Клэр Кэмерон

Последняя из древних

Из-за деяний собственных, поверь,

Мы стали тем, чем стали мы теперь[1].

Джордж Элиот. Миддлмарч

Семья[2]

БОЛЬШАЯ МАТЬ[3]

Толстяк (умер) – погиб от рога зубра

Большая Мать (Большуха) – переселилась в новую семью, завоеванную во время рыбалки

Сын – теперь старший мужчина в семье

Крюк – родился с искривленной рукой

Дочь – на пороге совершеннолетия

Сестра (умерла) – умерла от солнечного укуса

Тот Сын (умер) – разорван пещерным львом

Струк – приемыш, Большая Мать неизвестна

Словарь

Ароо. Междометие, смысл которого зависит от интонации и контекста. Чаще всего означает предостережение, но может использоваться как призыв о помощи или выражение привязанности.

Берлога. Выражение страха, трепета, который вы ощущаете, неожиданно оказавшись слишком близко к месту, где спит медведь.

Бу-у. Трубный звук, издаваемый зубром. Зубры были основной пищей семьи, о которой идет речь, поэтому занимали значительную часть их мыслей.

Вар. Похожее на деготь вещество, получаемое из древесины сосны или березы. Обращенное к человеку, это слово может пониматься как: «Держи голову приклеенной к телу», то есть «оставайся в живых». Слово имело двойное значение, так как передавало еще и умение прочно соединять вещи и важность такого соединения.

Ду-ду-дон. Фраза, обозначающая «Голова моя – зубр»; часто произносится нараспев. Выражает чувство сильного голода, терзающего тело и душу.

Зимняя спячка. Буквально – сон, наступающий в разгар сезона зимних бурь. Имеется в виду не настоящий сон, а вялость, пассивность, замедление жизненных процессов, снижающие расход и потребление энергии в зимний период.

Каменный зуб. Изготовленное вручную каменное орудие.

Каркун. Произведено от «карканья» презираемой всеми птицы вороны. Может нанести большой вред, когда начинает бездумно болтать и шуметь.

Сальце. Чаще всего обозначает сильное тело. Может также пониматься как: «Вонзить бы зубы в это мясо». Выражение активного поощрения, но не прямой комплимент.

Солнечный укус. Болезнь с высокой вероятностью смертельного исхода. Первые симптомы напоминали грипп, затем тело покрывалось красными пятнами, которые превращались в нарывы. Причиной считался солнечный ожог изнутри тела.

Сухостой. Тело по другую сторону земли. Эквивалент нашего представления о смерти, хотя скорее обозначает смену состояния, чем полное исчезновение.

Тепло. Слово означало «семья», но имело и значение физического тепла и безопасности, ведущих к душевному покою.

Пролог

Они думали, что все правильно. Ничего удивительного, ведь они жили маленькими семейными группами. И всегда были среди себе подобных. У фигур, сидевших вокруг костра, были одинаковые вихры на затылках, одинаковый смех, одинаково кривые зубы. Каждый раз, когда одна из фигур поднимала голову, чтобы оглядеться, другие видели, что хоть чем-нибудь да похожи на нее.

А еще они похожи на нас, и поэтому я могу говорить за них. И говорю: все, что вы о них слышали, – неправда.

Они были добрыми и умными. У них были ладони с отстоящими большими пальцами и легкий пушок на спинах. При виде некоторых людей их сердца начинали быстрее биться в груди, и это происходило чаще, чем можно было бы ожидать. Их мозг больше нашего примерно на десять процентов. Многие из нас унаследовали до четырех процентов их ДНК, и теперь, после того как оба генома были сопоставлены, я знаю, что у них он отличался от нашего только на 0,12 процента. Это мелкие различия, но, сказать по правде, очень важные.

У них был чувствительный участок кожи на деснах над передними зубами; приподняв верхнюю губу, они могли чувствовать тепло тела за милю. Их уши могли точно определить место, где капля воды упала в пруд, пусть даже рябь на воде давно исчезла. Их глаза могли видеть уникальный рисунок коры на каждом дереве, и это позволяло им различать деревья так же, как мы различаем человеческие лица.

Если бы они узнали, что я вам об этом рассказываю, то застеснялись бы. Они не обращали особого внимания на внутренние переживания, так как из-за этого тело могло подвергнуться опасности извне. Они бы подняли руку, опустили глаза, слегка порозовели. Если бы они еще жили сегодня, они бы хоте- ли, чтобы мы поняли главное: они были очень похожи на вас.

Но они не живут. Они вымерли. От мысли, что кто-то вымер, делается как-то не по себе.

Вы, вероятно, уже чувствуете себя виноватыми, потому что предполагаете, что я собираюсь обвинить в их исчезновении современных людей. Мы сравниваем себя с ними исходя лишь из одного сурового факта: мы выжили, а они нет. С отличий между этими двумя состояниями, жизнью и смертью, и начинаются все наши неприятности. Мы зацикливаемся на этом единственном различии, больше ни о чем не можем думать. И чувствуем себя виноватыми.

Но меньше всего они хотели бы, чтобы вас печалило то, что их больше нет. Различия мало интересовали их, в глаза бросалось сходство – между временами года, телами и видами.

Их было так мало. Мир, в котором они жили, был огромен и пуст. Чтобы выжить, они пытались сосредоточиться на сходстве.

Если бы вы встретили кого-то из них в лесу – скажем, рыжеволосое существо женского пола по имени Дочь, – то не застали бы ее врасплох. Она бы заранее почувствовала ваше приближение, заинтересовалась еще одним прямоходящим приматом и позволила вам подойти. Она бы подняла шум в кустах, чтобы вы знали, что она там. Может быть, она бросит на землю свое копье, чтобы показать, что не причинит вам вреда. Она растопырит пальцы левой руки и поднимет эту ладонь, чтобы приветствовать вас.

Нужно проявить вежливость – поднять правую руку таким же манером. И медленно двинуться ей навстречу.

Ее тело все в грязных разводах, и его лишь частично прикрывает свободная накидка из зубриного меха. Ей часто бывает жарко и неприятно ощущать на своей коже плотную звериную шкуру. Дыхание клубами пара вырывается из ее носа, выгоняя тепло из ее широкого тела в холодный воздух. Посмотрите на ее плотно сбитые мышцы. Силы в них почти как у медведя. Когда подойдете ближе, вы заметите, что от нее исходит землистый запах зубриного мяса и кисловатого желудочного сока. Она здорова: просто у нее такой образ жизни.

Сделайте глубокий вдох: вы ведь испугались. Так и должно быть. Это инстинкт. Вы еще никогда не видели такого великолепного существа – а ваши предки видели. Они по опыту знали, что она может задушить вас двумя пальцами. И передали этот разумный страх вам.

Но не убегайте. Вы боитесь, потому что инстинктивно признаете, что вы слабее. Помните, что вы ее ничуть не пугаете. Она знает, что она сильнее, и может позволить себе вас рассматривать. Не забывайте, что ничего интереснее она в жизни не видела. Ведь популяция неандертальцев всегда была маленькой, поэтому она видела не так много других прямоходящих тел, а таких, как вы, – никогда. Она не чувствует ничего, кроме любопытства.

Поднимите ладонь. Разведите пальцы, как это сделала она, приветствуя вас.

Подойдите к ней, медленно.

Когда вы окажетесь достаточно близко, прижмите ладонь к ее ладони. Почувствуйте ее тепло. Под вашей кожей течет та же самая кровь. Сделайте вдох для храбрости, поднимите подбородок и посмотрите ей в глаза. Осторожнее, потому что поджилки у вас трясутся. К глазам прихлынут слезы, вам неудержимо захочется разрыдаться. Это потому, что вы человек.

Когда вы посмотрите ей в глаза, то почувствуете прямую связь. Никакой разницы. Каждый из вас точно знает, что читает мысли другого. Потому что мысль у вас одна и та же: я не один.

Часть первая

1

Первое, что запомнится Дочери, – это тепло. Ночь, особенная ночь, о которой она часто думала потом, одна из последних, которую они провели вместе, была наполнена теплом. Ночной воздух был напоен весной, хотя земля все еще была жесткой от мороза. Холод кусал голую кожу.

Когда они спали, они были телом семьи. Так они думали о себе, когда были вместе: одно тело, которое живет и дышит.

Тела прижаты друг к другу и переплетены: изгиб живота прижимается к пояснице, нога закинута на бедро, холодные пальцы ног греются в изгибе локтя.

Когда солнце спрятало лицо, все были уставшими от работы, которую принесла весна. На этот раз не было ночных теневых историй, разговоров или смеха, но когда они все улеглись, Сын, ее старший брат, оглушительно пукнул. Сила этого звука могла бы расколоть бревно. Струк в ответ звонко шлепнул губами по тыльной стороне ладони. Крюк издал смешок, всего один, а Дочь улыбнулась, но на большее ее не хватило из-за усталости. Большая Мать сказала:

– Хм.

И в хижине стало тихо; только тяжелое медленное дыхание.

В самой глубине груды тел лежали Дочь и Дикий Кот. Дочь обычно крепко спала, но в ту ночь проснулась слишком рано и вытянула затекшую руку из-под большого кота. С вечера Большая Мать выгнала его на край гнезда. Наглый кот ждал и, как только услышал свист, с которым воздух равномерно выходил из крупного носа Большой Матери, вполз обратно. Дикий Кот был серым, с заостренными черными кончиками на ушах. Он был ширококостным, крепким, его тело покрывала густая поросль меха. Хвост по всей длине был украшен черными колечками. Он мурлыкнул – звук, к которому он успел приучить Дочь, – и полез к ней обниматься.

Он потерся об нее головой и ушами, и она тихонько мурлыкнула в ответ. Они были добрыми друзьями, к тому же Дикий Кот был самой мягкой вещью, какую она только встречала.

Дочь подцепила ногтем блоху, которая пыталась сбежать из ее подмышки. Еще сонными пальцами она провела по коже, пытаясь стряхнуть насекомое. Движение, тихое ворчание – она промахнулась. Мгновение спустя толстый палец прижался к ее спине. Скользнул по лопатке и толкнул. Это был ее брат Сын, она это поняла по ощущению загрубелой кожи его пальца. Щипок, щелчок – и насекомое хрустнуло на его зубах. Дочь не сказала спасибо. Зачем? Всю жизнь и она ловила блох или вшей на Сыне. Слова могут быть пустыми. А ответный жест исполнен смысла.

И вновь стало тихо. Дочь вздохнула, откинулась назад и снова стала частью клубка тел. Защитный слой костей и мышц слился воедино. Контуры их тел растворились в тепле. Густые ресницы легли на щеки, дыхание замедлилось, длинные руки и ноги стали невесомыми.

Когда одному снился сон, в головах остальных мелькали те же картины, и неважно, помнили ли они их наутро. Сон соединял не только их тела, но и сознание.

Семья лежала вповалку на двух толстых, растянутых зубриных шкурах. Под шкурами находилось ложе из свежих сосновых веток, перекрещенных, чтобы можно было поднять гнездо с холодного земляного пола. Дочь и Струк только вчера поменяли ветки, поэтому воздух был тяжелым от запаха сосны. Тела были укрыты шкурами, обработанными и пережеванными до мягкости.

Сверху они набросили слой меха, чтобы семья чувствовала себя уютно. Гнездо лежало внутри хижины, скрытой в склоне гранитной скалы, – тщательно выбранное место на уступе, над которым вздымалась отвесная скала, а вниз шел резкий уклон. Чтобы добраться до хижины, нужно было пройти по узкой тропе. Не очень удобно, зато хищному зверю не подобраться.

Ложась спать, семья представляла себе, будто вползает в брюхо зубра. По форме хижина и вправду напоминала зубра, из тех, которых они ели.

Задняя часть была низкой и тесной, чтобы держать тепло. Передняя – более укрепленной, с опорами-рогами, всегда настороже. Длинная ветка дерева образовала позвоночник строения. С одного конца она была подперта раздвоенным суком и обмотана шнуром, сделанным из полос кедровой заболони. Когда эти основные опоры были подняты, они уложили на центральную ветвь длинные палки, как ребра. Ветки потолще были закреплены камнями спереди и сзади – как будто ноги для устойчивости. Первая кожа, обработанная мозговым жиром, была натянута на каркас так туго, что вибрировала. Этот скелет был проложен сухими сосновыми сучьями, словно толстым слоем жира. Внешнюю часть составляли необработанные шкуры – плотный мех со спин двух старых зубров-самцов, наброшенный сверху и привязанный обработанными сухожилиями.

