Лейла Аттар

Дорога солнца и тумана

Leylah Attar

Mists of the Serengeti

Copyright © 2017 by Leylah Attar

© Гилярова И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Джек

Если бы вы спросили у Джека Уордена, что он больше всего любил до ТОГО страшного дня, он без раздумий перечислил бы: черный кофе, голубое небо и дорогу в город – чтобы в зеркале заднего вида виднелась гора Килиманджаро, закутанная в облака, а девочка, завладевшая его сердцем, подпевала лившейся из радио песне. Потому что Джек был абсолютно ясным и прозрачным, как африканская саванна после дождя. Он пережил свою порцию житейских бурь – остался в детстве без родителей, потерял в результате развода свою студенческую любовь, – но умел падать на четыре лапы и держать удар. Научился этому давно, на пыльных сафари в национальном парке Серенгети, где охотник и дичь играли в прятки среди высокой, колышущейся под ветром слоновой травы.

Джек был крепким и живучим. Бывало, его сбивали с ног, но он всегда поднимался. Его наполняли радостью летние недели, когда дочка гостила у него на кофейной плантации, грызла попкорн, месила из грязи «кисель-мисель», гонялась за лягушками. Джек и так обладал такой энергетикой, что все головы поворачивались к нему, когда он куда-нибудь входил, а уж в эти дни от него вообще летели искры – он весь светился счастьем.

– Лили, положи обратно, – сказал он, когда дочка открыла бардачок и достала шоколадку, полурастаявшую, словно ее держали в сауне.

– Но шоколад самый вкусный, когда немного расплавится. Гома всегда оставляет его на жаре для меня.

– Гоме девяносто лет. Мозги у нее такие же расплавленные, как эта шоколадка.

Дочка рассмеялась, потому что они оба знали, что бабушка Джека была шустрой и проницательной, как черная мамба. Просто она была полна эксцентрики и чудачеств и жила в собственном ритме. За это и получила имя «Гома», от слова «нгома», что на суахили означает «барабан».

– Нет, Лили, нет. Сейчас весь шоколад будет на твоей юбочке. Ли… – Джек вздохнул, когда пухлые восьмилетние пальчики разорвали фольгу. Он мог бы поклясться, что услышал смех Гомы, сидевшей на террасе их белого дома у подножья горы. Улыбнувшись, он снова направил все внимание на дорогу, запечатлев в сознании образ дочки – большеглазой и кудрявой, в радужной балетной пачке и с полосками шоколада вокруг рта. Такие минуты он потом часто вспоминал в те долгие месяцы, когда она возвращалась к матери в Кейптаун.

Когда они въехали на объездную, Джек положил локоть на открытое окно. Его кожа была покрыта загаром, совсем как у туристов, приезжавших с пляжей Занзибара, но только его загар был постоянным, приобретенным за годы работы под солнцем Танзании.

– Ты запишешь мое выступление? – спросила Лили.

Это была негласная договоренность между ними. Лили целыми днями заставляла его и Гому смотреть на ее танец. Она вручала им таблички с цифрами, и баллы медленно росли, потому что она не позволяла им уйти, пока не добивалась того, чего хотела.

– Смотрите еще раз, – говорила она, если они не замечали, как точно она уложилась в установленное время или как красиво топнула ножкой.

– Ты можешь записать меня на новый курс? – спросила она.

– Уже записал, – ответил Джек. Это означало час езды до Амоши, а потом и обратно по разбитой дороге, но при виде танцующей дочки его сердце наполнялось счастьем и готово было выскочить из грудной клетки. – А когда ты вернешься к маме, она запишет тебя на танцы?

– Не знаю. Пожалуй, нет. – Лили сказала это спокойно, с тем же смирением, с каким отнеслась к тому, что ее родители будут жить в тысячах миль друг от друга, и Джек почувствовал острый укол грусти.

Он познакомился с Сарой в университете Найроби. Они оба жили далеко от дома – юные, свободные и голодные. Он до сих пор помнил, как увидел ее в первый раз, когда она села рядом с ним на лекции в аудитории, чернокожую и рафинированную – десятки тонких косичек до плеч обрамляли ее лицо. Она была вся из себя городская девушка, а он – провинциал с ног до головы. Ей нравилось все фиксировать – цели, планы, даты, списки. Ему нравилось жить день за днем, час за часом. Она была аккуратной и осторожной. Он – импульсивным и бурным. Их семейная жизнь была обречена с самого начала, но разве это когда-нибудь останавливало влюбленных? Он втрескался по уши, она тоже – и какой это был кайф! Но в конце концов Сара не выдержала изолированной и непредсказуемой жизни на кофейной ферме. Однако ферма Кабури была для Джека средством к существованию, родным домом и наследием. Неровный, стремительный ритм пульсировал в его венах, словно темный, насыщенный кофе. Джек видел, что он был и у Лили – жаркий, бурный вихрь магии и безумия. Вот почему она так любила танцевать. Но ничего не поделать, ему придется смотреть, как чистая, трепетная натура дочки будет постепенно меняться, вымываться, потому что она слишком подолгу жила далеко от фермы.

– Может, запишет, если я буду лучше учиться, – продолжала Лили.

Ну вот, опять. Структура, форма, функция, дисциплина. Нет, конечно, неплохая вещь для ребенка, но только все, что выпадало за рамки этих параметров, отсекалось и выбрасывалось. Джек долго смотрел, как из их семейной жизни вымывалась радость, и наконец она стала как дуршлаг с размороженными овощами, где не осталось ни вкуса, ни аромата. В свое время Сара не оставила им места для радости, для простого сознания того, что ты живешь на этом свете, и теперь делала то же самое и с Лили. У нее уже имелся план в отношении дочери, и он не включал личные эмоции.

– Ну, доченька, твоя мама права. – Джек повернул к ней лицо. – Мы оба хотим, чтобы ты хорошо училась, когда вернешься домой. Но сегодня ты потанцуй! И когда ты… – Он заморгал от ослепившей его мгновенной вспышки света.

– Лили, ты истратишь всю пленку, – предупредил Джек.

– И что такого? – Лили достала полароид молочного цвета, начинавший проявлять фотографию, направила на себя объектив и нажала на спуск.

– Отдай мне фотоаппарат.

– Нет! – заверещала она и оттолкнула его липкими пальцами.

– Ух. – Джек вытер шоколад с лица. Они проезжали мимо мелких лавок с рекламой кока-колы и фанты, мелькали деревья с ярко-зелеными кронами и пятна красной вулканической почвы. – Ты весь фотоаппарат измазала в шоколаде.

– Сейчас вытру. – Лили сняла панаму, которую ей сшила Гома, и вытерла камеру. – Теперь все нормально!

Джек улыбнулся и покачал головой. Они свернули к моллу, где выступала ее танцевальная группа. Это была короткая, неформальная программа для родных, друзей и посетителей молла.

– Пошли! Мисс Тему ждет нас! – Лили выскочила из машины, как только они нашли место на парковке. В молле «Килимани» суббота была самым многолюдным днем; обычно в этот день недели там собирался чуть ли не весь город.

– Подожди, – сказал Джек. Он почти закончил поднимать стекла, когда зазвонил телефон. Работник с его фермы просил купить кое-что в городе.

Лили обежала вокруг машины и встала возле водительской дверцы. Стекло было тонированным, дочка прижимала к нему ладошку, заглядывала в салон и строила забавные рожицы, пока Джек не закончил разговор.

– Пошли, деточка. – Он взял ее за руку.

Выступления проходили на нижнем уровне молла, в маленьком холле возле фудкорта. По дороге Лили остановилась возле торговца воздушными шарами.

– Можно купить желтый шар для Аристутля? – Она протянула руку к одному из шаров, наполненных гелием.

Аристутль, ручная черепаха дочки, долгое время оставался безымянным, пока Гома не дала пресмыкающемуся эту кличку из-за сложных вопросов, которые задавала ему Лили.

– Что Аристутль будет делать с шаром? – удивился Джек.

– Ты ведь знаешь, как он всегда теряется.

– Потому что ты позволяешь ему ползать вокруг дома.

– Потому что я не люблю сажать его в клетку. Если я привяжу шар к его панцирю, мы всегда будем знать, где он.

– Ну, это так абсурдно, что хочется верить, – засмеялся Джек и достал свое портмоне. – Мы возьмем желтый.

– Извините, но их шесть в связке, – сказал продавец. – У меня есть одиночные шары другого цвета, а желтые закончились. – Он с любопытством посмотрел на них, но Джек уже привык к этому. Это началось во время их романа с Сарой и продолжалось до сих пор. Смешанный брак и дочка-полукровка. Люди всегда обращали внимание на такой контраст.

Джек посмотрел на Лили. Она не отрывала глаз от ярких шаров.

– Ладно. Я возьму все шесть.

Когда он наклонился и протянул ей шары, она обхватила его руками и крепко сжала.

– Я люблю тебя, папочка! Ты самый лучший на свете!

Рядом мелькали незнакомые лица, но в тот момент Джек был поражен сладкой тишиной, разлившейся вокруг них; среди обычного дня у него сделалось тепло на душе, а жизнь обрела смысл.

– Только не привязывай их к Аристутлю сразу все, а то он улетит, – сказал Джек.

Лили хихикнула и побежала к эскалатору. Шары плясали вокруг нее, будто солнечные искры.

– Лили! – воскликнула ее инструктор по танцам, когда они вошли в зал. – Какая ты красивая!

– Это радуга. – Лили покружилась, демонстрируя балетную пачку, сшитую Гомой. – Моя любимая.

– Потрясающе. – Инструктор повернулась к Джеку. – Привет, Джек.

– Мисс Тему. – Он кивнул, окинув взглядом гибкую фигуру танцовщицы и гладкую кожу цвета какао.

– Я – Мара, – поправила она, как делала много раз до этого. Она откровенно интересовалась им, но Джек предпочитал не нарушать баланс отношений в танцевальной группе дочки. Там было полно мам, а он – единственный из отцов, кто приезжал с ребенком. Дамы все таяли при виде него, и не только потому, что Джек – его голос, руки, жесты – излучал тестостерон, но и потому, что он заботливо и весело обращался с Лили. Дам тянуло к нему, и Джек, чтобы не возбуждать их ревность, все внимание уделял только Лили.

– Иди вон туда, за занавес, – сказала мисс Тему.

– Держи, папочка! – Лили протянула ему шары. – Как я выгляжу?

– Чудесно. Как всегда.

– Мои волосы не растрепались?

Джек сел на корточки и поправил ее завязанные на затылке волосы. Поцеловал дочку в лоб и вытер со щеки каплю шоколада.

– Вот. Все хорошо?

– Все хорошо! – Она кивнула, с трудом сдерживая восторг перед своим выступлением на сцене. – Ты сядь в первый ряд, чтобы я видела тебя, ладно?

– Я знаю, Лили. Разве я тебя когда-нибудь подводил?

– Не забудь записать мой танец!

– Ступай. – Джек засмеялся. – Танцуй как вихрь.

Лили радостно вздохнула и улыбнулась:

– Я увижу тебя на той стороне.

– Я увижу тебя на той стороне, доченька. – Он смотрел ей вслед, когда она скрылась за занавесом.

– Джек… – Мисс Тему похлопала его по плечу. – Шары. Они будут отвлекать. Может, вы уберете их?

– Конечно. – Джек окинул взглядом зал. Он постепенно заполнялся, но первые два ряда были оставлены для родителей юных танцовщиц. – Я успею сбегать к машине и положить их?

– Начнем мы через пять минут, но Лили выступает третья, так что все нормально.

– Отлично. Я быстро.

Джек снова поднялся по эскалатору. Аромат свежесваренного кофе настиг его обоняние, когда Джек проходил мимо кафе, и напомнил об оставшейся в машине дорожной кружке-термосе. Он не знал ничего лучше вкуса кофе-арабики с его фермы. Выдающийся вкус достигался благодаря точному соблюдению технологии – от посадки до сбора кофейных бобов и обжаривания их в крутящемся барабане над газовым пламенем. Джек отпер машину, достал кружку и с удовольствием сделал большой глоток.

Он собирался сунуть воздушные шары в салон, но вдруг воздух раскололся с резким треском. Сначала он подумал, что это быстро лопнули один за другим воздушные шары, но у звука было эхо, грохот, прокатившийся по парковке. Когда грохот повторился, Джек похолодел до мозга костей. Он мог отличить звук выстрелов. На ферме в глубинке Африки не выживешь, если не умеешь защищаться от диких животных. Но Джек никогда не стрелял из автомата, а доносившиеся из молла очереди звучали очень похоже.

Говорят, что истинная сила человека проявляется во времена бедствий. Но это странная и несправедливая оценка. Потому что несчастья и катастрофы – это всегда нелепые, безумные монстры, таящиеся на периферии твоего кругозора. И когда одна из этих бесформенных, расплывчатых теней возникает перед тобой, нагая и гротескная, она совершенно лишает тебя сил. Твои органы чувств регистрируют нечто настолько неожиданное и странное, что ты сомневаешься в его реальности. Словно на тебя с неба падает голубой кит. Вот и Джек застыл, парализованный, с кружкой кофе в одной руке и воздушными шарами в другой на парковке «Б» в ясный июльский день, а из молла «Килимани», где он пару минут назад оставил дочку, трещали автоматные очереди.

Лишь когда раздались крики, а из дверей выскочили охваченные паникой люди, Джек очнулся и заморгал. Он даже не почувствовал, когда ему на сандалии пролился из кружки обжигающе горячий кофе. Не заметил, как шесть желтых воздушных шаров уплыли в голубое, словно тот кит, небо. Джека просто охватило отчаяние и тоска отца, которому надо было выручать дочку. Мгновенно охватило.

Если бы кто-то пролетел в тот момент над моллом, ему в глаза бросилась бы странная картина: люди толкались, дрались, чтобы первыми выбраться из здания, и только один мужчина толкался и дрался, чтобы попасть внутрь.

Скорее убеждением, чем силой Джек пробился сквозь массу людей. В молле был настоящий хаос. Грохотали, трещали выстрелы. Всюду виднелись оброненные сумки, туфли, сандалии, лужицы от пролитых напитков. Тележка с воздушными шарами стояла брошенная; улыбающиеся рожицы и диснеевские принцессы глядели с шаров на всю эту панику. Джек не останавливался, не глядел налево и направо. Не глядел, кто друг, а кто враг. Он мчался мимо кафе, мимо недоеденных миндальных круассанов и растоптанного печенья, мимо криков о помощи. В его мозгу была одна четкая цель – добраться до нижнего зала, что рядом с фудкортом.

«Ты сядь на первый ряд, чтобы я видела тебя, ладно?»

«Я знаю, Лили. Разве я тебя когда-нибудь подводил?»

Джек почти добежал до эскалатора, когда перед ним остановился годовалый малыш. Он потерялся и уже обессилел от плача. Джек едва слышал сквозь стук собственного сердца его слабый плач. На миг они встали друг против друга – малыш с раскрашенной под бэтмена мордочкой и потекшей от слез краской и мужчина, который долю секунды разрывался между стремлением добежать до дочки и желанием отнести малыша в безопасное место.

Джек шагнул в сторону. Он был уверен, что навсегда запомнит лицо карапуза, ожидание в его больших, круглых глазах, соску-пустышку, пристегнутую к рубашке. Когда он задвинул свое чувство стыда в темный угол своей души, какая-то женщина закричала:

– Иса! Иса!

По тому, как мальчик повернулся на голос, было ясно, что женщина звала именно его.

Джек с облегчением вздохнул и шагнул к эскалатору.

– Мистер. Остановитесь. Пожалуйста. Вынесите отсюда моего сына.

Она лежала на полу в десяти футах от Джека и держалась за лодыжку. Она была беременна. И ранена. Рядом валялась опрокинутая прогулочная коляска.

– Пожалуйста, унесите его отсюда, – взмолилась женщина.

Люди все еще бежали по моллу паническими цветовыми пятнами, но из всех людей она просила Джека. Возможно, потому что Джек единственный услышал ее. Возможно, потому что он заметил среди хаоса плачущего карапуза. Она не просила за себя, не заботилась о собственной безопасности. И это их объединило. Они оба хотели одного – вывести отсюда своих детей.

Джек уже чувствовал под рукой движущийся пояс эскалатора.

Спуститься вниз.

Нет. Помочь им.

– Мне очень жаль, – сказал он. Каждая потраченная секунда отдаляла его от Лили.

Он спрятал было глаза, но в последний момент увидел, как малыш обнял мать, увидел его радость и уверенность, что теперь все будет хорошо, и, по контрасту, отчаяние и беспомощность в ее взгляде.

Блин.

Тут Джек сделал самую трудную, смелую и самую бескорыстную вещь в своей жизни. Он повернул назад. Одной рукой он схватил мальчика, другой поддержал его мать и вывел их на улицу. В его подогретом адреналином состоянии это заняло не больше минуты. Но эта минута все и решила.

Когда он снова вернулся в молл, взрыв сотряс здание и сбросил Джека со ступенек. На него упала стеклянная панель и придавила к земле. Обломки металла и бетона дождем обрушились на парковку, разбили фары и ветровые стекла. Пронзительный вой полицейских машин и «скорых» смешался с непрерывным воем автомобильной сигнализации. Молчали только раненые люди, некоторые из них умолкли навсегда.

Джек пошевелился, борясь с темнотой, грозившей утащить его с собой. Он вспомнил, что должен был что-то сделать. Что он куда-то бежал. Едкий дым наполнял легкие – едкий, горький и такой же черный, как мысль, поразившая его, когда он открыл глаза.

«Лили. О боже. Я потерял тебя».

Когда мир вокруг него упал на колени, стены рухнули, крыша слетела, всюду кровь и кости, Джек почувствовал себя разорванным надвое – на «Того Джека» и «Нового Джека». «Тот Джек» любил черный кофе, голубое небо и поездку на машине с опущенными стеклами, а «Новый Джек» видел в горячем, ослепительном свете дня лишь прелестную улыбку своей дочки и ее кудрявые волосы, завязанные в аккуратный хвост.

«Как я выгляжу?»

«Чудесно. Как всегда».

В тот момент, когда Джек, напрягая все силы, пытался поднять придавившее его тяжелое стекло, он уже это знал. Знал, что от этого ему уже никуда не сбежать и не деться. Поэтому, словно усталая антилопа, подставляющая свое горло льву, Джек закрыл глаза, и его окутал обезболивающий плащ темноты.

Родел

«Это самый счастливый день в моей жизни», – подумала Родел Харрис Эмерсон, когда поставила свою подпись.

Люди принимали ее имя за мужское, пока не видели ее лично. Так было два года назад, когда она получила место учителя в Буртоне-на-Воде, и так случилось снова, когда она послала запрос агенту по недвижимости, чтобы он взглянул на бумаги по дому, который она покупала в той же английской деревне с золотистыми домами – ее ласково называли «Котсуолдской Венецией».

– Поздравляю! – Энди ознакомился с договором и улыбнулся. – Твой первый дом.

– Спасибо, – ответила Родел.

Конечно, он не знал, что для нее это был не просто дом, а мечта всей ее жизни. Теперь, в двадцать четыре года, она наконец обрела якорь, какую-то стабильность, которой не знала прежде. Она росла в семье, ездившей по всему миру туда, куда забрасывала отцовская работа. Это была хорошая работа, она позволяла им такую роскошь, как знакомство с разными культурами, разными ландшафтами. Но едва Родел привыкала к новой школе и обзаводилась новыми друзьями, как они уже снова куда-то уезжали. Ее младшая сестра Мо была в восторге от этого, родители тоже. Путешественники по своей натуре, свободные духом, они жаждали новых звуков, новых вкусовых ощущений, новой почвы. А Родел тосковала по тихой гавани, по знакомому и уютному местечку – по настоящему дому.

И вот она обрела его, именно такое место, какое занимало ее воображение с тех пор, как она прочитала «Властелин колец» и полюбила Шир. Тогда ей было двенадцать, и с тех пор в ее душе жил этот идеал – невероятный, фантастический. Но после окончания колледжа она стала искать работу и случайно попала в Буртон-на-Воде. Там, в сердце Англии, среди сельской идиллии зеленых холмов неторопливо текла жизнь. Тропинки тянулись через поля, где в январе цвели подснежники, а в мае – колокольчики. Под деревьями стояли каменные дома, а через речку перекинулись низкие, элегантные мосты.

– Что ж, вот так. – Энди убрал бумаги в свой кейс. – Осталась еще пара мелочей, и все.

Родел достала телефон и открыла календарь. Но едва Энди приступил к делу, как раздался звонок.

– Монтего? – Энди прочел имя, высветившееся на экранчике.

– Моя сестра. – Родел не стала объяснять, почему у них с сестрой такие необычные имена. Родители назвали дочерей по тем местам, где они были зачаты. Родел Харрис – по живописной деревушке Родел на острове Харрис в Шотландии, а Монтего Джеймс по заливу Монтего в приходе Сент-Джеймс на Ямайке.

Ро и Мо.

– Пожалуйста, продолжай. – Родел направила звонок сестры на голосовую почту. Сейчас было некогда слушать ее болтовню. К тому же Родел хотела потом поделиться своей новостью. «Я-купила-дом-так-что-тебе-есть-где-посадить-свою-задницу». – Ей не терпелось сообщить об этом сестре, когда все будет оформлено.

– Я подожду, если ты хочешь поговорить. – Энди был разговорчивым и невероятно покладистым. Родел подозревала, что его интерес к ней выходил за рамки взаимоотношений риелтора с клиенткой.

– Все нормально. Я потом ей позвоню.

Они сидели друг напротив друга за кухонным столом в отреставрированном доме семнадцатого столетия, который Родел только что купила. Он был крохотным, двухэтажным, но в нем имелась просторная гостиная с деревянными балками и уголком для книг, а со стороны реки – солнечная терраса. Оттуда Родел было близко до школы, но стоял он в уединенном уголке на краю деревни. Родел не терпелось перебраться сюда из комнаты, которую она снимала два года.

– Хозяева согласились поскорее завершить дела, так что через пару недель ты сможешь тут поселиться. – Энди принялся еще раз просматривать договор.

– Превосходно. – Значит, летом у Родел будет время на обустройство и она постарается завершить это к началу учебного года в сентябре. – Спасибо, – поблагодарила она Энди, когда они обсуждали все детали.

Энди встал и смущенно кашлянул.

– Я вот думаю… хм-м… может… мы отпразднуем это событие?

В другое время Родел бы отказалась. Она была так одержима мечтой о собственном доме, что практически ни с кем не общалась. Не способствовала общению и ее любовь к книгам. У нее были такие книжные бойфренды, с которыми не сравнился бы ни один реальный мужчина – например, Колоброд, Арагорн, король Гондора. Если она искала покоя в доме, то в мужчине ей хотелось бури, страсти. Это был еще один нереальный, фантастический идеал. Да, пожалуй, «Властелин колец» испортил ее. Она нашла свой Шир, обрела свою нору хоббита, но была абсолютно уверена, что насчет героя ей придется поменять стандарты. Такие короли, как Арагорн, просто не встречаются среди смертных мужиков.

– Пожалуй, можно и отметить, – сказала она Энди.

– Ну, тогда… – Он с довольным видом повел ее к машине – компактному белому гибриду.

Они приехали в маленький деревенский паб, стоявший над рекой. Грубые, тесаные деревянные столы были уютными, маленькими, на них едва хватало места для пивных кружек. Родел и Энди сидели друг напротив друга, и их колени соприкасались.

– Я считаю, что ты очень красивая, – сказал Энди. – У тебя… хм-м… красивые карие глаза. Мне нравятся… – Он взмахнул рукой, окинул Родел взглядом, отыскивая что-то ускользающее, и наконец подытожил. – Мне нравятся твои волосы.

– Спасибо. – Родел спрятала лицо в фигурной кружке с пивом.

Почему свидания всегда такие скучные? Почему поцелуи всегда такие же тепловатые, как это пиво?

– Твои родители живут здесь? – поинтересовался Энди.

«Это он просто так, для поддержания разговора, – подумала Родел. – Он не намекает на то, что не прочь с ними познакомиться».

Внезапно она почему-то обрадовалась, что родители живут в тысячах миль от нее. А еще она передумала. Она не станет менять стандарты для своего героя. Лучше проживет остаток жизни со своими нереальными книжными бойфрендами.

Дарси? О да.

Грей? О, конечно.

Арагорн? О боже, да, да, да!

– Мои родители живут в Бирмингеме, но они уже пенсионеры и любят путешествовать, – ответила она. – Сейчас они уехали в Таиланд.

– Ну, если тебе надо помочь с переездом, я могу… – Он замолчал и проследил за взглядом Родел. Она смотрела на экран большого телевизора. Что-то привлекло ее внимание.

Она встала, медленно и неуклюже, и подошла к бармену.

– Вы можете включить звук? – Это было нечто большее, чем простая просьба. В ее голосе слышалось напряжение, и оно привлекло внимание всех. Посетители паба притихли, глаза всех устремились на новостную программу.

– Вооруженные люди ворвались в многолюдный молл в Танзании, в городе Амоша. Вскоре раздался мощный взрыв. Погибли десятки людей. Более подробно об этом расскажет наш иностранный корреспондент…

Камеры показали разрушенный молл; за спиной репортера клубился черный дым, словно зловещий торнадо.

– Мой телефон. – Родел попятилась от экрана и на деревянных ногах подошла к столу. Неловко опрокинула кружку и встав на колени, стала искать в сумочке свой телефон.

– Что-то случилось? – спросил Энди.

– Мне нужен мой телефон! Моя сестра сейчас в Амоше. Я должна… – Родел выудила телефон и набрала номер. – Ответь. Давай, Мо. Отвечай. – Ее грудь нервно вздымалась при каждом вздохе.

Кто-то посадил ее на стул. Кто-то принес стакан воды. Ее звонок оставался без ответа. Он сразу перенаправлялся на голосовую почту. Родел набрала номер еще раз. Потом еще. Пальцы дрожали, когда она ждала, пока наберется международный код.

Она уже хотела позвонить родителям, когда заметила маленькую иконку, указывающую на новое голосовое сообщение.

Мо. Вероятно, она оставила сообщение, когда звонила ей.

Родел слушала голос сестры, сочившийся из трубки, и больно щемило сердце. В нем уже не слышалось тепла и задора, как в прежних звонках сестры из Танзании. Сейчас Мо говорила напряженно, и Родел с трудом разбирала ее отрывистый шепот.

– Ро, я в молле «Килимани»… что-то… тут творится… всюду вооруженные люди… Я спряталась под сценой в каком-то зальчике… Тут со мной маленькая девочка… она единственная не дает мне сойти с ума… – Последовала долгая пауза. Родел слышала какие-то голоса, потом Мо вернулась на линию. – …Хочу подождать… тут безопасно, но если я не… – Ее голос дрогнул. – Если… то я… я люблю тебя, Ро… маме и папе… не беспокойся. Мы еще… посмеемся… над моими безумными историями… Австралия. У меня… все шансы, Ро…

Запись закончилась. И день, который Родел считала самым счастливым в своей жизни, померк, совсем как пустое, зловещее эхо в конце звонка сестры.

Ро…

Дальше только потрескивание мертвого воздуха.

В голове Родел беспомощно метались мысли.

Мо упомянула про Австралию. Тогда она переправлялась через кишевшую крокодилами реку на пароме, и случилась авария, паром стал тонуть. Она тогда тоже думала, что погибнет, и позвонила Родел.

Сестра кричала «Ро, Ро!», а люди на пароме думали, что она подбадривала их и просила грести сильнее. Короче, паром благополучно добрался до берега, Мо, не переставая говорить с Родел, упала на песок, и они обе с облегчением рассмеялись.

– Мо, возвращайся домой, – уговаривала ее Родел.

– Я еще не закончила свои дела, – ответила сестра. – И не знаю, когда закончу их. Я хочу умереть, занимаясь тем, что мне нравится.

«Нет, я отменяю это желание». Родел вцепилась в свой телефон, не подозревая о незримых нитях, соединявших желания, действия, людей и последствия. Она даже не догадывалась, что кадры, вспыхивавшие на телеэкране, уже запустили цепочку событий, которая направлялась прямо к ней, словно приведенный в движение каскад домино.

Родел

Глава 1

Несколько секунд, полных блаженства, я лежала, проснувшись, пока не вспомнила. Пока не вспомнила, что Мо уже нет, что я сплю в ее постели, в чужой комнате, в чужой стране, где она провела последние несколько месяцев своей жизни. Но горловое урчание голубей, ритмичный стук мотыги, звяканье металлической калитки – все это напомнило, что это мое первое утро в Амоше.

Я открыла глаза и посмотрела на вращавшиеся лопасти потолочного вентилятора. Мо оставила на нем свой знак. Яркие ленточки порхали разноцветными дорожками, проплывая надо мной. Это было такое живое и болезненное напоминание о ней – о ее неуемной энергии, о ее стремительной жизни, похожей на калейдоскоп, – что меня снова захлестнуло острое сознание утраты. Когда теряешь любимого человека, боль не утихает после его смерти, или после похорон, или после того, как напишешь его имя на надгробном камне. Ты теряешь его вновь и вновь, каждый день, в те моменты, которые застигают тебя врасплох.

Прошел почти месяц после ее отпевания. Я все откладывала и откладывала поездку в Африку, чтобы забрать ее вещи и освободить комнату.

– Не надо тебе ехать, – сказала мама, глядя на меня опухшими от слез глазами. – Там пока еще опасно.

Отец молчал, сгорбив плечи под тяжестью мысли, что тело его дочери так и не было найдено под обломками молла. Мы все были лишены возможности увидеть в последний раз ее лицо.

– Я должна, – ответила я. Мне было невыносимо думать о том, что кто-то чужой начнет рыться в вещах Мо и выбросит их.

Вот так я и приехала, единственный домосед в семье путешественников, в Амошу, в Нима-хаус, куда Мо устроилась на полгода волонтером. Все началось с романтического порыва взойти на гору Килиманджаро с любовью всей ее жизни. Точнее, с любовью всей ее жизни на тот месяц. Где-то на высоте 15 000-17 000 футов он отказался поделиться с ней своей долей туалетной бумаги, и тогда Мо бросила его и спустилась вниз – без туалетной бумаги и без обратного билета на самолет. Родители предложили ей деньги на обратную дорогу, но Мо еще не насытилась Танзанией и уговорила их спонсировать ее, чтобы она могла пожить там какое-то время. Она устроилась на неоплачиваемую работу с детьми в приюте в обмен на дешевое питание, проживание и свободное время, за которое она рассчитывала посмотреть на водопады, фламинго и стада газелей в Серенгети.

– Сделай что-то хорошее, не ленись, – сказала она во время нашего последнего телефонного разговора, после чего подробно рассказала, как громко и шумно спариваются львы. – Через каждые пятнадцать минут, Ро! Теперь понятно, почему Муфаса из мультика «Король Лев»…

– Мо, ты извращенка. Ты что, вот так сидела и смотрела?

– Да-а, черт побери! У нас был там ланч. Тебе надо тоже приехать сюда, Ро. Вот подожди, как увидишь слоновий член…

Она болтала и болтала, а я слушала ее вполуха, не подозревая, что разговариваю с ней в последний раз, не подозревая, что буду спать в ее комнате, глядеть на тот же потолочный вентилятор, на который, возможно, глядела она, когда говорила со мной.

Не считая самого последнего раза, когда она позвонила мне из молла.

Когда я не ответила ей.

Когда она нуждалась во мне больше всего на свете.

Я повернулась на другой бок, пытаясь прогнать терзавшие меня мысли.

Соседняя кровать была аккуратно заправлена. Коринна, соседка Мо по комнате, ушла. Накануне вечером она пустила меня в комнату и обняла.

– Мне так жаль, – сказала она с грустью. – У нее была такая поразительная душа.

Мне было больно слышать, что о моей сестре говорят в прошедшем времени. Больно было просыпаться в ее постели. Я встала и раздвинула занавески. Уже было позже, чем я думала, но я все-таки привыкала к разнице во времени. У меня под ногами был твердый цементный пол, и я сунула ноги в шлепанцы сестры. Они были с кроличьими мордочками, розовыми носами, а их уши хлопали при ходьбе.

Я встала в середине комнаты и огляделась. Возле кровати Мо стоял узкий шкаф, но одежда либо соскочила с плечиков, либо сестра даже не потрудилась ее повесить.

«Пожалуй, потом». Я улыбнулась. Мы были такими разными и все же так любили друг друга, как только могли любить сестры. Разбирая ее вещи, я мысленно слышала ее болтовню.

«Эй, помнишь, как я наполнила блестками воздушный шар и сунула его в твой шкаф? Он лопнул, и вся твоя одежда сверкала несколько дней, словно ты ходила на диско».

Я представляла, что она сидела тут рядом, скрестив ноги. Это помогало мне держаться и не рыдать, когда я разбирала топы, все еще хранившие ее запах. Топы, которые она больше никогда не наденет.

«Не забудь про ящик, Ро. Как хорошо, что это делаешь ты. Можешь себе представить, что мама нашла бы этот дилдо? Я и сама сомневалась, нужен ли он, но это так реально, понимаешь? Ты возьми его себе, сестрица. Нет Муфасы? Значит, нет и проблем…»

Так день и проходил под комментарии Мо, они мелькали у меня в голове, словно бабочки, порхающие с цветка на цветок. Они попрощались со мной, когда солнце повисло над горизонтом.

Уже темнело, когда я выпрямилась и осмотрела комнату. Вещи Мо были упакованы, не считая карты, висевшей на стене, с заметками на стикерах, сделанными ее небрежным, беглым почерком, и ленточек на вентиляторе. Я не могла заставить себя снять их. Кроме того, у меня было три недели до возвращения в Англию. Мне хотелось увидеть места, о которых упоминала Мо, понять притягивавшую ее магию, побывать там, где она ушла из жизни.

Молл «Килимани» все еще оставался зияющей ямой, но гражданское население оказалось там побочной жертвой. Целью вооруженной группы был министр, выступавший в тот день на съезде. Телохранители уводили его в безопасное место, когда в автомобиле взорвалась бомба и убила всех. Взрыв произошел на подземной парковке, и стены молла обрушились. Никто не взял на себя ответственность, а следователи до сих пор рылись в обломках. Это был один из тех трагических и бессмысленных случаев, вроде воронки, которая внезапно образуется и проглатывает твой автомобиль, твой дом, твоих близких. Винить за это некого, и ты несешь с собой боль и гнев и все равно ждешь прозрения, разгадки, хочешь хоть что-то понять, чтобы это помогло тебе жить дальше, потому что случившееся все же наверняка что-то означало.

Я упала на постель и обняла подушку сестры, тоскуя, что меня уже никогда не обнимут ее руки. Вдруг мои пальцы наткнулись на что-то твердое. Я сунула руку в наволочку и достала очечник. В нем лежали запасные очки сестры – с оранжевой оправой «кошачий глаз». У Мо была привычка хранить вещи в подушке. Я удивилась, что не обнаружила очечник прошлой ночью. Впрочем, тогда меня слишком переполняли эмоции.

– Как мне хочется, чтобы ты посмотрела на мир моими глазами, – говорила мне Мо, если я удивлялась и не понимала ритм ее жизни.

И вот я тут, Мо. Я нацепила ее очки и оглядела комнату через диоптрии сестры.

Садилось солнце. Его золотой свет наполнял комнату и падал на стену. Металлические кнопки, державшие карту на стене, сверкали, словно блестки, которыми Мо когда-то осыпала мою одежду.

Я встала и провела пальцами по желтым листочкам на карте. Сняла очки и наклонилась ближе, чтобы прочесть написанное.

14 апреля – Мириаму (Нони)

2 мая – Хузуни (Пендо)

12 июня – Джавекс (Кабула)

17 июля – Джума (Барака)

29 августа – Сумуни (Маймоси)

1 сентября – Фураха (Магеса)

Записки были странными и непонятными. Первые три были вычеркнуты черными чернилами. Они были прилеплены на разных местах карты, одни – ближе к Амоше, другие – дальше.

– Вау. Ты много сделала, – сказала Коринна, когда вошла в комнату и швырнула сумку на свою кровать. – Ты тут так и возилась целый день?

Я оглядела себя. Я до сих пор была в пижаме.

– Ты ела что-нибудь? – спросила она.

Я покачала головой, сообразив, что последняя еда была в самолете.

– Неужели ты сестра Мо? Мы называли ее Горе-Мо, если она была голодная, потому что тогда она ужасно вредничала. – Коринна подтолкнула меня к ванной. – Освежись и пойдем ужинать.

Причесываясь, я глядела на свое отражение. Теплые каштановые волны сами собой разделялись косым пробором и мягко падали на лоб. В моих глазах все еще светилось отчаяние, какое бывает у людей, когда у них неожиданно выхватывают что-то дорогое. Они казались темно-карими, словно зрачки расширились да так и остались такими. Мо выглядела так, когда была чем-то возбуждена, хотя ее глаза всегда были красивыми и выразительными. Они напоминали мне теплую, сырую древесину и золотой песок. Родители назвали нас очень метко. В Мо всегда ощущался карибский жар и прохладный, беззаботный ритм регги. Я была спокойная, как каменистые бухты и древние горы. Я никогда ярко не одевалась и громко не разговаривала. Я чувствовала себя комфортнее на заднем плане. Это было нетрудно, потому что у меня все было средним. Средний рост, средний вес, средняя жизнь.

Я быстро переоделась в удобную футболку с длинными рукавами. Коринна устроила мне беглую экскурсию по Нима-Хаусу. Волонтеры жили отдельно от приюта в скромных комнатах, выходивших на общий двор.

Все уже собрались вокруг длинного стола, стоявшего во дворе.

– Ты должна попробовать вали и махарагве, – сказала Коринна, когда мы подошли к столу. Она положила мне на тарелку рис и что-то похожее на тушеные бобы.

– Не слушай эту девчонку-суахили, – пошутил кто-то. – Она просто где-то прочитала об этом.

– Я стараюсь произвести хорошее впечатление. – Коринна села рядом со мной. – Извини, я забыла тебя представить. Ребята, это Родел, сестра Мо.

Беседа заметно провисла, но потом все заговорили сразу.

– Эй, так жалко.

– Здесь так тихо без нее.

– Просто не верится, что ее не стало.

Все рассказывали про Мо. Все устроились на разные сроки, кто-то – на пару недель, кто-то – как Мо – на полные шесть месяцев. Так собралась маленькая неформальная группа. Коринна приехала из Нигерии. Парень рядом со мной был немцем. Несколько ребят собрались из маленьких городков, расположенных недалеко от Амоши. Не все говорили по-английски или на суахили, но все как-то понимали друг друга. Мое сердце наполнилось благодарностью, когда я слушала их воспоминания о моей сестре: милая, активная, громкая, смелая.

– Она была горячая, блин, – сказал кто-то из парней, а другой пнул его по лодыжке.

Лишь когда мы с Коринной вернулись в нашу комнату, я поняла, как я устала. В дороге я была на пределе нервов. После этого, да еще после эмоциональной встряски прошедшего дня, мне хотелось рухнуть в постель. Но я должна была вычеркнуть из своего списка еще один вопрос.

– Коринна, – сказала я. – Что означают эти записки? – Я показала на карту и на листки.

– О, эти. – Она подошла ко мне и тоже взглянула на карту. – В свободное время Мо работала с детьми, находившимися в зоне риска. Каждый месяц она забирала из тех мест одного ребенка и отвозила его туда, где безопасно. Видишь, она записывала число, когда там ее ждали, имя ребенка, а здесь, в скобках, название места. Она планировала вывезти шестерых детей за шесть месяцев. Первых трех она уже вывезла.

Коринна показала на вычеркнутые имена.

– А что будет с остальными? Кто будет заботиться о них?

– Вероятно, парень, с которым она работала. Габриель, а фамилию не знаю. Он местный. Нима-Хаус не имеет к этому никакого отношения. Тут уже все забито до отказа. Тут нет ресурсов, чтобы заботиться о тех детях, которых вывозила Мо.

– Куда же они их вывозили?

– Я точно не знаю. Кажется, Мо что-то говорила, но я не помню. – Коринна залезла в постель. – Спокойной ночи, Родел. Постарайся заснуть.

Я выключила свет и залезла под одеяло. Надо мной медленно крутился вентилятор. Я с трудом различала в темноте ленточки. Мой мозг был полон историй, которые я слышала про Мо. Пока я искала героев в книжках, моя сестра стала одной из них – вероятно, случайно. Она молчала об этом и рассмеялась бы, если бы кто-нибудь сказал ей об этом. Она не собиралась кого-то спасать. Просто она жаждала жизни – удовольствий, развлечений, еды, красок, приключений. Мо не могла не замечать того, что было прямо перед ней, и она делала только те вещи, которые приносили ей радость, но от этого в моих глазах она тем более была героем.

Я подумала о тех листках на карте, которые Мо так и не смогла вычеркнуть, и решила выполнить ее желание. Шестеро детей за шесть месяцев. Такую цель она поставила себе. И осталось еще три ребенка.

«Я привезу их вместо тебя, Мо. Я вычеркну все фамилии, прежде чем вернусь домой».

Глава 2

Я подошла к помпезной лестнице, ведущей в «Гран-Тюльпан», легендарный отель в Амоше, где останавливались всякие знаменитости. Я все еще не опомнилась после поездки в местном микроавтобусе дала-дала, но туда меня послала Коринна. Она не знала фамилию Габриеля, парня, с которым работала моя сестра, но знала, где он жил.

Нет, конечно, не в «Гран-Тюльпане».

Он жил в деревне в окрестностях Амоши.

– Ты можешь доехать туда на дала-дала, но они ходят хаотично и не слишком безопасные – они годятся для коротких расстояний. К Габриелю я советую взять тачку, – сказала Коринна. – Я так ездила туда пару раз. Водителя зовут Бахати. Он не решается выезжать далеко за город, но хорошо знает местность и бегло говорит по-английски. По утрам он обычно бывает в «Гран-Тюльпане».

И вот я поднялась по лестнице в помпезный отель. Массивные колонны, похожие на гигантские обглоданные деревья, поддерживали тенистый портик. Двое мужчин в униформе охраняли открытый холл. Но меня больше всего заинтересовала статуя воина масаи, стоявшая на фоне белой наружной стены.

Он застыл в гордой позе с копьем в руке, а его волосы были окрашены охрой. Черное дерево было так отполировано, что его кожа казалась смазанной жиром. Красная тога развевалась и трепетала на ветру. Он был похож на молодого библейского пророка, на музейный экспонат. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть мелкие детали – красные и синие бусы, украшавшие его тело, ресницы с такими тонкими кончиками, что их осветило утреннее солнце. Я достала камеру и навела объектив на его лицо.

– Восемь тысяч шиллингов, – сказал он.

– Что? – Я отпрянула от неожиданности.

– За разрешение на фотографию.

– Ты настоящий!

– Да, мисс. Для тебя – шесть тысяч шиллингов.

– Это круто, – ответила я, пятясь.

– Ты из Англии? Я слышу по акценту. Два фунта стерлингов. Дешевле, чем кофе в «Старбакс».

– Нет, спасибо. Вообще-то, я ищу одного человека. Его зовут Бахати. Ты знаешь его?

– Тысяча шиллингов. Я отведу тебя к нему.

– Не надо. – Я покачала головой и пошла прочь. Это явно был мошенник. – Извините, – сказала я привратникам. – Кто-нибудь из вас знает, где я могу найти Бахати?

Они переглянулись и показали куда-то за мою спину.

«Вы дурачите меня». Я медленно оглянулась.

Конечно. Масаи усмехнулся.

– Ты нашла меня. Без комиссии. Ты ловко умеешь торговаться. Чем могу быть полезен?

– Я искала водителя, но все в порядке. Я передумала, – ответила я и стала спускаться по лестнице.

– Друг мой! Друг мой! – крикнул он вдогонку, но я не оглянулась.

«Блин, – подумала я. – Мне придется ехать до деревни в этом жутком дала-дала».

Я двадцать минут возвращалась по пыльной дороге до автобусной остановки под безумную какофонию чартерных автобусов. Туроператоры размахивали картами у меня перед носом, торговцы протягивали браслеты, бананы и жареную кукурузу.

Улица была полна треском мотоциклов, автомобилей и дала-дала и напоминала оркестр, все мчались с разной скоростью и останавливались без предупреждения и без всяких правил. Кондукторы высовывались из мини-вэнов и выкрикивали место назначения; они хлопали по борту, чтобы водитель остановился и забрал или высадил пассажиров. Каждый дала-дала был ярко раскрашен рекламой или слоганом, прославляющим кого-то из знаменитостей: Обаму, Элвиса, Бейонсе. Я ждала, когда прозвучит название моей деревни, Рутема, но туда никто не ехал.

– Мой друг. Я нашел тебя! – Возле меня со скрежетом остановился внедорожник, чуть не сбив велосипедиста. Водитель был в аккуратной белой рубашке с закатанными рукавами и в зеркальных очках-авиаторах, отразивших мое измученное лицо. – Это я. – Он снял очки и ухмыльнулся.

Бахати.

– Что случилось с твоим… костюмом? – крикнула я сквозь шум.

– Это не костюм. Я настоящий масаи.

– Ты без волос?

– Косы-то? Они накладные. Я наряжаюсь для туристов. Они фоткают меня. Еще я работаю гидом, но все это временно. Вообще-то, я актер – герой боевиков – и жду хорошую роль. Когда-нибудь ты увидишь меня на большом экране. Но это в будущем. Ты сказала, что ищешь водителя. Куда надо ехать?

– В Рутему, – ответила я.

– Садись. Я отвезу тебя.

– Сколько возьмешь? – спросила я, прищурив глаза.

– Для тебя столько же, сколько в дала-дала.

Я колебалась. Я не из тех, кто готов прыгнуть в машину к незнакомому мужчине, не говоря уж о том, что это происходит в другой части света.

Кто-то щипнул меня за ягодицу. Возможно, это старуха пыталась продать мне браслет. Я не поняла. Тут же кондуктор с мегафоном что-то заорал мне в ухо, и я прыгнула в машину к Бахати.

– Ты знаешь Коринну из Нима-Хауса? – спросила я. – Это она посоветовала мне отыскать тебя.

«У меня есть друзья, парень, и они знают, где я».

– Я знаю мисс Коринну. Она дала тебе хороший совет. Я классно вожу тачку. – Бахати резко свернул влево, и я судорожно вцепилась в приборную доску.

– Ты ездишь без ремней безопасности? – спросила я, когда пошарила возле себя и ничего не нашла.

– Их тут ни у кого нет. – Он рассмеялся. – Не волнуйся. Ты в хороших руках. У меня безупречная репутация. Никаких аварий.

Я увидела, как два пешехода успели вовремя нырнуть в сторону, и он их не задел.

– Ты не сказала мне твое имя, мисс… – спросил он.

– Родел.

– Мисс Родел, тебе повезло, что я нашел тебя, иначе ты была бы в нем. – Он показал на обогнавший нас дала-дала. – Большинство этих мини-вэнов рассчитаны на десять пассажиров. Но если там нет хотя бы двадцати, это не настоящий дала. Если тебе комфортно, это не настоящий дала. Водитель там сущий диктатор. Не проси его убавить громкость музыки. Никогда не жди, что он остановит автобус там, где тебе надо выходить. Никогда не смейся над картинками на его лобовом стекле. Выходя из дала, ты теряешь все права. Он может тебя переехать, может тронуться с места, зажав твою ногу дверью, может увезти твой багаж, он…

– Я поняла. С тобой мне лучше.

– Точно. И я предлагаю много дополнительных услуг. Банановое пиво. Готовый ланч. Бесплатный африканский массаж. Нет. Не такой массаж, мой друг. Я имею в виду это, понятно? – Он посмотрел на меня, когда мы прыгали по бесконечным выбоинам. – Африканский массаж. Хе-хе. Хороший, правда? Ты оставишь мне отзыв? У меня рейтинг 4,5…

– Бахати?

– Да, мисс?

– Ты слишком много говоришь.

– Нет, мисс, я только сообщаю важную информацию. Сегодня хороший день для поездки в Рутему. Завтра будет дождь. Дороги станут очень грязными. Я рад, что мы едем сегодня. Завтра мне пришлось бы взять с тебя лишнюю плату за автомойку. Для Сьюзи, моей тачки. – Он постучал по рулю. – Она любит чистоту. Но если ты хочешь поехать завтра, тоже хорошо. У меня в багажнике лежит зонтик. Он из «Гран-Тюльпана». Очень большой, очень хороший. Им пользовалась Опра Уинфри. Ты увидишь логотип. «Гран-Тюльпана», не Опры. Мне отдали его, потому что…

– Сегодня нормально. Но разве мы едем не туда?

– Да, да. Я везу тебя туда. Ты уже мне сказала. Неужели ты забыла? Все отлично. У меня хорошая память. Но я не понимаю, почему ты хочешь туда поехать. Там нет ничего интересного. Если бы ты спросила меня, я бы посоветовал…

Мы проезжали мимо бойких рынков и колониальных зданий, стоявших среди современных магазинов, словно упрямые, пыльные историки. Бахати болтал и болтал, когда мы покинули Амошу и поехали по грунтовке мимо маленьких ферм и традиционных построек. Он замолчал на холме, откуда открывался обширный вид на окрестности, и остановил машину.

– Гляди, – сказал он, показывая за каньоны, на горизонт.

На фоне ярко-голубого неба виднелся над облаками силуэт Килиманджаро, словно роскошная воздушная корона. Я представляла себе что-то живописное, когда Мо рассказывала мне об этом вулкане, но была буквально застигнута врасплох, когда впервые увидела его огромный, словно присыпанный пудрой силуэт.

Бахати, казалось, разделял мое благоговение. На некоторое время он прекратил свои комментарии. Он не нашел ни слов, чтобы поделиться со мной, ни акафиста из заученных фактов, чтобы произвести впечатление. Мы просто глядели на нереально огромную, величественную гору, возвышавшуюся над золотыми равнинами африканской саванны.

– Почему ты решила поехать в Рутему? – спросил Бахати, когда мы поехали дальше. – Ведь там просто кучка домиков и пара лавок.

– Я ищу друга моей сестры. – Я объяснила, что привело меня в Амошу и почему мне нужна помощь Габриеля.

– Мне жаль, что с твоей сестрой случилось несчастье. Это был такой ужас, – сказал он. – Тот парень – Габриель, – ты не знаешь его фамилию?

– Нет. Просто знаю, что моя сестра работала с ним вместе.

– Не беспокойся, мисс Родел. Мы найдем его.

Это были нехитрые заверения, но я была благодарна за них.

Когда мы въехали в Рутему, за нами по пыльной дороге побежали босые ребятишки, крича: «Мзунгу! Мзунгу!»

– Что они кричат? – спросила я у Бахати.

– Мзунгу – значит, белый человек. Они не привыкли видеть здесь туристов. – Он остановил джип под фикусом. Там перемазанные в масле и солярке мужчины, что-то бормоча, возились с трактором, словно хирурги с пациентом. – Сейчас я спрошу у них, знают ли они Габриеля.

Пока Бахати разговаривал с мужчинами, дети, галдя и хихикая, окружили нашу машину.

– Схоластика, Схоластика! – выкрикивали они, показывая на меня.

Я представления не имела, что это означает, но они исчезли, когда Бахати вернулся и шуганул их.

– Тебе повезло, в деревне есть только один Габриель с подружкой мзунгу. Но он часто уезжает, и они давно его не видели. Семья Габриеля живет вон там. – Он показал на большой участок с домом, странно выглядевший среди рядов маленьких хижин. Его окружал периметр стен с острыми осколками битого стекла, торчавшими из цемента.

У меня сжалось сердце. Я не учла возможность того, что Габриеля могло не оказаться дома.

– Мы можем узнать, когда он вернется?

Мы посигналили у ворот и стали ждать. Мужчины прекратили возиться с трактором и с любопытством наблюдали за нами. К нам вышла женщина в платье из красочной местной ткани китенге. Она сквозь железные прутья разговаривала с Бахати на суахили, но ее глаза все время устремлялись на меня.

– Ты сестра Мо? – спросила она.

– Да. Меня зовут Родел.

– Рада познакомиться. Карибу. Добро пожаловать, – сказала она, отпирая ворота. – Я – Анна, сестра Габриеля. – Она приветливо улыбалась, но в ее глазах мелькали призраки. Ее красота была спокойной, какая бывает у людей с разбитым сердцем. Во дворе росли фруктовые деревья, и была маленькая детская площадка. Пустые качели поскрипывали, слегка качаясь, словно были брошены в спешке.

В доме были задернуты шторы – жалко, потому что день был такой красивый и солнечный. На полу валялись картонные коробки, некоторые пустые, другие были заклеены скотчем.

– Я огорчилась, услышав про твою сестру, – сказала Анна, когда мы сели. – Мне очень жаль.

– Спасибо, – ответила я. – Мне не хочется отнимать у тебя время. Ты можешь сказать, как мне встретиться с твоим братом?

– Если бы я знала, – вздохнула она, глядя на свои руки. – От него уже давно нет вестей. Он никогда еще не исчезал так надолго. Я боюсь, что он уже не вернется. Или, хуже того, с ним случилось что-нибудь плохое.

– Что-нибудь плохое? – Я перевела взгляд с нее на Бахати, но он глядел куда-то через мое плечо.

Я повернулась и увидела девочку, нерешительно стоявшую возле задней двери, не зная, можно ли ей войти. Ее темный силуэт вырисовывался на фоне света, лившегося в открытую дверь. На вид девочке было лет шесть или семь.

– Все хорошо, Схоластика, – сказала Анна и перешла на суахили, вероятно, уговаривая малышку войти.

Девочка подошла ближе, и я поморщилась от неожиданности, словно увидела бледный призрак, вышедший из тени на яркий свет дня. Ее кожа была странной – белая, с розовыми пятнами в местах, куда попало солнце. Она смотрела на нас глазами инопланетянки – молочно-голубыми. Ее волосы, светлые и тусклые, были совсем короткими. Отсутствие цвета шокировало, словно картина без красок. Я и раньше видела альбиносов, но у этой девочки были струпья по всему лицу и на губах, похожие на маленьких черных мушек. Я не смогла ничего с собой поделать и содрогнулась. Схоластика тоже явно отшатнулась от меня, заметив мою реакцию, несомненно, знакомую ей. Отвращение. Ужас. Неприязнь.

Я со стыдом отвела взгляд, сказав себе, что передо мной просто маленькая девочка, родившаяся альбиносом.

– Она дочка Габриеля, – сказала нам Анна. – Она не знает английского. Габриель не стал посылать ее в школу, потому что там ей не могли гарантировать безопасность, поэтому она сидит со мной дома.

Я кивнула и вспомнила крики детей «Схоластика, Схоластика!», когда они увидели меня. Для них девочка скорее походила на меня, чем на них. Я работала в школе и прекрасно знала, как дети могут сбиваться в агрессивные стаи и как могут реагировать на то, что они не понимают.

– Она чувствительная к солнцу, но я не могу держать ее целый день дома. – Анна дотронулась до лица племянницы. – Это струпья от солнечных ожогов. – Ее голос дрогнул, когда она снова заговорила. – Я хочу, чтобы вы взяли ее с собой.

– Что-что? – Я даже наклонилась вперед в уверенности, что я неправильно услышала.

– Твоя сестра помогала Габриелю привозить детей-альбиносов в сиротский приют в Ванзе. Там есть школа. Для таких детей, как Схоластика, там безопасное место, где она не будет себя чувствовать не такой, как все.

– Ты хочешь отправить ее в приют? Из родного дома? – удивленно спросила я. – Может, тебе надо прежде обсудить это с Габриелем?

– На этот раз Габриель слишком долго не приезжает. Он говорил, что мы переедем в Ванзу, когда он вернется. – У Анны дрожал подбородок. Она тяжело вздохнула. – Я не могу одна ухаживать за Схоластикой. У меня самой двое детей. Габриель взял нас к себе и арендовал большой дом с участком, когда я развелась с мужем. Без него я не смогу платить за аренду. Я только что получила предупреждение от хозяев. – Она показала рукой на коробки вокруг нас. – Я должна переехать и поскорее… Бахати, ты понимаешь меня, правда? Скажи ей, чтобы она увезла Схоластику в приют.

Услышав свое имя, девочка посмотрела на тетку и на Бахати.

«Она даже не догадывается, о чем мы говорим», – подумала я.

– Приют в Ванзе – это то место, куда Мо отвозила всех детей? – спросила я.

– Их отвозил Габриель. Мо помогала ему отвозить их туда. У них была договоренность. Габриель бесплатно возил Мо, куда ей хотелось – в национальные парки, в лоджии, на озера. Взамен Мо выдавала тех детей за своих.

– Я ничего не понимаю. Как это Мо выдавала детей за своих? – удивилась я.

– У нас дети-альбиносы сразу бросаются в глаза. Они не такие, как все. Другие. Находятся люди, которые могут без колебаний причинить им вред. Но, если нарядить таких детей в подходящую одежду и надеть им широкополую шляпу, можно всех обмануть. Тогда люди примут их за туристов – хотя бы издалека. Гораздо проще, когда люди думают, что перед ними мать мзунгу и ребенок мзунгу, путешествующие с местным гидом. Раз в месяц Мо помогала безопасно провезти кого-нибудь из тех детей, которых нашел Габриель, а он взамен возил ее куда-нибудь.

– Но теперь он исчез, – сказала я. – Ты заявила в полицию?

– Да, но у нас многие мужчины уходят в город и больше не возвращаются. В полиции считают, что Габриель нас просто бросил.

– А такое возможно?

– Не знаю. Не думаю. Просто он не бросил бы Схоластику. Мать бросила ее после рождения. Она хотела отказаться от нее, потому что считала, что дети-альбиносы проклятые, но Габриель не согласился. Если ты отвезешь Схоластику в Ванзу, мне будет гораздо легче устроиться на новом месте. Если появится Габриель, он будет знать, где ее найти.

Все это не укладывалось у меня в голове. Я приехала в Рутему с простой целью: найти парня, который, как я думала, помогал моей сестре. Вместо этого теперь просили помощи у меня.

– Извини, но без твоего брата, одна, я ничего не сделаю. Я приехала сюда к нему, потому что моя сестра оставила имена еще троих детей, которых надо отвезти туда. Без него я не смогу помочь ни им, ни тебе. – Я чувствовала себя последним дерьмом. Мне не нравились ощущения стыда и вины, которые ползли у меня под кожей каждый раз, когда Схоластика глядела на меня. Она сидела на полу возле ног Анны и натягивала подол, чтобы накрыть им пальцы на ногах. Видимо, это была каждодневная привычка защищать свою кожу от солнца.

– Ну, а ты? – обратилась Анна к Бахати. – Ты можешь отвезти мисс Родел в Ванзу?

– Чтобы добраться в Ванзу, нам надо проехать через земли масаи, а я не езжу туда.

– Почему не ездишь? – Анна окинула взглядом его высокую, худую фигуру. – Разве ты сам не масаи?

– Да, но родичи лишили меня наследства. Я больше не хочу их видеть. – Бахати сжал челюсть, давая понять, что тема закрыта.

Анна рассеянно погладила Схоластику по голове. В ее глазах смешались отчаяние и смирение.

– Вообще-то, я знаю парня, который мог бы помочь с этим, – сказал через некоторое время Бахати. – Он тоже мзунгу, но его семья живет в Танзании уже три поколения. Его отец, британский солдат, поселился тут во время Второй мировой войны. Может, мисс Родел удастся убедить его отвезти Схоластику и остальных детей в Ванзу.

Они выжидающе посмотрели на меня – Бахати и Анна.

– Как ты думаешь, сколько он возьмет за это? – спросила я. У меня было туго с ресурсами. Мой банковский счет иссяк после платежа за купленный дом, а поездка в Африку подъела и остальное.

– О, деньги он не возьмет. У него кофейная ферма, одна из самых крупных в стране. Он большой человек – он не из слабаков, которых любой может обмануть или обидеть. И у него большое сердце. Дети будут в надежных руках.

– Как его зовут?

– Джек, – ответил Бахати. – Джек Уорден.

Имя повисло между нами в воздухе, словно мостик, ждущий, когда я пройду по нему. У меня возникло ощущение, что, если я это сделаю, дороги назад уже не будет. Я буду связана решением, если приму его в ближайшие несколько секунд. Я сгорбилась под тяжестью момента, а часы на стене тикали и тикали.

– А что сама Схоластика? – спросила я, кивнув на маленькую девочку, которая, склонив набок голову, рисовала на полу невидимые узоры. – Она-то как относится к этому?

– Габриель обещал ей, что отвезет ее в Ванзу, чтобы она могла там быть вместе с такими детьми, как она. Ей давно хочется туда поехать. Она скучает без отца, но я скажу ей, что он встретится с ней там, и она поедет.

Тут Схоластика посмотрела на меня, словно почувствовала, что мы говорим о ней. Я представила, как выйду сейчас на солнце, а она останется здесь рисовать узоры на тусклом цементном полу. Здесь, в доме с занавешенными шторами.

– Ладно, я отвезу ее, – сказала я.

– Вот и здорово! – Анна схватила меня за руки.

Бахати отнесся к этому без энтузиазма.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – Лицо у него изменилось и снова стало как у той суровой деревянной статуи воина масаи с копьем в руке.

– Насколько это трудно? Отвезти в Ванзу группу детей? – Я дала себе слово, что вычеркну оставшиеся имена с листочков сестры, и намеревалась сдержать его. – Анна, собери вещи Схоластики. Мы поедем к Джеку Уордену.

Глава 3

К Джеку Уордену мы приехали уже под вечер. Каменные столбы с надписью «ферма Кабури» привели нас по извилистой неровной дороге к дому – белому особняку, окруженному зелеными оврагами, банановыми рощами и бесконечными рядами кофейных деревьев с плодами. Дом гордо стоял в тени могучего вулкана Килиманджаро; его голубые ставни ярко выделялись на фоне темных туч, собиравшихся на небе.

– Бахати, по-моему, ты говорил, что сегодня не будет дождя, – проворчала я, вылезая из джипа. – Вон, гляди, надвигается гроза.

– Я велел ей танцем наколдовать грозу. – Это был мужской голос, раскатистый бас, похожий на гром. Но его обладателя я не обнаружила.

– Это Джек. – Бахати кивнул на крытую веранду. – Пойдем. Я познакомлю тебя.

– Нет. Ты оставайся в машине с девочкой. Я сама пойду и поговорю с ним. – Я не хотела никуда таскать Схоластику, пока сама не поговорю с Джеком.

Молния расколола небо, когда я поднялась на веранду.

– Джек Уорден? – спросила я мужчину, который сидел на зеленых, как киви, качелях.

Он не ответил. Он словно бы и не слышал меня. Выставив перед собой телефон и глядя на горизонт, он что-то записывал. Грозу. Молнию. После удара грома он встал и подошел к перилам, все еще продолжая запись.

Он стоял на фоне своей обширной плантации – высокий и поджарый, с широкими плечами и широким лицом. На нем был темный свитшот с капюшоном и пропыленные рабочие штаны. Борода у него была как у человека, который провел всю зиму в спячке. Волосы густые, рыжеватые – темные у корней и выгоревшие на солнце. Они падали ему на плечи, буйные и запущенные, будто прекрасный хаос джунглей.

Когда упали первые капли дождя, Джек убрал телефон и схватился за перила. Я уже собиралась снова попытаться завладеть его вниманием, когда он засмеялся.

– Я велел ей танцем наколдовать грозу, – повторил он, но говорил он это не мне. Он говорил сам с собой.

Он подставил руки под струи, чтобы вода стекала с пальцев, и снова засмеялся. Это был тяжелый, неровный смех с судорожными вздохами; я никогда еще не слышала такого. Потом вздохи стали громче, длиннее, и я поняла, почему они звучали так странно. Я никогда еще не слышала, чтобы кто-то смеялся от боли, а Джек Уорден как раз рыдал и смеялся одновременно.

– Джек? – снова окликнула я. – Вы меня слышите? У вас все в порядке?

Он резко обернулся и впервые заметил меня. Я почувствовала, как все его распущенные, размотанные нити снова намотались на катушку. Это произошло так мгновенно, что теперь передо мной стоял уже другой человек, сдержанный и бесстрастный – все эмоции были убраны и заперты. Воздух вокруг него потрескивал от электричества, словно он только что возвел электрическую ограду. Он стоял, словно Тор, на фоне темных грозовых туч, и в его глазах сверкали молнии.

– Кто ты такая? – спросил он.

– Я… – Я замолчала, сознавая, что только что оказалась нечаянной свидетельницей очень личной сцены. Это была единственная причина, из-за которой он глядел на меня так, словно собирался разжевать и выплюнуть.

– Меня зовут Родел Эмерсон.

– Что ты хочешь? – Он пристально смотрел на меня.

«Кошачий взгляд, – почему-то вспомнились слова Мо. – Потому что кошки не скрывают ненависть и презрение ко всему роду человеческому». Тогда я рассмеялась, потому что это было забавно, но тут мне было не до смеха. Мне было стыдно и неловко; я жалела, что не надела ничего посолиднее джинсов и полупрозрачного топа.

– Может, сейчас не самое подходящее время? – сказала я. – Лучше я приеду завтра.

– Почему завтра будет лучше?

Он шагнул вперед, и мне невольно захотелось повернуться и убежать. Но сейчас речь шла не обо мне. Речь шла о Схоластике и других детях. И все-таки мне страшно не нравилось, что требовался кто-то еще, мужчина или женщина, чтобы я могла сделать то, что решила.

– Мне нужна ваша помощь, чтобы отвезти в Ванзу нескольких детей, – сообщила я.

– Тебе нужна моя помощь, – медленно проговорил он, разжевывая слова. Повернулся и крикнул куда-то в пустоту: – Ей нужна моя помощь!

Тут он снова засмеялся. Не терзающим сердце смехом, как до этого, а невеселым, без тени юмора.

– Убирайся с моей земли, – сказал он. – Ты вторглась сюда без разрешения. Еще ты лаешь не на то дерево. Я не в состоянии помочь ни тебе, ни кому-либо еще. И, самое главное, мне плевать на все.

– Ты Джек Уорден, так? – спросила я, тоже перейдя на «ты». Я решила не отступать. Ведь я обещала Анне, что отвезу Схоластику в Ванзу. Я не собиралась сдаваться при первом намеке на трудности.

– Да, это я. – Он выпрямился в полный рост, и мне захотелось попятиться. Черт возьми, он был огромного роста.

– Тогда ты тот человек, который отвезет меня в Ванзу.

– На хера мне помогать тебе? И ехать в Ванзу?

Я глядела на него, и школьной учительнице во мне хотелось выбранить его за плохие манеры, за неслыханное поведение. Он даже не удосужился выслушать, что я хотела ему сказать.

– Ты слышала? – сказал он, поднеся ладонь к уху. – Эта тишина – то, что мне нужно. Пошла в жопу.

У меня запылало лицо.

– Знаешь, что? Какое бы там несчастье ни произошло с тобой раньше, ты заслуживаешь этого, черт побери. – Я повернулась и вышла под проливной дождь; вода текла по моим горячим воспаленным щекам.

– Поехали, Бахати. – Я захлопнула дверцу джипа. – Мне придется придумать что-нибудь еще.

Но Бахати поглядел на мужчину, стоявшего на террасе.

– Что-то не то с его глазами, мисс Ро. Это не тот Джек Уорден, какого я знаю.

– Зато это тот Джек Уорден, с которым я разговаривала. И он такое… – Я проглотила слова, готовые сорваться у меня с языка, хоть Схоластика все равно бы меня не поняла. – Поехали.

Мы почти доехали до ворот, когда в нас едва не врезался красный джип. Бахати ударил по тормозам, и мы остановились буквально в нескольких футах от него. Водитель встречного джипа ударил по клаксону, и машина длинно, свирепо засигналила нам.

– Чокнутая леди, – пробормотал Бахати, двигаясь задним ходом. Дорога была узкой, и нам не оставалось выбора. Мы пятились назад, а та дама наступала.

Дождь все еще лил как из ведра, и я почти не видела дорогу, когда Бахати вернулся вот так, задним ходом, к дому. Но вместо того, чтобы остановиться, красный джип продолжал наступать на нас, пока не загнал в угол. Тогда дама вылезла из него и постучала по стеклу Бахати.

– Ты что, вздумал ехать в такую чудовищную погоду, молодой человек? Зачем мчался, как маньяк, по размытой дороге? – Она заглянула к нам в салон; капли дождя падали с ее пластикового капюшона. Ей было не меньше девяноста, но ее голубые глаза были яркими и ясными.

Мы с Бахати переглянулись. Ведь это она мчалась на нас, как сумасшедшая.

– Да еще с женщиной и ребенком, не меньше, – продолжала она, взглянув на Схоластику и на меня. Я невольно зауважала даму. Она и глазом не моргнула при виде девочки. Хотя, если учесть преклонные годы, дама могла просто ничего не заметить.

– Выходите. Все. – Она хлопнула в ладоши и пошла к дому, бросив свою машину там, где она остановилась.

– Это Гома, бабушка Джека, – пояснил Бахати. – С ней невозможно спорить.

Поскальзываясь в грязи, мы пошли к веранде. Я с облегчением увидела, что Джек ушел. За Гомой захлопнулась дверь, а мы с Бахати и Схоластикой, дрожа в мокрой одежде, стояли под крышей веранды.

– Ну? Вы зайдете или мне посылать к вам голубей с приглашением? – закричала старуха из дома.

Мы вошли в прелестную гостиную с большими окнами, мягкими диванами и выцветшим сосновым полом. Дом был таким же эксцентричным, как и сама леди, пригласившая нас, – смесь колониального стиля и африканской традиции с разнородной мебелью и земляной текстурой.

Гома стояла в середине комнаты, спустив брюки к лодыжкам, и вылезала из мокрой одежды. Мы с Бахати отвернулись, а Схоластика смотрела на нее, вытаращив глаза.

– Храбрая девочка, – похвалила Гома. – Не боится старой кожи. Ты ведь не говоришь по-английски, верно? – Она переключилась на суахили, и вскоре Схоластика уже хихикала. – Пойдем. – Гома протянула ей руку. – Давай найдем тебе сухую одежду.

Я посмотрела на старуху уголком глаза и с облегчением увидела, что на Гоме осталось нижнее белье. Вскоре они вернулись в красочных муумуу – длинных, просторных платьях.

– Я шью их из китенге. После них тебе не захочется влезать в джинсы, – сказала Гома, протягивая мне муумуу.

Бахати посмотрел на нее как на сумасшедшую, когда она дала ему зеленую с желтым муумуу.

– Ох, ладно тебе. – Гома сунула одежду ему в руки. – С тебя течет вода. Вон лужи на полу.

Несколько секунд они глядели друг на друга в безмолвном поединке. Потом Бахати вырвал одежду из ее рук.

– Ванная вон там. – Наклонив голову, она глядела, как он засеменил туда, передвигая ноги так, словно восходил на жертвенный алтарь.

– Я – Кэтрин Уорден, – представилась она, повернувшись ко мне. – Все зовут меня Гома.

– Родел Эмерсон. – Я пожала ее иссохшую, древнюю руку. – А это Схоластика.

– Родел и Схоластика, – повторила Гома, с любопытством глядя на меня. – Так что же привело вас сюда?

Я как можно конкретнее объяснила ей ситуацию.

– Извини, что Джек так грубо обошелся с тобой, – сказала она, когда я закончила свой рассказ. – Похоже, вы оба связаны событиями того трагического дня. Джек сам не свой после того, как потерял Ли… – Она замолчала, потому что вернулся Бахати в муумуу. Одежда едва доставала до его коленей.

Гома ущипнула Схоластику – быстрым, резким щипком за руку, чтобы девочка перестала хихикать. Одетый в муумуу, Бахати казался притихшим и больше не трещал без умолку. Я поняла, что мне тоже лучше выйти, пока Гома не ущипнула и меня.

– Простите, пожалуй, я тоже пойду переоденусь, – пробормотала я.

Когда я вернулась, они все были на кухне – Бахати и Схоластика сидели за столом, а Гома наливала им суп.

– Ты можешь повесить все в кладовке, – сказала она, показав на мокрый ком одежды в моих руках.

