возняк Севастьян Карпович.

Убит 13/VII с.г. во время внезапно начавшегося артобстрела.

Кроме того, 13 июля с.г. получили тяжелые ранения: участковый уполномоченный 13-го отделения милиции гор. Ленинграда лейтенант милиции Труфанов Иван Иванович и участковый уполномоченный 13-го отделения милиции Володичев Иван Афанасьевич, руководивший работой по укрытию населения во время артобстрела. Раненые помещены в больницу.

Зам. начальника Управления НКВД ЛО комиссар милиции 2-го ранга (Грушко)».

22 июля 1943 года

Сегодня исполнилось 25 месяцев со дня начала великих испытаний и борьбы нашего народа. <…> Только сейчас наш народ понял со всей глубиной, чему угрожает враг и за что надо биться любой ценой. <…>

Я не знаю ни одного случая открыто выражаемого политического недовольства, возведения на советскую власть вины за обрушившиеся несчастья. А ведь в их положении им терять было нечего. И даже редкие налеты на машины или тележки с хлебом были вызваны исключительно чувством голода и не носили на себе признаков протеста. Конечно, были среди населения антисоветски настроенные люди, но они не имели массовой поддержки, несмотря на, казалось бы, благоприятные условия. Люди ненавидели врага и в нем видели причину своих бед. Они трудились из последних сил, заботились о близких.

Вновь перед моим мысленным взором предстают картины недавнего прошлого. <…>

Медленно тащится по улице конная повозка. Она не привлекает внимания прохожих. Наметанным взглядом люди подмечают, что в повозке нет ничего интересного. Но вдруг лошадь споткнулась, тяжело дыша, сделала шаг, другой и снова споткнулась. Возница беспокойно оглядывается по сторонам, где искать помощи или откуда можно ждать угрозу. Последние силы покидают бедное животное. По ее телу пробегают предсмертные судороги, ноги разъезжаются, и лошадка, обрывая упряжь, падает на мостовую, хрипит и, наконец, замирает. Прохожие с нетерпением и заинтересованностью следят за агонией животного. И вот, кажется, все кончено. Внезапно возникшая толпа с криками и руганью бросается к упавшей лошади. В ход идет неведомо откуда взявшийся топор, из карманов извлекаются складные ножи. Самым быстрым и ловким удается отхватить по внушительному куску мяса. В ближайшие дни в их семьях будет долгожданная пища.

Со стороны люди похожи на стаю голодных собак. Но кто посмеет осудить их за это [В.Н.].

«Сов. секретно

Экз. № 7

Постановление Военного Совета Ленинградского фронта № 001684

Действующая армия, 14 июля 1943 года

Содержание:

О порядке обслуживания продовольственными товарами семей генералов, адмиралов и Героев Советского Союза.

1. Установить с июля месяца 1943 года отпуск обедов по нормам литер «Б» (нормы прилагаются) без зачета талонов продовольственных карточек семьям генералов Красной армии и войск НКВД – НКГБ, адмиралов Военно-морского флота, находящихся в Красной армии и Военно-морском флоте, Героев Советского Союза и комиссаров государственной безопасности 1,2 и 3-го рангов, а также семьи генералов, адмиралов, Героев Советского Союза и комиссаров государственной безопасности, умерших, погибших в боях и пропавших на фронте без вести, – по одному обеду на каждую семью.

Разрешить выдавать взамен обедов продовольствие сухим пайком по нормам литерного питания «Б».

2. Организацию обслуживания контингентов, указанных в пункте 1 настоящего постановления, возложить на заведующего отделом торговли Ленгорисполкома тов. Андреенко И. А. через магазины и столовые военторгов Ленфронта, КБФ и Спецторга.

Командующий войсками Ленинградского фронта генерал-полковник Говоров Член Военного совета генерал-лейтенант А. Жданов Член Военного совета генерал-майор А. Кузнецов Член Военного совета генерал-майор Н. Соловьев Верно: Секретарь Военного совета Ленинградского фронта подполковник И. Боршенко Разослано: тт. Попкову, Трибуцу, Лагунову, Москаленко, Лазутину, Савенкову, Андреенко, Кубаткину, Шикторову, Быстрову, Степанову, Волохову.

Приложение

к постановлению Военного совета ЛФ от 14 июля 1943 г. № 001684

Месячные нормы литер «Б» в килограммах:

1. Мясо – рыба 5,0

2. Жиры 0,8

3. Крупа – макароны 1,5

4. Сахар, кондитерские изделия 0,6

5. Картофель, овощи 10,0

6. Сухофрукты 0,5

7. Печеный хлеб в день 0,2

8. Яйцо 10 штук

9. Молоко 1 литр

Копия верна [подпись]».

«НКО СССР Сов. секретно экз. № 15[112]

Комендант гарнизона гор. Ленинграда Начальнику Управления НКВД ЛО 29 июля 1943 года

Согласно извещению начальника Городского управления по учету и выдаче продовольственных и промтоварных карточек при Ленгорисполкоме, семьи генералов Красной армии и войск НКВД – НКГБ, адмиралов Военно-морского флота, Героев Советского Союза и комиссаров госбезопасности 1,2 и 3-го рангов, как находящихся на службе, так и умерших, погибших в боях и пропавших на фронте без вести, устанавливаются карточки литер «Б».

Выдача карточек литер «Б» будет производиться в Спец-бюро по учету и выдаче продкарточек при Управлении коменданта гарнизона гор. Ленинграда, по одному комплекту на семью.

Для получения карточек литер «Б» в Спецбюро должен лично явиться член семьи генерала, адмирала, Героя Советского Союза и комиссара госбезопасности, имея на руках следующие документы:

1. а) справку, выданную штабом армии или соединения, подтверждающую звание (генерала, адмирала, Героя Советского Союза) и наличие семьи, проживающей в гор. Ленинграде, в случае, когда указанная категория лиц состоит на службе в частях Ленинградского фронта;

б) справку, выданную одним из райвоенкоматов города Ленинграда, подтверждающую звание (генерала, адмирала, Героя Советского Союза) и наличие семьи, проживающей в гор. Ленинграде, в случае, когда указанная категория лиц не состоит на службе в частях Ленинградского фронта или погибших на фронтах Отечественной войны.

2. Справку домохозяйства, удостоверяющую местожительство данной семьи в Ленинграде (представлять ежемесячно).

Об изложенном прошу известить соответствующую категорию военнослужащих подчиненным вам соединений и частей.

Комендант гарнизона гор. Ленинграда полковник (Денисов)».

26 июля 1943 года

Вот уже третий день, как немцы без перерыва обстреливают город. Днем и ночью всюду рвутся снаряды. Чувствуется, что это уже просто хулиганское, истерическое мщение немцев за неудачи. На всех фронтах наши взяли инициативу в свои руки и перешли в наступление [А. Е.].

27 июля 1943 года

В конце рабочего дня начальник мастерской В-ов, как прищемленный волк, вбежал в раздевалку и бешеным львом налетел на меня, обвиняя в приписках. Мы якобы приписали себе ровно тысячу штук при выработке в 2300 изделий. Это, конечно, ложь, но доказать это я был совершенно бессилен. Никакие сравнения с выработкой последующих фаз не давали мне оправдания. Я оказался в последних дураках.

Вечером меня вызывали в партком. Секретарь сказал, что они намерены назначить меня ответственным редактором заводской газеты. Он сказал, что ему известны мои литературные способности и поэтому он наметил мою кандидатуру как очень подходящую для такой работы.

Вечером в последних известиях сообщили о том, что на Ленинградском фронте севернее и восточнее станции Мга наши войска улучшили свои позиции [А. Е.].

«Секретарю Ленгоркома ВКП (б)

Члену Военного совета Ленфронта генерал-майору товарищу Кузнецову

Спецсообщение

На заводе № 522 скопилось значительное количество взрывчатой продукции, в числе которой:

Реактивные снаряды 16 вагонов

Артснаряды и мины 20 вагонов

Морские мины 120 штук

Зажигательные бомбы 1 вагон

Нитроглицериновый порох 40 тонн

В связи с тем что эта продукция не рассредоточена и не укрыта, в условиях, когда противник ежедневно обстреливает город, создается реальная угроза взрыва и выведения из строя всей группы заводов на Ржевке и склада НКО № 70. Во время артобстрела 7 августа с.г. на территорию заводов № № 5, 522 и склада № 70 упало свыше 60 артснарядов. На заводе № 522 упавшими 19 снарядами повреждены энергетическое хозяйство и подъездные пути.

В целях предотвращения серьезных последствий, которые могут быть в случае попадания артснарядов противника в места хранения взрывчатых веществ, необходимо принять срочные меры по рассредоточению и укрытию скопившихся на заводе № 522 боеприпасов и другой взрывчатой продукции. Прошу Вашего вмешательства.

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности (Шикторов)».

8 августа 1943 года

Жива, все пережитое кажется сном [Н.О-ва].

«25 августа 1943 № 1784

Секретарю горкома ВКП (б) товарищу Лазуткину

Проверкой состояния противопожарной охраны Ленжиркомбината (Обводный канал, 78) установлено, что в резервуарах, расположенных в непосредственной близости от производственных цехов, хранится 650 тонн пищевого растительного масла. Несмотря на то что растительное масло является одним из остродефицитных продуктов питания и предназначено для Ленфронта, уже длительное время не принимается никаких мер к его отгрузке. Учитывая, что на территории Ленжиркомбината, на площадках, в неприспособленном складском помещении и даже в производственных цехах кроме готовой продукции (масла) скопилось большое количество сырья и отходов, в условиях, когда район ежедневно подвергается артобстрелам, налицо серьезная угроза возникновения пожара и уничтожения как пищевой продукции, так и зданий комбината.

Противопожарные меры, принятые пожарной охраной города, не могут гарантировать полной безопасности указанного объекта, если в срочном порядке комбинат не будет разгружен от скопившейся на нем готовой продукции.

Изложенное сообщаю на Ваше рассмотрение.

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности Шикторов».

«Сов. секретно

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду 31 августа 1943 года

№ 1806

Заместителю Народного комиссара внутренних дел Союза ССР Комиссару государственной безопасности 3-го ранга Товарищу Обручникову

Спецсообщение[113]

Вечером 28 августа с.г. у себя на квартире пятью выстрелами из револьвера системы «Наган», на почве ревности, убил свою жену М., а затем покончил жизнь самоубийством пом. оперативного уполномоченного 2-го отделения горотдела уголовного розыска гор. Ленинграда.

К. 1915 г.р., член ВКП (б), с 1936 г. по VII-1943 г. служил в войсках НКВД, имел воинское звание ст. лейтенант, на работу в ГОУР принят 1 ⁄VI11-43 г.

По службе в войсках НКВД и по работе в ГОУР К. характеризуется с положительной стороны.

Произведенным расследованием установлено, что семейные ссоры на почве ревности между К-вым и его женой носили систематический характер. Это подтверждается записями в дневнике К-ова и показаниями свидетелей.

Начальник Управления НКВД ЛО Комиссар госбезопасности (Шикторов)».

19 августа 1943 года

Сегодня побывал в кинотеатре, смотрел фильм «Неуловимый Ян». Стал свидетелем бытовой картинки фронтового города. Для ленинградцев она стала обычным явлением. Во время демонстрации фильма начался артобстрел района. Публика спокойно сидела в темном зале. От близких разрывов содрогались стены. Первой моей мыслью была: неужели не удастся досмотреть фильм? Думаю, что большинство зрителей разделяло мои желания. Так хотелось, чтобы администрация кинотеатра «запоздала» с прекращением сеанса и прокрутила фильм до конца. Видимо, администрация не была заинтересована в срыве мероприятия, и демонстрация возобновилась.

Такова каждодневная жизнь ленинградцев. В театрах зрители внимают мажорным звукам оперетты, а рядом за стенами зала рвутся снаряды и гибнут люди. Есть что-то странное в этом постоянном соседстве со смертью.

На окровавленном асфальте лежит убитая женщина, рядом – раненая девочка с окровавленной ногой, а чуть поодаль – сетка-авоська с овощами с собственного огорода. Через несколько минут их подберут дежурные из медслужбы МПВО. Работа не прекращается, домашние дела идут своим чередом.

Что это – героизм или беспечность, мужество или привычка? Особенность массового героизма ленинградцев в том, что каждый взятый в отдельности ничего героического не совершает. Разве вагоновожатый трамвая, продолжающий движение во время обстрела, становится героем? Разве уличная продавщица газированной воды, застигнутая обстрелом на своем рабочем месте, совершает подвиг? Ленинградцы не ходят в атаки, истребляя фрицев. Они делают свою простую работу, помогая горожанам жить.

Ленинград подвергается обстрелам почти ежедневно. В последние четыре-пять месяцев артналеты стали массированными. Два дня тому назад снаряд попал в помещение парикмахерской. Разворотило окна и двери, разбита мебель, повреждены стены. Сегодня оконный проем забит досками, а на них листок бумаги с надписью: «Парикмахерская работает» [В.Н.].

4 сентября 1943 года

Вчера был ожесточенный обстрел. Я был в городе. Застрял в самом неудобном месте на углу Невского и Садовой, где всего строже милиция следит за соблюдением правил поведения во время тревоги. Вместе с толпой 15–20 человек три часа провел в подворотне здания Публичной библиотеки. Обстрел продолжался, но мне удалось улизнуть из-под бдительного присмотра дежурных МПВО. Менее людными, боковыми улицами добрался к себе домой на Старо-Невский. У Московского вокзала где-то рядом со мной снаряд разорвался так близко, что отчетливо слышал звуки падения осколков.

За полчаса до моего прихода домой на чердак соседнего дома – напротив окон моей квартиры – попал снаряд. От осколков и взрывной волны вылетели стекла и рамы. Полдвора был усеян обломками. К счастью, в моей квартире выбило всего два стекла [В.Н.].

«Лит. дело № 1

Разд. 4/1

19 сентября 1943 г.

№ 1876

Адресовано:

т. Капустину, т. Попкову

19 сентября 1943 года в 14 часов 30 минут во время артобстрела 5-й ГЭС в результате прямого попадания снаряда в главную трансформаторную станцию осколками был поврежден масляный выключатель емкостью 12 тонн. От разрыва снаряда загорелось разлившееся трансформаторное масло, создав угрозу распространения пожара по всей трансформаторной станции и главному корпусу электростанции, где стали загораться оконные переплеты.

Энергичными действиями прибывших пожарных подразделений огонь был сбит и пожар потушен.

В результате взрыва и повреждения из емкости вылилось 12 тонн трансформаторного масла, и от пожара пострадала незначительная часть масла.

Боевое развертывание пожарных подразделений и тушение пожара происходило под продолжительным артобстрелом.

Разрывом снаряда был контужен командир отделения 25-й городской пожарной команды Майоров С. С.

Боевая техника не пострадала.

Начальник управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности (Шикторов)».

10 октября 1943 года

В одно из воскресений октября месяца, когда у наших солдат выдался свободный от занятий день, под почти полностью заколоченными досками окнами трехэтажного дома, несколько комнат первого этажа которого служили нам временно казармой, послышался звук работающего мотора. Это для здешних мест было необычным. И многие, услышав этот шум, поспешили на улицу. Вышел и я. Под окнами нашего здания стояла полуторатонная автомашина. Над кабиной автомашины виднелись головы целой стайки стоявших в кузове молодых девушек. Дело-то было молодое! И, что греха таить, многие из наших молодых солдат желали бы познакомиться с ленинградскими девушками. А тут пожалуйста, они сами прибыли к нам в гости!

Боковые борта у автомашины были очень высокие – девушек не было видно. Поэтому я вынужден был подойти к заднему борту автомашины. На мои возгласы: «Дочки! Дочки!» – девчата ответили не сразу. Очевидно, они не хотели признать во мне своего папашу. Первой откликнулась, как я узнал позже, Клава Ф-ч. Мы сказали девушкам, что у нас здесь довольно безопасно, пригласили и помогли им спуститься на землю. На наши шутки девушки отвечали своими шутками и скромными улыбками. В темно-синих костюмах-курточках, шароварах и беретах со звездочкой симпатичные девушки выглядели стройными и подтянутыми. Среди них не было, конечно, толстушек. Но и следов дистрофии мы у них не увидели. Еще в феврале месяце 1943 года, размещаясь в одном из домов в Веселом поселке, мы увидели, что из трех проживавших там женщин одна была с явными следами дистрофии. У девушек этого не наблюдалось.