Внутри хижины, нагретой телами, было уютно. Сила животных оставалась в их отдельных частях и давала семье особую защиту. На земле, где полно опасности, любая защита драгоценна. А то, что было приятно телу, тешило и душу.

Находясь в хижине, Дочь обычно бормотала про себя одно слово: «Тепло». Ей очень нравилось это чувство единения со столькими бьющимися сердцами, слушающими ушами и со всеми этими глазами, зорко следившими, чтобы ни к одному из тел не подкралось ничто чужое.

Именно так ее кровь распространяла тепло на тела, которые она любила.

Именно благодаря этому она жила.

И намного позже, когда семья исчезла, а Дочь осталась одна, тепло было единственным, что она помнила о той ночи. И она будет давать волю своей тоске в одиноком стоне: «Тепло».

2

В то утро, выглянув из хижины, Дочь почувствовала запах приближающейся весны. Это был первый день охоты, и земля ожила. Солнце трудилось изо всех сил, чтобы очистить землю от зимнего льда. Когда это произошло, стало ясно, как изголодалась земля. Такой же голод жил в животах всех бродивших по лощине зверей. Дочь смотрела на беспокойно качающиеся деревья внизу. Они чувствовали вибрации от рычащих брюх сквозь почву вокруг корней. Холодный воздух цеплялся за сосновые иголки, и каждая прорастающая шишка на конце каждой ветви дрожала в ожидании. Земля неловко ворочалась, освобождаясь от остатков ледяных оков. Одним весна принесла жизнь, а другим – смерть.

Внизу склона Большая Мать ворошила угли в очаге, чтобы разбудить утренний огонь. На старухе были зубриные рога, закрепленные в мягкой шкуре и привязанные к ее голове. Два рога торчали как раз на том месте, где ее низкий лоб переходил в густой волосяной покров. Любой зверь с первого же взгляда мог сказать, что Большая Мать здесь главная. Она была старухой, это значило, что в ее памяти хранилось уже больше тридцати весен. Она потеряла им счет, но ее белесые глаза еще хорошо различали очертания, свет и движение. Ее нос еще мог уловить запах свежего зеленого побега за сотню шагов.

Как глава семьи, Большая Мать всегда решала, на какого зверя в какой день они будут охотиться. Хотя для нее дни охоты закончились, она все равно отправлялась на зубриный брод вместе со всей семьей. В это весеннее время.

Дочь не рискнула бы оставить Большую Мать или других более слабых членов семьи в одиночестве. Недавно к очагу притащился молодой леопард. Он был новичком на их земле, и у него не было своего дома. В прежние времена семья бы без труда прогнала его, но этой весной они были как никогда малочисленны. Они не отважились провоцировать леопарда. И он получил свой кусок мяса.

Когда Сын, брат Дочери, подошел к огню, Большая Мать рассмеялась. Дочь сразу поняла почему. У Сына часто бывала эрекция, и, поскольку одежда висела на нем свободно, было видно, что и этим утром это случилось. Большая Мать смеялась от радости, так как стоящий пенис говорил о хорошем здоровье. А это было счастьем.

К тому времени тело Большой Матери растеряло многое, но улыбка осталась.

Ее смех прозвучал как резкое кудахтанье, и стало видно, что у нее почти нет зубов – осталось только несколько верхних задних слева да два резца справа.

Смеясь, старуха прижала ладонь к щеке, и Дочь знала: ей хотелось бы, чтобы оставшиеся зубы тоже попадали в грязь. Из-за боли она чувствовала себя сухостоем.

Завиток седых волосков торчал из ее подбородка, плоские груди гордо ниспадали на живот. На толстой коже лица виднелся след от слезы. Большая Мать полагала, что мера жизни может определяться такой мелочью, как число морщин, по которым видно, сколько раз телу довелось смеяться, а сколько хмуриться. Поэтому Дочь знала: старуха смеялась часто.

Запахи весны и ее стареющей матери смешались, и это почему-то беспокоило Дочь. Она ведь знала, что Большая Мать в любой момент может упасть и умереть. Она часто поговаривала, что ее дыхание пахнет как задница зубра, ведь она столько лет ела именно это яство. Задняя часть зубра, конечно, пахла резко, но необязательно дурно. Из нее выходил навоз и сладко вонял жизнью. Зубриным навозом, смешанным с песком, можно было обмазать сосновые опоры хижины, чтобы заполнить трещины и не впускать ветер. Нет ничего плохого в том, чтобы помешать влажному ветру дуть вам в шею, и в старении тоже нет ничего плохого. Если у Дочери хватит мудрости прожить так долго, она тоже заслужит этот запах изо рта.

Нужно было быть мудрой, как Большая Мать. Только лучшие инстинкты могли позволить телу достичь старости, и она внушила Дочери, что, когда живешь, оседлав сменяющиеся времена года, перемены неизбежны.

Все вокруг прорастает, растет и в какой-то момент достигает полного расцвета. Тогда жизненная сила начинает отступать и вещь больше не может обновляться. Тогда она умрет – станет сухостоем. Упавший лист начинает разлагаться. Вскоре он становится питанием для почвы. Плодородная почва впитает дождь и станет пищей для дерева. И таким образом в круговороте времени вещи действительно не умирали. Они только менялись. Но все перемены приносили с собой неудобство и волнения. И Большая Мать делала все возможное, чтобы успокоить семью, оставаясь прежней.

Все эти годы она делала свои орудия труда из одного и того же камня, ела одну ту же пищу в любое время года и строила хижины по одному и тому же образцу.

Дочь посмотрела на Сына и восхитилась его блестящими каштановыми волосами. Их глянцевый блеск был признаком здоровья. Собранные за уши волосы были заглажены над покатым лбом и перевязаны лозой.

Спина у него была широкая, плечи так и выпирали, словно две больших скалы. Он пережил свои перемены. Это случилось позже, чем у многих, потому что долгие годы он был худым, а его запасы жира слишком скудными. Перемена включала в себя и определенные настроения в семье, настораживавшие Дочь. Учитывая постоянную близость, настроения приходилось переносить терпеливо. Хотя она притворялась, что ничего не замечает, она знала, что этим летом во время рыбалки он сможет привлечь внимание женщины.

Одной лишь мысли о ярких красках рыбалки хватило, чтобы сердце Дочери учащенно забилось. Слюна затопила ее рот. Голод усилился. Она подумала о мягких икринках в своих пальцах. В прошлом году она поднесла одну к самому глазу и увидела, что в ней как будто отражалась вся река. Эта небольшая речка уже несла в себе новое поколение рыбы, и Дочь хотела напитать свое тело ее силой.

Она совала икринки между задними зубами, разжевывала и слушала, как они лопаются. Она представляла, как держит в руках скользкую рыбью кожу, как ест мягкую оранжевую плоть, и кровь ее как будто закипала.

Когда весеннее солнце поднялось достаточно высоко, чтобы поцеловать скалу, возвышающуюся за хижиной, семья начала двигаться к месту встречи. Другие семьи, которые жили на отдельных излуках реки, тоже отправились в путь. Место на широком участке воды, который разбивался на несколько мелких порогов там, где рукава реки переплетались.

В это время года у рыбы здесь тоже было место встречи. Несясь по скалистым ступеням, одни рыбины разбивались о камни, другие попадались в поджидающие их камышовые сети семьи, третьи становились добычей медведей. А некоторые прорывались. Каждая была в руку длиной, толстая и мускулистая, как бедро, из нижней челюсти торчали два клыка. Они были умными, как вороны, и быстрыми, как змеи. Их чешуя была крапчато-серой, но у самых вкусных на спине горела оранжевая полоса, говорившая о том, что они созрели.

Семья считала, что это лучшая рыба. Не обязательно самая сильная, но ее свойства – хитрость, сила, размер или зоркость – лучше всего соответствовали условиям этого года. Именно они продолжали откладывать оранжевую икру на отмелях выше по течению реки. Новое поколение рыбы народится именно от них.

Голова Дочери была полна мыслей о месте встречи, но она знала, что отвлекаться нельзя. Она усилием воли вернула себя в настоящее, где у очага собралась ее семья – Большая Мать, Сын, Крюк и Струк. Небольшая группа, и выглядели некоторые из них слабее прочих животных. По предыдущим сборам на месте встречи она знала, что вид у них не лучший. Но она не могла позволить беспокойству овладеть ею. Как и навыки охоты, починки и строительства, умение владеть собой входило в процесс ее взросления. Сейчас нужно было сосредоточиться на охоте. Нельзя позволить своему телу потерять собранность, это может поставить их всех под угрозу. Мир так легко потерять.

В то утро Сын первым спустился по крутому склону от хижины к очагу. Участок земли, где обитала семья, еще был в тисках льда, но Сын ничего не имел против холода. Им двигало стремление спариться. Он знал, что спариться сможет, только если на месте встречи будет выглядеть здоровым, а это напрямую зависело от пищи, которую он ел. Весной только зубриное мясо могло удовлетворить нужды его крепких мышц и широких костей.

Он не перестал работать, когда Большая Мать засмеялась. Его эрекция символизировала желание есть и спариваться, и от этого он только делался сильнее. Он улыбнулся, разбросал ногой угли очага, чтобы погасить огонь, и палкой соскреб пепел в сторону. Взяв кусок шкуры, чтобы защитить руки от жара, он поднял каменную плиту с вогнутой поверхностью, на которой делали липкую смолу из бересты. Кто-то из членов семьи когда-то нашел эту плиту, и с тех пор она передавалась от одного тела к другому. Поскольку они часто перемещались, чтобы найти пищу или выследить дичь, носить плиту с собой было неудобно. Каждый год они прятали ее неподалеку от того места, где должна была стоять весенняя хижина. Сын обращался с ней как с драгоценностью. Это был один из немногих предметов, которыми пользовались из поколения в поколение. Именно так вещь становилась драгоценной – благодаря тому, сколько рук членов семьи прикасались к ней раньше. Работа, которую он выполнял, связывала его с членами семьи сквозь время.

Накануне Сын положил несколько слоев березовой коры на вогнутую каменную плиту, чтобы жар от огня вытягивал из бересты черную слизь. Когда к ней прибавились горячие угли, он приклеил липкой смолой треугольный каменный наконечник к деревянному копью. Работать нужно было быстро, пока масса не застыла. Часто облизывая пальцы, Сын давил и мял смолу, пока она не приняла нужную форму. Довольный, он окунул новый наконечник в прохладную воду.

Ожидая, пока смола затвердеет, Сын наблюдал за своим младшим братом Крюком, у которого предплечье было изогнуто, как рог зубра. Большой палец торчал в сторону, а запястье не двигалось. Крюк пытался привязать к голени затвердевшую шкуру, чтобы защитить ногу на охоте, но кривая рука мешала ему. Он мог повернуть ладонь, только вывернув локоть. Похоже, рука у него еще и болела – как всегда при перемене погоды.

Крюк раздраженно сплюнул.

– Струк! – позвал Сын. Это прозвучало как громкий, пронзительный лай. Из-за короткой гортани его голос был высоким. Пронзительный гнусавый выкрик вырвался из его широкой носоглотки, при этом резонируя в глубокой, мускулистой грудной клетке. От громких звуков горло тут же уставало.

Но Сыну нечасто приходилось напрягать горло разговорами. Большая Мать задавала семейной жизни спокойный тон, а в таком тесном кругу многое было понятно и без слов. Горло Большой Матери уставало еще больше, и она не поощряла излишней болтовни, хотя тот, кто наблюдал ее редкие вспышки ярости, вряд ли мог бы назвать ее тихой. Она называла того, кто слишком много болтал, каркуном и, при этом вытянув руку, хлопала по большому пальцу, изображая клюв птицы, которую она презирала больше всего. Вороны кричали и гадили, не обращая внимания на окружение.

Струк услышал свое имя, проследил за взглядом Сына и увидел тщетные потуги Крюка.

Струк прожил уже шесть или семь зим, хотя никто не знал его истинного возраста. Трудно было определить, сколько ему лет, учитывая его хрупкое телосложение.

Сына радовало, что мальчишка старается быть полезным. Струк подбежал к Крюку, сунул тощий палец в середину узла, а другой рукой вытащил конец шнура. Вместе они привязали затвердевшую шкуру к голени Крюка.