Дождь все еще лил. Я прошла по коридору в кладовку, нашла прищепки и развесила свою одежду. Тут молния осветила дом, и мне показалось, что я увидела Джека, стоявшего под тропической грозой. Я уже хотела списать это на свою разыгравшуюся фантазию, но тут его осветила новая молния. Он стоял под могучим деревом и глядел на землю, а дождь яростно хлестал и хлестал вокруг него.

– Кажется, Джек остался на улице, – сообщила я, вернувшись на кухню.

Гома кивнула и продолжила есть суп.

– Он часто так делает. Сидит с ней во время гроз. – Она подвинула ко мне тарелку. – Ешь.

– С кем сидит? – спросила я, сев напротив Гомы.

– С Лили. Его дочкой. Она там похоронена. Они все. Это место оправдало свое название.

– Ферма Кабури? – Я вспомнила вывеску на въезде.

– Да. Она должна была получить название «Ферма Карибу». «Карибу» означает приветствие, но я в то время только начинала учить суахили и написала «Кабури» на документе о начале строительства. «Кабури» – это «могила». Сэм – мой муж – нашел это смешным и отказался исправлять. Он всегда говорил, что будет любить меня до могилы. – Гома посмотрела в свою тарелку. – Так и получилось. Он любил меня до самой смерти.

Мне почудилось, что это начало эпической любовной истории, какие я всегда любила, но Гома больше ничего не добавила. Лишь грустно улыбнулась и помешала ложкой в тарелке.

– Может, мы… может, мы приведем Джека в дом? – предложила я, когда молния вновь пронзила небо. Мне уже стало неловко за свои слова, сказанные от обиды.

– Он вернется, когда будет готов к этому. И будет продолжать это делать, пока когда-нибудь не почувствует, что ему это уже не нужно. Ты ведь тоже так поступаешь, верно? В милях от дома. Это твой траур по сестре. И тебе нужно позволить это сделать. Заниматься этим, пока ты не успокоишься и не научишься снова дышать, смирившись с утратой.

Я съела ложку супа, размышляя над ее словами. Смерть Мо показалась мне дверью, которая закрылась навсегда. Я никогда не смогу войти в нее, никогда не услышу, как Мо болтает о всяких пустяках. Как я теперь скучала по ее рассказам! Когда люди живы, существует незримый порог возможностей. Он сокращается, когда люди уходят из жизни, глотает все окружавшие их миры – имена людей, которых они никогда не встретят, лица детей, которых у них никогда не будет, вкус мороженого, которое они никогда не попробуют. Утрата Мо была адски болезненной, но я не могла даже представить себе, каково потерять ребенка.

– По-моему, я велел вам уезжать.

Я едва не подпрыгнула при звуке голоса Джека. Он промок до нитки и стоял у задней двери в луже воды. Свитшот с капюшоном куда-то делся, а футболка прилипла к мышцам, сформированным тяжелой физической работой. Ферма находилась на приличной высоте, где воздух по вечерам бывает даже слегка морозным, но по Джеку не было заметно, что ему холодно. Возможно, в этом и был смысл – стоять под дождем до полного бесчувствия.

– Я позвала их в дом, – сказала Гома.

Джек только теперь заметил Бахати.

– Хабари, Джек, – поздоровался Бахати.

Джек кивнул ему и даже не удивился, увидев за столом Гомы одетого в муумуу парня. Но тут его взгляд упал на Схоластику, и все изменилось. Если со мной он недавно был грубым, то теперь стал откровенно враждебным. Его руки сжались в кулаки, он весь словно ощетинился.

– Это одежда Лили, – зарычал он.

– Да, правильно. – Казалось, Гому не смутила его реакция. – Схоластике нужно было переодеться, вот я и дала ей платье Лили.

У Джека заходили желваки. Казалось, он с трудом сдерживался, чтобы не откусить кому-нибудь голову. Девочка съежилась под его свирепым взглядом и прижалась к Гоме.

– Я думаю, что нам надо уехать, – сказала я Бахати. Я понятия не имела, позволят ли Схоластике жить со мной в общежитии волонтеров, пока я что-нибудь не придумаю. Я знала только, что мне не хотелось находиться рядом с Джеком Уорденом. Я привыкла к ровным отношениям между людьми – приятным, без повышения голоса, разве что иногда. Но тут казалось, будто полиграф взбесился, и его игла прыгала по всей ленте. Моя надежда сменилась на обиду, а сочувствие утрате Джека – на злость из-за его поведения.

– Никто никуда не поедет в такую погоду. Разве вы не слышали прогноз? Гроза еще не скоро закончится, – сказала Гома. – Тут на много миль нет фонарей, а дороги в дождь очень опасные. К тому же вы должны подумать о Схоластике.

– Я уверена, что ей позволят переночевать со мной в хостеле, – ответила я. – Я позвоню и предупрежу…

– Я не об этом…

– Сейчас небезопасно, – заявил Джек. – Вы уедете утром.

Я молча посмотрела на него. Почему он решил, что имеет право решать что-то за меня? Может, если бы он сказал это по-другому, например, что ему безразлично, я бы еще задумалась, но он откровенно не хотел нас здесь видеть, и я не собиралась принимать от него милости.

– Прошу не решать ничего за нас. – Я вскинула голову и встретила его взгляд.

Он прищурил глаза, но не ответил. Я почти не сомневалась, что еще несколько секунд, и от меня останется лишь кучка пепла под его взглядом.

– Бахати. – Он протянул руку. – Ключи.

Бахати украдкой покосился на меня, но ему явно не хотелось перечить Джеку.

Ключи исчезли, когда Джек схватил их и сунул в карман.

– Вы уедете утром. – Он пристально посмотрел на меня.

– Ладно. Значит, решено. – Гома посмотрела на меня с видом, не оставляющим места для протеста. Потом встала и налила Джеку суп. – А ты садись и поешь немножко.

– Потом. Сейчас я приму душ, – объявил Джек, стянул с себя футболку и вытер ею лицо. Все его тело было покрыто ровным загаром, без полосок, не считая темных, рельефных впадин на плоском животе. Джек начал подниматься по лестнице, потом оглянулся. Водяные дорожки текли по его спине с мокрых от дождя волос. – Бахати, пойдем со мной. Я дам тебе что-нибудь. Ты снимешь эту… штуку.

Бахати виновато посмотрел на Гому и пошел за Джеком.

– Что? – Она сверкнула глазами. – Ты ведь все время носишь национальную одежду. А это то же самое, только с рукавами.

– Вы знаете Бахати? – спросила я, когда мужчины ушли.

– Да. Его знают все, кто бывал в «Гран-Тюльпане». Джек возил туда по выходным жену – его бывшую жену, Сару. Она не была создана для здешней жизни. Они познакомились, когда Джек учился в Кении. Ферма тогда казалась Саре романтическим приключением, но, попав сюда, она просто сходила с ума. Она скучала без ресторанов и магазинов и полюбила спа в «Гран-Тюльпане», поэтому Джек возил ее в город, когда только мог. Потом они ходили на шоу. Иногда оставались на ночь. Там он и увидел Бахати. Люди там приятные, но все они смеются над парнем. Он стоит у входа в отель, изображает храброго воина, но завизжит, если на него сядет божья коровка. Он первым сбежит при малейшем намеке на неприятности. Над ним смеются, потому что, несмотря ни на что, он хочет быть крутым актером. Джек не смеялся. Он взглянул один раз на Бахати и сказал ему, что он все делает неправильно. Как Бахати справиться с гонками на автомобилях, если ему страшно даже сесть за руль? И вот, пока Сара ходила на массаж, Джек учил Бахати водить машину.

– Не уверена, что он поступил правильно, – пробормотала я, вспомнив, как страшно было ехать с Бахати.

– Ты что-то сказала? Я не расслышала.

Я покачала головой и огляделась по сторонам.

– У вас очень уютный дом. Надеюсь, мы не слишком вас затруднили?

– Нисколько. Я не помню, когда у нас в последний раз кто-нибудь был. В этом большом, старом доме живем только мы с Джеком. Сара давным-давно вернулась в Кейптаун. Они развелись, когда Лили была маленькой. Ты не представляешь, как я ждала ее к нам каждое лето. Я ужасно тоскую по ней и рада, что у нас под крышей снова появилась малышка. – Она показала пальцем на Схоластику. – У нас полно свободных комнат. Можешь выбирать. Вон там, слева – шкаф с постельным бельем и полотенцами. Сама все сделай.

– Спасибо, – ответила я. – Можно я быстро позвоню от вас? Мне нужно сообщить подруге, что мы сегодня не приедем.

– Конечно. – Гома махнула в сторону гостиной.

На консоли стоял старый дисковый телефон. Я набрала номер Нима-Хауса и попросила Коринну.

– Ты где? – спросила она.

– На ферме Кабури.

– Где?

– На кофейной ферме, которой управляют Джек Уорден и его бабушка. Я не смогла найти Габриеля. Бахати сказал, что Джек может нам помочь.

– Джек Уорден? Тот самый Джек Уорден, который потерял дочку во время теракта в молле?

– Джек потерял дочь в молле?

– Да. Точно он. Теперь я вспомнила. Он был на церемонии памяти жертв в молле «Килимати».

– Я и не знала. – Я даже села. Теперь я поняла, что имела в виду Гома, сказав, что мы связаны событиями того трагического дня. Он потерял Лили в том же месте и в то же время, когда я потеряла Мо.

– Да. Он получил какую-то награду за спасение беременной женщины и ее сына. Но даже не встал и не пошел за ней. Просто сидел там, и, казалось, ничего не видел и не слышал. Учительница танцев, которая преподавала у его дочки, тоже получила награду за то, что вывела детей в безопасное место. Жалко, что среди них не оказалось его дочки. Как он сейчас?

– Ужасно. Сердитый, печальный, озлобленный. Мне показалось, что он хочет умереть. Он стоял в грозу у могилы дочки, словно ждал, что молния ударит в него. Он даже не захотел ничего слушать про детей и про Ванзу.

Я рассказала Коринне про Схоластику.

– Тебе не разрешат привезти ее в хостел, – сказала Коринна. – Он только для волонтеров. Для тебя сделали исключение из-за несчастья с Мо.

– Я что-нибудь придумаю. Может, мне что-то посоветует бабушка Джека. – Я попрощалась и положила трубку.

– Если ты думаешь, что Гома убедит меня помогать, то ты ошибаешься.

Я резко повернулась и увидела, что Джек, потягивая из бутылки кока-колу, глядит на меня с порога гостиной. Лицо его после душа снова стало нормальным, но от его голоса у меня поползли по спине мурашки.

– Ты уже ясно дал понять, что тебе это не интересно, но если ты думаешь, что я сдамся, то ты ошибаешься, – ответила я.

Он глядел на меня через комнату, и в его глазах сверкало что-то непонятное. Он не шевелился и не говорил ни слова.

– Мне очень жаль, что так получилось с твоей дочкой, – сказала я, когда напряжение сделалось невыносимым. – И прости, что сказала тебе те слова.

Он кивнул и посмотрел на бутылку.

– А мне жаль твою сестру, – сказал он. – Бахати рассказал мне. Послушай мой совет. – Он пошевелился и пронзил меня взглядом. – Собирай вещи и уезжай домой. Ты взяла на себя непосильную задачу. Ты даже не представляешь, во что ввязалась.

Я вспыхнула. Почему-то Джек Уорден залезал мне под кожу, холодную, как огурец. И так каждый раз.

– Знаешь, что? Мне уже надоело слушать тебя. Почему ты решил, будто знаешь, что для меня лучше? Ты не можешь мне помочь? Ладно. Но я не прошу у тебя советов и уверена, черт побери, что они меня не остановят.

– Скажи мне вот что. – Его голос звучал спокойно и бесстрастно. Это раздражало меня. Джек раздражал меня. – Скажи, что говорила тебе сестра о тех детях, которых ты хочешь отвезти в Ванзу?

– Я… она… – Я ругала себя за то, что невнимательно слушала болтовню Мо. – Какая разница? Почему ты думаешь, что я не справлюсь?

Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил.

– Тебе не нужно знать. Поверь мне. Некоторые вещи лучше не вытаскивать на свет, лучше оставить их в темноте, где им и место. – После этого он залпом допил кока-колу и ушел.

Глава 4

Наутро меня разбудил пронзительный крик петуха. Паршивец орал через каждые десять минут, извещая меня о наступлении утра, а мне казалось, будто я только что уснула. Я скатилась с кровати и, дрожа в муумуу Гомы, подошла к окну.

Уже почти рассвело, и я увидела в полях человеческую фигуру. Это был Джек, он вспахивал на тракторе клочок голой земли. Я попыталась представить, каково это – горевать по дорогой утрате в таком месте, где все растет, где каждый день пробиваются из почвы яркие, зеленые ростки новой жизни.

«Куда ты меня привела, Мо? Что ты мне показываешь?»

Я прошла в бельевую комнату и нашла свою одежду – выстиранную и выглаженную. Я надела ее, наслаждаясь сохранившимся в ней теплом.

– О, хорошо. Ты встала, – сказала Гома, когда я вошла в кухню. – Завтрак готов. Окажи любезность, сходи за Бахати и Схоластикой. Они в библиотеке.

Дом был хаотичный, с тупиками и укромными уголками; за много лет к первоначальному зданию были пристроены новые комнаты. Поэтому я не сразу нашла Бахати и девочку, а когда нашла, то замерла от удивления.

Они сидели на полу друг напротив друга: один – высокий, худой и черный, как ночь, а другая – нежная и серебристая, словно лунный свет, – и наблюдали странную картину: между ними ползла по полу черепаха с привязанным к ней желтым воздушным шариком. Они искоса взглянули на меня, снова посмотрели на черепаху и переглянулись. Черепаха передвигалась на толстых, круглых лапах и смотрела то налево, то направо, на своих случайных зрителей. При этом она неодобрительно и по-стариковски качала головой. Мы все одновременно засмеялись. Хихиканье Схоластики все еще звучало, даже когда мы с Бахати уже отсмеялись и остановились, чтобы перевести дух.

– Эй, пойдемте. Завтрак готов, – сказала я, а для Схоластики изобразила, будто жую. Потом повернулась и пошла к двери, но во второй раз за это утро остановилась и замерла.

Там стоял Джек, устремив взгляд на Схоластику. В грязных башмаках, с засученными рукавами, выставив вперед одну ногу, словно замер при звуках ее смеха – маленькой девочки в одежде его дочки, любующейся черепахой и воздушным шариком.

Схоластика притихла, едва увидела Джека, потому что помнила его вчерашнюю реакцию. Она опустила голову, когда он прошел к ней через комнату. Его тень упала на девочку. Секунды тикали в напряженной тишине. Потом он что-то сказал на суахили. Схоластика кивнула и стала снова смотреть на черепаху. Джек достал что-то из кармана и ткнул в шар.

БУМС!

Черепаха спрятала голову и ноги под панцирем так быстро, что из ее легких с шипением вышел воздух. Теперь она лежала на полу, недовольная, с желтыми клочками резины на панцире, похожими на маленькие флаги капитуляции.

– Сейчас вы видели, как быстро Аристутль умеет двигаться, – сказал Джек и повторил это на суахили для Схоластики. Присел на корточки рядом с испуганной черепахой и погладил ее по панцирю. – Все нормально, дружок?

Аристутль опасливо высунул из панциря круглую голову и с презрением посмотрел на Джека.

Схоластика расхохоталась и даже повалилась на пол, держась за живот. Джек сидел и смотрел на нее, кадык прыгал на его шее, словно детский смех пронзал его сердце сладчайшей шрапнелью. Джек встал, прошел в угол, где болталась целая связка других желтых шаров, и принес один Схоластике. Она взяла его и показала на черепаху.

– Нет. – Он покачал головой. – Это тебе.

– Господи. – Гома вошла и сердито посмотрела на нас. – Я послала одну за остальными и потеряла всех вас. Немедленно идите на кухню.

Она пригнала нас к столу и наполнила наши тарелки.

– Кофе с нашей фермы, – сказала она, налив нам с Бахати по чашке, потом села сама.

– Восхитительный, – похвалила я после первого глотка. – Спасибо. И спасибо за то, что вы позаботились утром о моей одежде. Мне хотелось бы быть хоть наполовину такой же активной, если доживу до ваших лет.

– Это все ферма, – ответила Гома. – Чистый воздух, тяжелая работа, свежая пища.

Схоластика привязала шарик к стулу и села рядом с Джеком. Он намазал тост маслом и джемом и положил ей на тарелку. Заморгал, когда Схоластика поблагодарила его, словно сделал это по привычке, машинально, не замечая.

– Я слышала, что ты спас беременную женщину и ее ребенка во время стрельбы в молле, – сказала я, когда Гома о чем-то разговаривала с Бахати на другом конце стола. – Это потрясающе.

– Неужели?

– В чем проблема? Каждый раз, когда я пытаюсь быть вежливой, ты швыряешь мне в лицо мои же слова. Каждый раз, когда я думаю, что вижу твою другую сторону, ты снова валяешь дурака.

– Потому что я и есть дурак. Дурак, оставивший свою дочь погибать. Я был в тот день в молле. Прямо там. И остановился, чтобы помочь незнакомым людям. Я был слишком занят, спасая чужие жизни.

– А ты не думал, что, может, они спасли твою жизнь?

– Ты думаешь, они спасли меня? – Джек засмеялся. Смех был странный. Наполненный глубокой, мрачной иронией. Он смеялся когда-нибудь как все нормальные люди? Настоящим смехом?

Джек наклонился через стол так близко, что я увидела золотистые кольца вокруг его голубой, как лед, радужки. Они были цвета опаленной солнцем травы в саванне, жаждущей дождя.

– Если бы у меня была тысяча жизней, я бы согласился умереть тысячу раз, лишь бы спасти ее. Тысячу раз.

Я поверила ему. Каждому слову. Так он это сказал.

Он встал, открыл холодильник и достал бутылку кока-колы. Прижал крышечку к краю стола и ударил по ней ладонью. Выбросив крышечку, придвинул стул и, запрокинув голову, залпом выпил всю бутылку.

«Какой странный человек», – подумала я. Владелец кофейной фермы и почему-то не пьет кофе.

Большинство людей топят свои беды в чем-то покрепче. Джек предпочел бутылку кока-колы. Может, он не собирался заглушать свою боль, хотел ощущать всю ее остроту? Может, Джеку Уордену нравилась боль, потому что он был уверен, что заслуживает ее?

– Ты уже решила, что будешь делать дальше? – спросила Гома.

Я переключила внимание с Джека на нее.

– Я надеюсь, что вы знаете кого-то, кто сможет отвезти Схоластику и меня в Ванзу, сделав по пути пару остановок.

– Я знаю идеального кандидата для такой работы. Он сидит за этим столом и тоже это знает. Но он слишком ушел в себя и не хочет ничего делать.

– Ты не теряла дочь, – прорычал Джек, не поднимая глаз от тарелки.

– Нет, не теряла, – ответила Гома. – Я потеряла своего единственного сына, твоего отца. И потеряла его жену, твою мать, в одной и той же аварии. Я потеряла мужа. И потеряла Лили, мою правнучку. Так что я похоронила у нас возле дома четыре поколения. И все еще держусь. Ты думаешь, я не хотела уснуть и больше никогда не просыпаться? Ты думаешь, у нас с тобой разные сердца? Нет, не разные. Мне так же больно, Джек, как и тебе. Но я держусь, потому что ты здесь. Ты остался у меня один, ты это понимаешь? И ты – достаточная причина, чтобы я держалась. И мне убийственно тяжело видеть, что тебе это нравится – быть внешне живым, а внутри мертвым и пустым. Ты слышишь? Меня это просто убивает.

За ее словами последовала тишина, тяжелая и густая. Я понимала, что надо бы уйти, но не могла пошевелиться. Бахати смотрел на свои руки и, несомненно, испытывал то же самое. Даже Схоластика, не понимавшая ни слова, притихла на стуле.

Джек посмотрел на Гому и начал что-то говорить, но вместо этого повернулся ко мне.

– Прости, что разочарую тебя. – Он швырнул салфетку на тарелку. – Я ничем не могу тебе помочь. Я не смог помочь даже собственному ребенку. Я хочу, чтобы все оставили меня в покое! – Его стул скрипнул о пол, когда Джек встал и тяжелыми шагами вышел из кухни.

Гома осталась за столом и доела свой завтрак. Доев, она вытерла со стола крошки. Ее кожа туго натянулась на просвечивающих костяшках.

– Я уже слишком старая для слез и уныния, – тихо сказала она. – Мы всю жизнь теряем тех, кого любим. Теряем и теряем. Одних забирают болезни и несчастья. Другие просто уходят. А некоторых мы сами отпускаем.

Бахати, Схоластика и я молча убирали посуду, а Гома сидела, глядя в окно. Грозовые тучи уплыли прочь, и небо сияло голубизной.

– Куда теперь? – спросил Бахати, когда мы закончили уборку.

– Вернемся в Амошу, – ответила я. – Может, кто-нибудь в Нима-Хаусе подскажет мне, как добраться до Ванзы.

– Сейчас я возьму ключи, – сказала Гома. – Мой джип все еще стоит на пути у машины Бахати. Встретимся возле дома.

Я убралась в спальне, аккуратно свернула муумуу и положила на кровать. Когда я вышла на улицу, Бахати уже ждал меня возле своей тачки.

– Готова? – спросил он.

Я кивнула и слабо улыбнулась, не зная, что мне делать.

– Извини, что у нас ничего не вышло, – сказал он.

– Я уверена, мы найдем какой-нибудь выход. – На самом деле я вовсе не была ни в чем уверена, но дороги назад не было, потому что со мной была Схоластика. Я села в машину и закрыла дверцу.

Гома надела на Схоластику шляпку.

– У нее нет пигмента, – сказала она. – Поэтому она чувствительна к солнцу. Когда приедете в Амошу, купи для нее защитный крем.

– Хорошо, – пообещала я. – Спасибо за ваше гостеприимство.

– Не стоит благодарности. Квахери, Родел. Квахери, Схоластика. Прощайте.

Она открыла дверцу для Схоластики, но девочка вместо этого побежала к крыльцу. Там стоял Джек и держал забытый шарик. Она взяла его и широко улыбнулась, но Джек не заметил этого. Его глаза неотрывно смотрели на ее шляпку.

– Откуда это у нее? – спросил он.

– Не заводись, Джек. – Гома подошла к крыльцу. – Я нашла ее в твоей машине.

– Ее носила Лили. Она оставила ее в машине, когда пошла в молл.

– Это всего лишь шляпка, Джек. В ней нет Лили. Она тут… – Гома приложила руку к сердцу, – …где была и будет всегда.

– Это ее последняя вещь. Ее шляпка-подсолнух. Ты не имеешь права отдавать ее.

– Эту шляпу сшила я. Я могу отдать ее кому хочу.

– Это не просто шляпка. Для меня!

Они ходили взад-вперед, швыряя друг в друга гневные слова.

Глаза девочки метались от Джека к Гоме. Ей было несложно понять, о чем они спорили. Она медленно сняла шляпку с головы, недолго полюбовалась большим цветком в ее середине, похожим на небольшой взрыв солнечного света. Потом сложила шляпку пополам и протянула ее Джеку, прищурив свои странные, молочно-голубые глаза. Он замолчал на полуслове и уставился на Схоластику, застыв от удивления. Тогда она положила шляпку ему на ладонь и загнула его пальцы.

У меня перехватило горло, когда лучи солнца упали на ее непокрытую голову. В какой-то момент Схоластика уже превратилась в мою подопечную, и я отвечала за нее. Я уже привыкла к ее странной внешности и видела в ней лишь маленькую девочку.

Джек тоже что-то увидел, что заставило его схватить ее за руку, когда она пошла к машине. Крепко сжимая в руке шляпку дочки, он присел на корточки возле Схоластики.

– Ее звали Лили. Джина яке иликува Лили, – сказал он.

– Лили? – спросила Схоластика.

Джек кивнул.

– Мтото янгу, моя дочка. Она любила радугу и шоколад. Растаявший от жары шоколад. Понимаешь? – Он показал на пятна на шляпке и надел ее на голову девочки. – Она любила танцевать. И петь. И фотографировать. – Он поправил шляпку, чтобы цветок был спереди. – Она умерла, – добавил он. – Аликува.

– Поле, – ответила Схоластика. – Жалко.

После этого она обхватила его руками. Так они и стояли, обнявшись, у фронтона дома. Над ними болтался желтый шарик, а из облаков на них безмолвно смотрел величественный вулкан.

Это был момент большого и маленького – мужчины и девочки, горы и дома. Я не видела лица Джека, но догадывалась – что-то происходит, что-то мощное и нежное. Потом они заговорили друг с другом без слов. Джек выпрямился и повел Схоластику к машине, где ждали мы с Бахати.

– Ты говорила, что завтра вернешься, – сказал он мне.

– Что? Я не поняла.

– Вчера. Ты сказала, что, может, сейчас не самое подходящее время, и что ты вернешься завтра.

Я удивленно смотрела на него.

– Завтра уже наступило, Родел Эмерсон. Вылезай из машины. Я отвезу вас с девочкой в Ванзу.

– Правда? – Искры восторга пронзили мой позвоночник. – А как же другие дети? – Я должна была вычеркнуть и другие имена. Мне требовалось выполнение обязательства.

Джек открыл дверцу и подождал, когда я выйду. Потом протянул мне огромную грубую руку. Когда я вложила в нее свою, он подержал ее мгновение, словно дав мне возможность передумать и пойти на попятную.

Потом пожал ее.

Это было молчаливое рукопожатие, безмолвное соглашение. И, хотя я только что познакомилась с ним, я уже знала, что могла доверять ему. Знала, что Джек Уорден сдержит свое слово. Что бы там ни было.

Глава 5

После ланча я пошла следом за Джеком в библиотеку. Там он развернул карту на полированном письменном столе из ореха и положил на нее три листочка с именами, которые я дала ему.

17 июля – Джума (Барака)

29 августа – Сумуни (Маймоси)

1 сентября – Фураха (Магеса)

– В Ванзу мы поедем один раз, – сказал он, рассмотрев листочки. – Последние две деревни находятся по пути туда, да и числа близкие. Твоя сестра и Габриель, вероятно, так и планировали. Вместо того, чтобы ездить взад и вперед, сначала мы поедем в Бараку за Джумой. – Он постучал по карте. – Мы можем отправиться туда прямо завтра, привезем его на ферму. Следующая поездка будет через неделю. Мы поедем с ним и Схоластикой, заглянем в Маймоси и Магесу, а оттуда доберемся до Ванзы. – Джек посмотрел на меня, словно ища подтверждения.

Его силуэт вырисовывался на фоне окна; вокруг него в косых лучах света плясали пылинки. Кончики его волос сияли бледным золотом в тех местах, где их касалось солнце. Джек немного напоминал темный рисунок углем, насыщенный солнцем. Он все еще был замкнутым, все еще баррикадировался изнутри, но все же слегка приоткрылся.

У Джека не было желания возвращаться в мир, забравший у него дочку. Он сделал свое дело, исполнил роль героя и спас три жизни – женщину, ее не рожденного ребенка и маленького сына, – но его не утешал тот факт, что они были живы или что он сам был жив. Лили погибла, и Джек находился в непрестанной, мучительной агонии. И все же он ждал ответа, глядел на меня так, словно впервые заметил мое существование.

– Это замечательно. – Если бы он мог меня видеть сквозь вихрь боли, если бы он мог видеть что-то рядом с собой, я бы точно, черт побери, не замечала его грубости. Кроме того, мне было что сказать мужчине, который хранил в своей мрачноватой библиотеке яркую связку воздушных шаров.

– Для меня это память о Лили, – пояснил он, когда заметил, что я смотрю на шары. – Каждый раз я покупаю новую связку, когда бываю в городе. Шары были последней вещью, которую она попросила у меня. Желтые шары. Она собиралась привязывать их к Аристутлю, чтобы не искать его среди травы, – пояснил он, возвращая мне листочки.

Я подумала о том, что Мо и Лили все-таки присутствовали в желтых бумажках, которые я держала в руке, в этих желтых шарах, в черепахе, невидимой за письменным столом, но тащившей яркую вспышку желтого цвета.

– Я надеюсь, что и мы оставим позади себя что-нибудь яркое, – сказала я.

Мы молча смотрели на шары, покачивавшиеся в углу, словно тронутые тихим, невидимым дыханием.

– Вот какой она была. Моя сестра. – Я поискала в телефоне и показала Джеку фотку Мо. Она, в бирюзовом платье и в очках в горошек, такая счастливая, сидела в тени дерева на перевернутом пластиковом ящике. Ее волосы были заплетены в косы. – Мы с ней не очень похожи. Мо всегда была яркой и привлекала взгляд, как на снимках, так и в толпе. Твои глаза автоматически находили ее.

– Мы с дочкой тоже были не очень похожи.

Я не рассчитывала, что он добавит что-либо еще, но он, казалось, передумал.

– Вот она. – Он вытащил бумажник и показал мне фотографию Лили.

Она улыбалась в камеру, и в ее глазах светилось озорство. У нее была кожа медового цвета. Пряди пышных, кудрявых волос выглядывали из-под шляпки-подсолнуха – той самой, которую Джек отдал Схоластике. Лили не походила на Джека, но, присмотревшись, я заметила его изгиб бровей и упрямый подбородок. Не случись этой трагедии, она наверняка любила бы жизнь, нарушала бы все правила и разбивала бы сердца.

Мы сидели рядом и смотрели на фотографии. Я остро ощущала свою утрату, мне было больно думать, что я больше не увижу улыбку сестры, не услышу ее голос, не почувствую ее тепло и внимание. И все же было какое-то сладкое утешение в мысли о том, что тебя любили, хоть эта любовь и оказалась мимолетной, словно трепетанье птичьих крылышек.

Я вернула Джеку снимок дочки и наклонилась, чтобы поднять упавшую на пол фотокарточку, еще одну; она прилипла к первому снимку. На ней был сам Джек. Казалось, он был застигнут врасплох среди разговора. Его кожа была темной, словно вспышка осветила лишь его лицо. Возможно, поэтому он казался таким непохожим на себя. Зато его глаза были такими ясными и лучистыми, что я не могла оторвать от них взгляда. Они заворожили меня своим сиянием, и это было нелегко забыть. Они были словно ледники, окруженные золотистым и теплым летним светом. В них не было и намека на теперешние грозовые тучи. По моим оценкам, Джеку было сейчас около тридцати, но на этом фото он выглядел гораздо моложе.

– Она сделала оба этих снимка, – сказал Джек, когда я отдала ему второй. – В тот день мы ехали в молл. – Он рассеянно погладил край фото Лили. – А я не разрешил ей тратить пленку. – Он убрал обе карточки в бумажник и уставился на него.

– А я в тот день не ответила на звонок сестры. – Я никому еще не говорила об этом, даже родителям. Я показала им последнее сообщение Мо, но умолчала о том, что пренебрегла ее звонком. Мне было тогда слишком стыдно говорить об этом. Но тут я почувствовала, что могу поделиться этим с Джеком. – Когда она мне позвонила, я была занята, подписывала бумаги на только что купленный дом.

Джек молчал. Вероятно, он размышлял о том же, о чем и я: представлял себе разные сценарии того, что могло быть, если бы…

– Так вот почему ты это делаешь? – спросил он. – Берешься за ее незаконченные дела? Потому что чувствуешь себя виноватой?

– Не знаю, – призналась я. – Мы не всегда понимаем, почему делаем что-то. Мы просто делаем это и надеемся, что нам станет легче.

– Я не уверен, что мне станет легче. – Джек тяжело вздохнул и выпрямился. – Знаю только, что, когда Схоластика отдала мне шляпку Лили, я больше не мог игнорировать ее. Как она смотрела на меня – не осуждая и ничего не ожидая. Я без проблем скажу «нет» тебе, или Гоме, или кому-нибудь еще, если кто-то попросит меня о чем-нибудь, потому что я никому ничего не должен, в том числе и объяснять что-либо. Но когда на меня посмотрела та маленькая девочка, молча, кротко, что-то во мне дрогнуло.

Голос Схоластики смешивался с голосом Гомы на кухне. Вероятно, так всегда было на ферме Кабури, когда Лили была жива – смесь молодости и старости, рокот трактора вдалеке и приглушенные разговоры работников, проникавшие в окна. Ветерок донес до меня запах кожи Джека – зеленых кофейных зерен и мягкой земли. Он был легкий и темный, мимолетный и постоянный, совсем как его обладатель. Запах долетел до меня на мгновенье, но у меня появилось странное ощущение – как будто я остановилась на краю чего-то глубокого и огромного, и мне срочно нужно было отойти назад.

– Это мать Лили? – Я подошла к одной из полок и взяла в руки рамку. В ней было фото Джека и красивой чернокожей женщины, элегантной и холеной, с лебединой шеей; ее лицо не нуждалось ни в какой косметике, оно излучало ум и уверенность в себе. Джек обнимал ее за плечи, а она держала на руках маленькую Лили.

– Сара. – Джек взял у меня рамку и посмотрел на снимок. – Она хотела съездить с Лили в Диснейленд, но я настоял на том, чтобы дочка приехала сюда, как это было каждый год.

Он больше ничего не добавил, но было ясно, что Сара винила его в том несчастье. По его лицу я поняла, что он не осуждал ее за это, потому что и сам винил себя.

– Лили была нашей последней общей заботой, только она соединяла нас. После похорон я больше не разговаривал с Сарой. – Джек бережно поставил рамку на полку.

Вероятно, он делал это часто. Каждое его движение было скупым и точным, как будто он фокусировал внимание на вещах, которые мог держать под контролем, чтобы они не затянули его в темный вихрь пустоты.

Пронзительный свисток судьи послышался из гостиной, где Бахати смотрел футбольный матч. Он разрушил странные чары, которые, казалось, окутали нас с Джеком.

– Мне пора, – сказал Джек. – Я нужен на ферме. – Он надел темные очки и остановился в дверях. – Завтра утром мы съездим в Бараку.

Он ушел, а я сидела и смотрела, как Аристутль брал маленькие кусочки латука из своей кормушки. Лучи солнечного света падали на темные книжные полки. Только теперь я сообразила, что меня окружали книги. Но ни одна не привлекла моего внимания, пока Джек находился в комнате.

Глава 6

Я теребила в пальцах записку Мо, когда мы выехали с фермы. Капли росы все еще сверкали на листьях, словно утренние бриллианты.

На листочке было написано: «17 июля – Джума (Барака)».

Это был первый из листков сестры, который она не вычеркнула, и, хотя был уже август, мы поехали туда, где она собиралась забрать ребенка по имени Джума. Добирались мы туда полдня по грунтовкам, извивавшимся среди высокой, желтой травы.

Барака представлял собой кучку хижин с соломенными крышами, окруженных колючим кустарником. Тропинки вели от домов к полям кукурузы и картофеля. Деревенские жители показали нам дом, где жила семья Джумы, и столпились возле него, прислушиваясь к нашим разговорам.

Я пыталась следить за беседой Джека с женщиной, сидевшей у огня. Но они говорили короткими фразами на суахили.

Женщина варила что-то похожее на густую кашу, а к спине был привязан грудной ребенок. Вокруг бродили цыплята, а в углу спал малыш постарше.

Разговор шел на повышенных тонах. Джек сидел рядом со мной на деревянном табурете; его прежняя доброжелательность пропала. Он согнулся, пытаясь уместить свое тело в маленьком, дымном пространстве. Женщина, мать Джумы, казалось, уклонялась от его вопросов и игнорировала нас. Прозвучало имя Габриеля. Женщина пожала плечами, покачала головой и повернулась к нам спиной.

– Габриель приезжал сюда? – спросила я.

– По всей вероятности, он никогда тут не появлялся, – ответил Джек.

– А Джума? Где он?

Джек мрачно посмотрел на женщину.

– Она говорит, что не знает.

В это время в хижину вошел мужчина. Бешено размахивая руками, он начал кричать на нас.

– Что происходит?

Я смотрела то на мужчину, то на Джека.

– Это отец Джумы. Он хочет, чтобы мы уехали. – Но сам Джек не собирался трогаться с места. – Но мы не уедем, пока они не скажут нам, где Джума.

Деревенские тянули шеи, заглядывали в дом, когда разговор перешел на повышенные тона. Упрямое спокойствие Джека разжигало ярость отца Джумы. Мать завыла, напугав спавшего двухлетку. Его плач добавился к ее завываниям, а мужчины продолжали спорить. Темная хижина наполнилась воем, криками и кудахтаньем и превратилась в дурдом. Я не выдержала.

– Стоп! – закричала я. – Эй, перестаньте орать!

За моим криком последовало удивленное молчание. Вероятно, все забыли, что я тоже была в комнатке.

– Пожалуйста. – Я встала и взяла женщину за руки. – Мы приехали сюда за Джумой. Вы ведь хотели этого, правда? Вот почему Габриель и Мо собирались приехать сюда. Чтобы забрать его в Ванзу. Если вы передумали, то просто скажите, и мы уедем.

Она не понимала моих слов, но посмотрела на наши соединенные руки, и на них упали ее крупные слезы.

– Джума, – проговорила она, и ее горло задергалось в конвульсиях. После этого она заговорила так, словно слова долго копились в ней, и теперь она не могла остановиться. Она крепко держала меня за руки и рыдала. И рыдала.

– Джек?

Он повернул ко мне лицо, и я увидела в его глазах мучительное уныние.

– Пойдем. – Он оттащил меня от нее, схватив за запястье. – Нам тут нечего делать. – Он вывел меня на улицу, и мы прошли мимо собравшейся толпы к машине.

– Что она сказала? – спросила я.

– Садись. – Он уже заводил двигатель.

– Не сяду, пока ты не объяснишь, что произошло в хижине.

– Садись в машину, Родел, – зарычал он. У него ходили желваки, и он смотрел прямо перед собой, не удостаивая меня взглядом. Теперь это был тот Джек, которого я увидела в тот первый раз на террасе – жесткий, отрешенный, упрямый.

– Я даже не пошевелюсь, пока ты мне не ответишь.

– Ты действительно хочешь знать? Что ж, ладно. – Он ударил по рулю обеими руками. – Они продали его, Родел. Они продали Джуму. Они собирались отдать его Габриелю в обмен на какие-то нужные вещи, но, когда Габриель и Мо не приехали, они продали его кому-то еще. Джума пропал.

– Куда пропал? Как это они его продали? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что они его продали, потому что им надо кормить слишком много ртов. Два малыша в доме, а трое детей работают в поле. Родители пожертвовали одним ребенком, чтобы выжили остальные. Они купили семена для фермы, выводок цыплят и достаточно еды, чтобы продержаться какое-то время.

– Понятно, – сказала я, хотя услышанное меня потрясло. Я многое видела, когда мы ездили всей семьей по разным странам. Много хорошего и много плохого. – Ужасно, что его родители были вынуждены пойти на такое, но ведь Джума попал в хорошую семью, правда? Наверняка они хотели его взять, раз приехали сюда за ним?

– Джума – альбинос. – Джек все еще бурлил, но только не от ярости, а от огорчения. Он ронял слова, словно не мог их терпеть. – Мертвый он стоит дороже живого. За альбиносами тут охотятся ради их частей тела, потому что местные верят, что они содержат магическую силу. Знахари делают из них талисманы: из зубов, глаз, внутренних органов. Рыбаки плетут из волос альбиноса сети в уверенности, что в них попадется больше рыбы. Политики, чтобы выиграть выборы, нанимают охотников за альбиносами, этим нужны разные части тела и кровь. Богатые покупатели платят за них большие деньги. Три тысячи долларов за руку или ногу. Пятьдесят тысяч за все тело, может, и больше. – Джек посмотрел на меня впервые после того, как вытащил меня из хижины. Так что нет. Джума не попал в хорошую семью, потому что его уже нет в живых.

Его слова стали для меня жутким шоком. Вообще-то, я знала, что альбиносы тут в опасности, но полагала, что их просто обижают, изгоняют, бьют. Я не могла и предположить такой ужас, как хладнокровное убийство из суеверия и ради наживы.

«Некоторые вещи лучше не вытаскивать на свет, лучше оставить их в темноте, где им и место», – вспомнились мне слова Джека.

Вот от чего он пытался меня оградить. Я думала, что справлюсь с чем угодно. Я большая девочка. Жила в большом мире. Но в тот момент, на голой площадке Бараки, под обжигающими лучами солнца у меня закружилась голова, я почувствовала себя маленькой – мне стало плохо при мысли о разрубленном на куски маленьком мальчике, преданном собственными родителями. Я заковыляла к ближайшей хижине, радуясь ее темной тени, отгородившей меня от деревенских.

Они все знали об этом.

Деревенские. Джек. Гома. Бахати. Схоластика.

Мо тоже знала.

«Гораздо проще, когда люди думают, что перед ними мать мзунгу и ребенок мзунгу».

«Раз в месяц Мо помогала безопасно провезти кого-то из детей, которых нашел Габриель».

Теперь эти слова наполнились для меня новым смыслом. Мо взялась за опасную миссию, но ведь она знала, в чем дело. Тошнило ли ее на землю цвета охры, как сейчас меня? Подогнулись ли у нее ноги, когда она впервые услышала об этом?

Нет. Мо была сильной. Она всегда держала себя в руках, и у нее не дрожали коленки. Она не зацикливалась на вещах, разбивавших ей сердце. На обманувших ее парнях, на разочаровавших ее людях, на событиях, развеявших ее иллюзии. Она принимала это и двигалась дальше.

«Мир будет тебя постоянно нагибать. Это данность. Но, когда ты примешь это, все станет проще», – сказала она как-то раз после особенно болезненного разрыва.

«Что бывает, когда ты хочешь отгородиться от мира, Мо? Если он бросает в тебя что-то ужасное, что ты не можешь простить, ты скрючиваешься в тени глинобитной хижины и больше никогда не хочешь смотреть ему в лицо?»

Ответа не было; рядом урчал автомобиль; Джек подъехал ко мне и ждал. Я глядела на колеса с запекшейся грязью. Я привезла несколько бутылочек воды, шляпу, солнцезащитный крем и лакомства для Джумы. Они так и не пригодились, и мы повезем их назад.

– Как ты думаешь, сколько лет ему было? – спросила я, все еще сидя на земле. Ему могло быть два года, или пять лет, или десять, или двенадцать.

– Мы никогда этого не узнаем, – устало ответил Джек.

– Если бы полиция могла что-то сделать с этим, такого бы не произошло. Невозможно бороться с армией безымянных, безликих призраков. Если ты даже доберешься до них, они всего лишь посредники, работающие на колдунов, а у тех, в свою очередь, имеются богатые, влиятельные патроны. Родел, ты будешь иметь дело не с каким-то конкретным человеком и даже не с группой – это образ мысли, склад ума. И это самый опасный враг из всех.

– И мы так ничего и не сделаем? Просто смиримся с этим и поедем дальше? Потому что это не твое и не мое личное горе? Потому что это нас не касается?

– Да! Да, и прими это как данность! Как когда-то я сам был вынужден это принять. – Глаза Джека глядели на меня со жгучей горечью. – Потерять дочь – что может быть страшнее? Ты думаешь, я не хотел рассчитаться с теми, кто убил мою Лили? Ты думаешь, я не пытался представить их лица? Я каждую ночь лежал без сна, вспоминал дым и пепел, вдыхал вонь собственной беспомощности. Так что не говори мне о личном горе. А если ты не можешь это принять, собирай свои вещички и катись домой, Родел, потому что это тебе, блин, не мирное чаепитие. Это тебе колыбель Африки.

Я вскинула подбородок, хотя он все еще дрожал. Не только у Джека огромное горе. Я тоже потеряла любимую сестру. И по какой-то безумной причуде судьбы наши дороги пересеклись – два человека с недавним, оглушительным горем оказались брошенными в безнадежную ситуацию, пытались спасти горстку детишек, хотя сами с трудом могли найти общий язык.

Я засмеялась, подумав об иронии такой ситуации. А потом засмеялась снова, потому что начинала понимать, почему смех Джека был таким невеселым. Но мой смех обернулся тихими рыданиями. Меня сразил этот стоицизм, смирение с трагедией – случившейся по собственной вине или по чужой воле. Я видела его в глазах Джека, а потом и в хижине, в глазах матери Джумы. Возможно, привыкание приходит само собой, когда ты много раз видишь, как лев убивает газель, когда дрожит земля от миграции миллионов диких зверей. Ты осознаешь бренность, мимолетность и незначительность бытия. При этом я сама никогда не смирялась с трагедиями, неудачами или разочарованием. Я сопротивлялась. Я росла с прочным убеждением, что счастье – это естественное состояние всего. Я верила в это. Мне хотелось сохранить эту уверенность, но жизнь постепенно вырывала ее из моих рук.

Джек дал мне выплакаться. Он не пытался меня утешать, не уговаривал, не торопил, не злился. Когда я наконец села в машину, он коротко кивнул мне (вероятно, так мог кивнуть один солдат другому) – в знак уважения, родства душ, в знак того, что мы вместе пережили нечто огромное и безобразное.

Мы ехали к туманному, мерцавшему синевой горизонту. Я на секунду увидела душу Джека. Так много ее кусков было скормлено львам. И какой бы мрачной и озлобленной она ни казалась, он был гладиатором, упрямо стоявшим на ногах в ситуациях, в которых я наверняка бы упала.

Глава 7

За плоскими островками акации на потемневшем небе загорелись малиновые и лиловые облачка. На огромные равнины опускалась ночь, но свет все равно был чистым и ярким. Мы ехали по Серенгети, африканскому региону, простирающемуся от севера Танзании до юго-запада Кении. Серенгети знаменит роскошными львами и стадами мигрирующих животных. Там находятся несколько охотничьих заказников и природоохранных зон.

– Нам надо где-то остановиться на ночь, – сказал Джек. – Скоро стемнеет. Пора съезжать с дороги. Мы задержались в Бараке дольше, чем рассчитывали.

«Из-за моего нервного срыва», – подумала я.

Мы были все еще в нескольких часах езды и ехали по краю кратера Нгоронгоро, жемчужины Серенгети. Когда-то гигантский вулкан, более трех миллионов лет назад он обрушился после извержения, и образовался огромный кратер. Теперь это самая большая в мире кальдера с самым богатым на земле животным миром. В другое время я бы заинтересовалась таким уникальным уголком планеты, но тогда я тупо смотрела на дорогу. Я думала о Джуме, что он был бы сейчас жив, если бы Габриель и Мо сумели его забрать, и о том, как мы все соединены между собой странным, таинственным образом. Потянешь за нитку тут, а жизнь оборвется там.

Когда солнце коснулось горизонта, Джек свернул к кемпингу. Вывеска на въезде сообщала, что это «Лакшери сафари». Маленькие темные существа мелькали в траве, когда наш «лендровер» прыгал по грунтовке к администрации. Ночи в Серенгети принадлежали животным, и я порадовалась, что у Джека такой массивный крепкий автомобиль.

– Мы можем тут перекусить? – спросил Джек у стойки, когда мы зарегистрировались.

– Ужин будет через пару часов, но в столовой осталось кое-что от дневного меню.

Мы прошли под полотняный тент и сели за столик с видом на кратер. Солнце уже скрылось, небо на западе стало бледно-фиолетовым.

– Какие закажете напитки? – спросил один из официантов.

– Чай, пожалуйста, – ответила я.

– Кока-колу, – сказал Джек.

– Сейчас принесу. Тут нет меню. Пожалуйста, сами выбирайте то, что хотите. – Официант показал на стол с провизией.

Весь день я не вспоминала про еду; аппетит был испорчен кошмарной действительностью, с которой я столкнулась, но желудок урчал, и я стала что-то выбирать из того, что осталось после чая. Сэндвичи с огурцом, маленькие кексы и пирожки, сахарное печенье.

– Спасибо, – поблагодарила я, когда официант принес чай.

Я усмехнулась, когда Джек вернулся к нашему столу с грудой еды на тарелке.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – ответила я. Но, как ни старалась сдержаться, расплылась в усмешке.

– Что?

– Вот это. – Я подняла чашку и показала на кратер. – Это, блин, мирное чаепитие в колыбели Африки.

Поначалу Джек не реагировал. Просто взглянул на меня в шоке оттого, что к нему вернулись его собственные слова. Потом его глаза улыбнулись, а через пару секунд к ним присоединилось и все остальное.

Я с облегчением засмеялась. И видела, что Джек смеялся со мной. Его настоящий смех был теплым и басовитым, словно что-то вынырнуло из земли в солнечный день.

– Не только колыбель Африки, – сказал он. – Вполне возможно, что и колыбель всего человечества. Одна из древнейших находок ранних гоминидов была сделана здесь, в ущелье Олдувай.

Мы глядели в пространство. Стало совсем темно, и оно казалось теперь бесконечным.

– Зинджантроп, – сказала я. – Щелкунчик.

Джек наклонил голову набок и посмотрел на меня оценивающим взглядом.

– Вы полны сюрпризов, Родел Эмерсон.

– Я учительница. – Я пожала плечами. – И ты можешь называть меня Ро.

Он потягивал кока-колу прямо из горлышка. Кока-кола у кратера.

– Мне больше нравится имя Родел, – сказал он. – Я еще не встречал ни одной Родел, которая бы мне не нравилась.

– Значит, ты намекаешь, что я тебе нравлюсь? – Мы оба понимали, что он никогда не встречал ни одной Родел.

– Я не из тех, кто намекает. Я всегда говорю прямо. – Он поставил бутылку и пронзил меня взглядом своих кошачьих глаз. – Ты мне нравишься. Мне нравится, что ты стоишь на своем и видишь все насквозь. Мне нравится, что ты можешь упасть, но потом отряхиваешься и идешь дальше. Мне нравится, что у тебя есть эта… эта прирожденная вера. Что, как бы ни было темно, ты всегда идешь к свету. Мне нравится, что я сижу с тобой за этим столом и несу эту фигню. Извини, что я сегодня рычал на тебя. Я был расстроен из-за Джумы. Злился на его родителей, на обстоятельства, вынудившие их на такой страшный шаг. На тебя, потому что ты привезла меня сюда. На себя самого, потому что я не мог ничего с этим поделать. Я сознавал свое бессилие, как в тот день, когда потерял Лили.

Я глядела на него, онемев. Джек Уорден был для меня загадкой. Он все время менялся. Сейчас он говорил мне комплименты, извинялся и внезапно открывал свою душу с такой прямотой и искренностью, что я утратила дар речи. Моя тикерная лента эмоций огибала его широкой дугой независимо от того, был ли он довольным, злым, грустным или раскаявшимся.

– Понятно, – ответила я. Это было все, на что я была способна. Я не совсем понимала, что я просила его сделать, когда приехала на ферму, но мне было ясно, почему он буквально прогнал меня в тот раз. Меньше всего Джеку было нужно, чтобы кто-то стучался в его дверь, просил взять на себя долю ответственности за чужого ребенка, когда он казнил себя за то, что не спас своего. Кто захочет добровольно еще раз столкнуться с реальностью своего самого страшного кошмара?

Мы молча перекусили.

Охранник с винтовкой и фонариком проводил нас до нашей палатки. Она совершенно не походила на обычную палатку в кемпингах. Она стояла на больших деревянных паллетах, а ее потолок поддерживали деревянные стропила. В палатке я увидела две койки с маленькими ночными тумбочками, сундук с одеялами и вешалку. Дверь вела в маленькую, но функциональную ванную.

– Ужин через час. Посигнальте мне фонариком, если хотите, чтобы я проводил вас в столовую, – сказал охранник.

– Не думаю, что мне захочется есть, – сказала я после его ухода.

– Может, ты передумаешь? Тут, похоже, нет торгового автомата, если ты проголодаешься среди ночи. – Джек сбросил обувь и лег на кровать.

Когда нам сказали, что осталась только одна палатка, я не думала, что это будет проблемой, но маленькое пространство казалось еще меньше из-за его присутствия.

– Пожалуй, я освежусь. – Я схватила сумочку и скрылась в ванной. Через две минуты я вышла и направилась к выходу.

– Что ты делаешь? – Джек смотрел, как я пыталась расстегнуть молнию.

– У туалета не работает смыв. Я хочу сообщить об этом.

– Родел, нельзя просто так пойти в администрацию. Это место не огорожено, а это значит, что вокруг бродят дикие животные. К тому же этот туалет не такой, к какому ты привыкла. Тут, чтобы работал смыв, надо налить в бачок воду.

– А-а. Понятно. – Я снова вошла в ванную и оглянулась. – Хм-м… Джек?

– Что?

Я вздрогнула, услышав его голос прямо у себя за спиной.

– Над раковиной нет крана.

– Возьми воду вон оттуда. – Он приподнял шторку и показал на ряд ведер с водой. Снял крышку с туалетного бачка, налил в него воду и нажал на смыв.

Если мне казалось, что он занял все пространство в палатке, то в крошечной ванной я с трудом могла дышать. В Джеке было нечто такое, что лишало меня душевного равновесия – то, как он двигался, как вздулись мышцы на его руках, когда он поднял ведро, то, как он излучал тепло. Но это был просто Джек. Я была уверена, что такой была реакция на него у большинства женщин – случайный взгляд, а за ним пауза, ожидание чего-то великолепного, пусть даже ненадолго. Мне надо было бы находиться на шесть футов под землей, чтобы не отзываться на его притяжение. Дело было даже не в том, как он выглядел. В нем было что-то еще. Солидность. Основательность. Похоже на то, как действует луна на прилив, заставляя волны вздыматься. Джек мог вызвать мурашки на коже, просто проходя мимо. Я содрогнулась, подумав, что будет, если он захочет тебя убить.

– Спасибо, – поблагодарила я, когда он поставил на место пустое ведро. – Пожалуй, я приму сейчас душ. – Практически я выставила его за дверь. Мне нравились мурашки на коже, но только на моих собственных условиях. А тут ситуация была не такая. Хотя мурашки этот мужчина вызывал.

Я уже почти разделась, когда поняла, что в душе тоже нет крана. И душевой головки тоже. Просто слив в полу.

Блин.

Я снова влезла в свитер и открыла дверь.

Джек стоял, скрестив руки и прислонясь к балке.

– Душ тут из ведра, – объяснил он, угадав мой вопрос.

– И нет горячей воды?

– Только по утрам. Но они нагреют воду, если мы попросим.

– Я подожду. А пока я воспользуюсь мочалкой. – Я снова закрыла дверь и услышала его удаляющиеся шаги.

Выйдя из ванной, я схватила одеяло и закуталась. Было приятно стереть с себя пыль и грязь, но вода была холодной, температура на улице упала, и я замерзла.

– Все в порядке? – Джек открыл один глаз. Он лежал на животе под одеялом, полностью одетый.

– Угу.

– Холодно?

– Нет.

– Хочешь пойти на ужин?

– Да. – Чтобы согреться в отапливаемой столовой. – Мы можем пойти прямо сейчас?

– Проголодалась, так быстро? – В его голосе послышался намек на улыбку.

– Умираю с голода, – ответила я.

Джек посигналил фонариком охраннику.

– Вот. – Джек взял свой худи и набросил мне на плечи, когда мы вышли на улицу.

– А как же ты? – спросила я, наслаждаясь теплом. От ткани пахло Джеком, и, странное дело, меня это успокаивало.

– Я не такой голодный, – ответил он.

У меня в горле забурлил смех. Он понял, что я не хотела признаваться, что замерзла, и подыграл мне.

Я подавила смех, потому что не могла себе позволить симпатию к Джеку Уордену. Не в такой ситуации.

Столы были закреплены за номерами палаток. Мы с Джеком оказались за одним столом с немолодой супружеской парой.

– Привет. Я – Джуди. А это мой супруг Кен, – сказала женщина, платиновая блондинка в платье с ярким узором.

– Я – Родел.

– Джек.

Мы обменялись рукопожатиями и сели на свои места.

– Я правильно уловила английский акцент? – спросила Джуди, когда подали закуски.

– Да. Я из Котсуолдса, – ответила я.

– А вы нет, – заметил ее муж, глядя на загар Джека. У Кена были серебряные волосы и лукавые глаза.

– Нет. Я родился здесь, – ответил Джек.

– Что ж, приятно видеть пару, которой не помешало небольшое расстояние.

– О, мы не… – Я обозначила жестом перегородку между собой и Джеком.

– Мы не вместе, – сказали мы с ним одновременно.

– Вот так и я говорила все время, правда, Кен? – Джуди засмеялась. – Мы не вместе, мы не вместе.

– А мы вместе, – сказал Кен.

– Уже больше сорока лет.

– Только потому, что ты хочешь посмотреть на мир, и тебе нужен кто-то, чтобы носить твои сумки.

– Мы покупаем по всему миру безделушки для нашего винтажного салона в Канаде, – объяснила Джуди.

– Наш городок называется Хэмилтон.

– Он возле Ниагарского водопада.

– Заходите, если когда-нибудь окажетесь в наших краях.

– Наш салон называется «У Кена и Джуди».

Они договаривали друг за друга фразы и развлекали нас своими историями до конца вечера. После их ухода мы с Джеком посидели еще немного, глядя, как на ночном ветерке мерцали фонари.

Охраннику не понадобился фонарик, чтобы проводить нас до палатки. Кто-то разжег огромный костер. Несколько туристов сидели на одеялах, а один из охранников играл на губной гармонике.

– Посидите немножко! – Джуди похлопала по одеялу рядом с собой. – В палатках нет отопления.

Я прошла через маленькие валуны, огораживавшие костровую площадку, и села рядом с Кеном и Джуди. Джек последовал за мной и сел рядом на свободное место. У нас над головой на бархатном небе висели звезды, словно глаза леопардов в ночи. Трещал огонь в костре, навевая мысли о древних людях, которые приходили и жили тут, среди вулканов, на поросших травами равнинах.

Тепло костра согрело мои кости. Гармоника играла длинные, медленные мелодии, убаюкивая меня. Другой охранник начал бить в барабан в том же томном темпе. Кен с Джуди встали и принялись покачиваться под музыку. Сидевшая рядом с ними пара передала мне трубку.

– Что это? – спросила я.

Они что-то сказали, но не по-английски.

В другой раз я бы отказалась, но у меня в голове крутились мысли о Джуме, Мо и Лили. Я затянулась, вдохнула что-то непонятное и вернула им трубку. Легкие согрелись, а во рту остался древесный, терпкий привкус. Так мы передавали трубку несколько раз.

Древесный дым, тихие голоса, отсветы горящих углей на лицах, медленное тепло, холодные звезды – все слилось в пульсирующее ночное волшебство. Музыка скользила мне под кожу, ее пьяные ноты пульсировали в моих венах. Долина была полна ночных звуков, небеса пылали. Я казалась себе покинутой галактикой в огромной вселенной, готовой вот-вот уплыть куда-то прочь.

– Потанцуй со мной, Джек. – Я схватила его за руку. Она тяжело висела, пока я вставала на ноги.

Я не могла даже вспомнить, когда танцевала в последний раз, не говоря уж о том, что приглашала кого-то на танец. Мне было приятно. Мы шаркали вокруг костра, а теплые руки Джека держали меня за талию. Я положила голову ему на грудь и слышала барабанный бой его сердца. Я казалась себе оракулом, слушающим его ритм. Он говорил мне, что я была в равных долях землей и звездами, в равных долях животным и душой. Я была надеждой. Я была катастрофой. Я была любовью. Я была враждебной всему миру. Я была моей сестрой. Я была его дочкой. Я была Джумой. Я была Джеком, Джеком, Джеком, Джеком.

– Мне нравится слушать, как бьется твое сердце, – сказала я. – И как ты произносишь мое имя. Родель. Я чувствую себя красивой.

– Ты и есть красивая. – Он остановился на полушаге, словно я сбила его с ритма. Он взял меня за подбородок и посмотрел на игру золотого света на моем лице. – Ты безумно красивая.

В тот момент я поверила ему, хотя сама не стала бы описывать себя такими словами. Я почувствовала себя безумно красивой, хотя на моем лице не было ни капли косметики, одежда смялась, а ногти были неровные и без маникюра. Я поверила ему, потому что он сказал это с простотой стороннего наблюдателя, словно и сам только что это заметил.

Кровь приливала к моим щекам, губам, надбровным дугам, кончику носа – всюду, где взгляд Джека обжигал мою кожу.

– Нет. – Я спрятала глаза. Мне показалось неправильным, что я испытываю такой взрыв радости и возбуждения. – Мо была красивой. И интересной. И забавной. Мне не хватает ее. Ужасно не хватает.

Джек не отошел от меня, но мы с ним оба словно отступили на шаг от того, что вспыхнуло между нами, и вернулись к собственным мыслям, собственному горю. Мы молча покачивались, и я еще сильнее ощущала ласковое тепло его рук. Он весь был такой горячий – горячее огня.

– Это Бахати так смеется? – пробормотала я, прижавшись щекой к его груди. Джек был высоким, самым высоким из парней, с которыми я когда-либо танцевала. – Что он тут делает?

– Я не знаю, что ты там курила, Родел, но это не Бахати. Это гиена. Где-то неподалеку. – Он рассмеялся.

– Мне нравится, когда ты смеешься. Я имею в виду, когда ты по-настоящему смеешься. Смех начинается тут. – Я дотронулась до его горла. – Но я чувствую его тут. – Я приложила пальцы к его груди.

И тогда мы оба почувствовали – вспышку чего-то огнеопасного, словно из костра выскочил горящий уголек. Наши глаза встретились, и Джек внезапно застыл как камень, напряглась каждая мышца на его торсе. Его грудь обжигала мою ладонь, словно все наши чувства сплавились там и превратились в обжигающую лаву. Потом он кашлянул и отошел на шаг.

– По-моему, тебе пора ложиться спать, – сказал он.

Я кивнула, потому что мне казалось, будто я стояла на рыхлом песке. У меня дрожали ноги и колотилось сердце. Должно быть, все дело было в трубке, потому что я стала как вареная макаронина – вся обмякла и обессилела.

Я уж не помню, то ли я шла сама, то ли Джек отнес меня в палатку, но он уложил меня в постель и закутал в одеяло.

– Спокойной ночи, Родел.

– Спокойной ночи, Джек, Джек, Джек, Джек.

Я услышала, как тихо стукнули его ботинки и заскрипела кровать. Жужжание ночных насекомых и пьянящее тепло костра почти утянули меня в сон, когда раздался громкий рык.

– Это лев? – сонно пробормотала я. Он прозвучал словно рядом с нашей палаткой, но я слишком устала, чтобы бояться.

– Да. Но не так близко, как кажется. Львиный рык разносится на большое расстояние.

– И они делают это?

– Что делают?

– Муфаса. – Я зевнула. – Вот почему он, блин, считается королем джунглей.

– Муфаса?

Я повернулась лицом к Джеку, но он уплыл в густой туман.

– Неважн-н-но-о.

Я услышала, как Джек засмеялся в темноте.

– Ты рассмешила меня, Родел, – тихо сказал он. – Я давным-давно так не смеялся.

Глава 8

Мои веки налились свинцом, когда я открыла глаза. Я даже не сразу сфокусировалась на стропилах, пересекавших потолок. У меня во рту было горько, язык словно покрылся густой шерстью. Что-то было неправильно.

Потом я вспомнила. Палатка. Трубка. Танец с Джеком. Костер. Барабаны. Его сердцебиение. Джек, Джек, Джек, Джек. Как между нами сверкнула вспышка.

Я повернулась на бок и застонала. У меня было что-то вроде похмелья после того зелья в трубке.

– Как ты себя чувствуешь? – Утренний голос Джека был хриплым и грубым.

Мы лежали в своих постелях лицом друг к другу.

– Нормально. – Мой ответ прозвучал так, словно я надышалась гелием. Не каждый день я просыпалась в одной комнате с огромным мужчиной. Или даже со средним. Или с кем-то, кто может обрасти за ночь щетиной.

Бледный свет играл в его волосах, придавая им нежно-голубой оттенок. Одна рука была под подушкой, другая свешивалась с кровати, и его пальцы были совсем близко, я могла бы дотронуться до них. Даже под всеми слоями одеял легко было различить крепкие мышцы на теле Джека.

«Когда я вернусь домой, я начну жить другой жизнью, – пообещала я себе. – Начну встречаться с горячими парнями. Назначать свидания. У меня будет очень много секса, чтобы я не чувствовала себя такой жалкой и неумелой при виде мужского тела».

«Врешь!» – возразила Мо в моей голове.

«Правда? Вот когда ты решила показаться? Когда у меня возникли дельные мысли?

Ты в долгу передо мной. У тебя все круто. Ты никогда не делилась со мной горячими историями».

«Ну, ничего горячего сейчас не происходит».

«Пока еще не происходит».

«Мо! Он потерял дочку, а я горюю по тебе».

«Да? Нет ничего более жизнеутверждающего, чем секс».

«Знаешь, я не хочу быстрого коитуса в стогу сена».

«Нет. Ты хочешь большего. Ты всегда хотела большего. Но ты не всегда получаешь то, что хочешь».

«Иногда ты получаешь как раз то, что тебе нужно. Боже мой, ты взгляни на него. Не говори мне, что ты не хочешь попробовать кусочек этого лакомства».

Я вздохнула и закрыла глаза.

«Мо, скажи мне что-нибудь. Мы действительно разговариваем с тобой, или я все это лишь придумала?»

«Я не даю тебе пойти ко дну».

«Ты мне абсолютно не помогаешь».

«Постоянно, чувиха».

У меня в горле образовался горько-сладкий узел.

«Я скучаю по тебе, Мо».

Ответа не было.

– Родел? У тебя точно все в порядке?

Я открыла глаза.

Джек смотрел на меня со своей койки. Нас отделял узкий проход.

Я кивнула и вытерла случайную слезинку.

– Так, мелочи. Минута слабости.

Он не отрывал глаз от моего лица, и, странное дело, я находила утешение в том, что он видел ту сторону меня, которую не видел еще никто. Ему было до боли знакомо ощущение утраты, и я не боялась делиться с ним. Он все понимал, и это поддерживало меня. Возможно, он находил во мне то же самое, потому что его лицо смягчилось – губы расслабились и слегка приоткрылись.

Резкое звяканье возле палатки вывело нас из оцепенения.

– По-моему, привезли горячую воду. Ты ведь собиралась принять душ?

– Не помешало бы.

Но никто из нас не пошевелился. Мы лежали так еще какое-то время, а вода на улице остывала, клочки пара поднимались к холодному утреннему небу. Мы словно нашли кармашек тишины, где спали все призраки, обитавшие в нашем сознании, и не спали только мы вдвоем.

Потом Джек моргнул, и все исчезло. Я смотрела, как он внес ведра и прошел с ними в ванную. Я пошла мыться первая и постаралась оставить ему достаточно много горячей воды. А может, ее было мало, ведь у него такое большое тело.

Пока он мылся, я вышла из палатки. Туманное солнце только что выглянуло из-за горизонта. Клочки розовых облачков прощались с жемчужной луной. Охранники исчезли, и я решила, что днем тут безопасно. Лагерь примостился на краю кратера, откуда открывался вид на его глубины. Держась на разумном расстоянии, я выглянула за край кратера, чтобы полюбоваться ландшафтами. Пока я смотрела, они двигались и менялись. Я не сразу сообразила, что это были стада антилоп и зебр, пасшиеся на дне кальдеры. Они были едва различимы с такой высоты и походили на скопище муравьев.

Зрелище было прекрасное, сюрреалистическое. Я подобралась ближе, но тут густые облака закрыли от меня кратер. Воздух стал заметно холоднее, мне на лицо брызнули мелкие капли дождя. Я застегнула доверху свитшот Джека и решила вернуться к палатке.

Далеко я не прошла. Внезапно все вокруг посерело, вокруг меня закручивался туман, на секунду позволял что-то увидеть и снова заволакивал все вокруг. Я прошла немного, что-то увидела впереди и повернула туда. Через несколько минут я окончательно заблудилась и уже не знала, то ли я шла к кратеру, то ли от него.

– Эй-эй-эй! Слышит меня кто-нибудь? – Мои волосы намокли и прилипли к голове. Я вытянула перед собой руки, пытаясь выйти из тяжелого, серебристого лабиринта.

Впереди что-то зашевелилось.

– Джек? Это ты? Есть тут кто-нибудь? – Я повернулась и пошла туда.

Передо мной выросла гигантская темная фигура. По очертаниям она походила на человека, но руки и ноги были немыслимо вытянуты. Голову окружал мерцающий круг, словно туманное, радужное гало. Я заморгала, уверенная на сто процентов, что все мне просто почудилось, но фигура стояла там, такая же реальная до мурашек, как капельки воды на моей коже. Я попятилась, и она двинулась за мной.

Ни хрена себе.

Я повернулась и дала дёру, спотыкаясь о камни. Мне казалось, что я слышала свое имя и тяжелые шаги. Я припустила еще быстрее, ошалев от адреналина, но безуспешно. Сильная рука схватила меня за запястье и повернула.

– Какого дьявола, Родел? Ты что, не слышала меня? Почему ты бежала?

– Джек! – Я тихо ахнула. – Слава богу. То существо. – Тяжело дыша, я заглянула за плечо Джека. – Ты видел его? – Я вырвала свою руку и вгляделась в туман.

– Послушай меня. – Джек потянул меня назад с такой силой, что я ударилась об него. – Перестань, не двигайся. Ты слышишь меня? Перестань. Мать твою. Двигаться.

Беспокойство в его голосе сдержало мои неуверенные шаги.

– Ты была вот настолько от края. – Джек раздвинул большой и указательный пальцы. – Вот так близко. Блин! Какого хрена? О чем ты думала? – Он был в ярости, его лицо сверкало гневом.

– Послушай меня! – Я выдернула руку; мое сердце все еще бешено колотилось от страха. – Я увидела призрака. Темную фигуру. Я не знаю, что это было, но она преследовала меня.

Джек провел ладонью по волосам. Они были влажными от тумана. Или, может, после душа. Его волосы стали темнее, а кончики закручивались.

– Она была большая? – спросил он. – Длинные руки, длинные ноги?

– Да.

– Радужный спектр вокруг силуэта?

– Да. Вокруг головы.

Он тяжело вздохнул.

– Родел?

– Что?

– Ты никуда не уходи без меня, ладно? – Он зашагал прочь. Казалось, он хорошо знал дорогу.

– Подожди. – Я не собиралась терять его из виду. – Ты скажешь мне, что это было?

– Мы поговорим не на улице.

Я прошла за ним в столовую и подождала, когда мы сядем.

– Как тебе это удалось? – спросила я, когда официант принес нам еду.

– Что удалось?

– Найти меня? А теперь найти в тумане столовую.

– Когда проводишь много времени среди дикой природы, где нет ни домов, ни дорожных знаков, ни других маркеров, то поневоле учишься ориентироваться. – Он постучал пальцем по виску. – Сколько шагов. В какую сторону. А что касается тебя, то я просто шел на твой голос, слышал твои шаги. Это нетрудно, зная, куда ты могла пойти. Вот только я не ожидал, что ты помчишься к краю кратера.

– Это все из-за той фигуры. – Дрожь пробежала по моему телу и вовсе не от холода. – Джек, что это была за хрень?

– Ничего. – Он намазал маслом тост и протянул мне. – Просто ты видела оптическую иллюзию под названием «брокенский призрак».

– Какой призрак?

– Брокенский. Б-Р-О-К-Е-Н-ский. Это была твоя собственная тень, отображенная на поверхности тумана. – Он откусил от своего тоста и запил кока-колой.

– Это была не тень, Джек. Это было что-то огромное да еще с разноцветными огоньками вокруг головы.

– Я тоже это видел, – Джек кивнул. – Однажды. Когда поднимался на Кили – на гору Килиманджаро. Это бывает довольно редко. Только при специфических условиях. Солнце должно быть за твоей спиной, низко над горизонтом, чтобы получилась такая тень. Радужное гало получается из-за лучей, проходящих через облако из водяных капель. Туман искажает восприятие глубины, поэтому тень кажется далекой и большой.

– Но она двигалась. Не только вместе со мной. Со мной тоже, но она была… она была не просто плоская и серая, как все тени. Она менялась.

– Потому что где-то туман гуще, где-то он редкий, и там происходила игра света. – Джек доел все, что было на его тарелке, и показал рукой на мою. – Ты собираешься есть свой завтрак?

– Просто я… это удивительно. – Теперь, подумав, я начинала понимать. – Жалко, что я не знала. Я бы понаблюдала за таким явлением, а не помчалась прочь как дура.