От девушек мы узнали, что они с Петроградской стороны и служат там бойцами МПВО. Сюда их прислали для погрузки бревен на баржи и перевозки их в город на дрова. Соседний с нами полуразрушенный деревянный дом на днях был разобран на бревна солдатами, очевидно, из нашего саперного батальона. Эти бревна девушки должны были грузить на баржи. Такие хрупкие и нежные создания и такие тяжелые бревна! Но шла война. Мужчины были на фронте. А город надо было обогревать и кормить. И многие, очень многие явно неженские работы легли на нежные женские плечи [Коровкин].

«Сов. секретно

Передать по ВЧ

Москва НКВД СССР

Товарищу Круглову

11 октября 1943 года в 12 часов заградотрядом Пестовского истребительного батальона в деревне Семыкино Пестовского района Ленинградской области задержан немецкий парашютист Тихомиров Иван Григорьевич, в форме старшего лейтенанта, вооружен револьвером «Наган», бывший мл. лейтенант Красной армии, служил пом. начальника I отделения 125 сд. В плену с 1941 года кличка Табунов, окончил разведшколу Латвии-Валки, сброшен с парашютом с немецкого самолета 10 октября в Пестовском районе.

Тихомиров показал, что с ним сброшены еще два парашютиста: Романов Н.И., кличка Русаков, и Ефименко А.М., кличка Василий, которые после приземления скрылись и имеют намерение выполнить задание немцев. Приняты активные меры по их розыску и задержанию: перекрыты границы Пестовского, Мошенского, Хвойницкого районов, ориентированы Вологодская и Калининская области.

12 октября при конвоировании парашютиста Тихомирова в вагоне поезда на станции Пестово Тихомиров опознал еще троих немецких парашютистов и указал конвоирам.

Парашютисты были задержаны и оказались:

1. Ратаус Валерий Николаевич, в форме ст. лейтенанта.

2. Раменский Владимир Григорьевич, в форме лейтенанта.

3. Тайсин Александр Захарович, в форме младшего лейтенанта.

Все трое вооружены револьверами «Наган», при себе имели рацию, фиктивные документы, заготовленные чистые бланки.

Эти разведчики, сброшенные с самолета в Сандовском районе Калининской области, окончили школу Латвии-Валки, имели задание пробраться в Ленинград и собрать сведения о дислокации воинских частей. Задержанные переданы в НКГБ.

№ 1949

13 октября 1943 г.

г. Ленинград

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности (Шикторов)»[114].

«№ 2023

Сов. секретно

20-Х 43 г.

Секретарю Ленинградского горкома тов. Кузнецову

Управлением милиции г. Ленинграда вскрыты злоупотребления и преступная бесхозяйственность на государственном дрожжевом заводе, где директором Рысин В.З., чл. ВКП (б) с 1931 г.

Расследованием выявлены следующие факты:

1. Необеспечение организации и слива мелассы (сырье для выработки дрожжей), прибывшей от поставщиков, и создание условий для ее расхищения, вследствие чего по заводу выявлена недостача 367 тонн мелассы;

2) порча готовой продукции – дрожжей в количестве свыше 15 тонн;

3) незаконная выработка спирта из продукции, предназначенной для выработки дрожжей;

4) разбазаривание дрожжей и спирта;

5) необеспечение оборудования запчастями, в связи с чем часть оборудования находилась на простое;

6) использование имеющегося оборудования в неполную мощность и нарушение технологического процесса выработки дрожжей.

Недостача 367 тонн мелассы явилась результатом плохой организации слива, вручную по небрежно сколоченным из досок желобам, имеющим течь.

В отдельных случаях по халатности сотрудников меласса сливалась прямо на землю и подвергалась порче (25 июля с.г. было выпущено на землю 25 тонн мелассы).

Транспортировка мелассы с пунктов слива на завод производилась без охраны, отмечены факты хищений при перевозке.

Допрошенные по этому вопросу работники завода показывали:

И. – ответственный по сливу:

«… Вес поступающей мелассы определялся не на пунктах слива, а на заводе. Слив мелассы производился без специального оборудования, желоба, сколоченные из досок и не обитые железом, имели течь; тара была дырявая, в результате имелись большие потери сырья…»

Л. – работница сливного пункта:

«… При отправке мелассы с пунктов слива на завод указывалось количество бочек без веса, в пути не охранялись и расхищались, ответственного лица за транспортировку мелассы не было…»

Порча дрожжей происходила из-за несвоевременной реализации этого скоропортящегося продукта (в течение 24 часов), плохого качества и нераспорядительности руководства в вопросе организации хранения дрожжей «НЗ».

По решению Горкома ВКП (б) завод был обязан создать «НЗ» дрожжей в количестве 100 тонн.

В специально предоставленном холодильнике было заложено 40 тонн дрожжей, из которых 10 тонн пришло в совершенную негодность, т. к. «НЗ» совершенно не обновляется, а остальная часть в количестве 30 тонн требует срочной реализации.

Таким образом, решение Городского комитета ВКП (б) о создании «НЗ» дрожжей заводом не выполнено.

Допрошенные по этому вопросу работники завода показали:

Ш. – кладовщица экспедиции:

«… Мне известны два случая порчи дрожжей, один раз 800 кг и второй 4300 кг. В середине июля с.г. в экспедиции из цеха было доставлено 800 кг дрожжей, которые, простояв всего одни сутки, испортились и по распоряжению гл. инженера М. были зарыты в землю.

Вскоре после этого испортилось еще 4300 кг дрожжей, которые также были уничтожены.

В тот период выработка дрожжей составляла 12–15 тонн в сутки, а реализация составила 8–9 тонн, хотя сохранить их была полная возможность, отправляя в холодильник…»

П. – начальник отдела сбыта:

«… В начале сентября испортилось 10 тонн дрожжей, находившихся на хранении в холодильнике. По заключению госсанинспекции, вся эта партия дрожжей в пищу непригодна и может быть использована на корм скоту…»

Таким образом, в результате плохой организации хранения готовой продукции свыше 15 тонн дрожжей (суточная выработка завода) пришло в негодность.

В июне месяце с.г. по распоряжению директора завода Рысина на заводе, в специально отведенном помещении был установлен перегонный аппарат, посредством которого вырабатывали спирт из продукции, предназначенной для выработки дрожжей.

Никакого учета затраченной на это мелассы и учета полученного спирта не велось, и весь выработанный спирт поступал в распоряжение директора завода Р., гл. инженера М. и гл. механика Р.

Допрошенная завлабораторией завода В. показала:

«… [Директором] Р. было дано распоряжение начальникам цехов, чтобы они выдавали мне сырье для выработки спирта – мелассу, приготовленную для выработки дрожжей, т. е. доброкачественную. Документами это не оформлялось и не оформляется. Мною изготовленный спирт отпускался [директору] Рысину около 200 литров, [механику] Р. 200 литров и М. – 50 литров крепостью 40°, без оформления документации…»

М. – гл. инженер завода:

«… Директор Р. потребовал от меня увеличения выгонки спирта, для чего потребовалось дополнительное сырье, в результате чего я дал распоряжение брать для этой цели сырье непосредственно в цехе, предназначенное для выработки дрожжей…»

Наряду с использованием сырья не по назначению, т. е. на выработку спирта для личного потребления, на заводе существует практика разбазаривания готовой продукции путем раздачи дрожжей непосредственно с производства, без документов, разным лицам по усмотрению администрации завода.

Так как на заводе была «узаконена» выдача рабочим дрожжей до 4 кг в месяц, это порождало спекуляцию дрожжами на рынках г. Ленинграда.

Допрошенные по этому вопросу лица показали:

К. – формовщица:

«… Подтверждаю, что с начала моей работы в формовочном отделе мне, согласно распоряжению М., ежедневно приходилось носить к нему в кабинет до 5 кг готовых дрожжей. В августе месяце с.г. я продала на ул. Стачек 1 кг дрожжей за 60 рублей, до этого я ежемесячно продавала дрожжи, как и другие работницы…»

Я. – начальник охраны завода:

«… Имели место случаи, когда через проходную из завода приходилось выпускать рабочих с пакетами дрожжей с подписью на пакете М., дающей право на беспрепятственный вынос с территории завода…»

По вине руководителей завода значительная часть имеющегося на заводе оборудования простаивала из-за отсутствия запасных частей к нему, потому что главный инженер завода М. в течение трех месяцев не принимал никаких мер к получению необходимых для завода запасных частей с указанного ему предприятия…»

Кроме того, по данным предварительного расследования, М. в ряде случаев создавал условия, направленные на срыв выполнения производственного плана как по количеству, так и по качеству путем систематического нарушения графика технологических процессов выпуска готовой продукции.

По этому вопросу показали:

Р. – директор завода:

«… В июне месяце с.г. мною М. дано распоряжение о получении запасных частей для сепараторов, которые, согласно указанию Горкома ВКП (б), должен был изготовить завод № 189.

М. в течение трех месяцев ничего не сделал, вследствие чего при выбытии из строя действующего оборудования завод не имел возможность из-за отсутствия запчастей использовать полную мощность своего оборудования, что, естественно, отразилось на выполнении заводом производственной программы…»

Л. – секретарь партийной организации завода:

«… Вся практическая деятельность на производстве М. направлена на срыв выполнения производственного плана, что подтверждается неисправностью всего имеющегося оборудования. М. показал, что для выполнения суточной программы в 11–12 тонн дрожжей необходима безотказная работа

5-6 сепараторов, работало же 4 сепаратора, а 2 требовали ремонта. Когда перепроверили, то оказалось, что мощность 4 сепараторов вполне достаточна для выполнения программы 11–12 тонн в сутки. Для того чтобы сорвать это мероприятие, М. в кочегарку работнице Козловой дал распоряжение пар давать на растопку жира в одну атмосферу вместо двух, что, естественно, не обеспечивало нормального ритма работы оборудования…»

В результате вышеизложенного завод в августе и сентябре месяце с.г. не выполнил производственную программу по выработке 350 тонн дрожжей, предназначенных для снабжения пищевых предприятий, продторгов и треста общественного питания.

В августе месяце производственная программа была выполнена на 78 %, а в сентябре месяце – на 70 %. Расследование по делу продолжается.

Начальник УНКВДЛО (Шикторов)

28 октября 1943 г.г. Ленинград»[115].

1 ноября 1943 года

Ужасный черный день. В трамвае у. меня вытащили бумажник. В нем были все карточки, все документы, вся моя жизнь. Что делать? Что придумать? Как прожить месяц? Как восстанавливать паспорт, военный билет, партийный билет, орденскую книжку и др. документы. Ничего подобного в моей жизни не случалось [А. Е.].

Из воспоминаний Л. С.-Л?

Зловещее слово «война» мы, студенты-выпускники Харьковского технологического техникума Наркомата боеприпасов, услышали около 14 часов в день объявления войны 22 июня 1941 года от директора техникума Велика.

Директор пришел в дипломку, находящуюся в отдаленном здания от учебного корпуса. Вход в здание был разрешен только нам, выпускникам, директору, начальнику спецчасти, преподавателям по специальности. Он объявил, что все могут разойтись, но иногородние не должны уезжать.

Сбор в техникуме был назначен на восемь утра 23 июня. Директор техникума, начальник спецчасти Дмитренко по прозвищу «секретный дед» сообщили, что есть приказ ГУЗа НКБ о досрочной защите дипломов и немедленном выезде на предприятия, определенные при распределении.

День защиты дипломов мне, Зине Третьяковой, Дусе Пугачевой Доре Волькинштейн, распределенным для работы в Ленинграде, был назначен на 25 июня.

После защиты, в тот же день, нам выдали командировочные удостоверения на завод № 52 Главного управления НКБ и сообщили его адрес. Получив командировки, мы сразу поехали за билетами. Билетов в Москву нам не продали. Москва была закрыта. Пришлось купить билет на поезд, следующий через Оршу, не представляя, что творится в Белоруссии.

Добравшись до Орши пассажирским поездом, наш состав дальше не пошел. Мы узнаем, что пассажирские поезда уже не идут ни в одном направлении. Обратились к военному коменданту станции Орша. Посмотрев наши командировочные удостоверения, комендант обещал

1 Л. С.-Л. – мастер участка объединения «Краснознаменец». отправить воинским эшелоном, идущим в сторону Ленинграда. Обещание выполнил. Что мы пережили за сутки в Орше и по пути следования, описать невозможно.

Воинским эшелоном мы добрались до Великих Лук. В этой суматохе и напряженной обстановке потеряли Волькинштейн. Случайно узнав, что в Ленинград будет поезд, прекратили искать и звать Волькинштейн и втиснулись в переполненный состав, в котором стояли почти всю дорогу до Ленинграда.

В город прибыла рано утром 4 июля на Витебский вокзал. Выйдя на привокзальную площадь, увидели что-то серебристое и большое. На наш вопрос «что это?» нам объяснили: аэростатные заграждения от воздушных налетов. Прохожие подсказали, как добраться по адресу, и мы поехали на завод.

Часть завода эвакуировалась в г. Муром, Пугачева решила уехать. Так как незадолго до войны завод разделили на два, меня и Третьякову направили на завод № 522, его продукция соответствовала моей специальности. Нас поселили в семейном общежитии и направили работать мастерами в цех.

7 июля 1941 года я приступила к работе, где начальником цеха был Борис Александрович Васильев. Его смутил мой возраст. На его восклицание: «Что я с этой девочкой буду делать?» я уверенно ответила— работать. И, действительно, мы сработались.

В свободное время я ездила знакомиться с городом, в который попала впервые. Была в кинотеатре «Титан», слушала оперу, какой-то театр ее ставил в помещении Пушкинского. Увы, некоторые поездки оказались неудачные. На город в это время были налеты.

Вскоре после начала нашей работы на завод пришли выпускники Ленинградского технологического института. Я со многими познакомилась и общалась. Со дня блокады города я сразу повзрослела. Стала больше общаться с подчиненными. Я не только была их начальником, они стали для меня своими. В моем подчинении в основном работали женщины. Они были старше меня. Я прислушивалась к их мнению. Мне в октябре 1941-го исполнилось 20 лет. Зная, что в городе у меня никого, они относились ко мне по-матерински.

Когда началась эвакуация, некоторые из работников завода собрались уезжать. Я хотела уехать в надежде узнать что-то о родителях. Письма перестали приходить. В октябре 1941 года Харьков оккупировали, что творят гитлеровцы с еврейскими семьями, да еще с теми, у кого есть военнослужащие, было известно. Мы жили в окрестностях Харькова в поселке, и многие знали, что брат должен был заканчивать в июле военное училище.

Без расчета ехать побоялись. И вот я впервые разговариваю с директором завода Иваном Ивановичем Николаевым. Стараюсь как можно убедительнее объяснить свои намерения. Директор очень внимательно выслушал мои аргументы, но в ответ сказал, что расчета он не подпишет, не время уезжать. Я вернулась на участок, где работала раньше.

Все работающие трудились с большой ответственностью. С питанием становилось все хуже и хуже. Все мы выглядели старухами. Мне стало трудно ходить с рабочего поселка, куда переселили меня и Третьякову.

Я выкупала на Ржевке в булочной хлеб до работы и, пока доходила до завода, большую часть, щипая и собирая в руки крошки, съедала.

В начале февраля 1942 года меня постигло первое горе. Чей-то неблаговидный поступок обрекал меня на смерть. Но по сей день я надеюсь, что это было сделано ради спасения очень близкого человека.

Вернувшись из столовой, я на своем рабочем столе положила муфту, где лежали карточки. Меня куда-то по работе срочно вызвали, и я ее не взяла. Вернувшись, обнаружила, что карточки исчезли.