Сын думал о том, что положение Струка в семье остается неопределенным. Мальчика нашли на берегу реки еще до начала рыбалки. На место встречи он пришел с другой семьей, но там с ним плохо обращались и почти не кормили. Вскоре они выгнали его из хижины, и он стал скитаться по округе, как бродячий дикий кот, и клянчить объедки. Большая Мать наконец сжалилась над Струком и дала ему хороший кусок рыбы. Тот после этого стал ходить за ней как приклеенный и так и не покинул семью. Но Струк совсем не рос, как полагалось. Сын подозревал, что мальчик чем-то болен. Накануне утром он заставил малыша встать перед Большой Матерью, чтобы она понюхала его дыхание.

Он беспокоился, нет ли у него солнечного укуса. Семья знала, что эта болезнь начинается с дурного запаха изо рта. Вскоре после этого наступала слабость, боли в суставах и спине, рвота. Следующими, часто смертельными, симптомами были красные пятна, которые появлялись на лице, руках и предплечьях, гноились, а затем превращались в волдыри. Солнечный укус обжигал тело и пожирал его, если оно слишком приближалось к солнцу.

Но Большая Мать не нашла у Струка никаких признаков болезни. С виду он был здоров. Тем не менее Сын беспокоился. Даже к этой весне мальчишка не нарастил мышц. Колени и локти буграми торчали из тонких конечностей, глаза навыкате, кожа темнее, чем должна быть. Сын не знал, почему Струк так мал и станет ли расти, если будет есть больше мяса. Но он знал, что кормить мальчишку рискованно. Каждый брошенный ему кусок мог только усугубить потерю веса. Жизнь только и делала, что заставляла принимать решения. Даже прежде чем поймать блоху, нужно было подумать, стоит ли сохраненная кровь этого усилия.

Сын чувствовал, что равновесие в семье нарушено. Возможно, именно его стремление спариться заставило его чувствовать это острее, чем другие. Сын ощущал это давление каждый день.

3

Закончив приготовления, Дочь пошла по узкой тропинке к очагу. Она подошла как раз тогда, когда Сын с восхищением разглядывал их новое копье. В изготовлении новых вещей принимали участие все, и копье не было исключением. Крюк нашел стержень и придал ему форму, Струк приготовил сухожилие, которым обматывался конец копья, прежде чем к нему приклеивался наконечник. Дочь обточила плоский камень, а Сын собрал из всех этих деталей орудие. Никто из них не мог вообразить себя отдельно от других.

Дочь протянула руку и коснулась плеча Сына. Он не оглянулся: зачем, ведь запах Дочери был таким знакомым. Она почувствовала, как бьется его сердце. Все они чувствовали физическую реакцию другого тела на прикосновение мягких участков их кожи – внутренней части запястья, щеки, горла. Дочь заметила, что у Сына снова эрекция. Для этого ему хватило только раз вдохнуть ее запах. Она знала, как выглядит, одетая для охоты, в твердых шкурах, плотно прилегающих к ее голеням и предплечьям. На каждой щеке черной охрой были нарисованы две полоски – знак семьи. На голове копна рыжих волос. На шее она носила ракушку, нанизанную на тонкий шнурок. Гладкая кожа обтягивала мышцы и блестела от орехового масла. Она чувствовала, что имеет над ним власть. При этом он будил в ней что-то хищное. Но она старалась опускать глаза и смотреть в сторону. Если Большая Мать увидит, куда она смотрит, не миновать неприятностей.

В прежние годы после охоты они проводили время за едой и перевариванием пищи под сводами пещеры, скрытой в скале возле их весенней хижины. Огонь они разводили так, чтобы языки пламени разгоняли тьму. Большая Мать вставала перед очагом, так что тень падала на каменную стену, и, пользуясь игрой теней и припевая, рассказывала им истории. Она понимала, что ради этого стоит напрячь голосовые связки.

Чаще всего она разыгрывала историю, которую они особенно любили смотреть и которую Мать считала предостережением. Речь шла о брате и сестре, которых слишком тянуло друг к другу. В то время на месте встречи собиралось много семей. Заметив, что брат и сестра не расстаются, семья выбрала одного из мужчин, чтобы убить их. Им удалось убежать, но спастись бегством можно было, только следуя путем рыбы.

Брат и сестра отправились к морю, в ту часть земли, куда семьи никогда не ходили. Зубров там не было, не было и пресной воды. Они пили только соленую воду и ели только существ с клешнями. Соль отравила их сознание, и они сошли с ума. У них были дети, которые пожали плоды их поведения. Глаза у детей не закрывались, как у морских рыб. Их губы покрылись соленой коркой от воды, которую они пили. На руках выросли клешни, как у созданий, которых они ели. Большая Мать приседала и сжимала пальцы, чтобы с помощью теней показать, как ужасны были эти существа. Они все обожали эту историю и слушали ее со смесью восторга и ужаса.

Для пущей убедительности Большая Мать дала Дочери морскую раковину размером с грецкий орех. Дочь нанизала ее на шнурок и надела на шею. Но передаваемый из поколения в поколение рассказ постепенно видоизменялся. Передача его при помощи теней была не такой точной, как хотелось бы Большой Матери.

Дочь поняла смысл теневой истории в меру обстоятельств, в которых впервые ее услышала. Дело было после охоты, и живот ее был набит. Кроме того, на понимание повлияли перемены, которые происходили в то время с ее телом. Рассказ Большой Матери стал для нее новым знанием. Это была история, утверждавшая их образ жизни. Она напоминала ей о том, почему они предпочитают жить из года в год по одному и тому же распорядку и почему способность охотиться на зубров делает их самыми сильными животными на земле. Рядом с братом можно было пережить самые трудные времена. Вот почему она всегда носила на шее ракушку, которую называла Морем.

– Дочь, – крикнула Большая Мать, повернувшись и увидев, что та вышла из хижины. Большая Мать дала каждому из них удобное для нее имя. Это был способ отличить одно тело от другого, не слишком разделяя их. Она считала, что слишком сложные имена только излишне напрягают гортань. Вместо слов они руководствовались привычными ритуалами, и теперь была пора подкрепиться перед охотой. Зов означал, что Большая Мать хочет, чтобы Дочь покормила ее. Другие слова были ни к чему. К тому же, позвав Дочь, Большая Мать выказала ей свое предпочтение. Два живых поколения в одной семье были редким и особым случаем. И почти все знали, что, скорее всего, не доживут до третьего. За всю жизнь Дочери в семье не было больше восьми тел. А для Большой Матери она была последней девочкой. Это было драгоценно, и она особенно берегла Дочь. Ведь из старого чрева Большой Матери больше не выйдет способных к деторождению женщин. Ее тело стало похоже на гладкий горшок с песком. Ничто в нем больше не вырастет, но новая жизнь может прорасти в Дочери.

Настало время преемственности. Главной заботой Большой Матери было сделать все, чтобы семья продолжала жить, а жизнь семьи зависела от рыбалки на месте встречи. Старший мужчина, Сын, постарается привести в семью новую женщину, которая станет новой Большой Матерью в их группе. А девушка, Дочь, попытается завоевать место Большой Матери в новой семье. Если получится и то и другое, семья будет крепкой, как рыба в удачный год. И снова придут промышлять на реке.

Дочь положила в рот кусок сушеного мяса и начала жевать. Мясо нужно было правильно обработать, чтобы его могла съесть почти беззубая женщина. Если жевать слишком долго, весь сок вытечет: нужно просто, чтобы мясо могло проскользнуть через десны и в горло. Дочь жевала, пока мясо не стало мягким, потом вынула пережеванный кусок изо рта. Опустившись рядом с матерью на колени, она помахала им перед ее глазами, чтобы та осмотрела еду. Большая Мать взглянула на жеваную полоску, тяжело дыша через нос. Курчавые волоски на ее подбородке стали заметными на солнце. Она одобрительно кивнула и открыла рот. Из него клубами вышло дыхание. Раздвинув губы, она зажала мясо деснами.

– Хм, – сказала она. И стала рассасывать мясо, пока наконец не проглотила.

После того как старуха поела, Крюк раздал остальным членам семьи по горсти жареных лесных орехов и по куску сушеного мяса из запасов. Дочь жадно грызла свой кусок мяса. Порция была немного больше обычной, ведь это требовалось для охоты, но все равно казалась недостаточной. Дочери всегда было мало. Она постоянно была голодна. Под кожей Дочь чувствовала что-то похожее на то, что ощущала от жевания. Она пыталась успокоиться, представляя себе разные картины: вот она после охоты, с куском мяса в руке, она высасывает из него сок, ее ноги, покрытые легким пушком, вздрагивают от счастья, она облизывает и жует, кровь стекает по ее подбородку. Воспоминание о мясе наполнило ее надеждой. То, что она вспоминала, не обязательно должно было случиться с ней, это мог быть и опыт, пережитый другим членом семьи. Память могла передаться через сны или через еду. Она была нужна для того, чтобы безопасно сохранять тело в привычном состоянии, находить пищу или понимать что-то незнакомое. Поэтому Дочь закрыла глаза и впустила в себя приятные ощущения от свежего мяса. Она вспоминала все случаи, когда охота проходила удачно для нее и для тех членов семьи, что жили прежде. Эта охота могла бы утолить ее голод.

Позади она услышала, что Большая Мать, принюхиваясь, шмыгает носом. Рука старухи, сильная как звериная лапа, обхватила ее плечо и крепко держала. Шмыганье становилось ближе: мать что-то на ней унюхала.

– Хм.

Дочь дрожала, как лист, слишком тяжелый для своей ветви. Большая Мать обнюхивала ее, как будто проверяла, не больна ли она солнечным укусом. Дочь прижала руку ко лбу. Рука казалась немного горячее, чем обычно, но не более того. Она не чувствовала себя больной; наоборот. Ее мышцы сокращались от какого-то стремления. Может быть, она проголодалась больше, чем обычно, хотя едва ли такое было возможно. Она еще не чувствовала того, что уже унюхала Большая Мать.

Дочь узнала об этом, когда в последний раз перед охотой присела по нужде за кустиком. Она увидела слизь на бедре. И хихикнула: это было больше похоже на яичный белок, чем на то, что обычно исходило из нее. Она вытерла слизь листком и удивилась, какая она скользкая. Это не было похоже на кровь, которая пришла в прошлом году. Она не чувствовала боли, только легкий спазм в бедре. Холодная струйка пробежала по позвоночнику, когда она поняла, что это течка. В первый раз. Течка испускала запах, говоривший, что она хочет спариться. Дочь знала, что ей нужно подождать, пока они не окажутся на месте встречи. Всю зиму Большая Мать давала ей добавочные порции мяса, намекая, что в этом году Дочь может набрать достаточно жира, чтобы течка подоспела ко времени рыбалки. Тогда она станет достаточно взрослой, чтобы обрести собственную семью. Большая Мать хотела, чтобы ее Дочь дала ей повод гордиться. Как раньше давала его сестра Дочери, Большуха.

Но, несмотря на все дополнительное мясо, съеденное зимой, Дочь волновалась. Она не хотела покидать семью, как сестра. Большуха была веселой. Они играли, шептались и ловили насекомых друг у друга на спинах. Многие вообще считали их одним и тем же телом, с похожими широкими носами и рыжими волосами.

Отличало их только одно. Когда Большая Мать путала их, она просила их улыбнуться. Большая Дочь однажды основательно стукнулась о скалу, после чего недосчиталась двух передних зубов.

Щербинка только сделала ее улыбку ярче. Когда Большуха хотела рассмешить сестру, она просовывала в щель язык и шипела, как змея. Дочь боялась змей. Сестры тогда начинали ходить крадучись и пригибаясь, визжали и смеялись, пока одна из них не падала. Та, что оставалась на ногах, падала сверху и начинала щекотать другую. А иногда игру прекращала крупная нога Большой Матери. Щербинка во рту Большухи очень их веселила.

Дочь считала сестру самой сильной женщиной, ведь та выиграла себе семью во время рыбалки. Но теперь она ушла. Возможно, она жила хорошо и у нее было вдоволь мяса, но Дочь ничего о ней не знала. За исключением походов на место встречи, она никогда не отдалялась от семьи. И не знала, какова жизнь в другом месте.

Когда она пыталась представить себе жизнь Большухи, ей приходило в голову только одно: блохи кусаются, а рядом нет сестры, чтобы переловить их. И уход из семьи ей представлялся так же: блоха, до которой ее пальцы не могли добраться. А теперь пришла течка, и Дочь должна измениться. То, что ждало впереди, было темным и мрачным, как глубь пещеры.

Дочь знала, что это чувство вредно для семьи. Мысли о будущем отвлекали от настоящего и делали тело уязвимым. Больше всего ей хотелось отогнать это будущее. Но вся семья скоро узнает. Течка заставит глаза животных на всей земле по-новому поглядывать на ее снежную кожу. Если не сразу, то скоро. И волосы станут темнее, выдавая то, что происходит у нее между ног.

