Элизабет Берг

История Артура Трулава

Elizabeth Berg

The Story of Arthur Truluv

Copyright © 2017 by Elizabeth Berg

Фото автора © Teresa Crawford

© Пузанов А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящаю моим дочерям Джули Кринцман и Дженнифер Берте

Мы все знаем: существует что-то вечное. И это не дома, не названия, и не земля, и даже не звезды… Каждый в глубине души чувствует, что есть что-то вечное, и это вечное как-то связано с человеком.

Торнтон Уайлдер «Наш городок»[1]

Долг честно отправляй – в том наша честь прямая.

Александр Поуп «Опыт о человеке»[2]

Вот уже полгода с того ноябрьского дня, когда похоронили Нолу, его жену, Артур Мозес ежедневно приходит обедать с ней. Он доезжает до кладбища на автобусе и не спеша идет к месту ее последнего упокоения. Торопиться некуда – она будет ждать мужа там, когда бы он ни появился. Ныне, и присно, и вовеки веков.

Сегодня Артур задерживается у надгробия Аделаиды Марш – за два ряда от Нолы, в десятке могил в сторону. Родилась 3 апреля 1897-го, умерла 18 ноября 1929-го. Он медленно подсчитывает в уме. Тридцать два года. На всякий случай перепроверяет – было бы нехорошо ошибиться, стоя здесь, рядом с местом последнего упокоения. Артуру всегда с трудом давались вычисления, даже на бумаге, – можно сказать, математический кретинизм. Счетами обычно занималась Нола. Теперь приходится самому. Во всяком случае, Артур пытается: достает свой огромный калькулятор и изо всех сил старается сосредоточиться – даже радио не включает, – но в большинстве случаев все равно получаются какие-то совершенно невероятные, астрономические суммы. Иногда обращается в банк, там помогают, но неудобно им надоедать, и каждый раз не находишься. Нола всегда говорила, что у каждого свои таланты, и была права. Что хорошо удается Артуру, так это работать на земле. До выхода на пенсию много лет назад он трудился смотрителем в парках и до сих пор выращивает розы в садике перед домом. Огород на заднем дворе, правда, уже забросил…

Однако все верно: Аделаиде Марш было всего тридцать два, когда она скончалась. Не совсем юная, не ребенок, от вида чьей могилы щемит сердце, но и до старости ей оставалось еще долго. На середине пути – вот правильные слова. Жила, растила детей (на памятнике надпись «Возлюбленная мать»), и вдруг – что? Умерла, это понятно, но из-за чего? При родах, возможно? Артуру кажется, что она до самого конца всю себя отдавала семье, здоровая и жизнерадостная, и стала жертвой какого-то трагического происшествия или внезапной болезни. Еще он думает, что у нее были ярко-рыжие волосы и, как она их ни укладывала, отдельные прядки выбивались, обрамляя лицо, и ей самой, и ее мужу так даже больше нравилось. Артур просто знает это, и всё.

Последнее время такое случается чаще и чаще. Когда он стоит рядом с могилой со шляпой в руках, часть чужой жизненной истории доносится до него, как запах хлеба из пекарни, мимо которой Артур проходит каждый день по пути на автобусную остановку. Глядя на слегка просевшую землю на могиле Аделаиды, он видит ее любимое кружевное белое платье и глаза, один чуть больше другого, со светло-светло-карими, почти желтыми радужками. Цвета слабо заваренного чая. Слышит ее голос, высокий и чистый. Иногда она пела мужу – стесняясь, поздно вечером, когда они ложились спать. В свою последнюю ночь на земле она пела ему «Жаннин, в моих мечтах цветет сирень»[3].

Еще кое-что: от матери Аделаиде досталось крохотное обручальное колечко с бриллиантом, которое она носила на золотой цепочке на шее: на палец оно не налезало, и к тому же так ближе к сердцу. Руки у женщины покраснели от частой стирки, спина, постоянно склоненная над корытом, в котором Аделаида купала детей, ныла, но она ни за что бы не позволила никому другому делать это за нее. Ей нравилось видеть их мокрыми, с прилипшими к голове кудряшками и разрумянившимися щечками. И можно было, как в младенчестве, брать их на руки и прижимать к себе, когда они выбирались из воды в развернутое перед ними, словно крылья огромной птицы, голубое полотенце… Нет, не голубое. А какое?.. Какого цвета оно было?..

Увы. На сегодня, кажется, все. Больше Артур ничего не видит. Он надевает шляпу, слегка касается ее в знак прощания и идет дальше, мимо других надгробий. Хорас Ньютон, Эстель МакНейл, Ирэн Саттер, Эймос Хаммер…

Добравшись до могилы Нолы, Артур ставит складной стул и с опаской присаживается. Ножки неглубоко уходят в землю. Осторожно подвигавшись и убедившись, что стул стоит надежно, Артур раскладывает на коленях еду. Сегодня на обед у него сэндвич с яичным салатом – настоящие яйца, настоящий майонез, и к черту доктора с его правильным питанием! Вдобавок щедрая щепотка соли – гулять так гулять!

Обычно лечащий врач сразу замечает отклонения от диеты, но все же не всегда. Однажды Артур съел целый яблочный пирог с ванильным мороженым и на следующий день, придя на прием, услышал: «Вы движетесь в верном направлении! Продолжайте и дальше в том же духе – справите вековой юбилей!»

Артуру восемьдесят пять, и, пожалуй, он действительно не прочь дожить до ста лет, пусть даже без Нолы. Хотя без нее, конечно, все не так. Совсем не так. Вот он смотрит сейчас на махровые нарциссы у соседнего надгробия – даже в этом теперь, когда ее нет, чего-то не хватает.

С наступлением весны земля постепенно оттаивает, почки на деревьях – словно женщины на сносях. Артур хотел бы, чтобы Нола тоже возрождалась снова и снова. Даже если они не будут вместе – лишь бы она жила где-то в этом мире. Пусть бы она вновь появилась на свет в какой-нибудь семье далеко-далеко отсюда, пусть бы они вообще никогда не увиделись – только бы знать, что Нола Коррин, Королева Красоты, вернулась туда, где должна быть. Там, где она сейчас – где бы это ни было, – ей не место.

Каркает ворона, и Артур оглядывается в поисках птицы. Та сидит на надгробии в нескольких шагах и чистит перышки.

– Кар! – отзывается он, радуясь и такой беседе, но ворона улетает.

Задрав голову, он смотрит в безоблачное, почти бирюзовое сегодня небо. Поднимает руку и разминает шею и затылок. Массаж приятен. Артур оглядывается: он один на огромном кладбище – будто владеет этим местом. Он ощущает себя богачом.

Артур откусывает от сэндвича, потом вдруг сползает со стула и опускается на колени у надгробия Нолы, прижав к нему ладонь и закрыв глаза. Немного поплакав, снова садится и доедает свой обед.

Встав, Артур складывает стул и уже собирается идти, когда замечает сидящую на земле, спиной к дереву, девушку. Торчащие темные волосы, бледная кожа, большие глаза… Джинсы порваны, как сейчас модно у молодежи, футболка висит, словно на вешалке. Вообще-то не помешало бы накинуть пальто или хотя бы свитер – не так уж сегодня и тепло. И почему не в школе?

Артур уже не первый раз видит эту худышку. Она каждый раз сидит у разных могил, никогда у одной и той же. На него не смотрит, уставилась прямо перед собой и с отсутствующим видом грызет ногти. Сколько ей – четырнадцать, пятнадцать? Он решает помахать ей, но она, заметив его, прижимает ладонь ко рту, словно в испуге. Кажется, она готова вот-вот вскочить и убежать. Не желая ее тревожить, Артур разворачивается и уходит.

Мэдди была словно в полусне, когда почувствовала на себе взгляд старика и увидела, как тот машет ей. Ее ладонь непроизвольно поднялась к губам, и он, поспешно отвернувшись, зашаркал к выходу, неся свой складной стульчик. Не хотелось бы, чтобы старик думал, будто испугал ее. Это вышло случайно. При следующей встрече надо будет спросить, кто у него здесь похоронен. Жена, скорее всего, но кто знает…

Мэдди смотрит ему вслед: фигурка все уменьшается с расстоянием. Вот он доходит до остановки и замирает, глядя прямо перед собой – не тянет шею, высматривая автобус. Такой не будет в нетерпении долбить по кнопке лифта, приходит в голову Мэдди, – просто станет спокойно ждать.

Достав телефон, она снимает крупным планом пучок травы, кору дерева… Развязав шнурки, стаскивает кроссовки, кладет набок и тоже фотографирует. Доходит до ближайшего надгробия и щелкает увядшие лилии на могиле – сердцевину цветка: изящно изогнутые тычинки, прямой пестик…

Смотрит на часы – 13.40. Дождаться здесь конца занятий, потом можно домой. Вечером они встретятся с Андерсоном, когда у того закончится смена. Он такой красивый, что просто ни одной мысли в голове не остается. Они познакомились в «Уолмарте», он там работает на складе. Мэдди шла к выходу, а Андерсон как раз появился из туалета, улыбнулся и спросил – уж не Кэти Пэрри ли перед ним? Можно подумать, они с ней похожи! Мэдди улыбнулась в ответ, и он пригласил ее съесть по хот-догу. Она немного испугалась, но все же согласилась. За едой они перекинулись буквально парой слов, но договорились встретиться еще раз тем же вечером. И вот уже три месяца вместе. Ей, правда, не так уж много известно о своем парне: служил в армии, любит собак, немного играет на гитаре… Однажды он принес ей подарок – жемчужину на золотой цепочке, которую Мэдди с тех пор не снимает.

Она немного сползает по стволу дерева, к которому прислонилась спиной, и, разведя колени, наводит камеру телефона на надгробия между ними. Щелк.

Большинство людей считают кладбище тоскливым местом. Мэдди же чувствует себя тут умиротворенно. Она предпочла бы, чтобы маму похоронили здесь, а не кремировали. Как-то по радио один парень сказал, что города мертвых на самом деле полны жизни, и это прозвучало очень верно. Да, так оно и есть!

На последнем свидании с Андерсоном Мэдди попыталась заговорить об этом. Они были в почти пустом «Макдоналдсе», и она вполголоса рассказала о старике, которого постоянно встречает на кладбище, о том, как он разговаривает с мертвыми. О словах парня с радио. Об умиротворении, которое чувствует там, среди усопших. Она считает кладбище чудесным местом. А что Андерсон думает?

– По-моему, ты просто чокнутая, – ответил он.

На нее будто дохнуло холодом. На несколько мгновений она оцепенела, глядя, как ее парень жует картошку фри, потом принужденно рассмеялась.

– Да, наверное. Можно я возьму одну штучку?

– Купи себе порцию, если хочешь, – откликнулся он, кинув на стол пару долларовых купюр.

Однако все же было еще подаренное ожерелье. И письмо с коротким стишком, присланное вскоре после их первой встречи: «Когда ты эти строчки прочитаешь, поймешь, как мне тебя уж не хватает». А в другой раз Андерсон покрыл Мэдди поцелуями, от макушки до пяток, не отрывая губ, спускаясь все ниже и ниже… От одного воспоминания на следующий день, за ужином, мурашки побежали по коже.

– Ешь уже, – буркнул отец.

Это был тот редкий случай, когда он удостоил Мэдди хоть словом. Обычно они ужинали молча. Оба знали, что задавать вопросы – себе дороже: в ответ не услышишь ничего хорошего. «Что нового на работе, папа?» – «Все как обычно». – «Как дела в школе, Мэдди?» – «Да так». – «Нравится курица?» – «Ничего». – «Может, включим «Игру престолов» вечером?» – «Смотри сам, если хочешь».

Снова взглянув на часы, Мэдди поднимается и идет на поиски другого местечка, где можно скоротать время.

Вернувшись домой, Артур достает из ящика почту и несет разбирать в кухню. В итоге все отправляется в мусорное ведро – ничего полезного, одна макулатура. Только зря тратил на нее остатки зрения. Наливает себе из кофейника на плите холодного кофе, садится, скрестив длинные ноги, и потягивает из кружки. Они с Нолой постоянно его пили, с утра до вечера. Артур вдруг замирает посреди глотка – уж не это ли и свело ее в могилу? Врачи ведь как-то предупреждали о переизбытке кофеина…

Закончив, старик споласкивает кружку и ставит вверх дном на сушилку. Он всегда пользуется одной и той же, коричневой с зеленой полоской. Для кофе, воды, иногда капельки виски, даже для слабительного. Жена любила разнообразие, а Артуру, в общем-то, все равно, из чего пить или что носить. Было бы удобно, и ладно.

В кухне появляется их кот Гордон. Подходит на негнущихся лапах прямо к Артуру, но по дороге все оглядывается, ища глазами Нолу. Все никак не привыкнет.

– Ее здесь больше нет, – напоминает старик коту и приглашающе похлопывает по колену.

Иногда Гордон запрыгивает и дает себя погладить, но чаще просто уходит. Говорят, слоны горюют по своим хозяевам. Кошки, видимо, тоже. И даже домашние растения. С ними у Артура, в отличие от садовых, на удивление, ничего не получается. Взгляд падает на узамбарские фиалки на окне. Безнадежно. Завтра придется выбросить. Артур это каждый день себе говорит. Нола так любила их гофрированные цветки… «Посмотри только», – сказала она, принеся их домой и щекоча пальцем под одним из них, словно под подбородком.

Поужинав мясными консервами, похожими на собачью еду, Артур поднимается в спальню, к кое-как заправленной кровати. Ноле было бы приятно, что он не забывает об аккуратности. Как ни странно, ему и самому это нравится. Не всегда станешь тратить время на то, на что обычно обращает внимание женщина, но некоторые вещи все же стоят того. Однако вот сиденье унитаза теперь всегда поднято. Есть и другие горькие радости, которые раньше были под запретом. Сигара прямо за обеденным столом. Подкопченные сосиски на ужин. И по телевизору можно теперь смотреть все, что захочешь…

Артур ложится. В мыслях всплывает та девушка. Жаль, что он ее потревожил. Всего-то помахал ей, а она так и вскинулась. Похоже, с мертвыми он теперь легче находит общий язык, чем с живыми. И все же, ему кажется, ее он тоже немного понимает. В следующий раз надо будет крикнуть ей: «Извини, не хотел тебя напугать!» И, может быть, она ответит: «Еще чего! Ха-ха!» Она появляется перед ним как живая – большие пальцы просунуты в поясные петли джинсов, в глазах скука. Они могли бы провести время вместе, поговорить… Артур познакомил бы ее с теми, кто лежит там, в земле – как он их видит, – если только она не сочтет его сумасшедшим. Может быть, и нет – судя по всему, у нее тоже есть свои странности. Надо будет спросить, не мешает ли ей кольцо, свисающее из носу, как козявка…

На следующее утро Артур просыпается так поздно, что уже пора обедать. Присаживается на краю кровати и выписывает ногами буквы алфавита, как велел доктор в качестве профилактики от артрита. Помогает, как ни странно. Из-под кухонной двери здорово сквозит – похоже, на улице холодно и ветрено. Май называется… На погоду сейчас совсем нельзя положиться. Ладно, неважно. Надо покормить Гордона и выходить. Дал слово – держи. Даже если самому себе.

Консервного ножа нет на месте. Винить некого – только сам Артур мог его куда-то убрать. В поисках он забирается в глубь ящика и обнаруживает там пластмассовые фигурки мистера и миссис Гамбургер. Господи, Нола хранила их все это время! Запылившиеся и потемневшие, они тем не менее смотрят все так же весело и задорно. У миссис Гамбургер длинные ресницы, розовые щечки и красное платье в желтый горошек, мистер Гамбургер в темно-коричневом костюме и шляпе-котелке. На муже микки-маусовские огромные черные ботинки, на жене массивные красные туфли на каблуках. Еще у нее были настоящие сережки в виде колец, но они не сохранились. Парочка держится за руки, словно готова вот-вот зашагать куда-то вместе…

В каком же году это было? Пятьдесят пятом? Пятьдесят шестом? Точно после войны в Корее. Стояла ужасная жара, готовить дома не хотелось, они пошли в закусочную и, уже уходя, купили эти фигурки. Нола все никак не могла выбрать между мистером и миссис Гамбургер и мистером и миссис Хот-Дог…

Артур вспоминает, что как раз перед этим они поругались. Они вообще редко ссорились, но тогда скандал был просто до небес. Из-за чего, теперь уже совершенно вылетело из головы, но Нола буквально визжала, как никогда раньше, и у нее все вены на шее вздулись. Артур еще подумал, что первый раз видит ее такой уродиной. Нехорошо, конечно, но что поделать? У всех бывают мысли, за которые потом стыдно. Главное, держать их при себе. Это и есть цивилизованность – хотя сейчас от нее мало что осталось.

Он ставит фигурки в центр стола, отступает и, уперев руки в бока, смотрит на них. Нола обожала такие вещички, как и тарелки в цветочек, конверты с птичками и букетиками… Мещанство, конечно, но все ее любили и прощали маленькие слабости.

– Мисс Харрис… – произносит мистер Лейв, учитель по английскому, когда Мэдди входит в класс. Больше ни слова, но остальное и так понятно. Вчера она пропустила занятия, хотя не была больна.

Пока она занимает свое место, мистер Лейв смотрит на нее, откинувшись назад и скрестив руки на груди. Кстати, его зовут Кэрол. Забавно, правда? Почти Король Лев. Жаль, нельзя его спросить, как так вышло. Он блондин, немного полноватый. Мэдди нравятся такие люди – ей они кажутся более дружелюбными. Еще у него очень бледная кожа, а звенья браслета наручных часов торчат во все стороны, как кривые зубы. Мистеру Лейву все равно, его это не волнует. Слова – вот что для него главное. От него Мэдди узнала одно из своих любимых – hiraeth, из валлийского, которое обозначает тоску по месту, куда не можешь вернуться или которого вовсе никогда не существовало; ностальгию, печаль и горе из-за навсегда утраченного. Это слово было в рассказе, который учитель им читал. Когда он поднял глаза от книги, в них стояли слезы, но никто и не подумал потешаться над ним после урока, что было настоящим чудом. Во всяком случае, Мэдди ничего подобного не слышала. Правда, с ней в принципе никто не разговаривает. Она та, кто на обеде всегда сидит в одиночестве, делая вид, что, кроме сэндвича, ей никто и не нужен. Точнее, сидела – теперь она просто туда не ходит.

Она не знает, почему одноклассники ее избегают. Не уродина, с чувством юмора, не дура… Может быть, просто потому, что чувствуют, как остро она нуждается в их обществе. Словно дети, тыкающие палками в слабое животное. В людях это есть, они находят удовольствие в жестокости.

Мэдди сползает на стуле пониже, чтобы мистер Лейв сегодня ее не вызвал. Что-то вроде негласного соглашения между ними, из-за чего он еще больше ей по сердцу. Будь в школе только он один, она ни дня бы не пропустила. Однажды она задержалась после урока показать ему снимок, который сделала, лежа под деревом и глядя вверх. Мистер Лейв высоко оценил фото, причем без капли фальши в голосе, и спросил: «Ты не придумала для него название?» Мэдди пожала плечами: «Небо в рамках?» – «Здорово!» – улыбнулся он.

От непривычной похвалы все у нее внутри сжалось, в ушах зашумело, тело вдруг стало словно чужим. С трудом дослушав, Мэдди едва смогла скороговоркой пробормотать «спасибо». Потом, уже дома, лежа на кровати, она еще раз пристально рассмотрела фото как бы глазами учителя, обдумывая его слова. Нет, ничего, кроме одобрения, в них не было. Значит… значит, так тому и быть. И снимок отправился в заветную коробку в глубине шкафа – из-под конфет «Уитменс», маминых любимых, по словам отца. Кроме этого, он мало что о ней рассказывал. Сама Мэдди ее не знала – через две недели после ее рождения та погибла в аварии. Ехала на прием к врачу. Отец специально отпросился с работы, чтобы отвезти их, но Мэдди как раз простудилась, и мама решила ее не брать, оставила с ним и села за руль сама. На перекрестке другая машина вылетела на красный свет…

Там же, в коробке, лежит найденная на книжной полке мамина фотография. Мэдди выпросила ее у отца. Тот долго не отводил от снимка глаз, потом протянул дочери. На нем мама стоит у забора где-то за городом, руки скрещены, на губах улыбка. Джинсы, белая мужская рубашка навыпуск с закатанными рукавами, волосы повязаны красным шарфом…

– Где это она была? – спросила Мэдди отца.

– Со мной.

– А куда вы ездили?

– На пикник.

Больше он ничего не добавил, развернулся и ушел, как бы говоря – хватит вопросов. Для него это слишком тяжело, вряд ли он когда-нибудь расскажет о маме больше.

Мэдди похожа на нее: те же темные волосы, широко расставленные голубые глаза, маленькая ямочка на подбородке. Так хотелось бы знать: есть ли между ними и внутреннее сходство?

Мэдди пишет стихи и увлекается фотографированием. В последнее время ей нравится снимать что-то маленькое с увеличением, чтобы можно было рассмотреть как следует. А в стихах она, наоборот, как бы сжимает большое, умещая его в поле зрения. Это у нее точно не от отца.

Мистер Лейв тем временем рассказывает о «Гамлете». Мэдди не слушает, она и так уже все знает. На прочтение им дали неделю, но она проглотила книгу за один вечер. «Быть или не быть». Да… вот в чем вопрос.

Артур, шаркая, подходит к плите и включает на максимум, чтобы разогреть остатки бобов. Потом спохватывается и идет к столу и обратно, поднимая ноги от пола: «Я не шаркаю, не шаркаю, видишь, Нола?» Добавляет к бобам кетчуп, кленовый сироп, порезанный лук, соус табаско и кусочки бекона из банки, которые на самом деле совсем не бекон. Отрезает кусок кукурузного хлеба, намазывает маслом, выкладывает на тарелку и вываливает сверху подогретые бобы. Потом открывает бутылку пива и садится ужинать.

Гордон запрыгивает на стол и пристально смотрит на Артура.

– Угощайся, – говорит тот, пододвигая коту свою тарелку.

Гордон садится, ровно поставив перед собой передние лапы, и аккуратно принимается за еду. Вдруг он останавливается, встряхивает головой, как будто в него водой брызнули, спрыгивает на пол и удаляется, возмущенно задрав хвост.

– Сам бы попробовал готовить. Думаешь, это так просто? – ворчит Артур, чувствуя себя уязвленным. Когда ты одинок, даже поведение домашнего животного может тебя обидеть.

Он подумывает посмотреть вечером телевизор, однако в последнее время с трудом выносит то, что там показывают. Как можно так себя вести на экране! Лучше просто прогуляться по кварталу. Только бы Люсиль Хауард не сидела у себя на веранде. Той только попадись – живым не уйдешь! Люсиль много лет была учительницей в начальной школе и до сих пор считает весь мир вокруг своей классной комнатой. Слишком уж любит всех поучать и вечно смотрит на тебя свысока. Однако, как ни странно, при мысли о возможной встрече старое, уставшее сердце Артура вдруг начинает биться быстрее. Возможно, просто аритмия, у него это бывает, но он предпочел бы другое объяснение. Слишком много всего сразу, скажем так.

Он смачивает волосы под краном на кухне, потом достает из кармана расческу и приподнимает кастрюлю, смотрясь в нее вместо зеркала. Кожа да кости – усох так, что мог бы в орудийный ствол поместиться. Однако в целом все еще ничего. Вполне ничего.

Когда Артур идет к выходу, за ним по пятам следует вновь появившийся Гордон.

– Хочешь на улицу? – придерживает для него дверь Артур. До темноты пусть гуляет – кот у него, по счастью, не охотник, за птиц можно не опасаться, проверено. Тот, однако, не двигается с места, только смотрит. – Просто решил меня проводить? Я через полчаса вернусь.

Говорят, котам все равно, дома хозяин или нет, но это неправда.

Проходя мимо дома Люсиль, Артур смотрит прямо перед собой – лучше не искушать судьбу. Однако соседка, разумеется, на месте и уже окликает:

– Артур! Заходи, посидим поболтаем!

Поколебавшись, он все же сворачивает к ее дому, дружески улыбаясь. Если бы еще не этот кошмарный парик, который к тому же криво сидит… Ужасно отвлекает. Так и хочется протянуть руку, натянуть поровнее и дружески похлопать по колену со словами: «Так-то лучше!» Только вот как бы не оскорбилась…

Вообще, Артуру кажется, главное, что приходит с возрастом, – это отказ от критики в чужой адрес и сочувственное принятие других такими, какие они есть. Неплохая компенсация, если подумать. К тому же Люсиль печет отличное сахарное печенье с корицей и всегда дает гостю с собой. Артур ест их потом прямо в постели – еще одно, что он не мог делать раньше, очередное горькое утешение.

– Садись, – указывает хозяйка на плетеное кресло, которое он всегда занимает, приходя к ней в гости.

Артур устраивается в гнездышке из подушечек в цветочек – одна сзади, две по бокам, еще одна на коленях. Не особо мужественно и вообще неловко так сидеть, но что поделать… Он никогда не понимал страсти женщин обкладываться этими финтифлюшками. Нола тоже ею страдала, каждый вечер приходилось буквально продираться сквозь них, чтобы забраться в постель.

– Так вот!.. – провозглашает Люсиль с ноткой удовлетворения в голосе, от которой Артуру становится несколько неуютно. – Это просто чудесно!..

– Да, спасибо, – кивает он.

– …Я только что узнала, – продолжает она, – оказывается, моя внучатая племянница беременна!

– Правда?

– Да, и представь – ей ведь уже сорок!

Артур даже не знает, что на это сказать. «Поздравляю»? «Ого»?

– Нынешняя молодежь… – качает головой Люсиль. – Они просто… Словом, я их совершенно не понимаю.

В животе у Артура вдруг резко начинает урчать. Он неловко ерзает в кресле. Люсиль, покосившись на гостя, продолжает:

– Нет, не подумай, что я жалуюсь. Старики всегда не понимают молодых, правда? Но не будем брюзжать. Надо быть благодарными и радоваться жизни. В отличие от них.

Живот прихватывает не на шутку. Господи, да что же такое?! Наверное, съел что-то не то. Артур осторожно поднимается.

– Боюсь… боюсь, мне надо идти. Спасибо… спасибо за компанию, – едва выговаривает он, с трудом сдерживая позывы.

– Но ты ведь только пришел! – восклицает Люсиль. В глазах у нее – нет, только не это! – вдруг мелькают слезы, увеличенные очками.

– Я кое-что забыл, – выдавливает Артур.

– Что?! – требовательно спрашивает она.

– Ну… долго рассказывать.

Ему нужно – просто-таки необходимо – в туалет. Неверными шагами старик направляется к ступенькам. Люсиль, поднявшись, семенит рядом, беспокойно ломая руки. От нее слегка пахнет ванилью.

– Надеюсь, я тебя ничем не обидела? Мы ведь соседи, Артур, и нас только двое стариков осталось на весь квартал. Я просто думала, мы посидим вместе, испекла апельсиновое печенье, и…

– В другой раз.

Артур спешит домой и едва успевает. Когда он наконец опускается на унитаз, на пороге возникает Гордон и садится, положив на лапки хвост. Хоть какая-то живая душа рядом…

Закончив, Артур моет руки и некоторое время стоит у раковины, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Он чувствует облегчение, которое приходит после выздоровления – не важно, как долго продолжался недуг. Ну, значит, все в порядке. Да.

Пройдя в гостиную, Артур поднимает жалюзи и бросает взгляд на веранду Люсиль. Зашла внутрь. Ну, возвращаться назад было бы глупо. Жаль, что он ее обидел, но теперь ничего не поделаешь. Голубое небо потускнело, тоненькие облачка стали пепельными. Скоро покажутся первые звезды. Он вдруг вспоминает, как Нола однажды сказала: что, если души умерших становятся звездами и смотрят на живых с небес? Это было незадолго до ее смерти, и Артур до сих пор сожалеет о том, как ответил тогда. Он поцеловал руку жены – к тому времени легкую-легкую, как будто от нее осталась лишь внешняя оболочка, – и сказал: «Нам не дано знать». Почему он не нашел других слов? Конечно, это правда, но можно было придумать что-нибудь получше, поубедительнее. Ему хотелось бы дать ей понять – одно можно точно сказать про великое неизведанное по ту сторону: все будет хорошо. Артур считает, что так оно и есть.

Он приоткрывает заднюю дверь, и Гордон немедленно выскальзывает наружу.

– Эй! – окликает Артур. – Ну-ка вернись!

Однако кот исчез. Еще одна причина для беспокойства. Недавно один из соседей сказал, что видел койота, как ни в чем не бывало идущего прямо по тротуару – представляете? Гордон уже староват для таких встреч. Сколько ему? Артур медленно подсчитывает в уме. Пятнадцать! Неужели столько времени прошло?!

– Гордон! – зовет он снова.

В кустах раздается шуршание, кот выскакивает на дорожку и, растянувшись на спине, внимательно на него смотрит.

– Иди ко мне, – говорит Артур, похлопывая по ноге.

Никакой реакции.

– Давай же! Кис-кис-кис, – закатив глаза и понизив голос почти до шепота, упрашивает он.

Безрезультатно. Остается последний способ. Артур выносит пакет с кормом и трясет им. Гордон, поднявшись, убегает.

Старик раздраженно выдыхает. Нет, если кого и заводить еще, то только собаку. Гордона выбрала в приюте Нола – ему тогда было едва шесть недель.

«Ты только посмотри на него!» – ворковала она всю дорогу домой.

Что там можно было увидеть, скажите на милость? Всего лишь белый котенок с коричневым хвостом, на тот момент еще безымянный. Нола предложила назвать его «Прелесть», что, конечно, тут же было отметено, как полная ерунда. Артур, однако, благоразумно молчал, только поворачивался всякий раз и с фальшивой хозяйской гордостью кивал: «Да уж!» Можно было подумать, они везут из роддома ребенка, которого у них никогда не было…

Артур заходит в дом, но дверь оставляет приоткрытой. Переоденется в пижаму, почистит зубы, умоется, протрет очки – тогда еще раз выглянет. Если кот не вернется – значит, сам виноват. Приятного аппетита тебе, койот.

Закончив с приготовлениями ко сну, Артур снова спускается. Гордона по-прежнему нигде нет. Еще раз окликает его, потом запирается и поднимается в спальню. Открывает книгу, но сосредоточиться на чтении не получается. Гасит свет и ложится, уставившись в темноту. На постель вдруг что-то мягко шлепается. Артур, подпрыгнув, вскрикивает, тут же устыдившись своего испуга – решил было, что летучая мышь упала с потолка. Однако это всего лишь негодяй Гордон.

– Ты где был?

Тот придвигается, сворачивается клубком и начинает урчать.

– Что, еще и погладить тебя? После всего, что я натерпелся по твоей милости?

Однако рука сама тянется. Потом, расположившись на постели, Артур включает свет и перед сном прочитывает несколько страниц своего вестерна. Засыпает со свернувшимся на коленях котом, чувствуя в груди будто надутый воздушный шарик. Маленькие радости и утешения…

В полночь Мэдди звонит Андерсону, стараясь говорить как можно тише, чтобы не услышал отец. Голос у парня сонный, и она тут же жалеет, что решила набрать номер. Однако теперь все равно ничего другого не остается, как брать быка за рога.

– Привет. – Получается как-то пискляво, по-девчоночьи, и она тут же старается взять на тон ниже: – Что делаешь?

– Сплю, что же еще!

– Ну прости, что разбудила. Просто ты говорил, что позвонишь сегодня…

– Правда? Извини. Но мы ведь только виделись… И… я был занят.

«Чем?» – так и вертится на языке, но лучше не давить лишний раз. И так ведь извинился. Мэдди спрашивает, как прошел день, но разговор совсем не клеится.

– Не хочешь встретиться? – предлагает она наконец непринужденно-игриво – во всяком случае, надеясь, что это прозвучит именно так. – Я могла бы ненадолго улизнуть из дома.

– Даже не знаю, Мэдди… – Голос у Андерсона как будто чужой, и это ее пугает.

– Я тут кое-чему новенькому научилась…

– Неужели? – со смехом переспрашивает он. – Чему же?

– Сюрприз.

Он молчит, и Мэдди поспешно добавляет:

– Жди меня на углу. Поедем куда-нибудь, и я тебе покажу – прямо в машине.

Тот вздыхает.

– Мне утром на работу. Давай, только побыстрому, ладно? И после сразу разбежимся.

– Идет. Я буду через пятнадцать минут. Подъезжай.

Повесив трубку, она на секунду задумывается, как одеться. Что-нибудь, чтобы можно было сбросить побыстрее. Это так захватывающе! Нет, ну правда – как в каком-нибудь сериале. Надо только придумать, что же такого продемонстрировать.

Стащив пижаму, Мэдди натягивает футболку и джинсы – без лифчика и трусиков. Потом заходит в Интернет с телефона: «Техники орального секса Ж-М».

Когда подходит время, она поднимает окно, выбирается наружу и, пригнувшись в кустах, выжидает – не потревожила ли отца. Нет, ничего не слышно. Выходит к перекрестку. Торчит там долгих семь минут, считая каждую секунду, и уже почти отчаивается, когда наконец появляются огни фар. Машина Андерсона останавливается рядом. Его рука небрежно свешена в открытое окно, медленно поднимется дым от сигареты. Это так сексуально – настоящий мужчина, не то что тупые мальчишки из школы, которые развлекаются тем, что стараются прихлопнуть друг другу руки дверцами шкафчиков.

Облизав пересохшие губы, Мэдди торопливо огибает машину и запрыгивает на переднее сиденье. Андерсон кивает в виде приветствия и молча проезжает пару миль до ближайшего лесного заказника. Сворачивает на парковку, глушит мотор и наконец поворачивается.

– Привет. – Андерсон поднимает руку почесать уголок глаза. Жест почему-то кажется Мэдди очень милым, и она тянется поцеловать парня, но тот отстраняется. – Мне нужно побыстрее вернуться, завтра рано вставать. Так что… В чем дело?

– В смысле? – не понимает она.

– Что там за сюрприз?

– А… Ну, в общем… Хочешь, чтобы я тебе показала?

– Ага.

Даже раздеваться не нужно. Нет времени.

Она кладет руку ему на пах, расстегивает джинсы и аккуратно тянет вниз язычок «молнии». Там есть такое местечко позади всего, которое можно помассировать в процессе… Им это должно нравиться.

Девушка неловко опускается перед Андерсоном на колени. Он откидывает голову и прикрывает глаза, щелчком отправив сигарету за окно. На секунду задержавшись взглядом на красивом лице своего парня, Мэдди приступает…

– Ну и как? – спрашивает она после.

– Да, просто супер. Спасибо.

«Спасибо»? И это все?

– Пожалуйста. – Она возвращается на свое сиденье.

– Слушай, Мэдди… – начинает он, не поднимая глаз. У него такие длинные ресницы и четко очерченные скулы, а как красиво падают ему на лицо волосы… Прямо мурашки бегут по коже.

Он наконец смотрит прямо на нее.

– Я должен тебе сказать. Думаю, нам не стоит больше встречаться.

Она замирает, онемев. Дыхание перехватывает.

– Ладно? В смысле, я очень занят на работе, и… в общем, у меня еще другие дела есть…

– Какие? А если я бы помогла? Я могу!

– Нет, ничего такого… – Он отводит взгляд, потом вновь смотрит на нее. – А, не стану тебе врать, Мэдди! Ты отличная девчонка, красивая, и нам было хорошо вместе, правда? Но только… Слушай, я это говорю только потому, что не хочу с тобой плохо поступать, понимаешь? Обманывать тебя и все такое. В общем, я нашел девушку, которая лучше подходит по возрасту.

– И кто она? – Мэдди сама не знает, зачем спрашивает. И как у нее вообще это вырвалось. Она ничего не хочет слышать про ту другую.

– Она тоже работает в магазине, мы с ней постоянно пересекаемся…

«Мы». Слово обжигает, как огнем. Мэдди сжимает губы. Только бы не разреветься. Ни в коем случае.

– Сперва мы друг друга просто не выносили, – со смехом добавляет Андерсон. – Забавно, правда? Как в кино. Просто терпеть не могли. Однажды она…

– Хватит, – говорит Мэдди. – Не хочу больше ничего слышать.

– Ой, да ладно тебе. Иди сюда, – мягко говорит он.

Против своей воли она действительно подается к нему, притянутая, будто магнитом. Да и куда ей деваться?

– Вот, у меня кое-что для тебя есть. – Андерсон достает из кармана маленькую коробочку, в каких обычно продают драгоценности.

О господи! Это была просто шутка! Никакой другой девушки нет, он собирается сделать предложение! Да, конечно, да! Прямо сейчас переехать к нему и жить вместе! Мэдди не сводит глаз с коробочки, сердце буквально выпрыгивает из груди. Убраться из дома, подальше от отца, который вечно не в духе! Просыпаться каждое утро, предвкушая новый прекрасный день! Не чувствовать себя больше невидимкой! Мэдди столько всего знает и умеет, она как чудесный калейдоскоп, в котором можно увидеть потрясающие картины. Она поет, отлично танцует, может сложить язык трубочкой, невероятно быстро читает, на улице все кошки и собаки к ней ластятся… Теперь она сможет показать все это другому человеку – свое сердце, чувство юмора, верность!

– Держи! – Андерсон протягивает ей коробочку.

Мэдди берет ее дрожащими руками, открывает и видит цепочку с жемчужиной – точно такую же, какую получила раньше.

– Подарок в знак моей признательности, – поясняет Андерсон тоном джентльмена в смокинге, раскланивающегося перед дамой. – Нравится?

Мэдди без слов запускает руку в вырез футболки и достает ту, что уже висит на шее.

– Ох, вот черт…

Открыв дверцу, она пытается выйти, но Андерсон хватает ее за руку.

– Куда ты?

Мэдди молча вырывается, но он только сжимает крепче, так что ей становится больно. Обернувшись, она бьет его по лицу. Оба ошарашены. Андерсон отпускает ее, она выскакивает из машины, оставив дверцу нараспашку – сам пусть закрывает! – и бросается бежать.

– Мэдди! – кричит он вдогонку. – Какого черта ты творишь?! Вернись, я отвезу тебя домой! Ради бога, сядь обратно в машину!

Та только прибавляет скорости.

– Мэдди! Здесь опасно одной!

Дверца захлопывается, и машина едет следом. Девушка бежит в лес.

– Мэдди! – слышится в последний раз. Потом звук двигателя удаляется.

Она выходит на дорогу – никого. С минуту ждет, не вернется ли. Нет.

В каких-нибудь пятнадцати шагах, у самой кромки леса, Мэдди замечает олениху, которая смотрит прямо на нее. Вдруг накатывает чувство нестерпимого стыда. Обе застывают, не двигаясь с места, в больших глазах животного бесконечное терпение и понимание.

– Мама? – шепчет вдруг Мэдди.

Когда она была маленькой, то всегда смотрела по телевизору «Соседство мистера Роджерса»[4]. Отец усаживал ее на диван, давал печенье в виде зверюшек и сок, а сам исчезал в спальне или в подвале, где мог побыть один. Мэдди помнила и маленький паровозик, и кукол, и постоянных гостей… Уютный голос ведущего – как бы она хотела, чтобы отец был таким же. Однажды мистер Роджерс посмотрел как будто прямо на нее. «Ищи того, кто поможет, – сказал он. – И надежда никогда не оставит тебя». Она сперва вздрогнула, потом замерла, не шевелясь, не дыша. Она бы не удивилась, если бы он протянул ей тогда руку из телевизора. Тот день навсегда запечатлелся в ее памяти, как если бы кто-то бросил спасательный трос прямо с экрана.