Кроме работающих в моей смене, меня некому было поддержать, все старались мне помочь. Если бы не мои женщины, Настенька Козлова, работавшая на складе, и мое обитание на заводе, я бы не выжила.

Кто-то из живущих в близлежащем от завода пригороде, у которого стояли военные, приносил мне обрезанные вареные конские кости. Кто-то давал что-то пожевать, Настенька Козлова давала мне кусочки ремня. Оставаясь круглосуточно на заводе в помещении медпункта, где находились дежурные по заводу, ходила с ними в столовую на Капсюльное шоссе. Привезенную баланду, полученную по заводским талонам, выпаривали на буржуйке, которую топили ломаными ящиками, не подлежащими ремонту и отправке в них изделий, делали лепешки. Там и согревались. Зима была лютой.

Несмотря на ужасную слабость и отеки, во время налетов выводила работающих из мастерской, взбиралась на наблюдательную вышку, где всегда были дежурные, и с болью смотрела, что творят враги с красивейшим городом и его жителями. Так пережила февраль.

29 марта 1942 года около 7 утра произошел взрыв на станции Ржевка. Рвались два эшелона с боеприпасами, подготовленные к отправке. Из-за чего это произошло, не знаю. Может быть, шальной снаряд попал в станцию. Взрыв повлек за собой много жертв, ранений и разрушений.

Сильно пострадал дом в рабочем поселке, в котором я и Третьякова жили. Мы остались без крова. В своей 8-метровой комнатушке с разбитым при взрыве окном и осколком зеркала приютила нас работница моего участка Елизавета А-вна Михайлова. Была у нее только одна кровать. Мы часто спали вместе, согревая друг друга. Через некоторое время после умерших в этом доме освободились две комнатки.

С приходом весны выжившие приободрились. На лицах проскальзывали улыбки. Пошли трамваи, периодически подавали воду и включался свет. На остановке Панфилова стала работать баня. Молодежь стала следить за внешним видом. Во время работы я была мастером, а во время обеденного перерыва становилась парикмахером-самоучкой. Мы уходили на валы, и я там причесывала тех, кто обращался ко мне с этой просьбой.

Появился подножный корм: крапива, лопухи, лебеда, который, к сожалению, после взрыва опасно было рвать в лесу. В мае нам выдали доппаек. Лето согрело своим теплом. В свободное от работы время заводчане ходили на уборку района. Город почувствовал дыхание жизни, появилась надежда на победу. Уже некоторые города были освобождены. Все ждали снятия с города блокады. Долгожданный день наступил 18 января 1943 года. Блокаду прорвали. Счастливых лиц оставшихся в живых людей не описать словами. У людей появилась надежда на встречу с эвакуированными близкими. Завод по-прежнему работал с большей нагрузкой. Его изделия отправлялись на фронты из-под рук. В середине 1943 года началось награждение медалью «За оборону Ленинграда». В октябре месяце меня тоже наградили этой медалью.

Летом я стала получать письма от мамы. Она вернулась в освобожденный в августе 1943 года Харьков одна. Отец умер в эвакуации в 1943 году, в октябре погиб на фронте брат. Мне необходимо было поехать в Харьков.

Я вновь обратилась к директору завода и окончательно убедилась, какой он душевный человек. Он удовлетворил мою просьбу предоставить отпуск для поездки в Харьков и безоговорочно подписал мое заявление. Я проехала по дороге страшных разрушений. Повидалась с близкими, оставшимися в живых, почтила память убитых фашистами и вернулась на завод.

5 ноября 1943 года

Получил извещение от 5-го отделения милиции о местонахождении моих документов. Это облегчило груз на моем сердце. Хлопочу новые карточки взамен утерянным. Вот уже третьи сутки не смыкаю глаз. Работаю в ночь, а днем хлопочу о своем несчастье [А. Е.].

6 ноября 1943 года

После упорных хлопот и хождений сегодня получил карточки. Выдали не рабочую, а иждивенческую, но и этому невероятно рад. Возвратили мне и документы, к тому же без всяких штрафов [А. Е.].

7 ноября 1943 года

Холодным и темным вечером колонна из трех автомашин тронулась в путь. Три миномета в разобранном виде везли в кузовах автомашин, три на колесных ходах были прицеплены к автомашинам. Ехали через Колтуши, Пороховые, Большую Охту и Охтинский мост, Суворовский проспект. Ночной город казался безлюдным и погруженным во мрак. В полной темноте лишь угадываются очертания домов. Без происшествий проехали по Невскому проспекту, Дворцовой площади, Дворцовому мосту и мосту Строителей на Петроградскую сторону. На территории фабрики «Канат» разгрузили автомашины.

Утром к фабричному пирсу подошел самоходный паром довольно значительных размеров. Идем к командиру парома, получаем разрешение на погрузку и место для размещения минометов. Материальную часть мы погрузили и укрепили довольно быстро. Но вышла заминка с погрузкой боеприпасов – для их перевозки выделена специальная баржа. И нам их грузить не разрешают. Но мы – боевое подразделение и взяли с собой боеприпасы. Бросить их мы не можем. Пришлось обращаться к командиру полка. И разрешение на погрузку боеприпасов было получено.

С наступлением темноты в ночь на 7 ноября паром вышел в путь. Под огромной палубой имелся салон: все солдаты удобно устроились в креслах и преспокойно дремали. Первый раз мне довелось плыть морем. С выходом парома в залив я вышел на палубу и наблюдал за движением. Я знал, что слева по борту мы будем плыть вдоль берега, захваченного врагом. Почти все мое внимание было направлено именно туда. Но там была полная темень.

Без помех и происшествий часов в десять вечера паром причалил к пирсу в Ораниенбауме. Началась выгрузка.

В полной темноте на берегу прозвучали команды на построение солдат. Гулко застучали по каменной мостовой солдатские ботинки, пробарабанили, прыгая по булыжникам, колеса пулеметов. И все стихло, растворилось в темноте. Под утро солдаты были уже в густом лесу. Часов в двенадцать ночи мы закончили выгрузку. Часть благополучно прибыла на плацдарм [Коровкин].

«Секретарю Ленинградского горкома ВКП (б)

Спецсообщение

Управление милиции г. Ленинграда располагало данными о том, что на ряде комбинатов Лензаготплодоовощторга вследствие неправильного, хаотического хранения картофеля и других корнеплодов, нарушения правил загрузки, несоблюдения температурного режима и других причин происходит порча корнеплодов с нарастающим итогом.

Произведенной выборочной проверкой состояние хранения картофеля и других овощей на 1, 3 и 4-м комбинатах ЛЗПОТ при участии инспекторов Государственной плодоовощной инспекции установлено:

1-й овощной комбинат

Корпус № 19, засек № 29, вагон № 510764 в момент загрузки картофеля 18 октября с.г. имел следующую кондицию:

Заболевание фитофторой 5 %

Загнившей 5 %

Абсолютной гнили 1 %

Засоренность землей 2 %

Механически поврежденное 2,5 %

К моменту проверки 6 ноября с.г., т. е. через 18 дней, установлено: согласно кондиции произошло увеличение пораженности, примерно от 100 % и выше, а именно:

Заболевание фитофторой 12%

Загнившей 10%

Абсолютной гнили 2 %

Засоренность землей 2 %

Механически поврежденное 4 %

Из общего количества 707 тонн картофеля на день проверки было перебрано 63 тонны.

В таком же состоянии находится картофель, хранящийся и в других корпусах комбината.

Осмотр качественного состояния корнеплодов, находящихся на хранении, показал:

Корпус № 49 – брюква, поступившая 22/X с.г. в количестве 1500 тонн, при загрузке имела следующую кондицию:

Полноценной 77 %

Отходов 1 %

Абсолютной гнили 2 %

Загнившей 13,5%

Нестандартной 7,5 %

При осмотре, путем анализа, установлено:

Полноценной 24 %

Отходов 1 %

Абсолютной гнили 4 %

Загнившей 71 %

Засоренной землей 1 %

Аналогичные результаты дала проверка отсеков в других корпусах комбината. Следует отметить, что заложенный в резерв картофель в количестве 8000 тонн подвергся переборке 10 % к общему количеству.

Высота загрузки в отсеках достигает свыше 2 метров при нормальной 1,5 метра, что ведет к самовозгоранию овощей и их быстрой порче.

Так, при проверке корпуса № 16 третьего комбината глубинный слой картофеля на 1 метр горел. Медленно реализуется картофель, предназначенный для продовольственных целей, из 155 тонн, выделенных сети общественного питания, вывезено всего лишь 6–7 тонн.

По 5-му комбинату ЛЗПОТ картофель в количестве 800 тонн свален навалом в штабель, в солодовне бывшей пивоварни пивного завода «Н. Бавария», без соблюдения правил устройства хранилищ, приточной вентиляции нет, помещение не дезинфицировано, сырое и т. д.

Картофель, заложенный на хранение с 10 октября с. г, имеет пораженность фитофторой до 45 %, с наличием абсолютной гнили от 1 до 5 %.

Положение с хранением картофеля и других овощей аналогично и по другим комбинатам. Ссылка директоров комбинатов на пораженность картофеля фитофторой, а также на отсутствие рабочей силы для переборки не освобождает руководителей комбинатов от проведения профилактических мероприятий, предупреждающих порчу и потерю товарности картофеля и других корнеплодов. Проверка показала, что если не будут проведены мероприятия в соответствии с действующими инструкциями к сохранению резерва корнеплодов и картофеля, то из 100 % завезенных в резерв овощей не останется и 50 %. Дальнейшая проверка качества картофеля и его хранения продолжается.

Начальник Управления НКВД ЛО комиссар госбезопасности (Шикторов).

13 ноября 1943 г.г. Ленинград № 2076».

«Сов. секретно

Управление НКВД СССР

по Ленинградской области и городу Ленинграду 20 ноября 1943 г.

№ 2090

Секретарю Ленинградского горкома ВКП (б) товарищу Кузнецову А. А.

Спецсообщение[116]

Управлением милиции гор. Ленинграда вскрыта и ликвидирована группа расхитителей продовольственных карточек во 2-м участковом бюро по учету и выдаче продовольственных карточек Выборгского района гор. Ленинграда.

Расследованием установлено, что начальник 2-го участкового бюро Романова З.И. (член ВКП (б) с 1932 года, депутат Ленинградского Совета депутатов трудящихся последнего созыва), кассир по выдаче продкарточек Хасина М.И., контролеры: Бочарова, Богданова и Докина, войдя между собой в преступную связь, используя свое служебное положение, занимались расхищением продовольственных карточек, поступавших в бюро от предприятий и учреждений г. Ленинграда, подлежащих погашению и уничтожению путем сжигания.

По первичным данным расследования установлено, что ими только за ноябрь месяц было расхищено свыше 30 комплектов продкарточек, в основном категории «рабочая».

Допрошенные по существу участники хищения продкарточек показали:

Начальник 2-го бюро Романова З.И.:

«… В октябре месяце с.г. сотрудник бюро Богданова в разговоре со мной сказала, что сданные продкарточки по форме № 7 можно не уничтожать, а часть брать себе для личного пользования, и дала мне сразу два комплекта категории «рабочая».

В ноябре месяце с.г. таким же путем я от Богдановой получила 4 комплекта, полученные по похищенным продкарточкам продукты я обращала в личную пользу».

Кассир бюро Хасина М.И.:

«… В ноябре месяце с.г. мною совместно с контролером Богдановой при сжигании продкарточек, принятых по форме № 7 и подлежащих уничтожению, было похищено и присвоено свыше 30 комплектов продкарточек за ноябрь месяц с.г., которые были поделены среди участников хищения, мне лично достались 15 комплектов продовольственных карточек…»

Аналогичные показания дали и другие участники хищения. Произведенными обысками на квартирах у хищников обнаружено и изъято 26 комплектов продовольственных карточек.

По делу производится дальнейшее расследование и проводится бухгалтерская ревизия, направленная на выявление полного количества расхищенных продкарточек.

Начальник Управления НКВД НО комиссар госбезопасности (Шикторов)».

14 ноября 1943 года

Воздушная тревога. Близкая сильная стрельба зениток. Через окно виден град осколков, падающих на улицу. Девушка-парикмахер, закусив губу и немного побледнев, продолжает брить, не забывая спросить: «Компресс? Массаж? Освежить?». Молодцы наши ленинградки!

Весь станционный поселок забит войсками стрелковой дивизии, вставшей на зимние квартиры [Л. Х-в].

Из воспоминаний Зои Константиновны

Колесниковой[117]

В одном здании производили измельчение и сушку селитры, а другом – плавку тротила и изготовление аммотолов. Здания находились недалеко от Северной котельной, поэтому пары доходили до них, было тепло и можно было заниматься работой. Техника безопасности соблюдалась. Рабочие работали по 8 часов напряженно, по вредности получали на питание спецталоны и 0,5 литра молока. В 1942 году молоко было соевое. Выдавали соевые шроты (лепешки). Начальником мастерской был А.Ф.А. Е.

В начале сентября 1942 года т. А.Ф. А.Е. с рабочей делегацией ездил на 4 дня на фронт (до 10 сентября).

В котельной не стало топлива, и цех остановился 17 ноября 1942 года на 3 дня. Потом работа пошла нормально.

До войны я жила в общежитии ЛТИ, находящемся в Московском районе, за заводом «Электросила». В годы войны не было возможности преодолевать такое расстояние, да и транспорт не ходил, поэтому я ночевала у разных сотрудников. Потом нас с А. И. Певцовой временно поселили в новом рабочем поселке в комнату эвакуированных.

Дров не было. В комнате мороз. Мы стали топить круглую железную печечку книгами, газетами, журналами. Но от них печечка не нагревалась. Пришлось пилить стулья, ножовкой. Мы по очереди пилили стул, голова кружилась, усиленно билось сердце, руки слабели, и ножовка выпадала из рук. Но все же мы не сдавались.

За водой ходили на речку Лупа. Вниз к воде по берегу спустишься, наберешь полведра воды, а наверх не подняться: берег обледенел, скользко. Ни керосина, ни какого-либо другого горючего материала не было, и мы сидели в темноте.

С открытием Ледяной трассы на Ладоге наше положение улучшилось, норма выдачи хлеба увеличилась, и с 11 февраля мы стали получать 500 г хлеба. На работе стали выдавать не только суп с отрубями, но и кашу перловую. В столовой отоваривали крупяные карточки, и мы с подругой стали съедать по 5–6 тарелок супа. За несколько дней съедали весь месячный паек, а дальше опять голод.

Весной зазеленела трава. Мы собирали лебеду, подорожник, крапиву. Варили щи и делали лепешки, Иногда можно было достать буханку хлеба за деньги. Мы покупали буханку за 500–600 рублей. Съедали ее сразу.

О ленинградцах думала вся страна. Каждая область, край посылали в Ленинград обозы и вагоны с продуктами. Мы об этом узнавали из газет. И вот я получаю письмо от мамы из Казахстана, где она сообщает о том, что к ее знакомым из Ленинграда на побывку прибыл офицер и что она с ним отправила нам посылку. Она была в пути около двух месяцев. И сколько же было радости! Когда мы открыли ящик и увидели его содержимое, то сразу же вдвоем с подругой издали звук: «Ах!» Кто стоял недалеко от нас, сказали: «Сумасшедшие!» Мы поняли, что от счастья вид у нас был действительно «сумасшедших». В посылке были сухари, казахские баурсаки, сахар и масло. Посылку мы разделили с подругой пополам. И с благодарностью вспоминаем добрую, заботливую маму Елену Ивановну и неизвестного военного, которому нелегко было выполнить поручение по доставке посылки в Ленинград. На нашем пути было много добрых людей, которые помогали выстоять.