– Нас всегда пугает то, что мы не понимаем.

– Да, но теперь я знаю и понимаю, что это было даже красиво. Ну, я на мгновение стала гораздо выше ростом. С очень длинными руками и ногами, и все это совсем реально. Да еще красивое радужное гало. Пускай я выгляжу совсем обычно, но я чертовски магическая!

Джек улыбнулся и посмотрел на меня поверх сложенных домиком пальцев.

– Что? – спросила я, принимаясь за еду.

– В тебе нет ничего обычного. По-моему, мы уже установили это вчера вечером.

Я покраснела, вспомнив его слова. Безумно красивая. Несмотря на туман прошлой ночи этот момент ярко сверкал в моей памяти. Но самое странное и самое главное было то, что он имел в виду всю меня – не только мою внешность.

– Должен признаться, – продолжал он, – я, в общем-то, рад, что ты так напугалась.

– Это ужасно. Почему тебя радуют такие вещи?

– Иногда нам нужно, чтобы мы оказались вырванными из нашей реальности. Мы во многом ориентируемся на то, как нас воспринимают другие люди. Мы живем ради комплиментов, одобрения, аплодисментов. Но на самом деле нам нужна потрясающая, чтоб мороз по коже, встреча с самим собой, чтобы мы наконец поверили, что мы чертовски магические. И это лучший способ обрести себя. Потому что никто после не сможет ни опровергнуть, ни отобрать это самоощущение нас.

Я кивнула и стала пить чай.

– А ты, Джек? Ты веришь в собственную магию?

– Я перестал верить, – ответил он. – После Лили. – Он уставился на серую огромность кратера. – Брокенский призрак означает теперь для меня темную проекцию меня самого. Гротескную. Жутковатую. Искаженную. Вот что делает мир, понимаешь? Он искажает тебя так, что ты себя не узнаешь.

У меня сжалось сердце при виде боли, мелькнувшей в его глазах.

– Ты хороший человек, Джек, – сказала я. – Сегодня ты спас мне жизнь. Я могла бы упасть с обрыва и разбиться, если бы ты не нашел меня.

Он снова посмотрел на меня, словно только что был где-то далеко, и я вернула его к реальности.

– Что ты делала так близко от кратера?

– Я смотрела в него. Как там красиво. Животные, озеро, лес. Еще перед тем, как все заволокло туманом.

– Ты должна увидеть кратер до нашего отъезда. Прямо сейчас. Неизвестно, проедем ли мы тут еще раз.

Я кивнула. Несколько недель назад я и понятия не имела, что принесет мне эта поездка. Новые лица, новые места. А еще через несколько недель все это окажется в прошлом. Мне вдруг стало ужасно грустно, но на этот раз не из-за моей погибшей сестры.

– Что-нибудь слышно от Гомы? – спросила я.

Джек попросил Бахати остаться с Гомой и Схоластикой, пока нас не будет. Теперь, после случившегося с Джумой, я понимала почему. Я вспомнила дом Габриеля в Рутеме, стену с битым стеклом поверху, торопливо покинутые качели.

«Они не могут гарантировать ее безопасность», – сказала Анна, сестра Габриеля, объясняя, почему Схоластика не учится в школе. Тогда я решила, что причиной этому детская жестокость к непохожей на всех девочке, но все было гораздо страшнее.

А теперь я взялась отвезти Схоластику в безопасное место и втянула в это Джека, Гому и Бахати.

– Мобильная связь тут нестабильная, – сказал Джек. – Я пойду на ресепшен и позвоню по обычному телефону. Сообщу Гоме, чтобы она не ждала Джуму. У тебя что-нибудь осталось в палатке?

Я покачала головой и похлопала по своей сумочке.

– Хорошо. Оставайся тут и доедай свой завтрак. Я оформлю наш отъезд.

Когда он вернулся, я беседовала с Кеном и Джуди. Туман рассеивался, и гости медленно наполняли столовую.

– Если ты хочешь увидеть кратер, нам надо ехать, – сказал Джек.

– Послушай мужа. Он знает, о чем говорит. – Кен налил чаю себе и Джуди. – Вчера мы поздно выехали, и там было полно машин.

– Вот, – Джуди протянула мне визитку. – Если когда-нибудь окажетесь в нашем уголке мира и все еще будете «не вместе». – Она изобразила жестом нечто круглое, словно обвела слова «не вместе».

– Спасибо, – я засмеялась. – Желаю вам приятных путешествий.

Мы попрощались и поехали к кратеру. Джек остановился на въезде, чтобы оформить разрешение.

Когда мы спускались по извилистой дороге в кальдеру, облака, закрывавшие край кратера, рассеялись, открыв фантастический пейзаж. Вскоре исчезла и дымка, и мир снова стал виден в четком фокусе. Первыми животными, которых я там увидела, были…

– Коровы? – Я с удивлением повернулась к Джеку.

На фоне нежной, пастельной зелени трав красные клубы пыли сопровождали цепочку коров, спускавшихся на дно кратера по узкой и крутой тропе. Худой мужчина вел свое стадо во владения львов.

– Это масаи, – объяснил Джек. – Им разрешено перемещаться по заповеднику Нгоронгоро, но они не могут жить в кратере, поэтому только пригоняют своих коров сюда на пастбище. Каждый день, а вечером возвращаются наверх.

– Но что будет, если на пастуха нападут львы? Или на его коров?

– Скот для масаи величайшая ценность. Мужчина масаи сделает что угодно, чтобы защитить свое стадо. Он учится этому с детства. Когда он проходит завершающее испытание на храбрость, он получает свое воинское имя. Раньше финальным ритуалом была охота на льва, но теперь все изменилось. Теперь масаи должны придерживаться законов, установленных властями. Но вот этот мужчина… – Джек показал на одинокого пастуха, шагавшего с копьем в руке под звяканье коровьих колокольчиков, – настоящий воин.

– Бахати тоже пришлось бы пасти скот, если бы он жил тут? Бахати – это его воинское имя? – спросила я, когда пастух и его стадо остались позади нас.

– Бахати – его прозвище. Он так и не получил воинского имени.

– Что-то случилось? Он сказал, что семья лишила его права на наследство, но не объяснил почему.

– Об этом ты уж спроси его сама. – Джек переключил передачу, когда мы выехали на дно кальдеры.

Полоски леса обрамляли крутые утесы, у подножья которых в море травы паслись стада буйволов. Зоркие хищники сканировали с неба местность. По равнине промчался пугливый бородавочник, задрав хвост, пучок жестких волос на кончике хвоста развевался, словно черный флаг. Страусы, мотая головой вверх-вниз, глядели на нас яркими глазами. Плоская равнина проглядывалась на много миль.

Я вздохнула. Так много земли. Так много неба. Все казалось огромным и бесконечным, простым и потрясающим. Я как будто видела зарождение мира.

«Как тут красиво, Мо, – подумала я. – Я жалею, что не приехала к тебе, когда ты звала меня сюда. Пока ты еще была здесь».

– Вот, гляди. – Джек свернул с дороги и показал на что-то. Но я видела только заросли золотистой травы высотой по колено.

Потом трава словно расступилась, и появились львы; они шли прямо на нас, шевеля хвостами. Я глядела на них в зеркало заднего вида и затаила дыхание, когда они прошествовали мимо нас мощной поступью. Там было десять львов, включая двух самцов с густыми черными гривами. Их массивные подушечки лап беззвучно касались дороги, когда они проходили мимо нашей машины. Один львенок помчался куда-то, но мать догнала его, схватила зубами за загривок и не выпускала, даже когда догнала прайд. Малыш извивался в ее зубах и мяукал.

– Она не слишком почтительно обращается со звериным принцем, – засмеялась я, когда львы скрылись среди кустарников.

– Так было у нас с Гомой, когда я был маленьким, – сказал Джек, заводя машину. – Я всегда куда-то убегал, а она отлавливала меня.

– Что случилось с твоими родителями?

– Отец любил летать. Родители возвращались домой, и их двухместный самолет разбился. Мне тогда было семь лет. Гома на неделю заперлась у себя в комнате, а когда вышла, была такой же резкой и деловой, как всегда. Хотя я иногда думаю, что она держалась ради меня. Она не развалилась на куски, как я после гибели Лили, потому что не могла позволить себе такую роскошь.

«Она не винила себя в гибели сына, как винишь себя ты», – подумала я, но придержала язык.

– А твоего деда уже не было в живых?

– Он умер еще до моего рождения, но мне всегда казалось, будто я знал его. Вероятно, из-за историй, которые рассказывала мне Гома. Одно время я считал, что она все приукрашивает, но потом встречал знавших его людей, и они говорили примерно то же самое. Он был незаурядным человеком.

Мы проезжали мимо зебр и антилоп гну. Джек объяснил, что зебры питаются жесткими растениями, а антилопы предпочитают более нежные, поэтому они прекрасно уживаются. В больших стадах они более защищены от хищников, а полоски зебр сбивают с толку огромных кошек.

– Там, где мы видим черное и белое, лев видит только полосы из-за особенностей своего зрения. Если зебра стоит на месте среди волнистых линий травы, она совершенно невидима для льва.

Меня всегда привлекали мужчины с мозгами, а не только с мышцами. Джек превосходно подходил к этой категории, но сейчас я слушала его слова вполуха. Меня завораживал его голос. Джек говорил мало, но тут, на этой огромной равнине, он как будто открывался для меня. А его голос, превосходный тембр, превосходная высота звука, были восхитительными. По моей коже пробегала вибрация, словно от камертона, на загривке вставали дыбом волоски. Мне хотелось слушать его, слушать до бесконечности.

Возможно, Джек что-то почувствовал, потому что замолчал и посмотрел на меня. Прямо на меня. И в его взгляде уже не было утренней мягкости. Было что-то другое. Настолько другое, что у меня учащенно забилось сердце.

Существует негласное правило, как долго ты можешь глядеть вот так на другого человека. Об этом никто не говорит, но мы все это правило знаем. Мы бросаем быстрый взгляд на незнакомцев, обмениваемся доброжелательным взглядом со знакомыми, можем смотреть шутливо, покорно, страстно или с родительской заботой. Наши глаза всегда глядят по-разному, всегда что-то выражают. Они могут встретить чей-то взгляд прямо или нет; тысяча нюансов выражает наше состояние без слов. И вот теперь этот взгляд Джека. Что-то происходило между нами в центре этой древней кальдеры. Возможно, потому что мы, жившие прежде в совершенно разных мирах, не знали точно, как нам относиться друг к другу, – два человека, которых объединил горем, а не взаимным притяжением, некий солнечный и трагический день.

Мимо нас, изрыгая громкую музыку, протарахтел джип и оставил на ветровом стекле тонкую пленку пыли. Джек отвернулся и завел мотор.

– Уже съезжаются. Нам надо доехать до озера, пока там еще не так много народу. Озеро соленое, не так далеко отсюда, в центре кратера.

Я перевела дыхание и кивнула. Что-то потрескивало между нами, готовое вспыхнуть. Нам обоим это было не нужно, и мы сохраняли дистанцию и старались отвлечься.

Я разглядывала стада черных буйволов, эти флегматичные животные даже ухом не вели, когда мы проезжали мимо.

– Они входят в Большую Пятерку, – сказал Джек.

– В Большую Пятерку?

– Львы, леопарды, слоны, носороги и черные буйволы. Их называют Большой Пятеркой. Такой термин придумали охотники. Не из-за величины. Просто это самые свирепые и опасные животные, если их ранить. Сейчас ни одно сафари не считается полным без всей пятерки.

– Пока я видела только льва и буйвола. – В этот момент я затосковала по Мо – так сильно, что мне даже стало больно дышать. Я была так зациклена на своих задачах, что от меня ускользнули важные вещи. Теперь у меня появился собственный дом, но зато я уже никогда не побываю на сафари вместе с Мо.

– Слонов мы точно увидим, ближе к лесу, а вот леопарды обычно осторожные, ну а носорогов становится все меньше из-за браконьеров, – сказал Джек. – Очень ценится рог носорога, в основном из-за мифа о его целебных свойствах. Хотя, говоря по правде, можно с таким же успехом грызть собственные ногти – никакой разницы.

– Рог носорога. Части тела альбиноса. Ты когда-нибудь задумывался над тем, кто придумывает такие мифы и почему им так верят?

– Мы все жаждем чудес, Родел. Мы хотим проснуться богатыми. Или здоровыми. Или красивыми. Мы хотим, чтобы наши любимые оставались с нами, жили с нами, умирали вместе с нами. Мы хотим повышения по службе, хорошую работу, красивый дом. Вот мы и придумываем мифы, живем ими, верим в них. Пока не появляется что-то лучшее, что-то, что нас еще больше устраивает. Правда в том, что мы с тобой тоже создаем миф. О Схоластике и других детях. Мы думаем, что спасем их, если отвезем в Ванзу. Да, там они будут в большей безопасности, но это все равно ложь. Потому что они будут там отрезаны от остального мира. Потом им все равно придется уйти из школы, а мир так и останется миром. Возможно, они будут лучше подготовлены для жизни в нем, не так уязвимы, но все равно останутся мишенями.

– Я знаю. – Я проследила взглядом за плавным полетом птицы в ярком оперении и повернулась к Джеку. – Я знаю, что это не выход. Ничего не изменится, пока не исчезнут предрассудки насчет них. Но кто знает, когда это случится? У меня нет на это ответа, Джек, но иногда ложь во спасение – единственное, что держит нас на краю пропасти и не дает упасть. Мы лжем сами себе, чтобы жить дальше.

– Ложь во спасение, – повторил Джек. Он оторвал взгляд от дороги и перевел его на меня.

Внезапно мы перестали говорить о детях. Мы говорили о приятной лжи во спасение, которую могли сказать друг другу в этот момент. Мы могли обменяться телефонными номерами, пообещать друг другу не теряться, видеться иногда, поздравлять с днем рождения и праздниками, – просто чтобы позволить себе отведать то, что горячо и учащенно билось между нами. Это все равно что лизать леденцы с перцем чили. Жгуче, но все равно приятно. Может, именно такое обаяние чего-то бешеного и приятного и было нам нужно, чтобы снова вернуться к жизни. Вот только мы были не такими людьми. Мы были Джеком и Ро. И нам меньше всего было нужно соединиться, отведать друг друга и потом разбежаться.

Я отвернулась и посмотрела в окно. Мы приближались к озеру, похожему на мерцающий бриллиант в центре кратера.

– Розовое озеро? – спросила я.

– Посмотри внимательнее.

– Фламинго! – воскликнула я.

Берег обрамляли тысячи птиц с розовым оперением. Их змеевидные шеи размеренно погружались в воду, словно фламинго клевали собственное стройное отражение.

– Так тебе будет лучше видно. – Джек открыл крышу, чтобы я могла высунуть голову.

Когда мы подъехали ближе к берегу, фламинго рассыпались вокруг нас, словно розовые лепестки на ветру. Некоторые взлетели, расправив крылья и показав нам нижние красные перья.

Мое сердце наполнилось неожиданной радостью за Мо. Она видела это фантастические зрелище и не слушала мои лекции о том, что ей надо найти настоящую работу или снять настоящую квартиру. Она видела в своей жизни так много интересного, жила каждый день по собственным правилам, словно догадывалась, что ей нельзя зря тратить время. Ведь бывают же такие люди. Они слушают свой внутренний голос, пусть даже безумный и дикий, а мы этого не понимаем.

«Она была короткая, Мо. Но зато полная и насыщенная».

«Ты говоришь о моей жизни или о чупа-чупсах с перцем?»

Я рассмеялась, когда фламинго стали танцевать вокруг меня, крякая, как гуси. Они были так близко, что я видела желтизну их глаз и кривые клювы. Небо сияло синевой, лишь над озером поднимались легкие облачка. Стало гораздо теплее, и моя кожа вбирала в себя солнце.

– Эй! – Я стукнула кулаком по крыше, радуясь ветру в моих волосах. – Прекрасный день! – крикнула я птицам.

Фламинго остались позади. Мы проезжали мимо заболоченных берегов, где в густой грязи ворочались гиппопотамы. Стая узкозадых гиен кружилась возле трупа убитого животного. Они огрызались на подбиравшихся к ним шакалов. В воздухе летали хищные птицы и марабу, они тоже были не прочь полакомиться падалью. Два серых журавля наблюдали, как несколько агрессивных буйволов гоняли льва вокруг водопоя.

Джек съехал с дороги и остановил машину. Через пару минут он встал рядом со мной и протянул мне бинокль.

– Видишь ту группу птиц? – Он подождал, пока я их нашла. У них была кремовая грудь, и они что-то клевали. – Это африканская большая дрофа. Самцы принадлежат к числу самых тяжелых летающих птиц. Теперь посмотри на то дерево. Высокое, с большим суком, торчащим вправо.

Он стоял за мной, прижавшись грудью к моей спине, и махал куда-то рукой. Другая его рука лежала на моем плече, теплая и тяжелая.

У меня ушло несколько минут на поиски того, что он хотел мне показать.

– Гепард, – сказала я.

Дикая кошка лежала на толстой ветке, закрыв глаза, и отгоняла хвостом кружившихся вокруг насекомых.

– Не гепард. Леопард. – Мы стояли так близко, что дыхание Джека шевелило мои волосы. – Их легко спутать, потому что у обоих есть пятна. У гепардов они широкие и черные, а от глаз тянутся черные линии. У леопардов пятна как розетки, группами. Еще леопарды крупнее и мускулистее. Они не созданы для быстрого бега, как гепарды, но компенсируют нехватку скорости своей силой и умением подкрадываться. Часто они утаскивают свою добычу на деревья, чтобы ее не съели другие хищники.

Я наблюдала, как дышал леопард, как вздымалось и опускалось его брюхо. Я представила себе, как он неслышно идет в высокой траве саванны, подкрадываясь к ничего не подозревающей добыче, как хватает ее своими мощными челюстями.

– Номер три из Большой Пятерки, – пробормотала я, зябко поежившись.

– Ты так и не согрелась? – спросил Джек.

– Все нормально, – ответила я, повернувшись к нему.

Солнце было прямо за его спиной, и его густые, непослушные волосы казались золотой гривой.

«Интересно, похож ли он в сексе на Муфасу, Mo?»

– Почему ты смеешься? – Джек заметил мою усмешку.

– Просто так. – Я оглянулась. – Иногда я веду странные беседы с сестрой.

– Это имеет какое-то отношение ко мне, да? – спросил он, словно мои разговоры с мертвой сестрой были совершенно нормальной вещью. Хотя, может, ему это тоже было знакомо.

– А ты так делаешь? – спросила я. – Ты разговариваешь с Лили?

– Я не могу. – Вокруг него снова выросла стена, словно я зашла слишком далеко и прикоснулась к чему-то личному, больному, что он не хотел никому показывать. – Я не могу… смотреть ей в лицо.

У меня сжалось сердце. Джек слишком терзался чувством вины, чтобы говорить с дочкой, вести даже воображаемый разговор. Потому что не смог, не успел добраться до нее. Потому что она погибла в одиночестве. Я хотела что-то сказать, но промолчала. В такой ситуации любые слова бесполезны.

– Если не можешь говорить, тогда просто слушай, – сказала я. – Может, когда-нибудь ты услышишь, что она говорит тебе.

Я протиснулась мимо него и села на свое место. Мы молча поехали дальше к рощице высоких деревьев с желтой корой. В густых кронах скакали с ветки на ветку зеленые мартышки и порхали птицы.

– Это лес Лерай, – сообщил Джек.

– Ой, Джек. Гляди! – Я сжала его руку и показала в тенистую чащу.

Массивный слон терся о дерево, его огромные бивни касались земли.

– Это старый самец. Большинство слонов в кратере – самцы, – сказал Джек. – Большие стада с молодняком редко спускаются сюда.

– Зачем он это делает? Трется о дерево?

– Наверно, чешется. Или счищает с кожи паразитов. – Он наклонился вперед и посмотрел в бинокль. – А может, он просто возбужден.

Он сказал это будничным тоном, и я рассмеялась.

– Ты заметил его член?

Джек покосился на меня.

– Как ты сказала, Родел Эмерсон?

– Я пошутила, – пробормотала я.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки.

– Ты сказала «член».

– Мо говорила, что мне надо к ней приехать, и она покажет мне слоновий член.

– В таком случае миссия выполнена. – Он нарисовал в воздухе воображаемую галочку и протянул мне бинокль. – Смотри. Не робей.

– Нет, спасибо. Мне не хочется смотреть на его… его член. – Я не сомневалась, что мои щеки стали цвета свеклы или вишни.

– Боже мой. Ты смутилась. Ты стала такого же цвета, как закат в Серенгети. – Джек засмеялся. Его широкая, от уха до уха улыбка была совершенно ослепительной.

– Может, поедем дальше? – Я вернула ему бинокль.

– Подожди, – сказал он, трогая с места машину. – Впереди мы увидим еще много членов.

Мои щеки снова стали нормального цвета, когда мы ехали через пестрый лес, но бурление в крови осталось – после того, как я увидела улыбку Джека.

Мы видели бабуинов, водяных козлов, других слонов, которые рвали ветки и запихивали их в пасть.

– Похоже, мы не увидим сегодня всю Большую Пятерку, – сказал Джек, когда мы приближались к дороге, ведущей наверх. – Носорогов нигде не видно.

– Четыре из пяти – совсем недурно, – ответила я, глядя вниз на кратер.

Цепочки автомобилей пересекали там равнину, взбивая облака пыли. Львиный прайд расположился в тени дерева, а на расстоянии броска камня от них масаи пасли скот. А еще в нескольких шагах новорожденный детеныш зебры на слабых ножках тыкался в брюхо матери. Туман рассеялся, и кратер был виден целиком до лесистых склонов. В небе плыли белые облачка, бросая вниз темные тени.

Интересно, останавливалась ли тут Мо, любовалась ли этим видом? Хотя она ушла из жизни, я, побывав тут, чувствовала сейчас себя ближе к ней. Сейчас мне казалось, что я коснулась ее души.

– Спасибо, – поблагодарила я Джека. – По-моему, я никогда в жизни не забуду нашу поездку.

Его голубые глаза задержались на мне долгое мгновение. У меня замерло сердце, и я не замечала ничего вокруг.

Ответил он не сразу, его голос прозвучал тихо, но проникновенно.

– Я тоже не забуду.

Утрата любимых обостряет ощущение хрупкости жизни – эпизодов, воспоминаний, музыки. Она пробуждает у тебя желание почувствовать все нелепые, смутные томления сердца. Ты хочешь постичь несыгранные ноты неисполненных симфоний. Возможно, поэтому мы с Джеком застыли в тот момент, глядя в глаза друг другу, затаив дыхание, и слушали что-то, что могли слышать только мы, что-то, жившее в мимолетном пространстве между «здравствуй» и «прощай». Мне хотелось запечатлеть в памяти волны от ветра на траве в кальдере и игру света на лице Джека.

Глава 9

Чем больше мы удалялись от кратера, тем сильнее менялся пейзаж. Высокие деревья постепенно исчезли, теперь мы ехали по продуваемому ветрами плато.

– Сейчас мы сделаем еще одну остановку, – сказал Джек, сворачивая в деревню, где жили масаи.

Все хижины были с тростниковыми крышами. Для защиты от диких животных, особенно от хищников, хижины окружало кольцо из колючих кустарников. Джек достал из багажника вещевой мешок и закинул его на плечо.

– Ты не ездишь налегке, правда? – сказала я, заглянув в багажник.

Там лежали запаски, кольца толстой веревки, таз, кастрюли, сковородки, другая посуда, переносная печка, канистры с бензином, водой, электрический провод, сетка от москитов, снаряжение для кемпинга, фонари, аптечка, керосиновая лампа, спички, консервы, кусачки, инструменты, какие-то гаджеты. И винтовка, вроде с оптическим прицелом.

– Я готов ко всему, когда выезжаю в заповедники.

– А что в мешке? – поинтересовалась я, шагая за ним по тропинке к деревне.

– Кофе с фермы, – ответил он. – Для отца Бахати. Он старейшина в деревне. Интересный мужик. Мудрый, упрямый, проницательный. В каких-то вопросах он консерватор, но невероятно прогрессивный в других. Восемь жен, двадцать девять детей.

– Серьезно? Так масаи полигамные?

– Да. У них положение мужчины в племени определяется, прежде всего, его храбростью, а затем количеством жен, детей и коров. У каждой жены обычно свой дом в той же бома, деревне. Деревня Бахати не такая традиционная, как другие деревни у масаи. Она считается туристическим объектом, и это означает, что сюда заезжают туристические группы, и туристы покупают сувениры, могут заходить в дома, фоткать жителей. Вот такая штука.

Навстречу нам вышла группа мужчин масаи. Они были одеты в ярко-красные и синие одежды, а их кожа была цвета коры акации. Они были ростом с Джека, не меньше шести футов, но узкотелые и жилистые, а их глаза казались желтыми – вероятно, от древесного дыма. Их волосы были заплетены в длинные косы и окрашены красной глиной, а вытянутые мочки ушей покрыты жемчужинами и орнаментами. При виде Джека масаи заметно расслабились, заулыбались.

– Джек Уорден! Вход бесплатный, – сказал один из масаи. – Это твоя подружка? Тоже не возьмем с нее денег.

– Асанте. Спасибо, – ответил Джек. – Пойдем, подружка. Мораны поведут нас.

– Мораны? – переспросила я, игнорируя слова про подружку.

– Так масаи называют своих воинов.

Мы лавировали среди куч коровьего навоза, вспугивая мух, и остановились возле хижины, напоминавшей по форме каравай. Мораны представили нас степенному мужчине в накинутой на плечи красно-черной клетчатой простыне. В мочках его ушей висели серебряные и бирюзовые кольца. Он сидел на низком трехногом табурете и помахивал перед лицом мухобойкой. Вокруг него сидели на корточках мужчины и женщины. Мораны встали в сторону, опираясь на древки копий; некоторые из воинов балансировали на одной ноге, точно аисты.

– Джек Уорден, – произнес мужчина и, плюнув на ладонь, протянул ее Джеку.

– Олонана. – Джек пожал ему руку.

Я старалась не думать о смачном плевке, скрепившем их приветствие.

– Это моя подруга Родел. – Джек выволок меня вперед, и я предстала перед старейшиной. – Родел, это отец Бахати.

Господи, пожалуйста, только чтобы без плевков.

Я улыбнулась и коротко поклонилась мужчине, крепко прижав руки к бокам. Он кивнул, и я с облегчением перевела дух. Очевидно, он раздавал свои плевки не каждому встречному-поперечному, а только уважаемым людям. И Джека он явно уважал, потому что велел принести для него второй табурет, а мне просто махнул рукой, отпуская от себя.

– Она сядет со мной, – сказал Джек и, схватив меня за руку, потянул к себе.

Третья табуретка так и не появилась, и через некоторое время я убедилась, что Джек действительно не шутил, когда сказал, что я буду сидеть с ним. Или, точнее, на нем. Я неловко пристроилась на коленях у Джека, и надо мной смеялись женщины и дети.

– Кассериан ингера. – Олонана не использовал знакомых мне приветствий – хабари или джамбо на суахили, к которым я уже привыкла.

– Сапати ингера, – ответил Джек.

Интересно, подумала я, приветствовал ли еще кто-нибудь старейшину таким вот образом – искренне и торжественно, но держа на своем бедре извивающуюся женщину.

Они обменялись еще несколькими фразами. Потом Олонана показал мухобойкой на мужчину, чья согнутая, высохшая фигура была еле различима на фоне черного дверного проема хижины. Он был задрапирован длинной зеленой тканью, но мне больше всего бросился в глаза зеленый кошелек, висевший у него на шее. Он был украшен белыми бусинами и раковинами каури и отличался от орнаментов, которые были у других масаи. Еще у него было ожерелье из крокодильих зубов, стучавшее, когда он двигался.

– Это Лоньоки. Он олоибони, – вполголоса объяснил Джек. – Пожалуй, его можно назвать их духовным наставником. Колдун и прорицатель. Олоибони должен предсказывать будущее. Он следит за правильным выполнением ритуалов и церемоний.

– Значит, он как Рафики. – Я перестала ерзать и решила как можно грациознее выйти из своей смешной ситуации. Джек озадаченно заморгал и не сразу сообразил, о чем я говорила.

– А-а, это тот колдун из мультика «Король Лев»? Вот откуда у тебя все познания?

– Что ты имеешь в виду?

– Прошлой ночью ты бормотала про Муфасу.

– Что? – О боже. – А что я говорила?

– Что-то насчет того, что он владыка джунглей.

Я обрадовалась, что Рафики, сиречь Лоньоки, сиречь колдун, выбрал этот момент, чтобы ударить дубинкой о землю. Дубинка была с полированной рукоятью и тяжелой головкой, вырезанной в форме змеиной головы. Красная земля брызнула у его ног в разные стороны. Все повернулись к девочке, которая вышла из толпы и скрылась в хижине.

– Что тут происходит? – спросила я у Джека, догадываясь, что мы прервали какое-то деревенское мероприятие.

– Церемония совершеннолетия, – ответил он. – Что бы сейчас ни происходило, оставайся бесстрастной. Не показывай никаких эмоций. Не морщись. Не отводи глаз. Ты слышишь меня?

– Почему? Ка… – Я замолчала, услышав пронзительный крик девочки. Он доносился из хижины. Там с ней происходило что-то ужасное – мучительное и болезненное. Но никто не пытался ей помочь. Все ждали на улице; бесстрастные лица были обращены к темному дверному проему. Хор женщин начал что-то бормотать, словно чтобы заглушить крики, а может, чтобы утешить девочку.

– Джек, что происходит? – прошептала я.

– Женское обрезание. Девочка признается взрослой. – Сказав это, он крепче обхватил меня, сдерживая мою вспышку возмущения. – Послушай меня. – Он наклонился ближе и прошептал мне на ухо медленно и внятно: – Это делают все, несмотря на запрет властей. Такова глубоко укоренившаяся традиция, но Олонана и его люди отошли от нее. Там все происходит чисто символически. Девочка получает ритуальный пинок в бедро. Это чепуха по сравнению с операцией, когда срезают часть гениталий. Крики – важная часть ритуала. Девочка должна громко кричать, чтобы все снаружи слышали, иначе они решат, что она недостойна статуса взрослой. Мальчикам старше десяти лет тоже делают обрезание, вот только им не позволяется кричать. Они вообще не должны издать ни звука. Иначе это навлечет позор на них и на всю их семью.

Мне было невыносимо тяжело воспринимать происходящее. Когда девочка перестала кричать, я обнаружила, что мои пальцы крепко вцепились в руку Джека.

– Ты знаком с ними через Бахати? – спросила я поспешно, словно боялась обжечься, разжав пальцы. – С Олонаной и его людьми?

– Семья Олонаны спасла моего деда во время войны, когда он был ранен на вражеской территории. Они укрывали его до тех пор, пока не зажили его раны. Мы с Гомой всегда заезжаем сюда в знак уважения, когда оказываемся в этих краях.

– Так вот почему ты взял Бахати под свое крыло и научил его водить машину?

– Сначала я не знал, что он сын Олонаны. Большинство его детей живут тут, в бома.

Все встали, когда девочка появилась из хижины в сопровождении двух женщин. Одна из них зашла тогда в хижину первой, вероятно, чтобы выполнить ритуальное обрезание, а другая, вероятно, была матерью девочки. Девочке дали традиционные бусы и кольцо, сделанное из кожи животных, как знак ее вступления во взрослую жизнь. Олоибони представил ее деревне – готовую к замужеству и к связанной с этим ответственности.

– Она еще такая маленькая, – пробормотала я.

– Ей еще повезло, – ответил Джек. – Несколько лет назад она не смогла бы ходить больше месяца.

– Что заставило их отказаться от этого? От женского обрезания?

– Это произошло не сразу. Постепенно мужчины убедились, что секс с необрезанной женщиной более приятный, что нетронутый клитор делает женщину более восприимчивой к их ласкам, но при этом вовсе не способствует распущенности… Это патриархальное общество, – продолжал Джек, заметив гримасу на моем лице. – Их образ жизни может показаться жестким и странным, но каждая культура развивается с собственным набором ценностей и обычаев, которые меняются в зависимости от времени и обстоятельств. Женщины становятся все более свободными. Многие из них начали работать с заокеанскими организациями, продающими их браслеты и украшения. Традиционные навыки рукоделия начинают приносить прибыль.

Вместе с толпой деревенских мы прошли в загон для скота в центре крестьянского двора. Почти весь скот был на пастбище, остались лишь несколько коз, овец и пара коров. Мужчины взяли одну корову и выстрелили ей тупой стрелой в яремную вену. Хлынувшую из шеи кровь собрали в тыкву и протянули девочке, только что прошедшей церемонию.

– Масаи редко убивают свой скот, – пояснил Джек. – Но они берут какое-то количество крови и затыкают рану. Корове это не приносит большого вреда, а кровь помогает ослабевшей девочке подкрепить силы… – Он умолк, потому что наполненную кровью тыкву пустили по кругу, и Олонана предложил ее ему.

Я смотрела, как Джек отпил глоток и передал дальше. Слава богу, он пропустил меня, и за это ему вечная благодарность. Из этнографических блюд я еще могла съесть суши, но пойти по стопам Дракулы…

– Когда тебе что-либо предлагают, надо пить, – сказал он. – Это знак уважения.

– То кровь, то плевок. Обмен физиологическими жидкостями у них козырная тема, – заметила я еле слышно, но Джек все равно меня услышал. Я всегда считала себя прямой и открытой, но тут вылезли на поверхность мои предрассудки, и меня это раздражало.

– Может, мне не следовало принимать приглашение на деревенскую оргию, на которую мы направляемся? – сказал он.

– Что? – Я резко остановилась.

Маленький мальчишка, шедший за мной, ткнулся носом мне в ягодицу. Для него удар получился мягким, но его голова была твердая, как камень, и я потерла свой ушибленный зад, когда все проходили мимо.

– Это часть праздника. – Джек с большим интересом наблюдал за моим смятением, и я сердито сверкнула на него глазами, хотя с болью в душе видела иногда следы того, прежнего Джека, веселого и спокойного, который оказался похоронен под обломками молла.

– Это обжорная оргия, Родел, – пояснил он. – Они зарежут козла в честь сегодняшней церемонии.

– И я должна буду это есть? – У меня болела задница, я устала, меня достали мухи. Я была голодная, но не настолько.

– Они поджарят его. – Джек рассмеялся. – Но сначала они будут танцевать, – добавил он, когда мы оказались на краю круга.

В круг вышел моран в ярко-красной тоге, ловкий и с горделивой осанкой. Он начал прыгать с копьем в руке, а остальные мужчины сопровождали его прыжки низким гудением. Чем выше он прыгал, тем выше звучали их голоса. Наконец он устал, и его место занял другой воин. Потом запели женщины, одна выводила мелодию, а остальная группа отвечала в унисон. На шее у многих женщин были красочные воротники из бисера, они покачивались, когда женщины шевелили плечами. Мужчины неистово прыгали, иногда на впечатляющую высоту, под громкий восторг зрителей. Это была очень мужская демонстрация мышц, мужественности и жизненной энергии. Я украдкой поглядывала на женщин, мне было интересно, оценивают ли они этих парней.

Блин, еще как! Они были тотально увлечены этим зрелищем. Особенно девочка, прошедшая через символическую церемонию обрезания. Другие девчонки подталкивали ее локтями. Она теперь стала невестой на выданье, красоткой бомы. Интересно, подумала я, может ли она выбирать себе мужа, или это решают без нее.

Я уже хотела спросить об этом Джека, но Олонана вытащил его на середину круга. Толпа завизжала от восторга, когда Джек сбросил свои башмаки. Очевидно, это был вызов на поединок – посмотреть, кто прыгнет выше. Олонана и Джек прыгали и прыгали, глядя друг на друга. Я заметила кинжал в чехле под одеждой старейшины, когда они поднимались в воздух все выше и выше. Это была дуэль между старейшиной и его гостем, и Джек был целиком поглощен ею.

В его движениях была безграничная плавность, но вместе с тем и грубость, при виде которой меня бросало в жар, пронзало электричеством. Это был мускул в движении. Динамичный, доминантный, неотразимый. Я различала под одеждой теплые линии его тела – широкое пространство груди, стальные бедра, руки, поднимавшие прошлой ночью ведра в ванной. Я вонзила ногти в свою ладонь, надеясь прогнать охватившее меня безумие, пробежавшее по нервам, словно огонь по сухой траве. Что-то было в этой пыли, в этом низком гудении вокруг меня – они волновали меня, отзывались у меня в животе; я казалась себе рыбой, извивавшейся и жаждавшей поймать хоть каплю воды.

Мне показалось, что Джек в конце концов сбавил темп из уважения к старейшине. И старику хватило мудрости, чтобы это понять, потому что он позвал в круг других моранов и объявил, что победили все. Когда все закончилось, Джек нашел меня. Я избегала его взгляда, слышала его учащенное дыхание, видела пленку пота у него на лбу, ощущала разгоряченный жар его тела.

– Все в порядке? – спросил Джек, жадно выпив воды из тыквы, которую кто-то протянул ему. Тут не было кока-колы. – Ты раскраснелась.

– Это просто… от солнца.

Он протянул мне воду, и я сделала глоток. Потом еще один. Я хотела залить водой пожар, бушевавший внутри меня. Мне не нужны были мысли о сексе с Джеком. Я не хотела их, черт побери.

Нас пригласили в хижину Олонаны, традиционный дом масаи. Вход представлял собой длинную, узкую дугу без двери. После яркого солнца понадобилось несколько минут, чтобы мои глаза привыкли к полумраку. Я пошарила вокруг себя и нащупала какой-то узловатый стул.

– Родел, – негромко сказал Джек.

В тот же момент я поняла, что сжимаю колено старой женщины. Что это не стул.

– Ой, извините. – Я прыгнула на колени к Джеку. Они уже превращались в мое безопасное пристанище.

Олонана и Джек беседовали, а старуха разглядывала меня со своего табурета. Она пошарила в сумке из грубой мешковины и что-то протянула мне. Когда я раскрыла ладонь, что-то упало мне на голову. Мокрое и теплое. Я хотела потрогать, но Джек схватил меня за запястье.

– Не надо, – сказал он.

– Что это? – Я чувствовала, как это расползалось по моему темени.

– Капля дождевой воды с крыши. – Он сказал мне это на ухо. – Боги выбрали тебя. Ты просто улыбнись и прими подарок, который она протягивает тебе.

Я послушно взяла у старушки браслет. Это были маленькие, круглые бусины, нанизанные на тонкую полоску кожи. Джек завязал ее на моей руке.

– Тут что-то написано. – Я протянула руку ближе к свету. На каждой бусине была выжжена буква.

– Талеенои олнгисоилечашур, – сказал Джек.

– Тале… Что?

– У моего народа такая поговорка, что все едино, – сказал Олонана. – Что мы все связаны между собой. Талеенои олнгисоилечашур.

Я была застигнута врасплох тем, что он говорил по-английски. Ведь с Джеком он говорил на местном диалекте, потому что они оба понимали его.

– Мы все связаны. – Я потрогала бусы, их прохладную, гладкую поверхность. – Спасибо, – поблагодарила я старуху, тронутая ее простым, но полным значения подарком. – Асанте.

Она улыбнулась в ответ, показав два отсутствующих зуба; из-за щербатости она походила на сморщенного младенца.

– Моя мать говорит на маа, а не на суахили, – сообщил Олонана. – Слово масаи означает народ, разговаривающий на маа.

– Пожалуйста, скажи ей, что мне нравится подарок.

Пока я любовалась голубыми, зелеными и красными бусинами браслета, в хижину принесли поднос с горячим жареным мясом и тыкву с каким-то напитком.

– Сейчас ты пойдешь с моей матерью в другую хижину, – сказал мне Олонана.

Ясно, что мужчины и женщины ели отдельно, и я пошла следом за матерью Олонаны в дымную хижину, похожую на ту, из которой мы ушли. Большой деревянный шест поддерживал крышу. Стены были сделаны из веток и обмазаны глиной, коровьим навозом и золой. Там лежал больной теленок, за ним ухаживала одна из женщин. Все остальные женщины собрались вокруг большой деревянной миски и старательно жевали мясо. Это были далеко не те лучшие куски, какие получили Джек и Олонана.

Мать Олонаны предложила мне кусок обугленного, мраморного сала. Я решила не отказываться. Пока я ела, дети трогали мои волосы и одежду. Мухи роились возле их ртов и глаз, но они, казалось, этого не замечали. Кто-то передал мне рог с кислым молоком. Я поднесла его к губам, но пить не стала. Я не видела вокруг ни одного туалета и не могла в случае чего помчаться как сумасшедшая в кусты.

«Ро, ты такая размазня».

«Спасибо, Мо. Мне и так плохо, добей меня окончательно».

«Я всегда говорила, что тебе нужно больше выбираться из дома. Ты познаешь себя, когда путешествуешь».

Я проигнорировала ее, но она не унималась.

«Размазня».

«Ладно! – Я с яростью вонзила зубы в жирный кусок. – Теперь ты довольна?»

Убедившись, что сестра исчезла, я незаметно выплюнула мясо в ладонь и теперь прикидывала, что делать с ним дальше. Даже высмотрела темный угол. Впрочем, все разрешилось гораздо проще. В хижину вбежала собака и стала всех обнюхивать. Я почесала ее за ухом и скормила обгорелый кусок жирного мяса, загородив собой, пока она не закончила есть.

«Извини, извини, что я уже жевала его».

Мой желудок урчал, потому что я ничего не ела с самого утра.

Мать Олонаны улыбнулась и дала мне еще один кусок козлятины.

«Блин».

К моему счастью, приехал автобус с туристами, и все пошли их встречать. Джек появился на пороге хижины вместе с Олонаной и подошел ко мне. Олонана схватил горсть кофейных бобов и бросил их в рот.

– Он жует сырые кофейные бобы? – спросила я.

– Вообще-то, они жареные. А так да, он ест их целиком. Для энергии, – ответил Джек. – Иногда мораны используют их в долгих походах, или когда им нужно провести ночь без сна.

Олонана отвел Джека в сторону, а я попрощалась с его матерью. Остальные деревенские исполняли перед туристами приветственный танец. Несколько женщин пытались продать им браслеты и другое рукоделие.

– О чем он говорил? – спросила я, когда Джек вернулся. – Он показался мне взволнованным.

– Он передавал мне послание для Бахати.

– Он хочет помириться?

– Нет, он лишь просил сказать ему два слова: «Кассериан ингера».

– Кажется, он говорил тебе сегодня эти слова?

– Да. У масаи это приветствие. Оно означает: «Как поживают дети?»

– Я не знала, что у Бахати есть дети. – Я остановилась возле ларька у входа в бому. Он был полон красочных сувениров ручной работы.

– У Бахати нет детей. Речь тут идет не о его детях, или моих, или чьих-либо. Ты всегда отвечаешь «сапати ингера», что означает: «У всех детей все нормально». Поскольку если у детей все нормально в этом мире, то и у взрослых тоже.

– Как прекрасно. И глубоко. Какие они странные, удивительные люди. – Хоть я и не смогла разделить их обычаи и стиль жизни, я все равно восхищалась ими за гордость и старание, с которым они держались за свои богатые и свирепые обычаи.

– Тебе нравится это? – Джек показал на деревянную фигурку, которую я держала в руке. Она была величиной с мою ладонь. Это был мальчик, играющий на флейте.

Джек заплатил за фигурку, не дожидаясь ответа, и, когда женщина завернула ее, протянул мне.

– Спасибо. Только зря, не надо было.

– Это я извинился перед тобой. – И он с виноватым видом потер шею.

– Извинился? За что?

– Помнишь, как тебе упала на голову капля воды?

– Да, помню. – Я ускорила шаг, чтобы не отставать от него, когда он по прямой шел к машине.

– Я не хотел тебя пугать, но старая леди плюнула на тебя.

– Старая леди… – Я остановилась. – Она плюну… – Я потрогала ладонью голову. Ладонь вернулась сухая, но я с ужасом уставилась на нее.

– Ты ей понравилась. – У Джека дрожали губы, словно он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Многие люди с трудом переносят молчание, особенно если знают, что их собеседник готов взорваться. Джек не принадлежал к их числу. Он игнорировал пар, валивший у меня из ушей.

– Большого толку от этого не будет. – Он открыл багажник, вылил немного воды на тряпку и вытер мне темя. – Но тебе станет легче.

Не говоря ни слова, я свирепо смотрела на Джека.

– Будешь? – Он предложил мне пачку печенья.

Молчание.

– А это? – Он добавил бутылку ананасного сока.

Моя ярость испарялась, потому что да. Да. Я страшно проголодалась, и вид еды сделал меня гораздо добрее.

– Мир? – спросил Джек, открывая передо мной дверцу.

Я собиралась ответить что-нибудь резкое, но вместо меня ответил мой желудок. Диким урчанием. К его чести, Джек и бровью не повел.

Я разорвала обертку печенья, прежде чем он сел за руль.

– Ты не любительница местной кухни? – спросил Джек.

– Я не любительница жареных кишок, местные они или нет. Зато тебе достались лучшие куски.

– Эй, я ведь привез подарки старейшине. Между прочим, мы успели его застать. Он собирался пасти скот.

– Но ведь он старейшина. Он может послать кого-нибудь другого.

– Он номад. Когда он чувствует зов земли, он идет сам. Иногда он проходит со стадом большие расстояния по равнине, следуя за водой.

– Ух ты. – Я набила рот шоколадным печеньем. – Когда я вернусь в Англию, мне будет что рассказать моим ученикам.

Мы оставили позади унылое плато, и ландшафт снова переменился. У дороги росли огромные деревья, задрапированные длинными плетями мха. Вспышки солнечного света сверкали сквозь жесткие листья. Я видела в них Мо – ее тепло, ее красоту, ее яркую, резкую энергию. На какой-то миг я перенеслась назад, когда мы с ней были детьми и играли в прятки.

«…5, 4, 3, 2, 1… я иду искать, кто не спрятался, я не виновата!»

Мне вспомнился восторг, когда я пряталась. Лихорадка поисков. Учащенный пульс. Извивающиеся детские фигурки. Визг, когда ты нашел кого-то или кто-то нашел тебя. Может, это и есть настоящая жизнь. Семь миллиардов человек играют в прятки, ждут, когда найдут кого-то или когда найдут их. Матери, отцы, любовники, друзья играют в космическую игру, в поиски себя и других, появляются и исчезают, словно звезды на вращающемся небосклоне.

Может, Мо все еще играла в прятки в этих лучах солнечного света, в танце слоновьей травы, в ароматах дикорастущих цветов? Может, она ждала, что я буду находить ее снова и снова? Может, Джек находит Лили в грозах, под деревом, у ее могилки? Может, он искал ее в каплях дождя, потому что она казалась ему искуплением, льющимся с небес? Может, когда он записывал раскаты грома и вспышки молний, он чуточку запечатлевал и ее, чтобы потом носить с собой в телефоне?

– Можно тут остановиться? – спросила я, когда мы огибали огромную скалу. На краю скалы, на клочке рыхлой земли росло одинокое дерево.

Мы вышли и размяли ноги. Вечерело, и тени на простиравшихся внизу равнинах стали длиннее. Я вырыла под деревом маленькую ямку и положила в нее деревянную фигурку, которую мы выбрали в боме.

– Зачем это? – спросил Джек, когда мы снова сели в машину.

– Для Джумы, – ответила я. – Каждому ребенку нужна колыбельная. Теперь он будет слушать птиц в деревьях и ветер в долине.

Несколько минут мы сидели молча, а солнце медленно ускользало за ствол огромного дерева.

Потом Джек взял меня за руку и сплел наши пальцы.

– Следующего мы найдем.

Что-то снова сверкнуло в тишине между нами. Похожее на надежду, на жизнь, на мое мчавшееся галопом сердце.

– Следующего мы найдем, – повторила я, думая о двух других детях из списка Мо.

Может, это была ложь во спасение и мы просто пытались убедить себя, что это правда. Но в тот момент моя рука лежала в теплой, сильной ладони Джека, и мне все казалось возможным. Потому что мне так казалось всегда, когда мы с Джеком держались за руки.

Глава 10

Мы вернулись на ферму, когда там все уже спали. Впервые за несколько недель я уплыла в сон в тот же момент, как только моя голова коснулась подушки.

Выстрел прозвучал рано утром – одиночный, громкий, он нарушил тишину подобно удару грома.

«Схоластика!» – первым делом подумала я, вскочив с постели. Я распахнула дверь ее спальни, но девочки там не оказалось. Я заглянула к Джеку, но его спальня тоже была пуста.

– Схоластика! – закричала я и, повернувшись, налетела на Гому. – Я не могу найти ее, – сообщила я, поддержав хрупкую фигурку старушки.

– С ней все в порядке. Она спит со мной, в моей комнате. – Гома распахнула дверь, и я увидела Схоластику, мирно спящую под одеялом.

– Что это был за шум? – спросила я, пытаясь говорить спокойно. – Вы слышали? И где Джек?

– Кто-то выстрелил из винтовки. А Джек, вероятно, уже занялся своими делами. – Гома завязала пояс на толстом халате, надетом поверх ее муумуу. Она открыла гардероб, раздвинула одежду и достала ружье, прислоненное к задней стенке. Спокойно зарядила его и прислонила к бедру. – Не советую злить старую птичку. Мы болезные, у нас запоры, нам нужен хороший сон.

Она молча кивнула, чтобы я шла за ней, и мы пошли по коридору. Я, наверно, рассмеялась бы, если бы увидела себя со стороны, когда, пригнувшись, кралась позади хрупкой Гомы. Но она без шуток держала ружье наготове, и у меня тревожно колотилось сердце. Я не знала, что нас ждало внизу. Она тоже не знала.

У нас под ногами заскрипели доски, когда мы осматривали нижний этаж. На кухне Гома отодвинула стволом ружья занавеску.

– Там. – Она показала на пятно света в полях. – Кто-то находится в загоне.

Мы вышли на улицу и побрели к загону, две темные фигуры на фоне лилового предрассветного неба. Гома распахнула калитку кораля, твердо держа ружье. Возле амбара на земле что-то лежало, едва различимое в слабом пятне света.

Мозг подсовывал мне разные сценарии. Вдруг кто-то пришел за Схоластикой? Что, если Джек вмешался? Что, если он оказался целью выстрела, который мы слышали?

«О Господи! Пожалуйста, только бы это был не Джек».

– Нет! – Я бросилась к фигуре, распростертой рядом с амбаром. Вокруг нее земля была темной и мокрой. Кровь.

– Уходите отсюда. – Это был голос Джека. Колючий и грубый. Я повернулась на его голос, не в силах скрыть облегчения.

– Ты живой, – сказала я. Все остальное не имело значения, лишь бы он стоял здесь.

Я не сознавала, что бегу к нему, пока не увидела выражение лица Гомы. Она глядела на меня с любопытством, хитро прищурясь. Я замерла на месте.

«Ты переживаешь за него. – Она не сказала этого вслух, но могла бы сказать. – Ты переживаешь за Джека».

«Конечно, переживаю. – Я переступила с ноги на ногу. – Если с ним что-нибудь случится из-за меня, это будет ужасно».

«Верно. – Гома опустила ружье. – Ну, вот и все».

Но ее острые глаза смотрели на меня, и мне казалось, будто она заглядывает мне в душу.

– Мы… мы услышали выстрел, – сказала я Джеку.

– Пришла стая гиен. Хотели напасть на телочку. Одну гиену я застрелил. – Он показал на темное пятно. – Остальные убежали.

– А что телочка? – спросила Гома.

– Несколько ран и царапин, но она поправится.

Гома кивнула.

– Сейчас я найду для нее одеяло.

Она скрылась в амбаре, оставив нас с Джеком возле мертвой гиены.

– Часто такое бывает? – спросила я.

Джек попал гиене прямо в середину лба. Как он сумел это в полумраке, еще до рассвета, уму непостижимо.

– Обычно в сезон дождей. Тогда животные срываются с привычных мест обитания. Хорошо еще, что лошади занервничали и насторожили меня.

– У тебя и лошади есть?

– И коровы, и куры. Мы стараемся быть максимально самодостаточными. Яйца, молоко, фрукты, огород у нас тоже есть. У нас даже будильник естественный.

Петух снова закукарекал, и я улыбнулась.

– Ты любишь, чтобы все было натуральным?

– На сто процентов.

Теперь я уже различала нюансы в его голосе. И по тому, как Джек смотрел на меня, он сейчас говорил не о ферме. У меня пересохло во рту, когда я поняла, что стою на фоне рассвета и что ему видны все изгибы моей фигуры. Мои соски затвердели от утренней прохлады, но на меня тут же нахлынул жар и наполнил все поры. Сердце неистово трепетало, словно воздушный змей на ветру. В Джеке так сильно ощущались магнетизм и уверенность в себе, что мне даже захотелось отдать ему в руки все мои жизненные нити. Мне захотелось, чтобы он погрузил руки в мои волосы, потянул за них…

– Вы оба готовы пойти в амбар.

Мы с Джеком вздрогнули при звуках голоса Гомы.

– Серьезно, с дохлой гиеной у ваших ног? – Она перевела взгляд с меня на Джека. – Нет. Я не хочу ничего слышать. – Она выставила ладонь, когда Джек начал что-то говорить. – Можешь спорить сколько хочешь. Вы оба можете спорить. Но вы не проведете старую каргу. Как вы глядите друг на друга. Искры и все такое.

Мы уставились на нее в неловком молчании. Что тут скажешь на такие слова?

– Возвращайся домой, Гома, – сказал Джек.

– С удовольствием, – ответила она, окинув нас лукавым, озорным взглядом.

«О Боже. Лучше бы земля разверзлась у меня под ногами и поглотила меня целиком!»

Мы стояли, потупившись, когда она ушла.

– Прости, она просто…

– Все в порядке, – перебила я его. – Мне нужно сегодня съездить в город и забрать вещи из хостела.

«Чтобы я не ходила в муумуу твоей бабушки, которое абсолютно никому не добавляет сексуальности. Чистое безумие, что между нами возник такой момент, и, может, если я буду долго уговаривать себя, то смогу выбросить из головы этот неловкий инцидент, и тогда мы сможем просто вернуться к…»

– Ты слышала? – Джек резко повернулся и загородил меня своей могучей фигурой. – Там кто-то идет.

– Это всего лишь я. – Из тени вышел Бахати. – Я слышал выстрел.

– Он был полчаса назад. Где ты был?

– Глядел. Из окна. – Он показал на верхний этаж дома.

– И ты позволил Гоме и Родел первыми выяснять ситуацию? Вшивый из тебя охранник, Бахати.

– Я не охранник. Никогда не считал себя охранником. Я актер. Ты заплатил мне, чтобы я остался тут до твоего возвращения. Ты вернулся вчера вечером. Насколько я понимаю, наш контракт истек. К тому же я лишь играю роль стража. Когда люди смотрят на меня, они видят свирепого воина масаи, с которым лучше не связываться. И это самое главное. То, как они воспринимают меня. Им не надо знать, что я даже мухи не обижу. Как видишь, все можно уладить мирным путем. Без драки. Но откуда среди ночи взялись гиены? Ловко ты с ними разделался.

– Помоги мне закопать эту, – сказал Джек. – А потом, надеюсь, ты сможешь отвезти Родел в Амошу, чтобы она забрала свои вещи? Оказывается, ты мне нужен еще некоторое время. Я уезжал на два дня и теперь должен это наверстать. Мне нужна помощь в эти дни, до того, как мы с Родел отправимся в Ванзу. Как думаешь, ты справишься с этим?

Бахати потер подбородок и посмотрел на гиену.

– За такую же плату?

– За такую же.

– Без бонуса за уборку трупа?

– Без бонуса. Все равно это гораздо больше, чем ты заработал бы в «Гран-Тюльпане» и возя туристов, – сказал Джек. – Так ты согласен или нет?

– Да, да. Конечно. Это я так. Но я думаю, что нам надо договориться об условном сигнале. На всякий случай, понятно? На случай, если я понадоблюсь тебе. Твоя ферма – опасное место. Вчера я видел змею. Она проползла через двор прямо передо мной. Может, дашь мне свисток? А как ты думаешь? Вся эта фигня со Схоластикой не дает мне покоя. Я не мог спать, когда вы уехали. Гома забывает запирать входную дверь. Твой дом уже старый. Ночью в нем все время что-то трещит и стучит. У меня сердце сжимается от страха. А тут еще эта стрельба. Дикие звери бродят вокруг. Мне требуется какая-то компенсация. За вред здоровью и опасность…

Бахати продолжал тараторить, а я тихонько ушла. Мне хотелось убедить себя, что холодок под ложечкой и порханье бабочек в животе возникли у меня от утреннего испуга и не имели отношения к жгучим, огненным взглядам Джека.

Подходя к дому, я оглянулась.

Я была готова поклясться, что Джек все еще глядел мне вслед.

* * *

– Я поеду в город с Родел и Бахати, – объявила Гома.

– Это еще зачем? – Джек налил воды в бутылку и оперся о стойку. Все утро он был на плантации, и его лицо покраснело от солнца.

– Кто-то должен навести справки об отце девочки. – Гома кивнула на Схоластику. – Он пропал, а никому, по-моему, и дела нет до него.

– Его сестра Анна уже написала заявление в полицию.

– Да, я говорила с ней. Родел оставила мне ее телефон, чтобы позвонить, если что-то случится со Схоластикой. В полиции считают, что Габриель бросил свою дочь. Если это так, тогда ладно. Но я хочу услышать об этом от него самого. Я записала все его приметы и хочу навестить своего друга в полиции, попрошу, чтобы он поискал Габриеля.

– Только будь осторожнее, ладно? – Джек не мог скрыть тревогу за бабушку. – И не сообщай им, что Схоластика у нас. Вдруг кто-то из них знает, что у Габриеля дочь-альбинос.

– Я не дура, мой мальчик. – Гома надела зеркальные, радужные очки. Они закрывали почти все ее лицо и отражали мир двумя круглыми, разноцветными блюдцами. – Ты присмотришь за Схоластикой?

– Мы с ней займемся телочкой, – ответил Джек. – Ты поможешь мне, Схоластика? – Он перешел на суахили и присел рядом с девочкой.

Мы с Джеком избегали смотреть друг на друга, и меня это устраивало. Одно дело – справляться с высоковольтным напряжением между нами, а другое – что Гома заметила это и не преминула подчеркнуть, это лишь усугубляло ситуацию. Мы оба чувствовали себя виноватыми, потому что за поминальным столом нет места плотскому вожделению, а оно все же появилось и уселось среди нас, будто непрошеный и бессовестный гость.

– Ну, мы поехали, – сказала Гома, когда мы вышли из дома.

– Квахери! – Схоластика помахала нам на прощание. Казалось, она привязалась к Гоме, пока мы с Джеком были в отъезде.

– Глядите, как сверкает сегодня моя Сьюзи! – похвастался Бахати, когда мы с Гомой сели в его джип. За эти дни Бахати до блеска начистил свою тачку.

– Если бы ты уделял столько внимания какой-нибудь молодой приятной девушке, сколько уделяешь своей Сьюзи, у тебя была бы сейчас семья.

– Семья – это фикция. А моя Сьюзи… – он похлопал по щитку, – солидная штука. Надежная. Джек сказал, что вы заезжали к моему отцу, мисс Родел?

– Ро, а не мисс Родел. – Забавно, что он звал Джека и Гому по именам, а со мной держался более формально. Я догадалась, что он таким образом дистанцировался от меня. – Да, я видела Олонану. А твоя бабушка подарила мне вот что. – Я подняла браслет, чтобы Бахати узрел его в зеркале заднего вида.

– К тебе они были приветливее, чем ко мне. Знаешь, что дал мне отец? Это прозвище. Бахати. Бахати Мбайя.

– Тебе оно не нравится? – поинтересовалась я. Мы уже оставили позади каменные столбы на въезде в Кабури-Эстейт и мчались по дороге на Амошу.

– Тебе бы тоже не понравилось, если бы ты знала, что оно означает. «Бахати» – счастье. «Мбайя» – плохое. Короче, невезение. Когда я родился, у Лоньоки, нашего олоибони, было видение. Будто я ехал верхом на спине гигантской черной змеи. Будто я воевал со своими и помогал белым людям. Много лет назад колониалисты захватили нашу землю. Мы до сих пор пытаемся восстановить и поддержать нашу традиционную жизнь. Лоньоки считал, что я – угроза для нашей деревни, но мой отец любил меня. Он слушался Лоньоки во всем, кроме этого, и олоибони злился на него. Он обвинял меня во всех бедах. Например, если долго не было дождя. Или если болезнь косила наших коров. Я был виноват, если не помогало его колдовство. Может, все забылось бы, если бы я доказал свою храбрость и был таким, как другие мораны. Но я не был ни хорошим охотником, ни хорошим пастухом. Я любил болтаться по деревне. Я любил устраивать шоу для туристов. Я любил гаджеты, музыку и фильмы. Поэтому старики уговаривали отца прогнать меня из деревни. Я думал, что он заступится за меня, скажет им, чтобы они не верили устаревшим предрассудкам, но он дрогнул. Он сунул мне в руку несколько шиллингов и велел, чтобы ноги моей больше не было на землях масаи, потому что, если я вернусь сюда, сбудется пророчество. Я пытался убедить его, но отец сказал, что всем будет лучше, если я уйду. С тех пор я больше там не был.

– Мне грустно это слышать, – сказала я. – Надеюсь, что вы когда-нибудь помиритесь с отцом.

– Олонана упрямый старый дурак. Как и я сама. С нами непросто. – Гома порылась в своей сумочке и протянула мне шоколадку. – Вот возьми. – Она поделилась и с Бахати. – Шоколад делает жизнь слаще.

Шоколад был теплым и мягким, и я катала его во рту – сладкий кусочек утешения и комфорта.

Мы подъехали к волонтерскому хостелу. Я зашла и собрала вещи. Потом, сняв белье с койки сестры, села на пол, радуясь, что Гома и Бахати остались в машине. Мне была нужна еще минута, последняя минута, чтобы побыть в пространстве, в котором была Мо, подышать воздухом, которым дышала она.

Я была рада, что приехала, но в комнате я не ощущала «карманов» пустоты, где могла находиться Мо. Я знала, что такие моменты будут еще много раз обрушиваться на меня, что я всегда буду слышать ее голос, видеть ее лицо, улыбку. Они будут в моей душе всегда, словно пустая комната в доме. Внезапно меня захлестнула благодарность к Джеку, Гоме, Схоластике и Бахати. Все они показали мне разные аспекты того, что значит быть сильным, в то время, когда я боролась сама с собой.

Я оставила записку Коринне, сообщила ей, что буду находиться все это время на ферме Кабури. Потом сунула в сумочку оранжевые, в форме кошачьего глаза очки сестры и подняла свой чемодан. Когда я открыла дверь, затрепетали ленточки, привязанные к лопастям вентилятора. Я не могла заставить себя отвязать их, поэтому надеялась, что новенькую волонтершу, которая займет кровать моей сестры, пестрый хоровод ленточек обрадует, когда она включит вентилятор.

«Прощай, Мо», – подумала я.

«Ты этого хотела», – ответила она.

Это была обычная шутка сестры, и сейчас я не знала, засмеяться мне или зарыдать.

Когда мы поехали дальше, по многолюдным улицам Амоши, я радовалась болтовне Бахати. Рядом с нами остановился мотоцикл, в коляске сидела женщина и читала книгу. Наши глаза на миг встретились, когда она оторвалась от книжки и посмотрела на машины и уличных торговцев. Потом зажегся зеленый свет, и Бахати свернул к местной полиции.

– Мне надо заехать к себе и взять кое-что, – сказал он и высадил нас с Гомой возле главного входа. – Я скоро вернусь.

Я окинула взглядом облезлое здание, а Гома подышала на свои психоделические очки и вытерла их краем платья. Ее серебряные волосы ярко выделялись на переливающемся узоре цвета фуксии.

– Давай нарушим их спокойствие, зажжем парочку костров, – сказала Гома, снова надевая очки.

Надо отдать ей должное, она умела себя подать. Она была громкой, требовательной и красочной, словно вихрь ярко-розовой энергии в скучном и унылом месте.

– Гома, ты еще жива? – усмехнулся полицейский при нашем появлении.

– Я еще тебя переживу, Хамиси. – Она шлепнула на его стол пачку купюр. – Это тебе за стулья.

– За какие стулья? – Он сгреб деньги в ящик стола, не дожидаясь ответа.

– За те, которые ты дашь мне и моей подруге, чтобы мы могли сесть и обсудить важный вопрос. – Вот так мы прошли на прием без очереди, опередив цепочку усталых, бедно одетых людей. Но никто из них даже не возмутился. Гома не снимала свои радужные очки, когда Хамиси слушал ее рассказ о Габриеле.

– Кажется, сестра Габриеля уже подала заявление о его пропаже. Мне нужно найти этого парня.

– Похоже, у тебя личный интерес, – заметил Хамиси.

– Это для моей подруги. – Гома кивком показала на меня. – Ее сестра погибла во время нападения на молл. Она знала этого парня. Если мы сможем поговорить с ним, у нас будут закрыты кое-какие вопросы.

Хамиси перевел взгляд на меня.

– Мои соболезнования. К сожалению, большинство наших сотрудников задействованы в расследовании того теракта. Так что на поиски этого Габриеля уйдет время. Там была романтическая связь?

Он постучал ручкой о бланк.

– Как насчет такого варианта? – Гома выхватила у него ручку и что-то нацарапала на бумаге. – Достаточно личный подход, чтобы освободить кого-то из ваших людей?

– Пожалуй. – Хамиси взглянул на число. – Для начала.

– Для начала? Клянусь моей костлявой задницей, ты соглашаешься на эту сумму, или мы уходим. Не сомневаюсь, что мы найдем кого-нибудь еще, кто будет счастлив нам помочь.

– Гома, – Хамиси протянул руки в успокаивающем жесте. – Ты всегда как пили пили мбузи. Ты знаешь, что такое пили пили мбузи? – спросил он у меня. – Толченые семена чили, такие острые, что язык прожигают.

Тут возле его стола остановились четверо полицейских. Совместными усилиями они держали парня. Тому было около тридцати, но он был лысый, и не от бритья головы. На его голове росли странные пучки волос. Вокруг его запястья была обернута красная бандана. Два ее конца торчали как буква V, когда один из полицейских схватил его за руку. Парень не был таким уж крупным или крепким, он совсем не сопротивлялся, так что мне показалась странной такая рьяная опека. На его лице было написано полное безразличие, словно он просто ждал автобус летним днем.

– К.К. – вздохнул Хамиси. – Вернулся? Так быстро?

К.К. улыбнулся, словно ждал чего-то хорошего.

Я не видела ничего более жуткого, чем человек, чьи эмоции не соответствуют ситуации. Его взгляд упал на меня, и мне невольно вспомнились аисты-марабу, которых я видела в кратере, с их длинными ногами и пятнистыми, без перьев, головами.

– Отведите его в камеру, – велел Хамиси.

– Тебе не надоела эта игра, инспектор? Я выйду оттуда раньше, чем ты начнешь меня оформлять.

– Может, и так, но это не помешает мне выполнять мою работу.

– Твоя работа – отстой, – заявил К.К., когда его уводили. – Эй, бабуля! – крикнул он Гоме через кабинет. – Отдай мне свои очки!

– Только через мой труп. – Гома сверкнула на него глазами над краем очков.

– Это можно устроить. – Парень загоготал, и за ним захлопнулась дверь.

– Прошу прощения, – сказал Хамиси, снова направив внимание на нас. – Так на чем мы остановились? Ах да! – Он обвел ручкой сумму взятки, предложенную Гомой. – Полагаю, что мы можем поработать с этим. Я буду держать вас в курсе.

– Спасибо, поблагодарила я, когда он пожал нам руки.

– Буду ждать, – сказала ему Гома.

Бахати уже ждал нас на парковке. Он переоделся, и теперь на нем были рубашка и брюки. Он стоял возле багажника своей машины и рылся в рюкзаке.

– Я забыл положить увлажнитель, – растерянно сообщил он.

– Зато, по-моему, ты упаковал все остальное. – Гома ткнула пальцем в два чемодана, которые лежали в багажнике. – Учти, ты поселишься у нас не навсегда. Только до возвращения Джека и Родел из Ванзы.

– Я серьезно отношусь к своей работе.

– Возможно. И к уходу за кожей тоже. – Гома села на переднее сиденье.

– Хороший увлажнитель и вам не помешает. – Бахати захлопнул багажник и сел за руль. – Чем вы пользуетесь? Спа в «Гран-Тюльпане» отдает мне остатки. Вот. Потрогай мою кожу. Гладкая, как у младенца. Скоро я сделаю фотосессию. Для своего портфолио. Просто я ждал, когда у меня немного отрастут волосы…

Мы ехали через ту часть города, которую я еще не видела. Она напоминала коммерческий центр с новыми зданиями и широкими улицами. Цепочку магазинов и офисов прерывала огромная стройплощадка. Во всяком случае, я подумала так сначала, пока не увидела тысячи венков, лежащих вдоль забора.

– Подожди, – сказала я. – Остановись здесь.

Бахати прервал свои бесконечные комментарии. Они с Гомой переглянулись.

– Все нормально. Правда. Я просто должна это увидеть. – Я посмотрела в окно на то, что осталось от молла «Килимани».

Там уже убрали все обломки и битое стекло. Клубы дыма, которые я видела по телику, исчезли. Остался полуразрушенный корпус здания, его стальные балки торчали будто острые, обломанные кости. В центре зияла темная яма; там взорвалась подземная парковка. Полицейские ленты трепетали на ветру, их желтый цвет ярко выделялся на фоне серых, печальных руин.

В трансе я вылезла из машины. Так вот где все произошло, где Мо потеряла жизнь. И не одна она. К проволочной ограде были приклеены скотчем фотографии, имена, записки, телефоны, просьбы сообщить какую-то информацию о людях, которых еще не нашли.

«Спи в объятиях ангелов. Морган Принс».

«Слишком рано ты ушла от меня. Саломе Евангелина, доченька».

«Любимый супруг и отец. Ты всегда с нами».

«Кто-нибудь видел этого человека?»

Я шла вдоль длинной линии свечей, цветов и игрушек. Люди оставляли подарки; вероятно, некоторые приходили сюда каждый день, их души были прикованы к этому месту, где они потеряли своих любимых.

«Где ты была, Мо? – Я вглядывалась в руины сквозь прутья ограды. – Что ты там делала?»

Я никогда не узнаю ответы на свои вопросы, но одна вещь была больнее всего, я даже старалась не думать о ней. То, что Мо умерла в одиночестве.

– Простите. – Мимо меня прошла женщина. Она остановилась неподалеку, убрала высохший венок и заменила его свежим.

Ее лицо показалось мне странно знакомым. Когда она шла назад, в мою сторону, я сообразила, где видела ее. Сегодня мы стояли рядом перед светофором. Это была та самая пассажирка, читавшая книжку в коляске мотоцикла.

Я посмотрела на бусы на своем браслете и вспомнила те слова.

Талеенои олнгисоилечашур.

Мы все связаны воедино.

Сколько раз мы проходим на улице мимо людей, чьи жизни связаны с нашими, но мы так никогда об этом и не узнаем? Как часто мы оказываемся связаны с незнакомцами хрупкими невидимыми нитями?

Женщина остановилась возле уличного фонаря и несколько секунд смотрела на приклеенную к нему листовку. Потом оторвала полоску бумаги.

– Все в порядке? – спросил Бахати. – Гома просила меня присмотреть за тобой.

– Что на том столбе? – Я подошла к фонарю и прочла листовку.

«Потеряли любимого и хотите установить связь?

Хотите получить повышение по службе?

Хотите избавиться от болезни и злых духов?

За небольшое вознаграждение я могу вам все устроить.

Лучший мганга из Занзибара.

Позвоните сейчас!»

Ниже – имя и номер телефона.

– Что такое мганга, Бахати?

– Традиционно это доктор, целитель или травник. Но термин применяется еще и к колдунам. Занзибарские особенно ценятся. Занзибар – остров возле побережья, с богатой историей местного вуду.

– И люди верят в это?

На листовке осталось только две полоски с телефонами.