Мэдди иногда ощущает присутствие мамы – в какой-то вспышке в мозгу, в ударе сердца, в едва слышном шепоте. Временами она появляется и по-другому, вот как сейчас эта олениха, вышедшая из леса будто специально в такой момент – пусть на расстоянии, но все же побыть рядом. Это немое утешение словно подтверждает обещание мистера Роджерса. И Мэдди действительно чувствует надежду, хотя уже не такую яркую, как когда-то прежде. Та будто поблекла со временем.

Сглотнув, девушка поднимает руку.

– Пока.

И уходит по дороге.

Добравшись до дома, Мэдди бесшумно влезает в окно. Оказавшись внутри, включает настольную лампу. На краю кровати сидит отец.

– Где ты была?

Внутри только пустота. Страха нет.

– Бегала на свидание с парнем.

Отец кивает и пристально смотрит на дочь, которая стоит перед ним со скрещенными на груди руками, закрывая разбитое сердце. Потом…

– Иди сюда, – говорит он, похлопав по кровати. Мэдди подходит и садится, глядя прямо перед собой.

Отец откашливается. Он кладет свою ладонь на ее. У девушки все внутри сжимается. Он так редко проявляет чувства к ней, что в такие минуты она обычно напрягается или старается уклониться. В его ласках не чувствуется тепла, они воспринимаются только как нечто чуждое, вторжение в личное пространство. Лишнее напоминание о том, чего она всегда была лишена и чего ей так не хватало – по крайней мере, когда-то. С годами она отгородилась от отца, ничего больше от него не желая. И теперь уже поздно. Непреодолимая стена между ними дает ощущение безопасности.

– Послушай, – говорит он. – Знаю, я… Наверное, это не очень заметно, но я люблю тебя. Пожалуйста, никогда так больше не делай. Ты меня напугала. Я очень боялся за тебя. Обещаешь мне, что этого не повторится? Так нельзя. Парни не уважают девушек, которые так себя ведут. Договорились?

«Не уважают, это точно…»

– Договорились, – отвечает Мэдди и убирает руку.

– Никогда больше так не делай, – повторяет он. Подняв на дочь глаза, хочет сказать что-то еще, но осекается. – Доброй ночи.

Он устало поднимается – слишком устало, даже для такого позднего часа. Уже на пороге оборачивается и спрашивает:

– Может быть, хочешь о чем-нибудь поговорить?

Та качает головой.

– Я завтра собирался в магазин за продуктами. Тебе что-то нужно?

– Нет.

– Точно?

– Я же сказала – нет!

Поколебавшись, отец снова повторяет:

– Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Какие прекрасные слова. Доброй. Ночи.

Мэдди залезает под одеяло, не раздеваясь. Она не станет думать об Андерсоне. Чего еще она от него ждала? Нет, она не будет о нем думать. Лучше о чем-нибудь хорошем, добром. И о ночи.

Утром Мэдди сядет в школьный автобус, но в школу не поедет, а отправится на кладбище. К тем, кто ей ближе.

Прежде чем отправиться на автобусную остановку, Артур решает заглянуть к Люсиль. Надо извиниться. Скажет, что вчера почувствовал недомогание, но постеснялся признаться. Теперь все в порядке, и они могут вечером поболтать. Он надеется, что та поймет и, возможно, скажет даже: «Подожди минутку, я сейчас дам тебе кое-что к обеду». И принесет пакет с печеньем. Кажется, она вчера говорила об апельсиновом. Наверняка отличное. От одной мысли сразу слюнки текут. Печет Люсиль что надо! О чем, правда, и сама не преминет напомнить, но почему бы и не похвастаться своим талантом? Когда она готовит торт с карамелью, запах даже до дома Артура долетает.

Пройдя через свой участок, он поднимается по ступенькам к веранде соседки и стучит в дверь. Внутри слышится движение, и Артур приглаживает волосы на затылке. Не зная, куда девать руки, убирает их назад, потом снова возвращает на место. Покачивается взад-вперед на носках. Стучит еще раз. На этот раз тишина. Звонит в дверь, но хозяйка все не идет. Уж не случилось ли чего? В их возрасте вопрос не праздный. Артур еще раз звонит, затем чуть приоткрывает створку:

– Люсиль?

Наконец-то! Та спешит навстречу, с легким румянцем на щеках. Это хорошо…

Хотя нет, не очень.

– Ты что себе позволяешь?! Почему открываешь дверь без спросу?!

– Я… Ты не отвечала, и я испугался, что ты могла упасть или еще что-нибудь…

– Упасть!

– Ну да, Люсиль, я опасался, что ты упала.

– Я в жизни никогда не падала, с самого детства!

– Что ж, рад это слышать.

Следует пауза, потом женщина говорит:

– Мне нужно идти, у меня дела.

– Ладно. Тогда увидимся, наверное…

Она захлопывает дверь. Видимо, все-таки злится. Может, постучать еще раз, извиниться, спросить, не хочет ли поговорить? Нет уж. Теперь Артур и сам не хочет. Вот еще! У него тоже дела – пора ехать к Ноле. Это лучшее, что осталось в его жизни, и ему плевать, кто что подумает.

И все же, спустившись с веранды, он оглядывается – не шевельнется ли занавеска в окне.

В автобусе он чувствует себя немного подавленно, однако стоит пройти через ворота кладбища, как настроение вновь поднимается. День чудесный, воздушные белые облака бегут по голубому небу. Оба цвета – такие, как и должны быть, все так, как надо. Артур прибавляет шагу. Сегодня он взял с собой на обед арахисовое масло и виноградное желе, к ним молоко в термосе и фруктовый салат в маленьком стаканчике. Если когда-нибудь приестся вкус арахисового масла с желе – ну, видимо, уже и правда пора отправляться на небеса. К Ноле. Артур надеется, что там действительно что-то есть. Что он сможет снова ее увидеть. Как бы он хотел взглянуть на нее прямо сейчас! Если бы только мог! Он никому бы не сказал, пусть бы это был их маленький секрет – его и Бога. Все на свете бы отдал, лишь бы снова увидеть ее лицо, хотя бы на секунду, посмотреть в ее глаза… До конца жизни хватило бы этого мгновения.

Ну что ж… Артур доходит до ряда надгробий.

Аннет Макалистер. Восемьдесят лет. Немало пожила, скажет кто-то, однако сама она вряд ли бы согласилась. Артур слегка склоняется над могилой. «Незабудки, – всплывает у него в голове. Наверное, любимые цветы покойной. – Сильный артрит, все пальцы в шишках. Однако не расставалась со спицами. Возле кресла у нее всегда стояла желтая миска с арахисовым грильяжем. Терпеть не могла маленьких детей».

Артур выпрямляется. Терпеть не могла! Нет, конечно, о мертвых или хорошо, или ничего, однако он просто не выносит тех, кто не любит маленьких. Да, возможно, иногда они капризничают, но всегда есть причина: устали, голодны или напуганы. Многие из наших неприятностей тоже, наверное, можно было бы решить здоровым сном, вкусной едой или вовремя предложенным утешением. Просто взрослые любят все усложнять, такова уж их природа. Они привыкли слишком серьезно ко всему относиться и говорить, говорить, говорить. Не то чтобы сам Артур был тут безгрешен. Он, например, всегда был тяжел на подъем. Нола часто на это сетовала. «Рванем куда-нибудь на машине!» – говорила она. «Когда?» – спрашивал он. «Да прямо сейчас». – «Куда именно?» – «Все равно!» Ну нет, сейчас он не может, отвечал Артур. В конце концов она перестала предлагать, потому что реакция всегда была одной и той же. А ведь на самом деле он мог! Мог и должен был сесть и поехать! Если спросить ребенка: рванем куда-нибудь на машине? – что он ответит? Да! Пошли на рыбалку? Да! Поиграем в поиски клада? Да! Давай кружиться до упаду? Да! И, честно говоря, с детьми Артуру всегда было легче, чем со взрослыми – исключая Нолу.

Он шагает дальше в сторону ее ряда надгробий. Гарольд Лоутон. Генри Олсон. Останавливается у могилы Хайди Мюллер. «Родилась 14 марта 1922. Умерла 25 декабря 2011». На Рождество. Непростое для кого-то выдалось, наверное. Артур замирает, сжав руки в кулаки, сосредоточившись. «Трофейная невеста». Приехала сюда с мужем-солдатом. Светлые вьющиеся волосы, голубые-голубые глаза… Когда колонна военных грузовиков входила в ее городок в самом конце Второй мировой, Хайди смотрела на них из-за кружевной занавески. Нацисты запугивали женщин: избегайте американцев – те обязательно попытаются вас изнасиловать или угостят отравленным шоколадом. Однако она все равно заговорила с одним из них, у которого из нагрудного кармана торчали три зубные щетки. Новая тогда была роскошью, вот до чего дошло. Солдат согласился подарить одну, если Хайди его поцелует. Она отказала, чем очаровала его еще больше. Тот, родом из Нью-Йорка, столько всего навидался на войне, что эта женщина показалась ему прекрасной розой на холодном снегу. Американцам запрещалось «братание с врагом», и солдата наказали, но это ничего не изменило. Ему хватило одной той встречи…

Любовь с первого взгляда случается чаще, чем думают. Так было и у Артура с Нолой. Он увидел ее у магазинной стойки с конфетами, и внутри вдруг все упало, а потом взлетело – трах-бум-тарарам. «Мисс? – окликнул он девушку, сглотнув комок в горле. Она с улыбкой обернулась. – Я женюсь на вас». Вместо того чтобы развернуться и убежать, та только спросила: «Когда?»

Артур поднимает взгляд к вдруг нахмурившемуся небу. Дождя не обещали, но тот, видимо, об этом не знает. Придется быстренько поесть, мысленно благословить последнее пристанище жены, которая по-прежнему и навсегда с мужем, освещая его жизнь изнутри и вовне, а затем отправиться домой. Надо будет сегодня посадить купленные семена помидоров – в картонные стаканчики для начала. Когда из земли проклевываются зеленые ростки, чувство такое, будто ты сам Господь Бог. Пусть целый огород Артуру уже не под силу, но свежие помидоры летом у него будут.

Он усаживается на свой раскладной стул и уже собирается приняться за еду, когда снова замечает ту девушку. Она смотрит из-под дерева, прислонившись к стволу спиной и скрестив руки. Рядом стоит рюкзачок. Час дня. Почему она не на уроках?

Артур нерешительно машет ей. Та отвечает ему тем же, потом поднимается и идет к нему – не быстро, но целенаправленно, с непроницаемым выражением на лице.

Когда она оказывается рядом, Артур встает.

– Привет.

– Вы сюда постоянно приходите, – говорит она.

– Ты тоже почти так же часто.

Та только пожимает плечами. Указывает подбородком на могилу:

– Ваша жена?

Артур кивает.

– Да, Нола. Она умерла полгода назад. Нола Коррин, Королева Красоты.

Оба молча смотрят на надгробие, потом он добавляет:

– Мне ее ужасно не хватает, поэтому я каждый день прихожу сюда обедать с ней. И у меня такое чувство, как будто мы действительно едим вместе.

– Она правда была королевой красоты?

– Для меня – да.

– Вы ведь говорите с ней? – спрашивает девушка с детским любопытством, без осуждения.

– Да, говорю.

– А о чем?

Артур слегка выпрямляется, молча улыбнувшись.

– Да, я понимаю, это личное… – Девушка смущается и будто немного уходит в себя. Очевидно, она очень ранима.

– Ну, не такое уж личное, – замечает Артур. – Я ведь вслух говорю. Любой, кто рядом, может услышать, если только захочет. До тебя, наверное, тоже долетало что-то время от времени.

Та качает головой.

– Нет, я ничего не слышала. Видела, что вы двигаете губами, но слов не могла разобрать.

– В общем-то ничего особенного. Я рассказываю ей, чем занимался, да и вообще все что в голову придет, если честно. Про погоду. Иногда о чем-то прочитанном в газете – что-нибудь забавное. Политика Нолу не интересовала, она любила смешные или жизненные истории. – Заглянув в лицо девушки, Артур замечает темные круги у нее под глазами. – Иногда я говорю, как сильно мне ее не хватает. Хотя выразить это словами… Все равно что протащить слона в игольное ушко. Ну, ты понимаешь.

Та кивает.

– Я Артур Мозес, кстати.

Он протягивает руку. Девушка секунду смотрит на нее, потом пожимает. У Артура такое чувство, будто она никогда раньше этого не делала. Что ж, вполне возможно. Среди молодежи сейчас, кажется, так не принято. Они вообще в основном не вытаскивают руки из карманов. Прежде такое считалось грубым. Или все строчат что-то в своих телефонах…

– Мэдди Харрис, – представляется девушка.

Грохочет гром, внезапно начинается дождь. Крупные капли падают Артуру на шею, стекают по спине, по рубашке. Ссутулившись, он пытается перекричать вдруг поднявшийся ветер:

– Кажется, это надолго! Я, наверное, пойду!

Мэдди кивает.

Артур поспешно шагает прочь. Льет уже как из ведра, капли барабанят по надгробиям, отскакивая от них.

– Послушай! – окликает он девушку, обернувшись. – Через несколько минут будет автобус – не хочешь поехать ко мне переждать дождь?

«Артур!» – так всегда реагировала Нола на подобные порывы. Однажды они с ней купили булку с корицей, и он отдал половину какому-то человеку на улице, который сказал: «Как вкусно пахнет!» Жена сделала круглые глаза, а Артур только пожал плечами: «Что такого? В прошлый раз мы скормили полбулки птицам». – «Да, и они клевали с удовольствием! И мне это было приятно!» Артур слизнул с пальца глазурь, потом протянул его Ноле. Та гневно нахмурилась, но тут же рассмеялась и сняла губами остатки. Такой она была – не умела долго сердиться, особенно если чуть-чуть подмаслить.

– Если едешь, то надо поторопиться, – предупреждает Артур.

Мэдди не двигается с места, просто стоит и смотрит на него. Наконец во взгляде мелькает решимость. Девушка закидывает рюкзак на плечо и что-то отвечает, но Артур не слышит.

– Что, прости?

– Я говорю: «Супер, всегда любила автобусы».

Они поспешно пробираются по вмиг размокшей земле к остановке. Артур надеется, Люсиль не заметит их. А может, лучше бы увидела. Заглянула бы с печеньем… Хотя она очень редко заходит. Почти всегда он навещает ее, и обычно на веранде, не дальше. Хотя нет, на Рождество помогал установить звезду на елку. Разве не странно – столько лет живут бок о бок и так редко переступают порог друг друга. То ли дело в детстве, когда они с друзьями бегали из дома в дом, как будто жили во всех сразу…

Когда они наконец добираются до остановки, Артур облегченно переводит дух. Сердце как-то странно трепыхается в груди, воздуху не хватает. Очень хочется присесть на свой стульчик, но остатки мужественности не позволяют проявить слабость перед девушкой. Та, однако, сама берет его, раскладывает и делает приглашающий жест. Артур повинуется. Под проливным дождем оба молча ждут автобуса.

В одиночку приятного тут было бы мало, а вдвоем это как будто приключение. Вот что значит быть с кем-то. Артур вдруг вспоминает, каково делить что-то с другим, ту магию, что словно освещает все вокруг, когда ты не один, и это ощущение захватывает его.

Если Люсиль не заметит их двоих, он сам за ней сходит и приведет. Раз уж сегодня у него собирается женское общество…

– Идет, – говорит Мэдди.

Артур видит подъезжающий автобус – фары включены, «дворники» елозят по стеклу туда-сюда. По дороге уже текут настоящие реки, так что кажется, будто он скорее плывет.

– Ой, подождите, у меня же с собой ни цента! – вспоминает Мэдди. – Вы мне не одолжите?

– Я за тебя заплачу, – успокаивает ее Артур. – У меня проездной.

Однако когда они садятся в автобус, водитель отказывается списать две поездки с карты.

– Вы что, шутите?! – возмущается Артур.

– Это против правил.

Сразу видно мелочного придиру. Глаза подозрительные, во взгляде ни сострадания, ни чувства юмора.

– Ладно, заплачу наличными. – Хорошо, что у Артура всегда при себе есть мелочь. Он запускает руку в карман.

– Спасибо, – благодарит Мэдди, наклонив голову.

Они садятся прямо за водителем – тот, сразу тронувшись, не дает им времени найти себе другие места.

– Далеко нам ехать? – спрашивает девушка.

– Семнадцать кварталов. Через десять минут будем дома. Ты любишь суп?

– Смотря какой…

– С бобами и беконом.

Она морщит нос.

– А томатный?

– Да! Спасибо.

Мэдди поворачивается к окну. Артур тайком бросает взгляд на ее отражение. Какое грустное у нее лицо…

Когда они подъезжают, дождь уже поутих. До дома рукой подать, однако на самых ступеньках девушка вдруг мешкает, колеблясь – входить или нет. Артур уже собирается предложить ей посидеть на веранде, когда из-за двери доносится мяуканье Гордона.

– У вас есть кот? – спрашивает Мэдди.

Артур кивает:

– Да, Гордон. Просто с ума сходит, если меня нет. Но, конечно, стоит мне войти – только его и видели.

Он вставляет ключ в замочную скважину и отпирает дверь. Гордон, увидев незнакомого человека, замирает.

– Это Мэдди, – представляет Артур и кивает ей: – Проходи.

Та переступает порог, и Артур закрывает за ней дверь. Девушка стаскивает грязные ботинки – да, надо бы тоже снять. У нее на носках рисунок в виде черепов, у него – дырки на больших пальцах. Гости ведь не предвиделись…

Она стряхивает с плеч куртку, и Артур, подойдя сзади, протягивает руки.

– Что вы делаете? – разворачивается Мэдди.

– Хотел помочь…

– Я и сама справлюсь.

– Извини, просто привычка. Раньше джентльмен всегда помогал даме снять пальто, открыть дверь и так далее. Ты ведь, наверное, видела такое в фильмах?

– Здесь пахнет луком, – замечает девушка.

– Ну…

– Я люблю лук.

Она наклоняется, и Гордон, подойдя к ней, утыкается большой головой ей в руку и жмурится от удовольствия, когда ему чешут за ухом.

– Кажется, у тебя появился друг, – замечает Артур.

– Ну, хоть один…

– Два, – поправляет он.

Девушка бросает на него короткий взгляд, потом вдруг оседает на пол и закрывает лицо ладонями.

– Ох… Мэдди? Что с тобой?

Артур сел бы рядом, но потом он просто не встанет.

– Мэдди?

Она опускает руки и смотрит прямо на него.

– Меня вчера бросили.

Артур кивает.

– Хм… Меня тоже.

Мэдди недоверчиво хмурится.

– Правда?

– Ну, вроде того. Давай пообедаем, и ты мне ответишь, как по-твоему. А потом я тебе скажу, что думаю про твою историю. Про то, что случилось с тобой. Если ты захочешь со мной поделиться, конечно.

Мэдди поднимается с пола и проводит рукой под носом. Артур вздрагивает, когда она задевает кольцо.

– Ну, не все, но могу рассказать.

– Вот и хорошо.

Он направляется в кухню и мимоходом бросает взгляд на дом Люсиль. Никого не видно, и свет не горит. Наверное, вышла куда-то. Будем надеяться, зонтик она не забыла…

Артур выдвигает для Мэдди стул.

– Сейчас все будет готово.

Только бы молока хватило на суп. И нашлись бы две одинаковые тарелки. Желательно чистые. Когда живешь один, за такими мелочами перестаешь следить.

– Здесь что, ящик в столе? – удивляется Мэдди.

– Ага. Раньше так делали. И хранили там столовое серебро. Удобно. Мы с Нолой держали там «зеленые марки». Правда, теперь их уже нет…

– А что такое «зеленые марки»?

– Ну, их выдавали в магазинах и на заправках, потом можно было обменять на разные товары: посуду, игрушки… Если много накопить, то даже на неплохую мебель. А детишкам нравилось собирать их и наклеивать в специальные книжки.

– И вашим тоже?

– У меня… У нас с Нолой не могло быть детей.

– Оно и к лучшему, – негромко произносит Мэдди.

– Что?

– Я говорю: «Оно и к лучшему»!

Артур недоуменно смотрит на нее, высунув голову из холодильника.

– И почему же это, позволь узнать?

Девушка пожимает плечами.

– Ты не любишь детей?

– Я-то люблю. А вот многие – нет. И понятия не имеют, что с ними делать. Дети им только мешают.

Отыскав молоко, Артур встряхивает картонку. На суп хватит. Открывает консервную банку и опрокидывает в кастрюлю, затем добавляет молоко. Руки слегка трясутся.

– Я бы хотел, чтобы у меня были дети. По многим причинам. И особенно сейчас.

Повисает пауза, потом Мэдди спрашивает:

– А сколько вам лет?

Артур отвечает: восемьдесят пять, и интересуется ее возрастом.

– Восемнадцать. Почти.

Звучит как поэзия.

– Ты выглядишь младше.

– Знаю. Это у меня с рождения.

Артур не сразу, но смеется. Мэдди тоже улыбается. Боже, какая у нее улыбка! Никогда такой не видел! Лицо будто озарило солнце. Просто красавица. Еще бы эту штуку из носа убрать…

– А у вас есть хлеб? – спрашивает Мэдди.

– Конечно. Половина батона.

– А сыр?

– Да. Плавленый, в ломтиках.

– Хотите, сделаю сырные гренки к супу?

Артур озадачен.

– А как ты собираешься их делать?

– Я раньше никогда не пробовала, но видела в ресторане, что томатный суп подают с ними. Думаю, надо просто положить сыр на хлеб, запечь и нарезать.

– Звучит неплохо. Сковорода вон там. – Он указывает ногой на нижний ящик.

Мэдди достает небольшую чугунную сковородку.

– У вас есть сливочное масло?

– Есть. Только моему доктору не говори.

Когда Люсиль возвращается домой, на часах уже полдвенадцатого. Подумать только! Почти полночь! Сколько лет назад такое было в последний раз?! Ну и ну!

Ко сну будто готовятся два разных человека. Нынешняя Люсиль, наносящая на лицо ночной крем, и другая, прежняя, с румяными щеками, гладкой, буквально светящейся изнутри кожей и каштановыми волосами до плеч, такими густыми, что они с трудом поддавались гребню. Перед глазами так и стоит то, юное лицо – ох, до чего же прелестное! – да и сама будто вернулась в молодость! Даже тело словно тогда – легкое, полное сил! Подбородок поднят, ноги выпрямляются, и от макушки до пяток вдруг пронизывает такой заряд энергии, будто на тебя опрокинули ведро воды. Или как в тот раз, когда вилка попала в тостер и Люсиль ударило током.

Она закрывает глаза. Пальцы взлетают к крепко сжатым губам, из которых вдруг вырывается что-то среднее между смехом и рыданием. Выключив свет в ванной, она идет к постели, будто ступая по облакам, – только теперь смысл этого выражения становится ясен.

Люсиль ложится, гасит лампу у кровати. В темноте проступает его лицо. Вернее, тоже два – молодое, из времени, когда они были вместе, и старое, то, каким оно стало теперь. Угадайте, какое из них больше и висит прямо перед глазами огромной полной луной?

Фрэнк Пирсон…

Фрэнк Пирсон!

«Я думала, ты умер», – сказала ему Люсиль. «А я думал – ты», – ответил он, глядя на нее, как на чудо. Конфеты, букеты – все это ерунда, кто бы что ни говорил. Вот быть живой, когда тебя считали давно в могиле! Живой и здоровой! Ну, относительно…

Люсиль вздыхает. Она измотана, но вряд ли сможет сейчас уснуть. Пытаясь успокоиться, дышать помедленней, кладет себе руки на живот…

Глаза ее вдруг распахиваются. Нужно сесть на диету. И раньше подумывала, для здоровья – на каждом приеме доктор Финк смотрит на график массы тела и потом молча поднимает взгляд на пациентку. «Прекрасно понимаю, что вы хотите сказать. Я сброшу вес», – всякий раз обещает она. Снова и снова. Однако худеть только ради здоровья – перспектива довольно безрадостная и изначально обреченная на неудачу. Другое дело – во имя любви…

Завтра Люсиль собиралась попробовать добавить в печенье с кусочками шоколада еще и ириски – ей было интересно, каким получится вкус. Теперь не станет. Или, может быть, все же испечет и угостит Артура. Он такой худой, прямо-таки просвечивает. Да, она станет все отдавать ему – он будет только счастлив. Она больше на него не злится – из-за Фрэнка. Улыбайся, и весь мир улыбнется тебе. Влюбленных любят все[5].

Люсиль лежит, пытаясь отвлечься от мыслей и заснуть, но ничего не выходит. Тогда она снова включает свет, сует ноги в тапочки и спускается за письмом, что получила буквально на днях. А еще говорят, что никто уже давно друг другу не пишет! И это был не просто листок бумаги, с ним пришло нечто куда большее! Подумать страшно – что, если бы письмо затерялось? Если бы его вырвало из рук ветром? Если бы, несмотря на написанный от руки адрес, Люсиль сочла бы это очередной рекламой, как практически вся остальная почта, и выбросила бы? Или взглянула бы на имя отправителя и сказала: «Ох, нет… придумал тоже – наше время давно ушло»? Что верно, то верно – однако на самом деле никогда не поздно.

Вернувшись с письмом в постель, Люсиль разворачивает листок. Сперва она с трудом разобрала почерк, но теперь легко пробегает глазами написанное. На самом деле она запомнила весь текст наизусть, но читать приятнее, замечая мелкие детали вроде открытых нижних петель и выразительных косых черточек у букв. А больше всего ей нравится то, как подчеркнуто слово «надежда»…

Она перечитывает письмо еще раз и засовывает под подушку. Кажется, Фрэнк был не особенно счастлив от того, что много лет назад бросил Люсиль ради Сью Бенсон. Которая, оказывается, год как умерла. Умерла! От лейкемии! За три месяца! Однако, как бы там ни было, их брак явно счастливым не назовешь. Фрэнку тогда просто пришлось жениться, вот и все. Он закрутил с этой Сью на какой-то вечеринке, куда пошел один. Та сама ему на шею вешалась, он не устоял, и вуаля – свадьба по залету. А теперь вот через столько лет вдруг объявился.

Люсиль вдруг вспоминает, как Фрэнк брал ее за руку, поворачивал ладонью вверх, нежно-нежно целовал, потом переходил к запястью, потом к губам… Кстати, для них сейчас делают увеличители, можно просто купить в аптеке – сама видела на днях, когда заходила заполнить рецепты. Еще подумала тогда: «Вот ведь глупость!» – и одернула платье на бедрах – все время прилипает, постоянно приходится следить. Нужно будет отыскать нижнюю юбку – вроде не выкидывала, насколько помнится. А еще была шикарная комбинация – светло-зеленая, с чудесным кружевом чайного цвета по лифу и низу, прямо слюнки текут от одного вида! Люсиль купила ее в преддверии будущего замужества и потом так и не носила. Тоже ведь где-то лежит… Теперь, конечно, не налезет, но она же садится на диету! Не то чтобы Фрэнк что-то сказал о лишних фунтах, да и сам он далеко не модель, однако дело не только в тщеславии, а в том, что теперь Люсиль действительно хочет прожить как можно дольше. Потому что судьба напомнила ей – никогда не знаешь, что может ждать тебя впереди. Никогда.

У всех геронтологов мода допытываться у пациентов, хотят ли те дожить до ста лет. Люсиль несколько раз спрашивали. Она всегда отвечает: «Ну да, разумеется!», потому что именно этого от нее ждут. Говорить начистоту себе дороже. Ее подруга Фрэнни Миллер, которой девяносто, сказала как-то доктору: «Нет уж, ни за что; я и до девяносто одного-то не хочу доживать!», так ее отправили к психиатру. Люсиль и сама каждый раз думала: «Да Господи, чего ради мне желать дотянуть до сотни?!» А теперь, когда случилось то, что иначе как чудом не назовешь – да, именно чудом, – она на самом деле этого хочет! И больше века люди живут, сохраняя даже относительное здоровье. Она сама на днях видела в кафе быстрого питания старичка, которому, похоже, за сто перевалило, и тот уписывал один пончик за другим, будто на конкурсе едоков. И вышел на своих двоих, даже без палочки. Да, конечно, согнувшись в три погибели и еле передвигая ноги, но без посторонней помощи. А Люсиль пока всего восемьдесят три, она лишь четыре года как разменяла девятый десяток – подумать только, сколько еще всего можно успеть!

Выбравшись из кровати, она спускается упаковать апельсиновое печенье для Артура. Внучатая племянница как раз прислала очень симпатичные коробочки – как от китайской еды навынос, только для печенья. Надеялась, наверное, получить их обратно полными… Нет, все достанется соседу. Ровно три доверху получилось. Люсиль оставляет себе парочку и тут же закидывает обе в рот, что им валяться? От двух штучек вреда не будет. Господи, вкуснотища какая! М-м-м! Рука сама тянется под клапан коробочки и вытаскивает еще одну. Ну, не открыла же – значит, не считается.

У Артура в кухне горит свет. Небось сидит ест покупное печенье. Люсиль крадучись подбирается к окну и выглядывает. Ага, так и есть. Нола, жена соседа, похоже, в жизни никогда не пекла. Так-то она была женщина довольно приятная, только не особенно общительная – кажется, ей, кроме мужа, никто и не нужен был. А теперь вот он остался один-одинешенек, ест ночью на кухне «Орео»… Что, кстати, вообще за ерунду они придумали с этой двойной начинкой, кому она нужна?! Наверняка Артур ужасно скучает по домашнему печенью Люсиль. Мужчины все такие – не понимают, как сильно ты им нужна, пока не ощутят на горьком опыте.

«Чериз Баумгартнер. Родилась 19 марта 1943, умерла 9 августа 2016». Ах, эта… Библиотекарша, самая хорошенькая девушка из всех, когда-либо носивших очки. Родинка на щеке, огненно-рыжие волосы и зеленые, как океан, глаза. Любила все розовое. Волосы укладывала в пучок, который почти сразу же очаровательно растрепывался. Однако Чериз некогда было помнить о том, что она хорошенькая, и вообще это ей не нравилось, она еще в десять лет сказала маме, как ей надоело от всех слышать о своей красоте. Читать любила босиком, сплетя пальцы рук и ног. Замуж так и не вышла. Не до того, заявляла Чериз, когда ей начинали докучать, – на свете еще столько книг…

«Опал Эриксон. Возлюбленная дочь, сестра, тетя»… И внизу, уже другим шрифтом, добавлено: «Дорогая подруга, обожаемая при жизни, любимая и после смерти». Странно…

Артур задумчиво смотрит на надгробие – в одной руке пакет с едой, в другой складной стул. Что бы это значило? «Дорогая подруга»… Никогда раньше такого не видел. Может быть, лесбиянка? Артур взглядывает на даты жизни. Родилась в 1905-м, умерла в 1980-м. Да, возможно. Он прикрывает глаза и склоняется ниже над могилой. Нет, ничего. Опал не расположена разговаривать – по крайней мере, с ним.

Идет дальше, и еще через несколько шагов чувствует, будто его тянут за рукав.

«Кэл Бирман. Родился 1 июня 1900, умер 4 июля 1990». Заядлый удильщик форели, звук текущей воды настраивал его на философский лад. Носил волосы на прямой пробор – и плевать на моду. Нос картошкой, вечно красный, хотя пил в меру. Не любил об этом вспоминать, но на своей свадьбе упал в обморок прямо перед алтарем, у всех на глазах. Любил бассет-хаундов. Главным праздником всегда считал День независимости и каждый год с семьей, а потом с уже взрослыми детьми и внуками устраивал большой пикник. Даже в старости они с женой загружали в машину одеяла и садовые стулья и выезжали в парк застолбить местечко ранним утром, когда серое небо только начинало розоветь и даже птицы еще не пели. В свой главный день и умер…

Ну, довольно время терять. На обед сегодня тунец, надо съесть, пока теплый. Еще пара мандаринов и апельсиновое печенье – можно с него и начать. Хотел взять четыре штучки, но пятое как-то само угодило в пакет. Люсиль в этот раз просто превзошла саму себя. Хорошо, что она больше не сердится. Правда, разговаривает все равно не так дружелюбно, но, по крайней мере, сменила гнев на милость.

Несколько дней назад Артур обрезал иргу и увидел, как соседка вышла на крыльцо за почтой.

– Привет! – окликнул он.

Люсиль без особого энтузиазма подняла руку, будто говоря: «Ну допустим, и дальше что?»

– Ты свободна сегодня вечером? Как насчет ужина? – спросил Артур, чувствуя странную нервозность – все-таки он очень давно не приглашал женщину на свидание.

– Что ты сказал? – переспросила та, как ему показалось, немного раздраженно.

Он повторил вопрос.

– Почему ты спрашиваешь?

Артур, подбоченившись, слегка наклонил голову.

– Тебя это удивляет?

– Да, с чего вдруг, если ты бежишь от меня, как от огня?

– Люсиль, я прошу прощения за тот случай.

– Что?

Вздохнув, он подошел ближе к ограждению соседской веранды.

– Я говорю, что прошу прощения за тот вечер. У меня… случилось легкое недомогание.

– Тогда зачем же ты приходил?

Он на секунду отвел глаза.

– Внезапно прихватило, понимаешь? Вот прямо вдруг. Пришлось поскорее идти домой.

Люсиль просветлела.

– Ох… Так и надо было сразу сказать.

– Ну вот я сейчас объясняю. И еще приглашаю тебя поужинать вместе.

– Где?

– Как насчет «Олив-гарден»? Там автобусная остановка прямо перед входом.

– У меня вообще-то машина есть, Артур.

– Ты ведь вроде не любишь ездить вечером.

Она заколебалась, рассеянно похлопывая конвертами по бедру.

– Ладно. Только я сама за себя заплачу!

– Что ж, пусть это послужит мне уроком.

В итоге, однако, все было за счет Артура – и автобус, и еда. Они окончательно помирились – и будто камень с души упал, даже удивительно.

В последнее время Люсиль где-то пропадает вечерами, на веранде во время прогулки почти никогда не застанешь. За ужином, однако, ничего не сказала, а Артур не стал допытываться, опасаясь получить отповедь. Вчера он видел, как соседка садится в автомобиль – здоровенный красный «кадиллак», ни больше ни меньше! Кто за рулем, видно не было. Возможно, у нее родные в городе? Ну, это ненадолго, сейчас она постоянно к ним ездит, а потом опять останется одна, сядет на веранде и окликнет Артура, когда тот будет проходить мимо. Он единственный всегда рядом.

Сгорбившись на стуле, он не сводит глаз с надгробия, потом встает и подходит ближе. Пальцы движутся по буквам на плите.

– Привет, Нола. Я пришел.

Артур замолкает. Будто наяву видит перед собой ее лицо, фигурку в одном из любимых фартучков… «Ты уже дома, так рано?» – обрадованно спрашивает Нола, повернувшись. В тот день Артур действительно вернулся с работы на пару часов раньше – приболел. Простуда, но довольно сильная. Жена тут же уложила его и пошла поставить на плиту куриный бульон. Пока тот варился, она вернулась, прилегла рядом на кровать, даже не сняв передник, и предложила поболтать о чем-нибудь или почитать мужу газету – он утром не успел. Потом потрогала ему лоб, встала и принесла аспирин. Да, царская была жизнь! И Артур тоже заботился о Ноле, когда та болела, – держал за руку, поглаживая, ставил у кровати фиалки в стакане, приносил газировку, крекеры и все, что нужно. И оставлял одну, когда просила, – обычно так и случалось, жена предпочитала в такое время обходиться без общества. Как она однажды сказала: «Бога ради, Артур, да дай ты мне поспать спокойно!» Он так и сделал, но, конечно, все равно то и дело заглядывал в дверь, следя, как мерно поднимается и опускается грудь спящей…

Постояв еще минуту, он возвращается на свой стул и достает сэндвич.

– Артур? – раздается вдруг.

Нола?! Старик напряженно замирает. Он ждал, что услышит ее, ждал с того дня, когда она умерла!

Однако нет, это не она, а та девушка, Мэдди, которая стоит неподалеку.

– Привет, – говорит она мрачно.

– Привет, – откликается Артур ей в тон, и она слегка улыбается.

– Можно составить вам компанию? – немного резковато спрашивает она, будто заранее ждет отказа.

– Конечно!

Подойдя, она присаживается рядом на землю. Артур предлагает половину своего сэндвича, но девушка отказывается.

– Как сегодня Нола?

– По-прежнему на месте. – Артур откусывает от сэндвича и снова протягивает другую половину Мэдди. – Точно не хочешь? Мне одному слишком много.

Та, взглянув, все же берет.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Повисает молчание. Кажется, ей неловко из-за того, что она разоткровенничалась в прошлый раз – о том, как ее бросил тот козел. Артур пытался объяснить, что в мире еще много парней, но безуспешно. В конце концов, они просто сменили тему. Мэдди нравилось разглядывать все в доме – она сказала, что любит старые вещи, и Артур вдруг пораженно осознал: а ведь и правда, сплошной антиквариат! Из нового только еда в холодильнике, да и то было бы неплохо проверить срок годности на упаковках. Если, конечно, удастся разглядеть, что вряд ли. В основном что-то идет на выброс, только когда уже начинает плохо пахнуть…

Мэдди съедает сэндвич, и настроение у нее поднимается. Артур протягивает ей печенье, она берет и восклицает, едва укусив:

– Класс! Что это?

– Песочное печенье с апельсиновой эссенцией.

– Тут еще лаванда. – Она указывает на фиолетовую точку. – Видите?

– Да? А я думал, это плесень.

Мэдди изумленно уставляется на него.

– И все равно ели?

– Ну, подумаешь – там ведь совсем капелька, – пожимает плечами Артур и откусывает еще.

– Где вы такие покупаете?

– Соседка постоянно что-то печет и иногда меня угощает. Ну, то есть все время, на самом деле.

– Повезло вам!

– Наверное.

Она меняет позу и смотрит на него, прикрыв глаза ладонью от солнца. Какая все-таки красавица! Только бы вот вытащить это кольцо из носа…

– У вас здесь еще кто-нибудь похоронен? Ну… из близких?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Я видела, как вы останавливались у других могил.

– А… Да, я иногда задерживаюсь у некоторых, потому что… В общем, мне кажется, я слышу тех, кто похоронен там. Или, может быть, чувствую… Словом, когда я стою там, я узнаю что-то о них.

– В смысле, как экстрасенс?

– Не знаю. Никогда ничем подобным не занимался. Но, наверное, вроде того. Я вижу, например, как они выглядели, что носили, чем жили… Иногда – что любили.

Артур смущенно улыбается, чувствуя, как краснеет. Однако Мэдди, кажется, не видит в его словах ничего необычного.

– И вы думаете, это все правда – то, что вы видите? – спрашивает она.

– А какая разница?

Та кивает.

– Верно. Что, они засудят вас за клевету?

Чего-чего, а чувства юмора ей не занимать. Хорошо бы она почаще улыбалась.

– Мне просто нравится представлять себе, как они жили. Они теперь соседи Нолы, я хочу знать их поближе.