В сентябре 1942 года ходили упорные слухи о том, что на территории складов ст. Пискаревка обнаружены зарытые в землю бочки с капустой, творогом и мясом. Рассказывали всякие были и небылицы. Я взяла ведро и пошла. Народу было много. Действительно, в больших ямах я увидела бочки с квашеной капустой. Но к ним не пробраться. То, что валялось на земле, возле бочек, я и подобрала. Никакого мяса и творога не видала. Но на работу кто-то приносил этот «творог». Черная масса (как сырой торф) напоминает вкус творога. Ели с закрытыми глазами. Как стало потом известно, капуста была завезена в Ленинград в 1935 году (пять тысяч тонн). Ее растащили в течение суток, оставив на месте 15000 лопат. Вот сколько побывало людей на Пискаревке. Капусту долго мыли в реке и только потом употребляли в пищу.

К 25-летию Октября нам выдали на работе по 1 кг казеина. Мы варили его и ели <…>.

Хотя жизнь улучшалась, но мы не могли распределять равномерно продукты. Для таких, как мы, были организованы «рационы» при столовых. Карточки сдавали и получали трехразовое питание. Как умно это было продумано. Рацион нас спасал. И в дальнейшем было много трудностей в нашей жизни. Мы были молоды, хотя не имели ничего, кроме молодости. Мы получали зарплату, высчитывали подоходный налог, военный налог, заем, но мы не роптали, а на заем подписывались на 1,5–2,0 оклада. И никогда-никогда не проявляли недовольства.

Мы были уверены, что после Победы настанет хорошая жизнь.

27 ноября 1943 года

Подошла и наша очередь ехать на передовую. При подъезде дорога пошла по низким местам и была вымощена лежащими поперек дороги бревнами. Местность здесь низкая, весной и осенью она заливается водой. Вкопаться в землю здесь нет возможности. Все оборонительные сооружения находятся на поверхности земли. На переднем крае среди леса была сделана широкая просека. На опушке, обращенной в нашу сторону, был построен вал с двумя бревенчатыми стенками, между которыми была засыпана земля. Вал имел форму окопа. На его углах, обращенных в сторону противника, были построены деревоземляные точки с амбразурами для стрелков. Просека за валом была заминирована. А впереди отдельными опорными пунктами стояло боевое охранение.

Подходы к тропам, ведущим к пунктам боевого охранения, также были заминированы. В глубине нашей обороны мы увидели отдельные опорные пункты. Теперь дзоты на бывшей передовой опустели, и один из них будет служить нам временным домом. Командир батареи показал нам уже почти готовые окопы для минометов на огневой позиции и приказал не позднее следующего дня приступить к систематическому изучению переднего края обороны противника [Коровкин].

3 декабря 1943 года

С опушки леса долго наблюдаю в бинокль передний край обороны. <…> На стороне противника слышались стук топора, шум от движения подвод, гудки автомобилей и похожие на собачий лай выкрики фашистов. Слышно, но не видно. И это заставило нас в следующий раз попытаться наблюдать с дерева. Отошли на километр, выбрали густую и ветвистую ель и вдвоем с разведчиком-наблюдателем Зотовым по очереди влезали на дерево и наблюдали в бинокль за передним краем врага. Фрицы, спасаясь от огня наших снайперов, спрятались за высокий вал, и даже с дерева непосредственно передний край обороны врага не просматривался. <…>

Необходимо отметить, что немцы в первые дни наблюдений вели себя довольно пассивно. На переднем крае наши солдаты строили дзоты, носили бревна, стучали, группами ходили офицеры и солдаты. А немцы молчали. Лишь изредка раздавались автоматные очереди. За прошлый день со стороны врага было несколько артиллерийских выстрелов. А в этот день совсем было тихо.

На следующий день вели наблюдения из района противотанкового рва, отрытого нашими женщинами и школьниками в 1941 году, а теперь вставшего перпендикулярно линии фронта и как бы соединившего наши передние края.

Здесь местность повыше и имеется старый окоп. Из него хорошо просматриваются вражеский забор и амбразуры дзотов в нем. Дзоты берем на учет. На стороне врага слышен ненавистный лающий говор, кашель, во многих местах слышен стук топора. Во второй выход на передовую попали под артобстрел [Коровкин].

Из документов Городского штаба МПВО: 14 сентября. Большой пожар на заводе «Электроприбор». 12 октября в 15 часов 25 минут и 16 октября в 19 часов 14 минут прямыми попаданиями двух артснарядов в трамвайные поезда на углу Лесного пр. и Литовской ул. ранено 49, убито 23 человека.

3 декабря в 16 часов артснарядом на углу Невского пр. и Дворцовой пл. разрушен трамвайный вагон. Ранен 31, убито 50 человек.

24 декабря. Всего за тридцать минут удалось справиться с горением емкости с бензином.

1944

Ленинградцы встречали Новый третий по счету год войны со смешанными чувствами. К ставшей привычной тревоге за родных и близких, сражающихся в действующей армии, добавилась день ото дня крепнущая надежда на скорую и полную победу. За годы осады горожане привыкли к обстрелам, напряженному ритму жизни, тяжелому труду, бытовым неудобствам и пр. Общими усилиями транспортников, работников торговли и общепита наладилось регулярное снабжение населения продуктами питания и предметами повседневного спроса. Действующие промышленные предприятия Ленинграда продолжали снабжать вооруженные силы оружием и боеприпасами, ремонтировать боевую технику. И хотя вклад ленинградцев в общие усилия был сравнительно невелик, тем не менее чрезвычайно важен, особенно для Ленинградского фронта и Балтийского флота.

Параллельно уже в 1943 году разворачивается работа по восстановлению гражданской промышленности и городского хозяйства. Ряд предприятий получили заказы на изготовление техники для восстановления объектов народного хозяйства освобожденных районов страны. Ленинградцы научились жить в условиях осады. Эта наука далась нелегко. Потери населения составили, по разным подсчетам, от 630 тысяч до более 1 миллиона человек.

Лишь узкий круг посвященных знал, что близка к завершению подготовка широкомасштабной операции по полному разгрому врага у стен Ленинграда. На Ораниенбаумский плацдарм была скрытно переброшена 2-я ударная армия. Подкрепление получили и части 42-й армии, которой предстояло вступить в сражение через сутки после начала операции. По приказу Ставки Ленинградскому фронту передали несколько полков гвардейских реактивных минометов («Катюш»). Разведывательные подразделения всех уровней и видов войск выявили и нанесли на карты огневые точки, систему укреплений, минные поля.

Были доставлены и складированы надлежащим образом боеприпасы для всех видов и калибров артиллерии. Оборонительная система врага представляла собой серьезное препятствие, немецкие части сохраняли боеспособность и управляемость. Однако бойцы и командиры были уверены в том, что на этот раз им удастся сломить сопротивление противника и освободить Ленинград от ненавистной осады.

Тем временем враг с тупой методичностью продолжал обстреливать город. За первые 16 дней января на улицах, площадях и в домах ленинградцев разорвалось 1482 разных снарядов, повредившие 116 зданий, вызвавшие 3 пожара. Погибли или были ранены 405 ленинградцев. Это были, как оказалось, последние разрушения и жертвы. Беспримерная ленинградская эпопея подходила к своему завершению.

Из документов Городского штаба МПВО: 4 января в 7 часов 46 минут прямым попаданием артснаряда в трамвайный поезд на углу Нижегородской ул. и Лесного пр. ранено 95 человек, убито 32 человека.

7 января 1944 года

Новый год отпраздновали богато. Мало было вина, но много закуски. Спать легли в 5 часов утра. Встали в 8 часов [А. Е.].

Утро 14 января 1944 года. Начинался 937-й день Великой Отечественной войны. Полки реактивных минометов, сосредоточенные на Ораниенбаумском плацдарме, нанесли удар по врагу. Вскоре к ним присоединилась артиллерия Ленинградского фронта и Балтийского флота. Чуть более часа артиллеристы били по врагу, расчищая путь готовым атаковать частям 2-й ударной армии. Началось завершающее сражение битвы за Ленинград.

На следующий день в наступление с Пулковских высот перешли войска 42-й армии. Враг отчаянно сопротивлялся. Атакующие не без труда и потерь преодолевали оборонительные укрепления немцев.

14 января 1944 года

На этот день было назначено начало нашего наступления. В 9 часов 35 минут, с начала залпа «Катюш» и другой артиллерии, дали и мы первый залп. Слушай, город Ленина! Слушайте, дорогие ленинградцы, слушайте грозную музыку! Это играет наш мощный артиллерийский оркестр. Он исполняет симфонию мести, симфонию расплаты. Мы долго ждали этого часа, словно великого праздника. И вот он пришел! Трепещи, лютый враг! Пришло время рассчитаться с тобой за муки голода, смерть, кровавый разбой, бомбежки и обстрелы!

Стоял неимоверный грохот. Буквально ничего не было слышно. Команды приходилось принимать, подбегая к старшему на батарее и слушая его крик прямо в ухо.

Немцы редко, но огрызались. Они обстреляли артиллерийским огнем наш прежний передний край. Но один снаряд задел вершину дерева над нашей огневой позицией, разорвался там, и осколком был разбит прицел 5-го миномета [Коровкин].

22 января 1944 года

Пока мы организовывали штаб и отделы корпуса, мало-мальски налаживали свое житье и быт, хотя все это было очень неприхотливо и упрощенно, – на всех фронтах шли успешные действия. Но наш участок фронта точно застыл в январской стуже, так он был малоподвижен.

Но наконец зашевелился и наш фронт. Немцы побежали сами, без боя, нам осталось только преследовать их. Мы молниеносно побросали свои землянки и часть имущества.

Рывок вперед в первые дни был очень велик и полон доселе неведомыми впечатлениями: мы неслись по земле, которой владели немцы. Убегая, они подрывали и уничтожали все, что только можно было уничтожить, и убийственно минировали за собой все близлежащие дороги и жилье.

Сойти с дороги, съехать чуть в сторону означало верную смерть, полную возможность взлететь на воздух! Часто у самых дорог предостерегающе валялись клочья разорванных лошадей, упряжи, машин и даже людей.

Часто такое нагромождение являлось причиной наших остановок. Мне делалось страшно, особенно после того, как, выйдя из машины в одну из таких остановок, увидела разорванную рыжую лошадь с оскаленной в предсмертной муке мордой, с остановившимися безумными глазами и лежащим рядом с ней безголовым трупом солдата. Странно и дико выглядел человеческий труп без головы.

Убийственный вид имела 8-я ГЭС, мимо которой пронеслись мы в первые дни нашего отчаянного марша. Огромное серое здание буквально лежало опрокинутое кверху ногами. То была работа немцев перед уходом.

Промерзшие и уставшие в первый день, мы искали какую-нибудь крышу, под которой смогли бы согреться и провести ночь, и залезли в немцами оставленную землянку, наспех осмотрев ее. Землянка была очень хороша: просторная, обставленная мебелью, сделанной из березы. Положительно, немцы молодцы, так искусно использовавшие поверхностную часть дерева с естественным прихотливым рисунком коры. Получилось просто художественно.

Кажется, не успел остыть очаг, оставленный врагом, как мы воспользовались оставленными благами. Провели ночь в приютившей нас землянке, а утром старший лейтенант Холопцев у входа в землянку обнаружил мины.

Только чистая случайность спасла нас от гибели. Кто-то смеялся, что среди нас есть счастливые.

Теперь уже часто встречались группы пленных немцев, ведомые нашими конвоирами. Я с интересом смотрела на понурые лица немецких молодцов, их теперешнее шествие не напоминало победного марша, а лица наших солдат светились торжеством и удовлетворением. По дорогам лежало много трупов немецких солдат, их некогда и некому было убирать.

В деревне Захожье находилась большая часть немецких пленных. Их выстроили и собирались направить в пункт сбора пленных. Я прошла мимо угрюмой и чрезвычайно мрачной толпы. Они не смотрели на нас, не поднимали опущенных глаз от земли и были жалки и подавлены. Некоторые из них держали носилки, на которых лежали их раненые или больные товарищи.

В сердце своем я старалась вызвать ярость, припоминая, что совершили эти злодеи на нашей земле, но в горле стоял ком, и слезы щекотали глаза. Очень не похожи на победителей эти жалкие и понурые люди, и казалось, что они неспособны совершить какое-либо злодеяние.

Лица у них были тонкие, заостренные, волосы светлые или светло-рыжие, одеты они были удивительно легко. Странно было видеть их в такие морозные зимние дни. Неудивительно, что русская зима так напугала их, а морозы способствовали бегству.

Как показывала обстановка, ближайшее будущее – это сплошное преследование немцев с попутными боями. Был издан приказ освободиться от всего лишнего и тяжеловесного, быть налегке, не загромождать машин и оставить только самое необходимое и быть готовым сняться в любой момент [Е. М-ва].

26 января 1944 года

Сегодня самый радостный день моей жизни! 26 января 1944 года – день освобождения от немцев моей малой родины Гатчины. В 19 часов 50 минут передали эту новость, и сейчас в Москве салют в честь наших доблестных войск! 12 залпов из 124 орудий.

Я волнуюсь, на глаза набегают слезы радости. Что бы в Гатчине ни случилось, что бы ни совершили захватчики, родная земля все равно останется. <…>

Целый год я ничего не записывал в эту тетрадь. За это время пришлось многое пережить. Артиллерийские налеты были ежедневно по многу часов подряд. Каждый день грозил смертью. Снаряды падали во двор дома, где я живу, и у соседей, в пяти-десяти метрах от моего служебного здания. Осколки и взрывная волна вырывали двери и рамы, пробивали стены.

За год от обстрела погибло много моих сослуживцев. Одному из них летом на Невском оторвало голову. <…>

Теперь все это позади. Можно свободно ходить по улицам и не думать, что тебя могут убить <…> [А. А.].

27 января 1944 года

Свершилось! Настал и на нашей улице праздник. То, на что мы надеялись, о чем мечтали, ради чего мы терпели голод и холод, теряли родных и близких, работали и сражались, наконец стало явью.

18 января вечером по радио объявили о прорыве вражеской обороны под Ленинградом и Новгородом.

19 января опубликован приказ товарища Сталина об освобождении нашими войсками Красного Села и Ропши. У врага отбиты города и поселки с такими родными названиями – Петергоф и Стрельна. Сколько счастливых мирных воспоминаний связано с ними.

21 января занята Мга. Надо пережить блокаду, чтобы понять, что значит для ленинградца это коротенькое слово. Мга – это железнодорожная станция, через которую проходят пути, связывающие город со страной. И ее освобождение означает, что мы больше не осажденные. Сколько сил и жизней потрачено за эти тяжкие и трагические годы, чтобы выбить врага из этого места. И вот свершилось. Но борьба продолжается. Наши доблестные войска идут вперед.

24 января освобождены Пушкин и Павловск. Все дальше от стен города гонят захватчиков наши воины. Мы уже не слышим артиллерийской канонады, в городе не рвутся вражеские бомбы и снаряды. В городе наступила тишина. Мы от нее отвыкли. Странно и непривычно. От радости хочется плакать и плясать. Вчера наши заняли Гатчину.

19 часов 45 минут. Что за радость! Какой день! Город ликует. Вновь над городом гром орудий. 324 орудия 24 раза салютуют в честь нашей общей Победы. Город весь в разноцветных огнях: фейерверки, сигнальные ракеты, разрывы пиротехнических зарядов озарили небо. Блокада снята! Какое нужно сердце, чтобы не заплакать! Какой день, какой праздник! Его мы никогда не забудем [А. Е.].

Уже несколько дней носились слухи о салюте в Ленинграде, говорили, что на Марсовом поле устанавливают пушки. И верилось, и нет.

Сегодня днем стало ясно, что салют будет. Из РОНО пришла телефонограмма, чтобы вечером слушали радио, а утром провели митинг.

Пришла домой в 6 часов и легла, не выключая радио. Около 8 часов два раза передали приказ по войскам Ленинградского фронта за подписями Говорова, Жданова, Кузнецова, Соловьева и Гусева. Там уже прямо говорилось, что будет дано 24 залпа из 324 орудий. Я выключила радио, гремели пушки; открыла штору – на улице светло, как днем. Над крышами разлетаются ракеты, зеленые, белые, красные звезды.