– Если ты уже отчаялся, то веришь всему.

Я кивнула и подумала о женщине, только что оставившей тут свежие цветы. Я понимала, почему первая строчка в листовке предназначалась друзьям и семьям жертв нападения на молл.

– Эти мганга – они тоже используют в своем колдовстве части тела альбиносов?

– Некоторые используют. Но это невозможно понять, если ты не принадлежишь к их кругу доверенных лиц.

– А ты когда-нибудь ходил? К колдуну? – спросила я, когда мы возвращались к машине.

– Нет. Если не считать Лоньоки, нашего олоибони. В сельских районах многие люди лишены возможности пойти к доктору или в больницу. Целители и травники – обычно их первая линия защиты. Многие целители обладают солидными познаниями, полученными от предков, но полно и мошенников. Лично я держусь подальше от деревенских предрассудков. Может, потому что сам стал их жертвой и был вынужден покинуть свой дом и близких.

– Совсем как Схоластика.

– Да. – Бахати постоял, прежде чем сесть в машину. – Я никогда не думал об этом, но да. Пожалуй, это объединяет нас со Схоластикой.

Прислонившись головой к окну, я слушала болтовню Бахати. Странное дело, она успокаивала меня, словно привычный, негромкий шум. Вероятно, Гома чувствовала то же самое, потому что задремала, и ее голова моталась из стороны в сторону, когда мы проезжали мимо небольших, похожих на заплатки полей и лачуг с ржавыми железными крышами.

Когда мы приехали на ферму, Бахати загнал Сьюзи в гараж. Это был навес, пристроенный к дому и открытый со всех сторон, но все же укрывающий машины от дождя. Рядом с машиной Джека лежал шланг, пенная струйка текла к дренажной дыре в полу.

– Вы вернулись? – Джек сидел в машине, высунув из окна загорелую руку.

– Ты собрался куда-нибудь? – спросила Гома.

– Нет. Мы со Схоластикой мыли машину, и девочка вдруг заплакала. Думаю, она затосковала по дому и по отцу. Сейчас все в порядке, но она вымоталась и уснула несколько минут назад.

Я заглянула в машину и увидела, что Схоластика свернулась калачиком на пассажирском сиденье, а ее голова лежала на коленях у Джека.

– Как же тебе удалось ее успокоить?

– Я рассказал ей историю, которую любила Лили. – Он рассеянно гладил девочку по голове, словно наигрывал любимую, но забытую мелодию.

– Я отнесу ее в дом. – Бахати подхватил Схоластику на руки, стараясь не разбудить.

– Пожалуй, я тоже чуточку посплю, – сказала Гома. – Эти дороги растрясли мои кости.

Мы увидели, как они открыли дверь и скрылись в доме.

– Я не понимаю, как мужчина может бросить свою дочку, – тихо проговорил Джек. – Если бы я мог побыть хотя бы еще одно мгновение с Лили – крошечное мгновение, я бы сделал это. Любой ценой. Я бы продал душу дьяволу ради этого.

– Я не думаю, что Габриель бросил Схоластику. Это не укладывается в общую картину. Вот он доставляет всех детей в безопасное место, подвергая себя риску. И вдруг срывается с места и бросает собственную дочь? Это как-то нелогично.

– Откуда мы знаем, действительно ли он возил тех детей в безопасное место? Точно мы знаем только то, что он с помощью твоей сестры забирал тех детей у их родителей. Говорила ли она тебе, что они действительно привозили детей в детский приют в Ванзе? Прямо входили с ними в приют, регистрировали и устраивали там?

– Мо никогда не говорила об этом, но и я никогда не интересовалась мотивами Габриеля. Ведь у него самого дочка-альбинос.

– Да, но это еще ни о чем не говорит. Мы ничего не знаем о нем как о человеке. Мы лишь предполагаем, что он хороший парень. А если нет? Что, если он просто использовал Схоластику и втирался в доверие к другим семьям с такими детьми? Мы знаем, что он предлагал семье Джумы какую-то компенсацию. Интересно, из своего кармана? Или он работал на кого-то еще?

– Ты хочешь сказать, что Габриель мог быть охотником за альбиносами? Что он обманом уговорил мою сестру помогать ему? – При мысли об этом мне стало нехорошо.

– Я не знаю, но такую возможность мы тоже должны рассматривать. Мы ничего не узнаем точно, пока не доберемся до Ванзы. А там мы посмотрим записи и увидим, действительно ли он привозил детей в приют.

– Почему бы нам просто не позвонить туда?

– Я не хочу никого спугнуть – в случае, если у Габриеля там есть помощник или сообщник. Лучше я сам приеду туда и проверю.

– А как насчет полиции? Гома наняла Хамиси, чтобы он искал Габриеля.

– Хамиси держит свой рот на замке. Его молчание приносит ему немалый доход.

Я кивнула, но теперь мне казалось, будто земля уходит у меня из-под ног. Все, на чем я основывала свои решения, казалось теперь иллюзорным, словно далекий мираж.

– Сегодня я побывала возле молла.

Мы разговаривали через окно, Джек все еще сидел в машине. Впервые после утреннего обмена фразами у амбара наши глаза встретились надолго. В его глазах было что-то, не поддающееся определению, что-то, что он не хотел мне показывать. Но потом, словно шторка, это упало, и он взял в ладони мое лицо. Шершавая подушечка его большого пальца так нежно погладила меня по щеке, что у меня перехватило дыхание.

Мои ресницы отяжелели от непролитых слез, хотя я не знала точно, почему мне хотелось плакать. Может, потому что я увидела развалины молла, может, потому что я ошиблась в Габриеле. Но отчасти еще и из-за ощущения того, что мое лицо так легко легло в изгиб ладоней Джека, что это так правильно и естественно, что это уже созрело и, как плод – сладкий и спелый, – ждет, когда его сорвут. Я понимала, что мне придется оставить этот плод на ветке, что я не отведаю его, что все это как эхо того, что могло бы быть.

«Я не знаю, как буду прощаться с сестрой, а потом с любимым, и все на одном дыхании».

Поэтому я шагнула назад, и Джек убрал руку. Он поднял стекло в дверце и вышел из машины.

– Ты пропустил эти пятна, – сказала я, показав на полосу на стекле.

– Это не грязь, – пояснил он. – Это отпечатки пальчиков Лили. В тот день она ела шоколад. Когда мы подъехали к моллу, зазвонил мой телефон. Она подошла к этой дверце и дотронулась до стекла. Вот так… – Он подержал свои пальцы над пятнышками. – Раз, два, три, четыре, пять. Видишь? Пять превосходных, маленьких шоколадных отпечатков. С тех пор я их не смываю. Каждый раз, когда я гляжу из окна, я вижу тут Лили, как она прикладывает ладошку к стеклу и корчит мне рожицы.

Когда бы Джек ни говорил о Лили, на его лице появлялась нежность. В такие минуты вся его натура была словно пламя, горящее у него внутри. На секунду я даже ощутила ревность, потому что никогда не жила в таком сердце, как его. А мне хотелось этого. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так же пылал любовью при мысли обо мне.

Когда Джек возился с машиной и выключал воду, я сообразила, что это неправда. Я не хотела, чтобы это был кто-нибудь и когда-нибудь. Я хотела этого сейчас. Сегодня. И хотела, чтобы это был Джек.

Какие бы доводы я ни приводила себе, с каждым днем я влюблялась в Джека Уордена все сильнее и сильнее.

Глава 11

День на ферме начинался рано. Лучшее время для сбора кофе – пока не настанет жара. Делалось это вручную, потому что кофейные ягоды на одной ветке созревали не все сразу, и сборщики срывали только спелые ягоды, одну за другой.

– На чашку кофе нужно семьдесят ягод, – сказала Гома, когда я спросила ее.

– Ого. – Я обхватила свою чашку еще бережнее.

– Хапана, Схоластика. Не для тебя, – сказала Гома, когда девочка хотела глотнуть кофе из ее кружки. – Ватото вана кунива мазива. – Она показала на стакан молока, стоявший на столе.

– Ситаки мазива. – Схоластика отодвинула молоко и надула губы.

Со скрипом открылась задняя дверь, за этим последовали два тяжелых удара – это Джек снял сапоги.

– Что тут происходит? – спросил он, взглянув на Схоластику, потом на Гому.

– Конфликт, – сказала Гома. – Она капризничает, отказывается пить молоко. Она хочет кофе.

– Конечно, она хочет кофе. Она ведь на кофейной ферме. Кофе вокруг нее. Вы все его пьете. Вполне естественно, что ей хочется его попробовать. Я подозреваю, что еще она ищет повод позлить тебя. Возможно, она надеется, что тогда я отправлю ее назад в Рутему. Там ее единственный дом.

Он обошел вокруг стола, оставляя за собой запах зеленых листьев и темной земли.

– Ты хочешь кахава? Кофе?

Схоластика кивнула.

– Харуфу нзури сана.

– Да, он действительно хорошо пахнет. Давай договоримся так. Ты доешь все, что лежит на твоей тарелке, а я научу тебя, как приготовить чашку кофе. – Джек повторил свое предложение на суахили и получил в ответ полный энтузиазма кивок.

– Возьми с собой и Родел, – сказала Гома. – Мне хочется хоть немного побыть одной. Давно у нас не было так много народу.

У меня закралось подозрение, что Гома просто пытается сводничать, но я не стала раскрывать рот. Схоластика хихикала и ежилась, когда я мазала ее солнцезащитным кремом. Болячки на ее лице заживали, а из глаз почти исчезла настороженность. Впрочем, страх все равно никуда не делся, он сидел слишком глубоко в ее душе; девочка нервно глядела по сторонам, когда мы шли за Джеком по рядам кофейных кустов.

– Кофейные бобы – это на самом деле семена кофейных ягод, – пояснил он, когда мы со Схоластикой привязывали на пояс корзинки. – Видите те ярко-красные ягоды? Вот их и надо собирать. – Он разломил красную кожицу и вынул семечко, скользкое, в жидкой мездре. – Ягоды из ваших корзинок будут сушиться на солнце, их надо переворачивать несколько раз в день, чтобы они не испортились. В дождь и на ночь мы их накрываем, чтобы они не намокли. В зависимости от погоды, сохнут они по-разному. У сухих ягод семечки гремят внутри. Тогда мы отделяем их от кожуры и продаем как кофейное сырье. Некоторое количество мы оставляем для фермы и работников, чтобы жарить их для собственного употребления.

– Как интересно, – сказала я Схоластике, когда девочка сорвала свою первую ягоду и показала нам.

Среди кофейных кустов росли бананы; их листья давали тень и защиту для кофе. Ряды были тесными. Джек проскользнул мимо меня, чтобы помочь Схоластике. Он почти не дотронулся до меня, но все его тело напряглось. Я почувствовала его учащенное дыхание на своем лице, электрический ток от его бедра, от встречи наших рук. Это было что-то вроде химии, которая взрывает, воспламеняет твои чувства, и в эту секунду тебя переполняет ощущение полноты жизни. Потом Джек прошел мимо меня и шагнул из-под тенистых банановых листьев на солнце.

– Молодец! – Он заглянул в корзинку Схоластики. – Сафи сана. Думаю, что вы заработали ваш кофе. – Он ссыпал вместе набранные нами ягоды и пошел на плантацию.

– Ну-ка, – сказал он, когда я плелась за ним, пытаясь отдышаться. – Пора приготовить вашу первую чашку кофе из собранных вами кофейных зерен.

Он высыпал наши ягоды в гигантский бак, зачерпнул такое же количество ягод, сушившихся в больших, плоских контейнерах, и высыпал их в гигантскую деревянную ступу.

– На этой стадии обработки мы используем технику, но для маленьких порций так лучше всего. Вот, держи. – Он протянул Схоластике пестик.

Ягоды мы толкли по очереди. Когда кожура отделилась, мы высыпали все в мелкую корзинку и провеяли, пока не остались только кофейные зерна. Джек поджарил кофе в маленьком глиняном горшке над открытым огнем, пока зерна не потемнели. Потом он истолок их и заварил кипятком.

– Готова? – Он протянул кружку Схоластике.

Она подула на горячую жидкость и сделала большой глоток.

– Кааааа! – Схоластика выплюнула кофе и вытерла рот тыльной стороной ладони. – Мбайя сана! – Она отдала кружку Джеку.

– Тебе не нравится? Хупенди? – Он изобразил удивление.

– А-а. – Схоластика покачала головой и что-то добавила на суахили.

– Горькое, как лекарство? – Джек зацокал языком. – А ведь так хорошо пахнет. Харуфу нзури сана.

– Нинапенделеа мазива. – Она отвернулась, когда Джек снова протянул ей кружку.

– Мазива? Ямани. – Он с сокрушенным видом вздохнул. – После всей этой тяжелой работы ты хочешь молока? Ну, тогда ступай и попроси мазива у Гомы. – Он показал на дом.

Схоластику не пришлось уговаривать.

– Ты знал, что ей не понравится, – сказала я, когда она убежала прочь в своей панамке-подсолнухе.

– Пожалуй, я мог бы предложить ей молоко и сахар. – Джек лукаво улыбнулся. – Но ведь ей нужен не кофе. Ей нужен какой-то контроль над своей жизнью, пусть даже самый небольшой, право выбирать, что ей есть или пить. Вообще-то нам всем хочется чувствовать, что мы что-то значим – что нас видят, что нас слышат.

– Как хорошо, что ты нашел с ней общий язык, – сказала я. – Мне труднее это сделать, потому что я не говорю на суахили.

– Если ты не можешь говорить, тогда просто слушай. Вот что кое-кто сказал мне однажды. – Он налил мне кофе и сел напротив на деревянном чурбане.

– Хороший совет. – Я взяла кружку и улыбнулась. Он запомнил мои слова, и меня почему-то это обрадовало. – Ты не любишь кофе?

– Я люблю кофе, – ответил он, глядя, как я делаю глоток.

– Правда? Я никогда не видела, что ты его пьешь.

Он выпрямился, выбрал на небе облачко и стал смотреть на него. Я уже не ждала, что он ответит, когда он наконец заговорил.

– В тот день я пил кофе на парковке, когда все началось. В молле. До сих пор у меня во рту его вкус. Меня тошнит каждый раз, когда я делаю глоток кофе, потому что я моментально переношусь в тот момент.

Я не знала, что сказать, потому что мне трудно было представить себе, каково это – жить в окружении акров и акров того, что ты любил, но больше не пробовать. Вместо этого я обхватила кружку ладонями и посмотрела вслед за Джеком на небо. Мы молча глядели, как легкие, серебристые облака плыли мимо величественного силуэта Килиманджаро.

* * *

– Вот, Схоластика. – Я показала ей в книге букву «А» и попросила написать ее на листке бумаги.

Девочка не понимала, что я хочу, и тогда я написала «А» наверху листка.

– Твоя очередь, – сказала я и протянула ей ручку.

Схоластика посмотрела на меня, потом на бумагу и нацарапала в углу что-то непонятное.

– Вот так: А, – сказала я и снова написала букву.

Звук Схоластика повторила идеально, но ее «А» совсем не походила на мою.

Я перевернула листок и преувеличенно медленно исписала его крупными «А».

– Ты можешь так сделать?

Она старательно скопировала мою букву и подняла листок кверху.

– Да! – Я захлопала в ладоши. – Вот так! Хорошо! А вот эту? – спросила я, показав в книге на «Б».

Лицо девочки ничего не выражало. Тогда я написала большую «Б» и показала ей.

Схоластика склонилась над столом и прекрасно скопировала букву.

– Молодец. Это «А», а это «Б». – Я показала эти буквы в книге. Схоластика вгляделась в них.

– Вот. – Я подвинула к ней книгу. – Теперь ты их видишь?

Схоластика посмотрела на страницы и подвинула книгу еще ближе, ее нос оказался всего в паре дюймов от сгиба. Потом она улыбнулась.

– «А». – Она показала мне букву, схватила свой листок и радостно помахала им.

– Отлично! – обрадовалась я. – Ты можешь найти «Б»?

Схоластика снова поднесла книгу к лицу и посмотрела на слова.

– «Б»! – воскликнула девочка, отыскав ее.

Мы все еще радовались ее успехам, когда в библиотеку вошла Гома.

– Схоластика учит алфавит, – сообщила я. – Но ей, кажется, нужны очки.

– Меня это не удивляет. Слабое зрение идет рука об руку с альбинизмом. Я запишу ее к доктору Насмо. Он наш знакомый окулист в Амоше.

– Отлично! Ты слышала? Приготовься, будешь ходить в очках. – Я объяснялась со Схоластикой жестами. Даже странно, как мы ухитрялись общаться с помощью мимики и жестов, почти не прибегая к словам. А еще более странно, что наш разговор казался мне понятным.

– Ой, подожди! – Я порылась в сумке и вытащила запасные очки Мо. – Ну-ка, поглядим, помогут ли они. Конечно, это не то, что тебе надо, но… – Я надела на Схоластику очки и отступила на шаг. – Ну как?

Схоластика моргнула несколько раз и огляделась по сторонам. Потом удивленно раскрыла рот, несколько секунд посмотрела на Гому и на меня и повернулась к книжному шкафу.

– «Б»! – Она показала на корешок книги. – «А»! – Она прошлась вдоль полки и останавливалась, приветствуя все «А» и «Б» как лучших друзей.

– Давно я не видела такого счастья на детском лице. Лили так радовалась, когда мы купили ей черепаху, – сказала Гома с грустью в глазах, но тут заметила маленькие фекалии, которые Аристутль оставил у ее ног. – Что это такое! Будешь сидеть в коробке. Мне надоело убирать за тобой, слышишь? – Она подняла черепаху и что-то сказала Схоластике на суахили.

Я вышла за ними на улицу. Схоластика куда-то побежала, держа Аристутля под мышкой. На бегу она поправила очки, чтобы они не соскочили с ее носа.

– Куда она пошла?

– Искать Бахати. Может, он освободит один из ящиков, лежащих в амбаре. Получится прекрасный дом для Аристутля. – Гома принесла корзину с бельем и стала развешивать его на веревках.

– Дайте-ка я это сделаю, – сказала я, забирая у нее корзинку. – А вы идите в дом. Я быстро.

Я ходила от корзинки до веревок, развешивая сначала мелкое белье, потом взялась за крупное. День был прекрасный, солнечный. Облака уплыли, оставив голубой атлас неба. До нашего отъезда в Ванзу оставалось несколько дней, и я привыкла к каждодневным хлопотам на ферме.

Занимаясь бельем, я увидела Джека. Он стоял без рубашки между рядами кофейных кустов, его кожа блестела под ярким солнцем. Я невольно залюбовалась его сильным, золотистым телом. Возможно, я смогла бы игнорировать мое физическое влечение к нему, хотя оно все время вспыхивало во мне, если бы оно не подкреплялось моей нежностью. Это было убойное сочетание – оно рождало у меня мечты о том, как он стиснет меня в своих объятиях, как бы я ни старалась сосредоточиться на будничном занятии – развешивании белья.

Я почти развесила белье, когда налетел сильный ветер. Я пыталась справиться с последней простыней, чтобы закрепить ее прищепкой, но она бешено трепетала у меня в руках. Я уронила прищепку и нагнулась за ней, придерживая одной рукой простыню на веревке. И тогда длинные, сильные пальцы Джека накрыли мою руку. От неожиданности у меня подогнулись коленки. С учащенно забившимся сердцем я кое-как подобрала прищепку. Когда я выпрямилась, наши глаза нашли друг друга над мокрой простыней.

Долгую, волнующую секунду мы плыли над землей в сверкающем мыльном пузыре, пахнувшем свежим бельем. Взгляд Джека упал на мои губы, когда ветер швырнул волосы мне на лицо. Его рука дотронулась до меня, пронзила электричеством, задержалась и ласково убрала пряди с лица. Я покачнулась, совсем как одежда на веревке, и меня поддержала другая рука Джека.

Новый порыв ветра рванул веревку. Теперь с нее соскользнул другой край простыни. Мы схватили его и снова набросили на веревку. Простыня разделяла нас, словно занавес. Джек придержал ее, а я щелкнула прищепкой.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет. Теперь все.

«Слава Богу, – заявили мои колени. – Из-за этого парня нам трудно выполнять нашу работу. Он нам не нравится».

– Спасибо, – поблагодарила я Джека, забирая пустую корзину. – Я сейчас… – Я хотела сказать «пойду в дом», но язык онемел, и я лишь показала рукой на дом и пошла.

Легко ли идти грациозно, непринужденно и по-кошачьи мягко, когда ты уходишь от кого-то и знаешь, что он смотрит тебе вслед? По иронии судьбы, в эти минуты ты болезненно контролируешь каждый свой шаг. Я держала спину прямой и старательно передвигала ноги, пока не добралась до двери.

Войдя в дом, я увидела, как Гома с лукавой улыбкой отошла от кухонного окна.

Вскоре она попросила меня позвать Джека на ужин.

Я нашла его в амбаре со Схоластикой; они ухаживали за телкой, на которую напали гиены.

– Мфальме! Мфальме! – сказала Схоластика, увидев меня, и показала на Джека. Она все еще была в очках Мо, и, хоть я сама дала их ей, сердце у меня чуточку сжалось от грусти. Я вспомнила глаза сестры, глядевшие на меня из этой оправы.

– Что это означает? – спросила я. – Мфальме?

– Король, – ответил из угла Бахати. Он тер наждаком ящик, который сделал для Аристутля. – Она сплела Джеку корону из веток и травы.

– О? – Теперь я заметила это кривоватое изделие на голове у Джека.

– Я сейчас как раз досказал ей историю, которую начал, когда она уснула в машине, – сообщил он. – Она сделала из меня главного героя.

– Что ж, ваше величество, ужин готов. Вас всех зовет Гома.

– Ступайте, – сказал нам Джек. – Я скоро приду. Я почти закончил. – Он похлопал по боку спящей телки.

– Твенде, Схоластика. – Бахати взял девочку за руку. – Сейчас мы посадим Аристутля в его новый дом и посмотрим, одобрит ли его Гома.

– Как там телочка? – Я заглянула в стойло, когда Бахати со Схоластикой пошли к дому.

– Ничего, нормально. Просто сейчас надо следить, чтобы не загноились раны. – Джек побрызгал ногу телки какой-то жидкостью, нанес мазь и снова забинтовал.

– Бедняжка. – Я присела на корточки рядом с телочкой и погладила ее бок. Телка пошевелилась и открыла большие, карие глаза.

– Хорошо еще, что раны неглубокие. Через несколько дней она будет как новенькая. Правда? – ласково сказал Джек. – Но сейчас тебе нужен отдых. Сейчас ты в безопасности. – Широкими, размашистыми движениями он потер ее шкуру; на них падали золотые лучи заходящего солнца.

Внезапно до меня дошло, что рядом со мной находится во плоти такой мужчина, с каким не сравнится ни один книжный бойфренд. На его голове все еще была корона из сухих веток и травы, но он был более величественным и великолепным, чем все сказочные короли, потому что жил в реальной жизни – смертный, ранимый, сломанный, измученный, но все равно король – с сердцем льва и ангельской душой. Мне ужасно захотелось дотронуться до него, почувствовать его золотую энергию. Моя рука сама потянулась к нему, наши ладони соприкоснулись, когда он гладил телочку. Это было легчайшее касание кожи о кожу, крошечное лакомство для моего голодного сердца, и я тут же убрала руку.

Кто-нибудь другой списал бы это на случай, но только не Джек. Он понял. Возможно, потому что он и сам остро чувствовал течения, закручивавшиеся между нами. Его взгляд устремился на мое лицо, в мои глаза. Не знаю, что он увидел в них, но воздух между нами был уже заряжен электричеством или даже динамитом – одно ложное движение, и мы оба будем разорваны на клочки. Впрочем, в тот момент я не думала об этом. Его близость пьянила меня, как наркотик, навевала эйфорию. Я повернулась к Джеку, медленно, беспомощно, и мои губы коснулись его горячей кожи.

Целовать Джека было все равно что целовать дремлющего льва. Он едва шевелился, но я ощущала за его сдержанностью огромную силу. А еще глубже таилось что-то дикое и опасное, что могло уничтожить меня, если бы вырвалось из оков. Но я хотела этого, потому что оно было великолепным, потому что оно прорывалось через боль утраты, наполнявшую все его естество, потому что это была та часть его, которая осталась живой. Мне захотелось погрузить пальцы в его густые, рыжеватые волосы, хотя я понимала, что так делать нельзя.

Джек не отозвался, но и не оттолкнул меня, и меня это устраивало. Муки ада бывают разные, но есть одна, особая – когда вспоминаешь во всех ярчайших подробностях поцелуй, которого никогда не было. И я только что избавилась от нее. Я выпрямилась, все еще не открывая глаз, понимая, что я только что обманом добавила в свою жизнь эпический момент. Когда-нибудь я вспомню о нем, идя по улице, и улыбнусь. Никто не будет знать причину, только я одна, потому что смогу напомнить себе: «Однажды в Африке я поцеловала короля…»

Я встала, поправила платье и пошла к двери, оставив Джека возле стойла.

– Родел, – позвал он, когда я была уже почти на пороге.

Родель. Вот это я тоже буду всегда вспоминать – как он произносил мое имя, необычно, красиво и ласково.

Не успела я оглянуться, как он уже стоял между мной и дверью. Он замкнул меня в кольцо своих рук и поцеловал – не ласково и нерешительно, как я его, а жадно и властно, прижав меня к себе. Его губы взяли в плен мои, его язык бушевал в пространстве моего рта, словно я украла кусок его души, и он хотел ее вернуть. В поцелуе Джека я увидела всю вселенную – голубой жар звезд, рождение далеких солнц, жужжание и слияние атомов.

Вот так, в старом, красном амбаре у подножья горы Килиманджаро я нашла ускользающую магию, которую видела прежде лишь на страницах любовных романов. Она запорхала вокруг меня, словно новорожденная бабочка, и села на краешек моего сердца. Я затаила дыхание, боясь, вдруг она улетит и я больше никогда ее не найду.

Когда Джек поднял голову, у меня на горле сильно и учащенно пульсировала жилка. Джек заметил это, ласково провел по ней пальцем и заглянул мне в глаза.

– Родел, – снова повторил он мое имя.

Я пыталась скрыть бушевавший во мне ураган эмоций, но Джек что-то заметил и помрачнел.

– Пойдем со мной, – сказал он и взял меня за руку.

В нежном полусвете сумерек мы прошли мимо дома к гигантской акации, под которой я видела его в ту грозовую ночь.

– Все, кого я люблю, лежат здесь, – сказал он, показав на четыре надгробья у корней дерева. Его дед. Его отец. Его мать. Его дочь. – А вот мое место. – Он показал на траву рядом с могилой Лили. – Я тут родился и тут умру. Бог свидетель, бывали дни, когда я хотел быть с Лили, там, где она. Когда я познакомился с ее матерью, я был молод и наивен. Я думал, что у нас все как-нибудь образуется, наладится. Но немногие женщины созданы для жизни на ферме, вдали от всех и вся. Поначалу Сара увлеклась ею, потом кое-как терпела, потом возненавидела. Пропало все хорошее, что было у нас. Когда она уехала, я поклялся, что больше не стану никого подвергать таким испытаниям. – Он сунул руки в карманы и отвернулся от меня.

– То, что происходит между нами… – он тяжело вздохнул, и его плечи поднялись, – принесет боль нам обоим. Что ни говори, но мы с тобой принадлежим к разным мирам. Мой дом здесь, твой – там. Я никогда не попрошу тебя остаться, а ты никогда не попросишь меня уехать. Это будет нечестно. У меня больше нет сил, чтобы пустить тебя ко мне в душу, а потом отпустить. Я не выдержу еще одно прощание, Родел. – Джек стоял возле могилы Лили. Под кроной старой акации сгущались сумерки. – Последнее прощание раздавило меня.

Моим пальцам не терпелось поправить корону на его голове, но я стояла рядом с ним, опустив руки, и боролась со странным хаосом эмоций. У меня на сердце было тяжело от потерь: от его, моей, наших. Но в то же время что-то прекрасное ожило во мне при словах Джека, когда он признался, что мы с ним связаны. Словно крошечное зернышко, наполненное магией, пустило ростки. И хотя оно никогда не увидит свет дня, сам факт, что оно появилось, наполнял меня радостью, и в моей душе расцветали сотни цветов.

Глава 12

Вечера на ферме были неспешной, приятной передышкой от дневных хлопот, все дела замирали под пологом звездного неба. Гома садилась за свою старинную швейную машинку, ставила ногу на педаль и наполняла библиотеку тихим стрекотаньем. Иногда Гома вставала, прикладывала материю к спине Схоластики и либо кивала, либо бралась за ножницы и мелок.

– Что вы делаете? – спросила я.

Мы втроем, Джек, Схоластика и я, уезжали утром за следующим ребенком из списка Мо, оттуда – еще за одним, а потом должны были направиться в Ванзу.

– Я шью запашные юбки для Схоластики, – ответила Гома. – Они пригодятся ей на первое время.

Девочка подняла голову. Теперь она училась писать свое имя. Увидев его на бумаге, она увлеклась этим занятием.

Схоластика

Схоластика

Схоластика

Она царапала его на каждом клочке бумаги, какой попадался под руку. Казалось, она обнаружила, увидела себя в нем и закрепляла это с каждым написанным словом:

Это я.

Это я.

Это я.

– Кажется, она устала, – сказал Джек. Он сидел за своим письменным столом и заполнял накладные.

– Да, верно. – Я погладила девочку по голове. – Как ты себя чувствуешь? Нормально? – Мне показалось, что у нее усталый вид, возможно, еще и от сознания, что для нее это последний вечер на ферме.

Может, Схоластика и не поняла мой вопрос, но она сняла очки и положила голову мне на колени.

– Ну, на сегодня хватит. – Гома отрезала нитку и подержала юбку на вытянутых руках, осматривая. Потом свернула ее и добавила к стопке другой одежды, которую она сшила для Схоластики. – Я отведу ее наверх. Пойдем. – Она протянула девочке руку. – Тебе пора спать. Твенде кулала. Завтра у тебя будет долгий день.

Бахати протяжно вздохнул, когда они ушли.

– Что такое? – поинтересовалась я.

– Здесь абсолютно нечем заняться, – простонал он. – Я уже с ума схожу от скуки, а всего лишь восемь часов. Джек, неужели ты не скучаешь по ярким огням и бурной жизни?

Джек лишь на секунду поднял на него глаза и снова вернулся к своему занятию.

– Давай поиграем в книжные шарады, – предложила я.

– Что за книжные шарады? – оживился Бахати.

– Ну, обычные шарады, но вот с ними. – Я показала на полку. – Мы берем книгу и смотрим, может ли второй играющий угадать название.

– Я никогда не играл в шарады вдвоем. Это глупо.

– Ой, ладно тебе! Я загадываю первая. – Я взяла книгу с полки, прочла название и положила ее названием вниз на свой стул. – Ладно. Вот. – Я подняла кверху три пальца.

– Что? Название из трех слов? – догадался Бахати.

Я кивнула и попыталась изобразить первое слово – взяла себя за нос, задрала его кверху и важно прошлась по комнате.

– Нюхать! Ты унюхала, что кто-то напердел! – воскликнул Бахати.

Я сверкнула глазами и покачала головой. Потом вскинула руки и изобразила что-то огромное.

– Похоже на… – Бахати почесал в затылке. – Зарядку!

– «Гордость и предубеждение», – сказал Джек, не отрываясь от накладных.

Я повернулась к нему, раскрыв от удивления рот.

– Правильно. Первое слово начинается так же, как слово «гора». Я и пыталась это передать. Ладно, твоя очередь, – сказала я Бахати.

– Так кто выиграл? – спросил он, взяв с полки другую книгу.

– Думаю, что Джек, – ответила я.

– Но он даже не играл.

– Неважно. Начинай, Бахати.

Бахати скорчил физиономию, когда прочел название. Потом отложил книгу и немного подумал. Потом поднял два пальца.

– Книга. Два слова, – сказала я. Он кивнул и свел пальцы, изображая что-то узкое.

– Первое слово… – Я задумалась. – Хм-м… Узкий?

Бахати помотал головой.

– Тонкий?

Бахати кивнул.

– Перехожу ко второму слову, – объявил он.

– Ты не должен говорить. Не нарушай правила!

Он пожал плечами и неторопливо прошелся по комнате.

– Прогулка?

Он тряхнул головой.

Я задумалась, чувствуя, что оказалась в тупике. И только раскрыла рот, как Джек снова подал голос.

– «Дон Кихот», – сказал он, так и не поднимая головы.

– Правильно! – воскликнул Бахати, показывая мне книгу.

– Какого черта? Почему «Дон Кихот»? – спросила я. – Ты показал пальцами что-то узкое.

– Потому что «тонкий» и «ход». Скажи эти слова, и у тебя получится «Дон Кихот». Это просто… Сама подумай. Вон, Джек угадал. – Бахати сиял.

Я взглянула на Джека. Теперь он что-то писал, но я заметила, что уголки его губ загнулись кверху.

– Нет. – Я подошла к нему. – Я не верю. Что-то тут не так.

Джек положил ручку и сел, глядя на меня голубыми, как незабудки, глазами.

– Что ты сказала, Родел?

– Не знаю, но тут какое-то жульничество, и мне это не нравится. – Я сердито прищурилась, схватила свою книжку и направилась к двери.

– Ты куда? – крикнул он мне вслед.

Боже. Этот голос. Когда я слышу его, у меня возникает желание пойти прямо к нему в спальню.

– На веранду. С мистером Дарси, – ответила я. Я любила посидеть в конце дня на качелях с хорошей книжкой.

Мое свидание с мистером Дарси только началось, когда появился мистер Уорден с одеялом в руке.

– По-моему, оно тебе пригодится, – сказал он. – Сегодня холодно.

Я игнорировала его и не поднимала носа от книги.

– Угу, воздух морозный. Точно. – Качели скрипнули, когда он сел рядом со мной.

– Ладно, я объясню тебе, – проговорил он, когда ему надоело слушать стрекотание цикад. – Кроме тебя, эти книги никто не трогает, все стоят на своем месте. И я сразу могу сказать, какую книгу выбрала ты или Бахати.

Я еще немного поглядела в книгу. Потом взялась за кончик одеяла, которое принес Джек, и натянула себе на колени. Кажется, Джек улыбнулся, и я тоже, но совсем чуточку. Книжные черви ценят такие вещи – когда человек знает свои книжные полки и где какая книга стоит.

«Ох, мой дорогой, дорогой Дарси, – подумала я. – Я влипла. По уши влипла, раз даже ты не можешь завладеть моим вниманием. У меня захватывает дух каждый раз, когда я прохожу мимо его двери. По моей коже каждый раз пробегает ток, когда он садится рядом со мной».

Я захлопнула книгу и бросила взгляд на лунный серп. Он висел среди россыпи звезд, и его ореол ярко выделялся на угольно-черном небе.

– Я боюсь, Джек.

– Чего?

«Что никогда не буду чувствовать к кому-то другому того, что чувствую к тебе».

– Завтрашнего дня, – ответила я. – После того, что случилось с Джумой, я не знаю, чего можно ждать.

Джек немного помолчал. Потом полез в карман и вытащил телефон.

– Я хочу показать тебе кое-что. – Он листал, пока не нашел видео. – Это последний танец Лили. Я записал его за несколько недель до ее гибели. Посмотри, какое у нее выражение лица – чистая радость.

Лили выбежала на маленькую сцену. Попрыгала на правой ноге, потом на левой, взмахивая руками. Там были и хореография, и свободный стиль, а Лили непрестанно улыбалась. Закончив танец, она повернулась к камере и послала отцу воздушный поцелуй, а после этого поклонилась.

– Она всегда заставляла меня сидеть в первом ряду, хотела смотреть на меня.

– Она потрясающая, изумительная девочка. – Я не могла заставить себя говорить о Лили в прошедшем времени, столько в ней чувствовалось энергии и энтузиазма.

– Ей не всегда было легко. Вот она в первый раз попала на сцену. – Джек показал мне другое видео.

Там была другая Лили, моложе, неуверенная в себе и испуганная. Она выступала в группе и отставала от всех, потому что подражала им. Ее движения были робкими и скованными, словно она танцевала в сдерживавшей ее коробке. Она даже не дотанцевала до конца, а ушла со сцены и спряталась за занавесом, пока остальные заканчивали выступление.

– Она боялась, потому что внешне отличалась от остальных детей. Ребенку нелегко быть метисом. На занятиях у нее все шло нормально, а на сцене, когда на нее смотрело столько народу, она испугалась. Я даже думал, что она бросит танцы. Но она вернулась. Она смотрела эти записи много раз. И с каждым разом она чуть больше принимала себя, видела свою красоту, упражнялась в движениях, накапливала уверенность в себе. Она попросила меня записать ее следующее выступление. И следующее. И тоже смотрела их много раз. Наконец она смогла оглянуться назад и посмеяться над своей первой попыткой. – Джек отложил телефон и повернулся ко мне. – Родел, это ничего, что ты боишься. Я тоже боюсь. Я стоял на той парковке, и меня парализовало от страха. Я не мог прогнать его. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. И поверю ли когда-нибудь, что мир – безопасное место. Теперь я смотрю видео с Лили, и знаешь, что она говорит мне? Что страх лжет. Не слушай его, не подставляй ему свои уши. Выброси эту дрянь из головы. Делай то, что тебя пугает. Делай много раз. И когда-нибудь твой страх станет таким маленьким, что ты сможешь посмеяться над ним.

– Большие уроки от маленькой девочки, – сказала я. – Как жалко, что я не видела ее.

– Она бы понравилась тебе. Я жил весь год ради тех недель, когда она приезжала к нам на ферму. Я любил смотреть, как она бегала по полям в траве выше ее роста. Она была моим цветочком, моим солнышком. В голубых джинсах и радужной футболке. – Он оттолкнулся ногой от пола, и качели закачались в мягком, убаюкивающем ритме. – Родел, с тобой и с теми детьми ничего не случится. С тех пор, как я потерял Лили, я пребывал в состоянии войны, вот только не знаю с кем. И это убивало меня. Потому что я всеми фибрами своей души хочу найти и уничтожить виновников этого. Но только не знаю как. И если кто-нибудь… если кто-нибудь тронет хоть волосок на твоей голове или попробует причинить вред тем детям, я порву их на клочки. Я больше не хочу играть по правилам. Не хочу видеть их за решеткой. Не хочу, чтобы их судили. Я хочу видеть их трупы, Родел. Я зарою их в землю, да поможет мне Бог.

Он схватил под одеялом мою руку и сцепил свои пальцы с моими. Однажды он уже держал меня за руку, но сейчас это было по-другому, властно, словно он закреплял свои права. У меня внутри закрутился вихрь. Мы оба знали, что не должны заходить за некую черту, но это не помешало руке Джека обнять меня, а мне – положить голову ему на плечо.

В тот вечер мы с Джеком сидели на веранде несколько часов. В воздухе витал аромат дикого жасмина, ничто, кроме гудения ночных насекомых и скрипа качелей, не нарушало тишину.

Глава 13

Я так и заснула на качелях, и Джек отнес меня в постель. Конечно, я проснулась, когда он подхватил меня на руки, но это было такое восхитительное ощущение, что я притворилась спящей. И потом вновь и вновь вспоминала это, пока снова не уснула.

«Вот так, сестрица, – подумала я, проснувшись на следующее утро. – Мы заберем двух последних детей из твоего списка и доставим их в Ванзу».

Ответа не было, и через некоторое время я заподозрила, что это какой-то знак от нее, предостережение, чтобы мы не ехали. Я стряхнула с себя нехорошие предчувствия и встала с постели. Ведь я все придумывала – мои разговоры с Мо, а теперь и ее молчание.

Я держала своих родителей в курсе происходящего. Они переживали, что мы с Джеком уедем на несколько дней. Они потеряли одну дочь и хотели, чтобы другая вернулась к ним целая и невредимая. Конечно, мне немного хотелось уехать к ним и в свой каменный домик у реки, но другая моя половина, сильно изменившаяся за эти недели, ощущала острую боль при мысли об отъезде. Эта самая половина мгновенно ожила, когда Джек открыл дверь в другом конце коридора и появился со взъерошенными от сна волосами и в трусах-боксерах.

«Боже мой, вот так бы просыпаться и видеть его каждый день».

Он стоял в полумраке коридора, и из-за игры света и тени его тело превратилось в потрясающую классическую скульптуру. Тут он увидел меня, и его сдержанность исчезла, он впился глазами в мое голое плечо, с которого соскользнула лямка.

– Спасибо, что ты… хм-м… принес меня вчера вечером с качелей, – поблагодарила я, пробиваясь сквозь треск электричества, которое всегда появляется между нами, когда мы стоим близко друг от друга.

Джек не ответил. Вероятно, он заметил, как зарделось мое лицо, потому что уголок его рта загнулся кверху, но совсем немножко, как будто и так все ясно.

«Но я не извиняюсь за это. Мне ничуточки не стыдно».

– Доброе утро. – Бахати вышел из своей комнаты, поглядел влево на меня, поглядел вправо на Джека и прямиком помчался в ванную.

– Эй, я шла туда…

– Кто не успел, тот опоздал, – усмехнулся он и захлопнул дверь перед моим носом.

– Ш-ш-ш, не орите! – Гома высунула голову из своей комнаты. – Мы со Схоластикой всю ночь не спали.

– Все в порядке? – спросил Джек.

– У нее поднялась температура. Я дала ей лекарство, но сегодня она никуда не может ехать.

Гома распахнула дверь, и мы с Джеком зашли. Схоластика спала, откинув одеяла.

– У нее жар, – сказал Джек, садясь рядом с ней.

– Мы не можем ехать без нее. – Я потрогала ладонью лоб девочки. Он был горячий.

– Все равно придется. Сегодня Мо и Габриель должны были забрать ребенка в Маймоси.

– Да, Сумуни, – подтвердила я. Я запомнила все их имена. – А как нам быть со Схоластикой? Ведь я обещала Анне, что отвезу ее в Ванзу.

– Мы отвезем ее потом. Вернее, я отвезу. Ведь ты улетишь, когда мы вернемся. После твоего отъезда я и отвезу девочку. А пока мы сообщим Анне, что она у нас. Не думаю, что это имеет для нее какое-то значение, главное, она будет знать, что Схоластика в безопасности.

– Что-то случилось? – спросил Бахати, заглянув к нам.

– Схоластика заболела. Сегодня она не сможет поехать с нами, – ответил Джек. – Ты можешь задержаться здесь еще немного? До моего возвращения?

– Но, Джек, здесь так скуч… – Он замолк на полуслове, когда Джек назвал сумму. – На эти деньги я куплю для Сьюзи новые шины. И потом ей будут нужны только новые кресла. Пойми меня правильно. Не то что мне тут не нравится, но я скучаю по «Гран-Тюльпану». По туристам, красивым девушкам, кино, ресто…

– Так ты останешься или нет? – спросил Джек.

– Ладно, – ответил Бахати. – Я в деле.

– Мне не нужна нянька, – фыркнула Гома. – Я и сама могу присмотреть за собой и за Схоластикой. Но если ты останешься, тогда больше не ори по вечерам мне или Схоластике, чтобы мы прогнали ящериц из-под твоей кровати. Ясно тебе?

У Бахати хватило приличия изобразить легкое смущение.

– Кто-нибудь хочет завтракать? – тут же воскликнул он и выскочил за дверь, не дожидаясь ответа.

Когда я спустилась вниз, он уже сварил кофе и помогал Джеку с погрузкой.

– Ты продержишься? – спросил Джек у Гомы, когда она вышла нас провожать.

– Все будет нормально. И со Схоластикой тоже. – Она была не из тех, кто обнимает или целует, прощаясь. – Вот за кого я беспокоюсь. – Она кивком показала на Бахати.

– Что ты хочешь этим сказать? – возмутился он. – Никто тут не принимает меня всерьез. Вот почему я…

Джек тронул машину с места, заглушив конец фразы.

– Пока, Гома. – Я помахала рукой, когда мы выезжали задним ходом из гаража. – Пока, Тонкий Ход.

В то утро над фермой висели низкие облака, слегка прибивая клубившуюся за нами пыль. Мы ехали мимо лесистых холмов с высокими муравейниками, вдоль рек. Где-то местность была бурой от засухи, и там на много миль не было ничего, кроме колючего кустарника. Потом дорога обогнула Восточно-Африканскую рифтовую долину, и там открылись такие изумительные виды, что у меня дух захватило. Этот гигантский разлом в земной коре протянулся от Среднего Востока на севере до Мозамбика на юге. Он отчетливо виден даже из космоса. И это была совершенная фантастика! Когда-то я показывала его на карте своим ученикам, а теперь ехала вдоль него, даже потрогала рукой эти крутые скалы. Не так далеко от нас колоссальные грозовые тучи волокли по всему горизонту полосы дождя.

Когда мы подъехали, ливень обрушился на нас серыми, косыми потоками. Дворники скрипели, надрываясь, но все равно видимость не превышала нескольких шагов.

– Нам придется переждать. – Джек съехал на обочину и заглушил мотор.

Мать-природа закатила нам драму, долбила по крыше, стеклам, дверям, словно пыталась нас размазать и превратить в один из шедевров Моне. Это был день неизбежной сырости.

У Джека испортилось настроение, он стал мрачнее тучи. Сквозь рев дождя я еле различала его слова.

– Она оставила меня, – сказал он.

– Кто тебя оставил?

Он не отрывал глаз от окна, смотрел на яростные ручьи, сбегавшие по стеклу.

– Лили. – Он прижал ладонь к стеклу, там, где с другой стороны еще виднелись шоколадные отпечатки детских пальчиков. – Я теряю последние ее следы. – Если бы можно было уловить муку, она была бы вся в паузах между его словами. – Мое дитя там, под большой акацией. Я всегда прихожу к ней во время дождя. Я думаю о том, что ее маленькое тельце мокнет под дождем, мне невыносима мысль, что ей холодно и одиноко. Но сегодня меня там нет, и она оставила меня. Я потерял свою девочку.

Он медленно разваливался, его стены крошились кирпич за кирпичом, словно дом, в котором он жил, был захвачен оползнем. Когда он заплакал, в этом слышалась мучительная боль, словно от открытой раны, запущенной и необработанной. Поначалу рыдания были приглушенными, словно он пытался сдержать свое горе. Насколько глубоко он похоронил его, я не знаю, но оно захлестывало его волнами. Он сгорбился над рулем, вцепился в него, сжимая и разжимая руки, словно искал, за что еще ухватиться, чтобы его не затянуло в новый вихрь боли.

– Джек, – позвала я. Но он был в собственном мире, недоступном для меня.

Это не прекращалось, пока он не отдался этому целиком, не позволил себе утонуть в этом, все его тело сотрясалось, когда боль пронзала его кожу и кости. Когда он наконец поднял голову, то представлял собой картину полного опустошения.

Впервые в жизни я увидела, как кто-то мог излучать чистую силу сразу после чистой боли. Иногда самое героическое, что мы можем сделать, это преодолеть борьбу в себе и вынырнуть на другой стороне. Потому что это не разовое сражение. Мы сражаемся постоянно, пока дышим, пока живем.

Джек прижался лбом к стеклу, оно запотело от его дыхания. Отпечатки пальчиков Лили исчезли, их смыли серебристые потоки, каскадом обрушившиеся на скалы долины. Грозовые тучи ушли дальше, и все засияло, покрытое водяной пленкой. Все стало мок-рым, скользким и новым. Стержни мягкого, лучистого света мерцали в лужах, когда сквозь дымку выглянуло бледное солнце.

– Помнишь, как ты сказала, если я не могу говорить с Лили, то мне нужно просто слушать? – спросил Джек.

– Я не знала до сегодняшнего дня, что ты никогда и не отпускал ее…

– Я слушаю. – Он показал на другой конец долины.

Там, на фоне графитового горизонта появилась нежная цветовая арка.

– Радуга.

– Лили любила радугу. У нее все было цвета радуги – носки, карандаши, брелок, футболка… – Он уплыл куда-то мыслями, словно открывал в это время заново красоту новорожденного света. – Я велел ей танцевать в грозу. Именно это она и делала. Привлекала мое внимание. Все это время я искал ее не там, где нужно – в дожде, в громе и молнии. А все это время… вон она, прячется в радугах.

Мы молча сидели и наблюдали чудо, возникшее из солнца, дождя и цвета. Потом Джек вздохнул и завел машину.

– Я вижу тебя на другой стороне, моя девочка, – сказал он радуге.

* * *

Деревня Маймоси притулилась на берегу реки. Возле нее на лугу росли баобабы. Лишенные листьев и плодов, они тянули к небу ветви, похожие на огромные корни. Казалось, будто их выдернула из земли мощная рука и перевернула корнями кверху.

Деревня оказалась больше, чем я ожидала; возле широкой дороги стояли небольшие загоны для скота. После дождя на дороге было грязно, но это никого не останавливало; жители ходили по ней в резиновых шлепанцах. Женщины с бритыми головами продавали фрукты и овощи и громко торговались. Мясник в красной бейсболке вывешивал блестевшие на солнце отрубы козлятины. На него с надеждой взирали сбежавшиеся псы. Тонкий дым поднимался от печек на древесном угле; торговцы заваривали чай с молоком и жарили для клиентов желтый хлеб мандази.

Мы припарковались у реки и вышли из машины. Женщины стирали белье, сидя на корточках, и развешивали его на терновнике. Дети тащили домой ведра, расплескивая воду и оставляя за собой мокрые дорожки. Пастухи с ослами и домашним скотом ждали своей очереди на водопое.

– Бонго флава! Бонго флава! Глядите! – Нас окружила процессия детей. Они колотили в горшки и сковородки – красивые дети с лицами, присыпанными золой из очагов.

– Что такое «Бонго флава»? – спросила я у них.

Они посмотрели на меня так, словно у меня выросло две головы, и расхохотались.

– Музыка! – объяснила потом одна из девочек. – Тебе понравится.

– Спасибо, но только я не для этого сюда приехала. – Я пыталась выпутаться из сплетения рук, когда они потащили меня с собой. – Мы ищем Сумуни. Вы знаете Сумуни?

– Да! Пойдем к Бонго флава!

Я бросила вопросительный взгляд на Джека, когда меня протащили мимо него.

– Нам надо выяснить, – сказал он. – Похоже, что сейчас сюда сбегутся все дети. – Он показал на детей, усевшихся в кружок возле импровизированной сцены. Она напоминала боксерский ринг – на четырех деревянных столбиках была натянута веревка. Появился оркестр – трое ребятишек с самодельными музыкальными инструментами. Один мальчишка положил в ведро воды перевернутую тыкву. Вероятно, барабан. Другой держал в руках обувную коробку с натянутыми на нее резинками. Я не поняла, для чего. Последняя, это была девочка, гремела двумя жестяными банками с камешками, привлекая внимание к сцене.

– Ниамаса! Тише! – сказала девочка.

В наступившей тишине на ринг вышла маленькая фигурка в балахоне с капюшоном. На самом деле это было одеяло, перевязанное в талии цветастым поясом, вероятно, от женского платья.

– Хорошо! Начинаем! – объявил мальчишка; он откинул капюшон и повернулся к зрителям, подражая Майклу Джексону.

– Сумуни! Сумуни! Сумуни! – скандировали дети, размахивая над головой руками.

– Ну, разрази меня гром, – пробормотал Джек. – Блин, Сумуни тут суперзвезда.

Сумуни носился по сцене, бледный полубог с огненно-рыжими волосами, и выкрикивал строчки рэпа на смеси английского и суахили. У него не было микрофона, но его голос без усилий разносился по деревне, привлекая народ. Все смеялись, слушая его слова, глядя на его прыжки, но больше всего на его манеру держаться. И не важно, что не было нормальной музыки или что обувная коробка с резинками была плохой заменой гитары.

В конце выступления зрители разразились бурным ликованием. Сумуни и его музыканты поклонились публике. Некоторые взрослые бросали в стоявшую возле сцены коробку манго и апельсины.

– Как это я не догадался, – сказал Джек, удивленно качая головой.

– О чем?

– Сумуни. На суахили это означает «пятьдесят центов». Думаю, что он назвал себя так в честь американского рэпера. – Он достал из бумажника парочку купюр и протянул их Сумуни.

Сумуни положил деньги в шляпу и надел ее на голову.

– Вы туристы?

Наше присутствие, казалось, не вызывало большого любопытства. Очевидно, посетители не были редкостью в Маймоси.

– Вообще-то, мы приехали за тобой. Чтобы отвезти тебя в Ванзу, – сказал Джек. – Твои родители дома?

Сумуни молчал и, щурясь, глядел на Джека. Ему было лет двенадцать или тринадцать, но его глаза глядели по-стариковски устало. Они были не такие, как у Схоластики – скорее розовыми, чем голубыми.

– Да, но тут какая-то ошибка. Мы ждем Габриеля.

Он привел нас к своему дому и попросил подождать во дворе, а сам пошел за родителями. Они тепло поздоровались с нами, но тут же спросили про Габриеля.

– Мы не знаем, где он, – ответила я. – Имя Сумуни я нашла среди записей, оставшихся от моей сестры, и мы решили приехать за ним.

Они кивали, когда я объясняла им ситуацию, но видела, что они настороженно оценивали нас с Джеком.

– Мы благодарны вам, что вы решились на эту поездку, но дело в том, что мы ничего не знаем о вас. Мы не можем отпустить с вами нашего сына, – заявил отец Сумуни решительным тоном, не оставлявшим места для возражений. При этом он поглядывал на мать мальчика. Ясно, что в их семье все решала она.

– Мы не спешим отправлять Сумуни в Ванзу. Мы делаем это ради школы, – сказала она. – Тут у нас нет старших классов, а они ему скоро понадобятся. Мы подождем Габриеля, если он объявится. У Сумуни ситуация не такая, как у большинства других детей-альбиносов. Тут его любят и берегут. Вся деревня поднимется, если кто-то попытается причинить ему зло.

– Мы все понимаем, – сказала я, хотя мне было досадно, что мы ехали в такую даль напрасно. – Решать вам.

– Но если Габриель не приедет? – вмешался Джек.

– Тогда я обойдусь без школы! – Сумуни выбросил вверх кулак. – Я стану звездой танзанийского рэпа.

– Тогда мы посмотрим, – сказала мать, обняв его. – Если Габриель не появится, мы накопим деньги и повезем его в Ванзу на поезде в отдельном купе. Везти Сумуни в автобусе слишком рискованно. Никогда не знаешь, кто твой попутчик.

– Мы надеемся, что вас не слишком затруднила эта дорога. – Отец Сумуни поерзал на стуле. – Куда вы теперь поедете?

– В Магесу, но там нас ждут через несколько дней. Вернее, там ждут Габриеля.

– Может, вы немного задержитесь? – спросила мать Сумуни. – Мы планировали устроить небольшой прощальный ужин. Думали, что Сумуни будет с нами последний вечер и что он уедет в Ванзу с Габриелем. Мы пригласили друзей и родных. Пусть это будет знак признательности за то, что вы проделали такой путь. Вы окажете нам честь, поужинав с нами.

* * *

«Небольшой прощальный ужин» оказался настоящим пиром. Под высоким баобабом собралась половина деревни. Гостей потчевали тушеной курятиной, горохом в кокосовом молоке, картофелем, испеченным на горячих углях. В ночном воздухе разливался аромат молочного чая.

Сумуни и его маленький джаз-банд устроили для всех еще одно представление. Отец с гордостью смотрел на сына, засунув за ухо пучок табачных листьев, а мать нанизывала бусы на длинные волокна с баобаба.

– Что с тобой? – спросил Джек. – По-моему, ты куда-то улетела.

Мы сидели у костра плечом к плечу.

– Просто… мне кажется, что я подвожу Мо. У меня ничего не получается с этими детьми. За Джумой мы приехали слишком поздно, а теперь…

– Что теперь? – Он повернулся и посмотрел мне в лицо.

Когда Джек смотрел на меня, то, где бы я ни была, о чем бы ни думала, какие бы муки ни терзали меня, я мгновенно возвращалась к реальности. К его глазам. К его голосу. Достаточно ему было взглянуть на меня вот так, как сейчас.

– Ты видишь? – Он кивнул на Сумуни. – Погляди на него. Погляди на его родителей. Это любовь. Счастье. Они сияют. Как ты можешь думать, что подвела Мо? К тому же она ни о чем тебя не просила. Ты сама взялась. Это твое решение. Твоя миссия.

– Глупая миссия. – Я вздохнула. – Я хотела почтить ее память. Хотела добиться перемен, но теперь вижу, что у меня ничего не получилось.

На нас налетел прохладный ветерок и швырнул сухие листья на угли. Мы сидели, смотрели, как женщины подметали землю метелками из веток и жесткой травы. Гости постепенно расходились.

– Ты добилась перемен, – сказал Джек, когда они стали гасить костры один за другим. – Для меня.

Он встал, расставив ноги, и подал мне руку.

Вокруг нас ночное небо заволоклось тучами дыма и пыли, но то мгновение, то мгновение просияло ярким бриллиантом. Я поняла, что этот бриллиант навсегда останется в моем сердце.

«Ты добилась перемен. Для меня».

Глава 14

В Маймоси не было отелей, но один из зажиточных жителей деревни сдал нам комнаты на своей вилле. Мы с Джеком провели ночь в смежных комнатах со скудной, но функциональной обстановкой. Стены были тонкими, как бумага, поэтому я знала, что он не спал почти до утра. Утром у него был такой же невыспавшийся вид, как и у меня. Я порадовалась, что не я одна проворочалась всю ночь без сна.

Нам становилось все труднее сохранять платонические отношения. Я не знала, приходила ли ему в голову такая мысль – разорвать тонкую перегородку, разделявшую нас, отдаться на волю безумного взаимного притяжения и уснуть под звуки утомленного дыхания.

Уезжая из деревни, где жил Сумуни, мы притихли, погруженные каждый в свои мысли. Я держала в руке последний листок моей сестры:

1 сент. – Фураха (Магеса)

Его края загнулись оттого, что я часто перебирала те листки. «Фураха» означает в переводе «счастье». Я подумала, что, может, родители назвали ее так, чтобы оно никогда не покидало ее… счастье… как бы ни терзал ее мир. Я уже понимала, что ситуация с детьми-альбиносами в Танзании была неоднозначной: с одной стороны – Джума, принесенный в жертву родной семьей, а с другой – Сумуни, родители и друзья которого сделают все, чтобы его защитить. И я гадала, в какой части этого спектра находилась Фураха.

– Мы поедем через Серенгети по западному коридору, – объяснил Джек, когда мы снова приехали в национальный парк.

– Ой, гляди! – воскликнула я. – Жирафы! Я не видела их возле кратера.

– Конечно. Им трудно подниматься на скалы.

Ноги жирафов тонули в море золотистой травы, и животные, казалось, грациозно плыли по горизонту.

– А это кто? – Я показала на парочку большеглазых существ, похожих на зайцев-переростков на тонких ножках.

– Дикдики. Антилопы.

– Такие крошечные и милые.

В это время их что-то спугнуло, и они умчались зигзагами, свистя через нос.

– Ты еще не видела ежегодную миграцию, – сказал Джек. – Вот уж феерическое зрелище.

– Я не могу себе представить ничего лучше этого, – ответила я, глядя в окно.

Тут было легко утратить ощущение реальности, словно что-то первозданное ворвалось в твою жизнь, лишило тебя внутреннего равновесия и обострило чувства. Всюду вокруг нас на равнине бродили животные. Львы, слоны, импалы, антилопы гну, зебры, бородавочники, птицы с переливающимися перьями, сиявшими как радуга на солнце. Великолепие постоянно менявшегося ландшафта. Когда мы ехали через центр парка, равнины с травами сменились пятнами лесов и речными берегами, заросшими деревьями. Гранитные скалы торчали на горизонте, словно каменные островки.

– Эти скалы выглядят в точности как та скала в мультике «Король Лев», на которой Рафики представил всем Симбу. Хочешь взглянуть на нее?

– Сомневаюсь, что мы увидим их там, – засмеялась я.

– Может, да. Может, нет, – улыбнулся Джек. – Но там место, где греются ленивые львы.

Мы обогнули скальный островок. Джек остановил машину и заглушил мотор.

– Тебе сегодня везет, Родел. – Он показал на одну из скал. Маленькую.

– Что… – Я замолкла, когда скала пошевелилась. – Ой, господи. Носорог.

– Носорожиха. Номер пять из Большой Пятерки – черные носороги. Теперь, считай, ты видела всех.

Носорожиха не видела нас и щипала кусты, росшие между камней. Серая и массивная, она напоминала округлый, бронированный бак. Птицы с красными клювами сидели на ее спине и что-то склевывали со шкуры, вероятно, клещей. Мы несколько минут любовались внушительными размерами зверя, большими, смертельно опасными рогами и удивительно стройными ногами.

Когда Джек завел мотор, носорожиха повернула к нам морду с запекшейся на ней коркой грязи и на мгновение замерла. Потом заревела, и рядом с ней появилась маленькая фигурка.

– Блин! – пробормотал Джек, медленно отъезжая задним ходом. – У нее детеныш.

Загородив детеныша своим телом, носорожиха опустила голову и громко фыркнула.

– Спокойно, мамочка, спокойно, – пробормотал Джек, продолжая пятиться.

Сначала мне показалось, что наше отступление успокоило могучее животное. Но потом носорожиха помчалась на нас, да так быстро и яростно, что я удивилась. Никогда бы не подумала, что такое массивное существо способно так стремительно бегать. Даже земля задрожала от ее бега, и я увидела вблизи ее темные глаза и яростный гнев. Моя кожа превратилась в лед, а сердце из последних сил качало кровь. Носорожиха все приближалась и приближалась, я уже видела ее дыхание – тяжелое, влажное, – ее толстую шкуру, грозный, острый рог, нацеленный прямо на нас.

Блин. Блин. Блин. Блин.

Я как будто смотрела адский кошмар Юрского периода. И ничего не могла сделать, никуда не могла деться. Скрежет металла сотряс воздух – это носорожиха врезалась в нас. Из моей груди выбило весь воздух. От удара чудовищной силы наш автомобиль отлетел назад, расшвыривая песок и глину, выворачивая с корнем кусты, и встал на два колеса, готовый опрокинуться.

– Джек! – Мои руки и ноги болтались в воздухе.

– Все в порядке. Мы в порядке, – сказал он, когда машина встала на четыре колеса.

Носорожиха стояла с видом победительницы, но, казалось, была готова к новой атаке. Джек переключил передачу, и внедорожник прыгнул вперед. Она помчалась за нами. Мы рванули еще быстрее, прямо через траву и кусты, пока не потеряли ее из виду.

– Ты ушиблась? – Джек взглянул на меня.

– Нет. – Мой желудок был все еще сжат в комок от страха; я знала, что вся в синяках, но все это было лучше, чем погоня. – А ты?

– Я бывал в переделках и похуже, – ответил он. – В следующий раз хватайся за о-блин-ручку.

– За что?

– За о-блин-ручку. – Он показал на держалку над моим окном.

– Она так называется? – Я рассмеялась, несмотря на испуг. Мое сердце готово было выскочить из груди, так оно колотилось. – Я всегда думала, что на нее вешают одежду после химчистки.

– Наивная горожанка. – Он покачал головой.

– Маньяк с сафари, – огрызнулась я.

Мы выбрались на нормальную дорогу, идущую вдоль западного края Национального парка Серенгети. Похоже, кроме нас, на ней никого не было. Я не видела ни одного автомобиля, вероятно, потому, что дорога была в страшных ямах, а животные попадались редко. Полоски высоких деревьев обрамляли берега быстрой реки. За ними в тумане виднелся горный хребет.

– Это река Грумети, – сказал Джек. – Она впадает в озеро Виктория, самое большое в Африке пресноводное озеро. Ванза находится прямо на берегу Виктории.

– Еще одна остановка, и мы приедем туда.

– Верно. Сначала у нас будет Магеса, потом Ванза, – подтвердил Джек. Мы выезжали из Серенгети.

Через несколько миль по колдобинам мы подъехали к бойкому городку, примостившемуся у подножья зеленых, неровных холмов.

– Я полагаю, это Бунда? – Я оторвала глаза от карты.

– Правильно. – Джек остановился, чтобы заправиться и осмотреть тачку. После атаки носорожихи на задней пассажирской дверце осталась заметная вмятина. Дверца не открывалась и не закрывалась. Но, кроме этого, «лендровер», кажется, нормально перенес испытание.

Быстро перекусив рисом и тушеной рыбой, мы выехали из городка по гравийной дороге. Кучки домов и лавок вскоре сменились банановыми плантациями и полями маниоки. По обочинам дороги росли отягощенные плодами манговые деревья. Грунтовая дорога на Магесу была плохо наезженной и мокрой от недавнего дождя. Мы ехали в ритме газ-тормоз, газ-тормоз, Джек лавировал между промоинами и валунами. Проблемы начались, когда мы угодили в особенно глубокую выбоину. «Лендровер» загремел, дернулся и замер.

– Проклятье. – Присев на корточки, Джек заглянул под днище. Два колеса завязли в густой, черной грязи, но его, казалось, беспокоило что-то еще. – Мы сломали ось. Вероятно, она пострадала во время атаки носорога, а эти ямы добили ее окончательно.

– Что же нам теперь делать? – спросила я.

– Ну, мы никуда не двинемся с места, пока не заменим ее.

– До Магесы еще далеко?

– Пешком слишком далеко. До темноты мы не доберемся, да и в темноте через такой лес не пройдем. – Он кивнул на густые деревья. – Я позвоню механику.

– Посмотрим, смогут ли они нам помочь. – Он включил телефон и покачал головой. – Тут нет сигнала.

– Блин. Мы пропали.

– Пока еще нет. Но проблемы начнутся, когда солнце сядет и львы выйдут на охоту. Не беспокойся, – сказал он, увидев, как я побледнела. – Мы будем дежурить по очереди. Я посижу на крыше, а ты поспишь. Потом ты меня сменишь. Вот. – Он отломил ветку и, ободрав листья, протянул ее мне. – Заточи один конец. Чтобы был длинный и острый.

Онемев, я взяла палку, а он заглянул в салон, чтобы взять нож. Прошло несколько мгновений, прежде чем до меня дошло.

«Тут нет никаких львов».

Конечно, когда я подошла к машине и распахнула дверцу, Джек валялся на сиденье, согнувшись пополам. От хохота. Его смех был похож на рябь на тихом пруду, когда в него бросят камень. Он расходился кругами, окутывал меня, и я невольно присоединилась к нему.

В таком состоянии интоксикации, освобождения от чувства неловкости, между взрывами смеха я поняла, что тотально, по уши влюбилась в Джека Уордена. Меня поразило, что можно ощущать такую полноту жизни, даже если твое сердце уже не принадлежит тебе и ты знаешь, что до конца жизни придется жить без него. Я отошла от Джека, и смех замер на моих губах, словно мою грудь пронзила та палка, которую я держала. Я бросила ее и резко повернулась, но моя нога поскользнулась в грязи, и я упала навзничь.

Мое падение было полным. В буквальном смысле. Абсолютное смущение. Абсолютное унижение. Потому что Джек читал меня как открытую книгу – мои если, почему, но нет; мои старты, остановки и зигзаги. Мне даже нравилось это, потому что не требовало никаких усилий и объяснений. Хотя и пугало, потому что я была прозрачной, без одеяла притворства. Я никак не могла спрятать от него свои чувства.

Когда Джек помог мне встать, я избегала его взгляда. Когда он вытирал грязь с моего лица, я не поднимала глаз. Когда он посадил меня и полил воду мне на руки, я смотрела, как стекала грязь.

– Родел.

«Будь он проклят. Будь проклят его голос. Будь проклято то, как он произносит мое имя».

Джек взял меня за подбородок, и у меня не осталось выбора, я встретилась с ним взглядом. Он не улыбался, не смеялся, не прикалывался. Он глядел на меня со смесью безмерной нежности и мольбы. Я подавила рыдание, потому что за всем этим было извинение. За все, что он вызвал во мне, за все, что я вызвала в нем, за горько-сладкую поездку, которая свела нас вместе, и за расставание, ждавшее нас впереди. А потом очень нежно и очень ласково, все еще держа меня пальцем за подбородок, он поцеловал меня – один, два, три раза, – словно срывал с моих губ букетик цветов. Словно меня коснулись крылья бабочки, но мой пульс все равно забурлил, будто волны прилива.

– Ты испачкала волосы, – сказал он, проведя пальцем по моим покрытым грязью прядям.

– Я вся грязная. – Я окинула себя взглядом – ноги, одежду, ногти.

– Это дело поправимое. Подожди тут.

Он вынул из багажника керосинку и вскоре нагрел две большие кастрюли воды, взял мыло, ведерко и складной стул.

– Добро пожаловать в салон «Джек из джунглей». – Он церемонно поклонился. – Садись. Запрокинь голову.

– Что ты придумал? – спросила я, садясь.

– Я вымою тебе волосы. – Он поправил мою голову, чтобы она была запрокинута над краем стула.

– Может, подумаем, что нам делать дальше?

– Ш-ш-ш. – Его дыхание овевало мне лоб, и у меня по спине бежали мурашки.

Вот так по дороге на Магесу, возле застрявшего в грязи «лендровера», Джек Уорден вымыл мне голову куском голубого мыла, а я сидела на старом стуле, который он возил с собой в багажнике. Когда он полил мне на волосы теплую воду, я закрыла глаза и подумала, что должно существовать какое-то слово, описывающее состояние, когда твои легкие наполняются сладчайшим воздухом, а ты все равно задыхаешься от его нехватки.

Это была более интимная вещь, чем поцелуй. Руки Джека перебирали мои волосы, жесткие подушечки его пальцев массировали мне кожу головы, медленными кругами он наносил пену от корней до кончиков волос. Он начинал с висков и двигался по голове до затылка. Массировал мне шею, разминал мышцы, пока моя голова, расслабившись, не откинулась назад, на его ладони. Мою кожу приятно покалывало от его прикосновений, от чувственного ритма его поглаживания, от восхитительности моего такого неожиданного подчинения ему.

Даже не знаю, сколько времени мы пробыли на той поляне. Джек мыл мне голову так, словно это была единственная вещь, которую ему хотелось делать. Солнце светило мне на лицо, силуэт Джека возвышался надо мной. Закончив массаж, он снова вылил воду мне на волосы, тщательно смывая все мыло. Потом еще раз промыл их водой. Я уже хотела встать, когда он схватил мои волосы обеими руками, собрал их в пучок у меня на голове и отжал из них воду. У меня защекотало под ложечкой от такой неожиданной грубой хватки после нежных прикосновений. Когда струйки потекли по шее и спине, я содрогнулась, но не от воды. Просто я почувствовала взгляд Джека на моем затылке, шее, щеке. Потом он отпустил волосы, и они упали мне на плечи.

– Полотенце, – сказал он, протягивая его мне. Он натянул простыню между деревьями и нагрел еще воды. – Можешь закончить купание вон там.

– Приятно. – Я зашла за занавеску и разделась. – В салоне «Джек из джунглей» полный сервис. Так ты избалуешь девочку.

– Нападение носорога, поломка тачки, падение лицом в грязь и мытье из ведра? – Он рассмеялся. – Ты странная, Родел Эмерсон.

Да, если подумать, это было странно – что мне нравились вещи, невероятно далекие от моей зоны комфорта. Но вещи не обязательно должны иметь смысл. Самые глубокие и памятные моменты в жизни – те, которые будят в тебе чувства. Как раз этого мне всегда не хватало. Этого ощущения полноты жизни. Я приехала с сердцем, полным горя по погибшей сестре, и никак не ожидала найти тут любовь и полноту жизни. Как будто Мо показала мне возможное в невозможном.

«Мне хочется, чтобы ты взглянула на мир моими глазами». Ее слова эхом отозвались в моей памяти.

«Я начинаю смотреть, Мо. Я начинаю смотреть».

Я выглянула над простыней. Джек достал из багажника палатку. И тогда я поняла, что со мной все будет хорошо, что бы там ни было. Порой в жизни ты встречаешь радугу, от которой замирает в восторге сердце. Пускай ты не можешь схватить ее и удержать, но ты никогда не пожалеешь о том, что видела ее красоту и магию.