– Господи, вы и правда ее любили! – Опустив глаза, она ковыряет землю – вырывает ямку, потом засыпает и снова.

– Любил. И теперь люблю. И всегда буду любить. Мою жену, Нолу Коррин.

Мэдди поднимает на него взгляд.

– Я буду называть вас Артур Трулав[6]. Это ваше новое имя.

– А я тебя – Солнышко.

Девушка смеется. Они некоторое время сидят в уютном молчании, потом она произносит:

– Так здорово, что вы хотите знать, кто ее теперь окружает. А с вами рядом только одна я… Ну, то есть я не всегда рядом, – поспешно добавляет она. – Иногда.

Артур хочет сказать ей, что рад ее обществу в любое время. Она как крохотное растение, засыхающее без воды. Однако потом одергивает себя – нужно быть осторожнее. Те, кому не хватает заботы, не всегда готовы сразу ее принять.

Слышится пронзительная птичья трель. Артур указывает на ближайшее дерево, и Мэдди кивает.

– Кедровый свиристель, – говорит он.

– Да, знаю.

Он скатывает и убирает бумагу, в которую был завернут обед. Немного не наелся, но компания Мэдди стоит половины сэндвича и одного печенья. В холодильнике есть еще свиная отбивная.

Артур срывает травинку, подносит к губам и, подув, извлекает из нее резкий звук. Девушка удивленно приподнимается.

– Как вы это делаете?

Артур берет другой стебелек и показывает, каким образом нужно его зажать между большими пальцами.

– И просто дуешь, не очень сильно и не слишком слабо.

Она пробует, но ничего не выходит.

– Не получается. – Уронив травинку, она обхватывает руками колени и смотрит перед собой.

– Я тоже не сразу научился, – говорит Артур. – Тут нужна практика.

– Да, наверное… – Она поворачивается обратно к нему. – Я тоже кое-что чувствую рядом с могилами. Не что-то конкретное, а так, в общем…

– Что именно?

– Покой в первую очередь. И… облегчение. Типа «Ну все, время вышло, отложите карандаши, даже если еще не закончили».

– «Отложите карандаши»? – переспрашивает Артур.

– Ну да, как в конце экзамена говорят. В колледже.

Ох… Конечно, колледж… Осенью ее здесь уже не будет. Становится немного грустно.

– И куда ты поступаешь?

Мэдди фыркает.

– В «Ну-его-в-жопу-этот-колледж»!

– Не хочешь учиться дальше?

– Нет. И давайте не будем об этом.

– Идет. Скажу только, что, по-моему, не каждому нужно высшее образование.

Она смотрит с подозрением.

– Серьезно? Вы правда так думаете?

– Правда.

– Вы прямо Капитан Очевидность!

– А ты – мисс Грязный Язычок.

– Ой, да ладно! «В жопу» давно не ругательство. Все так говорят.

Артур, взяв палочку, обводит их обоих чертой, насколько только может дотянуться.

– Видишь этот круг?

– Да, и что?

– Это наша с тобой территория. И здесь так не говорят.

– Ха!

– Идет? – не отстает Артур.

Мэдди вздыхает.

– Ладно. Какая, на фиг, разница?..

Он собирается снова сделать ей замечание, однако она так улыбается, что просто язык не поворачивается ее отчитывать. Улыбнувшись в ответ, Артур только грозит пальцем. Она смеется.

– А «на фиг» говорить можно?

Артур кивает.

– А «твою мать»?

– Я сам так говорю. Действует не хуже. Еще не забудь про «ежики зеленые!».

Мэдди придвигается к нему.

– Если вы скажете «на фиг» – всего один раз, – я больше никогда не буду выражаться. При вас.

– Обещаешь?

Она кивает.

– Ну ладно…

Он честно пытается, но слова просто не идут с губ. Нет уж, раньше не умел – нечего и начинать.

– Не могу, – признается он. – Я даже в армии никогда не ругался.

– «Тут нужна практика». Я и похуже выражаюсь, – добавляет Мэдди.

– Серьезно? Нет, избавь меня от подробностей.

– Вы все-таки классный…

Они некоторое время сидят молча, потом она поднимается, сказав, что ей нужно возвращаться в школу, – без малейшей радости в голосе. Артур смотрит ей вслед, и у него вдруг сжимается сердце.

– Мэдди! – окликает он.

Та оборачивается.

– Заходи ко мне, когда захочешь. В любое время, днем или ночью, не важно. Я серьезно.

Она на секунду замирает, потом…

– Мне сначала позвонить?

– Нет, приходи просто так. Я всегда буду рад тебя видеть. И Гордон тоже.

Она ставит рюкзак на землю и достает блокнот с ручкой.

– Напомните, какой у вас адрес?

Артур подходит ближе, чтобы не кричать.

– Мейпл-драйв, триста три.

– Хорошо, – кивает она.

Может быть, ему только хочется так думать, но, кажется, походка после этого у нее становится легче.

Две недели! Две чудесные недели, когда они с Фрэнком виделись почти каждый вечер. На первом свидании они отправились в их старую школу, на трибуны стадиона, откуда Люсиль когда-то следила за футбольными матчами своего парня. Говорили мало, просто сидели, держась за руки. Потом он сказал: «Похоже, я здорово скучал по этому месту», и будущее озарилось надеждой – кажется, он вернулся.

Они ходили в ресторан – просто ужин, ничего особенного. В кино. Люсиль водила Фрэнка в свою церковь, и они даже вместе приняли причастие. Потом он позвал на концерт какого-то подражателя Синатры. Двоякое чувство… Кошмар, конечно, но Фрэнку, кажется, понравилось, так что Люсиль решила, что и ей – вполне. Разумеется, на Синатру и близко не похоже – он вообще был единственный и неповторимый! Однако весело! Здорово! Всю дорогу домой они распевали в машине (кстати, прежде чем воротить нос от «кадиллака», сначала попробуйте в нем прокатиться!) его песню о Нью-Йорке. На светофоре Фрэнк повернулся и спросил:

– А тебе нравится Нью-Йорк, Люсиль? Я бы мог тебя свозить, если хочешь.

С деньгами у него порядок – они бы наверняка остановились в каком-нибудь шикарном отеле, где ужин подают в роскошном зале с высоким потолком и арфистка в вечернем платье перебирает струны, а все вокруг пьют чай, отставив мизинчик, вприкуску с крохотными сэндвичами, которыми и голубя не накормишь…

Люсиль не стала кривить душой.

– Я один раз ездила туда с подругой – тоже учительницей. Ничего особо не ждала, так ей и сказала. Большие города не по мне, поэтому я и живу здесь. Тут у нас тоже много чего происходит.

– Ну да, ну да, оживленный мегаполис Мейсон, штат Миссури. Население пять тысяч человек.

– Это не важно, мистер Сноб, – парировала Люсиль. – В общем, как я говорила, подруга продолжала настаивать, что Нью-Йорк нельзя не полюбить. Так что мы поехали, все там обошли, и мне нисколько не понравилось. Я ей честно в этом призналась. Тогда она сказала: «Подожди, я еще кое-что тебе покажу», – и потащила меня на Эмпайр-стейт-билдинг. Мы поднялись на самый верх, на обзорную площадку. «Ну как тебе?!» А я ей в ответ: «Мардж, если мне не понравилось внизу, с чего бы что-то изменилось тут, где только и видны одни бесконечные здания?! Нет, мне подавай зеленую травку и побольше пространства. И чтобы люди были повежливее и говорили помедленнее. И чтобы в кафе можно было заказать красное желе с фруктовым салатом и майонезом!»

Фрэнк рассмеялся.

– Ну и ну! На этом ваша дружба и закончилась?

Лицо Люсиль омрачилось.

– Нет, нисколько. Мы были лучшими подругами и могли говорить друг другу все начистоту, это бы ничего не изменило. Она умерла от рака двадцать семь лет назад, и мне до сих пор ее не хватает. Иногда что-нибудь случается, и я хочу позвонить ей, думаю: «Вот я сейчас Мардж огорошу!» И только потом спохватываюсь…

Фрэнк отвел глаза, тоже погрустнев, потом нежно погладил ее по щеке тыльной стороной ладони и сказал:

– Ну, вот видишь?

Люсиль кивнула, хотя и не совсем поняла, что тот имеет в виду.

В один из вечеров, когда они выпили по коктейлю, Фрэнк признался – он всегда жалел, что женился не на ней. Говоря это, он взял ее за руку, будто собирался, как когда-то, повторить тот волнующий поцелуй в запястье. Однако нет, они уже давно не в том возрасте, теперь им достаточно просто быть вместе. Конечно, они гуляют под руку и целуются на прощание – но без языка, конечно. Хотя там видно будет. Может быть, к чему-то они еще и придут. Посмотрим. Во всяком случае, Люсиль стала больше следить за собой, лучше одеваться – и ей самой понравилось. Она сходила в модный магазин, накупила платьев веселенькой расцветки, кофточек, которые скрывали бы то, что лучше не показывать, и украшения – недорогие, но удачно дополнявшие ансамбль. «Правда ведь сразу почувствовали себя моложе?» – покровительственно заметила продавщица. Реакция Люсиль удивила ее саму. Неизвестно почему, ей ужасно захотелось ответить: «Послушай, сестренка, ты и не заметишь, как станешь такой же». Конечно, этого она не сказала. «Ну да, – согласилась она, – что-то вроде того. На пару лет как минимум». «Вот видите!» – торжествующе заявила продавщица и попыталась всучить ей еще какую-то майку, но тут Люсиль уже не согласилась. Нашла дурочку, как говорится. Чтобы все там болталось? Ну уж нет.

Однако лучше всего то, что Фрэнк, кажется, на подобное вообще не обращает внимание. По его словам, ему в ней всегда нравились ее честность, открытость, какая-то простота, даже наивность – как у ее тезки из сериала «Я люблю Люси»[7]. Люсиль тогда это покоробило. «Простота»?! «Наивность»?! Боже правый! Однако потом Фрэнк добавил, что вот его жена вечно корчила из себя невесть что. Постоянные капризы, придирки и жалобы – просто кошмар! Конечно, нехорошо так говорить о покойных, и они столько прожили вместе, но ей всегда все было не так. Никто не мог ей угодить, особенно муж. Обвиняла его, что ему на нее наплевать, а он даже не понимал, в чем провинился, и тогда она начинала мучительно подробно объяснять, что он сделал не так. И вообще почему он мудак, извините за выражение.

– Что же ты от нее не ушел? – спросила Люсиль.

Фрэнк только пожал плечами.

– По той же причине, которая держит на плаву кучу несчастливых браков. Из-за детей.

– Ты ей изменял? – Повисло молчание, и она поспешно добавила: – Извини, это не мое дело.

– Нет, твое – я хочу, чтобы ты действительно узнала меня, Люсиль. Все обо мне. Да, у меня были романы. Один – с моей секретаршей – длился двенадцать лет.

– Двенадцать лет?!

– Да. Она все надеялась, что я оставлю жену ради нее. Хотя я с самого начала ясно дал понять – этого не будет. Потом у меня появилась другая любовница. Как ни странно, именно связи на стороне сохранили мой брак. Я понимал, что не могу бросить детей.

Она ощутила горечь – это могли бы быть их общие дети, – однако Фрэнк робко добавил:

– Я бы очень хотел познакомить тебя с ними, Люсиль. У меня дочь и два сына. И четыре внука: мальчикам десять, четырнадцать и семнадцать, а старшей недавно исполнилось двадцать. Я пока не говорил о тебе детям – они очень любили мать и преданы ей. К ним она, слава богу, относилась куда лучше, чем ко мне! Но я обязательно им расскажу в подходящий момент. Труднее всего будет с Сэнди – той, которая живет здесь. Ей всюду мерещатся охотники за наследством. Ничего, она изменит свое мнение.

Люсиль сказала, что, конечно, будет рада с ними познакомиться. К тому же сыновья у него живут в Сан-Диего – поехать туда зимой было бы неплохо. Пока они с Фрэнком еще относительно в форме, можно себе это позволить.

– Ты играешь в гольф? – спросил он на втором свидании, за ужином в одном очень неплохом итальянском ресторане (пятнадцать миль от ее дома!).

– Ну да – в мини-гольф, – ответила она.

Фрэнк рассмеялся и сказал – отлично, сыграем вместе. Сам-то он раз в неделю проходит девять лунок. Не самых сложных, конечно, без особого рельефа. Обычно там больше никого нет, так что времени много не занимает. Люсиль не против?

– Может быть, мне тоже стоит попробовать? – предложила она, и у Фрэнка тут же загорелись глаза, как у маленького ребенка. – Готова спорить, ты отличный учитель, – полукокетливо-полудвусмысленно добавила она, и он буквально засиял. Да, мужчины всегда мужчины, не правда ли? Так оно и есть. Однако его реакция и ее заставила почувствовать себя настоящей женщиной, цветущей и прекрасной.

– Господи, как же я рад, что решился написать тебе!

– А уж я как рада! – игриво, но в то же время очень серьезно откликнулась Люсиль. Откусив кусочек, она вдруг вспомнила: – Знаешь, Фрэнк, когда мы встречались, я всегда стеснялась есть при тебе – боялась сделать что-то не то. Мы с девчонками тогда еще обсуждали, что лучше всего заказать, чтобы ничего не пролить, не издать какой-нибудь неприличный звук или не уронить еду с вилки. А самое ужасное, конечно, если там окажется чеснок!

– Наверное, паста с мясными шариками была бы не лучшим выбором…

Тут в Люсиль вдруг вселился маленький чертенок, и она нарочно с громким чмоком втянула в рот спагетти с вилки. Оба рассмеялись, Фрэнк повторил то же самое, забрызгав лицо подливкой. На них стали оборачиваться, отчего оба только больше развеселились. Он вдобавок дунул в трубочку в своем бокале с водой, пустив пузыри…

Через неделю, первого июня, Люсиль собирается предложить Фрэнку переехать от дочери к ней. Не ради «этого». Просто попробовать пожить вместе. Наконец-то.

В обед Мэдди, как обычно, сбегает из школы и отправляется на кладбище. Только на этот раз в другую его часть, чтобы не встретить того старика, Артура Трулава. Ни с кем не хочется разговаривать, даже с ним.

Девушка устраивается у подножия ивы, где никто не увидит. Здесь здорово – раскидистое дерево, вдалеке виден маленький прудик… Интересно, много желающих быть там похороненными? Сама Мэдди хотела бы лежать у воды. Земля, воздух, вода – из четырех стихий только огня не хватает. Ну если только адский, ха-ха.

Глубокий вдох… Денек сегодня выдался что надо. Три с минусом по математике, и учитель еще написал сверху красной ручкой: «Мэдди, тебе надо лучше стараться!» И к тому же нужно признать – ведь отрицать еще больнее: она по-прежнему любит Андерсона. И со временем чувство нисколько не притупляется. Сегодня вообще будто толченого стекла в душу насыпали. Кажется, готова даже поверить – он на самом деле не всерьез и еще вернется. Прошлой ночью целовала подушку, представляя, как будто его. Ужасно этого не хватает. Он так классно целуется! У него мягкие губы, и он всегда посасывал язык Мэдди, слегка втягивая его ртом – она просто с ума сходила. Внутри у нее пока побывал только палец Андерсона – она еще девственница. Ничего удивительного, кому она нужна? Только ему. Со временем все случилось бы по-настоящему – он говорил, что вот когда ей исполнится восемнадцать… Однажды, когда они были голые, он кончил прямо на нее. Как ни странно, ей даже понравилось. Будто частичка его самого на ее коже. Андерсон тогда запаниковал, бормоча: «Сейчас, сейчас, я вытру», бросился за своей футболкой… Оказывается, можно ненавидеть и продолжать любить кого-то и тосковать по нему одновременно. Мэдди – живое тому доказательство.

Ну и плюс сегодня произошел очередной «инцидент». Когда такое случается, ей полагается идти с этим к школьному психологу. Ага. Толку-то…

Она сидела на уроке, бездумно рисовала что-то в тетради, слушая, как мистер Лейв рассказывает о Лэнгстоне Хьюзе. Больше никто в классе о нем раньше не слышал, а сама Мэдди не горела желанием признаваться. Учитель спросил, попадалось ли им такое сравнение – «как изюминка на солнце». Сразу поднялось несколько рук. Надо же! Они только название пьесы[8] наверняка и знают. Мистер Лейв рассказал о ней, потом начал разбирать стихотворение Хьюза «Гарлем». Когда речь шла о поэзии, Мэдди всегда становилось интересно. Она увлеклась и забыла обо всем на свете. Вдруг Скотт Бредеман, который сидит рядом, шепнул ее имя. Она сперва не отреагировала, не ожидая ничего хорошего. Однако он тут новенький, всего неделю как появился, так что, может быть, рискнуть? Девушка повернулась, тогда он сунул ей записку, улыбнулся, показав симпатичные ямочки, прижал палец к губам и вновь перевел взгляд на учителя. Мэдди развернула листок…

«У тебя блузка расстегнулась».

Она поспешно опустила глаза – и правда. Вспыхнув, девушка поскорее привела все в порядок, потом постаралась снова сосредоточиться на уроке, но мысли пошли в другом направлении. Скотт сделал для нее что-то хорошее. Отнесся к ней по-человечески.

Слегка повернув голову, она искоса посмотрела на него. Не только симпатичный, но и добрый, судя по виду. Может быть, они могли бы подружиться и все пошло бы по-другому? Если он станет с ней общаться, потом кто-нибудь еще и еще… Там начнут ходить на обед все вместе, и постепенно эта ужасная травля сойдет на нет. Только с чего же начать?

На том же листке бумаги Мэдди вывела небрежным – как она надеялась – почерком: «А ты откуда переехал?» – и с бьющимся сердцем передала Скотту. Тот, секунду подумав, написал что-то в ответ и сунул обратно.

«Ты мне неинтересна, понятно?»

Она застыла на месте. Просто сидела, ощущая, как чернотой расползается боль в душе. Значит, он знал и с самого начала был с теми, другими. Ему уже успели рассказать то, что, кажется, все про нее знают – кроме нее самой. Он выпрямился и сдвинулся вправо, почти отвернувшись от нее.

Мэдди смотрела на все эти затылки прямо перед собой. За ними происходило что-то совсем другое, отличное от того, что было в ее голове, где застряла только одна мысль – они как гончие, которые реагируют на запах лисы. А лиса не может от него избавиться…

Записка отправилась в рюкзак – не оставлять же ее здесь. Однако и там из нее словно продолжал сочиться яд, отравивший сегодняшний день. И всю жизнь Мэдди.

Прозвенел звонок, и мистер Лейв окликнул ее:

– Мисс Харрис! Задержитесь на секунду.

Когда все вышли (Скотт Бредеман, к ее удовлетворению, выглядел немного встревоженным), она приблизилась к учителю. Тот, опершись на стол, скрестил руки на груди.

– Что он тебе написал?

Значит, видел. Мистер Лейв всегда все замечает.

– Ничего.

Тот продолжал молча смотреть на нее.

– Ничего особенного. Ну… как обычно. – Мэдди пожала плечами.

– Идем со мной.

Однако она ответила «нет», зная, что он поведет ее к школьному психологу или к директору. Соврала, что ее ждут в столовой. Мистер Лейв взглянул с сомнением, но не стал настаивать. Сказал лишь:

– Мэдди, ты только знай – все обязательно изменится к лучшему. Обещаю.

– Да, конечно, – откликнулась та, улыбнувшись, что было непросто. Очень непросто.

И вот она сидит здесь, под деревом, и в миллионный раз задается вопросом: почему она? Почему?! Она никогда ничего плохого никому из них не делала! Как-то, еще в шестом классе, на перемене к ней подошла одна девочка и спросила: «А у тебя правда мама умерла?» Мэдди сказала, что да. У той на лице отразились ужас и настороженность. Шагнув в сторону, она зашептала что-то на ухо подружке. «Это не заразно!» – выкрикнула Мэдди. Обе сделали большие глаза и отошли подальше, держась за руки.

Ее, правда, и раньше считали странной. Не травили, как теперь, но смотрели косо. Ну да, она, наверное, немного не такая, как все. Она тихоня и во вкусах и пристрастиях не совпадает с большинством сверстников. И все же она не какая-нибудь Карла Каселла, с которой вместе ходит на три предмета. Та постоянно носит белые носочки до щиколоток и маленький колокольчик на шее, сидит всегда впереди и выкрикивает ответы, хотя ее не спрашивают. Жует с широко открытым ртом – сложно даже поверить, что это не в шутку, – и ездит в школу и из школы с отцом, причем тот выглядит даже еще большим придурком. И никто не достает эту Карлу. Ее, конечно, не принимают, но и не трогают. Или Фред Кауфман, который носит кожаный портфель с маленьким термосом кофе внутри и галстук-бабочку и предпочитает одиночество чьей-либо компании – так все считают, что в школе никого нет круче.

Чем же Мэдди заслужила это?!

Среди того немногого, что ей осталось от матери, – коллекция дисков Тори Эймос. Мэдди постоянно их слушает и читала кое-что о певице. Ей приписывают высказывание: «То, как девчонки изводят друг друга, не выразить никакими словами. С этим не сравнится и самая изощренная китайская пытка». Немного утешает – значит, и другие испытали подобное.

Однако травят Мэдди не только девчонки. Парни тоже участвуют – не так систематически, но все равно постоянно и целенаправленно. Она не понимает, чего они добиваются. Разве что, как кто-то написал ей в Фейсбуке (до того, как она удалила страницу): «Сдохни, тогда станешь популярна».

Одна из песен Тори Эймос, «Девочка-кукурузинка», основана на том, что есть девочки-кукурузинки, а есть изюминки, иные, которых встретишь куда реже – как изюм в коробке кукурузных хлопьев. Первая строчка – «Никогда я не была «кукурузинкой»… Тори тоже не такая, как все, но она принимает свою инакость. Мэдди слабее. Она просто хотела бы стать одной из них. Хотела бы, чтобы ее перестали травить. Что она только не передумала о том, как можно было бы все изменить. Пыталась решить проблему и напрямую, и обходными путями, и упорством, и относясь ко всему с юмором… Бесполезно. Особенно ожесточенная травля началась в прошлом году. Мэдди надеялась, что за лето все забудется, но ничего подобного – сейчас все еще хуже. В последний раз, когда она зашла в женский туалет, кто-то бросил в кабинку из соседней использованный тампон. Потом раздался смех и поспешно удаляющиеся шаги. Ну хоть не попали. Мэдди, скомкав туалетную бумагу, взяла тампон, бросила в унитаз и смыла, не желая, чтобы увидел уборщик. Потом вышла, вымыла руки, не глядя на себя в зеркало, и пошла на урок. Профиль на Фейсбуке удален много месяцев назад, но и это не помогло. На той неделе после урока физкультуры Мэдди стала переобуваться и обнаружила, что ей измазали подошву губной помадой…

Наверное, в каждой школе есть кто-то, с кем происходит подобное. В их школе это она, Мэдди. «И победительницей становится… Мэдди Харрис!» Ей самой противно мысленно произносить собственное имя – вот каково быть изгоем. Они и ее затянули на свою сторону, не подпуская, однако, к себе. Ну хоть что-то у них общее…

Мэдди подходит к ближайшей могиле – Анна Мэри Дорсет, родилась в 1922-м, умерла в 2000-м, – ложится на нее и закрывает глаза. Где-то поют птицы.

Если умереть прямо сейчас, какие устроят похороны? Произнесет ли отец что-нибудь на прощание? Больше-то некому… Только что он может сказать? Если по-честному, то всего четыре слова: «Я не знал ее».

Мэдди чувствует, как по лицу кто-то ползет, и выпрямляется, смахнув насекомое рукой. Муравей. Удивительные создания – мало кто представляет, насколько. Они могут переносить в пятьдесят раз больше собственного веса!

Она наклоняется над могилой Анны Мэри и пытается ощутить что-то, как Артур. Ничего не выходит. Зато Мэдди раскрывается смысл ее любимого стихотворения Лэнгстона Хьюза «Записка самоубийцы». Его герой ощутил себя желанным, нужным кому-то – пусть даже смерти. Река позвала его к себе, и он спокойно принимает ее приглашение – не все ли равно, когда покинуть этот мир?

Пора возвращаться. Мэдди медленно шагает прочь, таща на спине рюкзак весом в пятьдесят раз больше ее самой.

Муравьи-солдаты перекрывают все входы, обороняя свой дом от врагов. Она сделать этого не в силах. И единственного защитника у нее больше нет. «Придешь ко мне на выпускной?» – спросила она как-то Андерсона. Тот нахмурился, но потом ответил: «Ага, само собой». И поцеловал ее так, будто она была самой прекрасной девушкой на свете.

Следующие три дня – сплошной дождь. Гром, молния и прочее. Однако Артур шел к автобусной остановке и упрямо стоял там, несмотря на летевшие с ветром брызги, от которых зонтик мало помогал. Сегодня, стоило проснуться, опять тут же – бум! Нола всегда боялась грома, иногда даже плакала и просила: «Ой, ну хватит, пожалуйста!» Гордон тоже трусит, хотя и не желает показывать виду. Ходит за Артуром по пятам, а если тот оборачивается, тут же принимается деловито обнюхивать комок пыли, край ковра или угол кухонного шкафчика. Или разваливается на спине и смотрит зелеными глазами-щелочками.

Артур бы с удовольствием остался сегодня дома, послушал бы кассеты с записями Дины Шор[9], но долг превыше всего. Если вспомнить морозные зимние дни на кладбище, возле могилы Нолы, когда ветер чуть не вырывал деревья из земли, а от холода пунцовели нос и щеки, то какой-то дождик – просто ерунда.

Однако, пока Артур принимает душ, одевается и съедает на завтрак английский маффин с сардинами (на вкус так себе, вопреки ожиданиям), на улице наконец проясняется. Как ни в чем не бывало выглядывает солнце. Лужи все еще такие, что впору уткам плавать, на земле сломанные ветром ветки, однако небо совершенно чистое.

Артур задерживается на кладбище дольше обычного – честно говоря, просто заснул, даже во сне продолжая думать о Ноле. Бредя к автобусной остановке, он чувствует, как задеревенели плечи, колени и шея – ну ничего, горячий душ все исправит.

На крыльце у двери стоит небольшая картонная коробка. Внутри оказываются пять консервных банок с кошачьим кормом престижной марки – из рекламы, где кошка с диадемой на голове ест из хрусталя. На сложенном листке фиолетовой ручкой с наклоном влево написано «Артуру Трулаву».

Развернув, он видит фото – Гордон во всей красе и великолепии, словно фараон Тутанхамон, еще и корона прифотошоплена. Что только теперь дети не умудряются сделать на компьютере! Артур сам видел в библиотеке карапузов не старше лет четырех, буквально не отрывающих глаз от маленьких мониторов, словно воздушные диспетчеры от экранов локаторов.

Так, значит, Мэдди приходила! Когда же она успела сделать этот снимок? Вроде бы ничего не фотографировала, пока была в доме. Какая все-таки по-хорошему странная девушка! Ниже она приписала: «Может быть, увидимся завтра на кладбище? У меня как раз день рождения».

Ей исполняется восемнадцать, вспоминает Артур. Надо будет подарить что-нибудь особенное.

– Гордон? – окликает он, входя в дом. – Гордон!

Нигде не видно. Ну и черт с ним. Артур ставит коробку на пол и тут замечает кота – тот сидит совсем рядом, буквально руку протянуть, и выжидающе смотрит.

– Не мог подойти? Лень два шага сделать?

Гордон только моргает. Артур указывает на коробку:

– Знаешь, что там? Ты глазам своим не поверишь!

Вдруг перехватывает дыхание, и нападает такой кашель, что кот убегает. Пока Артур взбирается по лестнице, приступ все не унимается. Да, срочно нужен горячий душ.

Надолго Артура, правда, не хватает – остается надеяться, что и этого будет достаточно. Он переодевается в пижаму, хотя на часах всего пять, и спускается. Надо приготовить что-нибудь на скорую руку. Кажется, есть консервированные макароны колечками в соусе – если добавить побольше сыра, то вполне съедобно. Еще пара сосисок и яблоко.

Артур лезет в ящик за консервным ножом, и на глаза тут же попадаются мистер и миссис Гамбургер. Вот оно! С днем рождения, Мэдди!

Где-то в доме должна быть красивая упаковочная бумага. Нола всегда говорила, что половина подарка – в обертке, и всегда тратила на это кучу времени. Однажды столько накрутила, заворачивая пальто для своей матери, что Артур пошутил – с такой штукой впору в нью-йоркском параде на День благодарения участвовать.

– Надеюсь, это комплимент! – резко бросила Нола.

Пришлось пойти на попятный:

– Конечно!

Надо будет поискать в гардеробе – кажется, именно оттуда она всегда брала бумагу. Артур отмывает фигурки чистящим средством, и они становятся почти как новые. Резина, конечно, пожелтела, тут уже ничего не поделать, но, по крайней мере, в уголках губ и в застежке сумочки миссис Гамбургер теперь нет крошек и пыли.

Он поднимается по лестнице за бумагой, но на полдороге вдруг останавливается, уцепившись одной рукой за перила, а другой за грудь. Опускается на ступеньку, хватая ртом воздух, не в силах отдышаться. Это что-то новенькое… Рядом тут же возникает кот – ему лишь бы поглазеть с невозмутимым видом на чужие страдания, не важно, идет речь о мышах или людях. Артур улыбается собственной шутке. Надо будет рассказать Мэдди. Он чешет Гордону макушку. Тот от удовольствия закрывает глаза и неестественно выгибает шею – если бы Артур застал его лежащим на полу в таком виде, то подумал бы, что тот сломал хребет. Некоторые думают, что с кошками скучно, но это далеко не так.

Посидев еще секунду, Артур поднимается и идет к гардеробной. Он еще не разбирал вещи Нолы – да и к чему? Вряд ли у него хватит духу выбросить хоть что-нибудь: платья, юбки, блузки, шарфы, шляпки, туфли… Рука не поднимется даже на крохотный черный кошелек с бусинками, который она брала с собой, когда из-за боли в спине уже не могла носить сумочку. Иногда здесь все еще чувствуется аромат духов жены…

Как и предполагалось, в глубине отыскиваются пластиковые контейнеры с оберточной бумагой. Вот подходящая, с рисунком из веток сирени, и лиловая ленточка в тон тут же. Проще простого! Артур относит все вниз и заворачивает фигурки. После приходится опять присесть, чтобы отдышаться. Получилось, правда, не совсем так, как хотелось, – криво, и скотч виден. Нола такого никогда не допускала, хотя и непонятно, как ей это удавалось. Ленточка смотрится хорошо, а вот бантик вышел так себе. Надо будет перед тем, как пойти на кладбище, прикрепить поверх еще розу. У Артура как раз есть подходящие по цвету. Сорт называется «Амнезия» – может, это поможет Мэдди забыть о ее бедах. Есть еще темнее, «Меланхолия», он, наверное, понравится ей еще больше. После ужина надо будет сделать для нее открытку и подписать: «Твои друзья, Артур и Гордон».

Однако потом Артур решает, что не голоден. Лучше отдохнуть, он просто с ног валится. Поднимается по лестнице, но на полдороге вспоминает, что не покормил Гордона. Приходится спускаться, потом опять лезть наверх… Скажет Мэдди, что кот уплел ее консервы за обе щеки – хотя на самом деле он понюхал, отошел в сторону и сел с выжидающим видом, будто спрашивая: «А получше ничего нет?» Что ж, кота голодным оставлять нельзя, ему нужно есть. Пришлось отдать одну из сосисок. Даже рассердиться особо не получается – тут они с Гордоном похожи, всякие изыски не по ним.

Артур проваливается, едва забравшись в кровать. Ему снится, будто уже лето, он срезает увядшие розы перед домом и вдруг чувствует, что сзади кто-то есть. Оборачивается – на дорожке стоит Нола, снова молодая и прекрасная, вся раскрасневшаяся от удовольствия, как много лет назад.

– Нола?! – Сердце колотится у Артура где-то в горле.

Та улыбается. Он делает несколько шагов к ней.

– Ты… Можно до тебя дотронуться?

Она кивает. Уронив садовые ножницы, он медленно подходит. Уже стоя прямо перед ней, видит ее влажно поблескивающие глаза, слышит дыхание, чувствует аромат духов… Легкий ветерок треплет ей волосы. Артур с рыданием обнимает жену, снова и снова произнося ее имя, говорит, как скучает по ней, целует ее шею, плечи, потом отодвигается, чтобы заглянуть в лицо. Нола так и не произнесла ни слова.

– Ты не можешь говорить? – спрашивает он. Слезы текут по щекам.

Она качает головой.

– Это ничего, – успокаивает он. – Посидишь со мной на веранде?

Жена кивает. Они берутся за руки и вместе поднимаются по ступенькам, как много-много раз делали в жизни – совсем молодыми, в среднем возрасте, в старости… Артур опускается на свое место, однако Нола, вместо того чтобы занять свое, садится к нему на колени. Он чувствует ее тепло, вес тела, она живая, настоящая, она вернулась к нему! Улыбнувшись, наклоняется, чтобы стянуть туфли – она всегда любила сидеть босиком, когда было тепло. Она молода и прекрасна, а Артур – старик с недобритыми клочками седой щетины, мутными глазами и ноющими суставами, морщинистой шеей, впалой грудью и шаркающей походкой, – и все же Нола приникает к его губам долгим-долгим поцелуем. Ладонью она легонько касается щеки мужа, прижимается к нему бюстом… Кажется, они вот-вот отправятся наверх, когда Артур вдруг пробуждается.

В комнате лежат серые тени – уже светает. Нет, нет, надо снова заснуть! Артур закрывает глаза, вспоминая пахнущее гвоздикой дыхание Нолы, ее босые ноги, маленькие белые пуговки на платье… Назад, назад! Он слышал, что некоторые могут, проснувшись, потом опять вернуться в сновидение. Видимо, он не из таких. Жена исчезла. Снова.

Повернувшись, Артур утыкается в подушку, и у него вырывается жуткое, хриплое, скрипучее стариковское рыдание, в котором слышно полное, абсолютное одиночество.

Нет, сегодня он не пойдет на кладбище. Не вынесет этого – надгробный памятник, земля над могилой, и Нола лежит там, во мраке, совсем одна. Лучше весь день пытаться снова заснуть и увидеть ее живой. К тому же и чувствует себя Артур паршиво. Ночью он вставал в туалет и выкашлял из легких столько мокроты, как никогда. И шея болит. И ноги. И руки. И сердце. И душа… Даже, кажется, сама комната, одежда, стекла в кухонных шкафчиках – все мучительно ноет.

Артур спускается, чтобы дать Гордону вторую сосиску и вынести лоток. В другую миску насыпает побольше сухого корма, хотя кот этого терпеть не может, ему только понемногу подавай. Однако Артур не уверен, что сможет сойти по лестнице еще раз. Только не сегодня.

Когда он поднимается в спальню, снизу доносится недовольное мяуканье.

– Нет. Не могу!

Мэдди ждет у могилы Нолы всю большую перемену. Старик не показывается. Когда подходит время, остается только вернуться обратно. Ну ничего, еще пара недель до выпускного, и все.

Дома на праздничный ужин отец приносит замороженные энчилады, и едят они с тарелок, а не из контейнеров для микроволновки, как обычно. Еще он прихватил пару больших капкейков из пекарни. В один он вставляет свечку, и Мэдди послушно задувает ее, пока он поет «С днем рожденья тебя». Он дарит ей открытку – музыкальную, с песней «Битлз» в тему. Внутри оказывается пара новеньких стодолларовых банкнот.

– С днем рождения! – повторяет отец, когда дочь поднимает на него глаза.

– Это слишком…

И опять те же слова:

– С днем рождения!

Позже, когда она делает домашку по математике у себя в комнате, он стучится в дверь и говорит, что идет в магазин.

– Тебе что-нибудь нужно?

Мэдди хочется вскочить и заорать: «Что-нибудь?! Что мне, по-твоему, может быть нужно?! Ты что, слепой?!»

– Как насчет сухого завтрака? Пшеничные подушечки в глазури со вкусом голубики.

– Хорошо, – кивает отец, помечая в телефоне, и добавляет, не поднимая глаз: – Еще что-то? По части… женской гигиены?

– Да, тампоны.

Она говорит, какие именно, и отец послушно записывает.

Однако на самом деле они ей не нужны, и она вдруг понимает причину. Это объясняет и болезненно набухшую грудь, и странные приступы тошноты… Мэдди, притихнув, сидит перед отцом, а мысли так и мечутся. Что же делать? Как поступить? Надо позвонить Андерсону, мелькает вдруг в голове. Это не трагедия – наоборот, шанс вырваться отсюда!

– Скоро вернусь, – говорит отец на прощание.

– Хорошо.

Мэдди прибирает в кухне, потом возвращается к себе, берет телефон, ложится на кровать и делает глубокий вдох. А вдруг? Андерсон ведь поначалу правда был влюблен. Это точно. Может, он иногда и ведет себя как козел, но на самом деле он ответственный, хочет добиться повышения. И малышей любит, как и Мэдди, сам говорил. Однажды он сказал, что хочет много детей. Она спросила – сколько, – и он ответил: сто девочек, и чтобы все были похожи на тебя.

Да и как их можно не любить, они ведь такие славные! Она больше никогда не покажется Андерсону грустной или странной. Все будет по-настоящему, это сблизит их, они станут семьей, и у Мэдди наконец появится то, что есть у всех нормальных людей.

Она выбирает контакт в телефоне. Андерсон берет трубку – хороший знак.

– Привет, Мэдди! – В голосе теплота, это тоже плюс. – Как жизнь?

Есть! Сам начал разговор.

– Отлично! А ты?

– Нормально. Ну… немного скучаю по тебе, малыш.

– Я тоже. – На глаза наворачиваются слезы, но нет, плакать нельзя. Нужно держаться легко и весело, Андерсон это любит.

– Эй, а у меня день рождения!

– Когда?

– Ну… сегодня вообще-то.

– Поздравляю! Так тебе восемнадцать стукнуло?

– Ага!

– Что получила?

– В смысле?.. А, ну папа открытку подарил. И деньги.

Андерсон фыркает – он не самого высокого мнения об отце Мэдди.

– Да нет, я рада. Можно купить что-нибудь из одежды. Книги…

– Да, ты ведь любишь читать?

Протянув руку, она крепко сжимает щиколотку.

– Так что… ты все еще с той женщиной с работы?

– Сам не знаю. Вроде того…

«Уже надоела, кажется», – думает Мэдди.

– Может… как-нибудь встретимся?

Молчание. Она закусывает губу. Потом Андерсон усмехается.

– Я имела в виду…

– Ты сегодня вечером занята?

Мэдди садится на кровати, торжествуя. Однако…

– Ну, завтра ведь в школу… – Отец ни за что не отпустит, у него на этом бзик.

– Ты же можешь выбраться из дома, как тогда.

Да, наверное… Хотя нет, тогда придется сказать в лицо. А вдруг взбесится? По телефону все же лучше.

– Ну же, Мэдди. Мы могли бы заняться кое-чем. По-взрослому.

Она выглядывает в окно, где только что зажглись фонари.

– Слушай, Андерсон, я должна тебе кое-что сказать.

– Что?

– Я, кажется, беременна.

Пауза.

– О чем ты говоришь?

– Я еще не делала тест… Но у меня задержка. – Слова с трудом слетают с губ.