По коридору мечется старуха Игнатьева. «Господи, что случилось?» Накидываю пальто и бегу на улицу. На Мойке масса народа. Светло так, что узнаем знакомых. В белых фронтовых полушубках бойцы, охраняющие порядок. Но беспорядка нет. По небу бегают сильные лучи прожекторов. Гул салютов. «Дожили», – чаще всего слышится в толпе. Минута в жизни города незабываемая [Ползикова-Рубец].

Я вышла на набережную у моста Лейтенанта Шмидта. Впервые за тысячу дней в городе сняли светомаскировку, кое-где тускло светили окна домов и отдельные уличные светильники. Из репродукторов раздавался торжественный голос диктора, он зачитал поздравление ленинградцам с долгожданным праздником. Но вот радио умолкло, присутствующие притихли, и наступила тишина, все ждали торжественного салюта.

Вечернее небо осветилось вспышкой многоцветного фейерверка, и тут же раздался глухой артиллерийский залп. Высветились осунувшиеся лица ленинградцев. Они кричали «ура!» и были безмерно счастливы. Многие плакали от радости, от осознания того, что кончились блокадные страдания от голода, холода и артиллерийских обстрелов. Залпы салюта следовали один за другим, освещая набережные, израненные дома и тысячи счастливых ленинградцев. Салют закончился, но люди еще долго не расходились [Павлушкина].

Ленинград ликует

«27 января 1944 года навсегда войдет в славную историю города Ленина. В этот день приказ по войскам Ленинградского фронта возвестил о полном освобождении от вражеской блокады и от варварских артиллерийских обстрелов противника.

Доблестные воины Ленинградского фронта разгромили противника и отбросили его от Ленинграда на 65-100 километров. <…>

Город-герой, город-боец, в течение 28 месяцев стойко и мужественно боровшийся с озверелым врагом, выдержал беспримерную осаду и отшвырнул немецко-фашистские банды…

В ознаменование великой победы и в честь полного освобождения Ленинграда от вражеской блокады <…> 27 января город Ленина салютовал доблестным войскам Ленинградского фронта». <…>

(ЛенТАСС)

«Ликуют ленинградцы. Они вышли на улицы, матери привели с собой детей, чтобы на всю жизнь сохранили дети в своей памяти этот незабываемый вечер.

Радостно вздрогнула родная ленинградская земля от раскатов победного салюта. Не знающий страха Ленинград-воин засверкал от сияния праздничных огней».

Борис Лихарев

«… У Невы на гранитных набережных, на мостах небывалое праздничное скопление людей. Через несколько минут начнется салют. <…> Вспыхнули огни пушек. И потрясающий грохот, победный грохот наших салютующих орудий, разорвал тишину. Сотни, тысячи разноцветных ракет взвились в небо. Клинки прожекторов скрестились.

Счастлив Ленинград, выстоявший в боях. Счастливо бьются сердца ленинградцев. Грохочут новые и новые залпы. Нева покрывается пороховым дымом. Нет, такого праздника не знала величавая река».

Л. Никольский

«Гремит победный салют! Ослепительным светом озарен памятник солдату-полководцу Суворову, который, обнажив шпагу, грудью встал здесь, у Марсова поля. «Тщетно двинется на Россию вся Европа: она найдет там Фермопилы Леонида и свой гроб», – все еще звучат его пророческие слова.

Пруссаки бежали от стен Ленинграда, Пушкина, Гатчины. Они устилают дороги трупами. Они видят, конечно, какой факел победы взметнулся позади них, над величественным городом-героем».

Григорий Мирошниченко

«Величайшие исторические дни переживает наш великий город, а вместе с ним и вся Советская Родина. Могучим ударом Красная армия выбила вандалов XX века, фашистских захватчиков, из прекрасных пригородов Ленинграда. <…>

Еще гремят орудийные раскаты, тяжелая борьба еще не окончена, враг под Ленинградом еще не уничтожен, но час окончательной победы близок. И перед нами, архитекторами, стоит огромная задача – еще интенсивнее готовиться к залечиванию ран, нанесенных нашему городу. Вместе со всеми трудящимися мы должны сделать и сделаем наш город еще прекраснее, величественнее».

Архитекторы В. Голли, И. Фомин, В. Каменский

28 января 1944 года

Ленинградцы ликуют!

Блокада снята!! Ленинград свободен!!

У нас салют. 324 орудия стреляют 24 раза. Волшебный фейерверк длился 35 минут. Над Невой и Марсовым полем взлетали тысячи разноцветных ракет. Небо освещали лучи цветных прожекторов. Громоподобные залпы сотрясали воздух. Было светло, как днем. Ленинградцы смеялись, плакали и целовались друг с другом! <…> [А. А.].

Ленинградцы быстро привыкали к мирной жизни, когда в садах спокойно гуляют дети, в кинотеатрах крутят фильмы, люди ходят по улицам, не опасаясь артиллерийского обстрела.

Город дышит спокойно

«Тридцатое января 1944 года. Тихо. Падает мягкий снег. С Невского проспекта на Дворцовую площадь разворачивается выкрашенный в белое фронтовой тягач. На прицепе огромная желтоствольная трофейная пушка.

Парами держась за руки, площадь пересекает группа ребятишек из детского сада…

Ребятишки перешли в Александровский сад. Там уже давно звучали детские голоса, ребята пытались слепить снежную бабу, бегали среди деревьев, катались на лыжах… Еще несколько дней назад мы видели их гуляющими во дворах и подворотнях. Их воспитательницы чутко прислушивались, не громыхнет ли на юге, за Урицком, выстрел и не свистнет ли предательский снаряд.

Сегодня воспитательницы, поглядывая на детей, спокойно сидели на садовых скамейках.

Огибая сад, звенели трамваи 12-го и 24-го маршрутов, полные народа.

Было первое воскресенье после того, как войска нашего фронта отбросили немцев далеко от Ленинграда и прекратились варварские артиллерийские обстрелы города. Ленинградцы в свой выходной день, как и в былые времена, спешили к центру. В этот день трамвайные парки выпустили на линию двадцать дополнительных вагонов, и все они были переполнены…

Кинотеатры Ленинграда дали сто сеансов вместо обычных восьмидесяти и пропустили зрителей на много тысяч больше, чем в те выходные дни, когда городу грозили обстрелы… На стадионе «Динамо» мелькали пестрые свитера хоккеистов Н-ской воинской части и спортивного общества «Авангард». За их игрой следили сотни болельщиков. Победила команда воинской части со счетом 3:0».

«Ленинградская правда», 1 февраля 1944 года

Победа досталась дорогой ценой. Точных данных о человеческих потерях нет и, видимо, никогда уже не будет. В течение десятилетий официально считалось, что от голода, болезней, артиллерийских обстрелов и бомбежек погибли более 630 тысяч человек. По подсчетам независимых историков, предложивших свои методики подсчетов, – от 800 тысяч до 1 миллиона человек. Город были вынуждены покинуть более 800 тысяч человек. По официальным данным регистрации на 1 января 1944 года, в городе проживали всего чуть более полумиллиона человек, включая стариков, женщин и детей.

Война нанесла Ленинграду серьезные материальные потери. Разрушены или повреждены 3930 зданий промышленного назначения, более 7 тысяч жилых и общественных зданий.

Особенно горькой была потеря любимых многими ленинградцами жемчужин архитектуры – пригородных дворцов и парков Петергофа, Стрельны, Пушкина, Павловска и Гатчины.

«Большой Петергофский дворец разбит, превращен в руины. Насквозь светятся его изувеченные окна с обломками лепки. Немцы разворовали все богатства дворца, вплоть до паркета полов.

Большой грот – выдающееся произведение мирового архитектурного искусства – разрушен. Исчез не только Самсон. Исчез Нептун, исчезли все остальные фигуры. Красивейшая фонтанная аллея, идущая ровной стрелой от дворца к заливу, исковеркана немецкими варварами. Ажурный мостик через Самсоновский канал взорван, и обломки его свисают вниз. Разрушен «Львиный каскад». Огромные серые гранитные колонны лежат на земле. Фигуры львов разбиты на части. От фонтана «Ева» остался только пьедестал».

В. Карп, майор, «Ленинградская правда»

«Монплезир стоит, и нужно определить степень его сохранности. Подойти к зданию нелегко – так плотно его окружили минными полями, но вот обход найден, и уже можно рукой прикоснуться к его потускневшим стенам. И здесь же пришлось убедиться в том, что Монплезир поврежден гораздо серьезнее, чем это казалось с первого взгляда.

Боковые галереи лишились не только рам своих больших окон-дверей, но и части подпорных столбов. Их кровли угрожающе провисли, прогнулись, дали трещины и живописные плафоны, написанные прямо по штукатурке. Эти плафоны были всегда предметом особого внимания как первый образец светской монументальной живописи в России, выполненный при участии русских мастеров, – и вот они уже давно открыты всем непогодам. На мраморном полу галерей наметены сугробы снега, и ветер угрожающе свистит в маленьких боковых павильонах, которые, кажется, вот-вот рухнут».

М. Тихомирова. Памятники. Люди. События.

Из записок музейного работника

«О Павловске никто ничего не знает, кроме того, что на второй день после изгнания немцев диверсанты подожгли дворец, который горел с ярким заревом в течение трех дней (сильными были взрывы в пожаре). Мосты на пути к дворцу взорваны (буду перебираться вплавь! Хотя вы Славянку знаете, ее и курица перейдет летом, а я-то уж брод найду!). Жаль, что из-за повсеместного минирования нельзя будет сразу объезжать весь парк (боюсь, что не утерплю и все-таки пойду… Все судьба! По Невскому ходили – не боялись, а это было одно время (в период обстрелов ежедневных) не менее опасно, чем пройти по заминированному полю).

<…> О павильонах известно, что целы Колоннады Аполлона и Трех граций… Остальное неведомо (я последняя ушла, я первая все и увижу)…»

А. И. Зеленова. Из письма А.М. Кучумову. 31 января 1944 года

«В Екатерининском парке огромные лысины со множеством пней стали могильными памятниками широкошумным дубравам… Ни одной скульптуры, ни одной статуи! Даже ни одной узорчатой скамьи не увидел я здесь сейчас. Только зеленые зловещие коробки мин торчат из-под тающего в аллеях снега.

Выходим <…> к Большому дворцу, под арку. Лицей сохранился, в нем, очевидно, жили немцы. Стекла, однако, выбиты, внутри все разорено. Направляемся к главному зданию.

Оконные проемы похожи на пустые глазницы, рамы поломаны или исчезли совсем, под стенами наваль кирпичей. Внутри дворца – хаос провалившихся, пустых зал, ободранные до кирпича стены. Все разбито! Видны кое-где только поблескивающие куски золоченых фризов, раздробленные остатки медальонов, орнамента, барельефов… Ни Янтарной комнаты, ни Большого зала, ни других прославленных на весь мир залов. <…> Знакомый с юности дворец предстает мне в прахе, в пепелище, в удручающем разорении». <…>

И. Лукницкий. Фронтовой дневник.

Книга третья. (Февраль 1943 —до конца войны)

«Когда наши войска вступили в Гатчину, в городе бушевало 24 пожара. Гитлеровские бандиты подожгли ценнейший памятник архитектуры – знаменитый гатчинский дворец, граммофонную фабрику, Дом Советов и другие крупные здания города. Они взорвали электростанцию, водопроводную станцию, хлебозавод. Силами воинских частей пожары были ликвидированы». <…>

Из интервью председателя исполкома Гатчинского районного Совета депутатов трудящихся Гусева корреспонденту ЛенТАСС.

9 февраля 1944 года

Сегодня был в Гатчине. По пути попадались сметенные с лица земли поселки и железнодорожные станции. <…>

Гатчина сильно пострадала. Взорваны многие каменные дома. На улицах кое-где попадаются незахороненные трупы фрицев, разбитая боевая техника врага.

Часть дома, где я жил, уцелела. Моя квартира дочиста ограблена. Все, что я в ней нашел, – это рваная немецкая офицерская фуражка.

Грустно смотреть на разоренное гнездо, где столько пережито и куда уже никогда не вернуться <…> [А. А.].

Оккупанты тащили из дворцов все, что были в состоянии увезти. В Петергофе похитили скульптуры «Самсон, раздирающий пасть льва», символизировавшую победу России над Швецией, «Нева» и «Волхов» из Нижнего парка. В Екатерининском дворце украли Янтарную комнату. След оборвался в Кёнигсберге, и разыскать ее так и не удалось. Некогда подаренную прусским императором скульптурную группу «Нептун» из Верхнего сада в Петергофе вывезли в Германию, откуда ее удалось вернуть после войны. Спецкоманды трофейщиков, солдаты и офицеры забирали картины, мебель, посуду и столовые приборы.

Часть музейных предметов удалось в 1941 году, накануне оккупации, вывезти в Ленинград. Там они хранились в подвале Исаакиевского собора.

Уже весной блокадного 1942 года ленинградцы приступили к ремонту улиц, домовых кровель, водопровода, электрических сетей. После полного снятия осады ремонтные работы несколько ускорились. Жители и власти стремились поскорее вернуть городу прежний мирный вид.

Тем временем война продолжалась. Промышленность Ленинграда, как и всей страны, работала на удовлетворение нужд и потребностей действующей армии и флота. Однако народное хозяйство понемногу приступило к переходу на мирную продукцию. По инициативе городских властей промышленность Ленинграда в 1943 году была включена в производственные планы союзных наркоматов. Заводы получили задания по изготовлению оборудования восстанавливаемых шахт Донбасса и других объектов.

Городское хозяйство, жилой фонд, сфера услуг понесли самые серьезные потери. Катастрофически не хватало рабочих рук. Многие ленинградцы, вынужденные покинуть город, были готовы вернуться. С одной стороны – предприятия, на которых они работали, не могли их всех в один момент отпустить, а с другой – возвращающихся было некуда поселить.

Председатель исполкома Ленгорсовета П. С. Попков в докладной записке на имя секретарей горкома партии А. Жданова, А. Кузнецова и Я. Капустина от 23 января 1944 года жаловался:

«Общие потери жилой площади составляют около 3 млн кв. метров, или более 20 % всего жилого фонда». Далее городской голова напоминает партийному начальству, что до войны «фактическая средняя норма жилой площади в Ленинграде не превышала 5 кв. метров на человека». Попков предложил, конечно же, временно, на два-три года, понизить санитарную норму с 9 до 6 кв. м на человека.

Во время блокады многие жители были вынуждены перебраться из домов в южной части города, близкой к линии фронта и потому подвергавшейся наиболее интенсивным обстрелам, в северные районы. Дабы избежать массового перемещения жителей из одного района в другой, Попков предлагал возвращающимся из эвакуации ленинградцам предоставлять жилье на общих основаниях, из расчета 6 кв. метров на человека.

Шли дни за днями, и каждый приносил добрые вести не только с фронтов, где Советская армия громила врага, но и об успехах восстановления народного хозяйства и заботе, как тогда было принято выражаться, партии и правительства о трудящихся. Об этом непременно сообщали газеты. На деле не все было так замечательно, как об этом сообщали газеты.

1 февраля, вторник (955-й день войны)

Горком партии принял постановление «О мероприятиях по улучшению работы с трудящимися, пострадавшими от вражеских артиллерийских обстрелов».

Партийное руководство города предлагает «усилить повседневное внимание и заботу», «провести учет раненых и погибших от артобстрелов», и наконец, «увековечить память погибших на трудовом посту <…> занесением их в документы, запечатлевающие историю предприятий и учреждений».

5 февраля, суббота (959-й день войны)

Комендантский час сокращен до 5 часов – с полуночи до 5 часов утра. Продлены часы работы пассажирского транспорта, театров, кино, магазинов, столовых и т. п.

12 февраля, суббота (966-й день войны)

Войска Ленинградского и Волховского фронтов освободили город Лугу.

13 февраля 1944 года

Строители и монтажники начали восстановительные работы в зданиях киностудии «Ленфильм». Съемочная группа из Москвы приступила к работе над картиной «Настенька» («Жила-была девочка»), посвященной ленинградской детворе.

Специалисты треста «Ленсвет» приступили к восстановлению уличного освещения.