Глава 15

Вокруг нас сгустилась ночная тьма. В небе светила луна, но на горизонте не было ни одного огонька. Джек разжег костер. Над нами летали желтокрылые летучие мыши, выныривая из мрака.

– Утром мы отправимся в Магесу, – сказал Джек. – Найдем Фураху и вернемся к машине с механиком. Надеюсь, что в деревне есть мобильная связь.

– Ты бывал когда-нибудь там? В Магесе? – Я вымыла после еды тарелки и села рядом с ним.

– Я не был ни в одной деревне из списка Мо. – Он сидел близко от пламени, и его лицо покраснело от жара.

– Они все такие разные – каждый город, каждая деревня. Никогда не знаешь, чего ждать. – Вокруг нас сверкали чьи-то глаза. Дикобраза? Мангуста? Я не знала этого. Все, что я знала, – то, что с Джеком я чувствовала себя в полной безопасности.

– Ты скучаешь по дому? – неожиданно спросил он.

– Да. И нет. – Я поерзала на мшистом стволе, на котором мы сидели. – Я только что купила свой первый дом и скучаю по нему. Мне не хватает его старинных стен медового цвета. Журчания речки за окнами. Я скучаю по своему книжному уголку. По холмам с точками овец. По полям лаванды. По июньским розам, буйно цветущим в садах. По дикой клубнике, растущей в трещинах камней. Я скучаю по церковным колоколам и высоким, элегантным шпилям церквей. Для меня это дом, понимаешь? Мы с родителями много ездили по всему миру. Я мечтала о таком месте всю жизнь, о месте, которому радовалась бы моя душа.

– Красивое место, судя по твоим словам. – Джек повернулся ко мне, положив локти на колени.

Мы замолчали. Я грустно улыбнулась. После Сары он дал себе клятву, что больше никогда не попросит ни одну женщину жить с ним на ферме. А я только что подтвердила, что если даже он передумает, то я не окажусь той женщиной. У нас обоих были свои любимые места, и мы не собирались отказываться от них.

– А Африка? – прошептал он, глядя на пламя. – Что ты думаешь об Африке?

«Я всегда буду думать о тебе, когда подумаю об Африке».

– Тут красиво, она тревожит душу. Она исцеляет тебя, она разрушает тебя. Это место, которое похитило у меня сестру.

«И сердце».

Костер отбрасывал на стволы деревьев пляшущие тени. Дневная жара прошла, и наше дыхание превращалось в пар.

– Нам пора спать, – сказал Джек. Но никто из нас не пошевелился. Потому что палатка была всего одна, и она весь вечер бросала отсвет на наши лица, словно большой неоновый знак на Вегас-Стрип.

Я пошла в палатку первая, пока Джек добавлял дров в костер. В палатке было просторно, пока не вошел Джек, потому что вокруг него все сразу съежилось. Я закрыла глаза и притихла под одеялом, когда он лег рядом со мной. Я лежала спиной к нему, но надутый воздухом матрас промялся под его тяжестью, и мне пришлось вцепиться в край, чтобы не скатиться к Джеку. Я лежала на скользком склоне.

– Родел?

– Что?

– Если ты еще сильнее вонзишь ногти в матрас, то прорвешь в нем дыру.

– Я… я не…

– Отпусти матрас. – Джек приподнялся на локте и разжал мои пальцы. – Чего ты так боишься? – Он посмотрел на меня. – Этого? – Он обнял меня. – Видишь? Это не так плохо. – Его тепло согревало меня – такое мужское, такое живительное.

– Это просто руки. – Он медленно провел пальцами вверх и вниз по моей руке. – И ноги. – Он погладил по изгибу моего бедра. – И вот это место, которое мне до смерти хотелось попробовать на вкус, когда я мыл твои волосы. – Он поцеловал мою шею под мочкой уха. – Я жажду тебя, Родел. Самым невинным образом. Я лежу ночами в постели, думаю о тебе, спящей через стенку от меня, и ужасно хочу тебя обнять. Хочу гладить твои волосы, пока ты не уснешь. Хочу целовать тебя в лоб, когда ты ложишься спать. Вот и все, что я позволяю себе. Я не хочу заходить дальше.

Он перестал рисовать узоры на моей коже и закрыл глаза, словно боролся с чем-то бешеным и сильным.

– Но сейчас, Родел, сейчас я обнимаю тебя, трогаю тебя, дышу тобой, и мне хочется взять тебя так, как никто не брал тебя прежде. – В его глазах вспыхнул огонь. – Я хочу взять тебя так, словно я ненавижу тебя. Яростно. Полностью. Потому что ты вернула меня к жизни, но скоро уедешь. По-моему, ты даже не имеешь представления о том, что ты сделала. Понимаешь?

Он потер ладонью свою отросшую щетину.

– Когда не стало Лили, я думал об уходе из жизни каждый раз, когда брал в руки бритву. Меня удерживала только мысль о Гоме – что ей придется меня хоронить. Когда в тот грозовой день приехала ты, словно само милосердие взошло на мою террасу. Я не хотел смотреть на тебя, не хотел видеть и слышать тебя, потому что в моем мире не осталось места для милосердия, надежды и добродетели. Их уничтожило взрывом.

Я затаила дыхание, а он продолжал свою исповедь. Я не могла промолвить ни слова, если бы и хотела. Я лежала рядом с ним под одеялом, наши тела соприкасались, и мое тело превратилось в бурлящую, раскаленную лаву.

– Сначала я решил, что ты полна благих порывов, но слишком наивна. – Он посмотрел на мои губы, и я поразилась его способности заставить их пульсировать одним лишь взглядом. – А в тот вечер у костра я вдруг заметил, какая ты красивая. И не только. Ты умная и забавная. И храбрая. С каждым разом я нахожу в тебе что-то новое, интересное и привлекательное. Мне захотелось отправиться с тобой в какое-нибудь долгое путешествие. К морю. В горы. Ты заставила меня почувствовать то, что я давно уже не чувствовал, и теперь я не знаю, что с этим делать. Каждый раз, когда ты рядом со мной, я готов взорваться, пытаясь вместить все новое. Родел, по твоей милости я снова открылся для жизни. Ты не имела права так делать, черт побери! Не имела права. – Он еще крепче сжал меня в объятиях; накопившееся в нем напряжение вырвалось из груди жарким дыханием.

Моя защитная стенка рухнула, когда он с диким бешенством впился в мои губы. Его большая рука обхватила меня за талию, прижала к себе, словно он больше не мог терпеть никакого расстояния между нами. Кровь зашумела у меня в голове, когда его рука скользнула мне под топик и стала ласкать грудь; мой розовый сосок мгновенно стал тверже мрамора. Джек грубо и настойчиво навалился на меня; у нас сплелись руки-ноги, мы хрипло дышали.

– Погладь меня. – Он стащил через голову майку, от его кожи шел жар. Пульсирующими кончиками пальцев я провела по жестким, как канаты, мышцам на его грудной клетке, по легкому коврику волос. Я засунула руки в его боксеры, и он, снова накрыв губами мой рот, со стоном прижался к моим ладоням.

– Скажи мне, что ты хочешь этого. – Он гладил мне живот, бедра. – Покажи мне.

Он приподнялся и стянул с моих ног штаны. Сел на корточки и потрогал меня – нежным, осторожным движением большого пальца провел по клитору. У меня вырвался стон, он пронзил тишину.

– Я хочу, чтобы ты кончила, Родел, – сказал мне на ушко Джек, снова накрыв меня своим телом, потому что я вся дрожала. – Мне хочется услышать, как ты кричишь при оргазме.

Я не ожидала от Джека такой доминантности, потому что чаще видела его другим – сломленным, ранимым, сдержанным. Но в постели он был воплощением мужественности и умения. Меня это возбуждало и наполняло восторгом.

– Ляг на бок. – Он повернул меня, натянул на нас одеяла и прижался ко мне сзади. Я ощущала ягодицами его твердую, как камень, эрекцию, пока его пальцы двигались кругами по моему клитору. Другая его рука завладела моими грудями и мяла их, доводя меня до исступления. Я извивалась, прижималась к нему, внутри меня бурлило жаркое электричество.

– Джек… – Я повернула к нему голову.

Он знал, что мне хотелось, и без моих слов. Он жадно впился в мои губы, его язык требовательно искал мой. Мои губы раскрылись в прерывистом вздохе, когда он уткнулся лицом мне в шею и ускорил ритм своих пальцев. Удовольствие охватило меня, словно сполохи жидкого огня. Я вцепилась в мышцы на шее Джека. Он слегка покусывал мне шею, а потом, завладев всем моим вниманием, отпускал, словно лев, игравший с добычей. Я погрузила пальцы в его густые волосы, потянула к себе, и мы снова поцеловались, и наши языки ласкали друг друга. Тогда он и отправил меня через край, навалившись на меня своим худым, твердым телом. Казалось, простое движение, но я рассыпалась на миллион сверкающих звезд.

Контраст грубости и нежности, предвкушение того, что Джек войдет в меня, овладеет мной, доводили меня до безумия. Наши тела уже сомкнулись в жадном, первозданном ритме, пальцы Джека теребили мои точки удовольствия, его губы жадно терзали мой рот. Чувственный натиск сотряс меня до самой сердцевины. Дыхание вырывалось из меня с долгими, хриплыми стонами, и они будили в нем что-то горячее и жестокое.

– Я больше не могу сдерживать себя, Родел. – Он потерся об меня кончиком своего члена. – Скажи мне, что ты хочешь этого.

Я знала, о чем он просил. Он хотел быть уверенным в моем согласии. В эту ночь или, может, в несколько других ночей до моего возвращения в Англию. Ни больше ни меньше.

– Я хочу тебя, Джек. – Мое тело само тянулось к нему. Его твердый, толстый член лежал на моем бедре, завораживая и пугая меня. – Но только ты должен знать… я… я еще никогда не делала этого. Ты у меня первый.

Он затих и прерывисто втянул в себя воздух.

– Это… – Он снова вздохнул. – Ты еще не…

– Все нормально, – прошептала я. – Послушай меня. Послушай меня, Джек. Я хочу, чтобы ты был у меня первым.

«И последним. На все оставшиеся времена. Но такое невозможно. Так что я возьму это. Мы имеем на это право. Прямо сейчас».

Но Джек не слушал меня.

– Я слишком завелся, Родел, – прорычал он, взял меня за руку и направил ее к своему животу. Он запрокинул голову и тихо ахнул, когда мои пальцы сомкнулись вокруг его стержня.

На фоне горевшего за палаткой костра он показался мне пылающим воплощением страсти и бешеного желания. Только когда он стал в бешеном ритме работать бедрами, я поняла, что он задумал. Он зашел слишком далеко, чтобы остановиться, но все же контролировал себя. Я ощутила укол печали, но не могла противостоять завораживающей эротике этого мужчины, когда он жадно смотрел на меня и, казалось, мысленно занимался любовью с каждым дюймом, с каждым изгибом моего тела, а мой кулак двигался вверх и вниз по его пульсирующему стержню.

– Блин, Родел. – Голос Джека звучал хрипло, с дрожью. Его губы приникли к моим, а тело билось в конвульсиях от острой волны удовольствия.

Он прижался лбом к моему лбу и тяжело дышал. Когда Джек перекатился на спину, увлекая меня за собой, я снова подумала, какие у него приятные и теплые руки, и как сладко они обнимают меня.

– Родел? Почему ты плачешь?

– Потому что. – Я еще крепче прижалась к нему. – Мне хорошо, приятно.

– Тебе это приятно? – Он обнял меня еще крепче. – Или плакать?

– То и другое. – Я всхлипнула.

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

– Эти слезы… – Джек вытер большим пальцем мокрую дорожку на моей щеке, – льются не из-за того ли, что ты думаешь, будто я отверг тебя, а? – Я не ответила, и по его лицу пробежала тень. – Боже, Родел. – Он выругался. – У тебя это первый раз. Такая возможность даже не регистрировалась на моем радаре. Даже сам факт, что ты так долго ждала – он уже что-то значит. Для тебя это должно быть особенным событием. Не в палатке на старом надувном матрасе черт-те где. И не со мной, не с человеком, который не может тебе предложить все полагающиеся в таком случае вещи. Я сделал единственную ответственную вещь, какую мог, и позволь сказать тебе, что мне все равно было чертовски приятно.

– Хорошо. Потому что я не хочу быть ответственной, Джек. Я делала ответственные шаги всю свою сознательную жизнь. Я хочу быть безответственной. Я хочу быть бестолковой, безжалостной и беспечной. Я хочу безумия. Я хочу видеть твою страсть, твою боль. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что тебе невыносима мысль о моем отъезде, что ты не можешь дышать при мысли об этом, что ты хочешь меня, что ты будешь скучать без меня.

Его взгляд надолго задержался на моем лице, потом спустился на мою шею.

– Мне невыносима мысль о твоем отъезде, – сказал он оставшейся там отметине от его зубов. – Каждый раз, когда я думаю об этом, у меня перехватывает дыхание. – Он увидел другую отметину, ближе к ключице, и приник к ней губами. – Я хочу тебя так, что ты даже представить себе не можешь. – Его голос звучал приглушенно, вибрировал возле моей шеи с глубоким, нежным резонансом. – Буду ли я скучать по тебе? – Он поднял голову и взглянул на меня. – Ты превратишься в сон, который будет жить во мне.

Его прикосновения казались мне единственным лекарством для моих безумных, раскаленных добела чувств, но я все равно высвободилась из его рук и отодвинулась туда, где целуются души – бестелесные и свободные. Я знала, что, когда бы я теперь ни подумала о любви, у нее всегда будут лицо, имя, голос. И я услышу ее сердце, бьющееся в палатке в африканских дебрях.

Глава 16

Проснувшись, я обнаружила, что лежу, уткнувшись носом в ямку между ключицами Джека. Стальные руки обнимали меня, одна – за шею, другая – за талию.

Я пошевелилась, и он слегка разжал руки. Тогда я поняла, что Джек уже не спал. Мы медленно и с легким смущением высвободились из объятий друг друга – я подняла волосы, чтобы он вытащил руку, а он убрал ноги с моих ног.

У меня сжималось сердце каждый раз, когда мы встречались взглядом за завтраком. Я невольно вспоминала, где были его руки и что видели его глаза. Когда мы готовились пойти в Магесу, я поймала на себе его взгляды, словно он делал снимки и убирал в хранилище своей памяти.

– Ты думаешь, нам это понадобится? – спросила я, когда он достал из машины ружье.

– Надеюсь, что нет, но я не хочу оставлять его здесь. – Он завернул ружье в спортивный коврик и сунул в потертую сумку.

Удивительно, сколько всего Джек ухитрился уместить в своем рюкзаке. Даже палатку и остатки припасов. А шесты он закрепил на рюкзаке снаружи.

Когда все было сложено и застегнуто, Джек подтянул лямки и запер машину.

– До Магесы нам идти часа два. Ты выдержишь?

Я кивнула и посмотрела в сторону. Его глаза были такими немыслимо голубыми, словно в них уместилось все небо.

Мы прошли через маленький лесок, где деревья росли так густо, что заслоняли небо. Лианы обвивали усиками серую, чешуйчатую кору, а под нашими ногами лежал ковром мох. Я невольно прищурилась, когда мы вышли из-под темного полога, хотя солнце скрылось за серым одеялом облачности. Грунтовка, по которой мы шли, вильнула и слилась с более широкой дорогой.

– Ну-ка, проверим еще раз, – сказал Джек, включая телефон. Он поискал сигнал и покачал головой. – Мы все еще вне зоны.

Я поправила рюкзак, и мы пошли дальше. Он был не таким тяжелым, как у Джека, но его вес уже давал о себе знать.

– Слышишь? – Джек поднял ладонь козырьком и посмотрел за мою спину. – Там едет машина. Может, нас подвезут.

Я тоже оглянулась. Белый мини-вэн дребезжал и подпрыгивал на ямах; из него орала музыка.

– Это дала-дала? – спросила я.

– Нет. Похоже, частная тачка. – Джек встал на дороге и помахал руками.

Сквозь грязное ветровое стекло было трудно разглядеть что-либо, но бок мини-вэна украшала желтая надпись – что-то насчет ремонта кондиционеров. Мини-вэн сбросил скорость, приблизившись к нам, но, как только Джек опустил руки, водитель внезапно нажал на газ. Колеса завертелись, и мини-вэн стремительно помчался на Джека.

Это была откровенная, намеренная угроза его жизни, как будто он был трофеем для сидевших в машине ликующих дебилов. Я увидела их – опустив стекла, они ржали и колотили кулаками по бокам мини-вэна.

– Джек! – ахнула я, когда они пронеслись мимо меня в облаке пыли.

Он нырнул на обочину, на волосок увернувшись от бампера. Мини-вэн понесся дальше, и я услыхала удалявшееся громкое ржание.

Ке-ке-ке-ке-ке.

Водитель победно засигналил, празднуя свою опасную, глупую шутку.

– Засранцы! – Джек встал и отряхнулся.

– Ты цел? – У меня все похолодело внутри. – Как можно ради забавы сбить человека? – Я поглядела вслед мини-вэну. Тот скрылся за поворотом, а с ним и ритм тяжелых басов.

Джек потер плечо и пошевелил им. Его глаза горели и глядели куда-то за горизонт.

– Надеюсь, что мы больше никогда их не увидим, – пробормотал он. – Чем раньше мы доберемся до Магесы, тем лучше. Пойдем.

Он протянул мне свою теплую руку, и я сжала ее дрожащими пальцами.

– Испугалась за меня, Родел? – Джек поднес мою руку к губам.

– Нет. – Я сглотнула. Его горячие губы коснулись моей кожи и нарушили связь между моим мозгом и ртом. – Просто я пожалела, что мы не взяли с собой о-блин-ручку.

– Вот она. – Он засмеялся и продел мой палец сквозь петлю для ремня на его джинсах. – Держись крепче и не отпускай.

Возможно, он сказал это в шутку, но я восприняла его слова всерьез и не убирала палец. Мы прошли так около мили, когда показался ржавый пикап.

– Даже не думай, – сказала я, когда он приблизился.

– Цыплята, трусишка, – тихо пробормотал Джек.

– Правда? – Я остановилась и подбоченилась. – И ты рискнешь? После случившегося?

– Правда. – Он усмехнулся. – Цыплята, трусишка.

Пикап протарахтел мимо в дыму выхлопов, белые цыплята пищали в большой клетке. Мы стояли на обочине и смотрели им вслед.

– Пойдем. – Он тронул меня за локоть. – Ты ведь повеселела.

И тогда я встала на цыпочки и поцеловала его, внезапно и без предупреждения.

– За что? – У него загнулись кверху уголки губ.

«Мне хотелось узнать вкус твоих губ после улыбки». Я покачала головой и усмехнулась, словно это был большой секрет.

После этого все стало казаться более ясным и четким, несмотря на серый, унылый день.

Магеса была россыпью глинобитных домишек с жестяными крышами, притулившихся в тени высокого, скалистого холма. Там было жарко, пыльно и сухо – сухой кустарник, пересохший колодец, высохшие, худые люди. Казалось, что дожди обходили эту деревню стороной, вероятно, потому что холм забирал себе большую часть осадков.

– Дай мне конфетку. Дай мне конфетку. Я учусь в школе. Дай мне конфетку. – Ко мне подбежал большеглазый мальчишка и дернул меня за футболку.

– Ты школьник, да? Почему же ты не в школе?

Он непонимающе взглянул на меня и протянул руку. Он не понял, что я сказала, но запомнил все английские слова, которые были ему нужны.

Я засмеялась, и он робко улыбнулся, потом повторил те же четыре фразы Джеку:

– Дай мне конфетку. Дай мне конфетку. Я учусь в школе. Дай мне конфетку.

Джек что-то сказал ему на суахили. Мальчишка убежал и вернулся с женщиной; я предположила, что это его мать. Они несколько минут разговаривали с Джеком. Упоминалось имя «Фураха». Женщина покачала головой. Джек задал еще несколько вопросов и получил ответы.

– Спасибо. – Он протянул ей несколько вещей из своего рюкзака. Потом достал плитки гранолы и отдал мальчишке.

– Асанте сана! – сказали они.

Когда они ушли, Джек повернулся ко мне.

– Так… С какой новости начать? С хорошей или плохой?

– Насколько она плохая?

Мы стояли рядом с пустой нефтяной бочкой. В оставшейся на дне дождевой воде плавали зеленые букашки. Да там уже была не вода, а жижа из пыли и мусора.

– Фурахи тут уже нет. Но… – Джек поднял руку, увидев, как поникли мои плечи, – хорошая новость в том, что она уехала со своей семьей несколько недель назад. Ее отец получил какое-то наследство. Женщина сказала, что теперь он разбогател.

Я несколько секунд глядела на Джека.

– Так что же? Они уехали? – Я окинула взглядом ряды нищих лачуг. – Ну, конечно, это хорошо. Правда. Но я все равно разочарована! Три ребенка, три неудачи. Каковы шансы? Я не привезу ни одного из тех детей. Ни одного! И вдобавок мы тут застряли – без машины и телефона. Может, у них тут хотя бы есть механик? Хоть кто-то, кто может отремонтировать машину?

– Механика нет, но сюда ходит автобус. Мы можем поехать на нем за запчастями.

– Ладно. Это хорошо. – Я никак не могла справиться с сокрушительным разочарованием. Я подвела сестру. Еще мне было неловко, что я вытащила Джека с фермы. И ничего не получилось, все впустую, охота на диких гусей. – Когда он придет сюда?

– Через три дня.

– Три дня?

– Он ходит раз в неделю.

– Должен быть еще какой-нибудь выход. У них тут есть телефонная линия? Будка? Какая-нибудь аварийная служба? – Я в отчаянии всплеснула руками.

– Родел. – Его длинные пальцы погладили меня по руке и сжали запястье. Ему не нужно было ничего говорить. Он снова вернул меня к реальности. Просто он умел говорить глазами. Когда я была рядом с ним, я видела только его, спокойного и властного, а все остальное расплывалось.

– Ты так делаешь и с телятами, когда они разбегаются?

– Что делаю?

– То же самое, что и сейчас.

– Тебе это нравится? – Его большой палец поглаживал мой пульс на запястье.

– Я словно под гипнозом.

– Вот и хорошо. Теперь иди сюда. – Он обнял меня.

Закрыв глаза, я прижалась щекой к его груди.

– Невероятно, – пробормотала я. «Не прошло и десяти секунд, как я перешла после всех волнений в режим Дзен».

– Ты снова разговариваешь с сестрой? – спросил Джек.

– Я больше ее не слышу. Она перестала говорить со мной. – У меня перехватило горло от тоски, когда я сказала об этом. – Наверно, потому что я подвела ее.

– Или она сказала тебе все, что хотела сказать.

– Она не попрощалась со мной. – Мне было невероятно больно это говорить. – И почему я не ответила тогда на ее звонок! – Я подвела Мо. И не смогла завершить ее дела в Танзании. И вдобавок уеду теперь домой с разбитым сердцем.

– Эй, – шепнул Джек мне в волосы. – Вернись ко мне.

Мы немного постояли, обнявшись. Черная птица наблюдала за нами из чахлой травы, припрыгала ближе, а потом улетела.

– Джек, я…

Внезапно зазвонил телефон, и мы оба застыли.

– Телефон! Черт побери, тут есть сигнал! Алло? – ответил он. Невидимый собеседник начал говорить. И говорил. И говорил.

– Бахат… – вмешался Джек, но безуспешно. – Стоп. Бахати. Слушай. Слушай! – Последнее слово прозвучало как львиный рык.

Молчание в трубке. Даже бурые листья у нас под ногами, казалось, притихли.

Потом Бахати снова заговорил.

– Я не кричу на тебя, Бахати. Ты даже не знаешь, как я рад твоему звонку. – Джек ходил взад-вперед, когда из телефона хлынул новый поток слов.

– В моем столе лежит запасной ключ. В верхнем ящике с правой стороны. Нет, нет… – Джек покачал головой, когда Бахати затараторил. – Скажи Гоме, пускай дождется меня. Тут надо… – Джек развел руками и замолчал. – Ты закончил? – спросил он, когда стрекотанье в трубке замолкло. – Да? Теперь буду говорить я, а ты слушай. Понял? – Вероятно, получив подтверждение, он продолжал. – Мы с Ро застряли в Магесе. Сломалась машина. Нет. Мы вдвоем. Без детей. Я объясню, когда ты приедешь. Да. Я хочу, чтобы ты забрал нас. Я знаю… – Он подержал телефон на вытянутой руке, пока Бахати что-то верещал. – Я знаю, что ты не можешь. Но тебе и не надо делать остановку на земле масаи. Ты просто проедешь через нее. Кто сейчас помнит тот бред Лоньоки? Ведь ты не веришь в те предрассудки, верно? Ну вот, у тебя появился шанс доказать это. Доказать, что пророчество неправильное.

После шквала новых протестов Джек снова заговорил.

– Слушай, ты не пожалеешь об этом. Что там тебе нужно? Новые сиденья для Сьюзи? Будут тебе. Черная кожа, красная кожа, блин, розовая зебра. Все, что захочешь. Да. Да! И вот еще что. Как там Схоластика? Поправилась? – Джек послушал и кивнул. – Хорошо. Отлично. Захвати и ее. Мы близко от Ванзы. Мы отвезем ее в приют, устроим там, а на обратном пути разберемся с моей тачкой. Если ты сейчас выедешь, то будешь тут к утру. Мы с Родел поставим палатку. Нет, не в Магесе. – Джек окинул взглядом деревню. В конце нее находилась уборная, и, когда ветер распахнул дверь, жаркий, влажный воздух наполнился вонью. – Ты нас найдешь по другую сторону холма. Увидишь, когда приедешь сюда. Мы будем ждать тебя там. Хорошо. – Он закончил разговор и выдохнул.

– Бахати приедет?

– Приедет. – Джек покачал головой, словно все еще не верил в это. – Схоластика чувствует себя лучше, так что он привезет ее. Мы просто… – Телефон зазвонил снова.

– Да? – ответил он. Потом засмеялся. – Правда, Бахати? Нет денег на бензин? Ты больше ничего не мог придумать? Дай трубку Гоме. О? Ты не хочешь ее беспокоить? Правильно. А то она заставит тебя ехать через землю масаи в ее муумуу. Я знаю, что ты не хочешь. Сделай это для меня, ладно? Нет, ты получишь сиденья. Да, и основу для сидений. Плюс я буду в вечном долгу перед тобой. Ладно? Давай.

Мы долго смотрели на телефон, но он больше не зазвонил.

– Что ты думаешь? – спросила я.

– Думаю, что он приедет. – Джек убрал телефон.

* * *

Дождь назревал, стремительно надвигался на нас в мчавшихся облаках, заряженных грозным электричеством. Я заколачивала колышки вокруг днища палатки, когда она упала и накрыла нас толстыми, теплыми полотнищами.

– Лезь в палатку, – крикнул Джек сквозь небесный грохот. – Я закончу.

– Я тут доделаю. А ты закрепи другую сторону.

В палатку мы заползли, промокшие до нитки, но разгоряченные состязанием со стихией.

– Нет, оставь ее открытой, – попросила я, когда Джек хотел застегнуть молнию на входе. – Мне хочется посмотреть на грозу. – Я откинулась назад, опираясь на локти, и попыталась справиться с дыханием.

Мы слушали стук дождя по брезенту и глядели на преображенную ливнем местность. Вдалеке, на фоне серого неба, стояли акации, похожие сейчас на стальной силуэт. Вода смешивалась с иссушенной почвой, наполняя воздух сладким, земным ароматом дождя.

Джек лежал притихший. Слишком притихший. Мокрые волосы прилипли к его темени и вискам, подчеркивая мощь точеного лица.

– Все нормально? – спросила я.

– На это уйдет время, – ответил он, глядя на вспышки молний. – Я не могу преодолеть это чувство – желание стоять рядом с Лили, чтобы она там, под дождем, не была одинока. Я понимаю, что это может показаться странным, я знаю, что она ушла навсегда, но мне все равно хочется защитить ее.

Откуда-то издалека, с омытой дождем равнины, донесся жалобный гудок поезда, одинокий шакал заскулил при вспышке молнии.

– Прости. – Джек нахмурился и повернулся ко мне. – Иногда я так тону в своем горе, что не вижу всей картины. Я, по крайней мере, смог похоронить Лили. А вот тело твоей сестры так и не найдено. Представляю, как тебе тяжело.

– Да, тяжело. Было и будет. – Я обхватила колени руками и положила на них подбородок. – Но иногда я думаю, что Мо, пожалуй, хотела этого. Она не могла долго жить на одном месте. Ей было тесно и душно, как в коробке. А теперь она… свободна. Возможно, она бы даже посмеялась над моей рухнувшей миссией. Во-первых, потому что я выбралась ради нее из своей зоны комфорта. Еще потому, что все пошло наперекосяк, и я не смогла привезти в Ванзу ни одного ребенка из ее списка. За всеми событиями кроется какой-нибудь урок. Интересно, чему я должна была научиться сейчас?

– Может, это урок не для тебя, а для меня. Ты научила меня, что можно сидеть под грозой без Лили и не мечтать о смерти.

Он наклонился ко мне, и у меня под ложечкой закрутился бешеный вихрь. Это был не просто поцелуй. Это был свирепый, обжигающий урок, клеймо, чтобы мои губы навсегда запомнили разницу между желанием и бешеной страстью. Мир заволокло туманом, его размыло, словно непросохшую картину. Осталось лишь горячее дыхание Джека, его сильные губы и прилипшая к его телу одежда. Когда он выпрямился, его дыхание было учащенным, словно он долго-долго бежал в гору.

– Хватит бежать, Джек. – Я взяла в ладони его прекрасное лицо; вдалеке вспыхнула молния. – Хватит бежать от нас. Я хочу тебя. Я не прошу тебя остаться со мной навсегда. Да, я хотела бы этого – я ждала этого. Но потом во время поездки я повидала жизнь. И поняла, что жила до сих пор в придуманном, благополучном мире. Нет, даже не жила. Пребывала в спячке. Вычеркивала дни, один за другим. И вот чего я хочу – чего я очень хочу в этот дождливый день. Я хочу вернуться домой опьяненной и отравленной, полной экстаза и раскаленной добела. Люби меня нежно, Джек. Или безоглядно. Мне все равно как. Но сделай это сейчас. Никогда не знаешь, пройдем ли мы снова этот путь. – На его лице я видела столько страсти, что у меня неистово затрепетало сердце. – Ты говорил что-то подобное. Помнишь?

– Я говорил о поездке в кратер, а не…

– Не об этом? – В порыве страсти я стащила с себя мокрую футболку.

Мое приглашение подтолкнуло его к краю. В нем вспыхнуло что-то неистовое – мгновенное, электрическое, словно я только что выпустила из тесной клетки его дикого зверя.

«Черт побери. Я готова к этому». Мой пульс бешено бился от пьянящего коктейля желания, хотя по краешку бокала и были рассыпаны кристаллики беспокойства. Джек пристально глядел на меня, растягивая ожидание так, что оно стало почти невыносимым.

– Сними это, – велел он хриплым от желания голосом.

Неуверенными пальцами я спустила одну лямку, потом другую. Он не стал ждать, когда я расстегну застежку. Он лизнул мой сосок сквозь мокрую ткань, потом втянул его в рот и прикусил губами.

– О-о-о-о. – Из меня вырвался вздох, пока Джек продолжал вдыхать жизнь в мою дремавшую чувственность, спустив вниз кружева второй чашечки и пощекотав пальцем набухший сосок.

Джек посадил меня на колени лицом к себе, верхом. Он уже возбудился и хотел, чтобы я это знала.

– Последний шанс, моя сладкая. Я никого еще не хотел так, как тебя. Так что если ты передумала, то еще есть время, потому что еще немного, и я возьму тебя, сначала нежно, а потом уж как придется, во все твои восхитительные местечки.

Его дыхание оставляло жаркие фантомные поцелуи у меня на груди, от его слов, от его хриплого, сексуального голоса пробегали по телу сладостные волны. В животе у меня все звенело от восторга. Глядя ему в глаза, я потянула край его футболки. Он поднял руки и позволил мне стянуть ее. Его кожа была еще мокрой от дождя, но от тела все равно исходил жар. Наше дыхание вырывалось в унисон, когда мы замерли на краю в ошеломительном молчании между треском молний и ревом грома.

А потом пространство между нами взорвалось.

Он жадно припал к моим губам, терзая их мягкую, нежную кожу, а его длинные пальцы погрузились мне в волосы. Он поднял их кверху, открыв мою шею, и оставил дорожку из дразнящих поцелуев, легких, как шелк. Я выгнула спину, по коже побежали мурашки, когда он расстегнул на мне бюстгальтер и отшвырнул его. У меня затрепетали ресницы, когда Джек обводил кончиком языка мой напрягшийся, розовый сосок и шептал слова восторга сквозь отрывистое дыхание.

– Держись крепче, моя сладкая. – Я вцепилась в его плечи, а он посмотрел на меня, и в его взгляде была обворожительная смесь жестокости и обещания.

Я ахнула, когда он толчком повалил меня на спину и провел горячей рукой дорожку вниз по моему животу до бедра. Потом стал гладить медленными кругами по сырой ткани джинсов между моими ногами.

Мои нервы стучали и звенели, как дождь, падавший на палатку. Джек потянул за молнию на моих джинсах. Я затаила дыхание, когда он медленно расстегнул ее, глядя на меня так властно и неотразимо, что мог бы в этот момент расстегнуть мою душу, трепетавшую от волнения и страсти. Он снял с меня джинсы и встал на колени, любуясь мною.

Тогда в темноте все было по-другому, но в сером, неярком свете дня я занервничала. Вообще-то я прежде не обнажалась перед мужчиной. Ну, там, чья-нибудь рука под моей блузкой или на бедре – такое случалось. Правда, не с такими красавцами, как Джек. Поэтому сейчас мои руки сами собой прикрыли грудь и низ живота.

– Не надо. – Он взял меня за запястья и завел мне руки за голову, а его затуманенные глаза шарили по моему обнаженному телу. Я задрожала, у меня задергались пальцы, но, когда я открыла глаза и увидела выражение его лица, все прошло. Он глядел на меня, словно я вся была светом и звездной пылью.

– Господи Иисусе. – Его глаза потемнели от чувственности. – Ты офигенно красивая.

Он поцеловал меня в губы, а потом начались полные благоговения ласки – руками, губами, языком и зубами. Он не торопился, наслаждаясь каждым дюймом моего тела, и вот уже жаркое желание пронеслось волнами у меня под кожей и заставило выгибать бедра в древнем, как мир, ритме.

– Вот так, детка. Теперь позволь мне присоединиться к тебе.

Я затрепетала при первом прикосновении языка Джека, когда его лицо оказалось у меня между ног.

– М-м-м. – Он на секунду поднял голову, смакуя влагу на губах. – Боже, я умирал от желания попробовать тебя. Ты… – Его остальные слова я не расслышала, но они перешли в горячие, сладкие вибрации где-то глубоко внутри меня.

Джек не был тихим любовником. Он выражал свое удовольствие низким, гортанным урчанием. Он положил на плечо мою ногу, а потом сунул в меня свой язык. Я вцепилась в его непослушные, густые волосы, когда по мне пронесся непроизвольный тремор желания. Кажется, Джек почувствовал это, потому что его движения сделались более интенсивными, унося меня на гребень наслаждения.

– Да. – Он поднял с матраса мои бедра, и я ощутила полный, сладкий контакт с его ртом. – Блин. Да.

Его грубая чувственность не осталась без ответа. Я ахнула и отдалась неистовой сладости, которая растекалась во мне электрическими вихрями.

Я все еще не могла отдышаться, когда он прижал меня к своему теплому, пульсирующему телу. Мои груди сплющились о его твердые грудные мышцы, когда он принялся растирать мне спину и плечи. Он словно знал, что мне нужно это, чтобы я пришла в себя, а то мне казалось, будто я улетаю куда-то.

Я не поняла, что превратило мою кожу в жидкий огонь – то ли его поцелуи, то ли нежное поглаживание. Во мне пробудилось что-то дремавшее до сих пор, и я была этому рада. Я сдернула с Джека джинсы, я исследовала его, ласкала, возбуждала, трогала красиво вырезанные губы, бугорки за ушами, бороздки между твердыми, рельефными мышцами живота. Он был словно кусок живого, дышащего, послушного пластилина – плавился, когда я трогала его в одних местах, и твердел, когда я ласкала его в других. Я узнала его вкус и изгибы тела, сладость его дыхания, ямки на спине, жесткие волосы на ногах. Я наслаждалась его стонами, урчанием, дрожью удовольствия, тем, как он запрокидывал голову, когда я брала в рот его член, выражением его глаз, когда он прижал меня своим телом, опутав паутиной своего нараставшего возбуждения.

Он помедлил секунду, хотя я чувствовала, как он весь пульсировал от нетерпения, а потом вошел в меня. Я тянулась навстречу ему, дюйм за дюймом – медленно, очень медленно – пока он не дошел до барьера. Тогда он слегка отодвинулся и убрал прядь волос с моего лица.

– Поцелуй меня, – сказал он хрипло и грубо.

Я коснулась губами его губ, но мое внимание было обращено туда, где слились воедино наши тела.

– По-настоящему поцелуй, – прорычал он и прикусил зубами мою нижнюю губу. – Вот так. – Он впился мне в губы, и у меня закружилась голова и захватило дух.

– Дай мне твой язык. – Его слова обладали магией, и я попала под ее власть. Я вся отдавалась его мастерскому поцелую, дрожала от бархатного тепла его языка, сплетавшегося с моим языком.

Тогда он вошел в меня окончательно – сильным, твердым толчком, от которого я ахнула и оторвалась от его губ. Я вцепилась в его плечи и впилась в них ногтями, оставив в них полумесяцы ямок, когда меня пронзила боль.

– Тс-с-с. Я вошел в тебя. – Он осыпал поцелуями мой лоб, нос, уголки губ и оставался во мне, не шевелясь, чтобы мое тело привыкло к нему и утихла боль.

– Не буду врать. – Его кадык прыгал, когда Джек начал осторожно двигаться во мне. – Я прилагаю все силы, чтобы сдержаться и не взять тебя сильно и быстро. Ты божественно хороша на вкус. – Он сплел свои пальцы с моими, словно бросил якорь.

Все мое тело плавилось от неги, Джек наполнил до краев весь мир. Мы нашли темп, соединивший нас.

Джек, Джек, Джек, Джек – пело во мне; и с каждым движением его бедер я взлетала все выше.

Я прильнула к нему и понеслась куда-то на гребне бурной волны, нараставшей внутри меня.

– Родел, – с трудом простонал он, уткнувшись носом в мою шею и опаляя кожу жарким дыханием. Страсть пылала в моих венах, а его ритм изменился. Джек впился пальцами в мои бедра, балансируя на грани самоконтроля, нашел большим пальцем мой клитор и издал стон. Мое сознание разбилось вдребезги, когда Джек начал теребить его, гладить, ласкать.

– Джек… – У него напряглись бедра, перехватило дыхание, он освободил меня взрывами хлеставшей из него страсти. Мое тело напряглось в последний раз и взлетело к звездам.

Нас озарила вспышка молнии, и в этот миг ослепительной ясности я поняла, что отныне я буду думать о Джеке всякий раз, когда прогремит гром, его сущность проникла в каждую клеточку моего мозга, его страсть обволокла меня, растворив границы наших тел. Кожа, кости, дыхание – все смешалось в бурной вспышке экстаза.

Мы лежали, тяжело дыша. Джек прижимался лбом к моему лбу, пока наше дыхание не успокоилось.

– Ты как? Нормально? – спросил он и погладил меня пальцем по щеке.

Я лишь вздохнула в приятном изнеможении и прильнула к Джеку. Мне было больно, но это пустяки по сравнению со жгучей жаждой, накопившейся во мне.

– Как ты думаешь, когда мы сможем это повторить? – спросила я.

– Ах ты, маленькая сладострастница, – улыбнулся Джек и обнял меня. От него исходило восхитительное, уютное тепло.

У меня отяжелели веки, но я не хотела ничего пропустить – ни того, как его пальцы ласково обводили контуры моих губ, ни золотых пятнышек в его голубых, как небо, глазах, ни того, как его классически прекрасное тело согревало меня своим теплом.

– Запомни эти минуты. – Он откинул волосы с моей шеи и запечатлел на ней легкий поцелуй. – Когда ты в дождливый английский вечер свернешься калачиком с книжкой в руках, вспомни, как ты расцветила мой мир своими красками. Вспомни свое радужное гало.

– Да, конечно. – У меня в горле нарастала жгучая боль. Он уже прощался со мной. – Я буду помнить. До конца жизни.

Тучи уплывали, стук дождя затихал. Мы молча лежали, обняв друг друга, в горько-сладкой тишине.

– Джек? – Я приподнялась и посмотрела на него. Он лежал, расслабившись, полуприкрыв глаза, усталый и довольный, словно большая дикая кошка на скале.

Мне захотелось запомнить его вот таким, именно вот таким.

– Что? – Он прижал свою ладонь к моей, и теперь все наши пять пальцев касались друг друга.

«Если бы я могла объяснить тебе, что делает со мной твой голос».

«Если бы я могла объяснить тебе, что я чувствую».

«Знаешь, я никогда не смогу ни в кого влюбиться так сильно и быстро».

«Знаешь, я никого не смогу любить так, как люблю тебя».

– Ничего. – Я взяла в ладони его лицо, заглянула в глаза и поцеловала.

– Ты думаешь, я не чувствую этого? – прошептал он, уткнувшись мне в волосы. – Каждое биение моего сердца уносит тебя от меня. Мне хочется навсегда остановить этот миг. Чтобы так было всегда – эта палатка, твой поцелуй. – Наши губы соединились в нежном поцелуе.

Я наслаждалась его сладостью, и вдруг у меня заурчало в животе.

– Кажется, твой желудок хочет вмешаться. Он чем-то недоволен. – Джек приподнялся и приложил ухо к моему животу. – Эй, желудок, ты ругаешься на меня? – спросил он. – Что-что? Ничего себе заявочки! – Он поднял голову и мрачно посмотрел на меня. – Хорошую новость тебе сказать или плохую?

– Давай плохую, – подыграла я.

– Грозит меня убить. Если я не накормлю тебя, мне конец.

– А какая хорошая? – Я рассмеялась.

– Ты перекусишь, и тогда мы продолжим то, на чем остановились.

– Ну, а ты?

– О, я тоже найду, что съесть, моя сладкая. – Он ласково укусил меня за шею, разжал зубы и успокоил место укуса, лизнув его языком.

Я порылась в пакете с квадратиками молочного шоколада, а Джек рылся в своем рюкзаке.

– Эту банку или ту? Что мы съедим на ланч? – Он держал две одинаковые банки консервов.

– Обе. – Я сунула в рот кусочек шоколада и взяла еще один. Кажется, я проголодалась после секса.

– Ты слышишь? – спросил Джек, выпрямив спину.

Откуда-то доносилось негромкое звяканье металла.

– Что это? – спросила я.

– Похоже на… коровьи колокольчики.

Мы быстро оделись и откинули полы палатки. Дождь перестал, но над влажной, нагретой землей поднимался густой туман.

– Кому понадобилось пригонять коров в это забытое богом место? – Джек вышел наружу.

Я выбралась следом за ним и, прищурив глаза, вглядывалась в бесцветный туман.

– Они могут нас не заметить, – сказал Джек и взял обе банки, из которых только что вычерпал содержимое. – Надо их предупредить, иначе они растопчут нашу палатку. – Он торопливо отошел и стал стучать банкой о банку.

Колокольчики приблизились, но потом затихли. Нас услышали. Мы стояли, пытаясь что-то разглядеть сквозь влажный пар. С обеих сторон от нас высились скалы. Туман придавал всему фантастический вид; мы словно стояли на другой планете, пустынной и таинственной, и это ощущение нарушало лишь тихое звяканье коровьих колокольчиков.

В сером тумане показалась человеческая фигура. Человек поставил копье на мягкую после дождя землю и остановился перед нами, словно черная, бархатная тень. С его плеч свисала клетчатая тога, в ушах болтались серебряные серьги.

– Олонана. – Джек шагнул вперед, узнав старейшину.

– Кассериан ингера. – Тот взмахнул копьем в знак приветствия. «Как там дети?»

Джек собирался ответить, когда вокруг Олонаны зашевелились полотнища тумана. Вокруг темной фигуры старейшины беззвучно возникли белые, как луна, лица, одно за другим. Затаив дыхание, я смотрела, как они появлялись, словно беззвучные ноты магической симфонии или призраки. Одно, второе, третье, четвертое… дети выходили из тумана и вставали по обе стороны от Олонаны.

Тринадцать детей-альбиносов, а с ними несколько воинов масаи в красных тогах.

У меня волосы поднялись дыбом. Группа стояла перед нами на фоне скал. Они чего-то ждали. Коровы позади них обнюхивали голую, влажную землю в поисках зеленых былинок.

– Джек Уорден. – Олонана первым нарушил молчание. – Я прошел долгий путь, чтобы привести к тебе этих детей.

– Что… – Джек снова замолк. – Как…

– Во время нашей последней встречи ты сказал, что будешь в конце августа в Магесе. Какая удача, что я застал тебя здесь. Я не могу идти дальше, поэтому передаю их тебе. – Он показал жестом на толпившихся вокруг него ребятишек. – Где же другие дети, которых ты везешь в Ванзу?

– Там ничего не вышло, но ты… – Джек обвел взглядом белые лица. – Откуда у тебя эти дети?

– Мы нашли их в грузовом фургоне недалеко от Бунды. Фургон стоял возле ресторана. Мы услышали стук изнутри, остановились и проверили, в чем дело. Вот Салатон… – он показал на одного из моранов, – …сшиб замок своим копьем. Дети лежали связанные, с кляпами во рту. Некоторые из них были похищены у родителей, другие куплены. По их словам, детей было больше, но… – Олонана покачал головой. – Люди, которые их везли, очень опасные. Их бизнес – черная магия. Они используют таких детей, одного за другим, в ритуальных жертвоприношениях. Они могут нас выследить. Мы велели детям идти в середине стада, чтобы не оставались следы ног. Дождь нам тоже не помог. Опытный следопыт найдет нас без труда. А те негодяи не успокоятся. Эти дети стоят больших денег. Вам надо как можно скорее отвезти их в Ванзу.

Джек не ответил. Его лицо напоминало теперь грифельную доску – пустое, бесстрастное. Молчание затянулось, серое и мрачное, как сам туман. От меня не укрылась серьезность ситуации. И неприятное положение, в котором оказался Джек. У нас не было ни машины, ни припасов, ни возможности защитить тринадцать детей от тех, кто гнался за ними.

– Тот фургон, в котором были дети… – спросила я у Олонаны. – Как он выглядел?

– Он белый, – ответил он. – И желтый.

У меня тревожно забилось с сердце.

– С логотипом фирмы по поставке кондиционеров?

– Вроде так. – Олонана сдвинул брови на переносице. – Вы тоже их видели?

– Да. По дороге в Магесу. Вероятно, они искали детей. Они чуть не задавили Джека. – Я повернулась к Джеку за поддержкой, но он стал похожим на того человека, которого я увидела на террасе в тот первый день. Он закрылся от всех и вся. С ним что-то случилось.

– Ты можешь подождать минуту? – спросила я у старейшины.

Он кивнул, и я потащила Джека в сторону. Туман заслонил нас от масаи.

– Джек?

Джек смотрел на меня с такой отрешенностью, что мне стало жутко.

– Джек! Очнись! – Моя паника, казалось, дошла до него. Его взгляд изменился и потемнел от непонятных эмоций.

– Не могу, – ответил он сдавленным голосом, словно ему перекрыли дыхание. – Я не могу. Господи, только не это. – Он согнулся и обхватил себя руками, словно его терзала мучительная боль. – Как гром с ясного неба. Ты покупаешь дочке воздушные шары, и в следующее мгновение… ее уже нет в живых, а ты даже не можешь встать. Потому что тебя что-то придавило на парковке. Тяжесть этого. Сейчас я чувствую это снова. Прямо тут. – Он приложил к груди руку и вздохнул, шумно и прерывисто. – Я хотел бы это сделать, но не могу. Родел, я не тот человек, за кого меня все принимают. Я не бесстрашный герой. Я просто парень, который пытается пережить потерю дочки. Я приготовился – мысленно – отвезти троих детей. Я бы положил жизнь за них и за тебя. Но это… сопровождать тринадцать детей, легкую мишень для своры кровожадных маньяков, которые погонятся за нами… это дело обреченное. У меня нет возможности их защитить. И я не вынесу больше крови на своих руках. Родел. Не вынесу.

Я взяла его за руку, потому что, держа Джека за руку, всегда чувствовала, что стою на твердой почве. Что-то выскользнуло из моей ладони и упало на землю. Маленький квадратик шоколада, который я держала, когда мы вышли из палатки.

– Вот. – Я подняла его и протянула Джеку. – Шоколад делает жизнь слаще. – Это были слова Гомы, и на секунду она появилась тут, над нами, сильная и крепкая, как та старая акация, которая росла над могилами за домом.

– Растаявший шоколад. – Джек подержал его на ладони. – Любимый шоколад Лили. – Казалось, он погрузился в свои мысли, доставая его из липкой обертки. – Я слышу тебя, доченька. – Он прошептал это еле слышно, но сразу выпрямился. Мало-помалу его тело наполнялось новым дыханием. – Я слышу тебя. Громче, чем всю эту хрень в моей голове. Громче, чем те вещи, которые пугают меня. – Он разломил квадратик пополам и сунул кусочек в рот. Закрыл глаза и посмаковал вкус шоколада, словно какое-то сладкое воспоминание.

– Я не забыл, какая ты была храбрая, когда танцевала перед столькими людьми. Я потерял тебя, мой милый ангел, но я не брошу этих детей. Я должен встретиться лицом к лицу со своими собственными демонами. Мне надо преодолеть свое ощущение, что я подвел тебя, оставил в беде. Господи, Лили. Где ты там сейчас? Папочка так скучает по тебе. Так скучает. – Его голос дрогнул, и он молча закрыл глаза. А когда открыл, они сверкали, будто голубые алмазные острия среди прозрачной завесы тумана, закручивавшегося вокруг нас.

Джек с улыбкой протянул мне другую половинку шоколада.

– Гома знает, о чем говорит. Шоколад делает жизнь слаще и лучше.

Наши пальцы соприкоснулись, когда я взяла у него лакомство. В моей голове звенели сигналы тревоги, и я ничего не могла с этим поделать. Я видела надвигавшуюся опасность, она уже грозно сверкала из тумана. И хотя все это началось еще в тысячах миль отсюда, когда я в пабе увидела ужасные кадры на огромном экране телевизора, сейчас мне хотелось, чтобы Джек не ввязывался в эту переделку. Откуда мне было знать, что я, пытаясь что-то сделать в память о сестре, навлеку опасность на любимого мужчину?

Глава 17

Стемнело, когда я закончила осмотр детей. Я убрала аптечку и шлепнулась рядом с Джеком.

– Как там они? – спросил он. Но в его глазах я видела тревогу и за меня. Она не покидала нас, даже когда все уплывало и оставались только мы вдвоем, несмотря на окружавший нас хаос – детей, скот и трио воинов масаи.

– Они выносливые, – ответила я, наслаждаясь его близостью.

Дети прошли долгий путь. Они были усталыми, голодными. У них были ссадины от проводов, которыми их связали. А у тех, кто сопротивлялся, были еще синяки, вывихи и раны. Они терпели, когда я обрабатывала их раны – кто-то с отрешенным взором, кто-то с гневом, страхом, смущением и благодарностью.

– Что-то не так? – спросила я, увидев, что Джек удрученно возился с телефоном.

– Я хотел поговорить с Бахати. Чтобы он нашел по дороге пару надежных водителей, которым можно доверять. Все дети не уместятся в его джипе. Но у меня сел аккумулятор.

– Мы что-нибудь придумаем, когда он приедет сюда. Ты сообщил Олонане о его приезде?

– Если Олонана узнает, что Бахати поедет к нам через земли масаи, он будет недоволен. Он собирается уйти на рассвете. Бахати приедет сюда позже. Нет смысла говорить об этом.

Старейшина и его мораны предложили нам одну из их коров, чтобы накормить детей. Они жарили куски мяса над огнем, надев их на длинные палки, воткнутые в землю. Большинство детей поели. Младшие спали в палатке, другие растянулись у костра на кусках коровьей шкуры, которую дали масаи.

– Что такое? – спросила я, когда поймала на себе взгляд Джека.

– Мне нравится смотреть на тебя при свете костра. У тебя сияет кожа, в глазах пляшут огоньки, а волосы словно оживают. – Он обнял меня и накинул на нас одеяло. – Помнишь ту первую ночевку над кратером? Когда мы танцевали у костра? Тогда я подумал, что ты самая классная из всех женщин, каких я видел. Тогда я в первый раз после гибели Лили посмотрел на женщину. И словно получил удар под дых.

Когда он говорил, по моему телу растекались волны тепла. Словно меня накрыли невидимым теплым плащом.

– И тогда ты решил добиться меня? – Я подтолкнула его локтем.

– Неважно, что я решил и куда повернул. То, что произошло между нами, нельзя отрицать. – Он подвинулся, чтобы я могла положить голову ему на плечо. – Отдохни, моя сладкая. Ты ужасно устала.

Мы смотрели на простиравшиеся вокруг нас чернильно-черные равнины. Вдалеке свистнул локомотив, послышался стук колес – чугга-чугга-чугга – и снова наступила глубокая тишина, какая бывает в океанах, на горных вершинах и в лунных кратерах.

– Как ты думаешь, люди из того мини-вэна вернутся или уедут? – спросила я.

– Я уверен, что они вернутся, только не знаю, когда. – Он ласково погладил мои волосы. – Не беспокойся. Утром мы что-нибудь придумаем.

Треск костра навеял мне странный сон. Как будто я летала над кофейной фермой со стаей маленьких голубей. Мы спасались от грозы, назревавшей на горизонте. Вдруг из тучи хлынул кровавый дождь и забрызгал светлые крылья птенцов. Я закричала, когда они упали с неба. Но и я тоже оказалась на земле, по щиколотки в кровавой грязи. Тут моя нога наступила на что-то острое. Это была покореженная корона из веток и сена. Я подняла ее над головой.

– Джек! – Я открыла глаза. Сердце тревожно стучало в груди.

– Джек! – словно эхо, раздался голос Олонаны. – Они приближаются. – Он показал на двойные огни вдалеке. Слабые, почти неразличимые, они оставляли в темноте сияние.

– Откуда ты знаешь, что это они? – Джек встал и протянул руку за ружьем.

– Это они. – Олонана повернулся к Джеку, его глаза были полны древней мудрости.

– Мы справимся с ними. Ты, я и два морана. – Джек кивнул на Салатона и другого воина. – Сколько их может быть там? – Он посмотрел в объектив винтовки.

– Нет, – ответил Олонана. – Мы не будем сражаться, хоть мы и племя воинов. По иронии судьбы, теперь наш образ жизни – мир. Каждый раз, когда мои люди втягиваются в какой-нибудь конфликт, нам становится хуже. Нас называют дикарями и варварами. Я больше не играю в эти игры. Прости, Джек. Мы можем их задержать. Может, даже сбить со следа. Не исключено, что они повернут назад, решив, что сбились со следа, или проедут мимо. Если они едут по следу, то ожидают увидеть нас, не тебя. Воспользуйся этим. Бери детей и уходи.

– Я не могу бросить тебя здесь, – возразил Джек. – Это может плохо кончиться. Особенно, если они уже поняли, что это вы увели детей.

– Возможно. В любом случае, я отвечаю за своих людей, а ты отвечаешь за детей. Значит, два против тринадцати. Я уверен, что отделаюсь легко. А тебе надо увести детей как можно дальше отсюда. Ступай. Забери палатку и ступай.

Мы разбудили детей, пока Олонана и его воины сворачивали коровьи шкуры и убирали следы ночлега.

– Они доберутся сюда не сразу, – сказал Джек, надевая на плечи рюкзак. – У вас есть время. – Он посмотрел на огни фар, вилявшие по ночной равнине. – Ехать в полной темноте можно только медленно. Или, может, они останавливаются и смотрят следы.

– Не беспокойся за нас, – сказал Олонана. – У тебя есть план?

– Поезд, – ответил Джек. – Я несколько раз слышал стук колес. Если мы пойдем вдоль путей, то дойдем до ближайшей станции, а оттуда поедем в Ванзу.

Старейшина кивнул и плюнул на ладонь.

– Да поможет тебе Бог, Джек Уорден.

– Тебе тоже. – Они скрепили прощание смоченным плевком рукопожатием.

Потом Олонана повернулся ко мне и протянул ту же самую руку.

– Талеенои олнгисоилечашур.

«Ну, блин».

Он оказывал мне ту же честь, что и Джеку.

Я плюнула на ладонь и потрясла его руку, непрестанно думая: «Антисептик для рук, антисептик для рук, антисептик для рук».

Олонана, казалось, видел меня насквозь, потому что засмеялся и сказал Джеку:

– Надеюсь, она так не морщится, когда ты делаешь это… как это у вас называется? Французский поцелуй.

Джек усмехнулся и обнял меня за бедра.

– Я люблю все ее гримасы. Все без исключения.

– Тогда тебе надо жениться на ней и наделать много детей. – Олонана и мораны засмеялись.

Вот так мы и оставили их в ту ночь на фоне горящего костра – усмехавшегося щербатой улыбкой Олонану (у него отсутствовали два нижних зуба) и двух его моранов. В ту ночь определение «герой» стало для меня шире и больше. Иногда они встречаются на страницах книг, а иногда стоят на холме в клетчатых тогах, трепещущих на ветру, и держат оборону, защищая нас.

Глава 18

Наше зрение привыкло к темноте, когда мы отошли от костра. Темное, ясное небо было усыпано серебряными звездами. Мы молча шли по голым равнинам под светом луны. Было тихо до жути, если учесть, что мы вели за собой тринадцать детей. Хотя дети были необычные. Каждого из них коснулась смерть, и теперь это подгоняло их. У них пробудился инстинкт выживания, и они дружно шли, не разговаривая, не спрашивая. Даже самый маленький из них стойко держался, цепляясь то за мою руку, то за руку Джека, когда уставал. В их движениях была тревога, терзавшая мое сердце.

– Теперь недалеко, – сказал Джек. – Скоро мы вый-дем к железной дороге.

Это он преувеличил, идти было еще далеко. Ближайшая станция была в милях от нас, а когда взойдет солнце, нас будет легко заметить.

– Как ты думаешь, у Олонаны и его воинов все в порядке? – Я оглянулась. Мерцающий огонь костра давно уже скрылся из виду.

– Она! – Маленький мальчуган, которого Джек посадил на плечи, куда-то показывал рукой.

В нескольких милях от нас появился слабый свет. Он появлялся и пропадал.

«Фары автомобиля, видневшиеся сквозь кустарник».

Меня охватила паника. Кому еще понадобилось ехать в такое время? Те негодяи нашли нас на открытой равнине, где никуда не убежишь, нигде не спрячешься. На этот раз они не упустят детей. Хуже того, возможно, они даже не станут загонять их в фургон. Ведь им нужны не дети, а их тела. Они могут убить всех, и все равно получат свои проклятые деньги. И не оставят свидетелей в живых.

Огни приближались, и я вспомнила свой кошмарный сон.

Кровавый дождь.

Птенцы голубей.

Смятая корона.

У меня в ушах громко стучал собственный пульс.

«О господи, поговори со мной, Мо. Скажи что-нибудь. Скажи хоть что-то».

Ничего. Только молчание.

Полное и глубокое.

Потом, с другого конца равнины, донесся пронзительный свисток.

Свисток локомотива.

– Поезд идет! Нам нужно сесть на него! Скорее! – сказала я Джеку, но он смотрел то на поезд, то на автомобиль. – Джек? Что ты медлишь? Нельзя терять время.

Он снял ребенка с плеч и начал расстегивать рюкзак.

– У нас остался в аптечке спирт?

– Да, но…

– Лови. – Он бросил мне бутылку. Потом достал пару своих футболок и стал их рвать. – Нам нужно остановить поезд. Надо зажечь факелы. Иначе машинист не увидит нас в темноте.

Он дал мальчишкам несколько полос ткани и показал на сухое дерево, упавшее на землю. Терн.

– Летени тави.

Они помчались к дереву, обломали ветки и обмотали концы тканью, чтобы не уколоться.

– Джек! Гляди! – воскликнула я. Следом за первым ехал второй автомобиль, его фары сверкали в темноте, словно змеиные глаза.

– Блин. Они вызвали подкрепление. – Джек обламывал шипы, оставляя их только на конце веток. Намотал на них ткань и полил спиртом. Он быстро делал другие факелы, состязаясь с автомобилями, которые все приближались и приближались. В воздухе повисли спешка и отчаяние. Они пропитали мою кожу, оставив тонкую пленку пота. Дети стояли рядом, тихие и молчаливые, словно давно уже онемели.

– Держите их повыше, – сказал Джек, раздавая факелы старшим мальчишкам. – Не бойтесь. – Он ударил пальцем по колесику зажигалки.

Факелы вспыхнули один за другим, десять трепещущих солнц осветили ночь. Земля вокруг нас заколыхалась в волнах неровного, золотистого света.

– Теперь они нас видят, – сказала я, повернувшись к машинам.

– Ну и пусть. – Джек показал на поезд. Он был еще далеко, но стремительно приближался. – Вот только вопрос, кто доедет до нас раньше?

Мы находились не слишком далеко от железнодорожных путей, но все же казалось, что до них целая вечность. Мое дыхание вырывалось изо рта короткими, неровными взрывами, когда мы бежали по колючей земле. Одна девочка передо мной споткнулась и упала. Я подхватила ее и потащила на себе. Легкие горели, ноги дрожали от добавочной тяжести, но я продолжала бежать. Я бежала бы до тех пор, пока не истерлась кожа на моих ступнях, потому что ничего другого не остается, когда тебя кусают за пятки монстры. Ты засовываешь подальше свои крики, панику, страх, у тебя на уме одно – убежать от мерзавцев.

Я не сводила глаз с Джека и продолжала бежать. Его факел светил впереди, белый дым улетал в небо. Дети стайкой держались за ним, расходясь буквой V, старшие впереди, младшие старались не отставать. Они и были стайкой птиц, летевших домой на огненных крыльях. Такое сюрреалистическое, волнующее зрелище. Оно поразило меня, несмотря на панику и хаос, и навсегда останется в моей памяти.

Мы вышли на железнодорожную колею и поискали взглядом автомобили. Они были уже недалеко.

– Ну-ка, встаньте вот так! Быстро! – Джек поставил детей плечом к плечу по обе стороны от рельсов. – Можешь ее отпустить, – сказал он мне.

Я поняла, что до сих пор держу девочку, которую подобрала. Я ослабила хватку и позволила ей медленно соскользнуть с меня и встать на ноги. Она заняла место среди других детей. Ее алебастровая кожа порозовела от жара факелов. Вместе они образовали стену яркого света.

Я стояла с Джеком в середине колеи между рельсами. Гравий у меня под ногами запульсировал от грохота надвигавшегося поезда.

«Господи. Пожалуйста, останови поезд. Пожалуйста, останови. Пожалуйста, останови».

Джек взял меня за руку. Он словно почувствовал нараставшее во мне напряжение.

– Держи меня крепко и не отпускай, – сказал он.

Другой рукой он поднял над головой факел. Его глаза горели от света пламени, но было в них и что-то другое – одержимость, твердость, уверенность. Поначалу я не могла это определить. Но потом до меня дошло.

«Ты веришь в собственную магию?» – спросила я однажды.

«Я перестал верить. После Лили».

Но сейчас я видела профиль человека, который верил в нее, и я восторгалась этими минутами, которые мы делили с ним, что бы ни случилось потом.

– Джек вернулся, – сказала я себе.

– Что? – Его голос был еле слышен из-за металлического скрежета вагонов. Прожектора локомотива светили прямо на нас. Рельсы гудели и вибрировали; поезд мчался на полной скорости.

Джек тихо выругался.

– Он не остановится.

– Почему? – Я замахала руками над головой. – Я уверена, что они нас видят. Мы все освещены.

– Это товарняк. Если машинист заснул, или если он не глядит на дорогу, мы обречены.

Состав надвигался с пугающей быстротой. Автомобили тоже. Мы уже видели прямоугольную полоску света, отражавшегося от номерного знака первой машины.

– Держи. – Джек отдал мне факел. – Уведи детей от рельсов.

– Что ты задумал? – У меня все похолодело, когда он достал винтовку.

– Встаньте на той стороне. Все. Состав длинный, он надолго отгородит вас. Те парни не смогут до вас добраться.

– А ты? Джек, сойди с путей! – Я кричала, чтобы он услышал меня сквозь грохот поезда.

– Иди, Родел. Быстрее! – Его приказ заставил меня действовать.

– Держите выше факелы. – Я собрала детей на другой стороне. – Держите их выше, – сказала я тринадцати ребятишкам, которые всю жизнь были вынуждены прятаться и которым в этот момент отчаянно требовалось, чтобы их увидели.

Мои глаза метались от Джека к поезду, потом к фургону, который мчался к нам. Бледные ленты рассвета наливались кровью на восточном небосклоне. Джек направил винтовку вверх. Выстрелил, открыл и закрыл затвор, чтобы выбросить гильзу, и выстрелил снова. Выстрел разнесся по равнине, словно удар грома.

Фургон медленно остановился; его огни уставились на нас, словно глаза хищника, высматривающего добычу.

Вот так, мерзавцы. Мы вооружены, так что ПРОЧЬ ОТСЮДА!

Грохот выстрела, казалось, был замечен и в поезде, потому что его стремительный напор ослабел. Громко заскрежетали тормоза, но скорость все равно была слишком велика, и состав не мог не сбить стоявшего на рельсах человека.

– Джек! – закричала я. Дети дружно ахнули, когда состав пронесся мимо нас полосой ржавчины и металла, погасил вихрем воздуха некоторые из наших факелов и остановился. Первый вагон был от нас в нескольких метрах.

Тишина, наступившая после такого грохота и скрежета, была великолепной. Ее подчеркивала пустота окружающих равнин. Зверь, которого мы так упорно ловили, стонал и скрипел будто дракон, лишившийся сил. Джек сумел его остановить, но я чувствовала только болезненную пустоту в сердце. Я стояла, застыв, минуты тикали, а я стояла, глядя на ярко-голубой контейнер на платформе и пыталась вспомнить, как люди дышат.

Скрежет металла о металл вывел меня из шокового состояния.

– Родел! Иди туда! – Это кричал Джек.

Облегчение. Такое огромное, что оно дало команду «пуск» моему сердцу, и кровь снова заструилась по телу.

Дети нашли его раньше меня.

– Харака! Харака! Быстрее. – Он погасил те факелы, которые еще горели, затоптал их и теперь подсаживал детей в товарный вагон. Вместо сплошного металла там были прорези, похожие на жалюзи, со всех четырех сторон.

– Я договорился с машинистом, – сказал Джек. – Я заплатил ему, чтобы он довез нас до Ванзы. – В нем бурлил адреналин, и он даже не догадывался о тех муках, которые только что мне причинил. Он протянул мне руку и ждал, когда я схвачусь за нее, чтобы подсадить меня в вагон. – Давай, Родел. Хватит стоять без дела. Я сказал, чтобы он отправлялся. Не теряй времени.

– Я не стою без дела! – Мне хотелось плакать, и я не знала – то ли от злости, то ли от облегчения. – Я думала, что ты… ты…

Поезд свистнул и тронулся.

– Родел? – Джек потер плечо и повращал им вперед и назад.

– Ты ушиб и другое плечо? – В инциденте с мини-вэном он упал не на этот бок.

– Мне в самом деле не надо больше уступать дорогу всем подряд.

Джек проговорил это так серьезно, что у меня дернулись уголки губ.

– Как ты ухитряешься вызвать у меня улыбку даже в самой тяжелой ситуации?

– Я рад, что мои травмы тебя забавляют. – Он поднял меня в вагон и прыгнул сам.

– Тут козы! – воскликнула я. Дно вагона было покрыто сеном, козы сидели в клетках вокруг нас.

– Это вагон для перевозки скота.

– Запах соответствующий, – отметила я. Джек оставил дверь открытой, так что вонь нас не слишком донимала.

Я быстро пересчитала детей. Все были на месте. У малышки, которую я несла, были ободраны до крови колени, но в остальном все было нормально. Дети смотрели своими бледными глазами сквозь прорези на подъезжавший мини-вэн, он был отчетливо виден в утренней дымке.

Это был тот самый мини-вэн, который мы видели на дороге перед Магесой. К нему приближался второй, весь покрытый пылью.

– Ты напугал их, – сказала я, когда Джек прислонился к открытой двери, закинув за плечо винтовку.

– Я сыграл ва-банк. У меня было всего два патрона.

– Значит, если они сейчас прыгнут в поезд… – Мы двигались со скоростью улитки, локомотив напрягал все силы, чтобы разогнаться.

– Не прыгнут. Они не знают, что у меня нет патронов. Они хотят забрать детей, но не настолько, чтобы рисковать своими жизнями. Раз поезд нас подобрал, мы в шоколаде. Мы приедем в Ванзу раньше них.

Я уже хотела вздохнуть с облегчением, когда автомобиль, ехавший за первым, прибавил скорость. Похоже, водитель не собирался останавливаться.

– Что за дьявол? – Джек выпрямился.

– Он хочет врезаться в нас!

Но водитель врезался прямиком в белый мини-вэн. Дал задний ход и врезался еще раз.

– Блин, – воскликнул Джек, когда пыль осела. Обе машины воткнулись в кучу гравия возле путей. – Это Бахати.

– Господи. Вероятно, он приехал за нами. Но что он делает? Нападает на тех? Так не похоже на него.

Мы с ужасом наблюдали, как три парня выскочили из мини-вэна и выволокли Бахати из машины. Водитель оставался в мини-вэне, зловещий темный силуэт за тонированным стеклом.

– Схоластика! – На теле Джека напряглась каждая мышца, когда он это сказал. – Ее нет с Бахати. Ведь я велел привезти ее. Должно быть, она у них. Вот почему Бахати так долго преследовал их.

– Джек. – Я схватила его за руку. Ему надо было идти туда. Но я удержала его на несколько секунд. – У тебя нет патронов. Ничего нет.

– Это неважно. Там маленькая девочка, она нуждается в моей защите.

«Если бы у меня была тысяча жизней, я бы согласился умереть тысячу раз, лишь бы спасти ее».

Это была не Лили, но Джек не хотел допустить повторения трагедии.

– Послушай меня, – сказал он. – Что бы ни случилось, оставайся в поезде. Ты должна отвезти этих детей в Ванзу. Ты слышишь меня?

– Нет… Я не могу…

– Ты можешь все. Ты моя девочка в ореоле из радуги. У тебя офигенная магия. Никогда не забывай об этом. – Он взял в ладони мое лицо и поцеловал так, словно я была самым прекрасным лакомством, которое он пробовал в своей жизни.

А потом я услышала хруст гравия. Джек спрыгнул на насыпь и направился к кружку парней, которые били и пинали лежавшего на земле Бахати.

– Отпустите его, – сказал Джек, направив на них винтовку. Его тон не оставлял места для возражений. Он знал, что у него нет патронов, я знала, что у него нет патронов, но они даже не подозревали об этом.

Парни попятились от Бахати и встали возле мини-вэна. Джек направлял дуло на каждого из них поочередно, не позволяя им опомниться.

– Бахати, прыгай в поезд, – сказал Джек свернувшемуся на земле парню. У Бахати заплыл глаз, он был плох, но все-таки встал на ноги и, держась за коленку, захромал к поезду.

– Эй, ты. – Джек постучал дулом в стекло водителя. – Выходи с поднятыми руками и открой заднюю дверцу.

Поначалу, казалось, парень не слышал его, но потом выставил наружу сначала одну ногу, потом другую. У меня сжалось сердце, когда я увидела его лицо. Через его лоб до щеки шла открытая рана, рассекшая бровь. Кровь уже начала засыхать, оставив на коже красный поток. На запястье было что-то повязано. Красная бандана, трепетавшая на ветру. Я уже где-то видела его.