– Как ты можешь быть беременна? От меня – точно нет. Я ни разу в тебя не кончал.

– Да, но один раз, помнишь, ты кончил на меня… там, внизу?

– Твою мать!

У девушки перехватывает дыхание, она только молча прижимает телефон к уху.

– Слушай, Мэдди, ты на меня это не повесишь! Со мной такие штуки не пройдут! Я тут ни при чем и без понятия, зачем ты мне вообще рассказываешь! Чего ты от меня хочешь?!

Она закрывает глаза, раскачиваясь взад и вперед.

– Я просто думала…

– Что ты думала?! Господи, ты же не ждала, что я женюсь на тебе, или еще какую-нибудь хрень?!

– Нет, нет, конечно, нет… Но мы могли бы жить вместе. Я бы все для тебя делала! Нам же было хорошо вместе! И ты любишь малышей, ты с ними ладишь, ты сам говорил, что хочешь много детей…

– Ты чокнутая, Мэдди! Серьезно! Просто на всю голову сдвинутая, поняла? Тебе лечиться надо! Сходи к врачу. А на деньги, которые тебе дал отец, сделай аборт! Я тут не при делах! Ребенок не от меня! Не звони мне больше. И обратись за помощью, точно тебе говорю.

Андерсон бросает трубку.

Мэдди сидит неподвижно, пока не слышит подъехавшую машину отца и его голос из кухни. Приходится выйти.

– Чего?

– Хорошо же ты меня встречаешь!

– Извини.

Отец достает коробку с сухим завтраком.

– Вот то, что ты просила.

– Спасибо.

– Так и будешь в руках держать?

Мэдди ставит коробку на полку, потом молча помогает разобрать остальные покупки.

– Я тут подумал насчет выпускного… – говорит отец. – Надо бы заказать столик, поужинать где-нибудь после церемонии. Куда бы ты хотела пойти?

– Никуда.

– Ну отлично…

– Я не собиралась отмечать. Просто… Мне не нравится в школе, ты же сам знаешь. И с одноклассниками у меня не сложилось. Я там белая ворона.

– Так все подростки считают. У меня то же самое было.

– Нет, они травят меня, понимаешь?! – Голос девушки дрожит, на глазах выступают слезы.

– Как это? – не понимает отец. – Каким образом?

Она молча стоит, потом бросает:

– Не важно.

Делает шаг, собираясь уйти, но отец ловит ее за руку:

– Скажи мне. Как они тебя травят?

Не дождавшись ответа, он вздыхает:

– Нужно быть сильной, Мэдди. Мир жесток.

– Ага.

– Иногда нужно просто не обращать внимания.

– Как ты, да, пап?

Он тяжело смотрит на дочь.

– Это другое. Надеюсь, однажды ты поймешь.

– Я тоже. А пока… можно, я не пойду на выпускной?

– Нет, ты должна. Ради бога, Мэдди, обязательно из всего устраивать драму?

– Я не пойду. Это необязательно, и я туда не собираюсь. Нет, и все! – Она почти кричит, слова эхом отдаются в комнате.

Отец поднимает руки.

– Хорошо! Можешь вернуть в магазин мантию и шапочку! Видимо, в ресторан мы тоже не пойдем?

– А какой смысл, пап?

– Отпраздновать? Показать, что я горжусь тобой?

Та только смеется.

– Мэдди, я не знаю, что еще тебе сказать. И никогда не знал. Я… я просто… не умею…

Он что, сейчас расплачется? Она заглядывает ему в лицо и касается руки.

– Это ничего.

Он качает головой.

– Господи, Мэдди, сегодня ведь твой день рождения…

– Ага. И я бы хотела прогуляться, ты не против?

Отец берет куртку.

– Одна. Не обижайся.

– Ладно… – говорит он. – Ладно.

Мэдди идет в аптеку за милю от дома. Покупает тест на беременность и заходит в туалет. Выйдя, покупает поильник для малышей. Погремушку. Желтую губку с уточкой. И маленького плюшевого медвежонка с шестидесятипроцентной скидкой – из-за немного испачканной ленточки.

Аборта не будет. Это ее, Мэдди, ребенок. С ним и через него она изменит мир вокруг – и сама возродится к новой жизни.

Первого июня, в первый день традиционного месяца свадеб, Люсиль закрывает дверь за собой и Фрэнком, потом поворачивает ключ. Обернувшись, говорит негромко:

– Что ж, мистер Сноу, вот я и здесь.

Фрэнк смотрит непонимающе.

– Ну, помнишь песню? Мюзикл «Карусель»[10]?

– Я его не видел, – признается тот, очаровательно смутившись.

– И фильм тоже?

Он качает головой.

– Ничего, – говорит Люсиль. – Я возьму запись в библиотеке, и мы с тобой посмотрим. А потом устроим себе пикник, пожарим моллюсков на свежем воздухе, как там. Или можем пойти в «Красный лобстер».

– Второе.

– Да, я тоже за этот вариант.

– Мне нравится, что у них можно самому выбрать любые морепродукты.

– И мне тоже!

Фрэнк, откашлявшись, опускает руки в карманы.

– Кажется, мы тянем время?

Люсиль кивает.

– Похоже на то.

– Давай поднимемся наверх. Мне понести тебя на руках?

– Очень смешно.

– Ну, тут главное предложить, – замечает Фрэнк.

Когда они оказываются в спальне, он садится на краешек кровати. Люсиль опускает жалюзи и подходит ближе.

– Не знаю, что делать дальше…

Фрэнк похлопывает рукой по покрывалу.

– Просто присядь.

Люсиль так и делает. Некоторое время они сидят молча, глядя прямо перед собой. Потом он берет ее за руку – так, будто это что-то хрупкое и драгоценное. Люсиль вдруг начинает плакать. Злясь на саму себя, поспешно утирает слезы и смеется.

– Все нормально, – говорит Фрэнк. – Мы так долго к этому шли…

Он снимает очки и аккуратно кладет их на ночной столик. Люсиль снимает свои. Потом, неожиданно для самой себя, стаскивает парик, под которым редкие-редкие волосы, через которые ясно виден розовеющий скальп. Фрэнк смотрит с удивлением.

– Вот! Теперь ты знаешь!

Она мнет парик в руках, потом бросает поверх очков.

– Люсиль, я и так знал, – произносит Фрэнк мягко.

– Что?

– Говорю – я и так знал, что ты носишь парик.

– Правда?

– Да.

– Откуда?

– Ну, видишь ли, милая… он у тебя слегка набок.

– Серьезно?!

Она ведь везде так ходила! Постоянно!

Ну, по крайней мере, он ей сказал. Теперь она знает. Не как Бен Стольтц, который сидел рядом за столом на прошлом церковном собрании и все чему-то ухмылялся, поглядывая на нее. А когда она пришла домой, то увидела, что между зубами у нее застрял здоровенный кусок шпината.

Люсиль поворачивается к нему:

– Я ценю твою честность, Фрэнк. Думаю, мы всегда должны говорить друг другу правду.

– Ты так считаешь?

– Да.

Он кивает, не поднимая глаз.

– Хорошо. Тогда, видимо, я должен сказать тебе, что у меня рак простаты. Пока все нормально, но… сама понимаешь.

– О господи… Страшно было, когда ты узнал?

Он бросает на нее взгляд.

– Да, наверное. Пожалуй. Хотя сильнее было просто желание жить. Понимаешь, когда мне исполнилось пятьдесят, я понял, что что-то подобное может ждать меня в самом ближайшем будущем. Один мой друг умер от рака, когда ему было всего тридцать семь. Мне повезло, что я протянул так долго. Диагноз мне поставили только в семьдесят девять. И знаешь, я даже не удивился. Подумал только: «Хм, так вот что меня прикончит». Однако не прикончило, конечно, – наоборот, как будто слегка разбудило. Напомнило о том, что впереди будет и еще что-то.

Люсиль кивает:

– С возрастом приходит и хорошее.

– Да. Прекрасное и удивительное. А кое-что настолько… – Фрэнк замолкает, поворачивается к ней, и она видит, что в глазах у него слезы. – Люсиль, я по-прежнему люблю тебя. И всегда любил.

– Ох, Фрэнк… Ты моя сбывшаяся мечта. Правда.

Они ложатся. Несколько поцелуев, но потом оба как будто выдыхаются. Однако и это чудесно, ничего страшного – им достаточно просто быть рядом.

– Останешься на ночь? – спрашивает Люсиль.

– Ну, я ведь ничего с собой не взял…

– А что тебе нужно?

– Хотя бы пижама.

– Можешь надеть мою ночнушку, – хихикает она.

– Подожди-ка, нас что, снимает скрытая камера? – шутит Фрэнк.

Оба лежат молча. Темнота постепенно сгущается. Через какое-то время Люсиль садится на кровати и раздевается. Фрэнк делает то же самое. Потом они опять ложатся лицом друг к другу. Люсиль натягивает простыню до самого подбородка. Фрэнк мягко тянет ее на себя:

– Это ни к чему.

– Еще как к чему. Не вздумай подсматривать.

– Что такого я могу там увидеть? – с улыбкой спрашивает он.

Люсиль крепко сжимает губы.

– Мою старую обвисшую грудь. Мой огромный живот и мои… Даже не знаю, как это называется. Коричневые пятна на коже.

– Люсиль, надеюсь, ты не против, если я спрошу – у тебя есть по-настоящему серьезные проблемы со здоровьем, о которых мне стоило бы знать?

– Ну, высокий холестерин. Давление, но оно сбивается лекарствами. Базалиомы кое-где, но у кого их нет? Они даже у собак встречаются. А в остальном… Мне ни одной операции в жизни не делали. У меня и зубы мудрости на месте, и аппендикс. Даже гланды!

– О-о, – протягивает Фрэнк. – Я прямо возбудился!

У нее расширяются глаза.

– Шучу, шучу. Это невозможно, Люсиль. У меня нет простаты, я физически ни на что не способен. Ну и уж заодно, раз мы все друг другу рассказываем, – мне предстоит еще удаление бляшек из сонной артерии.

– Когда?

– Не знаю. Скоро. Я все откладывал…

Она кладет голову ему на грудь.

– Ох, мой прекрасный израненный Фрэнк.

Тот целует ее в макушку.

– Моя чудная, давно потерянная Люсиль. Теперь уже найденная.

Она мягким движением выключает свет. Потом шепчет:

– Фрэнк?

– Да?

– Я надеюсь, что у нас впереди еще много времени.

– Я тоже.

– И на небесах мы обязательно будем вместе.

Говорить о том, что эта чертова Сью и тут может вмешаться, не хочется. Нет, на сей раз Фрэнк не поддастся. Отодвинет ее – вежливо так, по-ангельски – и скажет: «Нет, спасибо. У меня уже есть то, чего я всегда хотел».

– Знаешь, Люсиль, – откликается тот, – я в детстве все пытался представить себе рай, и мне каждый раз казалось, что это очень скучное место. Вечная жизнь – тоска ведь зеленая. Мне больше нравилось, как все устроено здесь, на земле. Есть начало, есть конец. Старт и финиш. Риск, неопределенность. Даже в вечных загадках есть своя прелесть. Я имею в виду то, что мы не знаем, откуда пришли и куда уходим, когда умираем.

– На небеса, – настаивает Люсиль. – Ну или туда… где огонь и вилы.

– Ну да, так говорят. Но на самом деле нам это неизвестно. И по-моему – да какая, в сущности, разница, что было до нашего рождения и будет после смерти? Мне все больше и больше кажется: главное – что мы делаем между этими событиями.

– Мне тоже. Теперь – да.

Приподнявшись на локте, Фрэнк смотрит на нее. Глаза у него по-прежнему все такие же красивые – ярко-голубые.

– Хочу, чтобы ты знала: я спрашивал просто так, без задней мысли. Я ни за что тебя теперь не оставлю, если только ты сама не скажешь мне убираться.

– Я никогда этого не сделаю. Наоборот, хочу пригласить тебя переехать ко мне.

Он улыбается.

– Правда?

– Да.

– Ладно. – Он ложится. – Я согласен.

Они засыпают обнявшись. Просто прижимаются друг к другу, и все. Вскоре он начинает похрапывать – очень деликатно. Люсиль счастлива до боли.

– Господи, Мэдди… – произносит отец, потирая лоб рукой. – Ты уверена?

Они только что закончили ужинать, еще даже не убрали со стола. Мэдди так и сидит с салфеткой на коленях.

– Да. Я делала тест. Дважды.

– Но у врача ты еще не была?

– Нет.

– И сколько уже?

– Почти три месяца, видимо.

– Ладно. – Отец бросает взгляд на часы, отодвигается от стола и встает. – Едем.

– Куда?

В голову приходит нелепая мысль – не до того сейчас, еще ведь кучу домашки делать. Вообще, плевать, конечно, но по литературе и так отстала, не хочется мистера Лейва разочаровывать… Там страниц сто надо прочитать, потом еще письменная работа… Нельзя его подводить.

– В круглосуточную клинику, где принимают без записи. В Нолан. Убедимся, что ты действительно беременна, и тогда… тогда видно будет.

– Но у нас же и своя есть, зачем ехать так далеко?

– Так нужно.

– Наша точно такая же…

– Я сказал, мы едем в Нолан, и точка!

Ясно. Отец стыдится. Что ж, его можно понять.

– Я сегодня не могу. Много задали.

Он оборачивается.

– Да неужели? Раньше бы так об этом заботилась – может, ничего подобного бы и не случилось. Как вообще можно было так сглупить? И кто отец, кстати?

Мэдди сглатывает.

– Я не знаю. – Не хватало еще, чтобы он отправился к Андерсону. Нет уж, ни за что!

Лицо отца становится непроницаемым.

– В машину. Сейчас же.

– Пап…

– Что «пап»?! Что?! Чего ты от меня ждешь? Нужно разобраться с этим, и как можно скорее! Проблема усугубляется с каждым днем!

«Проблема»…

– Но… может быть, я хочу оставить ребенка.

– Что?!

Она поднимает на него глаза.

– Я хочу его оставить.

– Этого не будет! Не будет, и все! Я не позволю тебе испортить себе жизнь, родив в восемнадцать! Нет и нет!

– Ты не можешь заставить меня сделать аборт, папа!

– Могу и заставлю!

– Я совершеннолетняя!

– Ты ничего не понимаешь! Иди в машину, Мэдди, черт бы тебя побрал!

Она не двигается с места. Потом произносит:

– Мне нужно взять сумочку.

– Я буду ждать в машине.

Мэдди идет в комнату, берет то, что нужно для домашки по английскому, не тронув остальные книги. Хватает сумочку, потом тихонько выскальзывает через заднюю дверь, пересекает соседскую лужайку и оказывается на соседней улице. Идет к небольшому торговому центру, рядом с которым останавливается автобус.

Уже почти добравшись до цели, Мэдди слышит, как сзади кто-то сигналит. Отец! Она даже не успевает отреагировать, как он останавливается, выскакивает наружу и, подбежав, хватает ее за руку. Крепко, до боли, сжимает и, несмотря на протесты, тащит за собой. Он тяжело дышит, весь побагровел – Мэдди первый раз видит его таким. Книга по английскому падает на землю, но он не останавливается.

– Подожди! Я уронила!..

Отец не реагирует. Мэдди наконец вырывается, бросается назад, поднимает книгу и остается стоять посреди дороги, рыдая. Подойдя, он шипит сквозь зубы:

– Прекрати! Садись в машину!

– Да иду я!

Оказавшись внутри, Мэдди перестает плакать, но сердце ноет так, как никогда прежде. Его словно перепиливают циркулярной пилой. Жгут огнем. Внутри все обрывается и падает, словно маятник на длинной-длинной веревке, которую вдруг перерезали. Что-то задевает и задевает друг о друга там, в груди, кровоточа. Ощущение не проходит, только нарастает. Мэдди поворачивается к окну, потом опускает взгляд на колени… Становится только хуже. Тогда она впивается ногтями в плечо, и физическая боль пересиливает душевные муки. Это пока помогает. Вонзить поглубже, чтобы можно было хотя бы дышать…

– Пап…

– Я не хочу сейчас говорить. Дома все обсудим.

Однако там отец сразу отсылает Мэдди наверх. Посидев, она берется за книгу мистера Лейва, Короля Льва. Как он сказал: «Все обязательно изменится к лучшему». Закрывает, заложив пальцем страницу, и говорит себе: «Решай». И ответ тут же приходит.

В приоткрывшейся двери появляется голова отца.

– Мы едем завтра, в девять утра.

– У меня уроки.

– Я так сказал.

– Я не поеду, папа. Мне жаль, что так вышло, но у меня будет ребенок, и я собираюсь его оставить.

– Речь идет не об аборте, Мэдди. Я просто записал тебя на осмотр.

Ага, а после этого – на другую процедуру, чтобы избавиться от «проблемы».

– Я сама схожу к врачу.

– Ты понятия не имеешь, как с этим справиться! Мы едем вместе, завтра.

– Нет!

Отец подходит ближе, с недоверием качает головой и хрипло произносит:

– И ради этого умерла твоя мать? Чтобы ее дочь жила вот так? Ты во второй раз убиваешь ее!

Он выходит, хлопнув дверью. Потом тот же звук доносится снаружи дома. Слышится шум отъезжающей машины.

Мэдди сидит ссутулившись, глядя широко раскрытыми глазами прямо перед собой. «Эй, мы придумали тебе новое имя – знаешь, какое?» Это Крисси Берман со стайкой подружек. Лучше не отвечать. «В общем, слушай – теперь ты будешь Печалька. Нравится?»

Мэдди подходит к окну. Ветер колышет верхушки деревьев. Те движутся вперед-назад, влево-вправо, будто солдаты в строю. Потом останавливаются. Застывают… Она прижимается лбом к стеклу и закрывает глаза. Да, все верно – ей всегда грустно. Даже если она радуется, вечно словно кто-то одергивает: «Не забывайся».

Можно пойти набрать ванну. Вскрыть вены – только резать надо вдоль, а не поперек. Это не займет много времени. И больно особо не будет…

Войдя туда, Мэдди закрывает за собой дверь. Долго смотрит на ванну. Потом возвращается в комнату и берет книгу, которую нужно прочитать до завтра. На плечо будто ложится чья-то рука. «Ищи того, кто поможет».

Если бы только здесь была мама! Мэдди рассказала бы ей о беременности, а та выслушала бы, кивнула и сказала: «Давай подумаем, какой у нас выбор». А перед сном пришла бы, села на кровать, поцеловала в лоб, ласково убрав волосы назад, и добавила: «Знаю, тебе сейчас кажется, что хуже и быть не может. Но безвыходных ситуаций не бывает. Помни, я люблю тебя и всегда с тобой».

Невидимая рука соскальзывает с плеча и слегка приобнимает. Ощущение уходит.

Мэдди с жадностью хватается за книгу, как умирающий от жажды – за стакан воды. И уже сама обхватывает себя руками.

Роберт Эммет Келли. Родился в 1953-м, в День святого Валентина. Умер 14 июня 2015-го.

Шестьдесят два года. Слишком рано! Могила совсем свежая, еще не обустроился в своем новом жилище. И все же Артур подходит ближе и прикрывает глаза…

«Всю жизнь страдал от проблем с лишним весом. Говорил всем, что родился уже толстым, и нисколько не преувеличивал. Неизменно клал в сэндвич с мясом кислую капусту. От сентиментальной песни мог расплакаться навзрыд. В школе играл в футбол, был звездой, однако у девушек особого успеха не имел. Увлекался моделями поездов, построил целую миниатюрную железную дорогу у себя в подвале, а вот течь там так и не устранил».

Вроде бы все. Что ж, вполне достаточно. Ничего сверх и не… Хотя постойте-ка.

«Однажды на Рождество нарядился Санта-Клаусом, отступил назад, позируя для фото, и шуба загорелась»… Загорелась? От чего? …«от стоявшей на журнальном столике свечки. Поднялся страшный шум, однако Боб, не растерявшись, сбросил костюм и затоптал пламя. Потом поднял руку и совершенно спокойно сказал: «Все нормально, счастливого Рождества, садимся за стол», – и все рассмеялись».

Артур оглядывается – не видно ли Мэдди? Нет. Сколько она уже пропадает, неделю? Больше. После того единственного пропуска он приходил на кладбище каждый день и ни разу не встретил девушку. Вчера хотел найти ее в этом Фейсбуке, пошел в библиотеку. Бесполезно. «А в Твиттере вы не пробовали? – спросила помогавшая Артуру сотрудница. – Или в Инстаграме? В Снэпчате?» Он уставился на нее, потом поблагодарил и пошел домой прилечь. Раньше библиотеки были святилищами. Тихое место, где солнечные лучи освещают бесконечные ряды книг, в которых заключены манящие истории. Сейчас здесь слишком много всего, просто глаза разбегаются. Для Артура это чересчур. Он не умеет так разбрасываться.

Порыв ветра заставляет его поежиться. Простуда уже меньше донимает, но состояние пока еще так себе. Однако надо же навещать Нолу, и Артур все надеется увидеть Мэдди. Он так и таскает с собой подарок для нее. Обертка уже слегка обтрепалась, в уголке прорвалась дырочка. Надо бы упаковать заново, но пока руки не дошли.

Раскрыв свой стульчик у надгробия Нолы, Артур кладет подарок и достает из пакета для хлеба, в котором носит еду, сэндвич с болонской колбасой и горчицей – лучше этого сочетания и не придумаешь. К нему картошка фри и большой соленый огурец. Еще маленький пакетик яблочного сока и печенье на патоке от Люсиль – просто потрясающее, буквально в небо от вкуса возносишься. Комплимент ее безмерно обрадовал. Она последнее время и сама будто витает в облаках, ходит вся счастливая. Что-то у нее происходит, хотя она и не признается.

Откусив от сэндвича, Артур оглядывается по сторонам. Вокруг никого, насколько хватает глаз. Снова один, но все же чувство такое, будто ты среди друзей, в хорошей компании.

Он наклоняется и поглаживает надгробие Нолы.

– Мне не хватает тебя, милая. Все так же, как и в первый день, когда я потерял тебя. Но ты не расстраивайся, я держусь, ты же знаешь. Видишь, я подружился с Мэдди. У нее, правда, это кольцо в носу, но она славная девочка. И с Люсиль мы сблизились. По хозяйству тоже справляюсь. В общем, ничего живу. Даже насвистываю иногда, хотя я все же ужасно по тебе скучаю, Нола. Помнишь, мы все говорили, кто из нас уйдет первым, – я всегда хотел, чтобы это был я.

Он откусывает еще кусочек…

Поев, готовый возвращаться домой, Артур встает и в последний раз обводит кладбище глазами.

– Мэдди? – окликает он, глядя на деревья вдалеке, потом оборачивается в противоположную сторону. – Мэдди!

И тут же обрывает себя – не дело кричать на кладбище. Что ж, видимо, просто потеряла интерес к старику. Вполне объяснимо. Похоже, подарок не пригодится. Будем надеяться, что день рождения удался на славу – пусть даже прошел скромно.

– Да, Нола, – говорит вдруг Артур, – у меня для тебя кое-что есть.

Конечно, она знает, что на самом деле это предназначалось другой, – она теперь все знает. Однако ревновать не станет. У Нолы Коррин всегда было щедрое сердце…

Артур разворачивает фигурки и кладет у подножия могильной плиты. Они смотрятся там к месту, как ни странно.

– Помнишь? – спрашивает он.

Внутри вдруг разливается страшная тоска. Он складывает стул и медленно бредет к автобусной остановке. Ни Нолы, ни Мэдди… Ну хоть неблагодарный Гордон еще остался. И Люсиль. Надо будет снова пригласить ее поужинать вместе. В прошлый раз вышло неплохо. Они посмеялись разок-другой, да и в целом общение с ней его приободрило. Артур рассказал, что однажды никак не мог отыскать бумажник и в конце концов обнаружил его в холодильнике. «Подумаешь, со мной постоянно это происходит, – откликнулась она. – На прошлой неделе я нашла скалку в корзине с грязным бельем». Сразу стало как-то легче.

Всю дорогу до автобусной остановки никак не унимается кашель. Придется отправляться к этому вымогателю, доктору Гринбауму. Пусть выпишет антибиотики или что там еще. Иногда Артур забывает, что он все-таки уже стар. Иногда, наоборот, помнит об этом слишком хорошо.

Уже подходя к дому, он замечает поднимающуюся на веранду Люсиль и окликает ее. Она оборачивается и выжидающе смотрит. Артур направляется к ней. Что бы сказать? Однако дальше «Приветствую!» ничего на ум не приходит.

– Здравствуй, Артур!

В руках у нее ключи, она явно собиралась зайти к себе, но ему хочется с кем-то пообщаться.

– Как у тебя дела?

Люсиль смотрит исподлобья, будто решая что-то, потом отвечает:

– Садись, посиди со мной. Я тебе расскажу.

Артур поднимается на веранду и занимает место, которое уже привык считать своим. Люсиль устраивается рядом. На губах у нее улыбка.

– Ты как-то по-другому выглядишь, – замечает он.

– Ну, я перестала носить парик. Ты знал про него?

Артур не знает, как лучше ответить, и неопределенно мычит.

– Я раньше всегда его надевала, но один человек отговорил меня от этого. «Тебе не нужен парик. В том, что у кого-то редеют волосы, нет ничего плохого». И знаешь что – он прав. Так что я вернулась к своему естественному облику. А еще немного сбросила вес.

– И как себя чувствуешь?

– Чудесно! Я как раз хотела похудеть.

– А… – Почувствовав, что этого недостаточно, он добавляет: – Что ж, отлично выглядишь.

– Спасибо. Ты ходил навестить Нолу?

– Да.

Люсиль вздыхает:

– Видимо, тебе так легче.

– Именно.

Артур переводит взгляд на растущую перед крыльцом карликовую корейскую сирень. Этот аромат! Каждую весну Нола наполняла дом целыми охапками с их куста на заднем дворе. Ее любимые цветы. Даже в ванной и прачечной стояло по букету. Жена украшала ими волосы, прикрепляла веточку к одежде…

– Я очень любил Нолу.

– Я знаю, Артур.

– Ты с ней по-настоящему близко никогда не общалась…

– Ну, вы двое всегда держались только друг друга.

– Да, верно. Мне жаль.

– Не о чем жалеть. Я вас понимаю – теперь, когда восстановила отношения со своим бывшим из старшей школы.

– Серьезно?! – говорит Артур и, чихнув, извиняется: – Это я от неожиданности.

– Да, его зовут Фрэнк Пирсон, и прекраснее нет никого на всем белом свете. Когда-то он был самым потрясающим парнем и стал лучшим в мире мужчиной.

– Он живет здесь?

– Нет, в Сан-Диего. Написал мне письмо, потом приехал сюда, и… Ох, Артур, скажу тебе только одно – я влюблена. С ума сойти, правда? Может быть, это глупо, но все так и есть. Мы оба любим друг друга.

– Я не думаю, что это глупо. Любовь вообще не бывает глупой.

– Да, но мы с тобой все же старики… Посмотри на нас – на чем мы сидим.

Люсиль принимается раскачиваться в своем кресле-качалке. Артур следует ее примеру.

– Мы, может быть, и устарели, но любовь – нет. Она нужна всем и всегда – особенно тем, кто утверждает обратное. Это как масло в картере, без нее мы просто не можем.

Повисает молчание, потом Люсиль спрашивает:

– А что такое «картер»?

Артур на минуту задумывается, потом отвечает:

– Честно говоря, не знаю. Понятия не имею. Будь я помоложе, сейчас бы придумал что-нибудь. А так я просто откровенно скажу – не знаю. Или забыл. В любом случае, это не важно.

– Да, теперь можно уже не притворяться, – соглашается Люсиль.

Артур кивает:

– У нас осталось слишком мало времени, чтобы тратить его на это.

– Именно. Дорога каждая минута. Поэтому я и предложила Фрэнку переехать ко мне.

Артур поворачивается к двери.

– Он сейчас здесь?

– Нет. Поехал к дочери сообщить новости. Меня с собой не взял – кажется, это будет непросто. Она у него та еще заноза, по его словам.

– Он правда так отзывается о дочери?

Люсиль пожимает плечами.

– Ну, не совсем в таких выражениях, но смысл примерно такой. Попозже я за ним заеду. Кстати, не хочешь познакомиться? Мы могли бы поужинать вместе сегодня вечером.

– С удовольствием, – благодарит Артур. – Спасибо.

– Тогда в шесть.

Потом Люсиль демонстрирует ему левую руку. Сперва он решает – показывает, как та трясется, – и хочет уже утешить, что у него самого такое бывает. Однако потом он понимает: дело в другом – на мизинце поблескивает крохотным бриллиантом колечко.

– Так вы помолвлены?

Люсиль кивает.

– Что ж, поздравляю!

Наверное, она самая пожилая невеста в мире. Хотя нет, он читал о парах, нашедших друг друга в домах престарелых – в таком возрасте, что оба похожи на высохшие яблочки. Однако при этом выглядят совершенно счастливыми. Нет, любовь никогда не бывает глупой. Или лишней.

– Чудесное кольцо, – говорит Артур. Это его Нола научила – обручальное кольцо обязательно надо похвалить. Потому что оно и вправду всегда прекрасно.

– Спасибо. Знаешь, Фрэнк купил его еще в последний школьный год. Потратил все, что заработал летом. Хотел сделать мне предложение на выпускном. Но потом… В общем, он женился на другой. Ему пришлось. И представь только – он хранил кольцо все эти годы! А вчера вечером вручил мне. – Она с застенчивой нежностью смотрит на ладонь. – Конечно, его нужно подогнать по размеру, пальцы у меня теперь куда толще, чем тогда. Но я все равно буду его носить!

– Еще бы!

Люсиль поднимается.

– Ну, мне надо идти. Хочу приготовить особенный десерт, а там нужно время на замораживание. – Она отпирает дверь и напоминает обернувшись: – Жду тебя к ужину.

– Мне… одеться как-то? – неуверенно спрашивает Артур.

– Да уж, голым не приходи! – смеется Люсиль.

– Я имел в виду…

– Я поняла. Главное, чтобы тебе было удобно. Увидимся в шесть.

Он направляется домой. Еле-еле переставляя ноги, поднимается по ступенькам. Надо немного поспать, потом, может быть, заняться розами… Взяв почту, он видит сложенный листок бумаги. От Мэдди? Открыв, читает:

Я отец Мэделин Харрис. Ваш адрес был в ее в записной книжке. Пожалуйста, позвоните мне 555–3376. Это срочно.

Стивен Харрис

Прибавив шагу, Артур спешит к телефону.

Поставив пудинг из белого шоколада с черничным кремом в холодильник, Люсиль сбрасывает туфли, снимает очки и ложится на диван передохнуть. Десерт выглядит просто потрясающе, она едва может дождаться, когда поставит его на стол. На ужин будет обычная свиная отбивная с картофельным пюре и горошком, такое кто угодно может приготовить – хотя есть свой секрет, чтобы снаружи она получилась с хрустящей корочкой, а внутри невероятно нежной. Однако пудинг – это что-то! Подача в бокалах всем нравится. Всегда празднично смотрится и производит впечатление. «Ого!» – восхитятся Фрэнк с Артуром, а Люсиль только небрежно отмахнется: мол, да ладно вам, ничего особенного. Хотя на самом деле это далеко не так. Нет и нет. Десерт очень прихотливый, его нужно растирать и растирать до нужной консистенции, потом пропускать через сито, чтобы ни в пудинге, ни в креме не осталось ни малейших комочков. Однако оно того стоит. И выглядит чудесно, и на вкус просто фантастика. Люсиль специально сделала шесть порций – все наверняка захотят добавки.

Она уже слегка дремлет, когда раздается телефонный звонок. Сперва она не хочет вставать, однако теперь, когда у нее есть Фрэнк, не брать трубку просто нельзя.

И это действительно оказывается он – сообщает, что едет в больницу Святого Винсента. Что-то грудь прихватило. Скорее всего, ничего особенного, просто может немного опоздать на ужин. Волноваться не о чем.

– Я сейчас же приеду, – говорит Люсиль, начиная плакать, но тут же одергивая себя.

– Не стоит. Такое и раньше случалось. Наверное, просто у таблеток срок годности закончился. Меня немного подлечат, и буду как новенький. В общем, перезвоню, когда буду выезжать к тебе.

– Я сейчас буду, – настаивает она, но звонок уже оборвался.

Действуя совершенно спокойно, она надевает очки и туфли. Берет сумочку, потом кладет обратно и идет в ванную почистить зубы и нанести губную помаду. Выйдя, прихватывает с собой журнал Ассоциации пенсионеров, чтобы было что почитать вместе в приемном покое. Или в палате. Надо будет потом позвонить из больницы Артуру, сказать, что ужин отменяется. А может быть, и нет – вдруг Фрэнка правда быстренько подлечат и отпустят. Ну, наверное, добавка к десерту для него будет лишней. Не стоит ее предлагать.

В отделение экстренной помощи Люсиль попадает через сорок пять минут. В регистратуре ей отвечают, что Фрэнк уже в палате. Слава богу! Здесь так много людей! Про некоторых и не скажешь, что больные, – сидят в своих телефонах, спят, укрывшись курткой, или разговаривают во весь голос с сопровождающими, а смеются и того громче.

– Можно к нему пройти? – спрашивает Люсиль.

– Только родственникам.

– Я его невеста.

Женщина за стойкой снисходительно улыбается, однако, когда Люсиль показывает кольцо, все же говорит:

– Палата номер четыре. По коридору, справа.

Уже почти добравшись до места, она слышит: «Код синий! Код синий! Код синий!» Нет, это не может быть Фрэнк! Только не он! Однако тут над четвертой палатой начинает мигать красная лампочка. Мимо проносятся люди, у одного из них большая тележка с оборудованием. Дверь захлопывается у Люсиль прямо перед носом. Она стучит, осознавая нелепость своих действий. Никто не отвечает. Чей-то голос внутри – кажется, женский, – выкрикивает распоряжения. Она стучит снова и заглядывает в щелку.

– Фрэнк? Фрэнк?

Кто-то, подойдя сзади, мягко тянет ее за руку. Это та женщина из-за стойки регистратуры, разрешившая пройти в палату.

– Но я его невеста… – протестует Люсиль.

– Да, я знаю, но к нему сейчас нельзя. Дайте врачам его стабилизировать.

– Я не буду мешать.

– Вам туда нельзя! Пожалуйста, вернитесь в приемный покой!

Она возвращается и садится. Пальцы ходят ходуном, будто она вяжет. Этого просто не может быть! Нет!

– Хотите жвачку? – предлагает соседка.

Люсиль берет пластинку, поблагодарив. Сует в рот. Начинает жевать…

В приемном покое появляется женщина средних лет. С паническим выражением на лице она подлетает к стойке регистратуры.

– Фрэнк Пирсон?!

Следует несколько реплик вполголоса, потом ее просят подождать, сказав, что вызовут. Женщина садится у торгового автомата, поставив сумочку на колени и глядя в пространство. Потом начинает плакать…

– Вы дочь Фрэнка Пирсона? – подойдя, спрашивает Люсиль. – Сэнди?

– Да. А вы кто?

– Я Люсиль Хауард.

Никакой реакции.

– Подруга Фрэнка. Мы с ним встречались в последнее время. Мы давно знакомы, еще со школы.

Как будто первый раз слышит. Люсиль показывает руку.

– Я его невеста. Мы как раз только решили…

Сэнди меняется в лице.

– Нет у него никакой невесты!

– Но… как же нет, когда есть!

Та вскакивает и проносится мимо обратно к регистратуре, снова спрашивая, что с ее отцом. Опять разговор вполголоса, после чего Сэнди возвращается на место, но Люсиль уже не решается к ней обращаться. Обе неподвижно сидят и ждут. Спустя долгое время из палаты Фрэнка выходит врач, совещается с женщиной у стойки, потом произносит преувеличенно приятным голосом, будто вызывает клиентку на массаж:

– Миссис Кей?

– Я здесь! – торопливо бросается на зов Сэнди.

Люсиль тоже встает.

– Извините… Я его невеста… – И повторяет, уже громче: – Я его невеста!

Она спешит следом по коридору, но Сэнди и врач уже далеко. Потом они и вовсе исчезают за углом. Вернувшись к четвертой палате, Люсиль распахивает дверь. Внутри пусто, только на полу валяются упаковки от бинтов и шприцев, да жутковато выделяется круглое пятнышко крови. Даже кровати здесь уже нет. Куда они дели Фрэнка? Отвезли в реанимацию? Где он?!

Заметив возвращающуюся по коридору Сэнди, Люсиль бросается к ней:

– Как он? Куда его отправили?

Та, не отвечая, с плачем выходит наружу. Люсиль в отчаянии вновь кидается к регистратуре:

– Где Фрэнк Пирсон?

Женщина за стойкой только печально качает головой. Люсиль роняет сумочку и истошно кричит.

– Спасибо, что пришли, – произносит Стивен Харрис. Оба сидят в дальнем углу почти пустой закусочной неподалеку от дома Артура.

– Не за что, – откликается тот. – Чем я могу помочь?

По телефону Стивен сказал ему, что Мэдди сбежала. Теперь добавляет подробностей:

– Она каждый день звонит, но возвращаться отказывается.

– Но… она ведь здесь? – спрашивает Артур. – В городе, я имею в виду?

– Мне известно только, что она продолжает ходить в школу. До конца занятий осталось всего ничего – потом, сказала, уедет.

– Куда?

– Не знаю.

– Я что-то не понимаю… Почему вам просто не встретить дочь в школе?

Стивен опускает глаза на свою чашку.

– Я наговорил ей того, чего не следовало. И мне кажется…

На лице у него отчаяние и та отстраненность, с помощью которой так много мужчин пытаются сдержать слезы. Просто больно смотреть. Он поднимает взгляд – теперь в нем ни намека на чувства, будто у манекена в магазине.

– Я был ей не лучшим отцом. И ничего уже не исправить. Ей будет лучше без меня.

– Уверен, что это не так, – возражает Артур. – Готов поспорить, если бы вы только…

– Я просто хотел найти кого-нибудь еще, кто знал бы ее, – перебивает Стивен. – Она никогда не приводила домой друзей. Когда я нашел ваш адрес в записной книжке, то решил, что это может быть один из тех, с кем она… в общем, один из ее парней. Но, очевидно, я ошибся. – Он усмехается. – Или… Ведь нет?

– Нет, – отвечает Артур. – Мы просто друзья. Я встретил ее на кладбище.

– На кладбище?!

Подошедшая сонная блондинка-официантка, не спрашивая, подливает им кофе.

– Что-нибудь еще? – спрашивает она.

Оба в унисон говорят «нет», тогда она кладет на стол счет – суммой вниз, будто это большой секрет.

– Как Мэдди оказалась на кладбище? Вы знаете?

– Оно рядом с ее школой. Мэдди ходит туда на большой перемене. Точнее, ходила – я уже давно ее не встречаю.

Стивен качает головой.

– Она всегда была странной, даже в детстве. Такой… мрачной. Но кладбище!

Артур ощущает некоторую обиду – и за Мэдди, и за себя.

– На самом деле там довольно неплохо. Умиротворяюще. Я каждый день езжу туда навещать жену. Ну, то есть ее могилу.

– Вы серьезно?

– Да. Пропустил только один день за прошедшие семь месяцев.

Стивен откидывается на сиденье, сложив руки на груди.