В середине февраля районные жилищные управления приступили к ремонту жилых домов. Мастера-ремонтники при посильной помощи жильцов заделывали пробоины в стенах, настилали полы, штукатурили стены и потолки, белили и красили. Объем работ был пока невелик. Не хватало рабочих рук и материалов. Кирпич и доски брали из разрушенных зданий.

Началось восстановление промышленности, производящей строительные материалы.

«… Время настало… Надо готовить каменщиков, штукатуров, маляров, столяров, плотников, работников всех строительных профессий. Надо готовить материалы для них: доски, кирпич, известь, цемент…

И снова заводские ворота, еще визжа заржавленными петлями, стали отворяться, впуская грузовики с материалами. В цехах застучали молотки, зазвенели топоры, появились люди с гаечными ключами. Началась расчистка захламленных за два с лишним года подъездных путей…

Завод оживал, распрямлялся. На помощь ему спешили с других предприятий района. На субботниках и воскресниках было отработано более тысячи человеко-часов…

Когда директор позвонил энергетикам и напомнил обещание отремонтировать трансформаторы, ему ответили:

– Сделаем все в оговоренные сроки. Нам напоминания не нужны.

И сделали даже больше, чем требовалось на первое время. Директор предприятия, которое обязалось отремонтировать заводские паровозы, сам звонил несколько раз:

– Где ваши паровозы, почему не очищаете подъездные пути?

В этой поддержке смежников была большая сила. Когда директора спросили:

– Продукция ваша нужна уже в феврале – сможете дать? – Он подумал, прикинул и сказал:

– Если такая помощь будет – сделаем.

Немало сил потребовалось на восстановление оборудования…

Первая очередь завода готова к пуску. Это самое начало трудного пути к восстановлению нашего города, который пройдет сквозь лета, хорошея, расцветая, побеждая».

Л. Никольский. «Ленинградская правда», 13 февраля 1944 года

«Горком комсомола обязался силами молодежи восстановить один из плавательных бассейнов.

… Ежедневно после работы на заводе бригада комсомольцев-электромонтеров во главе со своим секретарем Тамарой Степановой приходила в бассейн. <…> И когда в бассейне засияли все лампочки, ребята распростились…

На смену им пришли другие. Это были девушки-маляры из отряда МПВО и школьники со скребками. Они лазали под самый потолок, отскабливая плесень и отбивая потрескавшуюся штукатурку…

Бассейн преображался. Заблестел мрамор колонн, засверкали плафоны…

Каждый день сюда приходили комсомольцы, пионеры и школьники Приморского района. В воскресные дни здесь собиралось до ста человек. Работы хватало всем: и малярам, и штукатурам, и стекольщикам. <…>

Рапорт Городскому комитету ВЛКСМ о выполнении в срок его решения выглядел строго и внушительно. Колонки цифр говорили о тысячах квадратных метров покрашенной, побеленной, оштукатуренной и очищенной площади, о десятках остекленных окон, сделанных заново дверей…

… В прозрачную воду стремительным прыжком с трамплина бросаются ленинградские пловцы». <…>

М. Шувалова. «Ленинградская правда», 13 февраля 1944 года

3 марта 1944 года

Последнее время бродили слухи о том, что Ленинград переводят на общесоюзное снабжение. Ленинградцы этого не желают.

Сегодня мы были поражены. На заводе начали выдавать дополнительный талон на питание. По нему в заводской столовой мы получили 200 г хлеба, маленькую порцию каши, 100 г мяса, 50 г масла, 0,5 литра настоящего молока и компот. Вот этого мы никак не ожидали. Ведь это же как вторая продуктовая карточка [А. Е.].

Возрождение законсервированных предприятий, развернувшееся после прорыва и особенно ликвидации блокады Ленинграда, во многом зависело от обеспечения производства квалифицированной рабочей силой. «В этих условиях, – отмечал военный отдел ЛТК ВКП (б) в отчете, направленном в ЦК ВКП (б), – пополнение частей фронта людскими ресурсами из города приобрело чрезвычайно напряженный характер. Выполнение нарядов Ленфронта стало больше делом парторганизации города, чем горвоенкомата <…>. В ряде случаев вопрос мобилизации тысяч людей решался путем персонального рассмотрения каждого человека секретарем ГК ВКП (б) и членами Военного совета Ленфронта».

Чтобы строго регламентировать порядок возвращения ленинградцев из эвакуации, ЛГК ВКП (б) создал специальную комиссию. Она должна была рассматривать предложения о реэвакуации предприятий и учреждений Ленинграда.

В Ленинграде всегда было немало любителей и ценителей классической музыки. 5 апреля 1942 года, когда город только оправлялся от тяжкой блокадной зимы, возобновились регулярные симфонические концерты. В знаменитом Большом зале филармонии состоялось первое исполнение в Ленинграде Седьмой симфонии Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. С концертами перед жителями осажденного города выступали: Д. Ойстрах, Э. Гилельс, Я. Зак и другие. Работавшим в Ленинграде симфоническим оркестром руководил замечательный музыкант К. Элиасберг. Именно ему принадлежит честь управлять оркестром на ленинградской премьере Седьмой симфонии Д.Д. Шостаковича. Это стало выдающимся событием, выходящим за рамки музыкальной жизни[118].

После полной победы под Ленинградом культурная жизнь города постепенно возрождалась. Возобновилась традиция чествования памяти великих представителей отечественного и мирового искусства.

«18 марта 1944 года в Большом зале филармонии состоялся торжественный вечер, посвященный столетию со дня рождения великого русского композитора Н.А. Римского-Корсакова.

Открыл его вступительным словом известный ленинградский композитор и музыковед В. Богданов-Березовский.

В первом отделении концерта прозвучали: увертюра к опере «Псковитянка», народная артистка республики

С.П. Преображенская исполнила арии из опер «Царская невеста» и «Садко». В заключение солисты С. Преображенская и В. Шестаков исполнили редко звучащую прелюдию-кантату «Из Гомера».

Второе отделение было целиком посвящено симфоническому творчеству композитора. Оркестр под управлением К. И. Элиасберга исполнил симфоническую картину «Садко», «Сечу при Керженце» и в завершение концерта знаменитое «Испанское каприччио».

«Ленинградская правда», 19 марта 1944 года

В конце марта в Ленинграде побывала группа знаменитых артистов Московского Художественного театра: народный артист СССР В. Качалов, народные артисты РСФСР О. Андровская, К. Еланская, Б. Ливанов, заслуженный артист республики М. Яншин. Выступления москвичей были тепло встречены публикой.

Все эти большие и малые события городской жизни наряду с фронтовыми победами Советской армии становились ободряющими свидетельствами скорого окончания войны и долгожданного наступления мирной жизни.

20 марта еще одна важная новость. Восстановлено пассажирское движение по старейшей железнодорожной магистрали страны. Знаменитый поезд № 1 «Красная стрела» отправился из Ленинграда в Москву. Грузовые перевозки на главной линии Октябрьской железной дороги возобновились уже 23 февраля.

К счастью, главная линия оказалась в руках оккупантов не на всем своем протяжении. Линия фронта проходила юго-восточнее станции Колпино и южнее Чудова. Для скорейшего открытия движения поездов между Москвой и Ленинградом по главному пути предстояло в сжатые сроки восстановить сильно разрушенный участок Поповка – Любань – Чудово – Дубцы. Работы вели подразделения УВВР-2 и три батальона МПВО Ленинграда, состоящие в основном из девушек и женщин. Пришлось извлечь более 10 тыс. мин, сотни авиабомб и неразорвавшихся снарядов. В короткие сроки восстановили мосты через реку Волхов у Чудова и реки Ровань, Тигоду и другие. Все работы на участке были завершены ко дню Красной армии 23 февраля 1944 года, который в годы Отечественной войны отмечался с особым чувством.

22 марта 1944 года ГКО принял постановление «О первоочередных мероприятиях по восстановлению промышленности и городского хозяйства Ленинграда в 1944 г».

В первоапрельском номере «Ленинградской правды» читатели смогли узнать вовсе не шуточную новость: «В Дзержинском и Смольнинском районах рабочим ремонтно-строительных контор регулярно задерживают выплату заработной платы. <…> Главный инженер ремонтно-строительной конторы 2-го Дзержинского райжилуправления Клотовский, гл. бухгалтер Кирсанов привлекаются Ленжилуправлением к судебной ответственности. Главному инженеру 1-го Смольнинского райжилуправления тов. Чижову и директору ремстройконторы конторы 2-го Дзержинского райжилуправления Газарху объявлен строгий выговор».

Тем временем в город пришла весна. Речники северо-запада готовились к первой с 1941 года навигации на Неве и Волхове.

Нева очистилась ото льда от ивановских порогов до Ижоры. В черте города лед взламывается пароходами. В Ленинградском речном порту завершается подготовка к летней навигации. Намечается полностью возобновить транзитные перевозки. На перегрузочные площадки по железной дороге поступили первые грузы – дрова, балласт, уголь.

В номере от 23 апреля «Ленинградская правда» сообщает как о важных событиях, достойных упоминания в общегородской газете: «Предприятия местной промышленности начали выпускать строительные материалы и инструменты. Листопрокатный завод освоил изготовление кровельного железа, завод «Промет» – плотницкие топоры и кувалды. Завод «Красная звезда» приступил к выпуску столярного инструмента. На заводе «Новый строитель» в апреле изготовлено значительное количество скобяных изделий: дверных и оконных ручек, петель».

Власти всячески поощряли участие населения в восстановительных работах. Наряду с обязательным участием всех ленинградцев в разборке завалов на месте разрушенных жилых домов в порядке отбывания трудовой повинности жители города брались за самостоятельный ремонт собственных квартир. «Ленинградская правда» всячески пропагандировала опыт передовиков: «Дом на Лесном проспекте, 37[119] <…> жильцы взялись восстановить своими силами. <…> Старый мастер Сергей Александрович Пестряков подготовил четырнадцать печников и восемь штукатуров. Они общими усилиями взялись заменять времянки круглыми печами и ремонтировать наиболее пострадавшие квартиры. 525-я нуждалась в капитальном ремонте. Здесь были настелены полы, оштукатурены и окрашены стены…»

Обойная фабрика в канун праздника Первомая объявила о выпуске 10 тысяч кусков обоев для ремонта квартир. Обои будут продаваться в магазине Ленжилснаба по ордерам, выдаваемым через домохозяйства. В первую очередь ордера получат нуждающиеся в ремонте квартир семьи военнослужащих, инвалиды Отечественной войны и граждане, чьи квартиры требуют неотложного ремонта.

В канун Первомая в Ленинграде торжественно открылась выставка «Героическая оборона Ленинграда».

«В декабре 1943 года Военный совет Ленинградского фронта принял решение о создании выставки «Героическая оборона Ленинграда». <…>

Предназначенное для выставки здание требовало капитального ремонта и значительного переоборудования. <…> Площадь, отведенная под выставку, равняется примерно 9 тысячам квадратных метров. <…> С первых дней работы над выставкой были взяты темпы, привычные для фронтового Ленинграда. Днем и ночью печатались фотодокументы. Десятки художников-оформителей работали над картами, схемами и диаграммами. Рабочие макетных мастерских сутками не отходили от станков, изготовляя сотни моделей танков, орудий, автомашин.

На многих заводах во внеурочные часы выполнялись заказы выставки, отряды курсантов, красноармейцев, девушек-бойцов МПВО расставляли в залах пушки, боеприпасы, насыпали земляные укрепления, точно соответствующие настоящим. Музейные работники уходили домой только глубокой ночью…

Главный отдел выставки называется «Великая победа под Ленинградом». В центральном павильоне стенды, посвященные освобождению исторических пригородов Ленинграда, образуют как бы аллею, ведущую к величественной статуе Верховного Главнокомандующего товарища Сталина, работы лауреата Сталинской премии Богомолова». <…>

«Ленинградская правда», 30 апреля 1944 года

30 апреля горком партии обязал Энергосбыт увеличить с 1 мая 1944 г. лимит отпуска электроэнергии на семью с 2 до 3 кВт-ч в сутки.

В косметическом ремонте своего жилища ленинградцы должны были рассчитывать на собственные силы, помощь родственников и знакомых и наем мастеров за свои деньги.

Известный ленинградский литературовед, в то время редактор литературно-драматического вещания Радиокомитета Г. П. Макогоненко, впоследствии вспоминал:

«В свой город Анна Андреевна Ахматова вернулась 31 мая 1944 года. <…> Жилище было в бедственном состоянии: закопченные стены и потолки, зияющие дырами рамы – стекла были выбиты взрывной волной… Нужен ремонт. Но как это сделать в военном Ленинграде?

И тут мы вспомнили о Всеволоде Марине, старом друге Ольги Берггольц; в годы блокады он работал заместителем директора Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Блокада и хозяйственные нужды библиотеки превратили книжника и библиотечного работника в мастера на все руки, универсала <…>. Я объяснил Всеволоду, что нужно сделать в квартире Ахматовой, осторожно, но настойчиво нажимая на фамилию хозяйки квартиры. Человек добрый, отзывчивый и к тому же деловой, Марин перебил меня:

– Не дави на психику. Грамотный. Пошли, надо самому посмотреть.

На месте Марин хозяйственно оглядел комнаты, вынув блокнот, записал туда нужные сведения, затем измерил проемы в рамах без стекол.

Закончил работу, вышли в садик. Марин быстро изложил план действий: «Комнаты надо промыть и побелить. Мел и синьку дам. Мастера найду, есть у меня знакомый, но старый он. Схожу, уговорю, а ты заплатишь. Только он слабый, а комнаты высокие – дворцовые, чтобы их черт побрал. Лестницу принесу. Ему должно помогать – будешь у него подручным. Старика надо беречь. Мастер есть мастер, даже если он стар и слаб». К концу недели комнаты помолодели, только зияющие провалы в рамах напоминали о бедствиях. Приняв работу, Марин сказал:

– Пойдем ко мне. Стекол у меня нет. Но для Ахматовой надо воспользоваться резервами. Есть у нас в запасниках множество дубликатов портретов писателей – на всякий случай. Все они разных размеров и, естественно, все застекленные. Сейчас мы их расстеклим. В случае чего ты подтвердишь, куда пошли вынутые стекла с портретов великих писателей. Думаю, нас простят <…>.

Когда работа была закончена, Марин, который сам вставлял стекла, весело оглядел обновленные комнаты и с несвойственной ему торжественностью сказал:

– Ну, теперь Анна Андреевна может вселяться в свой Фонтанный Дом!..»

После освобождения в порядок дня встала задача скорейшего восстановления ленинградской промышленности. Ее доля в промышленном производстве накануне войны составила более 10 %. Для сохранения ведущего положения города в стране необходимо было в кратчайшие сроки восстановить утраченный за годы осады потенциал.

«Коллективу Ленинградского Металлического завода в 1944 году было поручено отремонтировать и укомплектовать турбинами Ново-Московскую, Рыбинскую, Днепродзержинскую и другие электростанции. Все эти работы предстояло вести в жестких условиях военного времени – не хватало оборудования, квалифицированных кадров, топлива, металла. К тому же главное внимание обращалось на выполнение фронтовых заказов.

Станочное оборудование в значительной степени было эвакуировано, оставшиеся станки нуждались в капитальном ремонте. Бездействовали водопровод, канализация, отопление. Сам директор завода вынужден был распределять пятисотваттные электролампы.

– Восстановить предприятие мы должны только собственными силами, – твердо решили в парткоме.

Каждому выдали листок с заголовком «Трудовой отчет Родине о работе по восстановлению родного завода». Этот документ свидетельствовал о новом патриотическом движении.

В середине мая 1944 года из эвакуации в Ленинград вернулись конструкторы и монтажники завода. Эшелон остановился на запасном железнодорожном пути у Кондратьевского проспекта. Его прихода ждали сотни людей: здесь были и близкие родственники, и товарищи по работе. В тот день вернулось свыше трехсот турбостроителей…

На другой день большинство приезжих пришли на завод. Беседа главных специалистов в кабинете директора была продолжительной и задушевной.