Сейчас Дочь надеялась это скрыть. Она быстро нашла мох, чтобы обтереться и отбить запах. Она опускала голову и отводила глаза в сторону, теперь ей следовало особенно остерегаться хищников. Она выпрямилась, пошла к остальным и встала первой в шеренге, как всегда. Как и многие в семье, она пыталась сделать вид, что ничего не изменилось. И сосредоточилась на том, что оставалось неизменным.

«Доктор Пеппер»

Почему существует жизнь? Сомнения относительно цели нашего существования мучили меня, сколько я себя помню. В тот день, когда я нашла ее, неандерталку, давно похороненную в грунте, этот вопрос отпал. Как археолог, я знала, что главная разница между живым и мертвым – это тепло. Только живые существа способны поглощать энергию земли и так или иначе использовать ее; но каким-то образом эта умершая более сорока тысяч лет назад неандерталка стала мне близкой. Я так и чувствовала, как ее большая рука тянется через время, чтобы ухватиться за край моей заскорузлой футболки и ткнуть меня носом туда, где она лежала. Когда я нашла ее, я наконец поняла, почему я живая. И мне захотелось узнать ее тайны.

К тому времени я уже обнаружила в пещере один мужской скелет. Останки принадлежали современному человеку, одному из Homo sapiens (что в переводе с латыни означает «человек разумный»), которые являются единственным выжившим видом рода Homo. Один из нас. Какая-то геологическая активность привела к тому, что его кости окаменели. Учитывая его нетронутое состояние, я решила, что стоит потратить все сбережения на то, чтобы продлить академический отпуск и оценить потенциал этого места. Мы с моим помощником Энди разбили лагерь у пещеры, тщательно разметили территорию внутри и начали медленно снимать один тонкий слой за другим. Уже вскоре я отбросила слой осадочной породы и обнаружила округлый фрагмент черепа.

– Энди?

Он протиснулся сквозь толстый пластик, которым мы завесили вход, чтобы защитить пещеру от посторонних загрязнений.

– Роуз?

– Я нашла ее, – сказала я дрожащим голосом.

– Кого?

До меня донеслось тихое шипение газировки. Энди повсюду таскал с собой банку газировки «Доктор Пеппер», куда бы он ни шел. Я запрещала ему приносить его в пещеру, предполагая, что несколько выплеснувшихся капель обладают достаточной коррозионной силой, чтобы мгновенно растворить артефакты, пережившие все другие опасности.

Но Энди за сорок лет жизни с женой, которая недавно умерла, разработал собственную стратегию выживания: его слух был очень избирательным.

– Это второй набор останков, – сказала я.

– Правда? – Энди вздохнул и сделал большой глоток. – Я вижу маленький кусочек кости.

Мы находились в небольшой пещере, входившей в систему пещер ущелья Ардеш, недалеко от Валлон-Пон-д’Арк во Франции. Она, в свою очередь, была частью более обширной системы, которая стала известной благодаря пещере Шове, где в 1944 году были обнаружены впечатляющие картины, созданные людьми современного типа.

– Не будем забегать вперед, – сказал Энди, постучав по часам. – Я возьму твой ноутбук, но не забывай, что нам пора уходить. Поработаем над этим завтра.

– Над ней, – машинально поправила я.

– Мы вернемся к ней первым делом с утра, – поддразнил он. – Ты уже дала ей имя?

– Мне нужно продолжить работу, Энди.

– Я бы выбрал имя Патрисия, но подробности крещения уточним завтра. Ты же сама заставила меня пообещать, что в пять я буду оттаскивать тебя от работы. Забыла?

– Энди!

– Роуз!

– Никакая сила не вытащит меня отсюда сейчас.

Энди вздохнул.

– А как тебе Джейн, не слишком просто?

Он снова сделал большой глоток из банки.

Я откинула голову, чтобы посмотреть на Энди, и заметила на его добром лице усталость. Может быть, это я довела его до газировочной зависимости? Но он улыбнулся своей широкой орегонской улыбкой, показывая, что с ним все в порядке. Я сигнализировала о том же, слегка похлопав себя по животу.

– Возьми себе новую банку, – сказала я. – А еще мой блокнот и фотоаппарат.

– Хочешь сказать, что мы продолжаем?

– Я беременна, а не безумна.

– Хм. – Энди пожал плечами и протолкался наружу сквозь пластик.

– Энди! – позвала я.

– Ну?

– Джейн – это слишком просто.

Я ждала, пока Энди уйдет, чтобы растереть больное место в нижней части спины. Я была на третьем месяце беременности. Я не подавала виду, но знала о своем состоянии без всяких тестов. Однако я была вынуждена открыться Энди. Нельзя же скрыть свое утреннее недомогание от того, с кем делишь палатку. Я собиралась сходить к врачу через две недели, по возвращении в Лондон. А потом, получив подтверждение, сообщу новость Саймону, моему партнеру. Он остался в Лондоне «на хозяйстве», так как курсы, которые он преподавал, проходили весной. Какая-то часть меня хотела схватить телефон и немедленно выложить ему новости, но другая часть чувствовала, что это преждевременно.

Саймон давно хотел ребенка. Мне было тридцать девять, и я понимала, что он уже отчасти потерял надежду. Я молча наблюдала, как он смиряется с жизнью, отличной от той, которую он себе представлял. Если я собираюсь вновь перевернуть его жизненные воззрения, нужно быть полностью уверенной.

Энди в свои шестьдесят два года решил, что жизнь коротка, и преждевременно ушел на пенсию из финансовой фирмы, чтобы получить докторскую степень в области археологии – «позднее цветение», говорил он о себе. Когда я разослала по электронной почте запрос, что мне нужна помощь в разведывательной экспедиции, он ответил первым.

Он учился в университете Стоун-Брук у моего хорошего друга доктора Конна Брея, который специализировался на технологиях палеолита. Я не хотела брать с собой Энди, так как предполагала, что он из тех студентов, которые ожидают приключений в духе Индианы Джонса в ямах со змеями и которых не удовлетворит обычное медленное бездействие археологических раскопок. Конн был склонен представлять палеоархеологию именно как большое приключение и демонстрировать в аудитории технику наскального изображения коз с помощью каменных орудий. Но чем больше мы с Энди работали вместе, тем больше я понимала, что он был из лучших студентов – тех, кто слушал и учился, но мог и многое добавить от себя. Он быстро стал моим добровольным подельником в археологии, а также хорошим другом. Не знаю, что бы я делала без него.

Энди вновь протиснулся внутрь. С моим ноутбуком, фотоаппаратом и новой банкой газировки в руках он пытался вывернуть запястье, чтобы взглянуть на часы.

– А еще Саймон хочет, чтобы ты позвонила, когда вернешься в лагерь. Твоя мама тоже звонила.

Я слушала вполуха. Энди это знал и сделал еще одну попытку.

– Я сфотографирую, размечу, сделаю эскиз, и сворачиваемся?

– Ну-ка скажи, кто здесь главный? – поддразнила я, вздернув подбородок.

– Это деликатный вопрос.

– Прошу прощения?

– Доктор Розамунд Гейл, сэр! – он отдал мне честь «Доктором Пеппером».

– А сколько времени, Эндрю?

– Пять тринадцать пополудни.

– Фотографируй. Отметь эту находку.

– Босс меня уволит!

– Энди!

– Роуз!

– И говорю тебе как твой босс: выставь этого проклятого «Доктора Пеппера» наружу. – Я засмеялась.

Я взяла академический отпуск, чтобы изучить некоторые интересные особенности, которые заметила, когда проводила исследования в этом районе с группой геодезистов несколько лет назад. Вместе с Энди, работавшим ассистентом и получавшим за это последние деньги из моих сбережений, я проследовала путем, который выбрала сама. Но на этот раз, в спокойной обстановке, без давления со стороны группы, я нашла отверстие. Пещера дышит воздухом, как живая. Когда давление меняется, она впускает менее плотный, холодный ночной воздух, как при вдохе. Когда солнце нагревает воздух, пещера стремится к равновесию и выдыхает. Я нашла вентиляционное отверстие, когда мы остановились, чтобы попить воды. Сначала я почувствовала, будто кто-то мягко дует мне в щеку. Потребовалось два дня, чтобы найти проход, который и привел нас к этой пещере, отсутствовавшей на карте. Может быть, я уже подозревала, что беременна, но мне удалось отложить окончательное обнаружение этого факта на несколько недель – проверенный временем способ убедиться, что планы должны быть тайными.

В первый раз я достигла пещеры через узкий проход в скале. Мне пришлось извиваться, как змея, чтобы одолеть его. Пещера на другом конце оставалась незамеченной в течение многих лет, возможно, потому, что в узкий лаз не мог протиснуться мужчина даже среднего сложения. В конце концов я протиснулась и ввалилась внутрь, а всего через час-другой обнаружила острие каменного ручного топора. Позже я определила его как образец шательперонской индустрии, относящийся к культуре изготовления орудий, которая, как я полагала, была общей у неандертальцев и людей современного типа. Мы с Энди сумели пробить стену пещеры, чтобы открыть внешнюю стену и сделать площадку более доступной.

Вскоре пещера стала больше похожа на настоящий раскоп, хотя у нас не было ни денег, ни шикарного размаха Индианы Джонса. Энди сказал, что сам украшает это место своей персоной. В течение месяца мы с Энди нашли первый набор костей; они принадлежали первобытному мужчине современного типа.

Обнаружив фрагмент второго черепа, я догадалась, что мы наткнулись на нечто серьезное. Не могла же я бросить работу только потому, что часы показывали пять! Мы продолжали работать, спокойно и аккуратно очищали и рисовали.

– Все в порядке? – спросил Энди.

– Да, спасибо. – Я заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть усталость.

– Красивые усы, – усмехнулся он. У меня была дурацкая привычка водить запыленной рукой по лицу, чтобы вытереть пот. В результате каждый день на моей верхней губе собиралась толстая полоска грязи. Ну, по крайней мере, это развлекало Энди.

Постепенно наступил вечер. Не успела я оглянуться, как за стенами пещеры стемнело. Энди измерял и размечал, в то время как я медленно снимала все новые слои грунта. У нас с собой были орехи и батончики с гранолой, чтобы подкрепиться на месте. Каким-то чудом Энди уговорил меня хлебнуть «Доктора Пеппера». Должна признаться, это придало мне бодрости духа. По мере того как череп освобождался от земли, стало заметно, что его обладательница, похоже, лежала на боку, повернув голову к современному человеку. Они были явно в одной страте, то есть в одном слое грунта.

Я увидела, что череп был длиннее, чем ожидалось. С отчетливым костяным гребнем над глазной впадиной. Я посмотрела на Энди, чтобы понять, заметил ли он тоже, но он продолжал вести себя как всегда.

– Так что, мне переключиться? – спросил он.

Я поняла, что, пока мы работали, Энди говорил о чем-то, но о чем? Я была слишком поглощена обнаруженной костью, чтобы слушать. Он легко расшифровал растерянность на моем лице.

– На диету, – сказал он.

– Диета бесполезна, – ответила я. – Наши тела меняются гораздо медленнее, чем пищевые привычки.

– Я имею в виду диетического «Доктора Пеппера». Я мог бы переключиться на него.

– Диетическая кола предназначена для толстых, Энди.

– А я и есть толстый. – Он похлопал себя по животу.

– Скажи спасибо, что не беременный, – пробурчала я и вернулась к очистке.

– А ты никогда не задумывалась, можем ли мы откопать…

– Ты когда-нибудь пробовал вишневый «Доктор Пеппер»? Разве это не класс?

– … твое чувство юмора.

– Или можно совсем рехнуться и перейти на фанту – как тебе такое? Может быть, ты просто жаждешь перемен.

– Я закидывал удочку, Роуз.

– Ты что, хочешь заняться рыбалкой в качестве спорта?

– Ради комплиментов.

Не было смысла пытаться скрыть свое невнимание, так как оно было очевидным. Я протянула руку и похлопала Энди по животу, что ему очень понравилось. Ему очень нравилось меня поддразнивать и когда я поддразнивала его, тоже. Но он больше не смотрел мне в глаза. Он смотрел на мою грудь.

– Ну что за дела, Энди. – Я поддела пальцем его подбородок, чтобы заставить поднять голову. – Ты такой же, как все.

– Ты что, облилась водой?

Энди был свойствен уверенный энтузиазм, бивший из него ключом. Отчасти из-за этого я и взяла его с собой. Кажется, впервые я услышала в его голосе неуверенность.