– А мою жену кремировали.

– Вашу?..

– Она умерла, когда Мэдди было две недели.

– Ох… Господи боже… Соболезную. Да уж… Нелегко вам пришлось.

– Это всегда со мной. Никогда не отпускает.

Артур подается к нему.

– Боль от утраты?

– Да. Но не будем об этом. И о жене тоже. Я никогда о ней не говорю.

– Но с дочерью…

– Никогда.

Артур медленно кивает.

– Полагаю, каждый справляется со смертью близких по-своему. Сам я только и говорю о Ноле. Наверное, так мне кажется, будто она до сих пор жива.

– Я такого не чувствую…

Стивен берет в руки счет и останавливает Артура, полезшего было в карман за бумажником:

– Не стоит. – На стол ложится пятидолларовая купюра. – Я хотел бы попросить вас, если увидите ее…

Артур ждет продолжения. Может быть, нужно будет записать, чтобы не забыть?

– Если увидите, скажите ей… В общем, скажите, что я готов помочь, если ей понадобятся деньги. У нее есть немного наличных и кредитка, но там лимит в пятьсот долларов. Просто когда я пытаюсь об этом заговорить, Мэдди меня тут же обрывает. Или отключается.

– А перезвонить вы не можете?

– Она не берет, если видит, что это я. Только если сама позвонит. Правила всегда устанавливала она. Как захочет, так и будет.

«Она ведь еще ребенок», – хочет сказать Артур, но говорит лишь:

– Хорошо, я передам.

Странно, что Стивен не просит убедить Мэдди вернуться домой. Видно же, что ему больно и страшно, и он не знает, что делать. И пусть он этого не говорит, но, конечно же, хочет, чтобы она вернулась. Артур так ей и скажет, если они встретятся. Правда, скорее всего, она и так все знает. Она такое чувствует. Ну разумеется, ее отец хочет этого! Или… нет?

Где же может быть Мэдди? В каком-нибудь дешевом мотеле, делает уроки за маленьким столиком в номере. Ждет момента, чтобы уехать. Куда-нибудь подальше отсюда. В Сиэтл, например, туда отправляется много молодежи. Или в Сан-Франциско. Хоть бы все у нее сложилось хорошо, и она не окажется в итоге на улице, не будет сидеть на потрепанном одеяле с просьбой о помощи на картонке. Артур всегда думал: как можно дойти до такой жизни? Вот, по крайней мере, один путь.

В шесть часов он берет букетик полевых цветов в банке и отправляется к Люсиль. Стучит, но никто не отвечает. За стеклом двери не видно ни света, ни движения, в доме стоит тишина.

Артур стучит еще раз. Ну, наверное, вспомнила в последний момент про что-то и пошла в магазин. В те редкие случаи, когда они с Нолой принимали гостей, обязательно так и случалось. Жена с истеричными нотками в голосе спохватывалась, что забыла свечи или взбитые сливки – надо скорее, немедленно бежать за ними, без них никак! И поторопись, пока все не собрались!

Лучше, наверное, вернуться домой и дождаться возвращения Люсиль там. Надо будет покидать Гордону мячик из фольги, а то в последнее время совсем кота забросил. До такой степени, что тот вдруг сам стал ластиться – тереться о ногу и прочее. Это недостойно его – так унижаться. Скорее бы он вернулся к своему нормальному состоянию совершеннейшего равнодушия.

Не проходит и десяти минут, как на подъездную дорожку Люсиль вылетает ее автомобиль. Резко останавливается, даже не доехав до гаража и забравшись правым передним колесом на газон. Выпила, что ли?

Дверца открывается, но Люсиль остается сидеть, выставив ноги. Артур подходит и окликает ее:

– Эй! Все в порядке? Помощь не нужна?

Та только смотрит пустым взглядом и молчит. Правда, что ли, пьяна? Артур медленно идет к ней.

– Люсиль?

Он протягивает руку, и та с его помощью встает.

– Спасибо, Артур. – Потом вспоминает: – Ах да, ты же ждешь ужин…

– Если ты передумала, то ничего страшного.

– Да, я передумала.

– Ну и ладно. Но ты… Люсиль, с тобой все в порядке?

– Ну, мне дали какое-то успокоительное… Наверное, я еще не совсем пришла в себя.

– Кто дал?

– Там, в больнице. Какие-то таблетки… Врач сказал, мне нельзя за руль, но должна же я была вернуться домой. Куда мне еще ехать?

Артур кивает – да, конечно.

– А где Фрэнк?

Она начинает ломать руки.

– В общем, понимаешь, в этом все дело… Фрэнк умер. У него был инфаркт. А сам сказал мне, что ничего страшного! Что мы скоро увидимся!

О господи! Боже, боже…

Люсиль медленно оседает на землю. Артур пытается поднять соседку, но она отстраняет его.

– Нет, я пока не могу войти в дом. Побуду здесь. Не знаю, что и делать, куда идти. Там, внутри… там стол уже накрыт! Как я туда пойду?!

Она начинает плакать, у нее вырывается какой-то вой – буквально «У-у-у!». Артур думал, такое только в книгах бывает. Что же делать?

– Может быть, побудешь у меня, Люсиль?

– Нет, нет! Я посижу тут, соберусь с мыслями. Все нормально. Ты иди, Артур, иди.

Тогда он заходит домой, берет цветы в банке, подкопченные сосиски и одеяло. Вернувшись на улицу, расстилает его прямо на подъездной дорожке Люсиль, ставит букетик и раскладывает еду. Потом с предельной осторожностью садится сам – сначала встает на одно колено, потом на другое и наконец мягко опускается на пятую точку.

– Вот так. Теперь все будут думать, что у нас просто такой странный пикник. Не нужно, чтобы соседи всполошились и прибежали с вопросами.

– Да, верно.

– Если кто-то все-таки заглянет, я просто помашу рукой и скажу: «Добрый вечер, не беспокойтесь, мы просто решили перекусить на воздухе». Я останусь с тобой, пока ты не решишь, что делать дальше.

– Я хочу быть с Фрэнком, больше ничего!..

Люсиль снова начинает всхлипывать, на этот раз совсем тихо. Артур поглаживает ее по плечу.

– Я рядом. Можешь поплакать, если хочешь.

Она оглядывается на машину.

– А ты не мог бы закрыть дверцу?

– Конечно.

Он кое-как встает. Потом, вернувшись, снова опускается рядом. Это дается ему еще тяжелее, чем раньше, и боль тоже сильнее, чем в первый раз. Давно он не сидел вот так, на земле, уже забыл, как все выглядит внизу с близкого расстояния – поблескивающие чешуйки слюды на дорожке, снующие в траве муравьи…

Молчать нельзя. Артур начинает говорить обо всем подряд. Что они могут просидеть здесь всю ночь, если понадобится. Что Люсиль – добрая и щедрая женщина, оптимистка, и он рад, что знаком с ней. Рассказывает, что, когда Нолы не стало, он думал, что и сам умрет от горя. Он читал, что сильный стресс разрушает клетки, и был уверен – эта невыносимая, гложущая боль просто съест изнутри. Однако этого не случилось. Понадобилось много времени, чтобы изменить свой взгляд на мир и научиться, ни на минуту не забывая о жене, заново любить и чтить жизнь. И с Люсиль тоже так будет.

– Но ко мне любовь пришла так ненадолго! Какая несправедливость! Вся моя жизнь – коту под хвост! Ведь правда, Артур, иначе и не скажешь. Я встретила любимого человека меньше месяца назад, и вот его уже нет. Это был мой последний шанс!

Тут Артур, кажется, совершает промах. Он говорит, что она еще может встретить кого-нибудь. И Люсиль снова начинает выть.

– Кого?! К старикам никто и не приходит, кроме тех, кого они знали в молодости!

Да, наверное, она права. Артур умолкает, просто сидит и смотрит на ее полное муки лицо. Вдруг она перестает плакать.

– Что ж… – говорит она. – Ты хочешь есть, Артур?

– Ну, в общем, да. Прости.

– Не за что извиняться. Я тоже проголодалась. У меня есть пудинг – будешь?

– Да, с удовольствием.

– Отлично.

Она встает на колени, потом каким-то чудом легко поднимается во весь рост и помогает Артуру.

– Хорошо, что ты мало весишь, – замечает она. – Идем.

– Не хочешь сперва загнать машину в гараж? – спрашивает он.

Она оглядывается.

– Мм… Нет.

– Может быть, я?..

– Нет, не хочу ее трогать до утра. Пусть остается на месте. Не спрашивай почему.

– Понимаю.

Ему действительно не надо объяснять. Это своеобразная дань памяти.

Прихватив букетик, он входит вслед за Люсиль в комнату с роскошно накрытым столом. Хрусталь, фарфор, серебро… Кремового цвета салфетки, свернутые как положено. Артур ставит в середину цветы в банке и садится. «Тик… так, – доносится из больших напольных часов. – Тик… так». Он откашливается, чтобы разрядить тишину.

Люсиль выходит из кухни, держа в руках поднос с шестью бокалами. Белое содержимое полито сверху чем-то темно-красным, благородного винного оттенка.

– Пудинг из белого шоколада с черничным кремом, – провозглашает она, будто объявляя президента Соединенных Штатов.

Она ставит перед Артуром одну порцию, затем вторую и третью. Тот не произносит ни звука, готовый съесть все до капли. Другие три бокала Люсиль оставляет себе. Она садится, и оба берутся за ложки. Жизнь продолжается.

Жарким днем в начале июля на кладбище раздается знакомый голос:

– Трулав!

Сидящий на складном стуле Артур резко оборачивается, едва не упав.

– Мэдди!

Он так рад ее видеть, что, нимало не задумавшись, тут же обнимает. Просто протягивает руки и прижимает к себе. Она немного напрягается, потом отступает на шаг, но все же, судя по выражению на лице, ей скорее приятно.

– Как вы? – спрашивает она.

– Да я что – как ты, милая?

Если судить по внешнему виду – просто чудесно. Былая смертельная бледность пропала, глаза светятся. И еще кое-что, главное – улыбка.

– Все хорошо! – заверяет девушка.

Сказать, что видел ее отца? Что-то подсказывает – не стоит торопиться.

– Где ты пропадала? Я каждый день тебя высматриваю. Один раз даже кричал, звал во весь голос – наверное, всех здесь перебудил.

– Да, я вас слышала.

– Правда?

Она указывает на полоску деревьев.

– Я была там. Услышала, но мне тогда не хотелось ни с кем говорить. Все было очень плохо. Совсем.

– Жаль это слышать. Но я рад, что теперь ты в порядке. Я волновался.

– Серьезно?

– Конечно! Мы ведь друзья, разве не так?

Мэдди отводит взгляд, будто в раздумье.

– По крайней мере я тебе друг. Мы виделись каждый день, а потом ты пропала – конечно, я беспокоился.

– Много чего случилось за это время… – произносит она и надолго умолкает.

– Что же? – спрашивает наконец Артур.

– Ну, для начала – я беременна! – громко выпаливает Мэдди.

– Вот как… Ты рада?

Она опускает глаза.

– Я этого не планировала, но хочу оставить ребенка.

– Дети – всегда чудо. Звучит банально, однако так оно и есть на самом деле.

Мэдди кивает, глядя на него с благодарностью.

– Да, я тоже так считаю. Но папа думает по-другому. Поэтому я и сбежала из дома.

– Куда?

Она смеется и делает широкий жест, обводя рукой кладбище.

– Сперва – сюда. Провела здесь три ночи. Думала, будет страшно, но нет, ни капельки. Только холодно. По утрам ходила умываться в женский туалет, как только уборщик открывал школу. Потом наткнулась на мистера Лейва – это мой учитель – на парковке. Он спросил, в чем дело. Заметил, что на мне несколько дней одна и та же одежда… Он хороший человек, так что… В общем, я ему все рассказала – что хочу доучиться, а потом уехать в Монтану. Он предложил пока пожить у них с женой и обратиться в службу соцзащиты. Убедил каждый день созваниваться с отцом, чтобы тот знал – я в порядке. Теперь ко мне ходит консультант – замечательная женщина, мы все обсуждаем. Вырваться из моей прошлой жизни – это было… Я даже не знаю, как сказать. Как будто раньше я сидела в наглухо закрытой банке, а теперь оказалась на свободе, где полно воздуха, света! Понимаете, я раньше все видела словно черно-белым и только теперь различаю цвета!

– Что ж, я очень рад за тебя! Вы с отцом ребенка собираетесь пожениться?

Она горько смеется. Так странно слышать это от столь юной девушки…

– О нет. Нет, мы больше никогда не увидимся. Для меня он теперь исключительно донор спермы.

– Он?.. – Артур не знает, как лучше спросить, чтобы не задеть ее.

Однако она понимает, что тот имеет в виду.

– Ему не нужен ребенок. И я тоже. Меня устраивает – видеть его не хочу. Соцработник на всякий случай позаботилась о том, чтобы он не смог предъявить никаких прав на ребенка, если вдруг захочет. А мистер Лейв помог мне подать документы в колледж искусств, где есть общежитие для матерей-одиночек! Они живут по двое в квартире с четырьмя спальнями – у каждого своя, даже у детей! Он практически уверен, что я поступлю и даже получу стипендию, потому что… Ну, я пишу стихи и фотографирую. Он отослал туда мои работы и говорит, что у меня отличные шансы пройти по конкурсу!

– Отличные новости, Мэдди. То есть ты уедешь уже осенью?

– Нет, следующей весной, когда ребенок появится. Это должно случиться на Рождество.

– Ого! Да это просто чудесно! Потрясающе!

Она смеется. Артур спрашивает – чему, – но она только качает головой.

– Значит, до начала занятий ты останешься жить у учителя с женой?

– Ну, в общем, нет. Я не согласилась бы, даже если бы они предложили. Мы с соцработником обсуждали разные варианты… – Мэдди поднимает взгляд. – Я могла бы помогать вам по дому за еду и проживание. Вам нужна помощница?

Да это было бы замечательно!

– Еще бы, конечно!

Чтобы разрядить обстановку, Артур шутит:

– Если я смешаю вместе красную и белую фасоль – разберешь?

Мэдди смеется.

– Запросто.

– Можешь приезжать с вещами, а там поговорим. Решим с твоей зарплатой и прочим – конечно же, ты не будешь работать бесплатно. В доме есть свободная комната, которая выходит на передний двор, можешь жить там. Оттуда видно мои розы – у меня их целых шестьдесят сортов, представляешь? Всех цветов, есть даже серебристые. А в комнате стены желтые, как будто туда заглянуло солнце.

Она молчит.

– Но ты можешь перекрасить, как захочешь, – поспешно добавляет Артур.

– Я люблю желтый цвет, – говорит она и вдруг ударяется в слезы, по-мальчишески утирая нос кулаком. – Люди так… Все вдруг стало совсем по-другому. Спасибо вам!

– Это тебе спасибо.

– Можно я переберусь уже завтра?

– Хоть вчера.

Она смеется.

– Я приеду около полудня. Сяду на автобус.

– Только скажи водителю, чтобы он вез поосторожнее. Ты теперь ценный груз.

– Да, точно. Тогда до завтра!

Она уходит. Артур смотрит на надгробие.

– Можешь себе представить? – говорит он Ноле. – У нас появилась семья.

Потом он вдруг замечает, что мистер и миссис Гамбургер пропали. Оглядывается – нигде нет. Украсть оставленное на могиле! До какой же степени отчаяния нужно дойти! Ну, остается надеяться, что воришка позаботится о фигурках. Не хотелось бы, чтобы их просто выкинули.

Тем же вечером, поужинав, Артур кладет остатки в тарелку и накрывает фольгой. Просто сосиски с бобами – по обыкновению, сдобренными всякой всячиной, – и зерновой хлеб. Ничего особенного, но хоть что-то.

Люсиль в последнее время почти не появлялась. Честно говоря, Артур вообще с того раза ее не видел и не знает, что у нее происходит. Пора это выяснить.

Он сменяет рубашку, причесывается и проверяет, не застряло ли что-нибудь в зубах. Выходя за дверь, говорит Гордону:

– Скоро вернусь. Охраняй дом. Если понадобится – стреляй.

Тот зевает.

– Не особо ты меня обнадежил.

Кот направляется к двери, приходится выбираться побыстрее, а то как бы не удрал. Поздно уже ему гулять.

Артур поднимается по ступенькам веранды Люсиль, без нужды громко кашляя – просто чтобы предупредить о своем приближении. Стучит в дверь. Ждет. Потом нажимает кнопку звонка. Только тогда женский силуэт появляется за стеклом.

– Артур…

На соседке халат и шлепанцы, давно не мытые волосы прилипли к голове, очки сидят косо. И, кажется, еще больше похудела.

– Вечер добрый, Люсиль! Ты ужинала?

– Нет, кажется.

– Я принес тебе немного перекусить.

Она смотрит на тарелку у него в руках и, похоже, собирается отказаться, так что приходится применить не совсем честный прием.

– Давай побыстрее ее куда-нибудь поставим. Горячая, не могу долго держать!

Люсиль встревоженно отступает в сторону, и Артур проходит в кухню, стараясь не смотреть на беспорядок вокруг. Соседка всегда была аккуратисткой, а тут – кошмар какой-то! В гостиной на полу стоят тарелки. Повсюду валяются скомканные салфетки. Одежда брошена в углу. На кофейном столике диванная подушка и тут же целая прорва пузырьков от лекарств. Шторы задернуты кое-как, так что все измялись. Абажур на лампе набок. А запах! Просто ужас!

– Ну что, за стол? – спрашивает Артур.

– Да, – отвечает Люсиль неуверенно.

– Тогда садись!

Он картинно сдергивает фольгу с тарелки, что не особенно соответствует ее скромному содержимому. Да не важно. Похлопывает по стулу, выжидающе глядя на хозяйку. Та подходит ближе и смотрит на тарелку.

– А, сосиски. И бобы…

– Кто же их не любит?

Господи, и здесь тоже воняет! В раковине свалены тарелки, мусорное ведро переполнено.

– Я сосиски как-то не очень, – признается Люсиль. – С детства. Надо мной даже смеялись из-за этого. И еще мне не нравилось мороженое. Хотя теперь я его люблю. Ну и сосиски тоже ничего, могу съесть. – Она смотрит сквозь грязные, заляпанные очки. – Я правда очень ценю твою заботу, Артур. Пахнет замечательно. Кажется, я голоднее, чем думала.

– Ну, тогда вперед!

Он указывает на стул элегантным жестом, достойным, как надеется, Фреда Астера. Она садится и поднимает грустные глаза.

– Только вот мне нечего тебе предложить…

– Ой, да ладно тебе! Ты ведь столько раз угощала меня печеньем!

– Ну да, правда. В последнее время, правда, совсем перестала печь. – Она пробует бобы. – Ух ты! Потрясающе вкусно. Как называются?

– Фирменные бобы Артура Мозеса. Я сам их готовлю. Немного кетчупа, немного лука, немного бекона, немного кленового сиропа.

– Отлично получается! – хвалит Люсиль. – Но в следующий раз попробуй еще добавить горчицы, это придаст им нотку зажаренных на барбекю.

– Серьезно?

– Ага.

– Горчицы?! Ты не шутишь?

– Да, только обязательно фирмы «Френч».

Ну, кажется, она понемногу приходит в себя, раз начала поучать. Один приятель Артура посещал собрания анонимных алкоголиков и рассказывал, чему их учат: очень важно вовремя есть, достаточно отдыхать и поменьше переживать. Иначе можно сорваться.

Он смотрит, как она ест, постепенно входя во вкус, и сердце сжимается. Накормить очень голодного человека, да даже просто кого-нибудь, – это ни с чем не сравнимо.

– Хочешь чем-нибудь запить?

Люсиль кивает:

– Там должен быть сок в холодильнике. Папайя.

Артур заглядывает, но ничего похожего не находит, только молоко. Берет в руки и, даже не открывая, чувствует отвратительный запах. Ставит обратно и поворачивается к Люсиль.

– Нет, сока нет, но у меня отличная идея – я принесу тебе пива. Ты пьешь пиво?

– Иногда.

– Пойдет к сосискам с бобами?

– Да.

– Тогда жди, я сейчас.

Артур возвращается к себе, берет бутылку и заранее открывает. Пока он идет обратно к двери, кот успевает выскользнуть на улицу.

– Гордон! Немедленно вернись! Домой!

«Ха-ха-ха!» – буквально слышит Артур в ответ. Кот уже несется прочь – уши прижаты, задранный хвост торчит корабельной мачтой. А койот тем временем никуда не делся…

– Гордон!

Однако тот уже в каком-нибудь кошачьем баре за коктейлем. Вернется теперь не скоро.

Артур приносит Люсиль пиво и с радостью видит, что та съела все до крошки.

– Все было очень вкусно, Артур, – благодарит она. – Спасибо.

Он протягивает ей пиво, и та делает длинный глоток из горлышка.

– Тоже хорошее. – Она смотрит на этикетку. – «Шлитц». Да, неплохая марка.

– Мое любимое.

Артур садится, пододвинув стул поближе, и кладет руку на ладонь Люсиль.

– Как ты?

Та пожимает плечами.

– Нормально.

– На улице бываешь?

– Нет, никуда не ходила. Даже на веранду не выбираюсь.

– Да, я заметил.

– И сад перестала поливать.

– Я могу.

– Правда?

– Да, конечно. Может быть, завтра этим займусь, а потом мы с тобой немного здесь приберемся?

– Артур, я сейчас просто как выжатый лимон.

Честно говоря, он и сам сомневается, что у него хватит сил разгрести этот бардак.

– Знаю, тут просто ужасно, – говорит Люсиль. – Но я не в состоянии что-либо делать.

– Подожди-ка! – осеняет вдруг Артура. – Я ведь сегодня взял помощницу по хозяйству! Она завтра приступает к работе. Чудесная девушка, только что закончила школу и собирается изучать искусство. Просто замечательная! Будет жить у меня, пока следующей весной не уедет в колледж. Ты бы тоже могла ее нанять.

Люсиль неуверенно теребит верхнюю пуговицу халата.

– Даже не знаю… Я люблю, чтобы в доме все было по-моему.

Артур красноречиво обводит комнату взглядом, потом вновь смотрит на соседку.

– Ну хорошо. Наверное, мне и правда не помешает помощница. Может быть, я найму эту девушку. Сколько она берет?

– Понятия не имею.

– Отличные расценки! – улыбается Люсиль. Боже, она и правда улыбается!

Однако вонь на кухне становится уже просто невыносимой, даже голова кружится.

– Люсиль, дорогая, может быть, нам посидеть на веранде?

– Да, было бы неплохо, только ведь нужно переодеться…

– Ты и так неплохо выглядишь, – заверяет он. – К тому же там темно.

Люсиль, колеблясь, трогает волосы.

– Ну хоть зубы почищу… Ты иди, я скоро буду.

Ожидание, однако, затягивается. Артур уже собирается снова постучать в дверь, когда Люсиль наконец появляется. Она надела парик, накрасила губы, как следует надушилась и переоделась в красивое розовое платье с усыпанным блестящими камешками пояском.

Артур поднимается.

– Люсиль! Чудесно выглядишь!

– Спасибо.

Она садится и начинает раскачиваться. На ногах у нее туфли с маленькими черными лакированными каблучками.

– Новое платье?

Та кивает.

– Да, я должна была надеть его на свадьбу. – Она поднимается и медленно кружится. – Вот так бы я выглядела во время нашего первого танца.

– Очень красиво!

– Знаешь, что я сделала в день, когда умер Фрэнк? Я приготовила шоколадный торт, а в тесто вмешала все свои лекарства – все, что только нашлось в доме и у меня в сумочке. Пока торт пекся, я отыскала старый школьный альбом из выпускного класса и рассматривала наши фотографии – мою и Фрэнка. Потом спела несколько старых песен. «Возвращаюсь, откуда пришел…»[11] – неожиданно приятным голосом запевает она. – Попробовала «Улыбайся, хоть сердце болит»[12], но расплакалась. Потом гимны – «Позволь шагать с Тобою рядом» и «Господь, всем моим горестям скоро конец». Это было именно то, что я чувствовала: сейчас мои страдания прекратятся. И я была счастлива тем, что скоро обрету неземной покой.

Когда торт был готов, я украсила его двойной порцией крема, потом съела весь, целиком, в один присест, молясь про себя: «Боже, прости меня, Боже, прости». Но в итоге меня тут же вырвало, так что в желудке ничего не осталось. А потом я опустилась на пол в ванной и… Я такой долгой отрыжки в жизни не слышала. Буквально эхом от стен отражалась.

Артур едва сдерживается, чтобы не захохотать в голос.

– Наверное, кто-то сочтет это забавным…

Заметила? Нет, она даже не смотрит, уставилась прямо перед собой в черноту ночи. На всякий случай Артур все же принимает максимально печальный вид.

– …но мне показалось, что это самый скорбный звук, который я только слышала. Как пение китов – я всегда думала, что оно больше похоже на похоронный плач. Вот и я издала такой же.

Теперь Артуру действительно не по себе.

– Ох, Люсиль, тебе надо было позвонить мне.

Та горько смеется.

– Чего ради? Выставить себя дурой?

– Нет. Я бы позвал тебя, вместо того чтобы накладывать на себя руки, выйти прогуляться, посмотреть на цветы…

Она кивает и принимается неторопливо покачиваться. Оба долго молчат, кресла-качалки говорят за них.

– Как же унизительно чувствовать себя бесполезной! – восклицает вдруг Люсиль.

– Это не про тебя! – возражает Артур.

– Еще как про меня!

– Тебе просто сейчас тяжело.

– Да, но я и помимо этого ни на что не гожусь. Я ничего не делаю. До меня некоторое время назад начало доходить, что все постепенно разваливается, однако тогда я еще кое-как справлялась. Ходила в церковь, читала книги, газеты, занималась садом. Но потом, когда в мою жизнь вошел Фрэнк… будто зажглись огни на рождественской елке! А теперь они погасли. И все потухло. Я ведь на самом деле не хочу больше жить, Артур. Что у меня осталось? Ничего. Мы с тобой просто пара бесполезных стариков.

Артур негодующе выпрямляется в кресле.

– Ничего подобного!

– А какая от тебя польза? Ты только и делаешь, что каждый божий день ходишь к жене на кладбище! И все!

– Я не считаю это бесполезным занятием. Для меня величайшая честь и удовольствие посещать место последнего пристанища лучшей женщины на свете, какую я только знал, и вспоминать безграничное счастье жизни с ней.

– Хорошо, извини, мне не стоило так говорить. Я знаю, как ты относишься к Ноле и как много для тебя значит навещать ее.

– Нет, не знаешь. Никто даже представления не имеет, что это для меня – кроме, может быть, ее самой. И в остальном я тоже не чувствую себя бесполезным.

– Но чем ты занят?! Ты ведь даже в церковь не ходишь. Ухаживаешь за своими розами, и все.

Артур некоторое время молча покачивается, хотя кресло Люсиль давно стоит на месте.

– Позволь мне спросить кое-что… – начинает он наконец.

– Ну?

– Ты слышала от кого-нибудь, что он хотел бы стать писателем?

– Да. Многие так говорят.

– Практически все хотят быть писателями, – кивает Артур.

– Ну да, похоже на то.

Он перестает раскачиваться и пристально смотрит на нее.

– Но на самом деле нужны читатели. Верно? Что бы делали писатели без читателей? Для кого бы они сочиняли? А актеры – какой от них прок без зрителей, без аудитории? И то же касается художников, танцовщиков, юмористов, да даже простых людей, занимающихся обычными делами, – им же нужно работать для кого-то? И вот это и есть я. Мое место теперь в зрительном зале, я наблюдаю и ценю усилия других. Да, ничего больше я не делаю и не хочу. Я много лет работал и много чем занимался. И вот я сижу здесь, в кресле-качалке, и знаешь, Люсиль, – меня это устраивает. Я не чувствую себя бесполезным. Я считаю, что мне повезло.

Та молчит.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, но я-то хочу что-то делать сама! – кричит она.

– Так делай! – отвечает он тем же. – Займись волонтерством, в конце концов!

Люсиль поднимает очки на лоб и скрещивает руки.

– К твоему сведению, я думала об этом. Еще до Фрэнка. Когда я умирала от одиночества, а ты, посидев со мной пять минут на веранде, чуть не святым себя считал! В общем, я решила как-то изменить свою жизнь. Пошла в библиотеку, чтобы мне помогли подобрать варианты волонтерской деятельности. И извини меня, но мне ничего из этого не подошло! Отвозить раковых больных на химиотерапию? Нет. Убирать какашки в приюте для животных? Нет. Учить английскому? Я не считаю, что моей квалификации достаточно для этого. Раздавать еду бездомным я тоже не могу. Не могу!

– Почему же? – интересуется Артур.

– Я не в состоянии так много времени проводить на ногах!

– Вот как… – Он смотрит на ее обувь. – А у тебя нет кроссовок? Знаешь, такие, на липучках, очень удобно снимать и надевать.

– Все у меня есть! Я каждое утро десять минут занимаюсь быстрой ходьбой, между прочим! Ну то есть занималась.

– Почему бросила?

– Ну… – Она качает головой и вздыхает: – Потому что меня уже ничто теперь не интересует.

Артур кивает, потом говорит:

– Я знаю одну девушку – она работает волонтером в больничной регистратуре, отвечает на телефонные звонки.

– Там слишком много информации, я не смогу все запомнить.

– Почему?

– Потому что я слишком стара для этого, Артур! С возрастом память ухудшается, научно доказано. Если ты в состоянии решить судоку, это еще не значит, что у тебя мозги на месте! И к тому же там слишком большой стресс, а у меня и так нервы не в порядке. Я всегда такой была, ничего не могу с собой поделать. Представь только, как куча народа будет толпиться возле регистратуры, засыпать тебя вопросами, перебивать друг друга, возмущаться, если вдруг что-то перепутаешь и пошлешь не туда!

– А как насчет выпечки? Тут тебе не пришлось бы запоминать ничего нового, ты и так все о ней знаешь.

Люсиль молчит.

– Почему бы тебе не учить других печь? Тебе же в этом нет равных!

– Ну, может, и так, но где мне этим заниматься? В том волонтерском списке ничего подобного не было.

– Что тебе мешает добавить в него новую строчку? «Учимся печь печенье с Люсиль»?

– Я вообще-то не только печенье могу готовить, Артур.

– Тем более! Вызовись учить всему, что умеешь!

Пауза.

– Ну… даже не знаю. Наверное, я могла бы. Но если только прямо здесь, на дому. Не хочу никуда ездить.

– Отлично придумано!

Из кустов возле дома Артура слышится громкое мяуканье. Он вскакивает.

– Мне надо идти, Люсиль, – впустить кота домой.

Когда он проходит мимо, та берет его руку и сжимает ее.

– Спасибо тебе.

– Не за что. Все наладится, вот увидишь. Знаешь что? Приходи завтра обедать, а? Как раз познакомишься с той девушкой – ее зовут Мэдди. Она должна приехать к полудню. Кстати, она беременна, – добавляет он, слегка понизив голос.

– Что она?

– Беременна!

– У тебя в доме будет ребенок?!

– Не знаю. Наверное – когда родится.

– О господи!

– Что такое, Люсиль? Ты не любишь детей?

– Еще как люблю! И многое про них знаю – выучила когда-то, да так и не пригодилось. Да я практически доктор Спок!

– Ну, тогда ты будешь нам очень полезна. Спокойной ночи, Люсиль.

Дойдя до своего дома, Артур громко окликает:

– Гордон!

Тот немедленно появляется, веселый и жизнерадостный, как никогда. Что-то с желудком нехорошо… Надо выпить соды.

Потом Артур выглядывает в окно – Люсиль, тоже в кухне, сидит за столом в своем красивом платье, только парик сняла…

Люсиль сидит за кухонным столом, постукивая карандашом по пустой карточке для рецептов. Хотела расписать все «за» и «против», но, может быть, просто взять да сделать, как предложил Артур? Стольким можно поделиться с другими! Не всем, конечно… Рецепт апельсинового печенья Люсиль оставит при себе. И песочного с лавандой. Нет, эти ни за что. И чизкейк с лимонными леденцами, а то ведь все начнут его готовить. С другой стороны, почему бы и нет? Она может передать свои знания многим людям! Ей будут задавать вопросы, добиваться одобрения. Она снова станет учительницей, только для взрослых – почти профессором колледжа! Она вдохновит на новые свершения тех, кто привык печь из готовых смесей, прости, господи! Научит такому, о чем они никогда даже не слышали, но обязательно полюбят. Непременно!

Взгляд Люсиль падает на погибающий филодендрон в углу. Она набирает стакан воды и осторожно поливает пересохшую землю. С домашними растениями на кухне веселее, жаль будет его выбрасывать. Нельзя этого допустить.

Люсиль опускается обратно на стул. Что ж, все обстоит именно так, как обстоит. И ничего не поделаешь, как ни прискорбно. Так почему бы не принести хоть какую-то пользу людям? Как сказал Фрэнк: «Какая, в сущности, разница, что было до нашего рождения и будет после смерти? Главное – что мы делаем между этими событиями».

«Фисташковый торт» – записывает Люсиль на карточке. Начнем с него, он самый легкий. И ингредиенты простые, всем известные. Надо будет надеть на первое занятие зеленую блузку, под цвет. И сразу же задать вопрос: «Кто из вас никогда не просеивал муку?» Несколько поднятых рук, виноватые взгляды… «Здесь нечего стыдиться, мы потому здесь и собрались. Вот, посмотрите на это сито – передайте дальше. Старенькое, но очень удобное. Попробуйте, оно само в руки ложится».

Так, что дальше… Завитушки. Кекс с кленовым сиропом, глазированный им же. Шоколадный торт с зефиром. Хрустящее лимонное печенье. Рулет с джемом. Пудинг. Абрикосовые батончики. Бисквит с календулой – легкий, как перышко, сам так и слетает с вилки…

Точно, надо испечь такой завтра, к обеду у Артура! Люсиль поднимается, собираясь лечь спать, и вдруг видит гору тарелок в раковине. Боже! Ну ничего, никуда не денутся. Вымоет их завтра утром.

Мэдди бросает рюкзак посреди комнаты. Артур провел девушку наверх и спросил – оставить ее пока одну?

– Да, буквально на несколько минут, – кивнула она. Нужно почувствовать свой новый дом.

Темный цвет крепкой деревянной двери – хорошо. Стеклянная ручка – отлично. Стены и вправду покрашены в бледно-желтый и будто омыты солнцем. На окнах белые кружевные занавески, но и жалюзи тоже есть. Немного пожелтели от времени, однако работают. У стены односпальная кровать с белым махровым покрывалом в цветочек. Подушка одна, надо будет купить еще. Присев на краешек матраса, Мэдди несколько раз слегка подпрыгивает. Довольно мягкий, ей такой как раз нравится.

На полу круглый плетеный коврик из розовых, желтых и синих лоскутков. В углу креслице с розовой бархатной обивкой – слегка вытерлась, но выглядит довольно мило. Устроившись в нем, Мэдди выясняет, что это еще и кресло-качалка. Супер! Рядом лампа, которой на вид лет двести. Выключатель, однако, работает…

У противоположной стены деревянный стол, старомодный и громоздкий, зато с вместительными ящиками. В одном из них оказывается квитанция – Артур купил его вчера в благотворительном магазине. Шестьдесят долларов за стол и кресло. Надо будет отдать с первой зарплаты.

Рядом стоит небольшой белый книжный шкаф с пустыми полками – видимо, Артур освободил, чтобы Мэдди могла заполнить их сама. Книг у нее с собой немного: пара томиков стихов Джейн Хиршфилд и Барбары Крукер, подаренных мистером Лейвом, и огромный фолиант «Американских фотографий» Уокера Эванса[13], прихваченный из дома. Это был подарок отца на Рождество – Мэдди долго упрашивала купить книгу, увидев ее в библиотеке. Ничего больше так не хотела.

Взгляд падает на дарственную надпись: «Мэдди. С Рождеством. От отца». Только теперь кажется странным, что он не добавил: «С любовью». Они обсуждали это с соцработницей – до какой степени тот опустошен эмоционально. Однако помочь себе может только он сам.

Надо будет купить еще книг. На распродажах они совсем дешевые, чуть ли не приплачивают, чтобы только забрали. У Мэдди будет свое небольшое собрание, будет ребенок, о котором она сможет позаботиться, а еще она станет лучшей студенткой, какую только видел в своих стенах колледж искусств. Они никогда не пожалеют, что дали ей стипендию. Подумать только, ведь она даже не знала раньше о его существовании! Он в ста одиннадцати милях отсюда. Мэдди всегда говорила, что «одиннадцать» – ее счастливое число.

И она будет лучшей помощницей по дому, которую Артур только мог себе представить. Она уже посмотрела онлайн несколько видео, например как гладить.

Кстати!

– Артур! – кричит она старику, который готовит на кухне обед – хот-доги с чили кон карне. Судя по запаху, сейчас режет лук.

Тот появляется у подножия лестницы с заткнутым за пояс полотенцем и небольшим ножом для чистки овощей в руке.

– Да?

– От вас можно выйти в Сеть?

Артур поднимает ладонь к уху.

– Что?

– В Сеть!

– Где белье должно висеть? А на заднем дворе есть веревка. Стиральная машинка и сушилка, кстати, в подвале.

– Да я про интернет!

Он озадаченно хмурится.

– Чего нет? Не пойму, о чем ты спрашиваешь?

Мэдди спускается до середины лестницы.

– Артур, у вас есть компьютер?

– А-а… Нет, нету.

– Ну ничего, я могу сходить в библиотеку.

– Я могу купить…

Нет, ему это ни к чему, а она здесь ненадолго.

– Если я решу, что он мне нужен, я сама куплю с зарплаты, – заверяет Мэдди.

По поводу денег у них состоялся примечательный торг.

Мэдди: Да мне, кроме еды и жилья, ничего не нужно.

Артур: Совершенно исключено! Я буду тебе платить. Как насчет пятидесяти долларов в день?

Мэдди: Пятьдесят в день?! Да ведь это полторы тысячи в месяц!

Артур: Хм, правда?

Мэдди: Да!

Артур (обеспокоенно): Тогда шестьдесят в день?

Мэдди: Артур, мне этого и в месяц будет достаточно. У меня ведь еще будет стипендия, помните?

Артур: Четыреста долларов в месяц – это мое последнее слово!

– Еда пахнет просто потрясающе, – замечает Мэдди.

– Ты как, уже настроена обедать?

– Ага. Только с этого дня готовкой буду заниматься я, ладно?

Артур улыбается. Кто-то звонит в дверь.

– А, забыл тебе сказать, я пригласил на обед мою соседку Люсиль. От нее будет десерт – она замечательно печет.

– Да, вы как-то угощали меня ее апельсиновым печеньем.

– Точно-точно, теперь вспоминаю.

Что-то непохоже, но какая разница?

Мэдди возвращается к себе и развешивает в гардеробной одежду – то немногое, что есть. В глубине виднеется что-то… Хм, детская кроватка. Совсем старая, складная, с нарисованным в изголовье ягненком на розово-голубых облаках. Значит, комната предназначалась для так и не родившегося малыша… Мэдди бережно дотрагивается до кроватки, потом ставит перед ней опустевший рюкзак. Достает из сумочки потрепанное фото матери и ставит на стол, прислонив к стене. Потом спускается в кухню.