Где?

Когда?

И тут меня озарило. В полиции. Когда я ездила туда с Гомой. Он произвел на меня жуткое впечатление. Вернее, его глаза. В них было что-то ледяное, пустое, контрастировавшее с его улыбкой.

К. К. Так назвал его инспектор Хамиси. Я содрогнулась, вспомнив его смех, когда он пытался переехать Джека.

Ке-ке-ке-ке-ке. Смех гиены над падалью.

Я протянула Бахати руку и помогла забраться в вагон. Из его носа текла струйка крови.

– Открой заднюю дверцу, – сказал Джек водителю.

К.К. лениво, словно на воскресной прогулке, направился к задней дверце.

– Не знаю, кто ты такой…

– Заткнись. – Джек подтолкнул его стволом. – Выпусти ее.

– Кого выпустить? – К.К. открыл замок и шагнул в сторону.

Я не видела, что было в фургоне, но Джек выглядел недовольным.

– Где она? – спросил он. – Что вы сделали со Схоластикой?

– Джек! – вмешался Бахати, держась за челюсть. – Схоластика осталась на ферме. Гома не отпустила ее. Она хочет заказать ей очки. Я приехал один.

Джек недоверчиво покосился на него.

– Тогда чего ты сшибся рогами с этими засранцами?

– Потому что они били моего отца. Я приехал за тобой, а вместо этого увидел в лагере отца. Он не сказал им, где дети, и они мучили его и моранов. Если бы не мое появление… – Бахати закрыл глаза. – Во мне что-то переклинило, Джек. Я не думал. Я просто помчался за ними.

– Подонки. – Джек медленно отступал от парней, не опуская винтовки. – Мы уезжаем. Нам не нужны проблемы. Садитесь в машину и сваливайте.

Поезд набирал скорость. Я уже с трудом слышала Джека сквозь стук колес.

«Давай, Джек. Уходи».

– Точно, – ответил К.К. – Мы тоже не хотим проблем.

Он повернулся и пошел к мини-вэну, но нагнулся, как будто хотел завязать шнурок. Что-то сверкнуло, и бандит выпрямился. Когда я сообразила, что это стальной блеск мачете, оно уже летело к Джеку с грозным вуш-ш-ш. Я охнула, когда Джек рванулся в сторону, уклоняясь от него.

Через две секунды он пошатнулся. Красное пятно окрасило его майку и расползалось по рукаву. Кровь струйками полилась по руке и закапала на землю. Джек был ранен.

Его колени глухо стукнулись о землю. Винтовка выпала из руки, когда он схватился за плечо, зажимая рану, чтобы остановить кровь.

– Мы тоже не хотим проблем, – повторил К. К. Он подошел к Джеку и подобрал винтовку. Потом наступил башмаком на лицо Джека и медленно, медленно надавливал, пока Джек не упал навзничь. – Я хочу, чтобы ты облизал мои ботинки за все доставленные мне хлопоты. Мне пришлось ездить по дорогам, разыскивать вас. Ты понял? – Он показал на рану на своем лице. Это я получил от шефа масаи, который украл мой груз. Знаешь, что я сделал ему? Я переломал ему ноги. Мои люди спросили: «Почему, К. К. Почему ты не убил ублюдка?» – К.К. потер пятнистые волосы на голове и наклонил голову вправо, потом влево, словно прислушивался к голосам в своей голове. – Видишь ли, большинство людей не понимают этого. Упоительности страдания. Я страдаю, когда убиваю. Убивать легко и просто, как погасить окурок сигареты.

Джек поморщился, когда К.К. провел каблуком по его лицу.

– Но вот продлить страдания… ах. Трансформировать. Это искусство. Я сделал из этого старейшины шедевр. Какая польза от пастуха, который не может ходить? – Он разразился своим отвратительным смехом. Подручные присоединились к нему. Они стояли над Джеком и смеялись, вспоминая, что они сделали с Олонаной.

– Пошел ты… – Джек плюнул в К. К. Лужа крови уже растекалась вокруг него по земле.

«Вставай, Джек. Беги! – Каждая клеточка моего тела кричала ему эти слова. – Сейчас или никогда». – Но я не знала, может ли он подняться, может ли бежать. Знала только, что с каждой секундой мы уезжали все дальше и дальше от него.

– Ой-ой, – сказал К.К. – Зачем употреблять такие слова? Так ты не хочешь облизать мои ботинки? Ладно. – Он сбросил с себя зловещую маску и перестал улыбаться. Теперь он выглядел как стервятник, каким и был внутри и снаружи. – Тогда я отрежу твой язык и вытру им ботинки, а ты посмотришь на это. Но пока что мой товар уезжает, и я сержусь. Ты… – отрывисто приказал он одному из подручных, – займись машинистом. А вы двое ступайте к детям. Возьмите мачете. Сделайте это в поезде. Зарежьте их, как тех коз, с которыми они едут. И девчонку тоже.

– Если вы их тронете, я…

– Что ты? – К.К. надавил башмаком на рану Джека и глядел, как он извивается в пыли. – Ты даже встать не можешь. – Он похлопал по телу Джека и достал его бумажник. – Ты уже ни на что не годишься, Джек Уорден. – Он прочел имя на водительском удостоверении Джека и швырнул его на землю. – Знаешь почему? Потому что ты покойник. – К.К. нажал на спусковой крючок.

Секунду он стоял, моргая, когда ничего не произошло – кровь не брызнула в разные стороны.

– Наш петушок, – сказал он, показав стволом на Джека, – был без яиц. – Он залился долгим хохотом. – Все притворство, патронов не было. И ты… ты вышел к нам, словно они были. Ке-ке-ке-ке-ке.

Он все еще смеялся, когда Джек схватился за ствол и ударил бандита прикладом. К.К. отшатнулся, держась за нос. Джек что-то крикнул, но его слова уже я не могла понять из-за расстояния между нами.

Джек рванулся вперед и ударил К.К. еще раз, но тут один из подручных схватил Джека за горло. Тот самый, которого К.К. отправил к машинисту.

Блин. Он вернулся на помощь шефу.

Краем глаза я уловила какое-то движение и снова выругалась. Я так переживала за Джека, что не заметила, как двое других парней, которых К.К. послал за детьми, залезли на движущийся поезд. Они схватились за поручни в нескольких вагонах от нас и теперь пробирались к нам.

Все происходило слишком быстро, и я растерялась. Там К. К. избивал Джека, которого держал подручный. Тут смерть с мачете в руке приближалась к детям. Сердце бешено стучало и готово было взорваться. Я схватилась за дверь так, что побелели костяшки, и пыталась сообразить, что же делать.

– Бахати. – Я тряхнула масаи. Он лежал возле одной из клеток, его тело подрагивало при движении поезда. – Черт. – Он потерял сознание, и я не знала, выживет ли он.

Я бросилась к открытой двери и выглянула снова. Парни цеплялись за все, что могли, и продвигались к нам, когда находили опору для ног. Джек скрылся из виду. Теперь в его ударах было грозное, стихийное бешенство. Он дрался не просто с двумя парнями, он дрался с монстрами, которые похитили у него Лили. Он вкладывал в кулаки всю накопившуюся боль, обиду и злость. Но он был ранен и плохо владел раненой рукой, когда на него набрасывались с разных сторон.

«Что бы ни случилось, оставайся в поезде. Ты должна отвезти этих детей в Ванзу».

Я подавила рыдание. Я должна задвинуть и запереть дверь. Я не должна допустить, чтобы те парни добрались до детей.

Я сбросила со спины рюкзак и потянула за дверь. Она не слушалась. Я напрягала все силы и дергала ее.

Бесполезно. Она весила тонну.

Дети смотрели на меня, вытаращив глаза. Они все еще радовались избавлению. Один из них сунул руки под мышки, словно обнимал себя.

– Все нормально, все будет хорошо, – сказала я им. Это была ложь. Откровенная, наглая ложь. – Ну-ка, помогите мне, – попросила я. – Давайте попробуем вместе!

Я дергала изо всех сил, тянула дверь на себя, напрягая все мышцы, а дети толкали ее с другой стороны. Сначала она не поддавалась, но потом после рывка заскользила по пазам. Козы заблеяли, когда в вагоне стало темно. Теперь свет попадал к нам лишь через узкие прорези в стенках вагона.

– Молодцы! – похвалила я ребятишек, хотя мне страшно хотелось открыть ее снова в отчаянной надежде, что Джек выкрутится из той переделки, ну, как-нибудь сумеет выкрутиться.

Я поискала глазами, чем можно запереть дверь, чтобы она не скользила назад, но ничего не нашла.

«Черт. Она запирается снаружи. Это ведь вагон для перевозки скота».

Мне хотелось биться головой о дверь. У меня тряслись руки. Я не знала, долго ли смогу продержаться. Я выглянула в щель. Парней я не увидела, но поняла, что они скоро доберутся до нас. У меня выступили капельки пота на верхней губе.

«Думай! Думай! Должно быть какое-то решение».

В моей голове вспыхнула лампочка. Да, дело трудное, но другого выхода нет. Я отпустила дверь. Она поползла и открылась со скрежетом и стуком. Я выглянула наружу. Джека уже не было видно. Мы оставили его далеко позади. Но я видела парней. И между нами оставался лишь один вагон.

Я высунула ногу и нащупала опору в решетчатой стенке. Мои пальцы уцепились за одну из трубок, проходивших над головой, и я выбралась на наружную стенку вагона. Поезд уже набрал скорость, и насыпь под колесами слилась в расплывчатую серую полосу. Ветер бил мне в лицо, и я зажмурилась. Блин. Блин. Блин. Блин.

У меня дрожали пальцы, когда я оторвала их от трубки и схватилась за прорезь сначала одной рукой, потом, очень медленно, другой.

– Что вы делаете, мисс? – спросил какой-то мальчик.

Я уцепилась за наружную стенку, испуганная до безобразия, у меня сжались челюсти от страха, но я ухитрилась ответить голосом учительницы:

– Я хочу отцепить вагоны, чтобы плохие дядьки не добрались до нас. А вы оставайтесь в вагоне. Ладно?

Мои кости дребезжали от стука поезда, но я строго посмотрела на мальчишку, и он кивнул. Я услышала, как он перевел мои слова остальным детям, не знавшим английский. Я захлопнула форточку на той части меня, которая визжала: «Отцепить вагоны? Ты спятила, дура? Ты даже не знаешь, как это делается. Ты умрешь там, между вагонами!»

«Я умру при любом раскладе. Так что хотя бы попытаюсь что-то сделать для нашего спасения».

Я медленно пробиралась к задней стенке вагона, передвигая ноги к одной прорези, потом к другой и все время цепляясь за верхние. Я проглатывала страх, густым комом бившийся у меня в горле, потому что расстояние между мной и парнями сокращалось. Они увидели меня. У того, что лез первым, за спиной виднелось мачете, засунутое за ремень штанов. Бандиты глядели на меня красными от ветра глазами. Их продвижение замедляло только то, что на их вагоне не было таких прорезей, как на моем, и им было почти не за что хвататься. Я добралась до задней стенки вагона раньше них. Там была приварена металлическая лестница. Я перелезла на нее и, крепко держась, пыталась сообразить, как отцепить вагон.

«Блин, если бы я знала, как это делается».

Меня чуть не тошнило от страха. У меня кружилась голова. То ли при мысли о стремительно приближавшейся смерти, то ли просто от мелькания шпал между вагонами.

«Я не могу отцепить вагон. Я не знаю, как это делается».

Моя уверенность в себе рассыпалась вдребезги. С меня сползла маска бравады, которую я носила при детях.

«Я потеряла Мо.

Я потеряла Джека.

И теперь я потеряю этих ребятишек».

Смертная тоска стиснула мне грудь и мешала дышать. Я услышала стук. Еще один. Парни прыгнули на соседний вагон. Через считаные минуты они доберутся до нас. Уже окончательно рассвело, и бесконечная ночь сменилась днем. Мы убегали, убегали, мы сопротивлялись, но скоро все закончится. Между теми парнями и детьми была только я.

«Ты моя девочка в ореоле из радуги. У тебя офигенная магия. Никогда не забывай об этом».

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и выпрямилась. «Правильно. У меня офигенная магия».

Я видела сцепку, видела замок на стержне. Надо было лишь сообразить, как это расцепить.

– Рычаг.

Я повернулась и увидела Бахати. Он цеплялся за угол вагона.

– Дети сказали мне, куда ты делась, когда я пришел в себя. – Он добрался до меня, все еще слабый.

– Ты молодец, Бахати! – воскликнула я. – Боже, я готова тебя расцеловать!

Он поморщился.

– Ты попала в эту переделку из-за меня, мисс Родел. Я приношу несчастье. Недаром меня прозвали Бахати Мбайя. Вы с Джеком уже уехали бы, но тут появился я и все испортил. – Он схватился за перекладину лестницы и, расставив ноги, оказался в промежутке между вагонами.

– Бахати, стой! Что ты делаешь? – Я дернула его за рубашку, и на мгновение мы с ним повисли над мелькавшими шпалами. У меня сжался желудок при мысли о том, каково будет упасть под грохочущие стальные колеса.

– За рычаг можно дернуть только со стороны следующего вагона, – сказал Бахати, когда мы обрели равновесие. – Мне нужно туда прыгнуть.

– Подожди! – Я снова остановила его. – Если ты прыгнешь на тот вагон, ты уже не сможешь вернуться к нам, когда откроешь сцепку. Ты окажешься с теми парнями, и бог знает, как они разозлятся, что не добрались до детей.

– Знаю. – Это была самая короткая фраза, какую я когда-либо слышала от него. Мне даже захотелось, чтобы он наполнил последовавшее за этим молчание своей болтовней, но мы сейчас мчались вперед под ритм невысказанных вещей – неожиданных ситуаций, неожиданного самопожертвования.

– Бахат…

– Пора мне заработать имя воина, мисс Родел. – И тут парень, прыгавший на свою кровать при виде ящерицы, визжавший из-за сверчков и убегавший от бабочек, прыгнул. Его длинные, тонкие ноги встали между вагонами, хоть он и покачнулся из-за разбитой коленки. Он повернул ко мне лицо с заплывшим глазом, попробовал улыбнуться и дернул за рычаг.

– Кассериан ингера, – проговорил он, когда вагоны расцепились и стали удаляться друг от друга. «Как там дети?»

– Сапати… – Я сглотнула комок в горле и прогнала слезы. Подручные К. К. были почти над ним. – Сапати ингера. Все дети здоровы.

Когда хвост поезда отвалился, словно отрубленная половина гигантского питона, я потеряла его из виду.

– Спасибо тебе, Бахати, – прошептала я, надеясь, что ветер донесет до него мои слова.

Видение Лоньоки оказалось верным. Он видел Бахати скачущим на гигантской змее, где тот дрался со своими и помогал белым людям. Только Лоньоки истолковал это неверно. Змея оказалась поездом, и Бахати дрался с подручными К.К., защищая детей-альбиносов. Но все равно, если бы Бахати слушал старейшин, если бы ни во что не ввязывался, как велел ему отец, то был бы в безопасности.

Во мне бушевали эмоции. Как много тонких нитей связывало нас друг с другом. По обе стороны от поезда простирались бесконечные равнины, огромные и пустынные. Я ехала в последнем вагоне на последнем этапе пути до Ванзы и с любовью и болью вспоминала те последние минуты, когда я видела Бахати и Джека.

Глава 19

– Тринадцать? Она привела тринадцать детей? – с ужасом закричала женщина за дверью. – Почему нас не известили?

– Она просто пришла с ними к воротам, – сообщил охранник, который провел нас в приют. – Мы сказали ей, что она должна поговорить с региональным комиссаром, но она отказалась. Честно говоря, у них слишком изможденный вид, чтобы куда-то идти.

Я сидела на скамье возле кабинета, когда они ходили взад и вперед. Позади была мучительная дорога, когда я с детьми много часов сидела в вагоне, полном коз. Наш поезд долго стоял на следующей станции, вероятно, из-за потерявшихся вагонов. Мы не смели даже пикнуть. Мы не знали, кто наш друг, а кто враг, поэтому тихо сидели, пока поезд не прибыл в Ванзу.

Скорее всего, мы являли собой жалкое зрелище, когда выбрались из того вагона. Свободный от службы полицейский заметил нас и вызвался отвезти в приют. Я оставила у начальника станции свою фамилию и номер значка полицейского, прежде чем сесть в частный дала-дала, который полицейский вызвал для нас. Я не собиралась рисковать, когда мы были так близко от цели, но мой выбор был ограничен. Я не могла выйти просто так из вокзала и пойти с ними по улице.

Тот полицейский оказался еще одним хорошим человеком. Мы с детьми никогда не одолели бы такую дорогу без Джека, Олонаны и Бахати. Я мысленно добавила и полицейского к списку людей, которые сделали это возможным.

Ванза запомнилась мне свежим ветром с прекрасного озера и стремительно росшим ввысь горизонтом. Она расположилась на берегу озера Виктория в окружении холмов, усеянных огромными скалами. Приют был довольно далеко от железнодорожного вокзала, его окружал забор из колючей проволоки, а на воротах стояла охрана. Это был вовсе не детский санаторий, который рисовался в моем воображении. Меня неприятно поразил затхлый запах, доносившийся из спален. Дети спали на койках по двое. Игравшие во дворе носили синюю форму, их молочно-белая кожа резко контрастировала с синим цветом. И все-таки они казались счастливыми – они чувствовали себя в безопасности, и это было для них счастьем. Они могли бегать, играть и кричать.

– Чуи, чуи, симба! Леопард, леопард, лев! – скандировали они, носились кругами и салили друг друга.

Мои дети смотрели на них, стоя у ободранной стены. Приют был набит детьми до отказа и нуждался в деньгах. Мне была понятна реакция женщины, встречи с которой я дожидалась.

– Мисс Эмерсон? – Она открыла дверь и прочитала на бумажке мое имя, нацарапанное для нее охранником. – Добро пожаловать. Я – Джозефина Монтати, управляю этим приютом. Пожалуйста… – Она показала рукой на стул возле ее стола. – Как я понимаю, вы привезли детей и хотите оставить их у нас. Тринадцать, если я не ошибаюсь? – Она была внушительной и импозантной, несмотря на хрупкую фигурку. Лет шестидесяти, если не больше. Нахмуренные брови, волосы заплетены в косички.

– Да, верно, но некоторые из них были похищены. Я уверена, что их ищут родные и будут рады их возвращению.

– А как эти дети оказались у вас?

Я рассказала ей как можно подробнее свою историю, а она глядела на меня поверх очков-половинок. Когда я закончила, она со вздохом откинулась на спинку стула.

– Лгать не стану. Я не рада их видеть. У нас не хватает средств. Вы сами видите. – Она показала жестом на окно, на обветшавшие постройки на территории. – Многие из альбиносов почти слепые. Нам нужны специальные учебники. Постельное белье. Панамы. Солнцезащитый крем… – Она замолчала и покачала головой. – Простите. Я приношу свои извинения. Вы спасли тринадцать жизней. Рисковали собственной. Вы тревожитесь за ваших друзей. А я все про свои проблемы. Простите. Я устрою этих ребятишек. Нам нужно заполнить несколько бланков, и вы сможете уйти. Только сначала мы покормим вас и детей, хорошо? Я уверена, что вы все очень усталые и голодные.

– Было бы неплохо, – ответила я. Самой мне было не до еды. Я слишком тревожилась за Джека и Бахати, но дети были в дороге много-премного часов. – Только я хочу спросить у вас еще кое о чем. Вы знаете мужчину по имени Габриель?

– Я знаю двух Габриелей. – Она сняла очки и положила их на стол.

– Моя сестра работала с ним, они привозили вам детей.

– А-а, вы имеете в виду Габриеля Лукаса? Так та прелестная молодая леди, с которой он приезжал… это ваша сестра?

– Вы знали ее?

– Да, но я ее давно не видела. У нее уже закончился волонтерский контракт?

– Нет. Моя сестра… она погибла во время теракта в молле «Килимани».

– О-о. – Джозефина вышла из-за стола и обняла меня. – Как мне жаль!.. Какая ужасная катастрофа случилась с такой прекрасной душой.

– Спасибо. – Я задержалась в ее объятиях чуть дольше, чем полагалось. Некоторые люди наделены потрясающей способностью утешать и успокаивать. Джозефина Монтати была одной из них.

– Я надеялась, что вы сможете сообщить мне что-нибудь о Габриеле, – продолжила я, когда она отошла. – Его сестра и дочка давно ничего о нем не слышали.

– Ну-ка, дайте мне подумать… – Джозефина снова надела очки и подошла к журналу записей. – В последний раз он был тут в июне. С тех пор я его не видела. Я решила, что он занялся постройкой дома в Ванзе.

– У него дом в Ванзе?

– Он говорил, что переедет сюда, чтобы дочка могла ходить здесь в школу. Он не хочет, чтобы она жила в приюте. Он знает, какие у нас условия. Он привез к нам в общей сложности двадцать четыре ребенка. За несколько лет, конечно. Не всех разом, как вы. – Она засмеялась. – Хороший человек, этот Габриель. Золотое сердце. Он много ездит, но я удивлена, почему он не общался с семьей. Я как следует отругаю его в следующий раз, когда мы увидимся.

Я почувствовала облегчение. Габриель – хороший парень. Он привозил детей в приют, как и обещал их родителям. Он не обманывал мою сестру. Он приезжал сюда вместе с ней. Но где же он, черт побери?

– Ничего, если я воспользуюсь вашим телефоном? – спросила я Джозефину.

– Да, конечно. Я отведу детей в столовую. Приходите к нам, когда закончите разговор.

– Спасибо, – поблагодарила я, и она закрыла за собой дверь.

Я взялась за трубку и снова положила ее. У меня дрожали руки. Я сравнивала себя с высоким столбом из кирпичей, сложенных кое-как, один на другой. Один толчок – и я рассыплюсь. Я держалась все это время, но тут, в пустой комнате и наедине со своими мыслями, я начала разваливаться.

Последние дни были перегружены самыми разными эмоциями. Это и невероятный кайф от занятий любовью с Джеком, и неожиданная встреча с Олонаной, когда из тумана материализовались тринадцать детей, и огромная ответственность за них, и восторг, когда мы убежали от наших преследователей, и ужасная горечь от разлуки с Джеком, и Бахати, глядевший на меня из удалявшегося вагона…

И вот я сидела в офисе Джозефины Монтати, глядела на царапины на ее столе и собиралась позвонить Гоме и сообщить, что я не знаю, где ее внук. Ее единственный живой член семьи.

– Алло, – прохрипела она, когда я наконец набрала номер.

– Гома? Это я, Родел.

– Родел? – Она захихикала. – А что, Джек злится и не хочет говорить со мной?

– Нет, он… – Пропал. Но я не могла заставить себя это произнести. – С чего Джеку злиться на вас?

– Что я не отправила Схоластику с Бахати. У вас все в порядке? У тебя голос какой-то… странный. Не говори мне, что вы до сих пор ждете Бахати. Неужели этот цыпленок в штанах…

– Нет, Бахати… он приехал за нами. Просто… просто…

– Ну, говори же, девочка. У меня фитнес-программа «Зумба» на DVD проматывается зря.

– Гома, я не знаю, где они.

– Кто они?

– Джек и Бахати. – Я рассказала ей все, что случилось – от того момента, когда мы с Джеком ушли из Магесы и встретили Олонану, и до того, как я рассталась с Джеком и Бахати. Закончив, я стала ждать реакции Гомы. Трубка молчала.

– Гома? – Блин. Пожалуй, зря я позвонила.

– Я тут. Просто я перебираю всякие радостные мысли. Мой дорогой Сэм всегда так делал, когда мы влипали в неприятности. «Радостные мысли, – говорил он. – Радостные мысли». Вот и сейчас я думаю, как бы мне хотелось привязать этого ублюдка К.К. к своему джипу и проволочь через терновник. Кто тронет моего внука, тот не уйдет от возмездия, пока мои легкие еще способны изрыгать огонь. Я поджарю его задницу до хрустящей корочки. Пусть он молится, чтобы с Джеком и Бахати ничего не случилось. А у тебя и детей все в порядке?

– Все нормально. Я вот подумала – может, вы свяжетесь с инспектором Хамиси? Может, он знает кого-нибудь в здешней полиции, кто может выслать наряд на их поиски?

– О, не беспокойся. Я их всех мобилизую. Как только положу трубку. А потом сяду в машину и поеду прямо в Ванзу. Ты только держись сама. Мы найдем наших мальчиков, слышишь меня? Даже если мне придется своими руками перевернуть каждый камень.

Я боялась, что это известие сломит ее, а она встала на дыбы как дракон, выпустила когти и готова была порвать всех врагов на кусочки. Ее реакция ободрила меня и зажгла во мне ад надежды.

– Да, Гома, – ответила я. – Давайте искать наших мальчиков. – На секунду я усомнилась, вправду ли она такая сильная, или теперь она сидит, опустив голову, глядит на вздувшиеся, старые вены на своих руках и думает, найдут ли они силы положить цветы еще на одну могилу.

Закончив разговор, я вышла из кабинета. Во дворе все еще играли дети. Приехавшие со мной новенькие вышли из столовой и ждали, когда им выдадут новую форму. Они потащили меня к картонной коробке, изображавшей стол. На ней вместо тарелок лежали вырезанные из газет квадратики. Я села на табурет, а они мне понарошку налили чай в миниатюрную щербатую чашку.

– Асанте. – Я сделала глоток и помахала на рот рукой, словно обожгла себе язык.

– Мото сана! Очень горячо! – Они засмеялись и угостили меня невидимой едой.

Потом я угостила чаем соломенную куклу, сидевшую напротив меня. Тут на меня упала чья-то тень.

– Стоило мне отвернуться на секунду, а ты уже тут чаи распиваешь.

У меня перехватило дыхание. Этот голос был как бальзам на мое израненное сердце.

– Джек! Джек! – Детишки обступили его толпой.

– Ты опоздал, – ответила я, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слезы. Его рука была перевязана грязной тряпкой, на отросшей щетине запеклась кровь, губы разбитые и распухшие. Он стоял, прямой и неподвижный как доска, в покрытых пылью лохмотьях. Казалось, что у него свело судорогами все мышцы.

Никогда в жизни я не видела мужчины красивее.

Я бы бросилась к нему и обняла, но моя нервная система была так перегружена из-за радостного шока, что я просто сидела, держа игрушечный чайник.

– Моя подружка мне изменила и не пришла на свидание, – ответил он, сел напротив меня на детский стульчик и посадил на колени куклу. Он сказал это, но его глаза говорили другие слова.

«Ты молодец.

Ты все сумела.

Господи, дай мне просто поглядеть на тебя».

Так мы и сидели, глядя друг на друга через перевернутую картонную коробку, а вокруг нас бегали дети. Джек разжал мои пальцы, взял у меня чайничек и налил понарошку две кукольные чашки. Я взяла одну, он другую, и мы молча чокнулись ими. Это был наш тост. Мы понарошку ели, понарошку пили. Воздух гудел вокруг нас, тяжелый от невысказанных слов, а мы даже не могли пошевелить языком.

– Я думала… Я думала, что ты… – Слеза упала на картон, словно дождевая капля.

– Тс-с-с. Ты здесь. Я здесь. Все так, как и должно быть.

– Джек, Бахати…

– С ним все нормально. Он в машине, там, у ворот. У нас все хорошо. – Он встал и протянул ко мне руки. – Иди сюда, моя сладкая. – Его голос звучал хрипло от желания.

Джек Флиггин Уорден. Он уцелел, выжил. И Бахати тоже.

Я врезалась лицом в его грудь, возможно, с излишним энтузиазмом, потому что он тихонько охнул.

– Ой, прости. Тебе боль…

– Замолчи, Родел. – Он завладел моими губами, и его поцелуй зазвенел в моих венах.

Мои руки обвились вокруг его шеи; я таяла от его жара. Я хотела исцелить нежнейшими поцелуями все раны на его губах, зализать языком все ссадины и ушибы. Я хотела любить его, словно он был частью меня самой.

– Мисс Эмерсон? – Я оторвалась от его губ и обнаружила, что на нас, подняв брови, глядела Джозефина Монтати.

– Простите. – Я кротко улыбнулась ей. На нас с радостным интересом смотрели дети. – Мои друзья уцелели. Оба. Я так счастлива!

– Я вижу. Рада, что у вас все закончилось благополучно, – сказала она Джеку.

– Сейчас мы зайдем к вам и заполним документы. – Я кивнула на пачку листков в ее руке. – Вы можете дать нам несколько минут?

– Конечно. Я буду у себя.

– Нам? – переспросил Джек, когда она ушла. – Мне нравится, как ты втягиваешь меня в эти дела. Я не уверен, что мое участие ограничится заполнением нескольких бланков. – Он сжал свои ободранные до крови костяшки пальцев.

– Что ж, я не выпущу тебя из поля зрения. Но прежде всего я хочу видеть Бахати. И хочу услышать в подробностях, как все случилось.

– Случилось то, что К.К. и его придурок начали меня месить. – Джек взял меня за руку, когда охранник открыл для нас ворота.

– Да. Тогда я была еще недалеко, – ответила я и подумала, что моя рука до смешного радуется его руке. И мое сердце тоже счастливо. – Переходи к приятному. Ну, когда ты разметал их обоих и дал им по заднице.

– Вообще-то все не совсем так. – Он засмеялся. – Я лежал на спине, уверенный, что мне конец, когда они вдруг заспорили. К.К. злился, потому что велел этому парню бежать к машинисту и остановить поезд, а теперь поезд был уже далеко, и дети уезжали от них. Тот орал, что он вернулся спасти К.К., когда увидел, что я одолеваю. Тогда К. К. заорал, что он не нуждается ни в чьей помощи и что это просто неуважение к нему.

Между тем я лежал на земле возле машины Бахати. Дверца была распахнута, после того как они вытащили его наружу, и что я увидел? Сумка Бахати – та, которую он использует, когда надевает полное одеяние масаи в «Гран-Тюльпане». Она упала с сиденья на пол; из нее торчало копье. Пока К. К. и его дружок ругались, я тихонько подполз к нему.

Остальное произошло быстро, как в тумане. Сначала я нанес удар второму придурку – взмахнул копьем и рассек ему ногу. Потом бросился на К.К., но он мелкий, проворный и свирепый. Он увертывался от моих ударов, пытался меня измотать. Знал, что я долго не протяну с раненой рукой. Чем больше проходило времени, тем дальше вы уезжали. Наконец я все-таки загнал К.К. в фургон. Связал его с дружком, спина к спине. Я запер их там, где они держали детей. Без воздуха, без окон, без света. К.К. хохотал, когда я уходил. Жуткий, маленький мерзавец. Он сказал, что ему нравится ирония такой ситуации.

– Мне даже вспоминать его неприятно, – сказала я. – Надо сообщить в полицию, где их искать. Да, кстати, надо позвонить Гоме. Она уже поднимает полицию на ноги… – Я остановилась как вкопанная, когда увидела автомобиль. – Боже мой, вы ухитрились приехать сюда на Сьюзи?

Она была помятая, побитая, грязная. Бампер перекошен, одна фара разбита, другая болталась.

– Ро, это ты? – услышала я тихий, жалобный голос.

«Ро. Он назвал меня Ро». Я усмехнулась как идиотка. Теперь он считает меня своей подругой.

– Бахати?

Он лежал на заднем сиденье, завернутый в блестящее термоодеяло, и походил на картофелину перед запеканием в духовке.

– Как ты себя чувствуешь?

– Глаз совсем заплыл. – Он смотрел на меня одним глазом. – Но ведь это пройдет, правда? Я еще заработаю деньги своим лицом. Мне очень холодно. Возможно, мне понадобится операция на колене. Все болит. Я с трудом могу пошевелиться, но я счастлив тебя видеть. Оу-у, – простонал он, пытаясь перевернуться на другой бок.

Я озабоченно взглянула на Джека, но он закатил глаза.

– Мы попросим в приюте обезболивающее, – сказал он. – Потом отвезем тебя к доктору. Ты хочешь пойти сейчас с нами?

– Мне вряд ли удастся встать.

– Ты голоден? – спросила я. – Может, поешь у них?

– Нет. Кажется, я не смогу есть. У меня болит челюсть. Разбит нос. Я ничего не смогу взять в рот, и у меня вот здесь порез. – Он высунул язык, чтобы я посмотрела.

– Тебя ждут все дети. И сотрудники тоже. Ты настоящий герой, Бахати, – сказал Джек. – Они хотят сфоткаться с тобой.

– Правда? – Бахати убрал язык.

– Да. Но ты не беспокойся, лежи. Я скажу им, что ты не можешь. Пойдем, Родел.

– Подожди. – Послышалось громкое шуршание, это Бахати откидывал одеяло. – Может, я смогу немножко пройти.

– Ты уверен? Ты в неважном состоянии, дружище.

– Я знаю, но не хочу их разочаровывать.

– Ладно. Тогда пойдем. – Джек открыл дверцу и протянул руку.

– Нет. Не так. Дай мою сумку. Я хочу пойти в одежде масаи.

– Ты что, серьезно?

Но Бахати настаивал. Мы отвернулись и слышали только стук и ругань, пока он переодевался в машине.

– Так как же ты нашел его? – спросила я.

– Я вскочил в Сьюзи, помчался вдогонку за вами и обнаружил хвост поезда, отцепленный от состава. Тогда я решил, что они добрались до вас. Господи, Родел, я решил, что все пропало. Я схватил тяжелый ключ и пошел туда, но по дороге услышал странный звук. Я пошел на тот звук и наткнулся на два пучка травы. Под ними лежал Бахати и чихал. Он спрыгнул с поезда и присыпал себя землей, чтобы его не заметили те два парня. Он думал, что они будут искать его. Только когда он сообщил мне, что вы уехали, я смог снова нормально дышать.

– Я так боялась за тебя. – Я погладила Джека по щеке.

– А за меня? – пискнул из машины Бахати.

– За тебя тоже. – Я засмеялась и опустила руку. – Какая радость, что ты сумел сбежать от тех негодяев.

– Я очень ловко замаскировался. Как вы думаете, детям будет интересно? Вот что я сохранил на память. – Бахати показал вырванную с корнем траву.

– Давай я подержу ее. – Джек взял «сувенир» и помог Бахати вылезти. Мы поддерживали его, когда он захромал к воротам.

– Имя? – спросил охранник. Мы с Джеком уже были в его списке.

– Мое имя Бахати. Ну, это не совсем мое имя. Это мое прозвище. Или, скорее, часть моего прозвища. Вообще-то, я так и не получил свое воинское имя, но теперь я настоящий воин. Я спас своего отца. Он старейшина. Еще я спас детей и Ро. Меня пригласили, так что открой ворота. Меня там ждут! – С этими словами он торжественно взмахнул копьем.

Охранник тут же конфисковал копье. Бахати так и замер в той позе, вытянув руку. Джек вложил в нее желтеющий пучок травы. Мы мрачно ждали, а охранник переводил взгляд с меня на Бахати, с него на Джека. Тикали секунды. Потом охранник покачал головой и позвонил в офис.

– Мисс Джозефина говорит, что вы можете войти. – Он отпер ворота и шагнул в сторону.

– Видишь? – Бахати тряхнул травой, когда захромал мимо него.

Когда он вошел, дети окружили его с ликованием, словно встретили старого друга. Бахати выпрямился, у него повеселели глаза, и внезапно он перестал нуждаться в нашей поддержке.

– Пожалуй, тут все в порядке, – сказал Джек и повел меня к офису, где нас ждала Джозефина. Пока я заполняла документы, он позвонил Гоме. Из трубки полились смех и проклятья, я чувствовала в голосе Гомы огромное облегчение.

– Как там Схоластика? – спросил Джек. – Есть какие-нибудь новости от инспектора Хамиси про ее отца? – Он замолчал и стал слушать. – Ладно. Нет. Оставайся на месте. Скоро увидимся.

Я вопросительно посмотрела на него, когда он положил трубку.

– О Габриеле никаких новостей, – сказал он.

– Я уже говорила о нем с Джозефиной. – С ее позволения, я показала Джеку регистрационный журнал и все записи, касавшиеся Габриеля.

– Он честный человек, – сказал Джек, листая страницы.

– Габриель? – Джозефина вскинула брови. – Абсолютно. У вас были сомнения?

– Я не знал, что думать о нем. А теперь вопрос, где нам его искать? Его сестра беспокоится, а дочка хочет поскорее увидеть его.

– Я уже говорила Родел, что он строил дом в Ванзе. Может, вам стоит поискать его здесь?

– Кажется, я закончила. – Я подвинула Джозефине пачку бумаг. Тринадцать детей, а документов миллион. – Я написала все, что могла, но еще много чего не хватает. Я не знаю даты и места рождения, имена родителей…

– Тут уж ничего не поделаешь. Мы попробуем навести справки. – Джозефина вышла с нами во двор, где Бахати изображал, как он прыгнул между вагонов товарного состава. С его больной коленкой вышло неуклюже, но дети все равно были в восторге.

– Вам надо поесть перед уходом, – сказала Джозефина.

– Поесть? – Бахати тут же повернулся к ней. – А когда мы будем фотографироваться?

– Блестящая идея. Я с радостью сфотографирую вас со всеми детьми, которых вы привезли к нам. – Джозефина вывела нас с территории через задние ворота и пошла за камерой.

Вокруг нас плескалось озеро, испещренное лиловыми цветами, плавающими на островках из зеленых восковых листьев. В воде лежали валуны, некоторые балансировали один на другом, словно положенные гигантскими детьми, игравшими в камешки. Мы выстроились в одну линию на берегу, все шестнадцать человек, соединенные между собой, подобно произвольным нитям в гобелене, в этом узелке для большой и яркой вспышки камеры.

– Еще! – сказал Бахати, встав в позу.

Я чувствовала тепло руки Джека на своей талии, пока мы улыбались на камеру. Когда погасла новая вспышка, он повернулся и поцеловал меня.

– Когда мы останемся одни, я вымою тебе волосы, – шепнула я.

– Ты не любишь непокорные, взбитые ветром прически?

– Это просто ответная любезность. А что до таких причесок, то ты ошибаешься. По-моему, они чертовски сексуальные – я не могу дождаться, когда запущу пальцы в твои волосы.

Джек поперхнулся. Даже подавился.

– Тебе надо… – Он прокашлялся, восстанавливая дыхание. – Тебе надо чаще ездить на поездах. Кажется, они хорошо на тебя действуют. Ты ведешь себя более раскованно.

– Да? – Я привстала на цыпочки, чтобы достать до его уха. – Я могу назвать и другие вещи, на которых хочу покататься.

Я уверена, что на следующем снимке он получился с открытым ртом.

– Тебе нравится это, правда? – спросил он, почти не разжимая губ.

– Считай это моей местью за то, что ты сначала разыгрывал из себя недоступного, а потом исчез. – Я улыбнулась в объектив.

– Знаешь, в эту игру могут играть двое. – Он слегка понизил голос, а его пять пальцев потянулись к моему затылку. Он схватил меня за волосы, так что я не могла пошевелить головой. – Улыбнись, Родел.

Во время следующей вспышки я извивалась.

– В чем дело? – усмехнулся он и провел длинную, чувственную линию по моей спине от затылка до талии. – Твой английский сад не переносит тропическую жару?

– Благодарю вас. Этого достаточно, – сказала Джозефина, прекращая съемку.

«Ох, слава богу». Я отскочила от Джека и подумала, что именно такое ощущение бывает, когда в конце дня снимаешь корсет.

– Дети, пора возвращаться на территорию, – сказала Джозефина. – Попрощайтесь с вашими друзьями.

У меня перехватило горло, когда меня обнимали все ребята, поочередно.

– Квахери, – говорили они. – Асанте.

Я целовала их в белые, как снег, щеки и обнимала за плечи, понимая, что это лишь начало. Впереди у них еще долгий, долгий путь.

«Пожалуйста, мир, будь к ним милосердным, – думала я. – Или хотя бы просто оставь их в живых».

Я отошла в сторону, когда с ними стали прощаться Джек и Бахати. Деревья шептались вокруг нас кронами, солнечный свет играл в прятки сквозь листья. Я подошла к маленькому валуну на берегу и расстегнула рюкзак. Со вздохом достала записную книжку, и она сама раскрылась на странице, где я хранила листки моей сестры.

Пора было прощаться.

Озеро было гладким, как зеркало, в нем отражались белые, словно ангелы, облака и пронзительная голубизна неба. Было даже трудно определить, где кончалось одно и начиналось другое.

«Это прекрасное место, Мо. Свободное и бесконечное».

Я взяла три листка и прочла первый: 17 июля – Джума (Барака)

Потом положила его на воду, и он поплыл.

«Прощай, Джума. Как мне жалко, что мы не успели тебя забрать».

Я улыбнулась, взглянув на следующий листок: 29 августа – Сумуни (Маймоси)

«Прощай, Сумуни. Не бросай рэп. Пусть никто не заставит тебя молчать».

Я разгладила последний листок, и меня захлестнули эмоции: 1 сентября – Фураха (Магеса)

«Прощай, Фураха. Мы не встретились, потому что ты уже уехала с семьей из Магесы. И ты никогда не узнаешь о нас. Благодаря тебе спасено много жизней. Мы приехали за тобой, а нашли других. Где бы ты ни была, я надеюсь, что у тебя все благополучно. Надеюсь, что ты счастлива».

Я сидела на камне и глядела на уплывавшие от меня желтые листки бумаги. Они покачивались на воде, от них расходились слабые круги и таяли, словно эхо в широкой долине.

«Прощай, Мо». По моим щекам текли слезы.

По траве пробежал ветерок. Цветы медленно раскрывали чашечки, словно ветви коралла при низком приливе. Я надела на плечо рюкзак и пошла. Потом остановилась и обернулась. Я оставила на берегу свою записную книжку. Когда я наклонилась за ней, о камень ударилась волна и обдала меня брызгами с головы до ног. Холодная вода упала на мою нагретую на солнце кожу, и у меня захватило дух.

Откуда она взялась? Озеро такое спокойное.

И все-таки я вся была мокрая – руки, волосы, лицо.

– Погляди на себя, – сказал Джек, когда я вернулась к нему и Бахати. Они ждали меня, а дети уже ушли. – Ты выглядишь так, как будто тебя осыпали блестками.

– Блестками… – Я остановилась и вытянула руки. Капельки воды покрыли мою кожу, словно мелкие, серебристые блестки. – Ах, господи. – Я рассмеялась и посмотрела на озеро. Радость бурлила в моем сердце.

– В чем дело? – спросил Джек.

– Моя сестра. Она насыпала блестки в воздушный шар и положила его в мой шкаф. Он лопнул, и я несколько дней выглядела так, словно только что вернулась с диско-вечеринки. Наверно, она вот так попрощалась со мной.

Джек и Бахати озадаченно переглянулись.

– Не обращайте на меня внимания, – усмехнулась я. – Я счастлива! Я так счастлива, что могу крепко обнять вас обоих. – И чмокнула обоих в щеку.

– Как это – не обращать? – прорычал Джек, схватил меня в объятия и впился в мои губы. У меня закружилась голова. Я обвила руками его шею, а он оторвал меня от земли.

– О! – воскликнул Бахати и показал пальцем сначала на меня, потом на Джека. – О-оо-о! – Он попятился от нас с широкой ухмылкой на лице.

– Кажется, Бахати онемел, – сказал Джек, когда он ушел.

– Отпусти меня, Джек. – Мои ноги все еще болтались в воздухе.

– Нет.

– Нет?

– Тебя надо наказать за издевательство надо мной во время съемки.

– Джек, нет! – завизжала я, когда он бросил меня на свое плечо. – Я буду кусаться! Я укушу тебя в раненую руку!

– Ох, детка. – Он рассмеялся. – Я люблю, когда ты говоришь гадости.

Глава 20

Я шагнула под душ и закрыла глаза, когда на меня полилась вода. Горячие ручейки каскадом текли по лицу, волосам, спине, растворяя грязь и пыль последних дней. Я вдохнула запах тонкого, белого кусочка гостиничного мыла. Отныне я больше не буду считать само собой разумеющимися такие роскошные мелочи жизни.

В меня ударило дуновение холодного воздуха, когда открылась душевая кабина.

– Ты вернулся. – Я радостно улыбнулась. Джек смотрел на меня, лаская взглядом мое голое тело.

– Ты начала без меня. – Он шагнул под душ, не обращая внимания на то, что был полностью одет. Сильная мужская рука обняла меня за талию. Он поднял меня и поцеловал.

«Горячая вода, мыло и Джек с его особенными брендовыми поцелуями – от которых у тебя сносит крышу. Без преувеличения. Я могла бы провести тут весь день».

– У тебя намокла одежда, – сказала я, когда он поставил меня на ноги.

– Я больше не планирую это надевать. – Он выбрался из грязных, рваных джинсов и майки и ногой отшвырнул их в угол.

У меня забурлила кровь при виде Джека, представшего передо мной во всей своей нагой красе. Но тут я заметила багровые рубцы.

– О господи. – Я осторожно провела по одному из них, пересекшему грудь.

– Ничего страшного, – успокоил меня Джек. – Он выглядит хуже, чем на самом деле. – Он снова шагнул ко мне, но руку и плечо старался держать подальше от струй. – Мне сказали, чтобы я держал порез сухим. – Он показал на белый бинт, закрывший рану.

– Вот это? А все остальное нормально?

– Если хочешь, давай проверим? – Мой пульс учащенно забился, когда Джек рывком привлек меня к себе и покрыл мелкими поцелуями мою шею. Я прерывисто вздохнула, когда тяжелый напор его страсти оживил у меня воспоминания о часах, проведенных под грозой в палатке.

– Родел. – Он дотронулся ладонью до моей щеки.

Родель. Я чувствовала себя самой сексуальной женщиной на земле.

– Мы были слишком импульсивными, – сказал он, пристально глядя на меня. – Мы оба улетели. Мне надо было проявить осторожность. Мне надо было…

– Тс-с-с. Мы были у черта на куличках, а ты вряд ли носишь с собой запасные презервативы. К тому же у меня закончился цикл за несколько дней до нашего отъезда в Ванзу, и шансы, что я забеременею, очень невелики.

Он тяжело вздохнул и прижался лбом к моему лбу.

– Какое облегчение. И все-таки… на секунду, на эгоистичную секунду, когда я подумал о такой возможности, я ощутил такое огромное счастье.

Мне стало грустно. Я подумала о том, как он любил Лили. Он потрясающий отец. Но я улетала через несколько дней, чтобы успеть к началу учебного года, и мне было слишком больно думать о том, что могло бы быть у нас с Джеком.

Пар клубился вокруг, когда мы с Джеком молча намыливали друг друга, кожа к коже – любуясь, запоминая, дорожа этими минутами. Ресницы Джека, набухшие от воды, его сильные бедра, то, как шевелились при движении его мускулы, как курчавились от мыльной пены кончики волос.

Он обвязал бедра полотенцем, завернул меня в другое и отнес на кровать. Комната была обшарпанная, с ветхой мебелью, шторы в пятнах и дырах, но я была счастлива, хоть и устала.

– Горячий душ, мягкие простыни, настоящий матрас. Блаженство, да и только. – Я сидела на краю постели, а Джек вытирал мне волосы.

– Я тоже могу добавить к твоим словам парочку вещей. – Он взял пластиковую сумку, лежавшую на столике, и положил мне на колени.

– Что это? – Я заглянула в сумку и обнаружила крем с антибиотиками для его раны, щетку для волос, зубную пасту, жевательную резинку, лосьон и… упаковку презервативов.

– Я вот что хотел. – Джек встал возле меня на колени, забрал сумку из моих пальцев и махнул лосьоном. – Ложись, – шепнул он мне на ухо. – На живот.

От удовольствия у меня побежали по телу мурашки, когда он снял с меня полотенце и стал медленными и размеренными кругами разминать мои натруженные мышцы – ступни, икры, тыльную сторону коленей.

– Мммм. – Я прижалась к подушке. Я устала сильнее, чем думала. Я не спала целую вечность, но боролась с соблазном и не хотела закрывать глаза. – Полиция забрала К.К.?

– Нет. Когда они приехали туда, фургон уже исчез. Полицейские предположили, что те два парня, которые добирались до вас по вагонам, нашли его и выпустили.

У меня неприятно похолодело под ложечкой. Мысль о том, что К.К. гуляет на свободе, нервировала меня.

– Как Бахати? – спросила я. – Он поправится?

– Все нормально. У него ничего не сломано. – Джек перешел с моей ноги на спину. Я таяла под его крепкими, чувственными поглаживаниями. – Журналисты из газет прослышали об этой истории и попросили у него интервью. Сейчас он беседует с ними в конференц-зале. Огни, вспышки фотоаппаратов, ажиотаж.

– Замечательно. – Я засмеялась. – А Габриель? Есть ли новости о нем?

– Я нашел человека, строившего его дом. – Джек нагрел в ладонях новую порцию лосьона и взялся за мои плечи. – Стройка остановилась, потому что Габриель не заплатил ему за следующий этап. Я велел строителю связаться со мной, как только он что-нибудь услышит. Габриель вложил много денег в этот дом. Он не мог просто так бросить его.

Я сбилась с мыслей, потому что Джек массировал мне шею, вверх и вниз. Словно маятник, колебавшийся между двумя состояниями – от расслабления к возбуждению и обратно. Но у меня начали слипаться глаза.

– Джек, – пробормотала я. – Если ты сейчас не перестанешь, я засну.

– Вот и поспи. Позволь себе это. Ты уже долго не спала.

– Но время… Я не хочу терять его понапрасну. – Я перевернулась и посмотрела на Джека.

Его лицо помрачнело, но он тряхнул головой.

– Я не хочу даже думать об этом. Сейчас не хочу. Сейчас я хочу наслаждаться этими минутами. Этими чувствами. Твоей кожей. Твоими волосами на подушке. Твоими сонными карими глазами.

Я обняла его за шею, потому что не хотела, чтобы нас разделяло расстояние.

– Можно попросить тебя об одном одолжении?

– Конечно. – Его теплое дыхание щекотало мне лицо. Я не выдержала и в сотый раз отведала вкус его губ.

– Ты позволишь мне расчесать твои волосы?

Он засмеялся, но посерьезнел, когда увидел выражение моего лица.

– Ты не шутишь?

– Сядь. – Я похлопала по краю кровати и встала на колени за его спиной. Взяла щетку для волос и неторопливо провела по его мокрым и длинным, до плеч, волосам. Он сидел, застывший, не привыкший к тому, чтобы за ним ухаживали. Возможно, он прогнал своего парикмахера, но, скорее всего, дело было в другом. Скорее всего, он вообще не стригся после смерти Лили.

Через некоторое время его плечи расслабились. Я расчесывала густые рыжеватые волосы от корней до кончиков, осторожно распутывала их ласковыми движениями. Он запрокинул голову, и я улыбнулась, потому что он закрыл глаза. Каждый раз, когда я проводила щеткой по какой-то точке на его затылке, он урчал от блаженства.

– Это так приятно.

Комната наполнилась мягким светом, когда последние лучи солнца проникли сквозь шторы. Теплый свет упал на щеку Джека, смягчил черты его лица, заблестел в его щетине. Джек отдался во власть моих рук, подчинился нежной интимности этого акта.

Когда я закончила, он укрыл нас простыней и крепко прижал к себе мое тело. Мы уснули, нагие, сплетясь руками и ногами, не чувствуя потребности в словах и поцелуях, слишком утомленные, чтобы думать о надвигавшейся разлуке.

Глава 21

Я зашевелилась после рассвета, когда ранние автобусы дружно заскрипели и заскрежетали тормозами перед отелем. Джек лежал на боку, рука под подушкой, и лениво смотрел на меня из-под полуприкрытых век.

– Доброе утро, – улыбнулась я. Его волосы выглядели не так, как обычно, возможно, потому что они были расчесанные и чуточку влажные. Джек пригладил их на одну сторону и теперь походил на парня, рекламирующего шампунь. Густые, блестящие, с объемом на целый день. Я улыбнулась шире. – Ты смотрел на меня спящую?

– Я предавался мечтам. – Он провел пальцем по моему носу.

Его руки превосходно годились для того, чтобы обнимать, словно их специально для меня изваял умелый скульптор.

– Что такое? – спросил Джек, положив на меня ногу, когда я стала рассматривать его.

– Когда я смотрю на твое лицо… на это лицо… – Я провела большим пальцем по блику света, отражавшемуся от его скулы. – Я чувствую, что я именно там, где должна быть.

Мы принялись медленно – чуточку пьяно, чуточку ошалело – пить медовое блаженство с окрашенных рассветом губ. Мимо окон катился мир – звякали велосипеды, продавали газеты мальчишки, не подозревая, что мы медленно поджигаем комнату.

Джек похитил дыхание из моих легких. Он водил губами по моим бедрам, пробовал на вкус мои сокровенные места, учил меня взлетать на пик наслаждения. Он околдовал меня так, что вокруг меня закружились стены комнаты. Огненный жар электричества плавил наши тела и растворял кости. Мы были словно две столкнувшиеся звезды. Мы прильнули друг к другу и погрузились в сладкую дрему любви, вплывая и выплывая из снов.

Потом позвонил Бахати и спросил, готовы ли мы к отъезду, но мы снова отвлеклись и забыли про все, пока он не начал барабанить к нам в номер. Прибежала горничная, и мы наконец открыли дверь. Это было намного позже расчетного времени.

– Тебе – кока-кола. Тебе – кофе. – Бахати протянул нам напитки. – Как я понимаю, завтраком вы не озаботились. Спали тоже мало, у? – Он вгляделся в наши лица и ухмыльнулся. – Дорога длинная, но я, пожалуй, поведу машину сам, – сказал он Джеку. – Не хочу, чтобы ты заснул за рулем. В завтрашней газете напечатают мое фото. Жизнь наконец-то налаживается. Я не хочу умереть из-за того, что вы с Ро кувыркались всю ночь, как обезьяны бонобо. Ну, конечно, это прекрасно, но я только что починил Сьюзи, насколько мог. Еще немного работы после нашего возвращения, и мне останется только поставить новые кожаные сиденья, обещанные тобой. Хочешь взглянуть на образцы? У них есть и крокодиловая кожа. Представляешь? Она немного узловатая. Так что я сказал им…

Дорога действительно была длинная, и я дремала на заднем сиденье, а Бахати все болтал и болтал. У меня побаливали некоторые части тела, о которых я прежде даже не думала. Время от времени Джек поглядывал на меня с пассажирского места. У нас выработался тайный язык, целые стихотворные строфы, спрятанные в наших глазах.

Когда мы проехали Магесу, вокруг нас уже сгущался вечер. Джек показал Бахати место, где сломался наш автомобиль. Он так и стоял там, одинокий, покрытый пылью. В Ванзе мы купили запчасти, дорога наконец высохла, но на ремонт ушло время. Когда мы вернулись на шоссе, луна была уже высоко. Фары Сьюзи прыгали за нами всю дорогу до фермы Кабури.

– Ты думаешь, они не спят? – спросила я у Джека, когда мы проехали каменные столбы у ворот. Гома потребовала, чтобы мы сообщили, когда приедем. Ну, приблизительно.

– Надеюсь, что нет. Ведь уже почти рассвело. – Он обводил взглядом ряды кофейных кустов, привычно оценивая их. Их верхушки уже порозовели. За величественными склонами Килиманджаро занималось утро.

Бахати припарковался рядом с нами, и мы вышли, таща с собой рюкзаки.

Джек повозился с ключами и покачал головой.

– Гома опять забыла запереть дверь.

Бахати хихикнул, а я вошла в дом. Как приятно было бросить вещи и погрузиться в домашнее тепло. Я поняла, как привыкла к ферме и как мне ее не хватало.

– Кажется, я… – И тут я застыла от страха, заглянув в гостиную.

Что-то было не так. Что-то было совсем плохо.

Семейные портреты валялись на полу, осколки стекла блестели, как конфетти; лампы опрокинуты, подушки разбросаны, шторы…

– Джек, тут кто-то побывал… – Я осеклась, увидев, как он поднял намокшую от крови бандану. Он выпрямился, сжав ее в кулаке, его лицо исказилось от бешеной ярости.

– К.К. – Он повернулся и побежал по коридору. – Гома! Схоластика!

Возле двери виднелись отпечатки окровавленных ладоней, кровь была на полу, на перилах на лестнице. Всюду.

В моем мозгу зазвенела тревога. К.К. видел водительское удостоверение Джека. Он знал его имя. Знал, где он живет. К.К. приехал, чтобы отомстить Джеку, но вместо него нашел Гому и Схоластику.

О боже. Схоластика. Я содрогнулась, представив себе тот момент, когда К.К. увидел ее. Он зарабатывал на жизнь, воруя таких детей. И теперь он мог отомстить Джеку, украв девочку прямо из его дома. И убив его бабку.

У меня похолодело все внутри. Страх наполнил меня до предела, пока мы осматривали дом.

Джек ворвался в кухню и остановился. Я застыла за ним, не в силах идти дальше, боясь того, что могла увидеть. Бахати стоял за мной. Молчание затянулось.

– Какого хрена? – выругался Джек и шагнул вперед; его фигура больше не загораживала кухню.

Там стояла Гома, целая и невредимая, и помешивала молоко в кастрюле. Схоластика сидела за столом. На них были похожие муумуу. Казалось, они только что проснулись.

– Вы вовремя приехали, – сказала Гома, налила в кружку горячую, пенную жидкость и протянула Схоластике. – Хотите? – Она взмахнула кастрюлей.

Мы помотали головой, и тогда она сама допила молоко и со стуком поставила на стол пустую кружку.

– А-а, тем лучше.

– Ты расскажешь нам, что за фигня тут произошла? – спросил Джек. – Всюду кровь. Дом выглядит так, словно пережил нападение.

У меня дрожали от страха коленки, и я села на стул. Джек сел напротив меня. Бахати открыл кран и выпил разом три стакана воды.

– Этот негодяй К.К. вломился сюда. Он и его дружки. Они искали тебя. Шелудивые псы. Знаешь, какие глаза у них были, когда они увидели Схоластику? Как будто они сорвали джекпот. Они хотели забрать и меня. Решили, что ты согласишься заплатить пару шиллингов за старую каргу.

Мы отбивались, но это было бессмысленно. Я остановила К.К., когда они выводили нас из дома, и сказала: «Эй, я знаю тебя. Я тебя видела в полиции». Он уставился на меня. А потом вспомнил. «Да, – сказал он. – Ты старуха с охренительными очками от солнца. Помню, как ты сказала: „Через мой труп“». Это его подзадорило. Он засмеялся, как маньяк. Он захотел забрать те очки и отвел меня наверх, в мою спальню.

Я открыла гардероб и схватила ружье. Никогда не забуду оторопь на его лице, когда я повернулась – и БУМС. Этот мудак упал на пол, схватившись за ногу. Я снова зарядила ружье, и тут прибежали его дружки, волоча за собой Схоластику. Они поглядели на меня, на него, истекавшего кровью у моих ног, и дали дёру. Я остановила их. Не хотела, чтобы эта сволочь валялась в моем доме. Я заставила их вынести К. К. Не знаю, живой он или подох. Надеюсь, что он уже жарится в аду на сковородке. – Она отпила большой глоток молока и покачала головой. – Они решили, что могут избить моего внука, нагрянуть в мой дом и украсть у меня малышку? Мудаки. – Она вытерла тыльной стороной ладони молочные усы и села рядом со Схоластикой.

Никто не промолвил ни слова. Мы сидели вокруг стола в шоке и оцепенении, а минуты тикали и тикали.

Потом Схоластика допила молоко и со стуком поставила кружку. Очки Мо соскользнули на кончик носа.

– Мудаки, – сказала она и вытерла губы тыльной стороной ладони, совсем как только что Гома.

Это было первое английское слово, услышанное мной из ее уст. Она понятия не имела, что оно означало, но повторила его серьезно, и ее лицо сияло от гордости.

Джек встал, открыл холодильник и спрятал голову за дверцей.

Бахати скрыл смех за приступом кашля.

Я прикусила губу и уставилась на костяшки пальцев.

– Вот правильно. – Гома мрачно похлопала Схоластику по руке. – Всегда называй вещи своими именами.

* * *

Я расслабилась, прижавшись к Джеку и положив голову на его плечо. Он нашел мою руку под одеялом, и мы сплели пальцы. Мы сидели на террасе под пурпурным небом, на зеленых, как киви, качелях, нашем любимом месте. Перед нами простирались залитые лунным светом поля. За нами высился силуэт Килиманджаро, пятна опалового снега мерцали на его высоких вершинах. Гудели ночные насекомые, шелестела листва, прилетела стрекоза и упорхнула прочь.

Я всегда представляла свой дом как место, где я пущу корни, распакую коллекцию кружек с прикольными цитатами, поставлю столько книжных полок, сколько захочу, и буду смотреть на струйки, текущие по стек-лам в дождливые, серые дни. Но теперь я поняла, что дом – это ощущение бытия, ощущение принадлежности; оно наполняло меня всякий раз, когда я была рядом с Джеком.

– Что ты притихла? – спросил он.

Я лишь покачала головой, не отрывая глаз от кофейного куста. Если я заговорю, мой голос будет дрожать. Если я посмотрю на Джека, меня выдадут глаза.

«Попроси меня остаться, Джек».

Как бы глупо и непрактично это ни звучало, ради него я была готова отказаться от всего. От своей работы. От своего дома. От своей жизни в Англии. Вот что делает любовь. Из-за нее ты глупеешь и делаешь то, что никогда не собиралась делать.

– Осталось три дня. – Я смотрела на кофейный куст и ждала, что скажет Джек. «Дай мне что-нибудь, Джек. Что-нибудь, за что я могу ухватиться».

– Мы можем что-нибудь придумать. – Он обладал поразительной способностью читать меня как открытую книгу, настраиваться на частоту моих мыслей. – Многие люди живут далеко друг от друга, в разных странах, но сохраняют близкие отношения.

– Да, но они не прочные. – У меня упало сердце. Не на это я надеялась. Я знала, как все случится. Ведь он сказал с самого начала, что никогда не попросит меня остаться, и все равно у меня внутри все горело и тосковало.

– Родел. – Джек взял меня за подбородок и посмотрел своими голубыми глазами. – Я не готов тебя отпустить.

– Я тоже не хочу, но я лучше попрощаюсь с тобой сейчас, чем через год или через два, когда мы устанем от большого расстояния между нами. Когда телефонные звонки, видеочаты и редкие встречи перестанут приносить нам радость. Сначала все будет нормально. Это смягчит разлуку. Но мне не нужно нормально, Джек. Нормально – это обычная, ординарная жизнь. А ты… – Я с тоской дотронулась до его щеки. Мне так много хотелось ему сказать. – Ты и я… у нас все слишком огромно, слишком великолепно, чтобы встроиться в рамки ординарного. Я люблю тебя, Джек. Это большая любовь. Огромная. Я не могу запихнуть ее в письмо или эсэмэску. Для меня это ненормально. Мне нужно все или ничего.

На его мужественном лице вспыхнула гамма разных эмоций. Гордость. Радость. Боль. Потрясающая нежность. Он накрутил на палец прядь моих волос и грустно улыбнулся.

– Я всегда знал, что ты девушка с характером.

– Я с характером? Куда мне до Гомы. – Мне хотелось рыдать, но я не могла себе это позволить. – Вон, сегодня ночью твоя бабушка отстрелила парню яйца.

Джек захохотал, искренне и неуемно. Для меня это были волшебные, родные звуки.

– У Гомы сняли отпечатки пальцев, потом ее сфоткали и отпустили, – сказал он. – Труп К. К. нашли в канаве. Она заслужила медаль за то, что освободила землю от этого мерзавца.

– Я рада, что его больше нет. Теперь мы все можем спать спокойно.

– Все уже отправились спать – Гома, Схоластика, Бахати. Ты тоже притворись спящей.

– Это еще зачем?

– Чтобы я отнес тебя на руках наверх, как в тот раз.

– Так я и знала! Ты догадался! – Я закрыла лицо руками. – Неужели это было так очевидно? – Я посмотрела на него сквозь пальцы.

– Абсолютно. – Он подхватил меня на руки и остановился возле двери, чтобы я выключила свет на террасе. – Ты просто бросилась на меня. В ту ночь с гиенами ты довела меня до безумия, потому что стояла в муумуу на фоне рассвета, и я видел все твои прелести. Ты строила мне глазки над бельевой веревкой. Приставала ко мне в амбаре. – С каждой ступенькой он увеличивал свой список. – Целовала меня до потери рассудка. Упала у моих ног…

– Я поскользнулась! Я упала носом в грязь.

– Вот я и говорю. Ты упала у моих ног, сбросила в палатке свой топик, сверкнула сиськами…

Я заставила его замолчать поцелуем. О, я хорошо знала, как заглушить его слова. А потом я изловчилась и сумела довести его до совершенного безумия.

Глава 22

Время. Чем меньше его остается, тем более бесценным оно становится. Каждую минуту, проведенную с Джеком, я нанизывала на нитку, словно жемчужину в ожерелье. Гома застала меня утром возле двери, когда я с дымящимся кофе в руке смотрела, как Джек работает в полях. Гома знала, что мы держались за руки под столом, что наши глаза говорили слова, которые никто не слышал, кроме нас, что мы исчезли на несколько часов и вернулись с соломинками, застрявшими в волосах. Она сняла белье с моей кровати, выстирала простыни и убрала их в бельевой шкаф. Мне больше не надо было пробираться рано утром в свою спальню.

Прибыли новые очки для Схоластики, но она не хотела расставаться с очками Мо. Наконец Гома сдалась и записалась на прием к доктору Насмо – на этот раз, чтобы вставить новые линзы в оправу моей сестры.

– Она останется у меня, – объявила Гома, положив трубку.

– Кто? – Джек вытер руки и сел за стол.

Время ланча – работать под солнцем было слишком жарко. Это означало большой перерыв, и Джек знал, как им распорядиться. Он одарил меня дьявольской усмешкой, заставившей мой пульс учащенно биться.

– Схоластика. Я оставлю ее. – Гома налила себе воды в стакан и с вызовом посмотрела на Джека.

– Оставишь? Ее? – Джек положил вилку. – Она тебе не Аристутль, которого ты можешь держать в ящике. Ей нужна школа, нужны друзья, с которыми она будет играть, короче, соответствующая среда. Ведь Родел обещала Анне, что отвезет Схоластику в Ванзу.

– Вы действительно хотите отвезти ее в Ванзу? Вы сами видели, какие там условия. Ее отец тоже не хотел, чтобы она там жила. Он строил в Ванзе дом, чтобы она могла ходить в школу в приюте, но вечером возвращаться домой. Вот пока он не объявится, я оставлю ее у себя. Сейчас для нее нет места лучше. Она учит алфавит, бегает с лошадьми и телятами, все время на воздухе, у нее хорошая еда и спокойный сон. Я уже говорила с Анной. Она все еще ищет возможность прокормить себя и детей и, пока не устроится, не возражает, чтобы Схоластика пожила у нас.

– Слушай. – Джек наклонился через стол и взял Гому за руки. – Я все понял. Ты привязалась к ней. Господь свидетель, я тоже. Каждый раз, когда я вижу ее, я вспоминаю, каким был наш дом при Лили. Я не вижу причин, почему бы ей не остаться у нас до возвращения ее отца. Вот только мы не знаем, когда это будет. А если он так и не вернется? Что, если с ним что-то случилось? Не один К.К. торговал детьми-альбиносами. Что, если Габриель встал кому-то поперек дороги и его решили убрать? Может, его уже похоронили неизвестно где. А что тогда будет со Схоластикой? Ведь мы возьмем ее не на короткий срок. Нам надо все продумать и сделать так, как будет лучше для нее. Если даже нам придется отречься от собственных чувств.

Дверь открылась. И в кухню вошли Схоластика и Бахати. Они смеялись и старались не уронить то, что несли в руках: картошку, морковь и ярко-красные помидоры, только что сорванные на огороде.

– Давай обсудим это потом, – сказал Джек Гоме. Схоластика помыла руки и шлепнулась рядом с Джеком. Она развернула бумажное полотенце и отдала ему самый большой, спелый помидор.

– Ты приберегла его для меня? – спросил Джек. Было заметно, что они обожали друг друга.

– Что это? – спросил Бахати, взяв со стола конверт. На нем было его имя.

– Оно пришло сегодня утром, – ответила Гома. – Его привезла хорошенькая девушка-масаи.

– Любовное послание, Бахати? Ты скрывал от нас? – Джек стукнул Бахати по спине.

Тот даже не ответил. Он сел, его глаза бегали по бумаге. Дочитав письмо, он с бесстрастным выражением поднял голову.

– Все в порядке? – спросила я.

– Мой отец… – Он перевел взгляд с меня на Джека и Гому, все еще сжимая письмо.

«Ой, неужели?» Я приготовилась к худшему.

– Как у него дела?

– Отец зовет меня в бому. Он хочет, чтобы я приехал в деревню.

– Бахати, это фантастика! – Джек даже завыл от восторга. – Старик хочет загладить свою вину. Он зовет тебя домой.

Бахати сложил письмо и убрал в конверт. На Бахати была новая рубашка, подчеркивавшая его фигуру, но в нем было и еще что-то новое, изменившееся – новая уверенность в себе, новое чувство гордости.

– Я много лет ждал этого, ждал его одобрения. Мне хотелось только одного – почувствовать, что я дорог ему. И теперь я не знаю, что делать. Конечно, мне хочется поехать к нему, но я давно уже живу за пределами бомы. Я не хочу возвращаться и жить остаток жизни по отцовским стандартам, пытаясь ему угодить. На следующей неделе я вернусь в «Гран-Тюльпан». После той газетной публикации я даже получил новые предложения. Например, рекламировать зубную пасту. Мне придется сначала пройти собеседование, но я тренируюсь. – Он сверкнул белозубой улыбкой. Она была такой ослепительной, что я буквально услышала звон искр, отражавшихся от его зубов.

– Господи Иисусе. – Гома бросила сэндвич и заслонилась рукой от блеска. – Что за фигню ты сделал?

– Я отбелил зубы. Теперь они уже точно меня возьмут. Сами подумайте, кто сможет устоять против такой улыбки? – И он снова продемонстрировал нам свои белые зубы.

– Сделай одолжение, белозубый ты наш, – сказала Гома. – Передай мне вон тот, другой конверт. – Она кивком показала на письмо, лежавшее возле локтя Бахати. – Это для вас двоих, – сказала она и толкнула конверт к нам.

«Джеку и Родел» было написано на нем ее крупным, неровным почерком.

Я даже растерялась, увидев на бумаге наши имена, рядышком, словно так и надо. Я смотрела на буквы – угловатую «Д», похожую на тумбочку, и округлую «Р».

– Ну-ка, откройте, – сказала Гома.

Там была квитанция об оплате номера в «Гран-Тюльпане».

– Я подумала, что вам лучше переночевать сегодня в Амоше. – Гома встала и начала мыть тарелки. – Твой самолет завтра утром, Родел. Аэропорт там близко, так что тебе не придется рано вставать.

Это была последняя ночь для нас с Джеком. Гома дарила нам время и место для прощания.

– Спасибо, – поблагодарила я, но она с грустью глядела на Джека, словно у нее разрывалось сердце за внука, которому предстояло еще одно прощание.

Потом она перевела взгляд на меня и улыбнулась.

– Спасибо, что ты приехала в это место скорби. Помнишь, как ты попала сюда? О боже, я думала, что буду до конца моих дней жить с мистером Мраком.

– Знаешь, я никуда не делся, – шутливо ответил Джек. – Если ты хочешь, чтобы я привозил из города твои диетические препараты, не серди меня.

– Сеньор Грубиян, – пробормотала Гома.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что обойдусь и клюквенным соком.

Джек усмехнулся и встал.

– Я люблю тебя, Гома. – Он поцеловал ее в макушку и обнял. – Спасибо за твой подарок. Он очень пригодится.

У меня в горле вырос комок. Бабушка и внук стояли возле раковины – огромный Джек и хрупкая Гома.

– Пффф! – Бахати выплюнул воду, забрызгав весь стол.

– Что такое? – воскликнул Джек.

– Вода. – Бахати закашлялся и отодвинул стакан. – Слишком холодная!