– Смотри, ты мокрая.

Я посмотрела вниз. Он был прав. На левой груди по футболке расплывалось мокрое пятно.

– Вот дерьмо, – пробормотала я.

– Нет. – Самонадеянность вернулась к Энди. – Я уверен, что это молоко.

– Молозиво, – почти провыла я. – Слишком рано, разве нет? Как я могла так быстро превратиться в корову?

– Из тебя получится славная коровка.

– Я злая корова.

– Я уже упоминал, что ты велела мне заставлять тебя прекращать работу в пять часов вечера?

– О, подожди. – Я посветила фонариком на майку, чтобы рассмотреть пятно. – Просто обкапалась «Доктором Пеппером». Фу-у!

– Ух ты, а ты нервная, да?

– Может быть.

– Ну, так перестань переводить продукт, а то я тоже стану нервным.

Еще несколько глотков «Доктора Пеппера» придали мне сил. Я бы ни за что не остановилась. Это было кульминацией многих лет кропотливой работы. Я пожертвовала деньгами, которые могла получить за преподавание, и временем, которое могла провести с Саймоном, ради того, чтобы изучить этот район. Потенциально эта первая крупная находка, на которую я могла претендовать как на свою собственную. Для первых родов я считалась старой, зато была слишком молодой, чтобы сделать значительный вклад в науку. Энди был прав. Я нервная.

Пока мы работали, я задумалась о том, каково это – иметь ребенка. Я видела, что происходило с женщинами, работавшими в моей области. Тех, у кого были дети, как правило, отодвигали в сторону, или они отодвигались сами. То же нередко происходило с мужчинами, которые занимались своими детьми.

У меня не было причин ожидать, что со мной все будет по-другому. И если это действительно важная находка, то очень своевременная. Открытия в археологии важны, но вся слава достается тому, кто интерпретирует находку и публикует данные. Я знала, что мое отсутствие на раскопках может привести к тому, что мое имя будет фигурировать в конце списка авторов или, что еще хуже, полностью из него исчезнет. Список женщин-ученых, чей вклад был преуменьшен или забыт, был удручающе длинным.

А затем, с несколькими очередными взмахами кисточкой, у меня перед глазами начало проясняться то, что происходило в земле. Должно быть, было около двух часов ночи, когда я раскопала достаточную часть черепа, чтобы увидеть его контур.

– Смотри, – чуть не задохнулась я. И указала Энди на профиль с выступающей бровью, большой носовой полостью и низким покатым лбом. – Что ты видишь?

– Какую-то уродину. – Он присвистнул.

– Энди!

– Роуз?

– Это неандерталка.

Энди сделал долгий выдох. Такой долгий, что стало ясно, насколько не уверен он был в моих теориях о том, где и как мы можем найти артефакты. Никаких шуточек, никаких новых банок. Мы оба были слишком ошеломлены. Энди разинул рот и схватил меня за руку. Никто из нас не мог говорить. Мы сидели молча и смотрели.

Мы смотрели, и до нас медленно доходило, каковы могут быть последствия этой находки. Возможно, где-то в глубине души я сама начинала сомневаться в себе. Благодаря недавнему открытию при анализе ДНК мы хорошо знали, что многие современные люди унаследовали гены от неандертальцев, но, помимо очевидного способа передачи, мы мало знали об отношениях между ними. В моменты трезвого рассуждения я сомневалась, что когда-либо что-нибудь узнаем.

Но в пещере останки неандертальской женщины лежат рядом с останками мужчины современного типа. Похоже, что они погибли вместе, может быть, при извержении вулкана, ведь в этом районе такое случалось. Кто-то, наверное, нарочно положил их так – будто они захотят увидеть друг друга после смерти. Может быть, они жили вместе.

Как бы то ни было, их поза свидетельствовала о каких-то сложных отношениях между ними – отношениях, которые, как я всегда предполагала, потеряны во времени. А теперь найдены. Отношения, чувства, взгляды – ведь это все не каменеет.

4

Семья гуськом двигалась к зубриной тропе. Дочь шла первой. Она прокладывала путь, продираясь сквозь бурелом, нападавший на дорогу во время зимней непогоды. Она представляла себе мясо и вспоминала вкус разных частей туши. Первый кусок она съела бы сырым, а остальное – поджаренным на палочке. Из округлых кусков она нарежет пластин и высушит. Иногда, когда еды было мало, она ела и растения, но считала, что от них мало толку.

Ее тело предпочитало мясо. Она шла, с каждым шагом издавая громкий клич: «Ду-ду-дон, ду-ду-дон, ду-ду-дон. Голова моя – зубр».

Помощники, Дикий Кот и Струк, присоединились к ней. Дикий Кот остался в кустах, а Струк побежал прямо за ней. Накануне она по редколесью дошла до более густого скопления деревьев, где паслось маленькое стадо зубров. Семья не могла охотиться на зубров в лесу, поскольку ландшафт не давал им никакого преимущества. Но Дочь хотела знать, чего ждать от этого стада, когда они начнут охотиться на него на тропе. Она взяла с собой Струка, потому что он должен был узнать, что делать, когда тает снег. Если мальчишке суждено выжить, он должен хорошо представлять себе землю. Чтобы было из чего потом делать выводы. Достигнув деревьев, Дочь нахмурилась сильнее, чем обычно. Зубры рылись в тающем снегу, выискивая первые ростки. У них были длинные, как у лошадей, ноги и мохнатые бороды под мордой, они двигались медленно и размеренно: эти животные знали, что зеленый побег не вырастает в одночасье. Чем больше она смотрела, тем сильнее чувствовала, что земля перезимовала. Зубров было совсем мало. Обычно в стаде было десять-пятнадцать животных, а то и больше, а здесь паслась маленькая кучка из пяти особей, и выглядели они какими-то потерянными. Слишком мало, чтобы образовать стадо, если только они не вольются в другое. Два теленка стояли на конечностях, похожих скорее на длинные пальцы, чем на сильные ноги. Они нюхали грязный снег, пытаясь найти стебельки травы, у которых было мало шансов вырасти сезоном раньше.

Девушка фыркнула и указала на них Струку. Животы зверей дрожали, распространяя сквозь ветви деревьев кисловатый запах. Он так и витал облаком над их спинами.

– Ну? – Она коснулась его носа.

Струк повел круглыми ноздрями.

– Берлога. – Она кивнула. Страшно.

На обратном пути в лагерь Струк едва волочил ноги. Дочь видела, что мальчик устал – даже недалекий поход был для него слишком трудным. Поскольку для младших детей в семье походы были привычным делом, ее сомнения в отношении Струка усилились. Но Большая Мама приняла мальчика как своего, и Дочь не могла пойти против этого.

И вот Дочь подняла его легкое тело и посадила на плечи, чтобы ускорить путь. Ее большая рука придерживала его ногу, и Струк почувствовал себя в безопасности. В горле мальчика поднялся пузырь радости и лопнул. Он начал болтать. Вместо того чтобы обозвать мальчишку каркуном, она попыталась прислушаться. Звуки забавляли ее. Слова, быстрые и чешуйчатые, скользили мимо ее ушей и уходили на ветер. Но вместе с тем она была обеспокоена.

Косточки маленького зада Струка впивались ей в плечи, и она понимала, что к рыбалке зад у него должен стать круглее и шире. А сейчас, двигаясь вместе со всеми, она думала о сократившемся стаде зубров и о ртах семьи. Им очень нужна сила.

Второй напарник Дочери, Дикий Кот, тоже шел с ними к тропе, но сторонкой, под прикрытием кустов. Он мурлыкнул, чтобы Дочь знала, где он. Она повернулась и увидела, как кончик его хвоста исчез за деревом. Сын, замыкавший шеренгу, тоже услышал мурлыканье. Дочь увидела, что его нос рефлекторно сморщился. Он не любил котов и, без сомнения, с радостью освежевал бы эту особь.

Дикий Кот посмотрел на Сына из кустов такими же суженными и осторожными глазами. Сын поднял было ногу, но кот вовремя увернулся. Дочь едва сдержала смех, представив себе, как кот горд тем, что снова успешно избежал пинка.

Большая Мама шла следом за Струком; шаткая походка и качающиеся бедра заставляли ее идти медленно. С каждым шагом ее рога мотались из стороны в сторону. Крюк шел сразу за ней, в любой момент готовый прийти на помощь. Дочь услышала треск и, обернувшись, увидела, что Большая Мама споткнулась и упала. Но не успела она подойти, как Крюк уже был рядом и протягивал руку, чтобы помочь старухе подняться. Гордость не позволяла Большой Маме предупредить, что она вот-вот упадет. И когда она все-таки упала, поднять ее было непростой задачей.

С земли Большая Мама взглянула на них так, будто спрашивала себя: не хотят ли они, чтобы ее кости так и остались глубоко в земле? Крюк пытался успокоить ее тихим бормотанием и поглаживанием. Дочь знала, что он больше всех обеспокоен растущей слабостью ее тела. Он был сыном Большой Мамы, и при ней его положение в семье было незыблемым. Но без нее оно бы пошатнулось, и Дочь понимала: ему трудно представить, что с ним тогда будет. Крюк помог старухе подняться и посмотрел на Дочь. Их глаза встретились, и Крюк осторожно раздвинул губы и показал зубы – это был жест любви.

– Ароо? – произнес он высоким негромким голосом.

Дочь кивнула и тоже раздвинула губы. Несмотря на увечье, а может быть, благодаря ему, он был самым добрым в семье. Она отвернулась от брата и снова двинулась к тропе, прилаживаясь к шагу Большой Мамы.

Все звери, обитавшие на этом участке земли, безропотно дали семье пройти. У них на то была причина: они знали, что происходит в это время года.

Если семья убьет зубра, им тоже будет чем поживиться. Семья всегда оставляла часть туши для пещерного медведя. Судя по большой куче помета, медведь не спал. Вероятно, он двигался к реке в надежде, что семье повезет. Большая рыжая лань и ее детеныш пришли намного раньше, вероятно, чтобы успеть задолго до медведя. Их отдававший молоком запах легко окутывал тающий снег. Гиены и барсуки придут позже, скорее всего, в сумерках, чтобы заняться отходами. Птицы очистят скелет. Черви проникнут внутрь и превратят кровь в грунт. Они будут разносить этот грунт, потом польют дожди и смоют мельчайшие частицы в реку. Серебристые речные рыбки будут кормиться зелеными водорослями, которые вырастут на разлагающихся костях. Охота связывала их всех.

А вот молодым леопардом не пахло, и Дочь это удивило. Перед самыми зимними бурями, когда леопард только объявился, он дал о себе знать. Он искал для себя территорию. От него она в первую очередь ждала угрозы и теперь задавалась вопросом, где же он.

У всех зверей были свои повадки, и семья не считала себя исключением. Как у медведей, у них были мягкие ноги хищников, которые позволяли им подкрадываться к добыче. Как у пещерных львов, у них были глаза, которые смотрели вперед, оценивая расстояние до цели. Как и птицы, они могли издавать горлом звуки, чтобы звать друг друга и предупреждать об опасности. Как и лисы, они собирали и прятали еду на зиму. Различия между их телами и телами животных были не недостатком, а источником изобретательности и вдохновения. Медведь мог сдирать шкуру – а они искали, чем бы ее распороть. Давным-давно один из членов семьи начал раскалывать камни на куски наподобие когтей. Со временем техника обработки камня была усовершенствована. Обточив камень, семья сделала топор достаточно удобным, чтобы держать его в ладонях. Им тоже можно было когтить шкуру. У волка были зубы, чтобы прокусывать вену и выпускать из добычи кровь; а семья умела прикрепить каменный наконечник в форме клыка к заостренной палке. Птица могла криком привлекать себе пару; члены семьи могли соединять звуки, исходящие из их глоток, делая их более певучими.

Все звери были сделаны из мяса и крови. Повседневная жизнь семьи тоже часто была связана с кровью. Когда они разрезали любое животное, внутренности тела выглядели почти так же, как их собственные. Кровь благородного оленя на вкус удивительно напоминала их собственную кровь. Обломок кости росомахи было трудно отличить от костей брата. Но при всем сходстве одно различие резко разделяло зверей. Существовало только два вида мяса. Мясо, которое едят. И мясо, которое ест.