Артур еще не успевает их познакомить, как Люсиль тут же восклицает:

– Чудесно выглядишь! Недаром говорят, что будущие матери словно светятся изнутри!

Значит, уже знает. Одной заботой меньше.

– Мэдди Харрис, – представляется девушка и протягивает руку. Люсиль пожимает ее неожиданно энергично и восклицает:

– Очень приятно! Я Люсиль Хауард, живу по соседству. – Она показывает на свой дом: – Вон там.

– Да, Артур о вас рассказывал.

Та бросает на хозяина быстрый взгляд.

– Говорил, что вы потрясающе печете. Он давал мне ваше апельсиновое печенье – просто чудо!

– А, ну да… Спасибо, но ты еще не пробовала это!

Она указывает на бисквит в центре стола: с ярко-оранжевой глазурью, украшенный по краю цветами – календулы, кажется.

– Ну, давайте за стол, пока все не остыло, – командует Люсиль и, взглянув на поданные Артуром бокалы с водой, оборачивается к нему: – А молока у тебя нет? Ей ведь нужен кальций! У нее будет ребенок, нужно, чтобы кости сформировались как следует!

Тот выглядит встревоженным.

– Сейчас посмотрю…

Он хочет подняться, но Мэдди кладет руку ему на ладонь.

– Все нормально, я могу и воды выпить. К хот-догам это даже лучше.

– Ну да, – кивает Артур. – Или пива.

– Ей нельзя алкоголь! – пронзительно верещит Люсиль.

– Я знаю, знаю, – успокаивает Мэдди.

Вот ведь приставучая! И все же так прекрасно, что о тебе заботятся, что ты кому-то небезразлична, пусть даже паре нелепых старичков. На самом деле Артур, конечно, чудесный человек. Как и вещи, которые его окружают, вроде мистера и миссис Гамбургер. Они сейчас у Мэдди в рюкзачке. Она признается попозже вечером, что взяла их. И заранее уверена, что будет прощена.

Люсиль опускает шторы в спальне и падает на кровать. Ох, как приятно пахнут простыни. Мэдди их перестирала и отутюжила наволочки – где теперь еще найдешь помощницу, которая бы этим занималась!

Еще она вынесла весь мусор, вытерла пыль, пропылесосила, подмела – в общем, трудилась как Золушка. Вымыла грязные тарелки, вытерла и убрала. Полила сад и растения в доме. Собрала почту в аккуратную стопку. Выбросила из холодильника все, что испортилось, и отдраила полки. Вообще-то Мэдди должна была убираться у Артура, но он сказал: «Дамы вперед», – и вот Люсиль ложится спать, зная, что утром спустится в вернувшую прежний облик кухню – даже еще лучше! Там буквально все блестит! На обеденном столе букет тюльпанов, и один цветок стоит в ванной, в маленькой бутылочке из-под аспирина. Лучше бы, конечно, ее не видеть, но тюльпанчик помогает забыть, почему та опустела.

Мэдди такая хрупкая – высокая, но тоненькая. Похожа на маленькую птичку, сразу все защитные инстинкты просыпаются, стоит ее увидеть. Чудесная девушка – если бы она еще эту штуку у себя из носа вытащила… Татуировок вроде бы не видно, но подростки сейчас сплошь и рядом делают их на неприличных местах, так что, может быть, тоже где-нибудь есть.

И все же Мэдди – просто прелесть. Умная, вежливая, с юмором и такая внимательная! Как будто заранее предугадывает, что тебе нужно. С Люсиль, правда, не особо разговаривает, в основном обращается к Артуру. Однако помощница прекрасная.

А уж как ей понравился бисквит! Она чуть в обморок не упала, едва попробовав первый кусочек. Закрыла глаза и произнесла: «О-о-о!» – словно в экстазе, граничащем с болью. Ну, надо сказать, бисквит действительно удался – даже по стандартам Люсиль. «Как вы это делаете?!» – выдохнула Мэдди. Люсиль, как обычно, только отмахнулась – да ничего особенного. Хотя на самом деле, конечно, далеко не так! Муку надо было просеять не один раз, а дважды; натереть мускатный орех на маленькой ручной терке, вечно царапающей костяшки пальцев. А украшения в виде цветков, думаете, легко делать? Настоящих под рукой не оказалось, пришлось пойти на компромисс – использовать пищевой краситель (натуральный, разумеется) вместо календулина, который придает им их потрясающий оттенок. К тому же беременным надо следить за тем, что они едят. Одна женщина из церкви, которая тоже ждет ребенка, сказала, что самое тяжелое – отказаться от суши и роллов. Тоже мне трудность – да Люсиль бы в пляс пустилась, если бы ей сказали, что придется от них отказаться.

Она закрывает глаза. Так, что они еще говорили о бисквите? А, да, какой он легкий и воздушный – ну разумеется, это каждый, кто его пробовал, отмечает. Все благодаря яичным белкам, взбитым вручную венчиком перед тем, как влить в тесто. Только так можно добиться нужной текстуры, добавив ровно столько, сколько надо. Пускай в рецепте сказано «шесть яичных белков» – Люсиль о любых инструкциях думает одно: это мы еще посмотрим. Сливки для бисквита она тоже взбивала вручную, пока те не стали как облачко. Мороженое тут не подойдет, он слишком нежный. А вот добрая порция взбитых сливок в самый раз. Правда, многие добавляют в них слишком много ванили, а кто-то вообще не кладет. И те и другие поступают неверно. Нужно буквально чуточку. Люсиль просто делает надрезы на стручке и помешивает им сливки. Если недостаточно, то окунает зубочистку в ванильный экстракт и проделывает то же самое. И – вуаля!

За весь обед Люсиль только раз подумала о Фрэнке – как же жаль, что он все это пропустил. Именно такими словами, буквально. Хотя если бы он остался в живых, вполне вероятно, и ее бы там не было. Да, скорее всего. Жизнь все-таки странная штука. Если начнешь задумываться, просто с ума сойдешь. И так повернуть может, и этак…

Ребенок ведь уже на подходе! Глаз да глаз нужен! Придется почаще туда наведываться, чтобы с малюткой обращались как следует. Про себя Люсиль уже зовет ее Эмма Джин – как любимую куклу в детстве, в честь лучшей подруги, Эммы Джин Бинблоссом. И дочери хотела дать такое же имя… Да, так и станет мысленно называть, а остальным знать необязательно. Родится девочка, точно. Люсиль в этом уверена, а она предсказала пол доброго десятка младенцев и ни разу не ошиблась.

Надо будет предложить помочь с готовкой, тогда и им с Артуром не придется больше есть в одиночестве, и можно будет проследить, чтобы Эмма Джин хорошо питалась. Наверняка есть кулинарные книги для малышей, а если нет, то Люсиль сама такую напишет, раз уж вернулась к преподаванию.

Первое занятие будет через три дня. Она развесила объявления в магазине, библиотеке и в «Уолмарте» на окраине города:

ВОЗВРАЩЕНИЕ

К ДОМАШНЕЙ ВЫПЕЧКЕ

С ЛЮСИЛЬ

Зачем идти в магазин, когда можно сделать все самому? Домашняя выпечка обходится дешевле, больше ценится близкими, лучше на вкус, и это не так трудно, как кажется. Мы начнем с азов и дойдем до изысканных десертов, которыми вы всех удивите. Учитесь у профессионала – не пожалеете!

Пока клюнули только двое. Конечно, Люсиль надеялась на большее, однако, сколько бы людей ни записалось, она будет с ними сама любезность. Они ведь не виноваты, что остальным не хватило ума воспользоваться такой возможностью. А там о курсах начнут рассказывать… Может быть, даже из местной газеты придут интервью брать. Надо, наверное, заранее купить подходящий наряд, а то потом будет некогда. Сфотографироваться для статьи лучше у стола, возле набора кухонной посуды. Рядом положить большой брикет сливочного масла и горку порционного шоколада для выпечки – бумагу наполовину развернуть для художественного эффекта. И выставить уже готовый шоколадный торт на самом красивом плоском блюде с цветочным узором. Пусть снимут с разных точек, а вот крупных планов самой Люсиль не надо. Это обязательно должно попасть на первую страницу – продажи газеты сразу повысятся. Людям нравятся фото еды, особенно тортов.

После первого занятия Люсиль в семь часов вечера уже в изнеможении лежит в кровати. Одно теперь ясно – людям сейчас ничего не объяснишь. Совершенно разучились концентрироваться. И полностью забыли о хороших манерах. Они вообще слышали о словах «пожалуйста» и «спасибо»? Хотя уже уходя, с добрым куском упакованного с собой великолепного фисташкового торта, приготовленного с помощью Люсиль, ученица (из двух записавшихся пришла только одна) все же бросила на прощание: «Ну, спасибо, до свидания».

Ей около сорока, блондинка, слегка вульгарная на вид, зовут Труди. Все время занятия она так и пялилась в свой телефон, положив рядом, хотя Люсиль очень вежливо попросила его выключить. Та сказала, что не может, просто не станет отвечать. И вот каждые пять минут раздавалось то гудение, то свист, то какая-то глупая мелодия. Да что сейчас люди себе думают, почему не могут оторваться от этих экранов?!

Все инструкции приходилось повторять по многу раз. Самостоятельно Труди едва яйцо могла разбить; не хотела ничего взбивать вручную и даже имела дерзость заявить: «Вообще-то есть такая штука – «миксер» называется». Пришлось взять себя в руки и спокойно, с юмором сказать: «Да, надо же? Но знаете что – так вы куда лучше почувствует консистенцию. А еще это неплохое упражнение, чтобы держать себя в форме». На что Труди с вызовом ответила: «Я хожу на частные занятия по пилатесу, так что…» – «Ну и отлично!» – откликнулась Люсиль, закипая, и заставила-таки ее взять венчик. Буквально в руку сунула и своей поверх сжала, добавив неумолимо: «Вот так, поехали». И даже сдержалась потом от злорадства, когда Труди сама поняла, насколько это лучше. «Ого!» – проговорила та, и Люсиль сказала только, как когда-то своим ученикам: «Видите, как просто?»

Были, однако, и приятные моменты. Пока торт пекся, она поделилась кое-какими маленькими хитростями: что чем можно заменить, как наверняка не забыть, какие пряности добавила, а какие еще нет, и что если заморозить обертку от масла, потом ею удобно смазывать сковородки и противни. Труди все записывала в специально выданный маленький блокнотик, это не могло не радовать. Что еще лучше – она придет на следующей неделе учиться готовить шоколадное суфле и обещала привести еще двух подруг. Если они найдут время – обе очень занятые дамы.

Господи! Все же это сложнее, чем казалось!

Люсиль бросает взгляд на дом Артура, где во многих окнах горит свет. Даже завидно. Когда малышка родится, выделят ли ей отдельную комнату, пусть даже это и ненадолго? Места там много, четыре спальни, как и у Люсиль. И почему Артур не продал дом, оставшись один? Правда, то же можно спросить и у себя самой… Свой она купила, получив неплохое наследство после родителей. Он ей очень понравился, и она думала, что со временем у нее появится семья и все это пространство заполнится. Увы, надежды так и не оправдались. Большинство комнат пустует, а ничто не заставляет чувствовать себя такой одинокой, как куча закрытых дверей в собственном доме…

Надо его продать! Продать и переехать к Артуру! Занятия можно и там проводить. У них троих будет что-то вроде коммуны – Люсиль станет готовить, Мэдди убираться, а Артур заниматься садом и выносить мусор. И давить забравшихся в дом пауков – правда, зная соседа, он их скорее выпустит обратно на улицу. Не важно, пусть как угодно избавляется. И от мышей тоже. Хотя у него есть кот, так что тут проблем быть не должно. Люсиль прошлой зимой как-то увидела мышь у себя на кухне, так чуть не запрыгнула на стул, как в мультфильме. Кричала: «Пошла! Пошла! Пошла!» – буквально со слезами, а потом схватила метлу и давай лупить по полу, пока не прибила. До сих пор жалко…

Нет, правда, почему бы им не жить вместе? Было же такое у хиппи с их коммунами. Да и еще раньше – когда-то ведь несколько поколений обитали под одной крышей: дети, родители, дедушки с бабушками, незамужние тетушки, холостые дядюшки… И не было столько унылых одиноких стариков, как… Как они с Артуром. Стоящих у окон, наблюдающих за тем, что происходит снаружи. Каждое утро варящих кофе себе одному. Не было этих ужасных человеческих загонов, которые выдают за «социальные клубы» для пожилых (чтобы не сказать «сексуальные» – Люсиль всякого наслышалась), где дерут умопомрачительные деньги, и чем дальше, тем больше. А ведь теперь они повсюду!

Ее подруга Шарлотта переехала в подобное заведение, когда ей исполнилось восемьдесят два, и говорила, что это была самая большая ошибка в ее жизни. «Знаешь, что произошло в первый же день? Женщина из соседней комнаты подарила мне на новоселье разогнутую проволочную вешалку – сказала, что туалет постоянно засоряется, и ничего больше не помогает, так что они все с ними ходят». Года не прошло, как Шарлотта умерла – а ведь отправилась туда вполне здоровой.

Нет, Люсиль ни за что не стала бы жить в одном из этих мест с каким-нибудь дурацким названием – а они все такие. «Долина ручьев», например, хотя на мили вокруг ни одного нет. Или «Горная роща». При чем тут это? И все внутри на одно лицо, куда ни взгляни, как из инкубатора. Уж лучше потихоньку гнить в собственном доме. Или с Артуром на пару. Вдвоем даже гнить все же приятней. Конечно, вслух так не скажешь – выразишься красивее: вместе преодолеть, бесспорно, финальную часть жизни с хорошим человеком, который понимает тебя, а ты его.

Надо будет как-нибудь осторожно намекнуть – исподволь, чтобы Артур подумал, будто идея сама пришла ему в голову. С мужчинами всегда так – если внушить им, что это они придумали, то все пойдет как по маслу.

Люсиль закрывает глаза, вспомнив о Фрэнке. Был – и вот раз, и нет. Нет, нельзя строить долговременные планы – нужно ловить момент, действовать по наитию, пока все вдруг не пропало. Пока сама еще жива. Она берет телефон и набирает номер Артура.

– Можно мне переехать к тебе? – выпаливает она, едва услышав его сонный голос. – К вам с Мэдди? Я буду готовить и покупать продукты. И платить за аренду.

– Переехать?.. Ну, я не знаю… Только какая еще аренда? Не придумывай.

– Я во всем стану вам помогать. Послушай, Артур, беременной обязательно нужна рядом другая женщина, поверь мне. Ну так что скажешь?

– Да, наверное… Почему бы и нет…

– Ох, спасибо, Артур! Это отличная идея! Вместе нам будет так весело!

Тот зевает в трубку.

– Я могла бы переехать прямо завтра. Перенесу кое-какие мелочи, а потом вызову бригаду грузчиков. Я видела их тут по соседству – молодые ребята в такой красивой униформе. Правда, по-английски, кажется, не говорят, но, думаю, поймут, что я от них хочу. Жестами как-нибудь объясню.

В ответ слышно только глубокое дыхание.

– Артур?

– Алло?..

– Ты что, уснул?

– Нет!

– Значит, завтра я переезжаю?

– Хорошо, Люсиль.

– Тогда увидимся!

Люсиль вешает трубку и остается сидеть, глядя прямо перед собой. «Тогда увидимся!» Как глупо получилось! Словно красотка из старого фильма, кокетливо оглянувшаяся и закинувшая норковую горжетку на плечо по пути к двери. Однако Артур, кажется, не обратил внимания. Ну, он вообще тихоня…

С продажей дома, конечно, пока не стоит торопиться. Сейчас главное – перенести кухонные принадлежности, одежду и кровать. Ну, кое-какие картины и еще пару-тройку вещей – пианино, например, и напольные часы.

Люсиль снова ложится и закрывает глаза. Она будет продолжать свои занятия, ходить за покупками и готовить. Мэдди – убираться, стирать и гладить. За Артуром остаются розы и защита от животных.

На следующее утро Люсиль все же звонит риелтору, Ронде Домм, – ее действительно так зовут, разве не забавно! Просто для предварительной оценки, но та-то в курсе, что это значит, и у нее сразу буквально слюнки начинают течь. О да, она отлично знает дом Люсиль – он просто чудо! Если и внутри все в порядке, то продать его можно буквально за пять минут!

В девять часов, когда Артур спускается завтракать, Мэдди уже убирается на кухне. В джинсах, футболке и бандане девушка выглядит очаровательно.

– Доброе утро!

Артур улыбается и кивает. До утреннего кофе он не особенно словоохотлив. Да и вообще никогда, честно говоря. Всегда был из молчунов – и в детстве, и теперь. Наливает себе чашку – как же здорово, когда не надо варить кофе самому! – и садится за стол.

– То, что надо! – хвалит Артур.

– Спасибо, – отзывается Мэдди и продолжает молча оттирать плиту, как будто здесь никого больше нет.

Это ему по душе – женщины обычно любят поболтать. Нолу всегда раздражала его молчаливость: «Ох, ну почему бы тебе не быть немного поживее?!» Однажды в ответ на это он встал из-за стола, сделал глубокий вдох и загорланил йодль – с полминуты исполнял. Жена так рот и раскрыла: «Я и не знала, что ты умеешь!» – «Ну, теперь знай». – «Почему же ты раньше никогда не пел?» – «Да ни к чему было», – ответил Артур.

Наблюдая за работой Мэдди, он ощущает, как одиночество, ставшее едва ли не основой жизни, понемногу отступает. Так странно – ведь до этого он его почти не осознавал. Однако слишком привязываться к девушке тоже нельзя – она скоро уедет, и он опять останется сам по себе. Накатывает уныние, однако потом Артур вспоминает о переезде Люсиль, и оно тут же сменяется паникой.

– Э-э, Мэдди?

Та оборачивается.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Она подходит к столу и садится напротив. От ее обеспокоенного вида – кажется, решила, будто сделала что-то не то, – у Артура стискивает сердце.

– Я очень рад, что ты здесь, – заверяет он.

Лицо у нее светлеет.

– Я только хотел сказать, что Люсиль звонила вчера вечером и… В общем, она хочет переехать к нам. Я ответил, что не против. Надеюсь, ты тоже?

Мэдди молчит.

– Так да или нет?

Она пожимает плечами.

– Ну, это ведь ваш дом…

Он скрещивает свои тощие ноги и откидывается на спинку стула.

– Значит, решено.

Ну, вот и все. Теперь уже не отвертишься, хотя Артур сам до сих пор не уверен. Вдруг ничего хорошего не выйдет? А если он скажет Люсиль съезжать, то как бы это окончательно ее не добило… Либо, наоборот, он привыкнет к ней, а она решит вернуться обратно, и что тогда? Или она может умереть. Или он… Так, хватит!

Мэдди тем временем, спросив о чем-то, выжидающе смотрит на него.

– Что ты сказала?

– Налить вам еще, пока я не ушла наверх?

– Да, спасибо.

Она берет кофейник и снова наполняет чашку. Артур на вершине блаженства.

Он идет в душ. Мэдди что-то долго не появляется из своей комнаты. Наконец Артур поднимается по лестнице и стучит в дверь. Тишина, однако девушка там, он это слышит. Даже практически видит – голова наклонена, руки стиснуты, дышит часто и неглубоко. Стучит снова, потом приближает губы к щели:

– Мэдди? Если хочешь побыть одна, то я не стану тебя беспокоить. Но если ты не против поговорить, я был бы рад.

Снова молчание. Он спокойно ждет: терпение – одно из преимуществ старости. Осматривает дверь – не мешало бы заново покрыть лаком, – потом свои ладони с обеих сторон. Прислушивается к доносящейся с улицы трели кардинала и отдаленному шуму газонокосилки – спасибо слуховому аппарату. Прикидывает, что сегодня будет на обед… В конце концов снова наклоняется к щели:

– Хорошо, я буду внизу. Дай знать, если что-нибудь понадобится.

Дверь наконец открывается. Мэдди стоит в куртке и с рюкзаком. Снятое с кровати постельное белье аккуратно сложено в изножье. Заметив взгляд Артура, девушка поясняет:

– Я на нем еще не спала, постелила только сегодня утром.

– Что это значит, Мэдди?

– Я съезжаю.

– Почему?

– Сюда перебирается Люсиль, так?

– Ну да, но это не значит…

– Я решила, что тогда мне здесь не место.

– Но почему?

Пауза.

– Мне нужно на автобус.

– Куда же ты поедешь?

Мэдди молчит, не поднимая глаз от пола.

– Можем мы на минуту присесть и поговорить?

Поколебавшись, она все же идет к кровати и опускается на краешек. Артур садится за стол и откашливается.

– Я бы никогда не стал просить тебя делать то, что тебе не по душе. Но я не совсем понимаю, почему ты хочешь уехать. Мне казалось, тебе здесь нравится.

Мэдди кивает:

– Да.

– Тогда…

– Я просто не понимаю, чего ради ей переезжать. Она и так живет рядом! Почему обязательно нужно перебираться сюда?

Артур кивает.

– Я тоже задавал себе этот вопрос. Когда мы вчера закончили разговор, у меня весь сон пропал. Я лежал и думал: «Ох, что же я наделал!»

Мэдди, до этого сидевшая прямая как палка, с вызывающе поднятым подбородком, слегка расслабляется.

– Ведь она из тех женщин, кто лезет абсолютно во все, – продолжает Артур. – Она будет указывать мне, сколько сливок класть в кофе и на какую дырочку застегивать ремень. Когда ложиться и когда вставать. Если я решу посидеть немного у себя в комнате наедине со своими мыслями, Люсиль тут же примчится на всех парах, как огромный океанский лайнер, потребует у меня отчета и вынесет вердикт – нужно мне об этом думать или нет.

Мэдди скрещивает руки на груди.

– Ну так…

Артур поднимает ладонь.

– Подожди, дай мне закончить, каких еще ужасов я себе навоображал. Она немедленно захватит всю кухню…

Девушка пожимает плечами.

– Ну, готовит она хорошо.

– Будет все время трещать о своих победах в магазине и парикмахерской и передавать все сплетни, которые там услышала. На занятия сюда станут приходить посторонние, нарушая наш покой! И не только взрослые – Люсиль еще и курс для детей хочет организовать! «Маленький кондитер» – будет учить их готовить леденцы! Ты слышала, какой гам они поднимают, когда их много? Да у дома крыша рухнет!

Мэдди молчит.

– Но знаешь что? Да, я согласился, не подумав, признаю. Однако вот в чем штука – потом мне пришло в голову кое-что еще…

– Что же? – Ее взгляд направлен в окно, но чувствуется, что она внимательно слушает.

– Как Люсиль, наверное, страшно одной по ночам – у нее всегда в стольких окнах горит свет… Как тяжело она переживает утрату человека, который был ее последней любовью – и первой тоже. Только представь себе: знать, что шансов на личное счастье уже не осталось. Однако жизнь на этом не заканчивается – нужно только найти, из-за чего стоит продолжать жить. И я подумал: Люсиль – она как розовый танк. Понимаешь? Танк, но розовый. А если она начнет слишком действовать нам на нервы, мы ведь всегда можем просто сказать ей. И ничего страшного не случится. Ну что она сделает? Запустит в ответ кексом?

В повисшем молчании в комнату с мяуканьем входит Гордон.

– Ничего, что он здесь? – спрашивает Артур.

Мэдди, не отвечая, похлопывает рукой по кровати, и кот тут же вспрыгивает туда.

– Видишь, он тоже просит тебя остаться. Хочет, чтобы ты была рядом. Всегда.

– Да, знаю, – откликается девушка, поглаживая крупную голову кота.

– Мурлычет, как лодочный мотор, правда?

Мэдди улыбается. Артур встает.

– Ну, стало быть, я пойду сообщу Люсиль неприятные новости.

Она поднимает глаза.

– О чем вы?

– Тебе ведь не хочется, чтобы она жила с нами? Все нормально – и правильно, что ты мне призналась. Я откажу ей. Скажу, что вчера совершил ошибку. Да так оно и есть – надо было сперва спросить тебя. Извини, что не сделал этого. В общем, я пойду, а когда вернусь, может, сядем обедать? Только мы двое, никого больше.

Он делает шаг к двери.

– Артур… – окликает девушка.

Тот оборачивается. Гордон уже лежит у нее на коленях животом вверх, прикрыв глаза.

– Думаете, я не понимаю, что вы пытаетесь сделать?

– Я собираюсь сказать ей, что она не может перебраться к нам. Раз это значит, что тогда уедешь ты.

Она машет рукой.

– Ой, да пусть переезжает! – Ее нога мелко трясется, покачивая кота.

Артур ждет, пока их взгляды не встречаются.

– Ты уверена?

– Да. – Мэдди смеется. – Да, я не против. Я останусь здесь.

– Помочь тебе распаковать вещи?

– Сама справлюсь. Я не то чтобы успела много собрать – здесь только несколько книг и пара футболок.

– Хочешь послушать одну историю, Мэдди?

– Да, конечно.

– У нас с Нолой были хорошие друзья – Том и Джоани Гатри. Они поженились в один месяц с нами, и мы всегда думали, что одновременно заведем детей и они будут играть вместе. Мы с Томом все обсуждали, как соорудим для них качели с горкой и песочницу… Но, как ты знаешь, для нас с Нолой это оказалось невозможно. И дети друзей в каком-то смысле стали и нашими тоже. У них сперва родился один сын – малыш Бобби, – а через четыре года второй, Клайд. Бобби не мог правильно выговорить его имя и получалось «Кайт» – мы все сочли это очень милым, так и прилипло как прозвище… Но к чему я веду: после рождения второго ребенка Джоани выглядела очень подавленной и в конце концов призналась нам, что очень боится, сможет ли любить их обоих, найдется ли в ее сердце достаточно места. Получится ли дать Клайду столько же любви, сколько Бобби, и не предаст ли она старшего, предпочтя ему младшего? И Нола передала Джоани слова своей сестры Патрисии, оказавшейся в такой же ситуации: она почувствовала, будто в груди у нее появилось еще одно сердце.

– Я поняла, Артур.

– Поняла?

– Да. Спасибо вам.

Он снова направляется к выходу, однако Мэдди опять окликает его:

– Артур? Подождите секунду, мне надо вам кое-что сказать.

– Да?

Она исчезает в гардеробной и появляется с мистером и миссис Гамбургер в руках.

– Вот они где! – От радости у Артура прерывается голос. – Откуда они у тебя?

– Я взяла их, – опустив голову, признается Мэдди. – С могилы Нолы.

Поднимает глаза и смотрит – очень серьезно. Что-то она бледновата. Надо будет позже посоветоваться с Люсиль – может быть, нужно добавить в рацион побольше шпината? Или печенки, например?

– Простите меня, пожалуйста, – добавляет девушка. – Я сегодня же отнесу их обратно. Просто… они мне очень понравились, и я думала, что мы с вами можем больше не встретиться. Поэтому я их взяла. Извините.

– Понравились, значит? – спрашивает Артур.

Она кивает.

– Да, такое ретро!

– А знаешь, что забавно? Я ведь собирался подарить их тебе на день рождения! Так что они твои!

– Правда?!

Можно подумать, ей Эйфелеву башню презентовали.

– Конечно.

Мэдди бросается к столу и пристраивает фигурки в дальний угол. Отходит на шаг и оценивающе смотрит, потом слегка сдвигает в сторону.

– Вот так!

Затем вытаскивает из рюкзака небольшую фотографию и ставит рядом. Артур подходит взглянуть.

– Это ты?

– Нет, моя мама.

– А… – Он всматривается уже пристальнее. – Как жаль, что она умерла, когда тебе было всего полмесяца.

– Откуда вы знаете?! – изменившимся, севшим голосом спрашивает Мэдди.

Ой! Артур поворачивается к ней.

– Я все собирался тебе сказать… В общем, я встречался с твоим отцом. После того как ты сбежала, он нашел у тебя мой адрес и оставил мне записку с просьбой перезвонить. Я так и сделал. Мы с ним поговорили. Он боялся за тебя и просил тебе кое-что передать.

– Что именно?

«Скажите, что я готов помочь, если ей понадобятся деньги».

– Чтобы ты возвращалась домой. Он любит тебя и очень хочет, чтобы ты вернулась.

– Так и сказал? – переспрашивает она. Взгляд у нее спокойный.

– Ну разумеется. Во всяком случае, в этом смысле. Точных слов я, конечно, не помню, но да, так и сказал. Думаю, он очень сожалеет о том, как… В общем, ему жаль.

– Ладно, но к нему я все равно не вернусь. С этим покончено. Просто не могу. Мне там плохо.

– Понятно. Но он ведь знает, что ты здесь, верно?

– Знает.

Артур вновь наклоняется к фотографии.

– Красивая женщина.

– Да.

– Ты на нее очень похожа. Наверное, твоему папе это было тяжело…

– Он мог бы радоваться, что она хоть отчасти осталась с ним – во мне, – возражает Мэдди. – Так говорит женщина, которая меня консультирует, и я с ней согласна.

Она умолкает на минуту и потом говорит:

– Хотите, я вам кое-что расскажу?

– Конечно!

– Я думаю, что вы поймете…

– Я весь внимание. «А зачем тебе такие большие уши? – Чтобы лучше тебя слышать, дитя мое». – Он с улыбкой указывает на свои по-стариковски непропорционально огромные и усаживается обратно за стол. Мэдди возвращается на кровать.

– В общем, это довольно странная история… Когда мне было года четыре, я сказала папе, что хочу умереть.

Артур резко втягивает воздух, и девушка поспешно добавляет:

– Это не то, что… В смысле, не от тоски или чего-то такого. Просто в воскресной школе нам рассказывали про рай и ад, и как в первом все замечательно. К тому же папа всегда говорил, что моя мама там, на небесах. И еще нам говорили про грехи, как они пятнают человеческую душу – мне сразу представлялась липкая лента для мух, которая постепенно из белой превращается в черную. И чем старше ты становишься, тем больше у тебя грехов, так что мне казалось, что лучше умереть пораньше – тогда уж точно попадешь в рай.

И, в общем, однажды я сказала об этом папе. Он читал газету на кухне, а я подошла и просто встала рядом – он не любил, когда его отвлекали разговорами в такое время. Но тут он даже сам притянул меня к себе, посадил на колени – такое вообще случалось крайне редко – и спросил: «Что такое?» И я радостно ответила: «Я хочу умереть» – то есть меня тогда эта мысль буквально воодушевила. А он… он буквально взбесился. Столкнул меня на пол и принялся орать: «Никто из нас не явился на этот свет по своей воле! Никто! Но раз уж ты здесь, то приходится мириться с тем, что есть!»

Я не знала, что делать, и не понимала, почему он разозлился. Мне казалось, он тоже обрадуется – ведь я буду с мамой, а он избавится от меня. Я всегда чувствовала себя обузой для него, вечным напоминанием о жене, которой у него больше нет. Думаю, он очень сильно любил ее – по-настоящему любил. А потом потерял – из-за меня. После этого в нем что-то надломилось. И он стал сам не свой.

Артур раскрывает рот, но Мэдди упреждающе поднимает руку.

– Да, я знаю, это не моя вина. Но ощущение было именно такое. Всегда. Каждый день.

Артур кивает. Сцепив руки на коленях, он задумчиво крутит большими пальцами.

– Не знаю, что ответить, Мэдди… Я только думаю, что твой отец был не прав тогда. Мне кажется, ему следовало обнять тебя покрепче и сказать, что ты его милый маленький философ и небеса еще долго-долго будут ждать тебя. Конечно, его поведение было непонятно и обидно для такой малышки. Однако чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь: любовь – это не всегда просто. Иногда все невероятно запутанно. Порой она побуждает нас к чему-то хорошему, порой – к очень плохому. Что я знаю наверняка – где-то твой отец поступал правильно. Потому что посмотри на себя, на то, кем ты стала. И я готов поставить последний цент на то, что он очень любит тебя, Мэдди.

Ее глаза наполняются слезами. Он хочет продолжать, но в этот момент звонят в дверь, и снизу доносится голос Люсиль:

– Э-эй, есть кто дома?

Оба переглядываются.

– Я открою, – решительно бросает девушка и спускается по лестнице.

Артур тем временем заглядывает в открытую гардеробную. Пара туфель – нет, скорее, ботинок. Джинсы, спортивные штаны, три кофточки… Куртка камуфляжной расцветки, почему-то современные дети их обожают. И все. Нет, еще кое-что. Какого?..

– Ну-ка пошел отсюда, Гордон!

Однако кот, махнув хвостом и прижавшись к полу, даже не думает уходить.

– Ладно, дело твое, – сдается Артур.

Он слышит, как внизу Мэдди говорит:

– Давайте возьму.

– Хорошо, только осторожнее, – отвечает Люсиль. – Там разные экстракты, они целое состояние стоят. Нет, нет, с чемоданом я сама управлюсь, он легкий. Грузчики будут уже завтра. Не знаешь, какая комната моя?

– Я сейчас покажу, – откликается Артур, выходя на лестницу.

Его старое сердце пропускает удар. Он собирается отдать соседке комнату, где Нола занималась шитьем. Места там немного, зато светло. Обои в цветочек клеил сам Артур много лет назад. Еще палец тогда порезал, а жена приготовила на обед суп с говядиной и овощами и домашние булочки. Надо же, что только не задерживается в памяти…

Швейная машинка Нолы так и стоит там, в кладовке на полке. Пусть остается на месте – вряд ли Люсиль будет против. Может даже пользоваться, если захочет. Как бы только не упасть замертво, услышав снова знакомое жужжание… Когда-то машинку купили, чтобы шить детские одежки, но именно для этого она так и не пригодилась. Ну ничего, не стоять же ей мертвым грузом.

Артур отводит Люсиль в комнату. Женщина оглядывает стены.

– Обои кое-где отошли, – замечает она. – Ничего, если я немного подклею?

– Конечно. Только вряд ли такие еще выпускают.

– Да… Тогда, может быть, покрасить?

– Почему бы и нет?

– Вот и отлично! Я даже знаю, какой краской. Видела недавно в хозяйственном магазине, еще подумала: «Жаль, мне некуда такую использовать!» Розовая, как в кондитерских – здорово, правда? Именно то, что мне нужно!

«Начинается», – думает Артур. Комната будет похожа на бутылку желудочного сиропа. А, не важно, Люсиль здесь жить. У каждого свои вкусы, и не надо их ограничивать. Сам Артур всегда подчинялся представлениям Нолы, и его это устраивало. Однако теперь он остался один… И знаете что? Ему с самого детства хотелось иметь в комнате настоящее седло – ковбойское, чтобы висело на такой деревянной загородке. Почему бы и не поставить его где-нибудь в уголке? Если родится мальчик, ему наверняка понравится. Будет сидеть на нем, как будто на настоящем скакуне. Да что там – если загородку сделать невысокой и достаточно крепкой, а седло приделать попрочнее, Артур и сам не прочь его опробовать. А вы как думали?

В конце августа Мэдди едет в «Уолмарт» за джинсами для беременных. Она уже почти добирается до нужного отдела, как вдруг видит Андерсона. Поскорее отвернувшись, замирает. Вряд ли он ее заметил – она и сама уловила знакомую фигуру только мельком. Однако нет – сзади раздается голос:

– Мэдди?

Девушка оборачивается. Андерсон небрежно вздергивает подбородок в виде приветствия. Она молчит.

– Ну надо же, кто к нам пожаловал!

– Я думала, у тебя сегодня выходной.

– Так и есть. Пришлось выйти за одного парня, которому нужно на похороны. Звучит волнующе, да – при твоей-то любви к кладбищам?

– Андерсон, у меня много дел, так что…

Тот облокачивается на полку, загораживая дорогу. Стараясь выглядеть привлекательнее, скрещивает руки на груди, чтобы показать бицепсы, но Мэдди теперь плевать.

– Да ладно тебе! У тебя ведь найдется минутка выпить кока-колы? Я могу угостить тебя картошкой фри.

– Нет, мне правда некогда.

– Я тут как-то был около твоего дома. Кучу времени прождал снаружи. Думал, ты увидишь меня и выйдешь. И все зря.

Раньше она бы рассыпалась в извинениях, но не теперь. Оглянувшись, Андерсон наклоняется к ней.

– Я очень хотел тебя увидеть, понимаешь?

Она только фыркает.

– Серьезно, клянусь! Знаю, я наговорил всякого…

– Да. Типа того, что не хочешь иметь со мной ничего общего и вообще я чокнутая.

– Согласен, я вел себя как козел. Но ты меня так ошарашила… Это был просто шок. – Он обегает глазами ее фигуру. – Так ты все еще?..

– Все еще что?

Он пожимает плечами.

– Ну, беременна? – с трудом выталкивает он, будто через порез во рту.

Сказать бы «не твое дело», как Мэдди считает. Однако ей хочется поскорее избавиться от Андерсона, поэтому она отвечает:

– Да. Ребенок появится к Рождеству.

Выражение его лица смягчается.

– О-о!..

Такая реакция сбивает девушку с толку и даже слегка пугает.

– Мне нужно идти, – говорит она и поворачивается.

Он хватает ее за руку.

– Я зайду к тебе вечером. Часов в восемь.

Только этого не хватало. Вдруг отец скажет, где ее искать? Предупредить его? Еще заведется, и кто знает, что тогда будет.

– Я там больше не живу.

– А где тогда?

– Тебя не касается.

Он улыбается.

– Что, с тем стариком, о котором ты мне рассказывала? Который каждый день ходит к жене на кладбище? Нашел себе молодую, чертов развратник?!

Мэдди подается к нему:

– Послушай меня внимательно, Андерсон! Ты можешь прожить хоть тысячу лет – и даже близко не станешь таким человеком, как Артур Мозес! Тебе твое «я» все заслоняет, ты ничего из-за него не видишь. Лучше бы я тебя никогда не встретила!

– Ага, только у тебя ребенок от меня, так что…

– Он не твой! – чеканит она, глядя ему в глаза.

– Ты что, издеваешься?! Ты ведь сама сказала!

– Мы оба тогда много чего наговорили, так ведь?

Мэдди шагает прочь, надеясь, что Андерсон не станет ее преследовать. Так и случается.

Дома она оказывается позже, чем рассчитывала. Зашла еще в благотворительный магазин, где ей повезло отхватить не только отличные джинсы для беременных, но и вполне приличную блузку к ним. Еще и детскую книжку купила для малыша, про деревья. В голове не укладывается – то, что растет сейчас в ней, Мэдди, скоро станет настоящим маленьким человечком, который будет слушать, как ему читают, а потом и сам научится. Невероятно, но это так. Во что еще трудно поверить – наполовину он будет Андерсоном… Хотя в основном она все же думает о ребенке как о совершенно самостоятельном, отдельном от всех существе. Дети всегда словно чистый лист. Главное, чтобы ее малыш рос не в такой атмосфере отчуждения, как она. Всю жизнь с отцом Мэдди чувствовала себя ненужной, лишней.

– Артур? – окликает она, входя. Тишина. – Люсиль? Вы дома?

Похоже, оба вышли, хотя и ненадолго: из духовки доносится запах готовящегося ужина. Заглянув, Мэдди видит, что внутри жарится курица и запекается картошка. На столешнице великолепный пирог с посыпкой – вишневый, судя по выделившемуся из-под корочки темно-красному соку.

Поднявшись в свою комнату, Мэдди убирает купленную одежду, а детскую книжку ставит на полку. Надо будет потом показать Артуру и спросить его мнение – он ведь специалист по деревьям.