Мы озадаченно поглядели на него и расхохотались. Его зубы после отбеливания стали более чувствительными к теплу и холоду. Схоластика хохотала громче всех, до слез, глядя, как Бахати охнул и прыснул водой.

– Ты думаешь, что это смешно? – Бахати бросился за ней. Девочка взвизгнула и побежала к двери. Гома пошла за ними. Я тоже.

– Отпусти ее, – сказала я, забрав Схоластику из рук Бахати, когда он догнал ее.

Мы лавировали среди мокрого белья, сушившегося на веревке. Я бегала среди простыней и полотенец, следуя за вспышками босых ног – молочно-белых пальчиков Схоластики и худых щиколоток Бахати. Мы прыгали, убегали, находили, хватали. Схоластика была маленькой и верткой. Мы с Бахати путались в белье. Ветер разносил по лужайке наш смех.

– Я сдаюсь, – заявил Бахати, снимая с головы панталоны Гомы. – Но только потому, что у меня болит коленка. – Тяжело дыша, он сел на землю и стал обмахиваться панталонами.

– Ну-ка, отдай! – Гома выхватила у него свое нижнее белье и сердито сверкнула глазами.

– Молодец! – сказала я Схоластике и, присев возле нее на корточки, шутливо нажала ей на носик. Она крепко обняла меня за плечи.

– Кешо. – Она показала на небо.

– Да, – ответила я, и слова застряли у меня в глотке. – Завтра. Я улечу. Далеко. – Я выпрямилась, держа ее за руку. – Я буду скучать по тебе.

К нам подошли Гома и Бахати. Мы вчетвером стояли, обнявшись, в тени горы, а вокруг нас шевелили ветками кофейные кусты, усыпанные ягодами. Потом Гома шагнула вперед.

– Ладно. Хватит с меня обнимашек. У меня уже болят кости. Пойдем. – Она взяла меня за локоть. – Тебе пора собираться в дорогу. Я оставила в твоей комнате одну небольшую вещицу. Не открывай ее до самолета.

– Спасибо, – поблагодарила я. – За все. – Мое сердце было готово разорваться от печали, поэтому я повернулась и пошла к дому. Сквозь трепещущее на веревке белье я увидела Джека. Он стоял под старой акацией возле четырех могил. Наши глаза встретились, и вокруг нас все замерло. В эти мгновения мы оживили в памяти все – первую встречу на веранде, то, как он плутовал во время книжной шарады, как я бежала в тумане от собственной тени, «хватайся в следующий раз за о-блин-ручку», как его зубы покусывали меня за шею, «дай мне твой язык», как он держал меня за руку в поезде, «стоит мне задержаться на пару секунд, а ты уже чаи распиваешь», как я расчесывала его волосы, как мы держались за руки на наших качелях. На наших качелях. Наших.

Но наше время истекло. Осталась только одна ночь.

Он смотрел на меня, когда я шла к нему. Я обняла его, мне хотелось впитать в себя его лучи, чтобы они сохранились в моем костном мозге. Мы стояли, тихонько покачиваясь. Солнце грело нам спины.

Потом я подошла к маленькой могилке.

«Прощай, Лили. Каждый раз, когда сквозь дождик будет светить солнце, я буду искать тебя на небе. Я буду искать тебя во всех радугах и вспоминать человека, в глазах которого уместилось огромное голубое небо».

Глава 23

Я остановилась у входа в «Гран-Тюльпан» и обвела взглядом белую стену.

– Когда я увидела Бахати в первый раз, он стоял вот тут. Я приняла его за статую, – сказала я Джеку. На нем была рубашка с пуговицами; закатанные рукава открывали сильные, загорелые руки. Он притягивал к себе женские взгляды, и меня это сердило. Я не хотела делить его ни с кем.

Мы вошли в вестибюль, и тут же к нему повернулись все головы, женщины поправляли прически, принимали элегантные позы. Словно вместе с нами в отель ворвался жаркий ветер и принес пьянящий, сладкий аромат цветов.

«Умерьте пыл, девочки. – Я демонстративно взяла Джека под руку, когда мы стояли у стола администратора. Впервые за годы мне захотелось накрасить ногти, чтобы они грозно сверкали, будто маленькие, острые когти. – Держитесь от него подальше».

Все завидовали мне. Я видела это по их глазам. И все же мое сердце терзала ревность, потому что я улетала и мне было невыносимо представить Джека с кем-нибудь еще.

– Все в порядке? – спросил он, вглядевшись в мое лицо.

– Да. – Я прогнала грустные мысли, сыпавшиеся на меня дождем. Я предвидела, как все закончится, с самого начала. И вообще, я сама шла к этому. И у меня щемило, болело сердце, потому что, стоя сейчас перед ним, я уверилась до глубины души: Джек не смотрел ни на кого, кроме меня. И не было ничего радостнее этой поразившей меня мысли.

– Пойдем. – Я потащила его к лифтам. Я не хотела тратить ни секунды нашего драгоценного времени на пустые, бесполезные раздумья.

Наш номер был на верхнем – третьем – этаже. С балкона открывался вид на купы ярких розовых бугенвиллей, росших вокруг плавательного бассейна со спокойной голубой водой.

– Видно, Гома попросила у них самый красивый номер, – сказала я, глядя на шелковые простыни, эркер с малиновыми шторами, шикарную гостиную, туалетный столик, позолоченное зеркало на стене. В ванной были гигантская душевая кабина, ванна и сверкающие полы из белого мрамора. – Ты замечаешь хоть что-нибудь из этого? – Джек следовал за мной, совершая собственный тур. Стягивал с меня топик, целовал мне шею, измерял пальцами мою талию.

– Я замечаю все. Например, эти две вертикальные линии, которые проходят у тебя между носом и верхней губой… как это место называется? Оно должно как-то называться. Там прекрасно умещается кончик моего мизинца. – Он продемонстрировал это, а потом провел языком по изгибу моих губ. Я растворилась в магии его поцелуя, когда в дверь постучали.

– Ты не могла бы открыть? – спросил Джек, выпрямляясь.

Мне почудилось, что его глаза блеснули.

– Что происходит? У тебя такой вид, словно ты что-то задумал. – Джек всегда брал на себя инициативу. И он обязательно открыл бы дверь сам.

– Ступай. Открой. Дверь. – Он подтолкнул меня к двери.

Я открыла и увидела носильщика, стоявшего там с нашим багажом. За ним трио красивых девушек держали сумки, которые точно были не наши.

– Пожалуйста, заходите. – Джек распахнул дверь шире и впустил их. Он дал носильщику чаевые, а девушки поставили свою ношу на пол. Одна из них принялась развешивать сумки в шкафу.

– Джек? – Я повернулась к нему.

– Родел, познакомься – это Прическа, Макияж и Гардероб, – сказал он. – Я попросил их прийти и побаловать тебя. Хочу, чтобы у тебя был волшебный день.

– Но я… я думала, что мы проведем наш последний день вместе.

– Мы и проведем, радость моя. – Он улыбнулся, и его глаза смягчились. – Мы пойдем на свидание. Только ты и я. На настоящее свидание. Я буду ждать тебя в холле, когда ты закончишь. Не задерживайся слишком долго. – Его губы раскрылись в безмолвном обещании. – Позаботьтесь о моей девушке, леди, – сказал он трем сотрудницам «Гран-Тюльпана».

– Позаботимся, мистер Уорден, – ответили они.

– Я буду скучать. – Он крепко обнял меня за талию и поднял в воздух. Мне нравилось быть его девушкой и мне не хотелось больше думать, что там будет дальше.

Когда он ушел, я повернулась к девушкам и увидела, что Прическа, Макияж и Гардероб смотрят, разинув рот, на дверь.

– Мужчины возвышают тебя, когда обнимают, – сказала одна из девушек. Я не поняла, которая из них, но потом они сладко вздохнули в унисон.

Я взглянула на их завороженные лица. Они заметили, что я смотрю на них, и сменили выражение. Наступил миг неловкого молчания.

– Ну, надеюсь, вам нравится этот мужчина, – сказала я. – Иначе я применю против вас перечный баллончик.

Прошла секунда, прежде чем до них дошла моя нехитрая шутка. Мы все засмеялись. Лед был сломан. Произошло самое изумительное и грандиозное преображение в моей жизни. Джози, Мелоди и Валери стали моими крёстными в тот день. Мне помыли, подстригли и уложили волосы. Мне подобрали косметику, привели в порядок ногти и покрыли их лаком, мне подровняли брови и подчеркнули форму губ.

– Нет, спасибо, не надо, – сказала я, когда Джози принесла поднос с накладными ресницами. Я представила, как они вдруг отклеятся и упадут в мой бокал, или, хуже того, как я буду глядеть из-под них на Джека, когда он сядет напротив меня.

– Тебе нужно выбрать наряд, – сказала Валери, держа в руках узкое платье.

– Сначала туфли. Потом платье. Таково правило, – заявила Мелоди, открывая ряд аккуратно поставленных коробок.

– Должно быть, они обошлись Джеку в целое состояние. – Я взглянула на этикетку на платье. – Они взяты напрокат?

Валери так рассмеялась, что едва не уронила платье.

– Нет, милая. Никакого проката. Ты оставишь себе все, что захочешь. Наша фирма очень разборчивая насчет клиентов. Мы обслуживаем только значимые события – бракосочетания, юбилеи, благотворительные балы. Только топ-класс.

– Но как Джек сумел попасть к вам?

Джози, занимавшаяся моим лицом, замерла от удивления с кисточкой в руке.

– Дорогая, мужчина, с которым ты пришла сюда, принадлежит к высшему слою. Не говори мне, что ты не знаешь, сколько он стоит.

– Я никогда… я не… я думала…

– Вопрос не в том, как он сумел попасть к нам. Вопрос, как ему удалось попасть так быстро. К нам записываются за месяцы. Когда наша глава компании позвонила и велела направить сюда сервис-группу, поверь, нам пришлось спешно готовиться. Да-да. Не знаю, что сказал мистер Уорден нашей леди, но это точно высекло огонь.

– Я даже не подозревала об этом.

Я вспомнила грязные сапоги Джека возле задней двери, то, как он брал влажное полотенце и вытирал пыль с лица и шеи, прежде чем сесть за стол и позавтракать. Я вспомнила, как он чистил хлев, разговаривал с лошадьми, приступал к работе раньше всех. Я знала такого Джека, надежного, неприхотливого, и полюбила именно такого. Еще я знала, что он трудился не только ради денег, фермерский труд нравился ему, воодушевлял, приносил удовлетворение. Я любила его и за это.

– Ну, что скажешь? – спросила Джози, протягивая мне зеркало.

– Пожалуй, сегодня я хочу окончательно свести Джека Уордена с ума. – Я отвернулась от зеркала и выпрямилась. – Давайте, девочки, все сделаем классно!

– Да! – ответили они хором. – Вот именно!

* * *

Затаив дыхание, я взглянула на свое отражение. Джози, Мелоди и Валери ушли, а я стояла перед зеркалом и боялась, что ослепительная женщина, смотревшая на меня из отражения, вдруг исчезнет. Мои каштановые волосы были разделены на косой пробор и падали на плечи блестящими волнами. На мне было черное платье в пол с сексуальным разрезом на бедре. Когда я стояла неподвижно, оно выглядело обманчиво скромным, но, когда двигалась, моя кожа сверкала в разрезе до верха бедра. Талия была узкая, а на спине традиционный вырез в виде глубокого V. Платье сидело сказочно, подчеркивая мои округлости в нужных местах. Я сделала шаг и остановилась. Я не привыкла ходить на каблуках, но мне нравилось то, как они меняли мою походку и осанку – я выставила вперед грудь и бедра и шла словно кинозвезда.

Мои глаза казались больше – благодаря шоколадно-коричневой подводке и нежно-золотистым теням. Каждый раз, когда я думала о Джеке, у меня звенело под ложечкой, вспыхивали щеки и расширялись зрачки. Моя кожа горела, предвкушая что-то волшебное, когда я расправила на себе платье и выключила свет.

Свидание.

Настоящее свидание.

Настоящее свидание с Джеком.

Затаив дыхание, я ждала лифт. Мне не терпелось показаться Джеку в таком наряде. И все же у меня были напряжены нервы. И было другое – сознание необходимости быть рядом с ним. Наше время истекало слишком стремительно. Я снова нажала на кнопку и ждала. И ждала. Проклятье.

Я сняла туфли и стала спускаться по лестнице, в одной руке держа туфли, а другой приподнимая подол платья. Каждая ступенька была отделана прекрасной кокосовой древесиной. Проходя витки лестничной спирали, я видела холл, а когда спускалась по последнему пролету, замедлила шаг и поискала глазами Джека.

Несколько постояльцев сидели в шикарных креслах возле кофейных столиков, покрытых затейливой резьбой. Какой-то мужчина увидел меня, наклонил голову и что-то шепнул своему компаньону. Обе головы повернулись в мою сторону. Этого мне еще не хватало. Очевидно, я была одета слишком вызывающе. Я поежилась и продолжила спускаться. На меня уже смотрели несколько человек.

Проклятье. Почему они не могли сделать лестницу в другом месте? Где угодно, но не в центре холла? Я стояла босая на нижней ступеньке, и мне хотелось бегом вернуться наверх, но тут звякнул лифт. Когда дверца открылась, я затаила дыхание. Там был Джек, но в ослепительно белой рубашке и приталенном угольно-черном пиджаке, подчеркивавшем широкие плечи. Брюки подчеркивали его стройные ноги и бедра, а еще он был… в тех же поношенных и пыльных рабочих башмаках.

Я растянула губы в улыбке и встретилась с ним взглядом, но Джек стоял, пораженный. Дверь лифта закрылась, проглотив его. Через секунду она открылась, и он вышел из нее.

– Это был… – Он кашлянул и показал на лифт. – Это был я, только я обалдел при виде тебя и даже забыл выйти. – Джек снова обвел меня взглядом. – Ты выглядишь… – Он покачал головой и сделал еще одну попытку. – Вау. Ты впечатляешь.

– Ты и сам выглядишь классно, – ответила я. Его шевелюра осталась такой же непослушной и буйной, но на какие-то уступки он все же пошел. Он сбрил щетину. Теперь угадывались очертания его челюсти.

Он был такой красивый, что сжималось сердце.

– Гожусь я в таком виде? – Его глаза сверкнули при виде моего откровенного восхищения.

– В целом да, но я не уверена, что твои башмаки подходят к такому элегантному костюму.

– Эй, я хотя бы обут. А моя подружка явилась босая. – Он подошел и взял у меня из рук туфли. – Ты позволишь? – Он наклонился и обул меня. У меня опасно замерло сердце, когда он погладил пальцами мои щиколотки, прежде чем выпрямиться.

– Готова? – Он предложил мне руку.

Я взяла его под руку, мы повернулись и обнаружили, что на нас устремились глаза всего холла. Мы как-то забыли, что вокруг были люди, а они таращились на нас.

– Я чувствую себя неловко в таком расфуфыренном виде, – прошептала я.

– Они смотрят не потому, что ты так одета, а потому что не могут не смотреть. Потому что ты поразительно красивая. Я зарезервировал для нас столик в ресторане, но теперь не уверен, что поступил правильно. Я не хочу, чтобы все эти люди пялились на тебя.

– Ничего, потерпишь, – шутливо бросила я через плечо, когда метрдотель привел нас к нашему столику. Зал был красив – на тему сафари, с теплой древесиной и всплесками красного. Стены украшали местные изделия. На столиках – белые, накрахмаленные скатерти и свечи. – Я терпела столько времени, когда мне наводили красоту, не для того, чтобы ужинать в номере. – Я вскрикнула, когда Джек незаметно, но смачно шлепнул меня по попе.

– Все нормально? – спросил метрдотель, пожилой джентльмен с густыми, ухоженными усами и глубокими морщинами на лбу.

– Все нормально, Ньороге. Спасибо. – Джек выдвинул для меня стул, потом сел сам.

– Рад вас видеть, мистер Уорден. Давненько вы нас не посещали, – ответил метрдотель, протягивая нам меню. – Я пришлю к вам официанта, чтобы у вас быстро приняли заказ.

Он ушел, а мы сидели и молчали. Я загородилась меню и листала его, не в силах прочесть ни строчки.

– Что случилось? – Джек опустил меню, чтобы видеть мое лицо.

– Ничего, просто… – Я покачала головой. Я вела себя глупо, а мне не хотелось портить наш вечер. – Ничего.

Джек забрал у меня меню и пронзил меня стальным взглядом голубых глаз.

– Мы не могли бы… – Я скрестила под столом ноги. – Мы не могли бы просто…

Его лицо было по-прежнему каменным.

– Ладно. – Я вздохнула. – Ты бывал тут с Сарой. – Я совсем забыла об этом, пока Джек не обратился к метрдотелю по имени.

– Да, – осторожно ответил он. – В последний раз я приходил сюда со своей бывшей шесть лет назад. Мы сидели вон за тем столиком. – Он кивнул головой в сторону окна. – Когда мы ушли, мы оба поняли, что между нами все кончено. С тех пор я тут не был. Так что у меня с этим местом связаны не самые приятные воспоминания. Но знаешь что, Родел? – Он взял меня за руку. – Когда я с тобой, мне все кажется обновленным. Музыка приятнее. Краски ярче. Еда вкуснее. Я снова почувствовал жажду жизни. Я хочу побывать в тех местах, где еще не был, хочу поделиться ими с тобой – показать тебе, кто я, кем был и кем могу стать… Я приехал сюда, Родел, не потому что мне нравится здешнее сахарное печенье или стейк «Безумная Диана» в меню. Я здесь, в переполненном ресторане, с тобой, потому что не могу позволить себе отчаиваться, потому что меня убивает мысль о твоем отъезде. Вот я и стараюсь создать для тебя как можно больше прекрасных, памятных моментов. Я не могу дать тебе многого другого, но могу дать это. И я не могу понять – ни на секунду, – почему ты сидишь напротив меня и думаешь о моей бывшей, ведь я точно о ней даже не вспомнил, черт побери. Когда я с тобой, Родел, я весь с тобой.

И он сделал это снова – послал волну эмоций. Я ощутила себя большой и маленькой одновременно, словно держала в одной руке звезды, а другой шарила в грязной луже.

– Прости, – сказала я тихим, горестным голосом. – Прости, что я порчу наш вечер. – Укол вины терзал мою грудь, но было и нечто другое, большее, что я прятала под этим. Мне хотелось, чтобы он сказал, как он любит меня. Я хотела услышать эти слова. Такова была настоящая причина моего нелепого поведения, и оно не нравилось мне самой. – А еще я добавлю для ясности… – я подразнила его глазами, – что мне очень нравится сахарное печенье. Оно красивое, в форме тюльпана, и божественно вкусное.

Казалось, такой стремительный поворот в моем настроении застиг Джека врасплох, но он лишь бросил на меня удивленный взгляд. В его улыбке была какая-то правота.

– Мы хотим две дюжины вашего сахарного печенья, – сказал Джек, когда подошел официант принять наш заказ. – С собой.

– Да, сэр. Что-нибудь еще закажете?

– Нет, это все.

– Что такое? – воскликнула я, когда ушел официант. – Вот чем ты собираешься меня кормить? Печеньем? В мой последний вечер? – Я выдернула руку и изобразила возмущение. – А как же все твои прекрасные, памятные моменты? Ты не сможешь их создать на пустой желудок. Я думаю…

Джек заставил меня замолчать, приложив к моим губам длинный палец.

– Слишком много слов. Слишком много разговоров. Если бы я хотел поговорить, я бы пригласил вместо тебя Бахати. – Он взял перевязанную красивой лентой коробку с печеньем, которую принес официант, и подошел ко мне, чтобы отодвинуть мой стул. – Ты готова идти?

Джек невзначай коснулся меня, и по моей коже побежали приятные мурашки.

«Да, черт возьми. Пойдем».

Но я фыркнула, когда он вывел меня из ресторана.

– Свидание получилось дешевое.

– Перестань жаловаться. Ты все равно не стала бы ничего есть.

– Подожди, – сказала я, когда Джек протянул портье парковочный талон. – Я думала, что мы пойдем в наш номер. Куда ты меня ведешь?

– На дешевое свидание. – Джек подмигнул и посадил меня в машину.

Мы отъехали от отеля и встроились в хаотический трафик Амоши. Садилось солнце, и на небе пылали красные и оранжевые полосы облаков. Мимо нас с грохотом проехал грузовик с гигантскими мегафонами, трубя рекламой на суахили. Торговцы размахивали телефонными карточками и красочной одеждой канга, заманивая покупателей.

Джек припарковался возле убогой забегаловки где-то в глубине квартала. Там под ржавой крышей жужжал флуоресцентный светильник. Под потолком висела привязанная к шпагатам вывеска «Килиманджаро премиум пиво». На огне стояли в ряд черные сковородки вок с бурлящим маслом. На бугристом земляном полу, посыпанном кое-где гравием, были расставлены древние пластиковые столы со стульями.

– Вылезай. – Джек открыл дверцу. – Тут лучшая в городе ньяма чома.

– Что такое ньяма чома?

– Жареное мясо. – Он поддержал меня, когда мои каблуки застряли в гравии.

– Ну, для этого заведения мы уж точно оделись слишком шикарно, – проворчала я. От соседней бензоколонки несло парами бензина. По улице мимо нас мчались как угорелые дала-дала. Женщины в ярких канга несли на голове сумки, канистры с водой, пакеты с овощами.

– Джамбо, – поздоровалась с нами официантка. Она была вся в хлопотах и не моргнула бы даже глазом, явись мы в мешках из рогожи. – Что желаете?

– Кока-кола, бариди, – сказал Джек.

– Хм-м… – Я поглядела по сторонам, когда официантка повернулась ко мне. – Тут есть меню?

– Для нее «Стони Тангавизи», – сказал Джек. Потом он произнес кучу слов на суахили и с усмешкой откинулся на спинку стула.

– Я понятия не имею, что буду есть. А тебе это нравится, да?

– Когда ты целиком в моей власти? – спросил Джек. Официантка принесла нам напитки. – Еще бы. Сегодня ты ужинаешь как местная. Без всяких туристических прибамбасов. – В его глазах блеснула озорная искорка, когда он подвинул ко мне через стол запотевшую бутылку из темного стекла; его пальцы оставили дорожку на конденсате. – Попробуй, детка, но не торопись.

Я повернула к себе этикетку, но это ничего мне не дало.

– Что такое «Стони Тангавизи»? – спросила я.

– Танзанийское имбирное пиво.

– Имбирное пиво? Фи. – Я недовольно закатила глаза и сделала большой глоток, запрокинув голову.

Не успело пиво попасть в мой пищевод, как началось жжение. Жгучие, шипучие пузырьки щекотали мне нос. Язык начал гореть. Горло пылало. Я со стуком поставила бутылку на стол, у меня из глаз полились слезы.

– Блин! – Я вдохнула, и это была большая ошибка. Я закашлялась. Новые слезы. Новый приступ кашля. Пиво было на стероидах – сладкое, пенистое и забродившее, щипавшее язык. И такое вкусное, такое вкусное, что я сделала еще один глоток, как только отдышалась, но теперь уже осторожнее.

– Нравится? – Джек протянул руку и провел большим пальцем у меня под глазом. Палец стал черным.

– Здорово. Потекла тушь. Вероятно, я похожа на енота. – Я промокнула глаза салфеткой, стирая тушь.

– Ты выглядишь ровно так, как мне бы хотелось, когда я буду любить тебя безумно и страстно. Разве что это платье будет валяться на полу, а на тебе не будет ничего, кроме улыбки.

Это была обалденная прелюдия, прозвучавшая среди всего этого шума, людей, транспорта. Я заморгала, покраснела, и у меня немного закружилась голова.

– Мишкаки ва куку, самаки ндизи, мбузи мбаву чома, угали, махарагве… – Я не расслышала остальные слова официантки, когда она поставила на наш столик тарелки с грудой еды. Потом подержала над тазом чайник, чтобы мы сполоснули перед едой руки.

Это была пища богов, и пахла она тоже невероятно: рыба с хрустящей корочкой и листья банана, кусочки куриного филе под соусом пили-пили на деревянных шпажках, козьи ребрышки, такие нежные, что мясо целиком снималось с кости, оставляя обугленные кусочки соли и перца чили, блюдо, похожее на поленту, чтобы приглушить остроту блюд; тушеная фасоль, тамариндовый соус. И все это я потихоньку запивала имбирным пивом.

– Лета чипси, – сказал Джек официантке, когда я доедала остатки банана. Столовых приборов не было, и я просто слизывала соус с пальцев.

– Значит, «чипси» – это чипсы? – спросила я, когда она принесла тарелку с горячим картофелем фри.

– Да, ты просто добавляешь на конце «и». Многие английские слова ассимилируются в местном диалекте таким вот образом.

Я кивнула, глядя, как двое мальчишек школьного возраста ополаскивали грязные тарелки на обочине дороги и приносили их в киоск. Из соседней мечети разносились по шумным улицам вечерние молитвы.

– Ты готова идти? – спросил Джек и подозвал официантку. Я откинулась на спинку стула и поглядела на пустые тарелки. Мы ухитрились слопать все, что было на столе.

– Подожди. Я поняла, – сказала я и обратилась к официантке: – Лета биллИ.

Если чипсы были «чипси», то счет должен быть «билли». Я затаила дыхание, гадая, правильно ли я сказала.

– Да, мадам, – ответила она. И ушла.

– Я поняла, как говорить на суахили. – Я торжествующе улыбнулась Джеку. Но моя радость длилась недолго.

Официантка вернулась с мужчиной. Он вытер о фартук свои грубые, худые руки и выжидающе посмотрел на меня.

– Вы просили позвать Билли, – объяснила официантка после нескольких неловких мгновений, когда я глядела то на нее, то на мужчину.

– Извините. Я имела в виду счет.

Билли буркнул что-то на суахили и ушел. Он был явно недоволен, что его оторвали от гриля.

– Ты будешь еще упражняться в суахили, или мы все-таки пойдемИ? – усмехнулся Джек, оплачивая наш счет.

Я вышла, стараясь двигаться грациозно; мои каблуки завязли всего два раза. Я помахала Билли из машины. Он мне не ответил.

Мы с Джеком с невозмутимыми лицами ждали, когда кто-нибудь из проезжавших мимо позволит нам встроиться в поток машин. Потом расхохотались. Вокруг нас сигналили водители. Ночные рынки проносились мимо, мелькая керосиновыми лампами и ценниками. Но вот мы уехали от жаркой дымки Амоши, и над нами материализовался звездный полог.

– Куда мы едем? – спросила я, когда Джек свернул на выбеленную луной дорогу между серебристыми кукурузными полями.

– Верно… здесь. – Он остановил машину, въехал задним ходом на поляну и заглушил мотор. – Пойдем, – сказал он и схватил с заднего сиденья коробку с сахарным печеньем.

В теплом ночном воздухе витали ароматы жасмина. Еще слышалось негромкое гудение, словно где-то рядом был пчелиный рой.

– Что это за звук? – спросила я, сбросила с ног туфли и пошла за Джеком. Трава была мягкая, словно замша, и поглощала звук шагов. – Он мне напоминает… – Я замолкла, когда посмотрела туда, куда смотрел он.

Мы припарковались на берегу реки. Небольшой водопад каскадом падал со скал. Серебряные нити сливались и струились по камням в вихрях пены. Над водопадом молча висела луна, бросая медовое сияние на деревья.

– Как тут красиво, – сказала я. Журчание, шум, искрящиеся брызги – мы как будто купили билеты на иллюзорный концерт и оказались в первом ряду.

– Красивое место для красивой девушки. – Джек погладил меня по щеке. В его лице присутствовала бесспорная чувственность, но при лунном свете он уж точно сразил меня наповал.

Он открыл заднюю дверцу «лендровера», и мы сидели там, болтая ногами, и смотрели на шелковую струю воды, разбивавшуюся о сверкающие камни. Я положила голову Джеку на плечо, он кормил меня печеньем в виде тюльпанов, а я вдыхала теплый запах его кожи. Мне казалось, что время остановилось навсегда. Звезды плыли по небу, галактики кружились вокруг нас, а мы тихо сидели, не желая нарушать окружавшую нас магию. Это была магия, которая приходит после долгих поисков, когда ты натыкаешься на нечто совершенное, прекращаешь поиски и говоришь: «Да. Это. Я знаю. Я чувствую. Я слышал эхо его шагов в лабиринтах моей души».

Мы повернулись друг к другу и начали целоваться нежно и жадно, с благоговением и страстью – каждый поцелуй был словно засушенный цветок, спрятанный между страниц нашей истории. Влюбиться в то, чего никогда не будет, все равно что пронзить себя медовым кинжалом. Один, два, сорок раз. Острым и сладким, красивым и грустным, и ты даже не всегда понимаешь, какой он, потому что плачешь.

– Нет. – Джек поцеловал влажный уголок моего глаза. – Я хочу тебя запомнить не такой. И хочу, чтобы ты вспоминала нас не такими.

– Тогда как? Как ты будешь вспоминать меня, когда я уеду?

– Вот такой. – Он спустил бретельки моего платья, сначала одну, потом другую. – Твои плечи сверкают в лунном свете. У тебя на губах сахарные кристаллики. – Он провел губами по моим губам, слизнул языком остатки печенья, которым кормил меня. – Как твои волосы ложились мне на ладони атласными лентами. Какой я испытывал восторг, раздевая тебя. Вот так. – Он расстегнул молнию на моем платье, обнажив тело, и у меня побежали мурашки. – Я буду вспоминать, как обнимал тебя, как ты опускала ресницы, когда я кусал тебя вот сюда. – Он ласково укусил нежную кожу под моим ухом. Я буду вспоминать идеальный овал твоего лица, тепло твоей шеи, то, как ты держишь ручку, когда пишешь. Но больше всего… – Он взял меня за подбородок и обвел жадным взглядом мое запрокинутое лицо. – Я буду вспоминать красивую, странную девушку, которая любит старинные книги и пьет кофе с сахаром. Она пробралась на мою веранду в серый день и научила меня различать цвета. Она была коварной, моя девушка с радужным ореолом. Она ушла и унесла мое сердце. Но если бы у меня было еще одно, я бы тоже отдал его ей.

Эти слова были ближе всего к признанию в любви. Джек не сказал, что любит меня; эти слова привязали бы меня к нему, а он оставил меня свободной – чтобы я жила своей жизнью, своими мечтами и амбициями. Он хотел, чтобы я нашла свое место под солнцем, а не существовала в тени его жизни. Но в те минуты мне не нужна была свобода. Мне хотелось, чтобы он попросил меня остаться. Чтобы потребовал этого, приказал, не оставил мне выбора. Но он просто удерживал меня возле себя своими глазами, и я узнала, как можно оказаться связанной без веревок или цепей.

– Я хочу расстаться с тобой. – Мой голос дрогнул, но я говорила серьезно. – Я не хочу жить ради телефонных звонков и эсэмэсок. Я не хочу довольствоваться твоим голосом, когда на самом деле жажду, чтобы меня обнимали твои руки. Мне не нужны глаза, которые не могут встретиться с моими, и ноги, которые не могут коснуться моих ног. Иначе это просто убьет меня.

– Я знаю. Твой принцип – все или ничего. Ты великолепная и необыкновенная, ты такая красивая, что у меня сжимается сердце каждый раз, когда я смотрю на тебя. Я не хочу, чтобы ты довольствовалась малым. Но я и не хочу знать, что ты встречаешься с каким-то другим парнем в маленьком, старомодном кафе, что ты завтракаешь с кем-то, кто может обнять тебя и уснуть рядом с тобой. Думаю, что это убьет меня.

Учащенно, неровно дыша, он впился в мои губы. Он целовал меня крепко и страстно, словно хотел, чтобы я навсегда запомнила вкус его поцелуев.

– Джек. – Я произнесла его имя просто так, потому что захотелось. Его имя так уместно звучало на моих губах, и мне уже казалось, что так было всегда.

– Я хочу посмотреть на тебя голую при лунном свете. – Он сдернул с меня платье, и оно упало лужицей к моим ногам. Потом мы сбросили с себя и все остальное. Кончики пальцев, словно спички, обжигали кожу.

Мы любили друг друга на одеяле возле ручья – медленно и нежно, грубо и сильно, мы мчались на потоках наших эмоций, как на волнах, бьющихся о берег. Словно яркие вспышки – выражение, появившееся в глазах Джека, когда он входил в меня, его руки, ласкавшие мое тело, ночное небо над нами, качавшиеся вокруг нас деревья, первый стон, сорвавшийся с моих губ, мышцы и связки, напрягавшиеся в танце любви, серебряный блеск созвездий на нашей коже, шум водопада. Неровное дыхание Джека, наши тела, попавшие в ловушку – то ли чтобы испытать восторг финала, то ли чтобы продлевать и продлевать нашу близость. Я запрокинула голову, когда все звезды на небе сгустились в сияющий шар. Джек заглушил поцелуем мой крик, впился пальцами в мои плечи и бросился в пропасть наслаждения.

Нам не хотелось расставаться, и мы лежали в объятиях друг друга, когда утолили нашу страсть. Постепенно дыхание у нас успокоилось. Джек покрыл поцелуями мое лицо. Я провела пальцем по его позвоночнику. Его кожа казалась сладкой под моими пальцами, словно последние крупицы сахара на дне кофейной чашки. Я хотела смаковать эту сладость. Я хотела выпить все до последней капли и навсегда сохранить это в своем сердце.

– Что ты делаешь? – спросила я, когда Джек встал и накрыл меня другим одеялом, достав его из багажника. Он присел на корточки, укрывая меня, хотя мне хотелось одного – чтобы он вернулся ко мне.

– Накрываю твои ноги. – Он взял меня за пятку и поводил пальцем по ступне, пока я не пошевелила пальцами. – Твои ноги – предатели. Завтра они унесут тебя от меня, но сегодня они мои. – Он нежно поцеловал мою стопу. – Они знают обратную дорогу, Родел? Знают, что, если они когда-нибудь пройдут по этим полям, они будут принадлежать мне? Потому что я заберу их. Не строй иллюзий на этот счет.

– И я заберу тебя. – Я потянула его к себе и обняла за шею. – Если ты когда-нибудь окажешься в Англии. Не только твои ноги. Я заберу всего тебя. Это, и это, и это, и это. – Я перечисляла все части его сильного, бронзового тела. Все это могло бы показаться забавным, если бы не боль в душе у нас обоих.

– Кажется, ты пропустила одно место. – Он перевернулся на спину и увлек меня за собой. – Вот это. – Он положил мою ладонь себе на сердце.

– Да. Правильно. – Я положила голову на свое любимое место и закрыла глаза.

Вокруг нас квакал лягушачий хор, воды реки сбегали каскадом по зеленым от мха камням, но в ту мою последнюю ночь в Африке я слышала под звездным небом только удары его сильного сердца. Джек, Джек, Джек, Джек.

Глава 24

Наутро под низким и мрачным небом мы ехали в аэропорт. На ветровом стекле скрипели дворники, открывая ненадолго видимость. Когда мы подъезжали к аэропорту, заморосил мелкий дождь.

Бывают моменты, которые словно замораживаются и хранятся во времени – каждый звук, каждый цвет, каждый вдох кристаллизуются в яркие осколки памяти. В такой момент мы сидели с Джеком в машине возле терминала отправления. Мимо нас по бетонным плитам стучали чемоданы. В воздухе висел тяжелый запах дизельного топлива. Туристы выходили из автобусов, к их багажу были прилеплены яркие наклейки.

«Я покорил гору Килиманджаро».

«Кили – 19 340 футов».

Людской поток вливался в двери терминала под ярко-желтыми буквами.

Мы с Джеком молча смотрели на них. Нам было проще сосредоточиться на чем-то постороннем. Любые комбинации букв не могли составить одно-единственное слово, которое мы хотели сказать. Мы были пучком воспоминаний, ненадолго припарковавшимся возле терминала, кругами, спиралями, лихорадочным сердцебиением.

– Не заходи внутрь. – Я взяла у Джека сумку, когда мы вышли из машины. – Пожалуйста. – Мои глаза умоляли его. – Я никогда не умела красиво плакать, как в кино – сверкающими слезами, которые мило текут по щекам. Когда я плачу, я похожа на сморщенное яблоко.

– Родел. – Он прижал меня к себе, мое имя упало с его губ хриплым шепотом. Позади нас на площадку въехала еще одна машина, ее световые сигналы ритмично мигали, словно тиканье часов.

Руки Джека крепко обняли меня.

– Опять от меня словно отрывают кусок души. Сначала Лили, теперь ты… И все-таки… – Его голос смягчился. – Я не стал бы ничего менять. Я бы снова поступил точно так же.

Мы попрощались на языке призраков, с невысказанными словами и неизбывной тоской, не замечая никого и ничего вокруг.

– Поцелуй меня крепко и отпусти, – сказала я, когда поняла, что не выдержу и разрыдаюсь от нежного прикосновения его руки.

Я почувствовала дуновение его дыхания, и наши губы слились в поцелуе. Мое сердце учащенно билось от сладкого, безумного восторга. Поцелуй был похож на бег в безвоздушном пространстве – отчаянный и прекрасный. Я прижалась к Джеку на терзающее душу мгновение, потом вырвалась и грустно пошла в терминал. Когда двери раздвинулись, я замерла на долю секунды.

«Оглянись, Родел», – кричала часть меня.

«Не оглядывайся», – приказывала другая.

Я оглянулась. Потому что ничего не могла с собой поделать. Потому что Джек сигналил.

Он сидел в машине, прижав ладонь к стеклу в застывшем прощании. Наши взоры встретились сквозь капельки дождя, приставшие к стеклу серебряным жемчугом. Я пошла назад, таща за собой сумку, и остановилась возле его машины. Потом я подняла руку и приложила свои пальцы к его. Между нами было холодное, мокрое стекло, но в моих венах гудело что-то теплое и мощное. Когда я убрала руку, на стекле остался отпечаток моей ладони, совсем как после Лили. Мы глядели в глаза друг другу, и я ощущала связь между Джеком и мной, она пульсировала через окно. И этого мне было достаточно. Знать об этом. Знать, что она есть между нами.

Я улыбнулась.

У него загнулся кверху уголок губ, и мое сердце замерло.

Унося с собой этот образ, я зашла в терминал и зарегистрировалась на рейс. Пока самолет набирал высоту, я смотрела на уменьшавшиеся автомобили и постройки, на пастбища и коров, на глинобитные лачуги с крышами из гофрированного железа. Потом под нами поплыли облака, похожие на пучки овечьей шерсти. Я полезла в сумочку за маленьким свертком, который Гома просила меня открыть в самолете. Там оказался кружевной платочек, перевязанный грубой ниткой. Я почти развязала ее, но взглянула в окно, и у меня перехватило дыхание.

Над облачным слоем возвышалась гора Килиманджаро, словно невеста богов, ее ледяные шапки сверкали, словно короны, сложенные из огромных кристаллов. Серебряные туманы окутывали вершину, клубясь в лучах солнца. Было что-то нежное и пронзительное в неверной, моментальной игре света – та мимолетная красота, какая возникает лишь случайно и на мгновение.

Я сморгнула слезы, дрожавшие на моих ресницах. Туман напомнил мне о Мо и Лили, о детях-альбиносах, которые появлялись и бесследно исчезали, о моей взлетевшей до небес любви, с которой я только что попрощалась навсегда.

Горячая слеза скатилась по моей щеке и упала на платок Гомы. Я вытерла слезу и развязала нитку до конца. Мне на колени высыпалось шоколадное драже «M amp;M». Была там и записочка. Я развернула ее и увидела неровный почерк Гомы:

«Шоколад делает жизнь слаще».

Я засмеялась. И всхлипнула. Это прозвучало странно.

– Что с вами? – спросила сидевшая в соседнем кресле леди. – Вам помочь?

– Нет-нет, спасибо. – Я промокнула глаза платочком Гомы. – Просто я… – Я снова посмотрела на Килиманджаро и подумала о белом особняке, затерявшемся среди холмов, о зеленых качелях на его веранде. – Просто я возвращаюсь домой, пережив большое приключение.

– Правда? Как интересно! Расскажите мне о нем.

– Я не знаю, с чего начать. – Я улыбнулась и посмотрела в окно.

«Однажды в Африке я поцеловала короля…»

Глава 25

Я закончила проверять последнюю работу. Теперь мне осталось подвести итоги. Ручка дрогнула, когда я увидела имя ученика.

Джек.

Четыре буквы соединились и оставили имя. Простое. Заурядное. Распространенное.

Четыре буквы, еще совсем недавно ничего не значившие для меня, но теперь мне казалось, что я лечу с десятого этажа и ударяюсь о землю – бумс! – каждый раз, когда встречаю их где-нибудь. Сколько Джеков пришло и ушло до него? Никто не предупреждал меня о Джеке, которому было суждено прийти в мою жизнь, да так серьезно, что у меня перехватывало дыхание от одного лишь его имени.

В Котсуолдсе был июль; прошло десять месяцев после нашего прощания в аэропорту в тот дождливый день. За моим окном цвели розы персикового цвета. Пчелы и бабочки перелетали с цветка на цветок. Закончился учебный год, завтра начинались летние каникулы. Я закончила выставлять экзаменационные оценки и окинула взглядом классную комнату.

– Ты еще здесь? – В класс заглянул Джереми Ивенс, временный сотрудник, он заменял ушедшую в декрет учительницу музыки.

– Уже ухожу, – ответила я.

– Я тоже. Не хочешь выпить? Я иду в паб пропустить кружечку.

– Спасибо, но я воздержусь. – Я выключила ноутбук и улыбнулась Джереми. Он был симпатичный. С мягкими карими глазами и темной шевелюрой, завивавшейся на лбу.

– Ох. – Он схватился за грудь. – Ты снова сразила меня. Когда-нибудь тебе придется уступить мне, хотя бы для того, чтобы я больше не надоедал.

– Желаю приятно провести лето, Джереми.

– А-а, я вижу, что ты сделала. Ты просто заблокировала меня на все лето. Точно так же ты могла бы захлопнуть дверь у меня перед носом. – С этими словами он дернул себя за галстук и захлопнул за собой дверь.

Все еще улыбаясь, я сняла с велосипеда замок и поехала домой. Разве можно испытывать неприязнь к человеку, который способен тебя рассмешить? Я ехала по мощеным улочкам, извивавшимся среди коттеджей медового цвета и невысоких живых изгородей. В летние месяцы Буртон-на-Воде был популярным среди туристов местом. Но это была малая плата за то, что я чувствовала каждый раз, возвращаясь в свой дом, когда видела деревянные ворота, синюю сланцевую дверь, желтые цветы в ящиках под окнами, лаванду на фоне золотистого камня.

Я привязала велосипед и забрала почту – счета, открытку от родителей, листовки… письмо из Танзании. Я отперла дверь и бросила на диван свои вещи.

«Я хочу расстаться с тобой», – сказала я Джеку, когда улетала из Танзании. И он согласился со мной. Я ничего не слышала о нем после возвращения в Англию – не было ни звонков, ни эсэмэсок, ни писем. Иногда, когда я представляла себе, как он сидит на зеленых качелях и смотрит на звезды, в моей груди взрывались бомбы.

«Это ты?» – спросила я у конверта и с бьющимся сердцем открыла его.

Нет, это был не он. Но я рассмеялась, когда увидела фото, которое прислал Бахати. Он был изображен на рекламном щите, элегантный, в деловом костюме и роскошных часах. На обороте снимка Бахати написал: «Этот рекламный щит не такой большой, как я рассчитывал, но все же довольно большой».

Меня захлестнула волна гордости. Под всем этим модным камуфляжем Бахати был воином, таким же храбрым, как его братья и сестры в боме. Он твердо придерживался традиции масаи, был гордым и независимым. Он не только поддержал меня и детей, когда мы отчаянно нуждались в этом, но еще и сумел найти собственную дорогу в жизни, заработав уважение отца и, самое главное, свое собственное.

С фотографией в руке я поднялась по лестнице в свой кабинет. Там я прикрепила ее на доску из пробки рядом с рождественской открыткой от Джозефины Монтати. Она не забывала обо мне и писала новости о детях. Я восхищалась ее упорством, страстью и преданностью делу. Она была из числа тех людей, которые меняют людские судьбы. А значит, меняют мир.

Мой взгляд упал на присланное ею фото – Джек, Бахати и я с детьми. Я выглядела на нем отрешенной. Джек усмехался.

«В чем дело? Твой английский сад не переносит тропическую жару?»

Да. Именно этот момент приколот к моей доске.

«Как ты это сделал? – Я провела пальцем по его лицу. – Как ты ухитрился растянуть, увеличить мое сердце, сделать так, что в нем зазвучала сладкая, сладкая музыка?»

Я сняла фото с доски и села на стул.

«Жизнь хороша, Джек. Жизнь превосходна. Сейчас я нахожусь ровно там, где и хочу, и занимаюсь ровно тем, чем и хотела. Мои ученики любят меня. Они вдохновляют меня. Они ставят передо мной трудные задачи. Это не всегда легко, но приносит удовлетворение. Я ем круассаны в постели и кормлю уток, чего делать нельзя. Я покупаю дорогие свечи и экзотические чаи. На прошлой неделе я пошла за простой белой сорочкой, а домой вернулась с шелковыми. Теперь сплю в них. Я люблю ванну с пузырями. Я думаю о тебе каждый раз, когда идет дождь. Радостно. Не с лицом, сморщенным, как подвядшее яблоко. Я сильная и целеустремленная. Я уверенная в себе, потому что ты полюбил меня такую, как я есть, а не такую, какой я могла бы стать для тебя. Возможно, поэтому мне так больно. Потому что твоя любовь была такой чистой и хорошей. И это ужасно. Ужасно, потому что мои книжные возлюбленные больше не могут соперничать с тобой.

Ты погубил меня, Джек. Но это ничего. Мне хорошо, у меня все в порядке, у меня обалденная магия. А хочешь, я сообщу тебе грустную вещь? Я подписалась на всевозможные уведомления об авиабилетах. Я получаю извещение каждый раз, когда дешевеют билеты в Танзанию. И каждый раз я гляжу на экран и ухожу со страницы, чтобы не поддаться соблазну увидеть твое лицо. Потому что я скучаю по тебе. Потому что я боюсь, что ты не позовешь меня. Что, если ты уже забыл меня?

Вот почему я говорю, что ты засранец, Джек. Почему ты отпустил меня? Почему ты согласился на мое бредовое предложение расстаться и не умираешь по сто раз на дню, как я? Да-да, по сто раз. Ты засранец, Джек. Я тоскую по тебе и ненавижу тебя за это. У нас тут лето, тепло и замечательно, а я скучаю по тебе. Ужасно скучаю».

Я прижала фотографию к груди и закрыла глаза. Некоторые круги никогда не исчезают, некоторые раны никогда не заживают. Такова любовь. Из-за нее ты остаешься навсегда уязвимой, незащищенной.

Я тяжело вздохнула и встала. Надо было заниматься делами, жить дальше, хотя иногда по ночам, если прислушаться хорошенько, я слышала, как мое сердце говорило: Джек, Джек, Джек, Джек.

Глава 26

В тот день я все-таки согласилась пообедать с Джереми Ивенсом. Звонок в дверь раздался, когда я сушила волосы. Я откинула их за плечи, провела по ним пальцами и спустилась вниз.

– Привет, Родел. – Это оказался не Джереми, а Энди, агент по продаже недвижимости, оформлявший мне дом. После гибели моей сестры он позвонил мне и выразил соболезнования, но после моего возвращения из Африки я ни разу его не видела. – Я оказался тут по соседству и решил заглянуть к тебе, узнать, как у тебя дела. С домом все в порядке?

– Да, спасибо. Все нормально. Я действительно очень довольна им.

– Вот и хорошо. – Энди переминался с ноги на ногу. – Ну, я подумал… может, мы сделаем еще одну попытку и сходим куда-нибудь? В тот раз все было ужасно… ты тогда узнала о сестре. Я не хотел проявлять навязчивость, но, поскольку оказался здесь, подумал… ну, понимаешь… Может, ты согласишься?

– Энди, очень мило с твоей стороны. – Я не собиралась никуда с ним идти, но он держался так серьезно и неловко, что я постаралась смягчить свой отказ. – Знаешь, я сейчас жду друга. Он должен прийти с минуты на минуту.

– О. – Энди покраснел. – Ладно. Вообще-то я просто решил взглянуть на дом. – Его взгляд задержался на цветочном ящике под окном. – Прелестные цветы. – Он погладил их, словно это были маленькие старушки. – Ну, желаю тебе приятного… свидания. – Он махнул на прощание рукой и удалился.

Я закрыла за ним дверь. Волосы были все еще влажными, но это ничего. Я красилась, когда в дверь снова позвонили. Я взглянула на часы. У меня было еще пятнадцать минут. Я покрасила губы и поправила платье. Оно было приятного кораллового цвета и идеально годилось для пикников, мороженого и солнца. Юбка-клеш почти до колен. Я взяла босоножки, сумку и пошла вниз.

– Извини, Джереми. Я не совсем… – У меня замерло сердце, когда фигура, одетая во все черное, выпрямилась, заполнив весь дверной проем своими широкими плечами.

Это был не Джереми.

Джек.

В дверях моего дома стоял Джек Уорден – щеголеватый, гладко выбритый, его густые рыжеватые волосы были аккуратно подстрижены. Футболка, джинсы, лакированные полуботинки на шнурках и наушники на шее – воплощение крутого урбанизма.

Джек выглядел хорошо. Чертовски хорошо. У меня перехватило дыхание, словно от удара под дых. Это был шок – увидеть его, увидеть именно таким, без бороды, закрывавшей его лицо. Я застыла с босоножками в руках и не могла оторвать глаз от его квадратной челюсти, от губ, казавшихся теперь более округлыми и полными, от голубых, как незабудки, глаз, таких живых и выразительных. И вдруг меня поразила мысль. Потрясла мысль.

– Все это время я жила с разбитым сердцем, – пробормотала я, признав наконец правду. Но он услышал мои слова. На его челюсти дернулась мышца.

– Знаешь, что ужаснее всего, что разбивает сердце? – Он сунул руки в карманы, словно не позволяя им коснуться меня. – Не когда с тобой случается что-то плохое, и не когда твоя жизнь оказывается совсем не такой, какой бы ты хотел, и не когда тебя обманывают люди, и не когда жизнь сбивает тебя с ног. Самое ужасное – когда ты не исправляешь свои ошибки, когда тебе на все плевать и ты не пытаешься собрать себя заново из миллиона осколков, которые вопиют и хотят вернуться в единое целое, а ты просто лежишь и слушаешь их хор. Самое ужасное – что ты позволяешь любви всей твоей жизни уйти, потому что можешь оставить свою работу или свой дом и пойти с ней, ведь ты теряешь все, что любишь. Так что я исправляю свою ошибку. Прямо здесь и сейчас. Я пересек полмира и пришел к твоей двери, Родел. Я не могу не любить тебя. И не могу не думать о тебе. И я пришел сюда, чтобы сказать эти слова, потому что я никогда не говорил их, и это терзает мне сердце. Я говорю их не для того, чтобы услышать в ответ такие же слова. Я говорю их не для того, чтобы мы после этого зажили счастливо. Я не знаю, как ты сейчас живешь, вспоминаешь ли обо мне, можем ли мы вернуть то, что было. Я говорю их для себя. Потому что эти слова растут в моей груди, и я должен их произнести, иначе я взорвусь. Я люблю тебя, Родел Эмерсон. Вот ради чего я приехал сюда. Чтобы исцелить свое сердце. Я понимаю, что это эгоистично, бестактно, да просто чистая наглость – явиться вот так к тебе, но я не мог прожить больше ни дня, не видя тебя.

На миг у меня снова перехватило дыхание. Мою грудь переполнял абсолютный, невероятный восторг, и я не хотела с ним расставаться.

– Ты опоздал, – сдавленным голосом проговорила я и, мучительно всхлипнув, уткнулась лицом в грудь Джека. Он обнял меня и прижал к себе.

– Моя подружка мне изменила и не пришла на свидание, – прошептал он, приникнув губами к моим волосам.

Мы как будто вернулись в приют после этих слов и испытали огромное облегчение оттого, что увидели друг друга.

– Кстати, о свиданиях… – Я увидела приближавшегося Джереми и хотела отойти на шаг, но Джек не отпускал меня. – Вот идет мой…

– Хм-м, привет! – Джереми похлопал Джека по плечу. – По-моему, ты обнимаешь мою девушку. – Джереми был бойким парнем, этого у него не отнимешь. И настойчивым.

Джек оглянулся, обнимая меня за талию, и посмотрел на него. Ему не потребовалось ничего говорить. Его сильная, уверенная в себе личность говорила сама за себя.

– Та-а-а-а-ак. – Джереми попятился и вопросительно посмотрел на меня.

– Родел. – Джек пристально глядел на него. – У тебя были какие-то планы с этим джентльменом?

– Да. Мы собирались пойти пообедать. Извини, Джереми. Джек приехал неожиданно.

– Вы встречаетесь? – с наигранной небрежностью спросил Джек, но в его тоне звенела сталь. – У вас что…

– Нет. Не-е-е-ет. – Джереми нервно засмеялся. – Она впервые согласилась. Но, если бы я знал, что ты… э-э… – Он показал жестом на Джека. – Нет-нет.

– Куда же ты собирался вести мою девушку?

– Ну… у реки есть приличный стейк-хаус. Он очень… – Джереми перевел взгляд с Джека на меня и кашлянул. – Очень романтичный.

– Ты зарезервировал столик?

– Хм-м… да. Да.

– Ты не возражаешь, если я тоже пойду?

– Что-что?

– Дело вот в чем, дружище… – Джек наклонился к Джереми и понизил голос. – Родел согласилась пообедать с тобой. Ты, будучи джентльменом, решил отвести ее в хороший ресторан. А я, будучи джентльменом, понимаю, что разрушил твои планы, явившись неожиданно. Я не рассчитываю, что леди вот так просто изменит из-за меня свои планы. В то же время я не хочу отпускать ее от себя. К тому же я ужасно голоден. Самолетная еда не для меня. Вот я и предлагаю всем пообедать. За мой счет.

Джереми заморгал. Потом улыбнулся.

– Что ж, почему бы и нет? Только тут одна загвоздка. – Он показал на свой «мини-купер» и повернулся ко мне. – Как ты думаешь, он поместится в машине?

Джек

Глава 27

Я влюбился в Родел Эмерсон где-то между чаепитием в сердце Африки и безымянной, придорожной забегаловкой с пластиковыми столами и стульями. Может, это произошло, когда она попросила запереть в сейфе ее паспорт и я прочел ее полное имя и фамилию.

Я влюбился в девушку, у которой второе имя Харрис.

Боже мой, я непоправимо, катастрофически влюбился в нее.

Ее обаяние завладело мной незаметно – сначала медленно, а потом обрушилось на меня лавиной, словно тонна кирпичей. Я уж и не помню, когда мне пришло в голову, что ее глаза похожи на гладкие речные камни, которые я собирал в детстве, – темные, дымчатые, с ярким отблеском, они завораживали меня, когда она смеялась, или плакала, или злилась из-за того, что старуха плюнула ей на голову. Они всегда менялись, всегда были другими, то цвета зимних деревьев в сумерках, то будто коньяк, пронизанный солнцем. Глядя на ее девичьи ресницы, черные и длинные, мне верилось, что трепещущие крылья бабочки могут вызвать цунами.

Родел совершенно не замечала своей красоты, и это обезоруживало и усиливало ее очарование. Иногда я видел, как она стояла на цыпочках и глядела в окно куда-то за горизонт. Ее тело всегда принимало восхитительные позы, от которых было невозможно оторвать взгляд. И не оттого, что она была восхитительно красивой. Стоп. Беру свои слова назад. Была. Черт побери, в тот последний вечер она спустилась по лестнице, в новом платье, с макияжем и прической, и все в «Гран-Тюльпане» просто обалдели. Но это было лишь однажды. А в остальном она обладала внутренней простотой, ее речь, жесты и улыбка были простыми и безыскусными. Люди рядом с ней не испытывали напряжения. Она уважала собеседника и позволяла ему ощутить свое достоинство.

Я понял в первый раз, какая она необыкновенная, когда вернулся с полей и шел к дому. Я услышал ее смех, лившийся из кухонного окна, и не смог сдержать улыбку – в душе. Так всегда было с Лили. Ее радость, ее смех всегда заставляли меня остановиться, посмеяться вместе с ней. На это имела право только она, и больше никто.

В тот день я злился на Родел Эмерсон. За то, что она проткнула дыры в моей броне, что заставила меня почувствовать что-то еще, кроме боли, бежавшей по моим венам, подобно наркотику. Мне нужна была та боль, чистая и неразбавленная, чтобы поддерживать во мне силы. Без нее у меня подгибались колени, и я отдавался во власть тьмы, лизавшей края моей души. Мне не терпелось избавиться от этой красивой девчонки с красивым смехом и красивыми взглядами на жизнь.

Но Родел Эмерсон не уехала в тот раз. А когда все-таки уехала, то все равно оставалась у нас на ферме Кабури – в ветре, трепавшем белье на веревке, в луче солнца, упавшем на легкие облачка, в дожде, в луне, в скрипе пустых качелей ночью. И когда я просыпался, она снова была рядом, в росе на лезвиях травы после поцелуя тумана.

Я не мог сделать ни шага, не натолкнувшись на ее присутствие.

Поэтому я сел на самолет. И в тот «мини-купер». И выбрал в винной карте до безобразия экстравагантную бутылку, наблюдая, как Родел смеется над тем, что говорит ее приятель. Мне было не до кока-колы. И Родел это понимала. Она знала, что я упиваюсь ею неторопливыми глоточками – упиваюсь всем ее телом, которое целовал когда-то, по которому скучал и которым хотел овладеть после возвращения домой. Мне было плевать, что она согласилась пообедать с этим Джереми и что он сидел с нами за столом. Я испытывал облегчение, что она не пошла дальше. Черт побери, даже Джереми почувствовал искры, вспыхнувшие между Родел и мной. Просто так было и так будет всегда.

– Спасибо за обед, – сказал Джереми, когда я выполз из его машины. – Хорошего тебе лета, Родел.

– Я вижу, что ты сделал, – рассмеялась Родел. – Ты заблокировал меня на все лето.

– Да. Ну, этот парень не оставляет много места для кого-то еще, верно? Но в любое время, ребята, если вы захотите позвать меня на обед со стейком…

– Ни за что. – Я стукнул кулаком по крыше его «мини-купера». – Я больше ни за что не сяду в эту консервную банку на колесах.

– Эй, полегче, приятель. – Его голос взвился на несколько октав, и Джереми уехал.

– Извини, – сказал я, когда Родел взяла меня под руку и мы пошли к ее дому. – Я нечаянно оставил вмятину на машине. Тут у вас все такое маленькое. Дома, улицы, машины. Я привык к просторам, чтобы не натыкаться, когда поворачиваюсь, на все подряд. Я чувствую себя как лев в клет…

– Как ты мог? – Она схватила меня за ворот и рывком потянула к себе. – Ты явился без предупреждения, сорвал мое свидание, сидел там, лопая стейк, а у меня в голове кружился миллион вопросов.

Ее губы были так близко. Мне с огромным трудом удавалось сосредоточиться на том, что она говорила.

– Родел. – Я не мог наглядеться на нежные черты ее лица. – Все минувшие десять месяцев я думал о тебе каждый день. Ты думаешь, я не хотел забыть про все в тот момент, когда ты открыла дверь? Когда я вылез из такси, какой-то парень подошел к твоему дому. У меня наготове было уже несколько сценариев. Я сел в самолет, понимая, что у тебя все могло измениться. Но это меня не остановило. Я должен был убедиться в этом сам. Я должен был узнать все. Но не был к этому готов. Когда я увидел, что тот парень постучал в твою дверь, я забыл все сценарии. Он мог быть кем угодно. Он мог быть соседом, агентом по продажам, незнакомцем. Но в моем воображении он обнимал тебя, целовал, жил той жизнью, какой хотел жить я сам. Я хотел дать ему в челюсть, Родел. Хотел выбить все его мысли о тебе. Потом он ушел. А у меня все равно чесались кулаки, потому что он помешал мне. Я стоял несколько минут, чтобы успокоиться. Я не имел права на ревность. Был ли кто-то в твоей жизни или не было никого – это не имело значения. Реально лишь то, что было у нас с тобой. И я не собирался уезжать, не сказав тебе того, что намеревался. Как только ты открыла дверь, я в ту же секунду понял – понял, что ты все еще моя. И когда появился тот другой парень, я уже не видел смысла нарушать твои планы. Это как открыть бутылку хорошего вина. Ты не глотаешь его просто так. Ты даешь ему время созреть, насытиться кислородом. Вот для чего мне был нужен этот обед, Родел. Чтобы мы созрели. Потому что у меня закружилась голова, когда я увидел тебя. И сейчас я хочу только вот этого… – Я коснулся губами ее губ.

Вкус ее поцелуя был аномалией, по которой я тосковал, – сладкий, коварный и обалденно сексуальный, три в одном. Боже, как я скучал по ее нежным губкам. Я крепче прижал ее к себе и отдался своей страсти. Нет, разве мыслимо такое блаженство? Я словно обнимал ангела.

– Ты помнишь, что я тебе сказала? – Ее руки обвили мою шею.

– Детка, сейчас я не помню даже, как меня зовут. – Я уткнулся в ее шею, наслаждаясь запахом волос.

– Я сказала… – Она схватила в горсть мои волосы и запрокинула мою голову, – что, если ты когда-нибудь будешь в Англии, я заберу себе вот это. – Она больно схватила меня за ягодицу, и я даже растерялся. – И это. – Она провела языком по моим губам. – Она залезла туда, куда ей абсолютно не стоило залезать. И тогда я словно с цепи сорвался.

– Значит, так? – прорычал я, подхватив ее на руки. – В таком случае, давай я отнесу тебя туда, где ты сможешь предъявить свои права.

Я намеревался отнести ее наверх, но ничего не вышло. Такие уж тут лестницы. Я стукнулся головой о скошенный потолок, перехватил Ро поудобнее, и в результате она оцарапала коленку о стену.

– Чертова теснота. – Я неторопливо поставил Ро на ноги, наслаждаясь ее приятными выпуклостями. – Тебе не больно? – Я потер голову, а Ро усмехнулась.

– Пойдем. – Она схватила меня за руку и потащила за собой.

Боже мой, какая попка.

Ее комната была точно такой, какой я и представлял ее себе. Уютной и удобной. Книги, картины, неяркие стены, дикая лаванда в вазе на комоде.

– Что это? – Я взял с ее кровати книгу в бумажной обложке и открыл на странице, помеченной закладкой.

– Отдай. – Родел попыталась выхватить ее, но я поднял руку и постарался что-то прочесть.

– Родел, это какая-то сексуальная фигня. – Я стал читать сцену вслух, а Ро била меня подушкой. Я держал одной рукой книгу, а другой отбивал атаки.

– Перестань! – Родел учащенно дышала от смеха и от ее одностороннего поединка. Она была так хороша, что я перестал читать и теперь смотрел на нее.

– Это такие сказки на ночь, да?

Она выдернула у меня книгу и сунула ее под кровать. Теперь Ро лежала на мне, и ее живот втягивался и поднимался вместе с грудной клеткой.

– Я скучала по тебе. – Ро водила пальцем по моему лицу, ее волосы падали вокруг меня густой завесой. – Ты словно прерванная глава моего любимого романа.

Что-то яростное дрожало у меня внутри, когда я заправил волосы ей за ухо. Как объяснить ей голод, жажду и одержимость? Маленькие, пронзительные эпизоды, связанные с ней и всегда сидевшие в моей памяти? Я не мог. Поэтому я поцеловал ее. В моем сознании крутились слова, но не выстраивались в связную речь. Я просто обнял ее, и она таяла в моих руках.

Наша любовь была нежной и мягкой, как масло. У нас под кожей накапливался жар. Сброшены одежды. Цепочка поцелуев на ее груди. Ее ноги скользнули по моим. Я с восторгом заново познавал ее выпуклости. Я обнимал ее, испытывая неописуемую полноту чувств, наблюдая, как ее тело отзывается на ощущения, которые я вызывал в ней.

Я изголодался по ней, по ее страсти, которую я пробуждал. Руками, губами, языком. Я любил, когда она кончала – выгнув тело, раскрыв рот; ее теплая плоть дрожала от моих прикосновений. Всякий раз, когда она достигала вершины, я еще немного не сбавлял темп, но потом моя кровь вспыхивала адским пламенем, я рвал пакетик из фольги и входил в Ро – глубоко, самозабвенно, до конца.

Боже. Ощущение ее тела, раскрывшегося мне, охватившего меня будто теплая, мокрая перчатка. Ее язык у меня во рту. Впившиеся в меня маленькие руки. Ее нога, обвившая мое бедро. Я укусил ее за плечо, когда во мне пробудился зверь. А потом все поглотила страсть, и ничего не осталось, кроме тихих стонов Ро. Я мог бы кончить быстро, но я сдерживал себя, чтобы продлить наслаждение. Я находился внутри нее, и это был наркотик, это была чистая эйфория. Тело Ро напряглось, с губ сорвался вздох. Она снова кончала.

– Да, – прорычал я, когда она затрепетала подо мной. – Да. – И тогда я взорвался огненными искрами, миллионом искр, и взрыв сотряс меня до сердцевины.

Потом она положила голову мне на грудь и навалилась на меня всем телом. Ее ресницы щекотали мне кожу каждый раз, когда она моргала. Касание легчайшее, ощущение нежнейшее, но оно утоляло жаркую, нестерпимую боль, терзавшую мою душу после отъезда Ро. Меня медленно, постепенно омыла волна покоя и полноты жизни. Ро закрыла глаза и уснула в моих объятиях.

С улицы сквозь жалюзи проникал свет и оставлял узоры на стене. Здешняя ночь была другой, совсем не такой, как на ферме. Вот проехал по дороге одинокий автомобиль, послышались приглушенные разговоры людей, проходивших мимо дома, зацарапались в стекло ветки сирени, потревоженные ветром. Мои ступни свисали с маленькой кровати. Голова лежала на взбитой подушке с цветочным узором. На полу валялись заколки. На комоде стояли духи, лосьон и маленькие баночки, вероятно, с кремом. Я улыбнулся и прижал Родел к себе. Она с довольным вздохом уткнулась в меня носом.

Я был далеко от дома, но чувствовал, что мое место именно здесь.

Глава 28

На следующее утро я проснулся рано. Несколько долгих, томных мгновений я лежал, наслаждаясь теплом спавшей возле меня женщины. Смотрел на ее лоб, на темные волоски бровей, на розовые, нежные подушечки губ. Я положил кончик мизинца в ямку между ее носом и верхней губой. Желобок. Он принадлежал мне. Он превосходно подходил мне. Как и все остальное в ней. Каждая часть меня была сделана так, что подходила к каждой части Ро.

Мое желание зашевелилось под одеялом, жаркое и тяжелое. Я безмерно хотел ее, красивую и страстную. Такой и должна быть любовь. Я мог провести целую вечность в уголках ее сознания и не заскучал бы. Я мог бы целовать ее губы каждое утро и все-таки не узнал бы всех оттенков ее души. Я влип, пропал – настолько, что это пугало меня.

Я натянул на нее одеяло и тихонько слез с кровати, улыбаясь, когда Ро свернулась калачиком. Мы проснулись среди ночи и снова любили друг друга. Потом еще. Я утомил ее, замучил. Самой сладкой пыткой.

«Так тебе и надо, – сказал я неприличной книжке, валявшейся на полу. Потом взял ее в руки и перелистал. – Хм-м. Может, мы сделаем так сегодня вечером? Нет. Вот так. Это еще круче. Черт побери».

Когда Родел спустилась вниз, я сидел на диване, положив ноги на подушку, и весь ушел в чтение романа. Ро залезла ко мне на колени.

– Прямо и не знаю, что сексуальнее. То, что ты читаешь эту книгу, или утренняя щетина на твоем лице. – Ее пальцы дотронулись до моего лица. – Я еще не привыкла видеть тебя без бороды.

– А что, есть разница, когда я целую тебя? – И я накрыл ее губы своими.

– Постой! – Она спасла книгу, оказавшуюся между нами. – О господи. Ты загнул уголки в моей книге? – Она отодвинулась и перелистала ее.

– Только на тех страницах, где описываются интересные вещи, которые нам стоит повторить.

– Джек. – Она сокрушенно покачала головой. – Никогда не загибай уголки книги.

– Ты такая сексуальная, когда ругаешь меня за книгу. – Ее ночная рубашка задралась до бедер, губы надулись, Ро прижимала к груди книжку, словно обиженное дитя. – Знаешь что… – Я перевернул Ро так, что она встала на четвереньки, уткнувшись носом в раскрывшийся роман. – Я часто занимался с тобой сексом. В своем воображении. Вот так. – Я сжал ее милую, круглую попку и потерся пульсирующим членом о ее трусики. – Почитай мне, Родел. Почитай, а я в это время поиграю с тобой. – Я отодвинул в сторону трусики и сунул в Ро палец. Она издала приглушенный стон.

– Ты уткнулась лицом в книгу? Родел. – Я зацикал языком. – Никогда, никогда не обращайся с книгой так грубо. Вот с этой сексуальной попкой, да, можно. – Я шлепнул ее по полной, круглой ягодице. – Но с книгой… – Я схватил ее за волосы и потянул, чтобы она смотрела на раскрытые страницы. – Читай ее, Родел. Или ты не хочешь, чтобы я продолжал? – Я засунул в нее второй палец и покусывал шею.

Дрожащим голосом она начала читать вслух отрывок. И постоянно сбивалась. Я напоминал ей. Шлепал, слегка дергал за волосы, чтобы она не отвлекалась от игры. Ро извивалась всем телом, обостряя мои чувства, разжигая во мне желание, пока воздух вокруг нас не раскалился от страсти.

Родел открыла рот и собиралась что-то сказать, но тут я с силой вошел в нее, и единственное слово, вырвавшееся из ее рта, было: «Уг-гх-х-х». И этот горловой, невнятный стон был умопомрачительнее и круче, чем все эротические описания, которые я заставил ее читать. А книжка упала на пол.

* * *

Воскресный завтрак с Родел, в ее кухне – сколько раз я представлял себе это за долгие, одинокие месяцы. Ее кухню. Ванную. Как Ро возвращалась домой. Какие у нее тарелки. Что она видит за окном. Деталь за деталью мой разум собирал все мелочи, недостающие фрагменты, словно мусорщик при охоте за сокровищем.

Мы сели за видавший виды обеденный стол со стершейся по краям краской. Как и все остальное, он выглядел уютным и домашним. Балки над головой, скошенные потолки, старинные стены – при лившемся в окна солнечном свете все они приобретали яркий, но в то же время нежный оттенок.

Родел налила себе кофе и положила две – с верхом – ложечки сахара. Зашлепала к холодильнику, сунула в него голову и начала в нем рыться.

Господи, она хоть догадывалась, как выглядит в такой позе?

– Кока-колы нет. – Она выпрямилась и повернулась ко мне. – Апельсиновый сок?

Я усмехнулся. Я немножко жалел, что она прекратила поиски.

– Годится и апельсиновый сок. – Мне было до смешного приятно: она помнила, что я любил пить по утрам.

Она отпила кофе и упорхнула к полке за стаканом. Она наливала мне сок, когда я забрал у нее упаковку и поставил на стол. Потом привлек Ро к себе, и мы оказались лицом к лицу. Я сидел на табурете, она стояла между моими коленками.

– Доброе утро, мисс Эмерсон. – Я никак не мог насытиться ею, поэтому поцеловал пульсировавшую ямку на ее шее. Ведь я жил без нее столько дней и ночей.

– Уже давно начался день. – Ро засмеялась. – Добрый день, мистер Уорден.

Ее теплые, мягкие губы одурманили меня, но, когда она сунула мне в рот свой язычок, у меня между ног зашевелилось желание. Правда, лишь на миг, потому что меня поразило нечто другое. Я отстранился от нее и озадаченно нахмурил брови.

– Что такое?

– Поцелуй меня еще раз.

– Есть, сэр. – Она улыбнулась и, обвив меня руками, приникла к моим губам, поцеловала неторопливо и крепко.