– Прежде всего мы нуждаемся в людях, – сообщил В. В. Кожаринов[120]. – Ну и, конечно, в технической документации.

– А как будет решаться вопрос с жильем? – тихо спросил один из инженеров. На месте его дома лежали развалины.

– С жильем, товарищи, плохо, – вмешался в разговор только что вошедший в кабинет секретарь парткома В.М. Ремезов. – Большинству придется восстанавливать разрушенные дома собственными силами. Разумеется, с помощью завода.

И на Большой Охте началось строительство трех-, четырехэтажных шлакоблочных домов. А пока многим приходилось жить и трудиться в неотапливаемых помещениях завода».

Б. А. Белов. Турбостроители

Невский завод имени Ленина к 7 ноября 1944 года изготовил первую турбину и коксоэксгауструдера для восстановленного одного из металлургических предприятий Донбасса.

«Шел 1944 год. Блокада Ленинграда была прорвана, и я вернулся в свой родной город. Встретил он меня неприветливо, какой-то мрачный и тихий. По улицам разгуливали огромные крысы. В нашей пустой квартире также было полно мышей и крыс. В городе не было ни одной кошки.

Мать моя погибла от голода, а чудом оставшиеся в живых жена и сын были эвакуированы куда-то в Башкирию. Я приковылял на свой родной завод. Инструментальный цех работал полным ходом. В нем трудилось много женщин и подростков. Мне обрадовались, как выигрышу по облигации. Поначалу я, сколько мог, помогал молодым рабочим осваивать токарнорезьбовые работы.

Почти все пожилые специалисты, в том числе и «короли», умерли с голоду. Положение на заводе было очень трудное, и все же, несмотря на это, завод работал.

Вскоре о моем возвращении узнали знакомые с завода, где я когда-то временно работал, и стали просить помочь им в инструментальном цехе. За три с половиной года я изголодался по работе и с готовностью согласился. Так и пошло: три часа в день работал на своем заводе, три часа – на чужом. Самостоятельно работать на станке я пока не пытался. А тут еще навалилась на меня бронхиальная астма. Врачи категорически запретили мне жить в Ленинграде из-за климата».

Б. Ф. Данилов. Жизнь – поиск

14 сентября на первое заседание после значительного перерыва в родном городе собрался Ученый совет университета. Подведя итоги проделанной работы, он принял решение возобновить учебные занятия со 2 октября.

16 июня ленинградцы радостно встретили первый эшелон возвращающегося домой Театра оперы и балета имени

С. Кирова. Тем временем завершалась реставрация в здании театра. Мастера-реставраторы и учащиеся открытого в 1943 году специализированного Ленинградского художественного училища восстанавливали роспись потолка в зрительном зале.

3 сентября. Новый сезон в Ленинграде открыл Академический театр драмы им. А. С. Пушкина.

«Мы поднимаем занавес снова в родном Ленинграде после трехлетнего перерыва. Театр открывается спектаклем «Нашествие» Леонова, решенным как углубленно-психологическая драма о скромных, простых, замечательных русских людях. Далее мы покажем «Русские люди» К. Симонова. Спектакль задуман как лирико-драматическая поэма о героизме и беззаветной преданности Родине советских людей».

Л. Вивьен. «Ленинградская правда», 3 сентября 1944 г.

«В 1944 году <…> вступили в строй Малый оперный театр, ТЮЗ, филармония. Началось восстановление музеев.

На заводах и фабриках Ленинграда введено в эксплуатацию свыше 1 млн. м^2 производственных площадей, установлено 5,5 тыс. новых и 13 тыс. капитально отремонтированных станков, проведена работа по восстановлению городского хозяйства».

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник

26 января 1945 года опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Ленинграда орденом Ленина.

9 мая 1945 года

2 часа 35 минут!!! Сквозь сон услышал позывные радио Москвы. Диктор, знаменитый Левитан, прочитал Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Горячо поздравил жену. Позвонил знакомым. Никто не спит. Все взбудоражены. Четыре года неслыханных страданий позади. <…>

Весь день на улицах толпы взволнованных ленинградцев. Возникают стихийные митинги. Люди кричат «ура», смеются и плачут, танцуют под музыку военных духовых оркестров и патефоны. <…>

Вечером по радио выступил Сталин. В 21 час прозвучал его спокойный, уверенный голос…

Как легко и спокойно на душе. С нами Сталин! В эту минуту с грустью и чувством глубокого благоговения вспоминаешь погибших на фронте и в тылу, отдавших свои жизни за то, чтобы мы услышали великое и радостное слово Победа! <…>

В Ленинграде на Дворцовой площади кипело людское море. Грохотали орудия, и в небе над Невой снова засверкали огни красочного фейерверка, и в воздухе пересеклись лучи прожекторов. И везде люди, люди, люди!!! Под аркой Главного штаба начались встречи… «В шесть часов вечера после войны!!!» [А. А.]

«Утро 9 мая. Утро дня Победы. Оно началось необычайно рано: в часы, которые всегда бывают самыми тихими, когда еще не ходят первые трамваи, улицы оживились, стали людны. Незнакомые улыбками приветствовали друг друга, обнимались, встречаясь, друзья. Выходной день, но разве усидеть дома! Движимые общим побуждением, все спешили к себе на завод, на фабрику, в родной коллектив, чтобы с товарищами разделить долгожданную радость.

На всех ленинградских предприятиях прошли митинги. В них участвовали десятки тысяч рабочих, служащих, инженеров, врачей, учителей, работников науки и культуры…

Здравицы в честь товарища Сталина, возгласы «ура!» оглашали заводские корпуса, раздавались на празднично украшенных улицах. Люди после митингов не расходились. Хотелось провести этот день вместе. Собирались группами, беседовали.

Позже многотысячные колонны устремились на площади города, убранные флагами, портретами руководителей партии и правительства, зелеными гирляндами. Здесь состоялись общерайонные митинги. <…>

Весь день улицы были переполнены ликующими ленинградцами. По городу проходили части гарнизона, курсанты военных училищ, моряки Балтийского флота. Их тепло приветствовали трудящиеся.

Низко пролетали краснозвездные самолеты, с которых разбрасывались листовки. Радиорепродукторы передавали выступления знатных людей нашего города – воинов Красной армии, стахановцев, ученых, писателей. Исполнялись любимые песни.

В 7 часов вечера на площадях, в садах и парках начались народные гуляния. Гремели оркестры. Выступали артисты. Закружилась в танцах молодежь.

Но вот прозвучала радостная весть: в 9 часов будет выступать Сталин. Толпы сгрудились у громкоговорителей. В напряженной тишине раздался знакомый спокойный голос вождя. С затаенным дыханием слушали ленинградцы исторические сталинские слова о Победе.

Через час снова раздались позывные Москвы: приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной армии и Военно-морскому Флоту. И, когда в столице нашей Родины загремели тридцать залпов из тысячи орудий, к ликующему «Ура!» москвичей присоединят свои восторженные возгласы десятки тысяч ленинградцев.

Начался фейерверк. Разноцветные огни загорелись в ночном небе. Его прорезали яркие лучи прожекторов.

Допоздна не стихали радость и веселье на улицах, площадях и набережных, не умолкала музыка.

Ленинградцы праздновали великую Победу».

«Ленинградская правда», 10 мая 1945 года

«Каждый из нас запомнит этот день на всю жизнь и очень точно: все его простые, неповторимые мелочи, все его небывалые, огромные радости <…>. Но среди радостей этих самой живой, самой светлой и глубокой будет радость, испытанная нами в те минуты, когда мы слушали речь и голос того, с кем слито для нас имя Победы, – голос нашего Сталина.

Уже в ту минуту, когда в праздничном, веселом гуле раздались слова: «Выступит товарищ Сталин», сердца ленинградцев тепло и счастливо встрепенулись: ведь его слова, его обращения к народу ждали весь этот день. И только что закончил диктор сообщение, как тысячи людей взволнованно повторили почти в один голос:

– Сталин будет говорить. <…> Сталин!

Точно воскликнула это сама улица, сам Ленинград.

Еще было много времени до девяти часов, целых 10 минут, и, почти не торопясь, можно было дойти до улицы Пролеткульта, от угла Невского и Литейного, но люди остановились там, где услышали сообщение диктора, и вот огромная толпа возникла здесь, возникла как-то мгновенно и стала расти, расти, заполнять собой весь перекресток.

Я запомнила девочку в белом пальтишке на руках у матери, которая все время спрашивала:

– А я его услышу? А я услышу?

Одна девушка ежеминутно просила спутника поглядеть на часы – сколько минут осталось?

Еще целых три минуты? Еще минута?

– А помните, как он говорил тогда… – спросила меня незнакомая пожилая женщина, – третьего июля…

Кто же не помнит этого <…>.

Он так обратился к нам: сестры мои и братья <…>.

И вот последняя, самая длинная минута истекла, и мы услышали голос Сталина. Он обратился к нам:

– Мои соотечественники и соотечественницы…

Трудно выразить волнение, охватившее всех при этих словах! О, как умеет Сталин найти самое нужное слово, обращенное к человеку, слово, выражающее самую суть народных отношений в данную минуту! Да, тогда, в июле 41-го, перед лицом надвигающегося на всех нас бедствия мы более всего ощущали себя сестрами и братьями, породнившимися в те страшные и величественные дни. Сегодня, спустя почти четыре года, мы торжествуем победу Отечества, того Отечества, во имя жизни, чести и славы которого отдавали все силы души, ума и тела, – победу Отечества, которому и он, наш Сталин, отдавал свой гений, свое вдохновение, всего себя!

Боясь проронить хоть одно слово, слушали мы нашего Великого Соотечественника. Почти у всех – у мужчин и женщин, у старых и молодых – блестели слезы счастья.

Мы запомним эту минуту навсегда, до смерти. Запомним не только слова, запомним то чудеснейшее человеческое тепло, которым был полон сегодня голос Сталина, запомним, с какой поистине отцовской, мудрой, безграничной любовью сказал он нам:

– С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы. <…>

Он негромко это сказал, не торжественно, и мы почувствовали, что эти слова, эта интонация идет из самых глубин его горячего человеческого сердца.

И когда он замолк, то – я ручаюсь за это – всем, кто слышал его, так же просто, тихо, всем сердцем хотелось ответить ему:

– С победой Вас, Иосиф Виссарионович, наш дорогой Соотечественник!»

О. Берггольц. «Ленинградская правда», 10 мая 1945 года

Эту книгу хочется закончить словами руководителя Советского государства И. В. Сталина на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии 24 мая 1945 года:

«Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеются здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение.

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-42 гг., когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской Республики, покидала, потому что не было другого выхода. Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду.

Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю: у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся.

Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!

За здоровье русского народа!»

Примечания

1

А. Б-в – инструктор Василеостровского райкома ВКП (б), помощник военного прокурора Ленинграда.

2

Н. Б-т – в 1941 году инструктор одного из райкомов партии.

3

Е. В-на (1909–2010) – преподаватель филологического факультета ЛГУ.

4

А. Б-н – в 1941–1942 годах контролер районного бюро по учету и выдаче продовольственных, хлебных и промтоварных карточек.

5

С. Б-а – домохозяйка, в годы войны сторож в домоуправлении.

6

Н. О-ва – в 1941–1943 годах плановик завода им. Молотова.

7

И. Н-в – в годы блокады главврач 23-й поликлиники, заведующий райздравотделом исполкома Кировского райсовета, заведующий отделом внебольничной помощи горздравотдела.

8

Е. Марттила. С. Магаева. Мученики ленинградской блокады. М., 2007.

9

Калвария – город в Литве на границе Восточной Пруссии, один из трех первых населенных пунктов, занятых немцами 22 июня 1941 года.

10

Е. С-ва – и.о. директора Ленинградского института истории ВКП (б).

11

А. А. – род. 1908 г. – инженер 5-го отделения службы движения Октябрьской железной дороги.

12

А. К-й – директор завода.

13

В. И-а – учитель русского языка.

14

Л. К-на – студентка филологического факультета ЛГУ, медсестра эвакогоспиталя, из письма матери.

15

А. Г-ч – зав. сектором печати в горкоме – сентябрь 1941-1 мая 1943 годов.

16

Л. А. Х-в – в начале войны главный инженер Государственной электрической станции им. С.М. Кирова (8-я ГЭС, ныне – Дубровская ТЭЦ им. Кирова) в поселке Невдубстрой (ныне г. Кировск). Станция была построена на левом берегу Невы в 35 км к востоку от Ленинграда (ныне Петербург) в 1929–1933 годах. После вынужденного переезда в Ленинград Л. Х-в был назначен главным инженером 2-й, а затем 5-й ГЭС.

17

А. К-в – в 1941 году – заместитель директора завода.

18

Е. А-в – работник Ораниенбаумского эксплуатационного участка Октябрьской железной дороги.

19

В. К-о – инженер, начальник штаба МПВО Ленинградского института холодильной промышленности.

20

Международный юношеский день.

21

Жестев Михаил Ильич (1902–1983) – рус. писатель, очеркист. Автор книг очерков «День великих работ» (1929), «Годы и люди» (1932), «Новеллы о чувствах» (1933) и др.

22

В. М-ла – родился в 1924 году. Шлифовщик завода им. Сталина. Умер 24 января 1942 года.

23

Зальцман Исаак Моисеевич (1905–1988) – в 1938–1941 годах директор Кировского завода в Ленинграде, в дальнейшем Кировского завода в Челябинске, зам. наркома танковой промышленности.

24

А. Г-в. Воспоминания: 18 дней обороны Пулковской обсерватории. 13–30 сентября 1941 г. РДФ ГММОБЛ.

25

Б. 3-ва – работник отдела технического контроля завода «Северный Пресс».

26

ЦГИАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 7-10 об.

27

В. П-н – ученица 7-го класса средней школы.

28

Б. К-в – родился в 1924 году. Жил и учился в Колпине. В начале блокады боец Комсомольского противопожарного полка, затем поступил в Военно-политическое училище. В начале зимы 1941 года был отчислен из училища по его настойчивой просьбе. В декабре 1941 – январе 1942 года жил с семьей в общежитии эвакопункта. Умер в эвакуации от последствий голода. Фрагменты дневника печатаются по подлинной рукописи, присланной по почте в Государственный музей обороны и блокады Ленинграда его братом в 1997 году.

29

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Ед хр. 12. Л. 16–16 об.

30

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 21.

31

Л. О. – ученица 110-й школы Свердловского района (погибла при обстреле города 14 декабря 1941 г.).

32

Бюллетень отдела торговли Исполнительного комитета Ленинградского городского совета депутатов трудящихся № 106–107 (814–815) 8 декабря 1941 г.

33

М… К. – главный инженер завода.

34

Зимой видела его опухшего, исхудавшего, силы быстро покидали его, и в январе он скончался. Мне особенно жаль было этого в сущности молодого человека. Только прошлой весной он с отличием закончил исторический факультет университета.

35

Л-ч – сотрудник радиоузла.

36

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 31–31 об.

37

С – н – заместитель начальника цеха вычислительных машин Ленинградской фабрики механизированного учета.

38

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 33.

39

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Ед. хр. 12. Л. 34.

40

Так в тексте.

41

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 40.

42

Ныне Адмиралтейская набережная.

43

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 43.

44

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Ед. хр. 12. Л. 41.

45

Г. М. К. – начальник планового отдела завода.

46

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 44.

47

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 12. Л. 51.

48

ГЭС-5 – современный адрес: Октябрьская набережная, 108. Введена в эксплуатацию 8 октября 1922 г.

49

Филя – Ф.А. Л. Х-в – брат Л.А. Л. Х-ва. В то время – зам. начальника Главного Военно-санитарного управления РККА.

50

М. 3. Парижский – главный инженер Ленэнерго, Абрамович – зам. управляющего Ленэнерго, М. И. Ш е н – де рей – один из руководителей «Электропульта», В. А. Емельянов – зам. управляющего Ленэнерго.

51

Секретарь горкома Кузнецов.

52

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 60. Л. 12—Моб.

53

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 17–19.

54

Рянгин Иван Васильевич (1895–1940).