На столе рядом с мистером и миссис Гамбургер и фотографией матери Мэдди вдруг замечает что-то новое – симпатичную серебряную рамку где-то восемь на десять дюймов, с еще одним снимком мамы. Хотя нет, это тот же самый, только увеличенный и реставрированный. Теперь он стал куда четче. Девушка берет его и всматривается в счастливое, улыбающееся лицо, уверенно смотрящее в будущее, которое так и не наступило…

Откуда же взялась вторая фотография? Это Артур или Люсиль, больше некому. Не Гордон же. Или… может быть, папа? Нет. Артур, конечно.

Мэдди опускается на стул со снимком в руках. Чувства переполняют. Ей во многом куда легче, привычнее справляться со скорбью и разочарованием, чем с нежданным вниманием и любовью двух стариков. Все, что случилось за последнее время, так странно – ужасно странно. Сложно даже понять, где причина и где результат. Это как искать начало и конец в большой тарелке с горкой спагетти. Если бы дома было по-другому, пошло бы все иначе и в школе? А встретила бы тогда Мэдди Артура? Поступила бы в колледж искусств без помощи мистера Лейва? И научилась бы когда-нибудь так ценить пожилых и их заботу, не пожив здесь?

Снизу слышно, что оба старичка вернулись. Мэдди спускается встретить их.

– Вот и она! – восклицает Люсиль так, будто они ее искали. На самом деле всего лишь ходили за мороженым – в руках у Артура знакомый фирменный пакет в горошек.

– Спасибо за мамину фотографию, – благодарит Мэдди, чувствуя, как перехватывает горло. Наверное, это уже никогда не уйдет – стоит ей подумать о матери, и сердце будто стискивает.

– Это Люсиль придумала, – говорит Артур.

– Нет, моей идеей было увеличить фото Фрэнка, – возражает та. – Я так и сделала. Вырезала из школьного альбома, где тот в спортивной форме – такой красавчик! Глаз не оторвать! А потом Артур предложил сделать то же со снимком твоей мамы.

– Спасибо вам обоим.

– Есть хочешь? – интересуется Люсиль.

Это ее любимый вопрос – особенно если в ответ слышит «да». Тогда она перечисляет, что будет на обед или ужин, а подавая еду, повторяет еще раз. Например, кладет кусочек на тарелку и говорит: «Вот отличное куриное крылышко!»

– Да, очень, – отвечает Мэдди.

– Тогда оба идите мыть руки, а я пока накрою на стол. У нас сегодня жареная курица со свежим розмарином, шалфеем и тимьяном и печеная картошка, подрумяненная со сметаной и сливочным маслом. И салат «Цезарь», только я добавила в него припущенное яйцо – ребенку полезно. И традиционный вишневый пирог с ванильным мороженым.

Одним сентябрьским днем, когда Артур отправляется на кладбище, Мэдди, решив устроить перерыв, отправляется к себе. Она сидит за столом с заветной конфетной коробкой, когда в комнату без предупреждения врывается Люсиль.

– Печенье с орехами и клюквой! – провозглашает она, протягивая поднос с несколькими штучками на бумажных салфеточках. – Я придумала добавить к ним апельсиновую глазурь, получилось просто потрясающе!

Заметив руку Мэдди, прикрывшую коробку, она добавляет:

– Ой, я, кажется, помешала?

– Вообще-то люди обычно стучат, когда входят в чужую комнату.

Румянец на щеках Люсиль блекнет.

– Ничего страшного, – поспешно добавляет Мэдди, отодвигая коробку на край стола. – Но просто на будущее…

– О, я тебя услышала. И отлично поняла. У всех свои секреты.

И тут же указывает подносом на коробку.

– А там у тебя что?

Мэдди поневоле остается только рассмеяться.

– Но, Люсиль, это как раз и есть секрет.

Выдержав паузу, та спрашивает:

– Так что, оставить тебе печенье?

– Да, спасибо.

– Может быть, принести молока? Тебе оно необходимо.

– Я попозже сама налью.

– Почему бы не сейчас? После печенья тебе захочется пить. – Люсиль ставит тарелку на стол и все-таки заглядывает в коробку. – Это что, кукольная мебель?

Мэдди вздыхает и хочет ответить сердитым взглядом, но на глаза в итоге наворачиваются слезы. Да, беременность и правда делает излишне эмоциональной.

– Да. Не весь набор, правда. То, что сохранилось.

Лицо Люсиль смягчается, и она умолкает. Мэдди пододвигает коробку. Почему бы и не рассказать про кольцо с жемчугом и выцветшую голубую ленточку, откопанные едва ли не в мусоре?

– Ох, у меня в детстве была почти такая же мебель, – мечтательно говорит Люсиль. – Можно посмотреть?

Мэдди достает миниатюрные кровать, диван и кресло.

– Надо же… – Женщина складывает руки под подбородком. – Это твои, ты играла с ними малышкой?

– Мамины. Скорее всего, набор был больше, но я нашла только эти.

– Я со своим кукольным домиком постоянно играла. Просто обожала его! Всегда думала – вот такой у меня будет и в жизни, когда вырасту. Весь залитый солнечным светом, и комнатки одна другой лучше! Я расставляла там мебель, повесила кружевные занавесочки на все окна, нарезала квадратиков из ткани и застелила ими кроватки. Даже крошечные подушечки умудрилась сделать – мама отлично шила и помогла мне. И знаешь, каждый раз, как я становилась перед домиком на колени и заглядывала внутрь, мне казалось, что я уже в нем живу. Что все мои мечты уже сбылись там, в будущем, и оно только ждет, когда же я до него доберусь. Домик казался мне самым счастливым местом в мире, настоящим совершенством и… Ну, в общем, это же все была игра, так? Детские мечты глупой девчонки. Ставшей такой же глупой старухой.

Она опускает голову, и в комнате воцаряется тишина. Потом заговаривает Мэдди:

– Иногда, когда я достаю их из коробки, я ощущаю ее присутствие. Мамы, я имею в виду. И чувствую, какой она была. Я… В общем, я тоже расставляю эту мебель – знаю, здесь всего три предмета, но мне и их хватает, остальное можно представить. В детстве я везде устраивала домики – во дворе под кустами, в коробках из-под обуви, которые хранила в шкафу. Ставила вот эти кровать, диван и кресло, а потом вырезала из журналов другую мебель, ковры… Даже то, что находится снаружи: деревья, цветы, птиц. Строила домики и играла, как будто я живу там с мамой. Очень счастливо.

Люсиль, поколебавшись, кладет ладонь ей на голову.

– А знаешь что?

– Что?

– Некоторые вещи обязательно сбываются. Может быть, не так, как мы думали, но непременно.

Мэдди поднимает взгляд и смотрит прямо в выцветшие голубые глаза – радостные и печальные, печальные и радостные одновременно.

– Люсиль?

– Да?

– Может, спустимся в кухню и попробуем ваше замечательное печенье?

Та расцветает.

– Я уж думала, ты никогда не предложишь!

После ужина все трое сидят на веранде, придумывая ребенку имя. Однако дело это слишком сложное, и вскоре разговор переходит на другую тему – продавать Люсиль ее дом или нет. Риелтор, хоть и сказала, что не хочет на нее давить, ведет себя весьма настойчиво. Звонит буквально через день, иногда попадая на Артура, который только рад перекинуться с ней парой слов. Люсиль считает, что они слишком сошлись.

– Эта Ронда – настоящая нахалка! Бесстыжая, каких поискать! Такие пышногрудые бестии вечно считают, что им весь мир принадлежит, я всегда так говорила. В жизни бы с ней дела иметь не стала, если бы она не была лучшей в городе. Никто дороже ее не продаст. Наверное, она все-таки права – до зимы нужно все закончить.

Однако Артур напоминает:

– Ты ничего ей не должна, Люсиль. Не позволяй Ронде заставлять тебя.

Ту раздражает, когда он называет риелтора по имени. И чего ревнует – Ронда довольно приятная женщина, Мэдди ее видела, а Артур готов поболтать с любым, кто позвонит, даже если просто ошиблись номером.

– Но зачем тянуть? Я готова.

– Можно повременить еще немного, – говорит Артур.

Люсиль умолкает, потом спрашивает:

– Может быть, мне вообще лучше переехать отсюда?! На какую-нибудь съемную квартиру?!

– Тут тебе самое место, – заверяет он. – Все идет как надо.

– Но я только несколько недель как въехала. Может, ты потом передумаешь…

– Ничего подобного! Ты ведь счастлива здесь? И нам с тобой тоже хорошо, верно, Мэдди?

– Еще бы! – откликается та.

– Ну ладно, – соглашается Люсиль. – Уговорили.

Некоторое время они сидят, думая каждый о своем. Постепенно наступает вечер, облака розовеют, смолкают птицы, в домах зажигаются огни.

– Знаете, – произносит вдруг Люсиль, – я только недавно осознала это. Счастье, я имею в виду. Сегодня, пока вас обоих не было, я вышла посидеть на веранде и посмотрела на свою, прежнюю. И мне стало так грустно, когда я вспомнила, как жила раньше. По большей части просто ужасно, если честно. Да, конечно, я притворялась, что все нормально – даже перед собой, – но на самом деле ничего подобного. Здесь мне гораздо лучше. И вот я сидела и думала об этом, как вдруг у меня возникло очень странное ощущение – будто рядом со мной сидит счастье. Вон там. – Она указывает на стул Мэдди. – Словно оно живое… Клянусь, я буквально чувствовала его присутствие – бывает такое, что не смотришь на человека, но знаешь, что он здесь. Понимаете, о чем я?

– Конечно, – кивает Артур. – Со мной так каждый день происходит на кладбище.

Мэдди думает: «А у меня с мамой».

– В общем, не важно, – продолжает Люсиль. – Я просто ощутила его присутствие. Я боялась даже взглянуть туда – мне казалось, оно тут же исчезнет. Но потом оно само – счастье – заговорило со мной. Оно сказало: «Посмотри на меня». Я повернулась. И услышала: «Ты видишь не меня, ты видишь себя».

– И что это значит? – спрашивает Артур.

– Ну, видимо, то, что все зависит только от нас самих?

– Мне кажется, преподавание пошло тебе на пользу, Люсиль, – замечает он.

– Ты правда не против, что ученики ходят ко мне сюда?

– Если уж на то пошло, ты можешь привести хоть всю русскую армию.

– Ну… ты ведь в хорошем смысле?

– В самом лучшем.

Люсиль поворачивается к Мэдди.

– Мне тут пришло в голову… Скажу начистоту. Как насчет назвать малютку Эмма Джин?

– Если родится девочка?

– Это точно будет она. Я просто знаю, и все. Спроси у врачей, и убедишься.

– Я не хочу знать заранее. Пусть будет сюрприз.

– Не понимаю, – качает головой Люсиль. – Я бы вот обязательно выяснила!

– А я нет.

– Ну, в любом случае никакой неожиданности не будет. Говорю тебе – это девочка. Я все приданое шью в розовом цвете.

– Отлично! Мальчики тоже могут носить розовое.

Люсиль не находится, что сказать, а Артур только почесывает голову.

– Добро пожаловать в новый мир, – улыбается Мэдди.

По газону перед ними пробегает белка с раздутыми от добычи щеками. Люсиль передергивается.

– Фу! Сущие крысы с пушистыми хвостами!

Зверек быстро выкапывает ямку, достаточно большую, чтобы там полностью скрылась голова, потом достает что-то из пасти, подталкивает носом и поскорее засыпает землей.

– Забавно все-таки за ними наблюдать! – со смехом добавляет Люсиль. – Знаете, раньше я не обращала внимания…

– Я люблю смотреть, как они качаются на ветках, настоящие акробатки! – говорит Артур.

– Хвост помогает держать баланс, – поясняет Мэдди.

– Да, верно! – с улыбкой кивает тот.

– Как они вообще находят, где зарыли орехи? – удивляется Люсиль. – Мне кажется, они просто воруют их друг у друга.

– Вообще-то желуди, а не орехи, – поправляет Артур. – И в основном с красного дуба – с белого белки меньше любят. Они облизывают каждый, прежде чем закопать, и отыскивают потом по собственному запаху. Могут учуять его даже под снегом.

– Вот ведь кошмар – всю жизнь питаться одним и тем же!

– Ну, они не только желуди едят. Еще листья, семена, яйца насекомых и даже птичьи, к сожалению. Что еще хуже – ростки весенних цветов.

– И кости грызут, ради кальция, – добавляет Мэдди. – А зимой лижут соль на дорогах.

– Ну, вы двое прямо канал «Природа», – замечает Люсиль.

У них на глазах белка выбегает на дорогу и едва не попадает под машину. Мэдди облегченно выдыхает – подобное она воспринимает близко к сердцу. Дело не только в любви к животным – когда на глазах гибнет живое существо, внутри словно всплывают какие-то темные воспоминания и охватывает ощущение бесцельности и тщетности всего на свете.

Машина останавливается у бордюра, из нее выходит мужчина. В сумерках его плохо видно, но разглядев наконец, Мэдди вскакивает.

– Нет!

Артур в недоумении тоже поднимается.

– Что такое?

Не отвечая, девушка перегибается через перила и кричит:

– Уходи отсюда! Тебе здесь нечего делать!

– Кто это? – спрашивает Люсиль.

– Понятия не имею, – откликается Артур.

Мэдди сбегает по ступенькам и дальше, по дорожке.

– Уходи, Андерсон! Видеть тебя больше не желаю!

– Тогда ты не сказала бы мне фамилию старика, – замечает тот. – Видимо, хочешь, чтобы я тебя спас или еще какую романтическую чушь. Ну, вот я здесь.

– Ничего подобного! Меня не от чего спасать! Говорю тебе, я больше не хочу тебя видеть!

– Ага, так я и поверил.

– У тебя все в порядке, Мэдди? – окликает с веранды Артур. – Кто это?

Они с Люсиль стоят у перил, вглядываясь в полумрак. Андерсон бросает взгляд в их сторону.

– Господи, это с ними ты живешь?!

Мэдди понижает голос:

– Андерсон, пожалуйста, уходи! Давай не здесь. Я позвоню тебе позже, и мы поговорим, ладно? Только не тут.

Она пытается оттащить парня обратно к машине, однако тот грубо выдергивает руку. Потеряв равновесие, девушка едва не падает.

– Мэдди! – вскрикивает Артур.

Она снова хватает Андерсона за плечо.

– Если ты не уйдешь, я вызову копов.

– Да насрать! Они мне ничего не сделают. Я закон не нарушаю.

– Молодой человек! – доносится с веранды. Артур стоит у лестницы с бейсбольной битой в руках.

Андерсон ухмыляется:

– Вы серьезно?

– Серьезно, – отвечает Артур и начинает медленно спускаться, надвигаясь на него.

Парень сжимает кулаки.

– Полегче, дедуля!

Однако тот только прибавляет шагу. Мэдди от испуга застывает на месте.

– Ой, да пошли вы все! Ухожу я, ухожу!

Андерсон бросается обратно к машине, однако недостаточно быстро. Он запрыгивает внутрь и с визгом шин трогается с места, когда Артур практически его догоняет. И припускает следом! Посмотрите только на этого старика!

Внезапно он останавливается и сгибается пополам, упершись руками в колени. Мэдди подбегает.

– Артур, как вы?!

Тот тяжело дышит, однако вид у него торжествующий.

– Главное, ты в порядке?

Она кивает.

– Что у вас там происходит? – обеспокоенно кричит Люсиль с веранды. Из окон соседних домов начинают выглядывать люди.

– Все нормально! – успокаивает соседей Артур. – Ничего не произошло!

И добавляет, взглянув на девушку:

– Ф-фух! Я бы, пожалуй, съел еще кусок пирога, а ты?

Перед сном Мэдди стучится к нему. Артур говорил, что засыпает не сразу – сперва, по старой привычке, перебирает все, что случилось за день.

– Войдите!

Подойдя к кровати, девушка показывает купленную сегодня для малыша книгу о деревьях. Артур берет ее в руки и бережно перелистывает.

– То, что нужно, – выносит он вердикт, возвращая. – Можно было бы и побольше написать, конечно, но для начала пойдет. Ему понравится.

– Может быть, все-таки «ей»?

– Я на этот счет никогда не ошибаюсь! – высоким голосом произносит Артур, пародируя Люсиль, которая уже похрапывает в своей комнате дальше по коридору. – И вообще на любой!

Он пожимает плечами – мол, не все ли равно, – и добавляет:

– Ты будешь очень ее любить.

– Хорошо быть таким уверенным…

– Да, наверное.

Он поднимает на Мэдди карие глаза, кажущиеся под очками огромными. Она никогда ему не говорила, чтобы невзначай не задеть его мужскую гордость, но он такой милый!

– Спокойной ночи, Артур, – говорит девушка.

Вернувшись к себе, она усаживается в розовое креслице с фотоальбомом Уокера Эванса. Внимательно рассматривает каждый снимок, покачиваясь и держа руку на животе. Впереди еще столько всего – скорей бы уже!

Отцвели розы – закончился сентябрь. Чудесное было время: все еще достаточно тепло, чтобы сидеть на веранде после обеда и наблюдать за детьми, выпрыгивающими из школьных автобусов. Одни бегут вприпрыжку, лупя друг друга рюкзачками, другие просто лениво плетутся домой…

Теперь же день на день не приходится – в понедельник может понадобиться куртка, а во вторник впору валяться на траве в одной рубашке. Если, конечно, еще способен – Артур, увы, уже не в состоянии. Нола особенно это любила – могла бросить чистить картошку и лечь смотреть на облака прямо как была. Однажды он вернулся с работы, а жена на заднем дворе, прямо в фартучке и с ножом. Показывает в небо: «Смотри! Видишь, вон там слон?» И вправду похоже, Артур так и сказал. Брак – это когда есть с кем поговорить. О чем угодно.

Как-то они сидят на веранде с Мэдди вдвоем, и та особенно пристально следит, как возвращаются школьники. Спустя немного времени она поворачивается и с грустью говорит:

– Не представляю, как правильно воспитывать детей. Обязательно ведь в чем-нибудь да ошибешься.

Артур выстругивает из дерева птичку для малыша, который скоро появится на свет, и отвечает, не поднимая глаз:

– Да, наверное. Все мы совершаем ошибки, иногда еще даже не успев встать с кровати поутру. Это неизбежно. Главное – продолжать пытаться. И не стесняться просить прощения, когда нужно.

Мэдди пытается сесть, подобрав под себя ноги, но для нее это уже тяжело. Скоро она не сможет их даже увидеть. И завязать сама шнурки тоже… Размеренные движения рук старика успокаивают. Сколько же он всего умеет, хотя никогда не хвастается. И как щедро делится этим, даже слишком. С началом занятий в школе Мэдди упомянула как-то, что всегда любила пеналы, и на следующий день у нее на столе уже стоял один, сделанный из коробки для сигар, с новенькими, блестящими карандашами и розовым ластиком. Мало того, Артур еще и второй соорудил, для малыша, совсем крохотный. Внутри оказалась пустышка – голубая.

Приближается Хеллоуин. Однажды по пути в спальню Артур замечает свет из-под двери Мэдди. Она и так чаще молчит, но в тот день практически рта не раскрыла. Может быть, просто устала: они с Люсиль приготовили с полсотни яблок в карамели для детей – та никак не желала мириться с тем, что родители сейчас к такому угощению относятся с предубеждением. В конце концов был найден компромисс – на каждое прикрепили записку:

ЯБЛОКИ НЕ ОТРАВЛЕНЫ.

ИЗГОТОВЛЕНЫ МАСТЕРОМ-КОНДИТЕРОМ

ЛЮСИЛЬ ХАУАРД.

ЕСЛИ СОМНЕВАЕТЕСЬ,

ЗВОНИТЕ 555–9986

Еще они завернули леденцы в бумажные салфетки, чтобы было похоже на маленьких привидений. Мэдди придумала сделать им страшные черные глаза из ленты для упаковки. Артур тоже сперва помогал, но однообразные действия его быстро утомили. Он отошел якобы в туалет, но так и не вернулся, а устроился подремать в гостиной с котом на коленях.

На стук в дверь Мэдди откликается:

– Кто там?

– Гордон. – Отчасти это правда: тот действительно лежит тут же, у порога.

– Входите.

Артур открывает дверь. Девушка сидит на кровати, прислонившись спиной к стене и закутавшись в сшитое Люсиль лоскутное одеяло. И им же прикрывает что-то, что держала в руках, когда он подходит ближе. Большие глаза расширены еще сильнее обычного, во взгляде нервозность. Может быть, опять этот негодяй Андерсон объявлялся?

– Я просто заглянул проверить, как ты. Все нормально?

– Да, вроде бы.

– Могу что-нибудь для тебя сделать?

Мэдди сглатывает.

– Нет.

Гордон, вскочив на кровать, ложится рядом. Он весь напружинен, словно готов вот-вот прыгнуть, – мускулы напряжены, хвост лениво выписывает в воздухе восьмерки.

Артур неловко ерзает на стуле.

– Мэдди, я не хочу выпытывать, но… Тебя опять доставал тот парень, Андерсон?

– Нет, – чуть слышно отвечает та.

– Тогда что?

Она вдруг начинает плакать. Артур, встревоженный, поднимается и спешит сесть рядом. Гордон занимает новую стратегическую позицию, перепрыгнув с кровати на стол.

– Что случилось? У тебя что-нибудь болит?

– Все нормально. Просто… – Мэдди оглядывается на дверь. – А можно поставить на нее замок?

– Конечно. В этом дело? Боишься грабителей?

– Нет. – Девушка вцепляется в одеяло.

– Мэдди?

Она поднимает глаза.

– Я не хочу, чтобы Люсиль все время сюда врывалась! Она мне нравится, правда, но мне просто нужно… Последний раз она начала рассказывать про роды и напугала меня до смерти!

– Что она тебе наговорила?

Мэдди начинает рыдать в голос.

– Сказала, что чувство будет такое, словно меня разрывает пополам! – Утерев красное от слез лицо, добавляет вполголоса: – Где она сейчас? Она нас не услышит?

– Спит. Я как раз проходил мимо ее двери – звук такой, будто лесопилка работает. Эта женщина могла бы в симфоническом оркестре за половину состава выступать.

Мэдди невольно смеется.

– Я, кстати, не уверен в познаниях Люсиль относительно родов, – добавляет Артур. – У нее ведь нет детей.

– Да, знаю, но она со многими матерями разговаривала…

– Я могу то же сказать о себе.

– Правда?

– Ну, не со многими, конечно. Это все же женские дела… Но могу сказать тебе, что одна подруга Нолы, например, родила за каких-то полчаса. Ребенок вылетел из нее все равно что ядро из пушки.

– Но это же был не первенец?

– Нет. А откуда ты знаешь?

Мэдди вытаскивает из-под одеяла то, что прятала там. Это потрепанный том «Рождение ребенка. До, во время и после».

– Здесь говорится, что первые роды самые долгие. И в интернете везде то же самое. И еще куча всего – нужен наркоз или нет, что надо делать и чего нельзя, этапы родов и как дышать… Только я уже ничего не понимаю! Я не хочу навредить малышу, но совсем запуталась! Не знаю, что правильно, а что нет! – Она снова начинает плакать. – Вот если бы со мной была мама!

Разрыдавшись, она закрывает лицо руками и принимается раскачиваться взад-вперед. У Артура перехватывает горло. Покивав, он наконец говорит:

– Но ты ведь записалась на курсы, верно? Метод Лампаса – так, кажется?

Она всхлипывает.

– Ламаза.

– А, вот как. – Он выпячивает нижнюю губу. – Ламаза. Что это вообще значит?

Мэдди пожимает плечами.

– Не знаю. Но это только через пару недель, и мне даже не с кем пойти. Все остальные будут с мужьями, а я одна как дура?

– Нет, не одна, – возражает Артур.

Она поднимает на него глаза.

– Я пойду с тобой.

– Вы не обязаны… Нет, Артур, я и сама справлюсь. Просто…

– Я только предложил. Если не хочешь ходить туда одна, я составлю тебе компанию. Может, будет даже интересно.

– Это очень мило с вашей стороны… Но, видите ли, там нужно садиться на пол.

– И мне тоже?! Зачем?

– Ну, потому что партнер должен быть сзади беременной и помогать ей. Я не очень представляю как, пока только картинки видела.

– Я мог бы взять свой складной стул и сидеть на нем. Или так нельзя?

– Не знаю.

– Ладно, вот как мы поступим. Я пойду с тобой на первое занятие – скажем, что я твой дедушка, идет? Сходим вместе и посмотрим, а там ты решишь, нужно ли тебе мое общество. У меня только середина дня занята, так что в остальное время я в твоем полном распоряжении.

– Согласна! Занятия по вечерам. Только мы не будем говорить, что вы мой дедушка. Вы мой друг.

– Еще лучше, – кивает Артур и встает: спина затекла. Он указывает на книгу: – Откуда это у тебя?

– Из благотворительного магазина.

– Похоже, довольно старая.

– Да, наверное. Я, конечно, смотрю и в интернете, захожу в библиотеку, но книги мне нравятся больше. Люблю читать вдумчиво, и картинки в старых книгах классные. Все мамочки такие симпатичные, с красивыми лентами в волосах. У меня уже целая библиотека.

Артур оглядывает комнату.

– Где же она?

Мэдди выбирается из кровати и открывает дверь гардеробной. На полу стоят стопки книг. Артур подходит ближе, всматриваясь. В основном здесь о родах и беременности, неделя за неделей. Его внимание привлекает заглавие одной из верхних: «О чем бы попросил ваш малыш, если бы умел говорить». Он берет ее в руки.

– Эту ты уже читала?

Мэдди кивает.

– Интересная?

– Да, пожалуй. Вы вот знали, что ребенок в животе у матери уже может слышать музыку?

– Серьезно?

– Ага.

Артур понижает голос до шепота:

– И как мы говорим сейчас – тоже слышит?

– Да, там так пишут. И еще может сосать большой палец. А когда они рождаются и начинают тянуться ко всему руками, то пытаются ловить солнечных зайчиков. Сжимают кулачки и думают, что поймали. Здорово, правда? Еще они любят, чтобы им рассказывали что-нибудь или пели. Иногда им нравится прижиматься к матери – их можно носить с собой в слинге, я уже научилась, как это делать, – а иногда они хотят побыть одни, наедине со своими мыслями, можно сказать. Я так читала.

– Хм… – Артур подходит к окну и выглядывает наружу. Полная луна серебрит верхушки деревьев. Повернувшись, он смотрит на девушку – на мгновение та кажется ему совсем юной, словно неоперившийся птенец. – Я хотел бы попросить тебя кое о чем, Мэдди.

– Да?

– Я, конечно, не в силах заменить тебе мать. Но все же могу кое-что сделать. Могу выслушать. Могу учиться с тобой всем этим премудростям. Могу пойти с тобой к врачу, если захочешь. Во время родов я буду ждать в приемном покое и стану вторым, кто от всего сердца поприветствует приход ребенка в наш мир.

– Наверное, все же третьим, – с сожалением замечает Мэдди. – Люсиль раньше заняла очередь.

– Ну, на сей раз не ей решать, – отвечает Артур. – Да? Главная сейчас ты.

Она поднимает на него глаза. Он указывает на нее пальцем и еще раз повторяет:

– Ты – главная! Поняла?

– Да!

– Успокоилась немного? Сможешь заснуть?

– Да. Спасибо вам.

Артур снова перелистывает книгу про то, о чем бы попросил малыш.

– Какие славные мальчуганы на картинках.

– Не только, там и девочки есть.

– Да, конечно. Можно взять почитать? Я как раз закончил свой вестерн.

– Конечно, берите.

– Я потом спрошу, если меня что-то заинтересует.

– Ага.

Мэдди ложится и натягивает одеяло до подбородка.

– Можете потушить свет, пожалуйста?

Артур щелкает выключателем и идет к себе. Поскорее разбирает кровать и раздевается, чтобы забраться в постель и увидеть то же, что и Мэдди. А потом обсудить с ней. И с Люсиль тоже.

И как можно было не заметить, что человеку, живущему с тобой под одной крышей, так одиноко!

Листья сменили окраску, но из-за сухой погоды задержались на деревьях вплоть до ноября. Великолепие. Такая красота, что каждый раз, когда выглядываешь на улицу, что-то сжимается в груди. Ярко-желтые, темно-красные, коралловые, а иные разноцветные, словно витражи. Люсиль проглаживает их через вощеную бумагу и развешивает на кухонном окне, как когда-то в школе со своими четвероклассниками.

– Нынешние дети небось только в интернете осенние листья видят, – ворчит бывшая учительница, орудуя утюгом.

Последнее время она постоянно занята рукоделием – салфетки, наволочки и всякая всячина для малыша. В чем спать, на чем лежать, чем укрываться… В основном все розовое. У Артура, когда он услышал в первый раз стрекотание швейной машинки, и правда что-то екнуло внутри, но потом он привык и полюбил этот уютный звук. Все, что ассоциируется с домашними хлопотами, всегда прекрасно – особенно если сам участвуешь в основном как зритель. Когда смотришь, как женщины складывают полотенца перед включенным телевизором. Когда раз в неделю в изножье твоей кровати появляется аккуратная стопка выстиранных и выглаженных футболок, трусов и носков, а рубашки и брюки, вынутые из сушилки еще влажными, тут же отправляются на вешалку, чтобы не осталось ни единой морщинки или складочки. Когда в доме пахнет лимонным маслом, которым Мэдди оттирает деревянные поверхности. Когда ванная сияет. Люсиль забраковала все чистящие средства, которыми Артур раньше пользовался (не то чтобы часто, однако в доме они были, а это чего-нибудь да стоит!). Теперь у них все только органическое, нетоксичное, без глютена и так далее, чуть ли не манна небесная – непонятно, что там такое и где они его покупают. Да и не важно, главное, что везде чисто до скрипа. И уж вообще чудо из чудес – обе почти всегда оставляют сиденье унитаза поднятым.

Люсиль готовит специальные питательные супы и рагу для беременных, а вчера испекла такие глазированные витушки, что от одного запаха инфаркт заполучить можно. Артур так и сказал. «Это не для тебя, а чтобы показать ученикам», – ответила та, но она всегда так говорит, а сама все равно сберегает несколько штучек ему и Мэдди. И себе тоже. Обязательно. Каждое утро посреди кухонного стола на особой голубой тарелочке лежит какое-нибудь лакомство.

– Я набираю вес, – то и дело жалуется Мэдди.

– Так и должно быть! – в унисон отвечают каждый раз старики.

Люсиль хлопотливо (и довольно шумно!) готовится к занятиям – сегодня они с учениками пекут халу с маком, – и Артур решает отправиться к Ноле пораньше. На улице прохладно, но солнышко еще пригревает. В такую погоду вместе с благодарностью за уходящее тепло появляется чувство настороженности – зима не за горами. В магазинах стойки увешаны объемными пуховиками.

Артура будто магнитом тянет к дальнему от могилы жены участку, у самой изгороди, куда долетают звуки с шоссе. Места эконом-класса. Всегда немного неловко перед теми, кто здесь похоронен. Можно подумать, они осознают свое положение… Да если бы и так, им уже все равно. Статус, неравенство, зависть – они теперь выше этого. Осознают и осознают, ничего больше. Так, во всяком случае, Артур думает.

На надгробии в конце ряда вырезан ангел – видимо, ангел-хранитель: крылья сложены, руки молитвенно соединены, взгляд опущен. Подойдя ближе, старик разбирает имя: «Джеймс Линтен. Родился 17 февраля 1970. Умер 3 января 2003».

Еще один совсем молодой. Рак? Нет. «Автомобильная авария: занесло на гололедице. Как раз хотел переключить радио на другую станцию. Сразу все понял, когда машина заскользила прямо под грузовик. Знал, что сейчас умрет, и – поразительно, как это случается иногда, – успел собраться. Был готов к тому, что произойдет».

Артур стоит перед могилой со шляпой в одной руке и стулом в другой. Потом поступает так, как никогда раньше, – раскладывает стул и усаживается у чужого надгробия. Того, кто был готов.

Когда Артур навещал в больнице друзей незадолго до смерти, он всегда видел, как это бывает, – просто спокойствие и отстраненность. И надеялся, что они не просто отводят взор от нашего мира, но и поворачиваются к тому, другому. Ибо поистине всему свое время – кому, как не смотрителю парка, знать. Рождение весной, полнота лета, последнее великолепие осени и тишина зимы.

«Джеймс Линтен. Тридцать два года. Отец близняшек…»

Артур поднимается и складывает свой стул. Нет, о детях лучше не думать – как они бросались к отцу и висли у него на ногах, стоило ему войти в дверь. Джеймс, возможно, и был готов, но они – вряд ли… Ох, да не слишком ли воображение разыгралось? Смех, да и только. Однако, оглянувшись, Артур по-прежнему чувствует что-то там, позади.

Он идет дальше. Вот уже хорошо знакомый каменный пес лежит у надгробия Бенджамина Спенсера, положив морду на лапы. Рисунок индейки на могиле Фриды Лоуни, похожий на детский. Склонившаяся над черным гранитным памятником Бет Энн Кинг плакальщица – эту скульптуру Артур не любит…

Проходит мимо Сьюзен Джеймс: «Погибла, катаясь на водных лыжах в отпуске. Последнее, что видела перед смертью, – облака в летнем голубом небе». А вот Генри Уилкокс: «Прожил 101 год – из чистого упрямства. Никогда не расставался с карманными часами – даже купаясь в ванне, клал их на крышку унитаза и то и дело поглядывал. Никто не знал почему. На все расспросы отвечал, что это его дело. Погиб в автомобильной аварии по пути в парикмахерскую – не по своей вине». Брюс Хадсон: «Сорок пять лет, убит в драке, начавшейся из-за неудачной шутки»…

– Здравствуй, Нола, – говорит Артур, запыхавшись, когда наконец добирается до могилы жены. Он садится. – Хороший сегодня денек. Хотя зима уже дает о себе знать.

Он умолкает и просто сидит, наслаждаясь солнцем, ясным небом и запахом сырой земли. Зимой Нола всегда ставила в доме цветы. Покупала недорогие букеты у флориста почти каждую неделю. Однажды вокруг стоявшей на кухонном столе вазы нападали лепестки, и Артур за завтраком смел их и поправил стебли. Молча наблюдавшая жена наконец не выдержала:

– Что ты делаешь?

– А что? Вянут же.

– Все равно красиво. Когда они вот так осыпаются. Не трогай больше, пожалуйста. Это ведь тоже часть цикла. Я приношу их домой в бутонах, потом они раскрываются, потом опадают… Каждая стадия по-своему прекрасна.

В час нужно идти с Мэдди к врачу. Она сказала, чтобы послушать сердцебиение плода – мол, очень интересно, но Артур подозревает, что это не главное. Они с Люсиль последнее время все пытаются заставить его самого провериться – у него пропал аппетит, падают силы, боли в животе и постоянно клонит в сон. Когда все трое смотрят телевизор, то и дело проваливается – женщины обсуждают что-то, поворачиваются, а Артур дремлет, приоткрыв рот и неестественно вывернув шею. Разве что Гордон не пристает с этим, хотя, если подумать, тоже по-своему следит за хозяином – ходит всюду по пятам и каждую ночь спит в его постели.

Мэдди, наверное, думает, что, только увидев Артура, доктор Хантер тут же отправит его обследоваться. Мол, с малышом все отлично, а вот вы мне что-то не нравитесь. Когда в последний раз сдавали анализы?

Однако вот какое дело – Артур решил, что хватит с него врачей. Что-то с ним произошло – он сам не может объяснить, что именно. Это не депрессия или какое-то недовольство. Скорее даже наоборот, в доме теперь кипит интересная жизнь, звучит смех, все наполнено любовью. Они с Люсиль и Мэдди как дружная семья, где все каждый вечер искренне желают друг другу спокойной ночи. Артур смотрит в будущее с той же надеждой, как когда-то давно. Однако по врачам он больше ходить не хочет. Довольно. Он старик со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он словно в хвосте длинного-длинного поезда. Локомотив уже подходит к конечной станции, но последнему вагону до нее еще далеко. Все нормально. Артур – как те увядающие цветы Нолы. И он готов.

Едва они с Мэдди входят, доктор Хантер буквально бросается к нему.

– Как вы себя чувствуете, сэр? – спрашивает он, пожимая руку и украдкой заглядывая в глаза – видимо, его беспокоят пожелтевшие белки. Сам Артур считает, что это просто свет так падает, не из-за чего волноваться.

– На все сто. А вы?

– О, отлично, отлично.

Врач поворачивается к Мэдди. Они что-то обсуждают вполголоса, потом он мажет ей живот каким-то гелем и прижимает что-то похожее на микрофон. Артур едва не подпрыгивает на стуле, когда раздается громкий и ритмичный, слегка шипящий звук.

– Слышите? – с улыбкой спрашивает доктор Хантер.

Артур ошарашенно смотрит на него.

– Это… Это ребенок?!

– Да, его сердце.

– С ним что-то не так?

– Да нет же! Слышите, какое мощное?

– Но почему оно бьется так громко?

– Ну, звук же усилен…

– Все равно. Должно быть, это мальчик.

– Пятьдесят на пятьдесят, – невозмутимо откликается доктор.

Похоже, он все же знает. Артур пытается поймать его взгляд и многозначительно подмигнуть, но врач уже повернулся к Мэдди. Да и не важно. Даже если бы и ответил тем же – что это значило бы? Ну, например, то, что родится мальчик. И, может быть, его будут звать Артур – почему бы и нет?

За пару дней до Дня благодарения Мэдди возвращается со встречи с администрацией колледжа, куда отправится весной. Пока сложно даже представить, как это будет – жить вместе с другой матерью-одиночкой и учиться… Сегодня как раз показывали комнаты общежития и ясли дневного пребывания для детей. Еще библиотеку с манящими полированными деревянными столами, куда можно приходить заниматься. Два вечера в неделю с ребенком будет бесплатно сидеть кто-то из учащихся. Каждый месяц консультации с руководителем программы – все ли в порядке с адаптацией к условиям и с оценками. С последним, Мэдди уверена, проблем не будет.

Воображение уже рисует картины – за окном валит снег, малыш мирно спит, а она сама сидит в теплой пижаме с учебником по фотографии на коленях. Книги – единственное, что не оплачивается по программе. Артур предлагает дать на них денег, но Мэдди и сама в состоянии их купить. Она уже достаточно отложила.

Автобус уже подъезжает к остановке. Пора возвращаться в реальность. По дороге домой надо будет зайти в библиотеку, поискать кое-какие фильмы. С одной из зарплат Мэдди обновила телевизор, и теперь они втроем смотрят по вечерам старое кино. Ей даже больше сюжета нравится антураж – одежда, телефоны, машины, музыка, танцы. Язык, которым разговаривают герои. Слегка размытая съемка актрис, особенно вблизи (Глория Суонсон в «Бульваре Сансет»[14] с улыбкой-гримасой и безумно вытаращенными глазами: «Мистер Демилль, я готова к крупному плану»).

И, конечно, Артур и Люсиль выступают как два ходячих справочника по той эпохе. Мэдди по сердцу жить с ними, она очень полюбила обоих. Каждый раз, стоит подумать, внутри все словно замирает от какого-то смутного страха – неужели она правда чувствует к ним это? Да, правда.