– Как странно, – пробормотал я. – Меня больше не тошнит.

– Я надеюсь. – Она вскинула брови. – Ты удивлен, что тебя не тошнит от моих поцелуев?

– Нет, не от твоих поцелуев. От кофе. – Я подвинул к ней чашку. – Я чувствую его вкус на твоих губах.

Казалось, ее озарило. Она снова сделала глоток кофе и поцеловала меня. На этот раз вкус и аромат кофе были еще более ощутимыми – чертовски сладкими из-за вбуханного сахара, но все равно приятными и насыщенными, с легкой ореховой ноткой.

– Кофе «Кона», – пробормотал я возле ее губ. – С Гавайских островов.

– Очень хороший. – Она отстранилась и посмотрела на меня. Черт побери, мне было не важно, какой он. Главное, что он не вызывал у меня тошноту. – Может, попробуешь немножко? – Она налила мне чашку и посмотрела, как я вдохнул кофейный аромат.

Я сделал нерешительный глоток и ждал ужасной реакции, мучившей меня все эти месяцы после теракта в молле.

Но ничего не произошло.

Мои вкусовые рецепторы даже просили добавки.

Кофе. Моя слабость, моя страсть, мое средство к существованию. Я прожил почти год без единой чашки. Теперь попробовал кофе на губах Родел, смешанный с ее сладким дыханием, и это меня излечило. А может, она излечила меня тем первым поцелуем? Или в тот раз, когда сказала, что любит меня? Я никогда не узнаю этого. Я знаю только, что она заполнила все зияющие раны в моем сердце.

– Все в порядке? – спросила она, а я держал кофе в руках и глядел, как солнце высвечивает медовые пятнышки в ее глазах.

– Нормально, – солгал я. Вам доводилось когда-нибудь сидеть, полностью одетым, напротив человека и чувствовать, как он медленно расстегивает ваше сердце? Я сжал ее руку. – Я скучал по тебе. Так сильно, что у меня до сих пор болит сердце.

– Хорошо. – Она сунула в рот печенье. – Ямпфрадампфчтомпфнемпфямпфодна.

Я засмеялся и выпил еще кофе.

– Чем мы сегодня займемся? – Я знал, что мне хотелось делать. Абсолютно ничего. Разве что, пожалуй, купить кровать побольше.

Она отложила печенье и притихла.

– Ты надолго приехал, Джек?

Я не знал, что ответить, потому что она все равно не поверит.

– А как бы ты хотела?

– Ха. – Она неопределенно улыбнулась и стала убирать со стола.

– Эй. – Я обнял ее, когда она складывала посуду в раковину. – Скажи мне. Ответь.

– А если я скажу, что хочу видеть тебя здесь всегда? – Ро вскинула голову и поглядела на подоконник.

Я вздохнул. У нее хватило духа попросить меня о том, о чем я не мог попросить ее.

– А если я соглашусь? Если скажу, что останусь? Навсегда.

Она застыла. Из крана капали в миску капельки воды.

– Это не смешно.

– Разве похоже, что я пытаюсь шутить? – Я повернул ее лицом к себе.

Ро пристально посмотрела на меня своими глазами, похожими по цвету на кофейные зерна.

– Ты не можешь… ты не можешь просто так бросить ферму. Это твой дом, твое наследство. И к тому же там Гома.

– Да, и она дала мне коленом под зад за то, что я не еду к тебе. Она сказала, что, если еще хоть раз увидит, что я хандрю, она возьмет ружье и сама избавит меня от страданий. Еще она пригрозила, что продаст свою долю фермы и разделается с ней, если она мешает мне поехать к тебе. Сказала, что на вырученные деньги проведет остаток жизни в круизах, будет смотреть на мир, будет брать уроки «зумбы» и танцевать всю ночь на палубе.

Родел засмеялась, но тут же посерьезнела.

– Неправда. Ферма для нее – вся жизнь. И для тебя тоже.

– Я знаю. – Я погладил ее по щеке, чтобы убрать из глаз тревожившее меня выражение, которое говорило о том, что мы никогда не сможем быть вместе. – Иногда нам приходится отпускать людей, которых мы любим, потому что мы их любим, потому что их мечты и надежды не совпадают с нашими. Поэтому я отпустил тебя, поэтому не просил тебя остаться. Вот почему Гома отпустила меня, потому что мое сердце рвалось к тебе каждый день. И если ты хочешь, чтобы я был с тобой всегда, то вот я здесь.

Я ожидал, что ее глаза засияют после моих слов. Я думал, что она обрадуется. Моя девочка с ореолом из радуги, с девизом – все или ничего. Но она просто глядела на меня, и я понял, что она вот-вот заплачет. Меня это просто убило. Черт побери.

– Нет. – Я поцеловал ее в кончик носа. – Перестань, Родел. Я ехал в такую даль не ради сморщенного яблока.

Она засмеялась, слегка всхлипнула и вытерла глаза.

– Я думала, ты любишь все мои лица.

– Да, люблю, моя сладкая. – Я крепко обнял ее. – И хочу до конца дней видеть их все.

Она долго молчала. Просто стояла в моих объятиях, уткнувшись мне в грудь.

– Я бы осталась. – Ее голос звучал приглушенно. – Если бы ты попросил тогда, я бы осталась.

Мое сердце наполнилось волнением. Я знал, что она говорила правду. Она отказалась бы от всего ради меня. Так почему я не могу поступить так же ради нее?

Глава 29

Она освободила для меня место в своем гардеробе. Хотя ей и самой едва его хватало. А мне нравилось, что мои рубашки висели рядом с ее одеждой – как будто так и надо.

– Все это временно, – сказала Ро, откинувшись на спинку кровати и глядя на меня так, словно могла читать мои мысли. – Я не позволю тебе продать ферму. Даже не думай.

Она была адски упрямой и доводила меня до исступления.

– Ты все еще хочешь спорить со мной? – Я застегнул пустую сумку и задвинул ее под кровать. – Я приехал, готов подстроить под тебя всю свою жизнь и что получаю взамен?

– Эй, ты получил шесть дюймов в гардеробе. Это совсем не слабо.

– Неужели? – Я схватил ее за лодыжки и подтащил к краю кровати так, что мои бедра оказались между ее ляжек. – Разве это справедливо, если учесть, что ты получаешь больше шести дюймов. Каждый раз.

– Хвастун. – Она зарделась и вывернулась из моих рук.

– Спорщица. – Мне нравилось, что я никогда не мог угадать ее реакцию. Иногда она лукавила. Иногда говорила что-то резко и откровенно. – У меня тут есть кое-что для тебя. – Я подошел к гардеробу и сунул руку в карман своей куртки. – От Схоластики. – Я протянул Ро конверт.

У нее светились глаза, когда она читала. Письмо состояло из единственного предложения, занимавшего целую страницу.

– Я писала ей. Это хорошая практика для нас обеих. – Ро показала на стоявший у нее на полке англо-суахили словарь. – Она пишет по-английски, я отвечаю на суахили.

Я знал об этом. Я тратил час на дорогу до Амоши, чтобы отправить письма Схоластики. Я даже напоминал ей, чтобы она написала. Когда приходил ответ, я всю обратную дорогу держал конверт возле себя, надеясь уловить запах Родел.

– А как насчет Билли? – поинтересовался я. – Ты пишешь Билли?

– Я никогда не забуду свой конфуз, – засмеялась она.

– Я тоже. Но меня можно подкупить.

– Что ты имеешь в виду?

– Для начала… – Я сел на пол возле кровати, спиной к Родел. – Запусти пальцы в мои волосы. – Я откинулся назад и сидел, наслаждаясь, пока Родел делала мне массаж.

– Так как там Схоластика? – спросила она, водя медленными кругами по моей коже; я готов был мурлыкать от удовольствия. – А инспектор Хамиси что-нибудь узнал про ее отца?

– К сожалению, нет. Габриель числится теперь официально в списке пропавших без вести. Мы абсолютно уверены, что там идет какая-то нечистая игра, но правды мы все равно никогда не узнаем. У меня иногда болит сердце, когда я гляжу на Схоластику. Ее отец был потрясающим человеком. Я всегда знал про ужасные вещи, которые происходят с такими детьми, как Схоластика, но ничего не делал. А Габриель помогал им, тихо, бескорыстно, задолго до нашего с тобой участия. Возможно, он и погиб из-за этого, и никто никогда не прославит его за это. Когда-нибудь, когда Схоластика подрастет, я постараюсь, чтобы она узнала, что ее отец был героем. Чтобы она гордилась тем, что он делал и за что боролся.

– Джек? – Пальцы Родел замерли. – Что будет со Схоластикой, если ты будешь жить здесь? Гома не сможет заботиться о ней.

– Гоме и не нужно это делать. – Я повернул голову и посмотрел на нее. – Джозефина Монтати предложила сестре Габриеля работу в приюте. Анна довольна, что может продолжить дело брата, и хочет, чтобы племянница вернулась к ней. Сейчас мы строим новый корпус для детей и сотрудников. Когда он будет достроен, Схоластика вернется к тете и кузенам.

– Это прекрасно. – Родел кивнула, словно пыталась убедить себя. – Это действительно прекрасно.

– Но что?

– Но ты будешь скучать по ней. Я вижу, что ты уже скучаешь.

Мне было адски больно пустить в свою жизнь еще одну маленькую девочку, а потом расстаться с ней. Как я ни старался, я не мог скрыть это от Родел.

– Речь не обо мне. Главное, чтобы Схоластике было хорошо. Я всегда буду заботиться о ней, но теперь она будет жить со своей семьей в Ванзе. Думаю, Габриель хотел бы именно этого. А я буду и дальше помогать Джозефине и Анне. Книгами, продовольствием, медицинским уходом. Постоянно.

Родел прикусила губу и о чем-то подумала, но потом все-таки не удержалась и сказала:

– Ведь это просто пластырь на рану, не лечение. Можно бросить на это все деньги в мире, но это не решит проблему. Такие дети будут жить в приюте, пока у людей не поменяется психология. Пока они не перестанут поддерживать глупые суеверия.

Это было так, бесспорно так. Я сложил письмо Схоластики и убрал его в конверт. Там все было сложно. Для всех.

– Ты нужен там, Джек, – сказала Родел. – Ты нужен Гоме. Нужен на ферме. В тебе нуждается приют.

– А кто-нибудь спросил, что нужно мне? – вспылил я. – Думаешь, мне так легко? Думаешь, мне интересно стоять здесь и спорить из-за вещей, которые я обдумывал месяцами каждый день? Я здесь, потому что мне нужна ты, но, если ты и дальше будешь перечислять причины, почему это невозможно, тогда давай на этом все и закончим. Прямо здесь и сейчас. – Я сверкнул на нее глазами и затопал вниз по лестнице. Снова треснулся головой о потолок и разозлился еще больше.

– Блин, маленькие кровати, маленькие шкафы, маленькие, блин, лестницы, – рычал я.

Ро спустилась чуть погодя с сумкой и зонтиком.

– Нам надо сходить в хозяйственный. – Она выжидающе посмотрела на меня.

– Зачем это? – Я все еще злился.

– Купить что-нибудь, чтобы заделывать вмятины, которые ты оставляешь каждый раз, спускаясь по этой маленькой блин-лестнице.

Так она сообщила мне, что хочет, чтобы я остался. Без дальнейших споров насчет этого.

– А волшебное слово на суахили?

– Плизи? – Ее суахили был безнадежным, но голос звучал нежно, а в глазах мелькнул озорной огонек, потому что она знала, что я сдался.

– Ты наверняка справишься с походом в хозяйственный и сама, Харрис.

– Как ты назвал меня? – Она вытаращила глаза.

– Вот так. Я знаю твой маленький грязный секрет.

– Откуда ты…

– Давай сюда свою хитрую попку и поцелуй меня, черт побери. – Я похлопал себя по коленям. – Я никуда не пойду, пока не проведу сеанс секса. С Харрис. В знак примирения.

На ее губах заиграла коварная усмешка.

– О, ты хочешь познакомиться с Харрис?

Ро сняла с плеча сумку. Та со стуком упала на пол. Ро отшвырнула зонтик и стала раздеваться, медленно расстегивая пуговицу за пуговицей, я уже видел под блузкой кружевной лифчик.

Блин, вот это сюрприз!

У меня появилось подозрение, что мне ужасно понравится знакомство с Харрис.

Глава 30

Было лето. Я жил среди прекрасных английских пейзажей и не хотел тратить зря ни минуты, потому что не помнил, когда отдыхал в последний раз. Мы с Родел прекрасно проводили время и много ездили. Как-то мы остановились в старинном деревенском отеле, и, когда просыпались и чистили зубы, у нас за окном лошади ели сено. Мы покупали рыбу с жареной картошкой, завернутую в газету. Я поливал свою порцию уксусом. Родел свою – кетчупом. Иногда мы сидели вечерами на террасе у Родел и наблюдали, как золотистые кирпичи меняли в лучах заката свой цвет от охры к меди и коньяку. Мы прохлаждались в местном пабе, пока не пустели улицы, и потом шли домой, держась за руки и вспоминая мелодии давно забытых песен. Я чувствовал укол вины всякий раз, когда думал о ферме, но она была уже выставлена на продажу, и я нанял человека, чтобы он поддерживал там относительный порядок, пока мы не найдем устраивающее нас предложение. Гома начала через какое-то время вешать трубку и ворчать, что я нарушаю ее режим.

Нас навестили родители Родел. Мы вместе осматривали крепости и замки, расположенные среди прелестных деревушек. Я получил зеленый свет после того, как ее отец посмотрел на мои руки. У меня из-под ногтей постепенно вымывалась грязь.

– Вот хорошие руки, – заявил он. – Большие, сильные, хорошие руки! Черт побери, я готов отдать руку моей дочери любому парню, который вытащит ее из этих книг. – Он купил мне еще одну кружку пива, а Родел и ее мать спели в караоке. Это было ужасно.

– Ты уверена, что ты не приемная дочь? – спросил я утром после их отъезда.

– Мо была больше похожа на них. – Она рассеянно помешивала кофе. – Жалко, что они не остались еще на день, тем более что сегодня ровно год после теракта в молле.

Я накрыл ее руку своей. Мы сидели на террасе и смотрели на реку. Вокруг нас цвели розы и лаванда. Мне было даже страшно подумать, что я сумел прожить целый год без Лили. Этим я был обязан красивой женщине, сидевшей напротив.

– Эй. – Я не мог смотреть на ее печальное лицо. – Я забыл показать тебе одну вещь. – И я включил видео на своем телефоне.

– Боже мой. – Она улыбнулась. – Бахати. И Олонана. Но Олонана хромает. Видно, он никогда не оправится полностью от своих травм, причиненных К.К.? Что они делают?

– Это церемония у масаи. Бахати получает имя воина. – Я смотрел вместе с ней видео и объяснял, что там происходило.

– А как одет Бахати? – Она засмеялась. – Дизайнерские джинсы, дизайнерская футболка и причудливый головной убор масаи?

– Он живет и в том, и в другом мире, и они для него одинаково важны. Не думаю, что он когда-нибудь откажется от одного из них. Такой уж он, и гордится этим.

– Ой, а вот и Лоньоки, их шаман? Что он говорит? – Она вслушалась, пытаясь разобрать слова. – Какое имя воина он только что дал Бахати?

– Будь я проклят, если я помню. – Я засмеялся. – Наш друг все равно называет себя Бахати. Говорит, что слишком много мороки – менять все в социальных сетях.

– Значит, у него все в порядке? Он помирился с отцом, но все равно занимается тем, что любит? – спросила она, когда Олонана и Бахати встали рядом, позируя фотографу.

– Думаю, Олонана знает, что у него достаточно детей, и он может позволить одному из них жить не в боме. Не исключаю, что он даже гордится Бахати, ведь тот нашел собственный путь. – Я убрал телефон, и мы закончили завтрак.

Мы собирались вернуться в дом, когда я заметил, что по реке что-то плывет. Ну, точнее, по тому недоразумению, которое они называли рекой. Я называл его детским бассейном. Глубина там была по колено, а вода такая чистая, что можно было пересчитать все камешки на дне. Может, ниже по течению она превращалась в настоящую реку. Или во время дождей. Для меня настоящая река та, на берегах которой греются крокодилы.

– Родел, там по воде плывет резиновая утка.

– Господи! – Она ударила себя по лбу. – Я совсем забыла. Сегодня благотворительное мероприятие – гонки резиновых уточек. Я тоже обещала помочь. – Она взглянула на часы и схватила меня за руку. – Пойдем. Мы еще успеем.

Толпы людей уже собрались на пешеходных мостиках над рекой. Некоторые люди стояли в воде, закатав по колено штанины. С мостика запускали ярких резиновых уток, и те безмятежно плыли к ним.

– Сколько азарта, Родел! Не знаю, выдержу ли я.

– Ступай, спонсируй утку. – Она подтолкнула меня к ближайшему столику. – Я немного задержусь.

Вот уж никогда бы не подумал, что я способен произнести такие слова. Но я их все-таки сказал. Ради нее.

– Пожалуйста, я хочу спонсировать резиновую утку.

– Это будет стоить десять фунтов. – Один из волонтеров взял деньги и протянул мне утку. – Удачи, приятель.

Я положил маленькую игрушку на ладонь, погладил по оранжевому клюву.

– Давай, малышка, покажи, на что ты способна. – Я нашел место, откуда можно было пустить утку. Мне показалось, что мне просто освободили место. Я решил, что это добрый знак. Моя утка будет круче всех остальных. Родел махала мне рукой, как сумасшедшая, а я стоял на мостике, возвышаясь над всеми.

– Не подведи меня, не опозорь перед моей подружкой, – сказал я утке, держа ее над водой в ожидании очередной команды на запуск.

– Извините, сэр. – Тяжелая рука легла мне на плечо. – Я прошу вас немедленно прекратить это занятие.

Я оглянулся и увидел мрачного полицейского с дубинкой в руке.

– К нам только что поступила жалоба, – сказал он. – Оказывается, существует старинный правовой акт, согласно которому река и деревенские площадки не могут использоваться по воскресеньям для сбора средств.

Я огляделся по сторонам и заметил вокруг нас полицейские машины. Полицейские оттесняли народ от мостиков и доставали из воды желтых резиновых уток. Родел складывала столик.

– Значит, нельзя устраивать гонки уточек? – спросил я.

– Я бы посоветовал вам бросить это дело, иначе вам грозит арест.

В какой-то момент мне хотелось бросить свою маленькую утку в воду.

«Беги. Плыви на свободу, дружочек».

Я вполне мог потом утверждать, что неправильно понял полицейского. Но я вынул утку из воды и выпрямился.

– Вам не кажется, что это слишком сурово?

– Я лишь выполняю приказ. – Казалось, он смутился.

– Все в порядке? – Родел подошла к нам и встала рядом со мной.

– Он не позволяет мне играть в резиновую уточку, Родел, – жалобным голосом сказал я.

– Все нормально. – Она улыбнулась полицейскому и потащила меня прочь.

Я держал в руке утку, а Ро вела меня через мост к кафе.

– Значит, ты так отвечаешь на зверства полиции, свидетелями которых мы стали? – Мне пришлось пригнуться, чтобы войти в заведение. – Чаепитием?

Родел проигнорировала меня. Официантка посадила нас за столик у окна. Мы видели, как полиция достала всех уток рыбацкой сетью и заперла их в машинах.

– Мне жаль, что тебе пришлось увидеть все это, – сказала Родел моей уточке, отворачивая ее от окна.

У меня затряслись плечи. Я уже не мог сдержать громкий смех, вырвавшийся из меня. Я слишком долго терпел. Губы Родел растянулись в улыбке. И вот мы уже согнулись над столом и хохотали до боли в ребрах. Вокруг нас вежливые посетители держали в руках сэндвичи и смотрели на нас как на сумасшедших.

– Нет. – Я покачал головой, когда официантка наконец решилась подойти к нашему столику с чайником. – Мне кофе.

Наконец-то я мог его пить. Теперь мне больше ничто не могло его заменить.

Родел сделала заказ и грустно посмотрела на меня.

– Я люблю, когда ты смеешься. И знаешь, что удивительно?

– Что?

– То, что мы тут сидим с тобой и смеемся, а год назад мы потеряли в этот день Мо и Лили.

Мы молча сидели, держась за руки и находя утешение в этом.

– Сегодня я звонил Саре, – сказал я. – Мы не разговаривали с похорон Лили, но я знаю, что она тосковала по ней не меньше меня, и сегодня я почувствовал потребность поговорить с ней.

– И что?

Я покачал головой.

– Думаю, она никогда не простит меня за то, что случилось с Лили.

Родел ласково сжала мою руку.

– Люди будут любить тебя. Люди будут ненавидеть тебя. И это скорее их проблема, чем твоя.

Мы сидели в комфортном молчании, погрузившись каждый в свои мысли, пока нам не принесли еду.

По пути домой Родел подтолкнула меня к газетному киоску.

– Давай зайдем туда.

На стенах висели металлические значки и магнитики для холодильника. Возле кассового аппарата в стеклянной витрине выстроились в ряд фарфоровые куклы.

– Сейчас я вернусь. Подожди меня тут, – сказала Родел и отправилась в глубь магазинчика.

Я звонил ветряными колокольчиками, пока ждал ее.

– Готово! – объявила она.

Я оглянулся и замер. Ее лица было почти не видно за букетом из желтых воздушных шаров.

– Ты до сих пор держишь шары в своем кабинете? – спросила она.

– Некоторые люди любят ставить у себя цветы. Я люблю желтые шары.

– Ну, тогда пойдем. – Она схватила меня за руку и куда-то потащила.

– Куда мы идем? – Она неожиданно напомнила мне Лили, бегущую к моллу с воздушными шарами. У меня защемило сердце.

Над нами висели баннеры злополучных утиных гонок, когда Ро привела меня на один из каменных мостиков, перекинутых через речку. Толпы уже разошлись, лишь несколько туристов сидели на траве возле речки. Под летним ветерком качали ветвями буки, ивы и каштаны.

– Держи. – Родел протянула мне воздушные шары. – Это для Лили.

У меня перехватило горло, когда я взял их у нее. Я отсоединил три нитки и вернул ей три шарика.

– Для Мо.

В ее глазах заблестели непролитые слезы, но она улыбнулась.

– Давай вместе?

– Давай.

Мы отпустили шары и смотрели, как они уплывали в небо. В бескрайнее и бездонное, райски-голубое небо.

В моей груди что-то затрепетало, легкое, как перышко, а шары поднимались все выше и выше. Мне вспомнились последние слова Лили: «Я увижу тебя на той стороне».

– Я увижу тебя на той стороне, моя доченька, – тихо пробормотал я.

Родел обняла меня за талию, когда шары исчезли из виду. Я поцеловал Ро в макушку, и мы уже собирались уйти с мостика.

– Простите, сэр. – Тяжелая рука легла мне на плечо.

Я повернулся и увидел того же самого полицейского.

«Блин. Его еще не хватало».

– Дайте-ка, я угадаю, – сказал я. – Вы нашли старинный правовой акт, согласно которому по воскресеньям нельзя пускать в небо воздушные шары.

Он протянул руку, выжидающе глядя на меня.

– А-а. – Я взял в руку резиновую уточку, которую нес под мышкой. – Мы и не собираемся пускать ее.

Он нахмурился.

– Правда. А что, нельзя? Даже в ванне?

Он кашлянул и кратко кивнул.

– Тогда ладно. Уносите ее отсюда.

Я дождался, когда он уйдет с мостика, и сжал игрушку, посигналив ему вдогонку.

– Джек! – Родел шлепнула меня по руке.

– Мы спасли одну уточку. – Я поднял на ладони пузатую птичку. – Нужно вернуть ее в естественную среду обитания.

* * *

Ванна с пеной.

Но только для уточки и Родел. Я не мог залезть туда, иначе выплеснется вся вода.

– Маленькая ванна, черт побери, – буркнул я, макнул губку в воду и потер Родел спину.

– Никто не говорит, что любить легко. – Ро положила голову на край ванны и посмотрела на меня.

– Ты говорила о большой любви. – Я повторил слова, сказанные ею на качелях в ту ночь, когда мы вернулись из Ванзы. – Об огромной. – Я провел губами по ее лбу. – Но обошла вниманием часть бытия, касавшуюся маленьких помещений.

Ее смех напомнил мне яркие, веселые одуванчики на поле. Я не мог им насытиться. Я готов был пойти на что угодно, лишь бы слышать его вновь и вновь.

Она снова села и спокойно продолжила:

– Я скучаю по Танзании.

– Какие проблемы? Сели в самолет – и там. Ты только скажи. Мы можем слетать туда в любое время. – Я полил воду на ее намыленные плечи.

– Нет. – Она остановила мою руку. – Я не об этом говорю. Сегодня, когда ты выпускал те шары, я поняла, что ты был со мной, а тебе нужно было стоять под тем деревом. Возле могилы Лили. Если бы тело Мо было найдено, я бы хотела быть рядом с ней. Но у меня нет такой возможности, а у тебя есть. И дело не только в могиле Лили. Там лежат твои родители, твой дед, вся твоя семья.

– Родел, давай больше не возвращаться к этому. – Я занервничал.

– Ты не слушаешь меня. – Ро сжала мое запястье. – Я сказала, что скучаю по Танзании. Я люблю эти края, – она обвела рукой вокруг нас, – но Танзания… она изменила меня. Я словно открыла что-то, что мне всегда хотелось найти, только я не знала, где и что искать. С тех пор я изменилась. Джек, я бы осталась еще тогда, но не могла решиться без поддержки. Мне нужно было, чтобы ты держал меня за руку, потому что мне было боязно, потому что я не могла сделать это одна. – Она провела пальцем по серебряному шраму на моей руке – напоминанию о стычке с К.К. – Я скучаю по Гоме, Схоластике и Бахати. Я скучаю по терпкому запаху земли. Я скучаю по снежным вершинам гор и по баобабам. Я скучаю по дикому жасмину на террасе. Я скучаю по раздолбанным дорогам и имбирному пиву «Стони Тангавизи». Мне не хватает разочарований, злости, восторгов, удивления, безмятежного покоя.

Я спокойно слушал ее. Я хорошо понимал, что она имела в виду. Танзания была в моей крови, в моих костях, у меня под кожей. Я адски испугался, слушая ее, потому что это открывало передо мной возможности, на которые я даже не смел и надеяться. Передо мной всегда стоял выбор – Родел или ферма. И я уже его сделал. Дом теперь был для меня там, где она, и не важно, что я трескался головой о потолок каждый раз, когда спускался по лестнице. Так я любил Ро.

– Я чуточку привязана к дому, потому что должна выплачивать кредит. – Она бормотала эти слова скорее самой себе, чем мне. – Конечно, я могу продать его. И уйти из школы. Но чем я займусь на ферме? Мне придется искать работу, а там на много миль вокруг не найти ничего путного. Но опять же, что ты будешь делать здесь? Я знаю тебя. Ты долго не просидишь, сложа руки и ничего не делая.

– Я могу выращивать лаванду, – перебил я ее поток размышлений. – Мы можем создать тут лавандовую ферму. Я знаю землю, знаю небо. Скажу тебе по секрету, я могу вырастить все, что угодно. У нас будут детишки с круглыми, румяными щечками. Резиновые уточки будут валяться повсюду. Ты продолжишь работать в школе. Или нет. Это уж как ты захочешь.

– Детишки, – улыбнулась она. – У нас с тобой. – Она поглядела куда-то вдаль, словно уже представляла их маленькие мордашки. – Джек, нарисуй мне другую картину. – Она закрыла глаза и откинулась назад. – Но на этот раз про Танзанию.

– Я могу сохранить ферму. Ты сохранишь этот дом. Это будет наше маленькое любовное гнездышко. Ты будешь собирать кофе и ладить с ворчливой старой леди. Твой босс будет требовать от тебя всяческие непотребные вещи. Дни будут тянуться долго. Жалованье будешь получать арахисом – ровно столько, чтобы платить за свой дом. Мы будем навещать Схоластику. Бахати будет сидеть на заднем сиденье вместе с Гомой, слева от нее. Она почти оглохла на левое ухо, так что это будет нормально. У нас будут детишки с круглыми, румяными щечками. Резиновые уточки будут валяться повсюду. Ты сможешь учить наших детей дома; может, еще и других детей. Сейчас им очень далеко ездить в школу. Ты сможешь учить их, как думать, а не что думать, и когда они вырастут, они будут лучше нас. Но решать тебе. Как ты захочешь.

Желтая уточка прыгала, Родел молчала, закрыв глаза. Кончик ее соска выглядывал на меня сквозь мыльные пузыри. Мокрые пряди волос скрылись под водой. Губы слегка изогнулись. О чем бы она сейчас ни думала, это было что-то хорошее.

– Да, – сказала она, когда наконец открыла глаза. – Я очень этого хочу.

– Чего именно?

– Всего. Я хочу быть с тобой. Здесь. Там. Вообще-то это неважно. – Она села на край ванны, и я почувствовал на губах ее дыхание. – Но прямо сейчас, когда я открыла глаза, со мной осталась вот какая картинка – зеленые качели на террасе прекрасного белого дома. Вот что тронуло мое сердце. Вот чего я хочу. Давай поедем в Танзанию, Джек. Давай попробуем наладить там нашу семейную жизнь.

В ее голосе звучал искренний восторг, и у меня не осталось сомнений, что она хотела этого не для меня, а для себя. В конце концов, у нее тоже обнаружилась тяга к приключениям, исследованиям – как у всех остальных в ее семье. Она была готова совершить вместе со мной этот прыжок. Мое сердце наполнилось огромной радостью.

Я впился в ее мокрые губы, и меня захлестнуло желание слиться с ней, вобрать ее в себя всеми порами своего тела. Я сбросил с себя одежду и полез в ванну, сначала одной ногой, потом другой. Родел взвизгнула. Резиновая уточка крякнула – я наступил на нее. Вода выплеснулась на пол.

Нам было скользко и неудобно, и вообще – чистое безумие, но мы смеялись, потому что опьянели от любви и от осознания бесконечных возможностей.

– Да, черт побери, – прорычал я, покусывая нежную, сливочную кожу Родел. – Давай поедем в Танзанию. Но я надеюсь, что ты помнишь мои слова. Если ты когда-нибудь снова поставишь ногу на землю Танзании, то я заберу тебя себе. Ты моя, Родел Харрис Эмерсон. Ты вся моя.

Глава 31

В день нашей свадьбы Аристутль убежал из дома. Схоластика решила помыть его ящик и выпустила его погулять. Не успела оглянуться, как его и след простыл.

– Вот и молодец, – заявила Гома, примеряя перед зеркалом фетровую шляпу. Без перьев и цветов. – Если б вы жили до ста пятидесяти лет, то тоже не захотели бы провести их в этом вонючем ящике. – Она приподняла занавеску на кухонном окне и хохотнула, глядя на поисковую экспедицию, искавшую черепаху.

Бахати, шафер и почетный «подружка невесты» делал селфи в спонсированном костюме.

Схоластика, наша «девочка-цветочница», бегала в новом платье между кофейных кустов, а ее тетка Анна гонялась за ней с панамкой в руке.

Дети Анны играли в «классики» в грязи, затолкав в кроссовки белые носки.

Родители невесты уговаривали Олонану продать им его серьги.

– Аристутль заползет на кого-нибудь из них по ноге и укусит в задницу, а они даже не заметят, – сказала Гома. – А ты, – она повернулась ко мне и попыталась поправить мой галстук, но не смогла дотянуться до узла, – не подглядывай в гостиную.

Там закрылись с Родел те самые девушки, которые приходили в отель, – Прическа, Макияж и Гардероб. Мне не терпелось взглянуть на Родел в подвенечном платье. Черт побери, сколько они еще там будут копаться? Я нервно мерил шагами комнату. Гома засмеялась.

– Джек… – Она замолчала и похлопала по дивану рядом с собой. – Как жалко, что тут нет твоего деда, – вздохнула она, когда я сел. – Он гордился бы тобой. Твои отец с матерью тоже. – Она посмотрела на стол и задумчиво кивнула. – И Лили… – Ее голос дрогнул после этих слов. У меня вырос комок в горле. Я обнял бабушку и прижал к себе. Она прислонилась головой к моему плечу, и для нас это были тихие, сладкие минуты.

– Я устала жить, Джек, – сказала Гома. – Но у меня появляется новое дыхание, когда я вижу тебя с Родел. Вы наделайте поскорее детишек. Не для меня, конечно. Терпеть не могу маленьких детей. Они орут, какают. Бесполезная мелюзга. Просто мне нужно, чтобы вы занялись кем-то еще и оставили меня в покое, черт побери. Не возились со мной.

– Я не вожусь с тобой.

– Да что ты говоришь? Стоит мне прилечь днем на пару часов, а ты уже на цыпочках подходишь к моей двери. Я не собираюсь откинуть копыта во сне, Джек. Не мой это стиль.

Я засмеялся.

– Ну, скоро тебе, возможно, придется привыкать к одному из орущих и какающих человечков.

– Нет! – Гома шлепнула меня по руке. – Правда, что ли? Скажи мне!

– Осторожнее. А то я подумаю, что тебе и в самом деле не все равно.

– Я просто хочу это знать, чтобы запланировать круиз. Я вернусь, когда ребенок вылезет из пеленок и будет спать по ночам.

– Никуда ты не поедешь, Гома. Тебе самой скоро понадобится нянька, чтобы менять памперсы.

– Типун тебе на язык. – Но она усмехнулась и посмотрела на меня так же, как всегда – словно я был для нее солнцем в окошке.

– Мы готовы! – Одна из девушек высунула голову из двери гостиной. Джози. Или Мелоди. Или Валери. Я никогда не мог их различить.

Я попытался что-то сказать, но в итоге лишь ухмыльнулся как идиот. Родел осталась за стеной. Она была готова идти на церемонию нашего бракосочетания.

– Спасибо, – сказала вместо меня Гома. – Сейчас мы всех позовем в амбар.

Мы вымыли амбар и перевели живность в другие места. На деревянных балках висели светящиеся гирлянды и люстры. Когда мы пришли, почти все гости уже сидели там, в том числе Джози, Валери и Мелоди. Бахати встал рядом со мной. Все ждали невесту. Вдруг у Бахати пискнул телефон. Он взглянул на него и быстро напечатал ответ. В другом конце амбара ожил другой телефон. Одна из девушек вскочила с места, чтобы его выключить.

– Которая из них? – спросил я у Бахати.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Он лукаво улыбнулся и выключил телефон.

Появилась Схоластика. С улыбкой до ушей она побежала ко мне, позабыв, что надо разбрасывать лепестки цветов. Так и отдала мне корзинку, полную лепестков. Все сберегла для меня.

А потом вошла Родел, и весь мир для меня затих. Прошел год после нашего возвращения из Англии, а у меня по-прежнему замирало сердце при виде нее. Ее нежный силуэт был окутан сиянием дня, когда она стояла в дверях. Роскошные волосы, украшенные цветами жасмина, падали на плечи. Она была прелестна в белом платье с узкой талией и широкой тюлевой юбкой. Платье сшила Гома. Подол получился не очень ровным, но никто не хотел спорить с Гомой и огорчать ее неуместной критикой.

Возможно, Родел вел на церемонию ее отец, как того требовал обычай, но у меня все стерлось из памяти. Я смотрел только на свою невесту. Мне казалось, будто она шла ко мне целую вечность.

Скорее же. Скорее.

Когда она наконец встала рядом со мной, мне захотелось поскорее перескочить через все формальности до того момента, когда я должен был ее поцеловать. А еще мне захотелось вынуть из ее волос цветок жасмина и поводить им по грациозному изгибу ее шеи.

– Стоило мне отвернуться на две секунды, а ты уже устроил тут чаепитие, – сказала она.

– Тебе нравится? – Я улыбнулся.

Гости сидели вокруг нас за небольшими круглыми столами. На джутовых салфетках стояли чайники и горки с угощением.

– Чаепитие на кофейной ферме. – Она улыбнулась. – Мне нравится.

Следующие несколько часов пронеслись в пестром вихре. На свадебный пир ворвались изгнанные куры. Родел обнаружила, что во многих чайниках было спиртное. Олонана подвыпил и флиртовал с Гомой. Джозефина Монтати подарила нам свадебную открытку, подписанную детьми из приюта. Я танцевал с матерью Родел. Бахати танцевал с Прической. Потом с Макияжем. Потом с той девушкой, которая отвечает за одежду. Трудно понять, с которой из них он переписывался. Инспектор Хамиси интересовался, выдержит ли электросеть дополнительную нагрузку. Мораны, сопровождавшие Олонану, состязались в танцах с работниками фермы. Схоластика и дети Анны украдкой пили взрослый «чай», когда на них никто не смотрел. Мать Олонаны плюнула на нас в знак расположения.

На закате солнца я утащил Родел в хлев, где она в первый раз поцеловала меня. Там, в золотых лучах, я навел на нас «полароид».

– Подожди! Я целый день ждала этого. – Она достала из-за пазухи желтый квадратный листок для заметок.

11 августа – Джек и Родел (ферма Кабури)

Она держала листок между нами, а мы улыбались в объектив.

Потом мы наблюдали, как проявлялся снимок. Наши лица постепенно проступали на молочной пленке, словно картина, выплывавшая из тумана. Два ярких, слегка засвеченных лица – черный костюм, белое платье, желтый листок между нами.

«Вот как это выглядит, когда ты бродишь где-то между песком и звездной пылью и встречаешь в другом человеке частицу себя».

Мои губы инстинктивно нашли ее губы. Я поцеловал ее. Мою жену. Мою девочку с ореолом из радуги.

– Это хорошо, миссис Уорден. – Я поднял ее и покружил по хлеву.

– Фото? – Она раскраснелась и хихикала.

– Фото. Твоя улыбка. Жизнь. Ты. Я.

– А еще наш малыш, – тихо добавила она, и я поставил ее на ноги.

У меня сжалось сердце, как всегда, когда она говорила о малыше. Я положил руку на ее живот в безмолвной клятве маленькой жизни, растущей там. И почувствовал, как вокруг нас замкнулся круг. Моя величайшая утрата привела меня к моей величайшей любви. Сердца разбиваются, сердца исцеляются. Жизни теряются, жизни бывают спасены.

Я убирал фотографию в бумажник, чтобы она хранилась рядом с фотографией Лили, и заметил треугольные флажки, случайно попавшие в кадр. Они были частью джутового баннера, висевшего у нас за спиной на потолочной балке. Вместе они составляли слова на браслете Родел, который подарила ей мать Олонаны.

Талеенои олнгисоилечашур.

Мы все связаны между собой.

– Что? – спросила Родел, когда я оглядел амбар.

– Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что мы можем найти, если пройдем по нитям до того места, где они начинаются, где пересекаются пути, меняются жизни, сходятся вместе люди?

Я взял ее за руку, и мы вернулись к гостям.

В ту ночь в старинном красном амбаре у подножья горы Килиманджаро огни горели до утра.

Эпилог

Мо Эмерсон сидела в приемной окулиста и листала глянцевый журнал. Вообще-то она собиралась пойти к доктору Насмо еще в прошлом месяце, но потом перенесла запись на это число, потому что надолго уезжала из города вместе со своим другом Габриелем. Кабинет доктора находился на нижнем этаже молла «Килимани», напротив фудкорта.

«Ну и день я выбрала», – подумала она. Сквозь стеклянные двери приемной Мо видела толпу, собравшуюся вокруг временной сцены.

– Что сегодня тут происходит? – спросила она у Кристины, секретарши.

– Какая-то политическая тусовка в поддержку Джона Лазаро.

– А кто это? – Мо видела его имя на плакатах и рекламных щитах в разных концах Амоши, но не обращала внимания. Выборы были назначены на октябрь, а к тому времени ее волонтерская работа уже закончится. Мо еще не знала, куда поедет после Танзании, но в этом и была вся прелесть. Она могла закрыть глаза, ткнуть пальцем в карту и отправиться в новое приключение. Возможностей было бесконечно много. Мо наслаждалась взрывом адреналина при встрече с чем-то неожиданным. В такие моменты она особенно остро ощущала полноту жизни. А вот ее сестра Ро никогда этого не понимала. Тем не менее Ро первая вмешается и защитит ее, если что-то пойдет наперекосяк.

– Джон Лазаро? – Кристина оторвалась от своей работы. – По-моему, он грязный политик и вообще грязный тип, но богатый и влиятельный. Сейчас он обещает всем золотые горы.

– Хм-м. – Мо вернулась к статье, которую не дочитала.

«Получай плату за путешествия. Стань фотографом».

Да! Мо кивнула, увлеченная такой блестящей идеей. Она пока еще не фотограф, но научится и станет профессионалом. Тогда ей не придется то и дело клянчить деньги у родителей. Ну, может, попросит их в последний раз – на хороший фотоаппарат. И на сменные объективы. И на курс обучения. Но после этого – берегись, планета!

Мо достала свой мобильный и сфоткала страницу с информацией. Она могла бы выдрать лист, но слишком уважала доктора Насмо и решила не портить его журнал. Он был душка, и Мо относилась к нему с симпатией. Она познакомилась с ним в приюте в Ванзе. Он много ездил по деревням, бесплатно проверял зрение и раздавал очки, но самой важной считал для себя работу с детьми-альбиносами. Мо и сама почувствовала радость, увидев выражение на лице ребенка, когда мир впервые сфокусировался для него ясно и четко. Конечно, она подумала прежде всего о нем, когда спохватилась, что слишком давно не занималась своим зрением.

Стеклянная дверь офиса открылась. В нее пыталась пройти молодая женщина с прогулочной коляской. В коляске крепко спал малыш. Мо вскочила и подержала дверь.

Женщина поблагодарила и обратилась к Кристине.

– Здравствуйте, я пришла, чтобы поставить контактные линзы. Мое имя Зара Айяди.

– Спасибо. – Кристина нашла ее в списке. – Пожалуйста, присядьте. Доктор Насмо сегодня немного задерживается, но скоро примет. У него пациент.

Зара села рядом с Мо и повернула коляску так, чтобы видеть сынишку.

– Он любит Бэтмена? – улыбнулась Мо. Лицо мальчика было раскрашено черным и желтым.

– Не совсем, – ответила Зара. – Иса не знает ничего о Бэтмене и не смотрел «Джокера». Просто сегодня бесплатно раскрашивали детей. Он выбрал такой цвет. – Она сняла с ноги сандалию и стала растирать ступню.

– Долго еще? – спросила Мо.

– Несколько недель. – Зара погладила большой живот.

Пронзительный звонок телефона разбудил Ису. Он открыл глаза и заморгал, пытаясь сообразить, где он.

– Приемная доктора Насмо, – сказала Кристина. – Леа, сколько раз я говорила, чтобы ты не звонила мне по рабочему телефону? Ты в молле? – Она выслушала ответ и вздохнула. – Ладно. Нет, нормально. Увидимся дома. Но, ради бога, держись крепче, когда поедешь с ним на мотоцикле. Нет, ты неосторожно ведешь себя. Ты читаешь книги на этой стальной штуковине. Это небезопасно. Не шути с этим, ладно? Да. Я тоже люблю тебя. – Она положила трубку и вздохнула. – Моя сестра, – пояснила она Мо. – Она собиралась встретиться со мной, но передумала и куда-то поедет с бойфрендом.

– У меня тоже есть. Ну, сестра. А бойфренды приходят и уходят. – Мо усмехнулась. – У нас с ней все наоборот. Это я бросаю ее ради крутых парней.

Иса окончательно проснулся и хотел слезть с коляски. Он глядел на Мо большими, круглыми глазами.

Из кабинета доктора Насмо вышел мужчина и остановился возле секретарши.

– Доктор сказал, что может зайти следующий пациент.

– Хорошо, спасибо. – Кристина достала карточку и встала. – Мо? Доктор Насмо может вас принять.

Мо взглянула на беременную женщину, возившуюся с малышом.

– Идите вы первая.

– Вы пропускаете меня вперед? – обрадовалась она, пытаясь успокоить малыша соской. – Но вы уверены, что можете подождать?

– Абсолютно.

– Огромное спасибо! Вы очень добры. – Зара одарила Мо благодарной улыбкой и пошла следом за Кристиной в кабинет доктора Насмо.

– Сколько она там пробудет? – спросила Мо, когда Кристина вернулась.

– Минут двадцать.

– Я схожу за кофе. Скоро вернусь.

Мо вышла из офиса. Джон Лазаро стоял на помосте, окруженном со всех сторон цепью телохранителей. Их форма была не такой, как у охранников молла, и они были до зубов вооружены.

«Черт побери, – подумала Мо, проходя мимо сборища. – Он не намерен шутить».

Она обошла ресторанчики в фуд-корте и решила подняться наверх, где было не так шумно, чтобы выпить там кофе. Слова Джона Лазаро орали из динамиков, смешиваясь с болтовней равнодушных покупателей и музыкой молла.

Мо сошла с эскалатора. Продавец воздушных шаров свистнул ей и надул в ее честь длинный розовый шар. Так она действовала на мужчин и привыкла к этому. Возможно, дело было в яркой одежде, или в коротких юбках, или в крупной, забавной бижутерии, звякавшей при ходьбе. Но из этого правила были исключения. Мужчины, остававшиеся безразличными. Например, Габриель Лукас.

Мо думала об этом, сидя в маленьком кафе и потягивая кофе. Габриель был другим. Задумчивым и беспокойным – загадка, которую она не могла разгадать. Она заметила его в ночном клубе, куда ходили все волонтеры из Нима-Хауса. Он выделялся не только симпатичной внешностью. Он не походил на остальных местных парней. Он не болтал. Не танцевал. Он просто сидел там и пил.

Через некоторое время она узнала, что у него в Рутеме жили дочка и сестра. Там для него не было работы, и он перебивался случайными заработками в Амоше. Он никогда не говорил, чем занимался, но ездил много. Как-то он сказал, что поедет в Дар-эс-Салам, и Мо попросилась с ним. Она хотела прогуляться вдоль Устричной бухты и потратить деньги, которых у нее не было, в торговом центре. Во время этой поездки Мо узнала о Схоластике и ситуации с альбиносами. Они подружились, и Габриель предложил ей свой план. Мо согласилась.

Мо допила кофе и посмотрела на часы.

Какое совпадение.

Она вышла из кафе в тот момент, когда мимо прошел высокий, красивый мужчина со связкой ярко-желтых воздушных шаров.

Оп-па. Мо вытаращила на него глаза. Крепкая квадратная челюсть, нос с горбинкой, густые волнистые рыжеватые волосы. Грубоватая красота лица, широкие сильные плечи, худая атлетичная фигура. Мо невольно пошла за ним. Не только из-за ярких воздушных шаров. Ее заворожила его личность. Он шел так стремительно, что за ним завихрялся воздух.

«Черт побери. Мне надо чаще бывать в молле». Мо вдохнула слабый запах его одеколона, а мужчина уже вышел на улицу. Она непременно расскажет о нем Ро. Он выглядел так, словно сошел со страниц какой-то из ее книг. Мо не знала, что читала Ро в эти дни, но не сомневалась, что сестра застыла бы от сладкого шока при виде этого парня.

Мо решила спуститься на лифте. Дверцы раздвинулись и закрылись так неспешно, словно впускали и выпускали целую толпу дряхлых стариков.

«Такой медленный, – подумала Мо, зайдя в кабинку. – Но все-таки лучше, чем переполненный эскалатор».

В лифте играла тихая музыка – соло на фортепиано, и Мо тоже замурлыкала эту знакомую мелодию.

Но дверцы раздвинулись, и ей в уши ударили совсем другие звуки.

Стрельба. Крики. Хаос. Паника.

Пока она спускалась в лифте, на нижнем этаже началось невесть что. Сущий ад. И она попала в его эпицентр, пока еще не понимая, что происходит. Она побежала в приемную доктора Насмо, но одна створка двери была разбита, Кристины за столом не было. Звучала стрельба, сначала справа от Мо, потом слева, потом уже со всех сторон.

Мо рухнула на колени, оглушенная и растерянная. Думать было некогда. Она заползла в фудкорте под стол и закрыла уши ладонями. Страх, какого она еще никогда не знала, закипал в горле, чтобы вырваться наружу криком и визгом, но она сдержала его. Рядом с ней пуля отколола щепку от стула. Мо поняла, что выбрала неудачное место, и попробовала высмотреть более надежное укрытие.

Мимо нее мелькали бегущие ноги: в белых кроссовках, кожаных сандалиях, с маникюром на ногтях, в маленьких розовых туфельках. Недалеко от фудкорта была комнатка. Вроде пустая, из нее никто не выбегал. Мо не была уверена, что делает правильный выбор, но знала, что надо как можно дальше убежать от этой стрельбы.

Она бросилась туда, ползком, прыжками. Там было пусто – перед сценой стояли ряды складных стульев. Какое-то время Мо слышала только свое прерывистое дыхание. Обхватив колени, она прислонилась к стене.

– Сюда, – сказал кто-то. – Перебирайтесь сюда.

Мо огляделась по сторонам, но никого не увидела. Потом заметила щель в ткани у основания сцены. Сцена была приподнята над полом, а пространство под ней завешено, чтобы скрыть реквизит. Идеальное место укрытия.

– Эй? – позвала Мо, заползая под сцену. Глаза не сразу привыкли к темноте.

– Тс-с-с, – сказала фигурка, сидевшая напротив нее. Маленькая девочка с кудрявыми волосами, завязанными в конский хвост. – Не бойтесь. Скоро придет мой папа. Он все сделает. Все будет в порядке. С ним всегда все в порядке.

– Твой папа? – Мо сглотнула комок в горле. Девочке было лет семь-восемь, и она верила в отца так твердо, что успокаивала взрослую женщину. – Где он?

– Моя руководительница попросила его отнести шары. А сейчас она велела мне идти с другими детьми, но тогда он не найдет меня. Я знаю, что он придет за мной. Он всегда впереди всех. Вон там. Видите? – Она отодвинула занавеску и показала на стулья.

– Желтые шары? – спросила Мо. Вероятно, это был тот мужчина, при виде которого у нее замерло сердце. – Твой отец нес желтые воздушные шары?

– Да! Вы видели его?

– Да. – Мо вздохнула. Она видела, как мужчина вышел из молла за минуту до того, как начался этот хаос. Если даже он сумеет вернуться в здание, она не представляла, как он, безоружный, доберется до своей дочки. – Конечно, он скоро придет сюда.

– Зачем они это делают? – спросила девочка. – Что хотят те плохие дядьки?

– Если бы я знала. – Мо снова тяжело вздохнула. Ее мучил тот же самый вопрос.

Они шептались в темноте под яростный треск выстрелов. Внутри все сжималось от страха. Но в промежутках они делали вид, будто ничего не происходит.

– Как тебя зовут? – спросила Мо.

– Лили. А вас?

– Мо.

– Вы красивая. Мне нравятся ваши очки. Вы замужем? – Тут раздался звон разбитого стекла, и Лили замолчала. Что-то грохнуло, послышался хриплый человеческий вой. – Я считаю, что папе надо жениться, – продолжала она. – Он очень скучает, когда я уезжаю. Я знаю, что он одинокий, хотя у него есть Гома.

– Гома? Кто это?

– Моя прабабушка. Она сшила мне эту юбочку. – Лили разгладила на себе юбку.

– Какая прелесть. – Мо потрогала ткань и ощутила в душе маленькие, острые уколы сожаления. Ей надо было чаще звонить родителям. Надо было слетать домой на Рождество. Надо было послать Ро какую-нибудь глупую, смешную открытку. Внезапно Мо захотелось поговорить с кем-нибудь из родных. Родители уехали в Таиланд, а вот Ро наверняка сидит дома. Мо внезапно обрадовалась, что в ее жизни есть такая константа – ее сестра.

Пространство под сценой осветилось голубой вспышкой, когда Мо включила телефон. Кто-то пытался дозвониться до нее, но она не заметила этого в хаосе. Не обращая внимания на сообщения, Мо набрала номер сестры. После нескольких сигналов включилась голосовая почта. Мо отодвинулась подальше от Лили и понизила голос.

– Ро, я в молле «Килимани»… что-то… тут творится… всюду вооруженные люди… Я спряталась под сценой в каком-то зальчике… Тут со мной маленькая девочка… она единственная не дает мне сойти с ума…

– С кем вы говорите? – спросила Лили.

Мо накрыла ладонью микрофон и повернулась к ней.

– С сестрой. Она в Англии.

– Ой, скажите ей, чтобы она не волновалась. Скажите ей, что сейчас сюда придет мой папа, и все будет в порядке.

– Да, милая. – Прогнав слезы, Мо снова заговорила в трубку. – …Хочу подождать… тут безопасно, но если я не… – Ее голос дрогнул. – Если… то я… я люблю тебя, Ро… маме и папе… я люблю их тоже… не беспокойся. Мы еще… посмеемся… над моими безумными историями… как тогда на пароме в Австралии. – Она замолчала, когда в холле послышались торопливые шаги. – Мне пора идти, – прошептала она. Все это звучало как прощание, а Мо не хотелось, чтобы у сестры началась паника, и она добавила: – У меня… все шансы, Ро… – Она затихла, когда шаги приблизились и остановились в нескольких футах от сцены. Мо выключила телефон и затаила дыхание.

– Это мой папочка! – Лили вскочила.

– Постой! Мы еще не знаем, кто там. Лили, стой!

Но Лили вырвалась из ее рук.

Несколько страшных секунд Мо сидела под сценой, парализованная, и ждала подтверждения счастливой встречи Лили с отцом. Но не услышала. Вообще ничего не услышала. Ни звука, ни шагов. По спине Мо поползли мурашки при мысли о неминуемой беде. Там был не отец Лили. Кто-то еще ворвался в маленький зал. Мо не знала, с кем оказалась Лили лицом к лицу. Знала только, что не может оставить маленькую девочку одну. Поэтому она выползла из-под сцены и постаралась, чтобы на ее лице было храброе выражение.

Внезапно ей в глаза бросились какие-то мелкие, незначительные детали, словно сознание цеплялось за них, чтобы не ускользнуть безвозвратно. Темное родимое пятно на лодыжке Лили. Неровно подрезанные штанины джинсов. Взгляд прополз по его торсу. Она взяла Лили за маленькую руку и выпрямилась. Потом она посмотрела в лицо мужчине и ахнула.

– Габриель?

– Мо! – Его фигура с облегчением расслабилась. – Господи, Мо. – Он крепко обнял ее. – Я ехал наверх на эскалаторе и увидел, как ты вошла в лифт и поехала вниз. Я пытался тебе позвонить. Я всюду искал тебя. Слава Богу, что нашел! Нам надо выбираться отсюда. – Он стал подталкивать Мо и Лили к двери.

– Нет! – Лили вырвала свою руку из руки Мо. – Я никуда не пойду отсюда без папочки. Вы идите.

– Я не брошу тебя, – сказала Мо. – Давай мы останемся тут, – предложила она Габриелю. Она не знала, что он делал в молле, но обрадовалась его появлению. – Тут безопасно. Стреляют далеко отсюда. Мы спрячемся там и переждем. – Она показала под сцену. – Давай просто переждем.

– Нет, здесь всюду опасно. Всюду в молле. Поверь мне. Мы должны уйти. Быстрее!

Что-то в тоне Габриеля не понравилось Мо.

– Лили, залезай под сцену и жди меня. Я приду через минуту. – Она дождалась, когда Лили скроется, и потащила Габриеля в сторону. – Что происходит? Что там такое?

– Это все Джон Лазаро. – Слова Габриеля звучали отрывисто и торопливо. Мо понимала, что испытывает его терпение – она знала, что может доверять ему, но не собиралась следовать за ним в хаос. Ей надо было принять решение, и не только за себя, но и за Лили.

– Это попытка покушения на Джона Лазаро, – продолжал Габриель. – Он наделал много злого, очень много, и люди, пострадавшие от него, хотят его смерти. Там и бизнес, и политика, все вместе. Если не сработает план А, они прибегнут к плану Б. В любом случае он не уйдет отсюда живым.

– Так пусть они там дерутся. Давай просто переждем все тут. План А или план Б. Какая нам разница?

– Такая разница! – Габриель сжал кулаки. – Потому что я отвечаю за план Б. Если телохранители Джона Лазаро выведут его из фудкорта живым, весь молл взлетит на воздух.

Мо открыла рот и закрыла.

– Я не… – Она покачала головой. – Что ты говоришь, Габриель? Я ничего не понимаю. Ты хочешь сказать, что имеешь отношение к это… к этой попытке теракта?

Это был ее друг. Хороший человек. Она знала его. И все-таки часть его характера всегда ускользала от нее, всегда оставалась для нее загадкой. Мо стало трудно дышать. Страх сковал грудную клетку.

– Я старался, Мо, – сказал Габриель и, увидев выражение в ее глазах, тяжело вздохнул; у него запрыгал кадык. – Я работал на двух работах. День за днем. Но ничего не добился. Мне нужны были деньги. Чтобы переехать со Схоластикой в Ванзу. Чтобы построить дом. Чтобы спасать детей. На бензин. На еду. Мне постоянно не хватало денег. Потом однажды, когда я сидел в баре, один человек предложил мне работу. Несложную. Получить груз и отвезти его в конкретное место, не задавая вопросов. Он заплатил мне такие деньги, что я просто обалдел. Поэтому я взял еще одну работу. И еще одну. С тех пор я не останавливался.

– Я все понимаю, – сказала Мо. – Я понимаю, Габриель. Мы не всегда занимаемся тем, что нам нравится. Но какое отношение все это имеет к нынешним событиям?

– Сегодня… – Он перевел взгляд на потолок, потому что не мог глядеть ей в глаза. – Сегодня я взял грузовик и привез его в молл. Он стоит на подземной парковке. В фудкорте я встретился с парнем и отдал ему ключи, как мне и было велено.

– Так что? – Мо хотелось встряхнуть Габриеля. Он уклонялся от сути. – Каков план Б?

– Грузовик, который я пригнал, набит взрывчаткой, Мо. Пока мы говорим, кто-то шпигует автомобиль Джона Лазаро. Если он попытается уйти, его взорвут, а с ним и все остальное. Вот почему нам надо уходить. Стрельба продолжается, а это значит, что Джон Лазаро еще жив. А раз он жив, раз есть шанс, что он выскользнет из молла, ни о какой безопасности для нас не может быть и речи. Сейчас в молле нет безопасных мест.

– Нет! – Мысли в голове Мо были бессвязными и болезненными. – Нет, Габриель! Тут столько невинных людей!

– Вот именно! – Глаза Габриеля свирепо сверкнули. – Невинные люди. Знаешь, что делает Джон Лазаро? Он пьет кровь альбиносов. Он думает, что это сделает его могучим и непобедимым. Он думает, что это поможет ему победить на выборах. Я просто сделал свою работу, Мо. Я сделал то, что делал всегда. Доставил груз. Но, если честно, я хочу, чтобы Джон Лазаро сдох. Я хочу, чтобы он сдох до того, как загубит много других жизней, в том числе мою дочку! Иначе мне придется жить с этим. Не обращать внимания, как делают все остальные, на несправедливость, которая творится у них под носом, потому что они бессильны, или напуганы, или получают от этого какую-то выгоду. И если я буду гореть в адском огне за это, ну и пусть. Хоть одним мерзавцем станет меньше. По крайней мере, он не будет угрожать моей Схоластике.

Они оба плакали, Мо и Габриель. Слезы текли по их щекам – Мо пыталась как-то осмыслить услышанное, а Габриель отчаянно пытался заставить ее понять его мотивы. Потом они шагнули друг к другу, медленно, нерешительно, глядя друг другу в глаза, пробуя глубины дружбы и предательства.

– Ты вернулся за мной, – сказала Мо. – Ты мог бросить меня тут, но вернулся.

– Я никогда не смог бы бросить тебя. Это не было выбором.

Мо рыдала в его руках. Габриель Лукас. Ангел и дьявол одновременно.

– Нам надо немедленно уходить, – сказал он. – Давай возьмем девочку и пойдем.

– С этим может быть проблема. Лили убеждена, что за ней придет ее отец.

– Сейчас я попробую ее уговорить. – Габриель подошел к сцене и заглянул за занавеску.

– Лили, как зовут твоего папу?

Ответа не было. Через некоторое время она спросила:

– Где Мо?

– Я тут, Лили. Все нормально. Ты можешь сказать ему.

– Моего папу зовут Джек, – ответила она. – Джек Уорден.

– Слушай, давай мы выйдем отсюда и позвоним твоему папе. Это тебя устроит? – Габриель ласково вытащил Лили из-под сцены. – Вот так. Молодец. Ну. Какой у него номер?

Лили назвала цепочку цифр и сбилась.

– Кажется, такой номер я набираю в Кейптауне. – Она сделала еще одну попытку, но ее лицо помрачнело. – Я не помню, какой конец. Мне всегда набирает номер моя мамочка.

– Ничего. Мы позвоним оператору, и нам скажут номер твоего папы.

Мо поразилась, как спокойно Габриель разговаривал с девочкой. Конечно, он с трудом сдерживался, чтобы не схватить ее и не вытащить из молла, орущую и брыкающуюся. Но это было слишком рискованно, особенно если она вырвется и попадет на линию огня.

Мо взглянула на часы. Ей казалось, что прошла уже целая вечность, но это было не так. Все растянулось во времени – каждое дыхание, каждое слово, каждое движение, пока Габриель пытался звонить Джеку. Мо увидела момент, когда Габриель решил, что они зря тратят драгоценное время. Его взгляд изменился, когда он заговорил в телефон.

– Да, оператор. Это он. Вы можете соединить меня с ним? – Немного подождав, он продолжил: – Это Джек? Я в молле с Лили. Она ждет, что ты придешь и заберешь ее. Ты где? Понятно. Нет, у нее все нормально. Конечно, я передам ей. До встречи. – Он проигнорировал попытки Лили схватить трубку и нажал на «отбой». – Прости, милая. У нас совсем нет времени. Скоро ты поговоришь с ним. Ты была права. Он пробирался сюда. Он почти тут, но сказал, что будет быстрее, если мы встретимся с ним в безопасном месте.

– В безопасном месте? А где безопасное место?

– Пойдем со мной. Я отведу тебя туда. – Он протянул руку Лили. Она посмотрела на него, потом на Мо.

– Я иду прямо за вами, – сказала Мо. – Мы вместе.

Как только Лили взяла Габриеля за руку, все переменилось. Медленное снова стало быстрым. Как будто они проскользнули в другое измерение. Они вернулись в гущу хаоса, разве что толпа сильно поредела. Те, кто не смог убежать, распластались на полу, раненые или убитые – сказать было трудно, а между двумя группами продолжалась перестрелка.

Они добежали до эскалатора.

– Он блокирован! – воскликнул Габриель. Подхватив на руки Лили, он бросился к лифту. – Быстрее, Мо! – Но перед лифтом была навалена гора из столов и стульев. Противники Джона Лазаро использовали против него его митинг. Все выходы были заблокированы.

– Черт побери! – воскликнул Габриель.

Он обвел взглядом этаж. Джон Лазаро прятался за одним из фастфудовских прилавков, защищенный телохранителями. Они слепо палили во все стороны. Пули дырявили стены. В воздухе висела цементная пыль.

– Парковка, – сказал Габриель. – Там единственный выход.

– Но ведь там его автомобиль.

– У нас нет выбора. Тут тоже нельзя оставаться. В любом случае, надо попробовать.

– Пойдемте! – сказала Мо.

– Мой папа будет там? – спросила Лили.

– Да, – ответил Габриель. – Мы встретимся с ним в безопасном месте. Ты ведь помнишь? – Он поставил ее на пол и сел возле нее на корточки. – Теперь я хочу, чтобы ты побежала очень быстро, хорошо? Чем быстрее будешь бежать, тем скорее увидишь папу.

Лили кивнула и протянула руку Габриелю.

– Можно я побегу вместе с тобой?

В Габриеле что-то дрогнуло. Возможно, потому что он тоже был отцом. Лили что-то почувствовала в нем, и это смягчило его сердце. У Мо тоже дрогнуло сердце, когда Габриель взял маленькую руку Лили в свою.

– Я постараюсь нас вывести, – сказал он.

Они побежали через парковку к автомобильной рампе. Их шаги гулко стучали, отдавались эхом от бетонных стен. Они были на середине первой рампы, когда услышали звук взревевшего двигателя, скрежет, шорох колес. Автомобиль задом выезжал с парковки. За этим последовало резкое звяканье пуль о металл и гул мотора. Машина ехала к рампе.

– Что такое? – спросила Лили, когда Габриель внезапно остановился. – Бежим! Нам надо попасть в безопасное место! – Она потянула его за руку.

Мо и Габриель переглянулись. Это был автомобиль Джона Лазаро. Сейчас он вот-вот появится из-за поворота. Времени у них не осталось.

Внезапно на Мо сошел глубокий покой. Впервые в жизни ей захотелось замереть – на эти последние секунды. Они принадлежали ей, и они были прекрасными. Она слышала стук своего сердца, шум дыхания, вырывавшегося из легких. Как прекрасно жить. Она знала это, знала всегда.

Мо и Габриель оттеснили Лили в угол, где одна рампа встречалась с другой.

– Вот, – сказал Габриель. – Тут безопасное место. Сейчас я позвоню твоему отцу и скажу ему об этом, ладно? – Он ткнул пальцем в несколько цифр. Мо держала Лили за руку, а он говорил по телефону. – Алло, Джек? Мы здесь. Да, Лили тоже с нами. Она очень храбрая девочка. Ты должен гордиться ею. Подожди, я скажу ей… – Он повернулся к Лили. – Твой папа говорит, что скоро придет сюда и что он тебя очень любит.

– Можно я поговорю с ним? – попросила она и протянула руку так, словно просила награду. На другом конце линии, конечно, никого не было, но Габриель отдал ей телефон.

– Конечно, – ответил он, и в его глазах сверкнуло что-то горько-сладкое.

– Ну, а ты? – спросила Мо. – Ты не собираешься звонить?

– Никто не знает, где я, Мо. Ни Анна, ни Схоластика. Так будет лучше. Пусть они ничего не узнают. Я не хочу, чтобы они стыдились за меня. Я не хочу оставлять дочке такое наследство. Какая ирония. Я делал все это ради Схоластики, чтобы она росла в безопасности, чтобы я мог дать ей такую жизнь, какую она заслуживает. И теперь она будет расти без меня. Если вообще останется в живых. – Его глаза наполнились слезами.

– Тс-с-с, молчи. Ты хороший отец. И ты много сделал для чужих детей. Иногда ты рисковал собственной жизнью, отвозя их в безопасное место. Кто-нибудь позаботится, чтобы Схоластике было хорошо.

– Папочка? – Лили посмотрела на телефон. – Он ничего не говорит. – Она вернула телефон Габриелю.

– Может, он не слышит? Давай попробуем еще раз. – Габриель сделал вид, что набирает номер Джека. – Вот, держи. Сейчас он ответит.

Лили наклонилась над трубкой. Звук приближавшегося автомобиля было уже невозможно игнорировать.

– Когда? – спросила Мо у Габриеля.

– Я не знаю.

Мо медленно и грустно улыбнулась ему.

– Давай спасем еще одну?

Габриель глядел на нее несколько мгновений.

– Давай.

Они закрыли Лили своими телами, зная, что взрыв разрушит в своем радиусе все. Но возможно, просто возможно, что они смогут смягчить силу удара для Лили.

Когда автомобиль въезжал на рампу, Мо с Габриелем на секунду увидели на заднем сиденье Джона Лазаро. Они обхватили друг друга, прижались лбами и заслонили сидевшую в середине Лили.

– Папочка? – сказала Лили. Ее лицо озарилось радостью, когда она заговорила по телефону. – Сейчас я в безопасном месте.

От автора

Откуда берутся сюжеты? Как они рождаются, развиваются и находят дорогу в наш мир? Как мы ловим искры вдохновения, растим их и переносим на страницы книги, на большой экран или преобразуем в ноты любимой песни? Творческий процесс – магическая штука; она позволяет нам брать мысли, идеи и чувства – такие эфемерные, неосязаемые – и конденсировать их в реальность. Я не могу даже объяснить, как это получается, потому что каждый раз все бывает по-разному, но могу позвать вас за сцену и показать события, людей и обстоятельства, вдохновившие меня на эту книгу.

Когда я закончила последний роман, «Бумажный лебедь», я знала две вещи. Во-первых, что действие моей следующей книги будет разворачиваться в Африке. Во-вторых, что это будет история любви. Я не торопилась и ждала той искры, того озарения, которое заставляет тебя пуститься в новое приключение.

Через несколько недель я встретилась у знакомых с доктором Насмо [1], только что вернувшимся из Танзании. Доктор Насмо – окулист, он родился в Танзании, но живет в США. В детстве он страдал от плохого зрения, пока в его деревню не приехала волонтерская миссия. Он стал носить очки и был настолько потрясен обретенным даром видеть мир, что построил на этом свою карьеру. Теперь он ездит каждый год в Танзанию, в сельские регионы, бесплатно проверяет зрение деревенским жителям и дарит им очки. Он хороший, светлый человек, и я всегда с удовольствием беседую с ним, когда наши дороги пересекаются.

Во время той поездки доктор Насмо побывал в приюте для детей-альбиносов. В Танзании наблюдается высокая концентрация альбиносов, одна из самых высоких в мире. У альбиносов отсутствует пигмент и обычно бывает чувствительность к свету, плохое зрение и ряд других проблем. Девяносто девять процентов детей, которых доктор Насмо осмотрел в приюте, нуждались в коррекции зрения. Листая фото из своей поездки, он показал мне видео девочки-альбиноса, игравшей с куском веревки. Она уронила ее и несколько раз пыталась поднять, но у нее ничего не получалось, потому что она не видела ее.

Слабое зрение – не единственная проблема, с которой сталкиваются в этих регионах Африки дети-альбиносы. Там считается, что их части тела обладают магическими свойствами, поэтому они продаются на черном рынке за тысячи долларов. Из них готовят зелье, которое, по местным поверьям, приносит богатство и удачу.

В ту ночь я не могла спать. Ужасные картины вспыхивали у меня перед глазами. Мне вспомнилась подобная ночь, когда подруга прислала мне статью о нападении террористов в молле «Уэстгейт», тоже в Восточной Африке, где я жила много лет. Эти два факта соединились в моем сознании. На следующее утро, когда я проснулась, что-то выкристаллизовалось в моем сознании из всех отрывков и подробностей, которые я помнила. Хотя обстоятельства трагических событий в молле «Уэстгейт» во многом отличались от придуманного мной инцидента, сюжет начал зарождаться.

Он был не таким, какой рисовался мне изначально. Он казался слишком сложным и реальным, я не знала, справлюсь ли с ним, и я отложила его. Но он стучался и стучался ко мне. Наконец я открыла дверь и впустила его. Помимо общего замысла, в сюжет были вплетены следующие реальные факты:

– Деревни, написанные на листочках Мо, названы по реальным жертвам нападений на альбиносов.

– Амоша – вымышленный город; его название я составила из городков Ауша и Моши в регионе Килиманджаро.

– Имя Джозефины Монтати появилось в честь женщины, которая основала некоммерческую организацию, помогавшую детям-инвалидам из зон боевых действий получить протезы.

– Незаконные гонки резиновых уток в Котсуолдсе – не выдумка.

– Джон Лазаро назван так по двум наемным киллерам, которые охотились в Танзании на детей-альбиносов.

– Схоластика – имя одной из девочек из приюта для альбиносов; ее упоминает в своих записях доктор Насмо.

– Аристутль – так я назвала черепаху моего младшего брата, когда мы были детьми. Брат постоянно терял ее, и мы ходили на цыпочках по квартире, пока не находили ее где-нибудь в углу или под креслом.

Эта книга – плод моего воображения. Я попыталась развлечь читателей и сообщить им интересную информацию, пользуясь фильтром своего опыта, воображения, встреч и исследований. Я не задавалась целью изобразить конкретную ситуацию или событие.

И, наконец, я благодарю то пламя безумной магии, которое горит во всех нас и соединяет нас неведомым, удивительным образом.

С любовью,

Лейла

Примечания

1

Имя изменено по мотивам конфиденциальности.

Content

Лейла Аттар
Дорога солнца и тумана

Пролог

Джек

Родел

Родел

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Джек

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

От автора

Примечания