5

Семья в укрытии ждала, когда первый зубр из маленького стада двинется через реку. Брод был в ее широкой части, где вода разлилась перед местом, в котором русло сузилось, а берега стали круче. Здесь скалистые утесы будто распластались, чтобы звери могли пройти. Маленькие стада зубров часто использовали этот брод, чтобы переместиться из своих зимних убежищ среди деревьев на открытые пастбища выше по реке. Они входили в реку на противоположном берегу, ломали истончившийся лед и плыли по холодной воде как можно быстрее, чтобы их не унесло течение. На другом берегу единственная тропа вела их в узкую лощину. Чтобы подняться на пастбище, нужно было пройти ее цепочкой.

Дочь зажала копье под мышкой. Охота требовала терпения. Семья оставалась на охотничьих угодьях, пока не наступало время теневых историй, но это место принадлежало не им одним. Все окрестные звери в этом месте либо охотились, либо пересекали реку. Здесь было удобно пить и резвиться, но вместе с тем и опасно. Везде, где имелась еда и пресная вода, было опасно.

Вдруг послышался щелчок. Звук. Где? Дочь приподняла верхнюю губу, чтобы ощутить ветерок на чувствительной части десны. Она почувствовала легкую дрожь, поток нагретого воздуха. Что это? Она наклонила голову вправо, прислушиваясь. Дрожание воздуха от щелчка было похоже на острый укол в затылок.

На этой земле она родилась и знала ее как собственное тело. Это было единственное место, где она жила. Дочь Большой Мамы, она помнила все охоты своей матери, и ее матери, и тех, кто жил еще раньше. Еще Дочь знала истории о других членах семьи, приходившие к ней во сне. Каждая кочка, ямка и изгиб земли лежали в извилинах ее мозга, и не только там. Ее тело тоже несло в себе память. В ее голени была вмятина, словно ямка на тропе, после того как она упала. На пальце был шрам в форме гребня, изогнутый так же, как скала, после того как она порезалась острым камнем. Когда волоски на ее руках вставали дыбом, они походили на траву лужайки, где паслись зубры. Ее тело повторяло формы земли.

Из голых веток высунулась маленькая морда зубренка. Кустарник был еще чахлым и бурым от холода. Тут и там набухали немногочисленные первые почки. Дочь увидела голову, маленькое тело и шаткие, слабые ноги. Это была бы легкая добыча.

Дочь услышала, как Большая Мама щелкнула языком. Безопасности ради старуха держалась в стороне, но внимательно следила за происходящим. Она никогда не согласится признать, что больше не может охотиться. Она указала на Струка и прикрыла глаза руками, показывая, что за ним нужно присмотреть, а потом спряталась между корней дерева. Ее делом было смотреть в оба и подавать знаки, щелкая языком. Два щелчка – взрослая корова, один – теленок. Щелчок был один, поэтому Дочь знала: решение принято. Взять теленка означало, что молодой зверь не дорастет до возраста размножения и не даст потомства. Это было сиюминутное решение, чтобы быстро получить мясо, но это также означало, что в долгосрочной перспективе стадо, по всей вероятности, вымрет. Оно слишком мало, чтобы воспроизвести себя.

Дочь сделала медленный вдох, наполняя воздухом все тело. Взглянув на Сына, она приподняла верхнюю губу. Чувствилищем на десне она ощутила биение его сердца: тело Сына предвосхищало опасность охоты. Он фыркнул и посмотрел на нее. Знал ли он ее секрет? Чуял ли, что у нее течка?

Она отвела глаза.

Из кустов вышла зубриха-мать. Она осторожно двинулась по тропинке к воде. Было холодно, и дыхание выходило из ее пасти клубами. В грязи виднелись острые края льда.

В этом году на переправе было мало зверей. Корове пришлось немного продвинуться, чтобы добраться до мелководья, где лед разбивался под ее копытами. Лед держался дольше, чем в прошлые годы. И все на земле должно было приноравливаться к этому.

Теленок догнал мать, оскальзываясь на маленьких копытах. Корова внимательно огляделась, спустилась в холодные воды и оглянулась на детеныша. Теленок вошел в воду чуть выше по течению. Его копыта оторвались от дна, и он барахтался, изо всех сил стараясь продвинуться вперед. Река была еще достаточно сильна, чтобы попытаться смести и проглотить его тело. Кусок льда ударился о его круп и едва не накрыл, мать оттолкнула его мордой. Она провела теленка через быстрину, и они достигли другого берега.

Теперь тонкие ноги теленка изо всех сил пытались зацепиться за берег. Корова выскочила из воды и встряхнулась. Первые мухи роились под теплым солнцем и залезали в ее спутанный мех. Он клочьями свисал с ее боков, когда она пробиралась сквозь грязь. Ребра торчали из-под согнутого хребта; суровая зима наложила заметный отпечаток на ее тело. Теленок добрался до матери и встал рядом, ткнувшись носом в ее хвост. Судя по его испуганным глазам, он рад был бы забраться обратно к ней в утробу, если бы это было возможно.

Тропа вверх по берегу сужалась впереди. Идти нужно было через лощину между высокими скалами – ловушку, выход из которой был только на другом конце. Таков была ландшафт этой земли, кормившей семью.

Бывает мясо, которое едят.

Сидя на корточках на высоком уступе и глядя вниз, Дочь затаила дыхание и застыла, как камень. Она учуяла учащенное сердцебиение Сына, а ее собственное сердце замерло, когда она увидела, как зубриха идет по лощине. Дочь переждала, пока крупное животное пройдет, и глубоко вздохнула.

Дочь, взревев, прыгнула в лощину и оказалась перед теленком. Скалы были высоко над головой. Звук разнесся во всех направлениях, и теленок, должно быть, чувствовал себя уже в глотке Дочери. Ее тело взорвалось действием. Она подняла руки над головой, сотрясая воздух отчаянными взмахами, открыла рот, обнажив зубы. Она выглядела в два раза больше себя самой.

Глаза теленка расширились; с его дрожащего черного языка сорвалось испуганное блеяние. Корова чуяла серьезную опасность, но не могла развернуться в узком проходе. Она была не так глупа, чтобы повернуться к Дочери спиной, рискуя получить удар копья в слабое место. И волки, и семья всегда нападали сзади. Вместо этого зубриха бросилась вперед, к выходу из лощины. Там она могла бы повернуться и прибежать обратно, направив рога на Дочь. Нужно было все успеть, пока зубриха будет бегать взад-вперед. Прежде чем корова вернется, теленка необходимо отогнать к реке, где поджидает Сын. Крюк приложит все усилия, чтобы отвлечь зубриху и замедлить ее продвижение, но Дочь знала: действовать нужно безошибочно. Ранить теленка, а потом всем взобраться на смотровое дерево и ждать, когда ярость матери уляжется, а теленок умрет. А если ярость ослепит мать, возможно, они смогут подобраться и к ней. Они изо всех сил старались избежать столкновения со зверем, который мог так легко убить их. Способ охоты семьи на зубров был таким же, как у волков. Разница была лишь в выборе территории. Семья не могла бегать, как волки. Им требовалось преимущество узкой переправы.

Теленок дважды проблеял и поднялся на дыбы. Он начал отступать к входу, где сидел в засаде Сын. Дочь взвизгнула и сплюнула, громкий звук заполнил округу. Теленок был достаточно мал, чтобы повернуться на узком месте. Если он это сделает, она сможет заколоть его сзади. Но, вместо того чтобы повернуться или продолжить отступать, теленок застыл на месте. Дочь снова взвизгнула, и мелкое создание вздохнуло. Его глаза вращались, голова опустилась, и она почувствовала кислое зловоние пустого желудка. Зверь отупел от голода. Он бросился на Дочь. Сын увидел, что происходит, и кинулся в проход позади теленка. Как он ни спешил, времени было слишком мало. Прежде чем он приблизится, животное боднет Дочь. Ясно, что таким и было намерение теленка. Его тонкие ноги месили холодную грязь. Голова была опущена. Даже у теленка было достаточно сил, чтобы переломать ей ребра и ноги.

Дочь смотрела, как теленок приближается к ней. Она знала, что мать разворачивается и скоро будет рядом, у нее за спиной. Младший зверь был ростом ей по грудь – колтун из плотного меха на плоском лбу и струйки горячего дыхания всего в нескольких шагах. Стены ущелья были слишком высоки, чтобы она могла выскочить. В этот миг Дочь почувствовала, что вокруг нее все замедлилось. Как будто воздух превратился в вязкий ил, в котором все застревало. Она успела осознать, что ее тело как будто разделено на две части. Одна половина полезла по отвесной стене, чтобы убраться с дороги. Возможно, если бы у скалы были поручни и если она будет двигаться быстро, она продолжит жить и охотиться. Другая половина осталась на месте, чтобы рискнуть и заколоть теленка спереди, затем перепрыгнуть через него, добежать до конца ущелья и оказаться в безопасности. Хотя тело было только одно, ей казалось, что она делает и то и другое одновременно. Она почти ожидала услышать еще один крик «Ароо». Звук донесся до ушей, и ее два тела снова соединились. Это был крик Большой Мамы, сигнал опасности. Девушка повернула голову, чтобы посмотреть назад. И тут она увидела зубриху. Большой зверь возвращался к ней по узкому каменному проходу.

Дочь чуяла дикую ярость, исходившую от обоих зверей. Ярость подпитывает их кровь и придает им сил. Один круп спереди или сзади легко раздавил бы ее. От удара рогом в грудь она истекла бы кровью. Большое животное было страшнее, но она вспомнила, что в камнях есть выемка, которую зимой проделал лед. Раздумье сбило с толку ее инстинкт. И Дочь побежала в сторону зубрихи. В той стороне был небольшой склон, и она надеялась взобраться на него, если успеет.

Но зубриха оказалась проворной. Она быстро приближалась, загораживая Дочери дорогу. Мысли девушки опережали ее ноги. Теперь две половины ее сознания сомкнулись воедино и направили Дочь в нужную сторону.

Она должна повернуть назад, к теленку. Нечего и думать о том, чтобы убить его, но, если спастись можно только бегством, прорываться нужно там, где заслон слабее. Дочь остановилась. Холодная густая грязь мешала найти опору, но она зарылась в нее ногами и обернулась.

– Ароо. – Дочь дала выход своему страху в этом глубоком, гортанном, требовательном звуке. Сейчас корова учует ее страх. И она услышала, как большой зверь с громоподобным топотом несется по узкому проходу. Она не слышала ни Крюка, ни Сына. Ее слух был открыт только шумам, касающимся ее борьбы. Ее собственное судорожное дыхание, влажное яростное пыхтение зубра, чавканье грязи – все это так оглушало, что перед глазами все расплывалось. От нее исходил едкий запах страха. А потом она почувствовала горячее дыхание зубра в проходе. Совсем рядом.

Дочь почувствовала, как все волосы на ее теле встали дыбом. Зубриха опустила голову, готовая боднуть. Морда в пене, заостренные рога по бокам массивной головы, рев, пыхтение. Бежать было некуда. Все они рано или поздно сталкивались с такой ситуацией: жизнь или смерть. На сознательное решение не было времени. Оставался инстинкт. Еще три шага – и зубр настигнет ее. Мощная голова вот-вот раздавит ей грудь. Копыта стучали, грязь летела, от огненной ярости, казалось, сгущался воздух.

Дочь видела перед глазами длинную полосу неба. Она подняла руку и прикрыла лицо. Широкая голова зубрихи наклонилась. Дочь ясно видела ее глубокий темный глаз. С морды капала слюна. Огромный круп животного присел, пригнулся, собрался – последний шаг перед тем, как пронзить грудь девушки.

Перед ударом зубриха дернула головой. Это означало, что Дочь исчезла из ее поля зрения. У зубра глаза расположены по бокам, чтобы замечать хищников, подкрадывающихся сзади. Он может видеть пятно позади собственного хвоста, но, как лошадь, не видит прямо перед собой. Дочь исчезла в промежутке между глазами коровы. Огромная голова была почти у ее груди. Дочь почувствовала последний тяжелый вдох на своей щеке. После этого зубриха сгорбилась и прыгнула. И только в этот миг Дочь увидела Крюка. Он прыгнул в ущелье прямо на спину коровы. Положив одну руку на ее рог и зажав второй рог в сгибе локтя, он повернул ее шею в сторону. Оба тела упали, сильно ударившись о каменную стену. Дочь оказалась отброшена назад. Она увидела копыта, рога, мех, слюну, а потом все почернело.

Розовые полоски

Много часов я провисела на телефоне, выясняя, смогу ли получить финансирование более серьезных раскопок на этом участке. Я числилась при университете, но его попечителей удалось уговорить лишь на ничтожную сумму. Она позволит оплатить мою работу, работу Энди, одного сменяющегося помощника-студента и самые необходимые инструменты. С такими ресурсами и с учетом погоды и условий труда раскопки закончатся примерно через три года. Мои внутренние часы тикали гораздо быстрее.