Вчера вечером они ели шарики из попкорна, приготовленные Люсиль, и смотрели «Манну небесную»[15]. Мэдди, укрытую розовым шерстяным покрывалом, поразили слова песни – идея счастья как воздаяния за перенесенные невзгоды. Судьба в последнее время улыбнулась и самой девушке, но где-то глубоко внутри какой-то голос все зудел, что она этого не заслуживает и что не стоит полагаться на свое везение. Хорошее быстро заканчивается. Или она сама все испортит и останется ни с чем. Однако ей удалось научиться не обращать на него внимания.

Сойдя с автобуса, она направляется к библиотеке. Ребенок толкается, и Мэдди рефлекторно касается бока. Идя дальше, она, как часто это делает, разговаривает с малышом, и вдруг перед ней на светофоре останавливается автомобиль Андерсона. Она замирает. Тот ее не замечает, зато ей отлично видно, как он наклоняется и целует сидящую рядом блондинку. Мэдди практически чувствует вкус его губ. Она стоит и смотрит, не убирая ладонь, и ребенок притихает, будто тоже наблюдает. Несмотря ни на что – вопреки всему, – вдруг страшно хочется оказаться там, в машине, снова быть вместе. Конечно, это полная ерунда, но сердце, словно заарканенное, так и тянется туда. Впервые за все время становится стыдно за свой огромный живот. Рука соскальзывает с него…

Нет, у Мэдди больше нет парня. И неизвестно, появится ли когда-нибудь. Наверное, глупо так думать, она еще совсем молода, но скоро родится ребенок, а это все сильно усложняет… Светофор переключается, автомобиль трогается с места, и она шагает дальше. На губах улыбка – она возвращается домой.

Войдя в кухню, Артур видит там Люсиль – захлопотавшуюся, но счастливую. Сидя за столом, она заканчивает составление меню на День благодарения.

– Пока получается четырнадцать блюд, – сообщает она севшим голосом.

Артур, наливающий себе кофе, чуть не подпрыгивает на месте, но она успокаивающе машет рукой:

– Не волнуйся: это считая клюквенно-апельсиновый соус, просто клюквенный, булочки и четыре вида десерта. Может, и многовато на троих, но что может быть лучше, чем доедать остатки после праздника?

– Ничего! – с готовностью отзывается Артур, отчасти чувствуя себя дрессированным псом, исполняющим команды за подачку.

И все равно это чересчур. Господи, да он сам в последнее время ест меньше Гордона!

– Может быть, нам стоит пригласить кого-нибудь?

– Кого? – хмурится Люсиль.

Как-то никто и на ум не приходит. Все знакомые поумирали…

– Почтальона, например? – вспоминается наконец.

– Ох, Артур, теперь я из-за тебя расстроилась. Нам и позвать-то некого…

– Так я же предложил!

Люсиль опускает руку на стопку кулинарных книг.

– Нельзя же просто взять и пригласить незнакомого человека! Какой еще почтальон?! Кто он нам?

– Ну, он отличный парень… Да ты его знаешь! Такой высокий, худощавый. С бородой. И зовут его… Эдди, вот как! Точно, Эдди!

Люсиль, скрестив руки на груди, пристально смотрит на Артура.

– Эдди, а дальше? Как его фамилия?

Опустив глаза, он молча помешивает кофе. Люсиль утешающе похлопывает старика по ладони.

– Это очень мило, что тебе хочется кого-то позвать, Артур. Похвальное намерение. Но сейчас уже поздно. У всех давно свои планы.

– А как насчет твоих учеников?

– Артур…

– Что?

Люсиль вздыхает.

– Да что такого?

– Преподавателю – я знаю по опыту, не забывай, – нужно поддерживать определенную дистанцию в общении. Наверняка в школе тебе было неловко застать учителя в туалете? Ну вот и здесь то же самое. Нельзя смешивать личное и профессиональное. Это сломает «четвертую стену»!

– Какую стену? – с деланым недоумением оглядывается вокруг Артур.

– Ха-ха, очень смешно. Ты прекрасно понял, о чем речь.

– Ну, я все же думаю, что нам стоит пригласить хоть кого-нибудь. Как насчет отца Мэдди?

– Ты шутишь?! – суживает глаза Люсиль и подается к нему ближе. – Он не самый хороший человек, если ты забыл. И плохо с ней обращался, иначе с чего бы ей жить с нами? Бедная девочка! Нет, нам определенно не стоит его приглашать.

– Может быть, лучше спросить ее саму?

Та как раз входит – при параде, в ярко-красном свитере и черных вельветовых брюках. Просто загляденье! Люсиль говорит, что она похожа на Аву Гарднер[16] – и правда, есть какое-то сходство.

– О чем спросить? – интересуется Мэдди.

– Ни о чем, – поспешно откликается Люсиль, однако Артур громко перебивает:

– Ты не хотела бы позвать на День благодарения своего отца?

– Артур!

Люсиль, отпрянув от стопки своих кулинарных книг, роняет одну из них на пол.

– Я подниму! – говорит Мэдди и протягивает ее хозяйке. Потом, повернувшись к Артуру, добавляет: – Да, я хотела бы пригласить папу. Если можно.

– Ну разумеется! – восклицает Люсиль (Артуру стоит большого труда не закатить глаза от такой стремительной перемены). – Он любит индейку?

Вот так вопрос. Кто же ее не любит? Все равно что про воду спросить. Хотя, зная Люсиль, – если вдруг нет, так она запросто пойдет и купит мясо для первосортного стейка. Она говорит, что денег, вырученных за дом, ей нипочем не потратить, но Артур уже не так в этом уверен. Боялся, будет жалеть о продаже, однако Люсиль лишь изредка, выглянув в окно, отпускает комментарии о возможных переменах со стороны новых владельцев. Вчера, например, готовясь к занятиям, сказала: «Надеюсь, тем, кто туда переедет, хватит ума не вешать на окна ставни».

– Наверное, любит… – отвечает Мэдди.

Люсиль и Артур переглядываются. Обоим не хватает духу спросить – они с отцом что, никогда не отмечали День благодарения?! Ну если сами не готовили, то хоть ходили к кому-нибудь? Или в ресторан выбирались? Не хочется услышать «нет».

– Мы на праздники всегда заказывали китайскую еду, – добавляет девушка. – Утка и курица ему нравятся – наверное, и индейка тоже.

– Тогда я и утку сделаю, – говорит Люсиль, но Артур и Мэдди решительно протестуют. – Ладно, ладно. Я все равно не знаю, где ее сейчас взять. Скажи отцу, чтобы приходил к четырем.

Она поджимает губы, в то же время пытаясь улыбнуться. Артуру поневоле думается – такое впечатление, что у нее запор.

– Ну, вот и отлично! Я раздобуду дров, и мы разведем огонь в камине.

– А я повешу венок на дверь, – добавляет Мэдди.

Гордон, сидящий рядом, подает голос, мяукнув. Кошки, вопреки общему мнению, тоже любят принимать участие.

Люсиль лежит в кровати, мысленно пробегая список дел на завтра. Листки с напоминаниями развешаны на всех кухонных шкафчиках. Уже готовы пироги, два вида клюквенного соуса, кексы, взбитые сливки, фруктовый салат в желе и булочки. И тыквенный хлеб – это гостям с собой. То есть гостю. Одному. Отцу Мэдди. Люсиль до сих пор не уверена, стоило ли его приглашать.

Нет, она, конечно, старается быть доброй христианкой… Иисус призывал всех прощать, как известно, хотя, по ее мнению, тут он зашел слишком далеко. Однако потом она вспоминает когда-то услышанное: не можешь простить всех – значит, никого. От неприятных мыслей она принимается ворочаться. Вот, например, сидящие в тюрьме убийцы. О них там заботятся всякие сердобольные, учат их читать и писать, некоторые даже получают совсем неплохое высшее образование, не говоря уже о еде и бытовых условиях, и все за счет Люсиль и других налогоплательщиков. Чудесно, нечего сказать! Однако что сделало их преступниками? Почему они на это пошли? Что заставило? Они сами по себе плохие или все же нет?

Нет, она, конечно, будет сама любезность: «Добро пожаловать! Спасибо, что пришли! А кем вы работаете? Мэдди говорила, вы отличный рыбак!» и так далее, и тому подобное. Все ради любви к девочке. Пусть даже…

Люсиль включает лампу и садится на кровати, пытаясь унять волнение. А вдруг, пообщавшись с отцом, Мэдди снова утратит уверенность в себе? Ну и где-то в глубине души маленьким червячком засело, а что, если, наоборот, решит вернуться к нему?

В этот момент снаружи под дверь просовывается конверт. Люсиль подбирает его и садится обратно, чтобы прочитать. Они с Мэдди обмениваются так иногда небольшими посланиями. Та отыскивает в благотворительном магазине чудесные канцелярские товары и щедро ими делится. Обе пишут друг другу записки, прилагая найденные в газетах и журналах статьи, комиксы, рецепты, стихи… Иногда девушка пытается подсунуть Люсиль кроссворд – слышала, что в ее возрасте решать их полезно для мозга. Ну уж нет, извините, но ей не до того. И потом, ну закончишь его, а потом что? Вставить в рамочку и на стенку повесить? Спасибо, конечно, но предостаточно будет и готовки с рукоделием, там тоже думать надо.

Открывая клапан, Люсиль втайне надеется найти внутри скандальную историю про какую-нибудь звезду. Ну нравится такое читать, что поделаешь. Как и многим другим, иначе таблоиды не зашибали бы огромные деньги. Хотя и жаль, что современным журналам о кино не хватает того класса, который был у прежних. До сих пор в какой-то книге лежит вырезка со студийной фотографией Ланы Тернер[17] – просто дух захватывает. Сплетни – это, конечно, интересно, но раньше, когда артисты казались далекими и недоступными, отличными от обычных людей, было гораздо лучше. Недавно попался на глаза заголовок в одном журнале – в салоне красоты, Мэдди повела туда Люсиль на день рождения, сделать педикюр: она всегда считала его проявлением пустого, почти греховного тщеславия, а оказалось так здорово!.. Ну не важно, в общем, статья называлась «Звезды – они такие же, как мы». Ничего подобного! Да и не хотим мы этого! Как и с теми же преподавателями. Наверняка ученики Люсиль предпочитают смотреть на нее снизу вверх.

Достав очки, она разворачивает листок с рисунком из двух птичек. Это записка от Мэдди – ее фиолетовыми чернилами, какая-то цитата. Девушка любит отыскивать интересные в самых разных местах, иногда даже в пачках писем, которые покупает на распродажах.

Что такое семья? Конечно же, это определяет не документ, не закон и не случайность рождения. Нет, по-настоящему родными люди становятся нам по нашему выбору – те, с кем мы сами хотим быть связаны. И узы между нами живут в наших сердцах.

Ниже Мэдди приписала:

Спасибо, что пригласили моего отца. Хоть он и не моя настоящая семья, но все же не чужой мне человек.

Переполненная любовью, Люсиль прижимает листок к сердцу. Завтра она будет самой гостеприимной хозяйкой в мире – хоть снимай и показывай как пособие. Она заткнет за пояс саму Марту Стюарт[18] – или кто там теперь вместо нее? Возможно, какой-нибудь гей, для разнообразия…

Люсиль ложится, гасит свет и еще в полусне успевает услышать собственное похрапывание. И почему многих раздражает этот звук? Ей он, наоборот, кажется успокаивающим. Просто белый шум со своим ритмом…

Отец Мэдди подъезжает десятью минутами раньше условленного. Она замечает его машину, останавливающуюся у бордюра, из окна гостиной, где они с Артуром только закончили разжигать камин.

– Папа уже здесь!

Старик, подойдя, выглядывает наружу. Постучав в стекло, жестом показывает, чтобы гость заходил.

– Он вас не видит, – говорит Мэдди.

– Что?

– Он вас не видит!

– Да? – Артур, шаркая, направляется к гардеробной.

– Я встречу, не беспокойтесь. Лучше предупредите Люсиль.

Набросив куртку, Мэдди выбегает. Отец, заметив ее, кивает из-за стекла, глушит двигатель и выходит. Взгляд падает сначала на ее живот, потом поднимается к лицу. Кажется, папа поражен до глубины души, хотя старается не показывать этого. Ну еще бы. В руках у него плетеная корзинка, покрытая оранжевым целлофаном.

– Заходи! – окликает Мэдди, зябко сжимая руки и поеживаясь.

– Сейчас, – отвечает тот, не двигаясь с места.

– Пап?..

– Да-да. – Он подходит к ней. – Хорошо выглядишь. Рад наконец-то тебя увидеть.

– Я тебя тоже. Да, много времени прошло.

Она заглядывает ему прямо в глаза, поняв вдруг, что, кажется, никогда раньше этого не делала. А теперь вот смотрит, и ничего.

– Замерзла? – спрашивает он.

– Нет, все нормально.

Взяв под руку, она вводит его в дом, где их встречают Люсиль в праздничном фартуке с резвящимися индейками и Артур в выходных брюках, белой рубашке и синем галстуке с узорами. И Гордон, который держится позади, но все же показывается, в оранжево-коричневой клетчатой бабочке, которую надела на него Мэдди. На ней самой новое зеленое бархатное платье для беременных. Отец в рыжеватой кофте с вырезом и кофейного цвета брюках тоже выглядит довольно неплохо.

– Это вам, – говорит он, протягивая корзинку Люсиль.

– Бог мой, вы только взгляните! – восклицает та, заглядывая внутрь через целлофан. – Подарочный набор из деликатесов! Чудесно! Мы все обязательно попробуем!

Она улыбается.

– Большое спасибо! И добро пожаловать!

– Очень рады вас видеть! – добавляет Артур. – Как насчет бокала вина? Красное, белое, розовое?

– Еще у нас есть сидр, – вставляет Люсиль. – И газировка.

– И пиво.

Мэдди, стоявшая до этого в стороне, закусив губу, улыбается.

– От бокала красного не откажусь, – говорит отец.

– Сейчас принесу, – откликается девушка. – Присаживайтесь пока. Люсиль, вы тоже.

– Мне нужно подать закуски…

– Я и их захвачу.

– И сними фольгу с индейки!

– Да, поняла!

Старики садятся на диван, отец устраивается в кресле с откидной спинкой. Уже по дороге на кухню девушка слышит голос Люсиль:

– Мэдди говорила, вы отличный рыбак!

Тем же вечером Мэдди сидит одна в своей комнате, рассматривая подарок отца. Это небольшой альбом в кожаной обложке, потрескавшейся от времени, с никогда раньше не виденными фотографиями мамы. На одной она даже беременна Мэдди. Когда та доходит до него, ее палец невольно касается большого живота на снимке и задерживается там.

А вот фото со свадьбы родителей. На маме простое белое платье и цветки гипсофилы в волосах. Они с отцом оба буквально светятся от радости. Молодожены в дешевой квартирке от Армии спасения. Мэдди жадно разглядывает детали – не только самих родителей, но и все, что их окружает. У мамы, как и у нее самой, определенно была та же склонность к экстравагантности – на подставку для телефона наброшен цветастый платок, рядом стоит причудливый подсвечник… Постелью служит матрас на полу, а сверху свисает что-то вроде мобиля из вешалок для одежды с вырезанными из газет ромбиками, перьями и бабочками. Полочки из досок, положенных на кирпичи, уставлены книгами в мягких обложках. Домашние цветы растут в банках из-под кофе…

Есть и фото самой Мэдди, уже после смерти мамы, – совсем немного и неважного качества. Вот месяца в три, судя по почерпнутому из книг и интернета, – лежит на животе, недоуменно приподняв головку, изо рта свисает ниточка слюны. Вот стоит, держась за кофейный столик, – видимо, еще не совсем научилась ходить и нуждается в опоре. Где-то возле воды, возможно, у озера, и все так размыто, что даже сложно определить возраст. Три года? Четыре? В белой мантии на выпускном из детского сада. В новенькой скаутской форме, которая больше так и не понадобилась – Мэдди неуютно себя чувствовала среди всех этих беспрерывно трещащих девчонок, приходящих в неуемный восторг даже из-за плетения фенечек. После первого же раза она попросилась у отца больше туда не ходить и до сих пор помнит его ответ: «Ну да, конечно, как обычно. Ты даже и пытаться не хочешь». Еще один снимок, с тринадцатого дня рождения, где она закрывается от фотоаппарата, и на этом все. Больше нет. И даже ни единого, где они с папой вместе. А ведь у него должны были быть друзья, наверное. Хотя Мэдди такого не помнит. Никто к ним никогда не приходил, он даже редко просил кого-нибудь присмотреть за ней, чтобы самому выбраться куда-нибудь. Сидя с альбомом на коленях, впервые за все время она чувствует щемящую жалость к отцу. И в то же время радостное предвкушение, что теперь они наконец-то смогут сблизиться по-настоящему.

Декабрьское утреннее солнце бьет в окно так ярко, что почти слышен стук. Артур лежит в кровати в синей (выглаженной!) пижаме и размышляет. Жизнь – все же странная штука. Очень странная. Вроде бы все в ней сплошные случайности, но иногда поневоле видишь стоящий за ними грандиозный план. Немного напоминает сквэр-данс[19], где общую картину можно разглядеть только сверху, а самим участникам это недоступно.

Много-много лет назад они с Нолой каждую пятницу по вечерам надевали свои танцевальные костюмы и отправлялись в школьный спортивный зал. На Артуре были брюки, ковбойка на кнопках под перламутр и галстук «боло», а на жене блузка с открытыми плечами и расшитая лентами юбка со множеством нижних под ней, которые закручивались в танце, открывая ноги. И оба плясали ночь напролет с перерывами на пунш и печенье.

На сцене стоял ведущий, говоривший, что кому делать, – почти как Бог. «Все вперед», – говорил он. Начало жизни, первый шаг. «Почтение» – и дамы приседали, а кавалеры кланялись; где теперь такое и увидишь… Разве что, может быть, в Англии. В общем, не важно. «Почтение» – это женитьба.

При фигуре «спиной к спине» твоя партнерша будто исчезает, но на самом деле она позади тебя. Здесь, рядом. Как Нола сейчас. «Ангелом» называли того, кто исполнял все правильно, – как же еще?

«Звезда направо». Артуру нравится вспоминать эту фигуру. Пары сближались, соединяя руки в виде звезды, и двигались вперед, кружась. Он надеется, что так и будет, когда они с Нолой встретятся: оба возьмутся за руки и зашагают навстречу чему-то новому.

Однако, пока он здесь, снаружи поют птицы, в комнате напротив похрапывает Люсиль, девушка, которую он считает своей дочерью, жарит бекон внизу, и в животе у нее шевелится названый внук Артура.

Сегодня он закончит для малыша книгу про деревья – настоящую, подробную. Вообще, людям стоило бы уделять им больше внимания. Одни только названия чего стоят! Каштан прекрасный. Дуб царственный. Кипарис гордый. Нисса лесная. Гледичия сладкая. Ликвидамбар смолоносный. Сам не зная почему, в последнее время Артур втайне ото всех плачет, читая их.

Когда он допишет эту книгу, то начнет другую, про цветы. Потом про птиц. Столько дел!

Сев на кровати, он ощущает досаждающее ему с недавних пор головокружение. Однако оно быстро проходит. Новый день! «Все вперед!»

Рождество. Люсиль входит в дом с веранды, сердито нахмурившись. Мэдди, закончив подбирать иголки под елкой, выключает пылесос и оглядывается.

– Что такое?

– Ничего! – резко бросает Люсиль.

Мэдди терпеливо ждет.

– Я только никак не могу понять, зачем обязательно таскаться на кладбище каждый день, тем более в такую погоду! Ты только посмотри!

Девушка выглядывает в окно. На улице идет легкий снежок, ничего особенного. И температура плюсовая.

– Меня больше беспокоит, что он слабеет с каждым днем.

– Я о чем и говорю!

– Но вы ведь сказали – погода…

– Это все взаимосвязано!

Да, наверное.

– Он себя не бережет!

Мэдди садится. Сейчас будет много слов, а ей уже тяжеловато долго стоять. Внизу будто какое-то постоянное давление. Врач говорит, это оттого, что ребенок уже опустился. За сегодня ей дважды казалось, что у нее начинаются схватки, но пока все ложные.

Люсиль все не унимается, от ее громкого голоса даже Гордон сбежал из комнаты.

– Ладно бы был в форме! Ты слышала, как он дышит в последнее время? Ему нужно показаться врачу, я давно это говорю! Не идет! Мужчины! Думает, раз две женщины за ним ухаживают, то и достаточно! Ничего подобного! Если бы только не шатался каждый день на это чертово кладбище, наверняка бы поправился и набрался сил. Он себя просто убивает, ходя туда! Что ему там нужно?!

– Побыть с Нолой, – спокойно отвечает Мэдди.

– Это невозможно! Она умерла! Она была чудесной женщиной, и я знаю, что он очень ее любил, но ее больше нет! Нет!

– Только не для него, – возражает девушка.

Люсиль бросает на нее взгляд.

– Да, конечно, я все понимаю… Фрэнк для меня тоже не умер. Но я же не таскаюсь постоянно к нему на могилу, чтобы сидеть там, как какой-то… стервятник!

– Вы не правы, Люсиль.

Та опускает глаза.

– Да, знаю. Это я зря сказала. Но любить кого-то и после смерти – еще не повод так рисковать своим здоровьем. Я же не бегаю на кладбище к Фрэнку по такому холоду!

– Вы ведь, кажется, говорили, что его кремировали?

– Это не важно, ты поняла, о чем я.

Мэдди поправляет подушку у себя за спиной. Вот опять схватка, но снова ложная.

– Идея! – восклицает Люсиль. – Почему бы прямо у Артура в комнате не соорудить Ноле алтарь? Ну, знаешь, делают такие, ставят на них свечи, кладут четки, апельсины и прочее? И не надо будет никуда ходить, она всегда будет рядом! Даже если ночью проснется, включит свет, и вот она тут. Гораздо удобнее!

– Он не согласится.

– Почему?

Мэдди пожимает плечами.

– Ее там не будет.

– Но ее нигде нет!

Поднявшись, девушка начинает шагать по комнате.

– Понимаете, для Артура она там, на кладбище. Там он ощущает ее присутствие и говорит с ней. Я его понимаю. Я тоже чувствую что-то на кладбищах. А вы нет?

– Нет. Не чувствую и даже не хочу. Здесь жизнь, там смерть, вот и все. И вот что я еще тебе скажу… – Она вдруг запинается, взглянув на Мэдди. – Ты что… описалась?!

Та качает головой.

– Нет. Кажется, у меня отошли воды.

– О господи!

– Вызовите такси.

– Я сама тебя отвезу, давай в машину!

– Вызовите такси! – твердо повторяет Мэдди. – И оставьте Артуру записку.

«Розалинд Мэзерс. Родилась 1 августа 1933. Умерла 1 августа 2011. Занималась наукой и добилась определенных успехов. Работала в больничной лаборатории. Вышла замуж за врача, трудившегося там же. Двое светловолосых детей и двое таких же внуков».

«Тимоти «Док» Стэнли. Родился 22 июня 1950. Умер 4 сентября 2005. Спортсмен – ходил на яхте, ездил на велосипеде, бегал, играл в теннис… И тем не менее. Красивый мужчина: соломенного цвета волосы, зеленые глаза и ямочка на подбородке, как у Кирка Дугласа. Душа компании, мог кого угодно спародировать. Любил собак, всегда держал по меньшей мере двух спрингер-спаниелей. Считал забавным отвечать по телефону: «Кто там?»

«Тед Унгеман. Музыкант. И это при том, что был глух на одно ухо!»

Артур закашливается. Нет времени. Надо идти к Ноле. Сегодня он не взял с собой стул – слишком тяжело нести. Однако обед все же захватил: в одном кармане пальто лежит сэндвич с запеченным мясным фаршем, в другом шоколадное печенье с орехами от Люсиль.

Добравшись до могилы жены, Артур останавливается. Ежится от холода – наверное, нужно новое пальто, это уже не греет. От самого кожа да кости остались, ни грамма жира, несмотря на все усилия Люсиль. Она на хлеб столько масла мажет, что впору его оптом закупать!

Артур медленно разворачивает сэндвич.

– Здравствуй, Нола. Прохладно сегодня. Ты никогда не любила зиму… Нет, не возражай, я лучше знаю, пусть даже ты никогда не жаловалась по этому поводу, в отличие от многих. Как будто их нытье что-то изменит! Я иногда думаю, насколько бы тише и спокойнее стало в мире, если бы все прекратили плакаться по каждому поводу…

Он оглядывается. В нескольких рядах надгробий от него у одной из могил стоит женщина. Он машет ей, но та, кажется, не замечает. Неподалеку припаркован ее автомобиль, даже двигатель не заглушен. Вскоре она уже спешит к машине, садится в нее и уезжает.

Артуру в такие моменты жаль, что сам он уже не водит. До автобусной остановки, конечно, не так уж далеко, но ждать иногда приходится долго.

– Люсиль вчера приготовила тушеную говядину с вином. Мне очень понравилось, – рассказывает он Ноле. – Помнишь, мы с тобой никогда не понимали, чего ради его переводить, добавляя в еду? Но на самом деле оно того стоит! Я, правда, съел немного и получил от нее взбучку. Но у меня в последнее время что-то нет аппетита.

Он бросает взгляд на половинку сэндвича.

– Даже этого мне одному многовато. Жаль, я не могу поделиться с тобой… Нола, мне нужно тебе кое-что сказать. Мы с тобой как-то раздумывали, кому бы все завещать после того, как нас обоих не станет. В итоге откладывали, откладывали, да так ничего и не решили. Мол, какая разница? Но это было безответственно с нашей стороны. Мы могли бы помочь больнице, или школе, или приюту для животных, например. В общем, вчера я составил завещание. Помнишь Тони Сандерса? Теперь дело перешло к его сыну, малышу Джеффри. Отличный парень, мы с ним уладили это дело. Я оставляю все той девушке, Мэдди. Думаю, ты бы одобрила. Мне так кажется. Дай мне какой-нибудь знак, милая, что ты не против. Какой угодно. Можешь?

Ничего. Ни звука, ни дуновения ветерка, ни движения облачка. Ни птиц, ни машин, ни людей. Пустота.

Убрав сэндвич в карман и держась за надгробие, Артур опускается на колени и снимает шляпу. До чего же земля холодная…

– Нола, я должен еще кое-что сказать. Я не смогу больше приходить. Мне стало слишком тяжело. Я бы хотел пообещать, что это только на время, а потом я вернусь, но вряд ли так получится, милая. Надеюсь, я тебя не разочаровал. Себя – да, но ты, думаю, теперь выше этого. Разочарования, боли и прочего. Я надеюсь, что ты счастлива там и ждешь меня. Больше всего в мире я уповаю на это. – Он целует плиту, букву «Н» в имени жены – Нолы Коррин, Королевы Красоты. – «Я буду любить тебя вечно, под солнцем и луной. Я буду любить тебя даже за гробовой доской».

Эти строки он написал ей на открытке ко дню рождения, когда им было по двадцать с чем-то. Боже мой, двадцать лет… И вот наконец оно – сегодня ждать пришлось дольше обычного, но Нола здесь, в душе, в сердце. Внутри словно зажегся свет. И сразу же становится тепло.

Артур с трудом поднимается, надевает шляпу и идет к остановке. И лишь раз бросает взгляд назад.

Палата Мэдди похожа на оранжерею. Розы от отца, буйное разноцветное ассорти от мистера Лейва и его жены, скромные гвоздички с плюшевым медвежонком от колледжа… И множество букетов от Артура и Люсиль.

Цветы уже погружены в тележку вместе со всем необходимым для малыша, которое предоставила больница. У Мэдди из груди течет молоко, под глазами темные круги, на ней специальное белье для рожениц вроде бабушкиных панталон и видавшее виды зимнее пальто, но она в жизни не чувствовала себя лучше.

Медсестра приносит ребенка. Мэдди с максимально возможной осторожностью отворачивает уголок одеяльца, чтобы взглянуть на личико спящего младенца. Да, никогда прежде она не была так счастлива.

Вошедшая Люсиль говорит, что машина уже на месте, можно ехать.

– Сейчас, только привезут кресло-каталку.

– Что-то не так? – встревоженно спрашивает Люсиль.

– Нет, все нормально, просто здесь так принято. На своих двоих нельзя.

– А… – Она присаживается на краешек кровати. – Почему же так долго?!

Люсиль приносила всему персоналу выпечку в таких количествах, что хватило бы на целый кондитерский магазин, поэтому, видимо, ждет особого отношения. Вполне возможно, что это действительно срабатывает – каталку привозят почти сразу, хотя говорили, придется подождать минут двадцать. Мэдди садится, прижимая к себе младенца, накрывает еще одним связанным Люсиль одеяльцем, потом вторым…

Дорога домой занимает немного времени. Войдя в дом и даже не сняв пальто, Мэдди сразу поднимается к Артуру. Тот уже не встает с постели, лежит, похожий на прекрасную мраморную статую, и глаза у него будто светятся изнутри. Люсиль не может заставить его поесть как следует. Ему нравится только что-то вроде придуманного ею молочного коктейля. Стакан из-под него как раз стоит сейчас рядом – к счастью, пустой.

Старик лежит неподвижно, веки опущены. У Мэдди замирает сердце.

– Артур?

Однако его глаза тут же открываются.

– Посмотрите-ка, кто вернулся, – произносит он неверным голосом. – А где же твое кольцо в носу?

– Сняла, – с улыбкой отвечает Мэдди. – Дети любят все хватать.

– А… Хм, а я только к нему привык. Но и без него ты тоже чудесно выглядишь. – Он приподнимается в кровати. – Можно взглянуть?

Мэдди кладет младенца ему на руки, придерживая машущие кулачки, чтобы не попали старику по носу.

– Это Артур, – представляет она и добавляет, когда от изножья кровати с любопытством приближается кот: – А это Гордон.

Старик едва слышно произносит несколько слов.

– Что, простите?

Не отрывая восхищенных глаз от ребенка, он отвечает:

– Я говорю, что теперь в моей жизни было все. Все, что только можно пожелать в этом мире.

– А сколько еще будет!

Артур кивает, хотя и не особо убедительно.

– Присядь, пожалуйста, Мэдди. Вот сюда, рядом со мной. Я хочу тебе кое-что сказать.

Она садится на кровать, с улыбкой глядя в его старое лицо с благородно выдающимися скулами, испещренное морщинками. На его крупные уши и подрагивающую на горле жилку…

– Нола как-то сказала мне: она хотела бы, чтобы люди могли становиться звездами в небе и смотреть сверху на тех, кого любили здесь, на земле. И я тоже всегда этого желал. Давай представим с тобой, что так оно и есть, пусть даже на самом деле нет, идет?

Мэдди кивает, чувствуя комок в горле.

– Когда я умру, ты… ну, в общем, ищи на небе две звездочки, близко-близко друг к другу. Это мы с ней. Совсем рядом, так что они почти сольются в одну, но все же нас там будет двое. Я и, чуть-чуть правее, Нола. Посматривай на нас иногда.

– Обязательно. Обещаю. Но вам пока рано туда.

– Да-да, конечно, – откликается Артур, снова опуская взгляд на младенца. – Нам еще есть что обсудить. И к тому же мне вдруг стало намного лучше.

Чудесный июньский денек! Птички чирикают на ветках, могилы недавно привели в порядок. Итак, начнем.

«Труди Билингс. Родилась 7 мая 1924. Скончалась 1 октября 2016. Шестнадцатилетней, говорила, что умрет в тридцать пять. Была склонна к истерикам, но ей доставало здравого смысла понимать, что она та еще заноза в заднице. Хотела, чтобы эту характеристику оставили на ее надгробии (отличное чувство юмора, несмотря на вечный пессимизм). Однако родные не согласились, предпочтя другой предложенный вариант: «Наконец-то!» Ха-ха… Работала продавщицей в магазине одежды, пока вся сеть не закрылась. Удобная обувь, обед с собой в бумажном пакете, съедаемый ровно в двенадцать в примерочной, надушенные ватные шарики, подкладываемые в бюстгальтер… Любила фильмы ужасов, чтобы прямо кровь в жилах стыла. Выращивала потрясающие георгины. Ни за что не хотела выбрасывать дисковый телефон, который внуки просто обожали».

«Патрисия Дули. Родилась 29 октября 1922. Умерла 1 мая 2016. Росла с еще шестью сестрами. Работала акушеркой и радовалась рождению каждого младенца, несмотря ни на что. Была ужасно сентиментальна, любила таблички с надписями вроде «Куда гостей ни посади – уютней кухни не найти». И еще снег. Просто обожала. Когда выпадал самый первый, всегда делала „снежных ангелов“ – даже в девяносто лет».

И вот, наконец… «Артур Мозес. Родился 3 апреля 1931. Умер 29 декабря 2016». Глаза Мэдди наполняются слезами. «Настоящий человек. Верный друг. Драгоценный друг». Она кладет к надгробию кремово-белую розу и наклоняется проверить мистера и миссис Гамбургер – сегодня они здесь. Все в порядке. Завтра перенесет их к Ноле. На ее могилу ложится роза кораллового цвета. Всего их, сорванных в саду Артура, три – одна для него, одна для его жены и одна еще кому-нибудь.

Выпрямившись, Мэдди обводит взглядом простирающиеся вокруг акры. Все эти души, покоящиеся здесь! Кладбища поистине полны жизни. «Я жил! Жила! Жил!» – долетает до ушей несмолкаемый шепот.

Сзади слышится глухой звук. Мэдди оглядывается.

– Упала?

Малышка кивает.

– Больно?

– Нет.

– Тогда вставай. – Мэдди раскрывает руки ей навстречу.

– Не буду!

Два года – тяжелый возраст, как все говорят, но Мэдди так не считает. Двухлетки – невероятно интересные. А сколько любви и нежности! Просто нужно терпение.

Достает камеру и делает несколько снимков. На следующей неделе в колледже выставка, Мэдди назвала ее «Старое» и отразила в ней свое отношение к пожилым людям, к вещам из иной эпохи… Для отпечатков использовала серебряную фотопечать. Один из сюжетов – ящик из кухонного стола Артура со всем содержимым. Другой – они с Люсиль, сидящие за тем же столом на фоне бьющего в окно солнца. Надо будет потом попробовать зайти с другой стороны, сделать подборку с детьми. Мэдди бросает взгляд на дочку, нахмурившую лобик и надувшую губки. Похожа на задумавшегося Уинстона Черчилля…

Руководитель говорит, когда-нибудь она будет выставляться в Нью-Йорке. А на прошлой неделе выяснилось, что он отправил два ее снимка в журнал «Популярная фотография» и те их купили. Мог бы и спросить, конечно, но Мэдди его простила – еще бы!

– Нола! Давай поднимайся и бегом к мамочке!

Она снова раскрывает объятия, и на этот раз малышка вскакивает и бросается к ней, крепко прижавшись.

– Ну-ка покажи мне счастливую девочку!

Нола делает шаг назад, широко улыбается, откидывает голову и раскидывает руки. Мэдди смеется.

– Ну что, пойдем? Хочешь навестить бабулю Люсиль?

Та по-прежнему живет, теперь уже в ее доме. Она сама назвалась бабушкой малышки, учит ее печь – уже кое-что получается.

Они идут к выходу, держась за руки. Мэдди кладет последний цветок на одну из могил – не важно чью. Чужих здесь нет. Роза сверху перламутрово-белая, снизу бледно-розовая. У этого сорта сильный аромат, и пахнуть она будет долго-долго. Так Мэдди научил Артур Трулав.

Благодарности

Многие и многие порадовали меня теплым приемом «Истории Артура Трулава». Одной из первых читательниц стала Джули Болтон, давшая проницательный анализ. Кейт Медина, мой давний обожаемый и высоко ценимый редактор в «Рэндом-Хаус», сразу же оценила роман, сказав: «Хотелось бы мне встретить такого Артура в своей жизни!» (на что я ответила: «И мне!»).

Джина Сентрелло, огромное спасибо за веру в эту книгу!

Остальные незаменимые члены команды издательства: Эрика Гонсалес, Анна Питоняк, Авидех Баширрад, Паоло Пепе, Джо Перес, Джо Энн Метш, Ли Мэрчант, Андреа ДеВерд, Барбара Фийон, Кристин Микитишин, Бет Пирсон и Сьюзан Браун – примите мою благодарность за ваши талант и доброжелательность.

Сюзанна Глюк, спасибо за предложения на раннем этапе написания, которые помогли сделать роман лучше. Это просто волшебство!

Благодарю свою писательскую группу: Веронику Чапу, Арлен Малиновски, Марджу Миллс, Пэм Тодд и Мишель Уэлдон. Ваши честность и энтузиазм имели огромное значение. Спасибо, что выносили еженедельные зачитывания вслух огромных кусков текста все то время, что создавался роман.

Филис Флорин, ты знаешь, как много твои слова об этой книге значили для меня, но на всякий случай – вот, черным по белому.

И последнее, но главное – спасибо всем, кто читает мои книги и благодаря кому я могу зарабатывать на жизнь тем, что мне нравится. Это до сих пор кажется мне чудом – пусть так всегда и будет!

Примечания

1

Перевод Ю. Родман. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Перевод Н. Поповского.

3

Песня из фильма 1928 года «Время сирени».

4

Популярная детская передача, выходившая на канале PBS в 1968–2001 гг.

5

Строки из популярных песен 1930–1950-х гг.

6

Игра слов. От англ. True – настоящий, верный и Love – любовь.

7

Самый популярный комедийный телесериал 1950-х гг.

8

Пьеса «Изюминка на солнце» (1959) Лоррейн Хэнсберри (1930–1965). Название взято из стихотворения «Гарлем» афроамериканского поэта Лэнгстона Хьюза (1902–1967) – одного из ведущих деятелей «Гарлемского ренессанса» 1920–1930-х гг.

9

Дина Шор (1916–1994) – американская певица и актриса, одна из самых популярных сольных исполнительниц 1940–1950-х годов.

10

Бродвейский мюзикл, шедший во второй половине 1940-х. Совершил большой гастрольный тур по США и Канаде. Экранизирован в 1956 году.

11

Песня «Сентиментальное путешествие» Дорис Дэй, вышедшая в 1945 году и ставшая неофициальным гимном возвращавшихся на родину американских солдат.

12

Песня на музыку из фильма Чарли Чаплина «Новые времена» (1936). Со словами впервые исполнена Натом Кингом Коулом в 1954 году.

13

Уокер Эванс (1903–1975) – американский фотограф, автор многих известных фотографий, повествующих о жизни на Юге в период Великой депрессии.

14

Фильм-нуар 1950 года о стареющей звезде немого кино, во многом автобиографичный для актрисы.

15

Музыкальная комедия 1936 года. В главной роли – известный певец и актер Бинг Кросби.

16

Ава Гарднер (1922–1990) – американская актриса, одна из ярчайших звезд Голливуда 1940–1950-х гг.

17

Лана Тернер (1921–1995) – американская актриса, секс-символ 1940–1950-х гг.

18

Марта Стюарт (р. 1941) – американская бизнес-вумен, телеведущая и писательница, получившая известность в 1980–2000-х как эксперт по домоводству.

19

Сквэр-данс (букв. «квадратный танец») – американский народный танец, возникший из традиционных английских танцев и французской кадрили. Танцуют четыре пары, стоящие в углах квадрата.

Content

Элизабет Берг
История Артура Трулава

Благодарности

Примечания