55

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 65.

56

Из спецсообщения Управления НКВД СССР по ЛО и г. Ленинграду от 28/29 января 1942 года. Ломагин Н. А. В тисках голода. С. 192.

57

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 43.

58

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 43.

59

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 46.

60

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 28–29.

61

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 93. Ю-8123.

62

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 71–75.

63

Г. Г-р – род. в 1914 году, работал старшим мастером 3-го цеха завода им. Сталина.

64

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 88.

65

Корпусной врач – воинское звание.

66

Деген-Ковалевский Борис Евгеньевич (1894–1941) – кавказовед, археолог, этнограф.

67

Рыдзевская Елена Александровна (1890–1941) – скандинавист, переводчик.

68

Траншель Владимир Андреевич (1868–1942) – ботаник, миколог.

69

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 22–25.

70

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 70.

71

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 91.

72

Ломагин Н.А. В тисках голода. СПб., 2000. С. 189.

73

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 16. Л. 16.

74

Соколов А.М. Эвакуация из Ленинграда. СПб.2000. С. 96–120.

75

«П е т р и ш ул е» (нем. St. Petri-Schule) – одно из старейших учебных заведений России и первая школа Санкт-Петербурга, основанная в 1709 году, носила следующие названия: Школа при лютеранском приходе Святых Апостолов Петра и Павла; Главное немецкое училище Святого Петра (гимназия); с 1918 года – Советская Единая Трудовая школа (СЕТШ) № 4, 14, 41 ФЗД, 28 ФЗД, 222-я и 217-я средние школы Куйбышевского района города Ленинграда. В 1991 году школе было возвращено ее историческое название – «Петришуле».

76

Так в тексте.

77

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д.60. Л. 63.

78

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д. 60. Л. 73–75 об.

79

Б. Б. – боец истребительного батальона, приемщик ОТК, секретарь ЦК ВЛКСМ, на Металлическом заводе.

80

Ф. 4000. Оп. 20. Д. 60. Л. 50–50 об.

81

В. Н. – секретарь парторганизации батальона.

82

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 20. Д.60. Л. 104-104об.

83

Журнал «Нева» № 3, 2004.

84

Сын В. К-о.

85

Ф. 4000. Оп. 20. Д.60. Л. 103.

86

А. Е. – род. в 1917 году, рабочий, мастер участка завода «Краснознаменец».

87

Александра Ильинична – родная сестра автора воспоминаний.

88

3. Л. – инженер фабрики спортивного судостроения.

89

Цит. по: Акинъхов Г.А. Эвакуация. Вологда, 1992. С. 10–14.

90

Из воспоминаний Л. А. Блонштейн (Сайкиной), в 1942 году сандружинницы при медпункте станции Вологда-1.

91

Из письма Лидии Николаевны Кузьминской (Вологда, 20 ноября 1990 года).

92

Из письма Александры Матвеевны Лизуновой, бывшего главного врача Бабаевской районной больницы. (Октябрь 1991 года.)

93

Из справки начальника Управления эвакогоспиталями при отделе здравоохранения Вологодского горисполкома Туркестанской «О госпитализации ленинградского эваконаселения». (Не раньше 25 апреля 1942 года.)

94

Е. М-ва зиму 1941–1942 годов провела в Ленинграде. Весной 1942 года поступила на работу в одно из сельскохозяйственных предприятий, находившихся в блокадном кольце, затем поступила на службу в действующую армию. В составе стрелкового корпуса участвовала в освобождении Ленинградской области, Прибалтики и Польши.

95

А.И. Ш. – начальник Ленинградского областного управления Главнефтеснабсбыта при СНК СССР.

96

Жеребов Донат Константинович (1916–1998) – ветеран войны, полковник запаса, журналист.

97

Ленинград в осаде. Сборник документов. Санкт-Петербург, 1995. С. 87–90.

98

Общедоступная газета, издаваемая в Москве Наркоматом обороны СССР.

99

Деревня Колтушского сельсовета. В 1940 году в ней находилось всего 10 дворов.

100

Так в тексте.

101

Архив ИЦ ГУВД С.-Петербурга и Ленинградской области. Ф. 28. On. 1.Д.З. Л. 59.

102

Василий Егорович Т-ев. Род. в 1904 г., назначен директором Колпинского хлебозавода в 1938 году. 21 сентября 1941 года во время обстрела завода ранен, оторвало правую руку. После продолжительного лечения 27 января 1942 года вернулся на работу.

103

Из воспоминаний директора Ленинградского Педиатрического института Юлии Ароновны Менделеевой (1883–1959).

104

Из воспоминаний директора Ленинградского Педиатрического института Юлии Ароновны Менделеевой (1883–1959).

105

Забвению не подлежит. Выпуск IV. Статьи, воспоминания, документы. СПб., 2004.

106

Архив ИЦ ГУВД С.-Петербурга и Ленинградской области. Ф. 28. Оп. 10. Д.З. Л. 52.

107

Архив ИЦ ГУВД С.-Петербурга и Ленинградской области. Ф. 28. Оп. 1. Д.З. Л. 43.

108

Н. Б-ва – преподаватель музыкальной школы им. Римского-Корсакова.

109

Архив ИЦ ГУВД. Ф. 28. Оп. 1. Д. 2. Л. 1–4.

110

Архив ИЦ ГУВД. Ф. 28. Оп. 1. Д.2. Л. 46–47.

111

Архив ИЦ ГУВД. Ф. 28. Оп. 1. Д. 2. Л. 55–56.

112

Архив ИЦ ГУВД С.-Петербурга и Ленинградской области. Ф. 28. Он. 1.Д.З. Л. 32–34 об.

113

Архив ИЦ ГУВД. Ф. 28. Оп. 1. Д.2. Л. 86.

114

Архив ИЦ ГУВД. Ф. 28. О. 1. Д. 2. Л. 94.

115

Архив ИЦ ГУВД. Ф. 28. Оп. 1. Д. 2. Л. 116–121.

116

Архив ИЦ ГУВД С.-Петербурга и Ленинградской области. Ф. 28. Оп. 1. Д.З. Л. 17.

117

Зоя Константиновна Колесникова в 1941–1965 годах работала на заводе «Краснознаменец».

118

«Не мне судить об успехе того памятного концерта, – воспоминал впоследствии К. И. Элиасберг. – Скажу только, что с таким воодушевлением мы не играли еще никогда. И в этом нет ничего удивительного: величественная тема Родины, на которую находит зловещая тень нашествия, патетический реквием в честь павших героев – все это было близко, дорого каждому оркестранту, каждому, кто слушал нас в тот вечер. И когда переполненный зал взорвался аплодисментами, мне показалось, что я снова в мирном Ленинграде, что самая жестокая из всех войн, когда-либо бушевавших на планете, уже позади, что силы разума, добра и человечности победили».

119

Дом входит в комплекс зданий Батенинского жилмассива, возведенного в 1930–1933 гг. по проекту группы архитекторов в составе: Г.А. Симонов, Т.Д. Каценеленбоген, Б.Р. Рубаненко, А.Р. Соломонов, П.С. Степанов, В. А. Жуковская. КГИОП включил его в список вновь выявленных объектов, представляющих историческую, культурную, художественную или иную ценность.

120

Владимир Васильевич Кожаринов (1903–1977) – директор завода в 1942–1951 годах. Репрессирован по «Ленинградскому делу». После освобождения и реабилитации работал в Москве.

Content

Блокада Ленинграда. Дневники 1941–1944 годов

ВРЕМЯ РАССТАВАНИЙ И ТРЕВОГ

22 июня 1941 года

30 июня 1941 года

7 июля 1941 года

12 июля 1941 года

20 июля 1941 года

6 августа 1941 года

16 августа 1941 года

18 августа 1941 года

19 августа 1941 года

20 августа 1941 года

21 августа 1941 года

21 августа 1941 года

22 августа 1941 года

25 августа 1941 года

26 августа 1941 года

27 августа 1941 года

28 августа 1941 года

1 сентября 1941 года

2 сентября 1941 года

3 сентября 1941 года

НАЧАЛО ОСАДЫ

5 сентября 1941 года 76-й день войны

9 сентября 1941 года

11 сентября 1941 года

12 сентября 1941 года

14 сентября 1941 года

15 сентября 1941 года

16 сентября 1941 года

17 сентября 1941 года

18 сентября 1941 года

19 сентября 1941 года

20 сентября 1941 года

22 сентября 1941 года

23 сентября 1941 года

29 сентября 1941 года

30 сентября 1941 года

1 октября 1941 года

3 октября 1941 года

4 октября 1941 года

5 октября 1941 года

9 октября 1941 года

14 октября 1941 года

15 октября 1941 года

16 октября 1941 года

18 октября 1941 года

20 октября 1941 года

22 октября 1941 года

24 октября 1941 года

27 октября 1941 года

29 октября 1941 года

30 октября 1941 года

31 октября 1941 года

2 ноября 1941 года

4 ноября 1941 года

6 ноября 1941 года

7 ноября 1941 года

8 ноября 1941 года

9 ноября 1941 года

10 ноября 1941 года

13 ноября 1941 года

15 ноября 1941 года

16 ноября 1941 года

17 ноября 1941 года

18 ноября 1941 года

19 ноября 1941 года

ГОЛОДНАЯ ЗИМА

20 ноября 1941 года

24 ноября 1941 года

26 ноября 1941 года

28 ноября 1941 года

30 ноября 1941 года

1 декабря 1941 года

2 декабря 1941 года

3 декабря 1941 года

4 декабря 1941 года

5 декабря 1941 года

6 декабря 1941 года

9 декабря 1941 года

10 декабря 1941 года

11 декабря 1941 года

12 декабря 1941 года

13 декабря 1941 года

14 декабря 1941 года

15 декабря 1941 года

16 декабря 1941 года

17 декабря 1941 года

18 декабря 1941 года

20 декабря 1941 года

21 декабря 1941 года

24 декабря 1941 года

24 декабря 1941 года

25 декабря 1941 года

25 декабря 1941 года

27 декабря 1941 года

28 декабря 1941 года

29 декабря 1941 года

30 декабря 1941 года

31 декабря

31 декабря 1941 года

31 декабря 1941 года

1 января 1942 года

2 января 1942 года

3 января 1942 года

4 января 1942 года

5 января 1942 года

6 января 1942 года

7 января 1942 года

8 января 1942 года

9 января 1942 года

10 января 1942 года

11 января 1942 года

12 января 1942 года

13 января 1942 года

14 января 1942 года

15 января 1942 года

18 января 1942 года

19 января 1942 года

21 января 1942 года

23 января 1942 года

25 января 1942 года

26 января 1942 года

27 января 1942 года

28 января 1942 года

29 января 1942 года

30 января 1942 года

31 января 1942 года

1 февраля 1942 года

2 февраля 1942 года

3 февраля 1942 года

4 февраля 1942 года

5 февраля 1942 года

6 февраля 1942 года

7 февраля 1942 года

8 февраля 1942 года

9 февраля 1942 года

10 февраля 1942 года

11 февраля 1942 года

12 февраля 1942 года

14 февраля 1942 года

15 февраля 1942 года

16 февраля 1942 года

17 февраля 1942 года

18 февраля 1942 года

19 февраля 1942 года

20 февраля 1942 года

21 февраля 1942 года

22 февраля 1942 года

23 февраля 1942 года

25 февраля 1942 года

27 февраля 1942 года

1 марта 1942 года

3 марта 1942 года

7 марта 1942 года

«8 марта 1942 года

9 марта 1942 года

10 марта 1942 года

11 марта 1942 года

«12 марта 1942 г.

12 марта 1942 года

13 марта 1942 года

15 марта 1942 года

16 марта 1942 года

18 марта 1942 года

19 марта 1942 года

21 марта 1942 года

ВЕСНА НАДЕЖДЫ

22 марта 1942 года

23 марта 1942 года

27 марта 1942 года

29 марта 1942 года

31 марта 1942 года

1 апреля 1942 года

4 апреля 1942 года

4 апреля 1942 года

4 апреля 1942 года

5 апреля 1942 года

12 апреля 1942 года

13 апреля 1942 года

15 апреля 1942 года

16 апреля 1942 года

22 апреля 1942 года

23 апреля 1942 года

28 апреля 1942 года

1 мая 1942 года

5 мая 1942 года

8 мая 1942 года

9 мая 1942 года

10 мая 1942 года

10 мая 1942 года

14 мая 1942 года

16 мая 1942 года

17 мая 1942 года

18 мая 1942 года

22 мая 1942 года

24 мая 1942 года

25 мая 1942 года

26 мая 1942 года

27 мая 1942 года

28 мая 1942 года

29 мая 1942 года

29 мая 1942 года

30 мая 1942 года

1 июня 1942 года

2 июня 1942 года

4 июня 1942 года

8 июня 1942 года

10 июня 1942 года

12 июня 1942 года

13 июня 1942 года

14 июня 1942 года

15 июня 1942 года

15 июня 1942 года

17 июня 1942 года

18 июня 1942 года

25 июня 1942 года

26 июня 1942 года

29 июня 1942 года

4 июля 1942 года

5 июля 1942 года

6 июля 1942 года

8 июля 1942 года

9 июля 1942 года

11 июля 1942 года

14 июля 1942 года

19 июля 1942 года

20 июля 1942 года

21 июля 1942 года

24 июля 1942 года

25 июля 1942 года

26 июля 1942 года

29 июля 1942 года

31 июля 1942 года

2 августа 1942 года

5 августа 1942 года

5 августа 1942 года

9 августа 1942 года

13 августа 1942 года

14 августа 1942 года

17 августа 1942 года

20 августа 1942 года

21 августа 1942 года

23 августа 1942 года

16 сентября 1942 года

25 августа 1942 года

28 августа 1942 года

3 сентября 1942 года

9 сентября 1942 года

10 сентября 1942 года

15 сентября 1942 года

19 сентября 1942 года

24 сентября 1942 года

25 сентября 1942 года

26 сентября 1942 года

3 октября 1942 года

5 октября 1942 года

6 октября 1942 года

8 октября 1942 года

10 октября 1942 года

11 октября 1942 года

11 октября 1942 года

13 октября 1942 года

15 октября 1942 года

18 октября 1942 года

29 октября 1942 года

30 октября 1942 года

31 октября 1942 года

ВТОРАЯ БЛОКАДНАЯ ЗИМА

1 ноября 1942 года

3 ноября 1942 года

4 ноября 1942 года

5 ноября 1942 года

6 ноября 1942 года

7 ноября 1942 года

15 ноября 1942 года

16 ноября 1942 года

17 ноября 1942 года

18 ноября 1942 года

20 ноября 1942 года

23 ноября 1942 года

24 ноября 1942 года

26 ноября 1942 года

29 ноября 1942 года

2 декабря 1942 года

3 декабря 1942 года

3 декабря 1942 года

12 декабря 1942 года

12 декабря 1942 года

14 декабря 1942 года

15 декабря 1942 года

16 декабря 1942 года

22 декабря 1942 года

22 декабря 1942 года

27 декабря 1942 года

27 декабря 1942 года

31 декабря 1942 года

31 декабря 1942 года

1943 2 января 1943 года

8 января 1943 года

17 января 1943 года

18 января 1943 года

19 января 1943 года

20 января 1943 года

24 февраля 1943 года

25 февраля 1943 года

2 марта 1943 года

20 марта 1943 года

НА ПУТИ К ПОБЕДЕ

19 июня 1943 года

5 июля 1943 года

22 июля 1943 года

26 июля 1943 года

27 июля 1943 года

8 августа 1943 года

19 августа 1943 года

4 сентября 1943 года

10 октября 1943 года

1 ноября 1943 года

5 ноября 1943 года

6 ноября 1943 года

7 ноября 1943 года

14 ноября 1943 года

27 ноября 1943 года

3 декабря 1943 года

1944

7 января 1944 года

14 января 1944 года

22 января 1944 года

26 января 1944 года

27 января 1944 года

28 января 1944 года

9 февраля 1944 года

3 марта 1944 года

9 мая 1945 года

Примечания