Затем у меня состоялся многообещающий разговор с одним из попечителей, Тимом Сполдингом из Музея древней истории в Нью-Йорке. Я встречалась с ним несколько раз, и он некоторое время следил за моей работой; он был заинтересован и сказал, что хочет обсудить проект со мной лично. Казалось, он согласен, что действовать нужно быстро. Он говорил, что музей отстал от жизни и просто почивал на прошлых лаврах. Попечителям следовало оживить учреждение, способствуя крупным открытиям. Они только что наняли нового директора, который вынашивал планы обновления и идеи сотрудничества с другими странами. Тим попросил меня прилететь и встретиться с ним на следующий день. Я с воодушевлением согласилась и сделала паузу, ожидая, что он предложит оплатить мои дорожные расходы, но в ответ получила только молчание. Я глубоко вздохнула и сказала, что приеду.

Повесив трубку, я поняла, как трудно будет выкроить время. Я собиралась заехать домой, сходить к врачу и, если все подтвердится, рассказать Саймону о своей беременности. Второй проблемой были деньги, вернее, их отсутствие. Подумав, я решила, что именно для таких обстоятельств и изобретены кредитные карты. Я позвонила Саймону и, едва он поднес телефон к уху, сказала:

– Мне нужно поехать на Манхэттен.

– Поехать на Манхэттен или выпить «Манхэттен»?

– Может быть, встретишь меня там?

– У меня занятия. Студенты не поймут, куда я делся.

– У меня встреча с людьми из Музея древней истории.

– Что? Похоже, вы с Энди снова перебрали коктейлей.

– Может, найдешь себе замену на пару дней?

Саймон задумался.

– На факультете говорят о сокращении. Лучше не надо.

– Музей готов финансировать мой проект.

– Тебе понадобится несколько коктейлей.

– Хорошо бы ты был там, – сказала я.

– Мне бы хотелось.

– Мне бы тоже.

Мы с Энди сидели в походных креслах, и я рассказывала ему о предстоящей встрече в музее.

– Сможешь охранять пещеру, пока я в Нью-Йорке? Не пропадешь тут? – Меня беспокоило, что вдруг кто-нибудь явится и предъявит претензии на драгоценные останки.

– Не волнуйся, – сказал Энди, неправильно истолковав беспокойство в моем голосе. – Обещаю, что не буду скучать.

Его жена умерла два года назад, и иногда меня поражала глубина его горя. От его слов мне стало не по себе: я поняла, что чувства древних мертвецов мне важнее, чем чувства живых.

– Ты уверен? – спросила я.

– Все будет в порядке.

– Думал о ней?

– У меня не было свободного времени, но я скучаю по ней. Понимаешь, тепло другого тела ночью… – Он умолк.

– Не очень-то тактично, учитывая, что мы живем в одной палатке. – Я попыталась выжать из него улыбку.

– Я бы предпочел того, кого не тошнит каждое утро. Я слишком придирчив?

Я поцеловала его в щеку.

– Не подпускай никого к пещере. – Мне не хотелось, чтобы вокруг шлялись другие охотники за сокровищами.

– Если кто-нибудь подойдет, оскалю зубы и зарычу.

Я обняла его.

– Спасибо.

– Все у тебя будет отлично. – Он обнял меня в ответ и изобразил молитвенный взгляд в небеса. – Пожалуйста, боже, пусть у Роуз все получится, чтобы у меня появилась отдельная палатка.

Мой самолет вылетел из Авиньона рано утром. В аэропорту я купила тест на беременность. Поход к врачу подождет. Когда самолет взлетел, я закрылась в крошечном туалете, вскрыла пакет и помочилась на войлочный наконечник палочки, которая странным образом походила на прозрачную маркерную ручку. Сев на унитаз, я закрыла глаза и медленно сосчитала до шестидесяти. Пар от синих химикатов в туалете поднимался вверх, двигатель самолета вибрировал, в соседнем туалете с шумом спустили воду, и я подумала, не смоет ли заодно и меня. Я так и представила, как меня затягивает в слив и выбрасывает в холодный воздух снаружи. Несколько мгновений я летала и парила над облаками где-то над стальными водами Атлантики… пока не упала.

Я досчитала до шестидесяти, и в животе у меня екнуло. Я открыла глаза и посмотрела. Посередине палочки для беременных было небольшое пластиковое окошко с двумя яркими розовыми полосками. Почему розовый? Самый покровительственный дамский цвет. А что означают две полоски? Я поискала в коробочке инструкцию, но оказалось, я ее выбросила. Глубоко вздохнув, я сунула руку в круглое отверстие мусорного ящика. К счастью, бумажка с инструкциями была на самом верху мусорной горы. Глянув на нее, я увидела: две полоски – положительный результат. На миг я призадумалась: положительный – в смысле беременна или не беременна?

Конечно, я и так уже все знала. Ученые работают по наитию чаще, чем в этом признаются, но только твердые доказательства превращают догадку в нечто конкретное. Именно тогда, как сказал бы Энди, дерьмо становится реальным. Мои руки начали дрожать, но я не могла позволить эмоциям одержать верх. Вряд ли ребенок собирается выскочить в любой момент. Вот свяжусь с Саймоном и тогда во всем разберусь. А сейчас нужно сосредоточиться на встрече. Заставив себя встать, я выбросила тест и поправила рубашку.

Выйдя из кабинки, подумала, не заказать ли порцию бренди, и сама же засмеялась. Теперь нужно искать другие способы поддерживать силу духа.

Перед посадкой я еще раз сходила в туалет, причесалась и накрасила губы. Вскоре, мило улыбаясь, я стояла на таможенном контроле, миновав багажную ленту. В одном вопросе я была непреклонна: никогда не возить с собой больше, чем я могу нести с собой. Меня ожидал водитель с моим именем на табличке. По дороге я переобулась в туфли на низком каблуке. И правильно сделала, поняла я, следуя за провожатым: каблуки так и цокали по полированному каменному полу музея. Он повернулся и провел меня в комнату, где я с удивлением обнаружила четырех человек, сидящих по одну сторону длинного стола, перед каждым – сверкающий стакан воды. Еще одно место напротив них предположительно предназначалось для меня; это выглядело так, как будто я оказалась перед линией огня. Они переговаривались между собой и встали, увидев меня. Единственным человеком, которого я узнала, был Тим Сполдинг, попечитель, с которым мы общались по телефону.

– Доктор Гейл, рад видеть вас снова. Спасибо, что пришли.

– Рада видеть вас, мистер Сполдинг, – сказала я.

– Просто Тим, пожалуйста.

Его ладонь была сухой, а пожатие крепким. Я отняла руку и украдкой взглянула на нее. Под ногтями еще была грязь. Я, конечно, оттирала ее, но не очень аккуратно. Все археологи этим страдают. Но здесь, под грандиозным арочным потолком конференц-зала музея, все наши раскопки по локоть в пыли и грязи казались такими далекими.

Тим, похоже, не обратил внимания на мои руки.

– Садитесь сюда, – он указал на стул по другую сторону длинного стола. Я положила на него сумку с ноутбуком. Я-то думала, мы просто будем сидеть в кабинете и разговаривать. В последний раз я была в таком устрашающем положении, когда защищала докторскую диссертацию. Теперь по коже поползли такие же мурашки, как тогда.

– Доктор Гейл, я позволил себе собрать комиссию. Нам всем пришлось изменить свой график. – Тим представил мне остальных. Среди них была палеоархеолог по имени Майя Патель, с которой пару лет назад я встречалась на конференции. Была и Кейтлин Альфонсо, о которой я слышала, но никогда не встречала, – довольно известный приматолог. Она выглядела под стать своей профессии – седоватые волосы собраны лентой в хвостик, как у Джейн Гудолл. Последний, еще не представленный мне человек стоял в стороне, пока выполнялись формальности. Он сделал твердый шаг вперед, когда Тим произнес:

– А это Гай Генри.

Мужчина протянул руку. Я пожала ее и почувствовала, как мозоль на моей руке коснулась его ладони. Я слегка отпрянула и посмотрела вниз. Его большой палец лежал на моем. Кожа розовая и свежая, ногтевая лунка отшлифована и безупречно наманикюрена.

Я уловила запах лимона с оттенком чего-то пряного – слишком вкусный для одеколона. Он также бросил взгляд на наши руки, по которым сразу же можно было определить, кто из нас чем занимается.

– Розамунд Гейл. – Я отняла ладонь.

– Ваша репутация идет впереди вас.

– Вы француз. – Я улыбнулась, сообразив, что Тим англизировал его имя так, будто оно принадлежало инструктору по фитнесу на неполной ставке, уверяющему, что его пивное брюхо – это мышца. Но это был Ги Анри, известный парижский куратор. Я никогда не обращала особого внимания на музейную политику, но о Ги слышала даже я. Он возвел пристройку к музею в Арле, стекляшку, приделанную к старому, мрачному бетонному зданию в модернистском стиле. Благодаря этому музей занесли на карту города, и это привлекло столько туристов, сколько Арль никогда не видел, хотя влетело в копеечку. С консервативным французским правительством, скупившимся на финансирование региональных программ по искусству, Ги заключил беспрецедентную договоренность, что спонсировать строительство будет нефтяная компания. В сообществе археологов поговаривали, что это была американская модель бизнеса, первый шаг к использованию государственного учреждения в целях личной выгоды. Мои французские друзья твердо придерживались мнения, что Ги – варвар, открывающий двери ногой.

– Я и не сообразила, что вы были назначены в Музей древней истории, – сказала я.

– А вы знаете о моей работе в Арле?

– Конечно.

– Здесь мои полномочия почти такие же.

– Пригласить спонсора, чтобы он выгравировал над дверью название своей фирмы? – спросила я.

Он усмехнулся, ничуть не обидевшись.

– Дорогая моя, это Нью-Йорк. Богатым здесь не нужно прятаться за фирмой. Они выгравируют свои собственные имена. Но настоящая проблема в том, что это учреждение превратилось в пыльный склеп для экспонатов. А я сделаю из него центр обучения и дискуссий. Общественность заинтересуется динамичным институтом, столь же важным, как публичные библиотеки в девятнадцатом веке.

– Библиотеки финансировал Карнеги, – сказала я. – Из частных средств.

– И видел в этом общественное благо. Мы можем стать началом следующей американской революции. – Уголки губ Ги приподнялись в довольной улыбке.

Я уже представляла себе, какие ему видятся результаты. Мои теории о неандертальцах были достаточно бредовыми, чтобы привлечь необходимое Ги внимание. У него были связи, чтобы договориться о совместной работе над экспонатами, найденными на французской земле. Может, он и открывал двери ногой, но теперь приглашает меня войти.

Тима явно смутило напряжение, возникшее между мной и Ги. Хорошо это или плохо? Понимая, что пропустил некоторые подтексты нашей пикировки, он махнул рукой в сторону моего кресла.

– Пожалуйста, начинайте, Роуз.

Я села, с усилием сглотнула слюну и сделала вид, будто отпила из стакана, стоявшего справа от меня. Подключая компьютер, я воспользовалась минутой тишины, чтобы собраться с мыслями. Майя Патель, как и Тим, поняла бы значение находки. Ги точно знал, что мои теории спорны, но насколько глубоко он понимает проблему? Приматологу также понадобится контекст. Ги первым нарушил молчание, сразу показав аудитории, кто здесь главный:

– Может быть, для начала расскажете нам, почему вы собираетесь тратить наши деньги?

– Последние годы я работала над подробным обзором имеющихся у нас археологических свидетельств о неандертальцах, – начала я. – Я сравнивала их с аналогичными данными современных людей, которые жили в то же время. Мы хотели лучше понять причины исчезновения неандертальцев. Как вы знаете, их исчезновение обычно объясняется так называемым превосходством современного человека. Принято считать, что Homo Sapiens обладает способностью к инновациям, а также более развитой культурой и большими познавательными способностями, и именно поэтому они выжили, а неандертальцы нет. Наш обзор был попыткой проверить это предположение.

Теперь, оказавшись в своей зоне комфорта, я начала разогреваться. Каменные стены уже не казались холодными и внушительными, но придавали уверенности. Все четверо наклонились вперед, внимательно слушая.

– Мы рассмотрели большинство исследований, выполненных за последние десять лет. За это время в нашем исследовании неандертальцев произошел огромный сдвиг, особенно с учетом новых свидетельств ДНК, которые значительно углубили наше понимание их биологии. Мы сравнили современных людей и неандертальцев, живших в одно и то же время, и обнаружили, что археологические данные показывают мало различий между техническими и познавательными способностями двух групп. Неандертальцы не оказываются ниже ни в одной из этих сфер.

Майя Патель быстро подняла палец.

– Если позволите, доктор Гейл?

– Да, прошу вас.

– Я прочитала вашу статью и была заинтригована. Но, простите, если неандертальцы не были технически или умственно ущербны, не могли бы вы рассказать о том, почему они не выжили?

– Хороший вопрос, – сказала я, зная, что он к тому же тщательно сформулирован. Майя, вероятно, была на моей стороне.

– Тут нужен абсолютно ясный ответ. – Ги сжал в воздухе указательный и большой пальцы; на его сверкающей запонке заиграл свет.

– Не буду притворяться, что могу дать исчерпывающий ответ, – сказала я, обращаясь непосредственно к Ги. – Если вы желаете вовлечь общественность, то разговор о неандертальцах – как раз то, что можно развивать. Маловероятно, что их исчезновение имело только одну причину. У них была стабильная культура, которая просуществовала более двухсот тысяч лет – намного дольше, чем пережил и, скорее всего, переживет современный человек. Тем не менее жизнь в условиях низкой плотности населения делала неандертальцев уязвимыми для болезней, изменений климата, близкородственных связей и особенно насилия и конкуренции со стороны современных людей. Им не хватало защитной общественной структуры, но они были замечательные.

– Такие замечательные – и вымерли? – скептически спросил Ги. – Вот в чем вопрос.

– Мы долго предполагали, что именно величина мозга – отличительный признак современного человека. Исследования показывают, что мозг неандертальца, возможно, был крупнее нашего, хотя познавательные способности и размер мозга не обязательно связаны, как мы предполагали ранее. Анатомические свидетельства и способ создания орудий говорят о том, что их мозг работал так же, как и наш. Более того, мозг современного человека не очень существенно изменился за последние пятьдесят тысяч лет.

– Если бы на моем стуле сидел неандерталец, дал бы он вам деньги? – Тим попытался смягчить тон.

– Моя точка зрения, – я попыталась улыбнуться, – заключается в том, что наш мозг не сильно изменился со времен неандертальцев. Мы используем программное обеспечение двадцать первого века на оборудовании, которое в последний раз обновлялось пятьдесят тысяч лет назад. Если мозг современного человека почти не изменился, а образ жизни неандертальцев был почти таким же, как у людей того времени, то вполне можно предположить, что мы бы нашли общий язык с тем, кто сидел бы на вашем стуле. Единственный вопрос: был бы у него такой же выпуклый лоб, как у вас, Тим?

Тим, слава богу, рассмеялся.

– Извините. – Я дружески кивнула Тиму. – Я подрываю свои позиции шутками. Дело в том, что стереотип пыхтящего, неуклюжего неандертальца не только устарел, но и ошибочен. Вот на чем должен сосредоточиться разговор с общественностью.

– Они были такими же умными, как мы? – Ги поднял ухоженную бровь.

– Я в это верю.

– И все же мы смогли уничтожить их всех.

– Некоторые умерли от рук человека, я в этом уверена. Но другие должны были дружить с людьми. Во всяком случае, нам известно, что обе группы скрещивались между собой.

– Секс – это интересно. – Ги усмехнулся. – Почти так же интересно, как война.

Приматолог Кейтлин наклонилась вперед и бодрым голосом обратилась к Ги:

– В моей области, когда мы один раз видим определенное поведение, мы склонны приписывать его всей популяции. Если один гиббон убивает другого, то научное сообщество, скорее всего, решит, что все представители этого вида имеют склонность убивать друг друга. Но тщательное изучение отдельных особей показывает, что диапазон их поведения столь же широк, как и у людей.

– Уверена, что то же самое касается современных людей, которые случайно встречали неандертальцев, – добавила я, кивая. – Одни вели себя мирно, другие – нет. Все зависит от особей и обстоятельств.

– Но это всего лишь теория, – сказал Ги. – Где доказательства?

– Было доказано, что едва в каком-либо регионе появлялись современные люди, как правило, за этим следовало исчезновение на территории крупных животных. Я не сомневаюсь, что между современными людьми и неандертальцами произошел конфликт из-за территории и ресурсов. Низкая плотность населения означала, что неандертальцы были уязвимы перед насилием, конкуренцией, болезнями и так далее. В результате они не могли противостоять давлению со стороны новых соседей. Но я согласна с мнением Кейтлин о том, что, вероятно, реакции на контакт были разными, от насилия до секса и дружбы. Но я также уверена, что современные люди сочинили о неандертальцах определенную легенду, которая играла им на руку. И мы продолжаем верить этой легенде. Но я считаю, что мы должны ее оспорить.

Я видела, как вращаются тонко настроенные механизмы в мозгу Ги.

– Секс или насилие – что убедительнее?

– И то и другое, – сказала Майя.

– Но это музей. – Ги покачал головой. – Нам нужно доносить идеи без долгих разговоров. Чтобы публике все было ясно с первого взгляда.

Теперь я знала, что делать. Я разбудила компьютер. На экране появилась фотография, сделанная Энди, – два скелета. В комнате сразу наступила тишина. Мы раскопали черепа так, что видны были только профили, но очертания на фотографии были четкими. Два черепа лежали в земле рядом. Глазницы были направлены друг на друга, как будто их взгляды встретились в последние минуты жизни. Неандерталка лежала слева, видны были тяжелые надбровные дуги, покатый лоб и заметная выпуклость затылка. Современный человек был справа: округлый череп, подбородок выдавался вперед. Какими бы ни были их различия, казалось, они их не замечают. Связь между ними была прочной, словно им удалось сохранить ее даже после смерти.

Майя поднесла ладонь ко рту и всхлипнула.

– О господи. – Гай заговорил первым, почему-то шепотом. – Они похожи на любовников.

Комиссия согласилась выделить мне крупный грант. Тим еще раз зачитал примерный график, который мы уже обсуждали по телефону. Мы должны были завершить раскопки к концу августа. Кейтлин выразила обеспокоенность по поводу того, возможно ли это, учитывая, что артефакты принадлежали Франции. Ги отмахнулся, пробормотав что-то насчет денежного вливания, необходимого французской системе. Он хотел поскорее закончить переговоры и организовать предварительную выставку, поскольку мои результаты были опубликованы. Мы могли бы сделать слепки двух фигур и показать фотографии с места раскопок. Они обсуждали еще какие-то детали, но без моего участия – до меня только начало доходить, что дело в шляпе. Я пожимала всем руки, не думая о своих мозолях. Майя обняла меня, а Тим, казалось, был в восторге от того, что будет сотрудничать со мной после стольких лет разговоров. Ги подошел, чтобы пожать мне руку, но вместо этого я наклонилась и поцеловала его в обе щеки. Он посмотрел на меня.

– Это будет грандиозно, Роуз. – Я знала о нем достаточно, чтобы воспринимать это и как ободрение, и как угрозу.

Когда я уже уходила, подошла Кейтлин и положила мне на плечо руку с острыми коготками.

– А будет ли этот график выполняться? – спросила она, взглянув на мою талию.

– То есть? – Я была одновременно удивлена и оскорблена.

– На вас будет оказываться большое давление.

– Конечно. – Я увидела, что она хмурится. – А почему это вас беспокоит?

Она не ответила. Только пристально посмотрела на меня и кивнула.

– Я вас поддержу. – Она ушла, оставив меня в недоумении. Неужели Кейтлин видела мою матку насквозь? Намек на то, что мне нужна помощь или что я выгляжу слабой, мне не понравился. Тут Тим похлопал меня по спине и вывел из кабинета, так что мне уже некогда было об этом думать. Вскоре я уже ехала в такси.

Я вошла в гостиничный номер и плюхнулась на кровать. Никогда не понимала, зачем жить в отеле, если там нет того, с кем мне нравится заниматься сексом. Я соскучилась по Саймону. Будь прокляты часовые пояса, пришлось позвонить.

– Сногсшибательная новость! – сказала я, когда он поднял трубку.

– Привет? – Саймон казался озадаченным.

Еще бы, в Лондоне глубокая ночь.

– Проект. Раскопки.

– Это какая-то горячая линия секса по телефону?

– Я получила деньги.

– Замечательно. – Он, вероятно, протирал глаза. Я представила его в нашей постели, простыни безнадежно скручены. – Твоя встреча прошла успешно. В чем я не сомневался. У тебя есть бокал шампанского, чтобы отпраздновать?

Это дало мне передышку.

– Ты слушаешь, Роуз?

– Мне не следует пить.

– На Манхэттене что, дефицит шипучки?

– Я беременна.

– О. – Я как будто услышала, как Саймон сел в постели. Я точно знала, как он сейчас выглядит. Брови, чуть ли не самая выразительная часть его лица, поднялись до середины лба. По голосу было слышно, что его губы расплылись в улыбке. – Это лучшая новость.

Наступила тишина: вероятно, Саймон пытался взять себя в руки и решить, какой вопрос задать первым. Наконец он надумал:

– Какой срок?

– Четыре месяца.

– Значит, через…

– Где-то в начале сентября.

Он помолчал, возможно, смиряясь с тем, насколько сильно теперь изменится его жизнь.

– Так вот что ты имела в виду под новостями. А я-то думал, ты о своей встрече.

– Ты только и думаешь о моей работе.

– Признаюсь, я так счастлив, Роуз. Ты же знаешь, я всегда этого хотел. Я боялся, что мы слишком стары.

– Что я слишком стара, – поправила я.

Он спросил, замечаю ли я какие-либо изменения. Я рассказала ему ужасную историю, как меня однажды утром чуть не стошнило на Энди. Мои груди слегка увеличились, хотя живот оставался плоским, а соски, возможно, стали чуть темнее, и это очень мило. Рассказывая об этом, я мысленно вернулась к тому, что сказала Кейтлин, когда я выходила из музея. Если по мне ничего не заметно, что она имела в виду?

– Знаешь, что меня больше всего радует? – спросил Саймон.

– Менять подгузники? – предположила я.

– Ага, конечно. Жду не дождусь.

– Я предпочитаю древние, окаменелые какашки свежим.

– Попробуй еще раз угадать.

– Сказки на ночь?

– Нет, – сказал он. – Больше всего меня радует то, что это будет значить для нас.

– И что же?

– Мы больше времени будем проводить вместе.

– Верно.

– И ты перестанешь все время скакать из пещеры в пещеру, из страны в страну.

– А где же я буду?

– Наконец ты будешь дома.

Часть вторая

6

Когда Дочь пришла в себя, лежа на спине в узкой лощине, было тихо. Все звери в окрестностях реки, казалось, замерли, но она знала, что они начеку. То, что она сейчас сделает, может означать для них возможность поесть. Это может даже означать изменение порядка земли. Ветви деревьев слегка покачнулись. Рыжие белки перестали верещать и только дергали хвостами. Барсучье семейство, прятавшееся днем, проснулось, но, навострив уши, оставалось в укрытии. Однако медведица не шевелилась. Ее интерес к происходящему был слабым, и она задремала. Ее длительное перемирие с семьей означало, что сейчас она может экономить силы, а если им повезет, то позже она поест, в этом она была уверена. Молодой леопард старался держаться в стороне.

Единственное, что не изменилось, – это река. Ее не интересовали земные дела вроде того, какое мясо едят. Она занималась только поиском самого легкого пути вниз по склону горы. Она текла. Ничто не могло остановить ее, и в этом смысле она была сильнее всего на свете.

Дочь видела все свои мысли как картинки, проплывавшие в ее голове. Бизон, Сын и Крюк, Большая Мать и Струк – где они все? Под головой она чувствовала твердую землю. Солнце изо всех сил старалось согреть ее. Она глубоко вдохнула и почти удивилась, что не набрала полный рот воды. Но река оставалась частично замерзшей… она лежит на льду? Приподняв голову, она посмотрела вниз. Ступни там, где положено – на концах ног. Пальцы ног пошевелились в знак приветствия. Она была поражена, поняв, что ее голова все еще приделана к остальному телу. «Вар», – пробормотала она. Все еще приделана.

Дочь нащупала ракушку, которую носила на шее. На месте. Она быстро приподнялась, держа копье острием вниз. Ее голова качнулась, и земля наклонилась. Она шагнула в сторону, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Где же Сын? И Крюк? Она потрогала голову – здоровенная шишка. Падая, она ударилась о каменную стену, так что в глазах загорелся белый огонь. Она потерла голову и осторожно пошла вдоль лощины к относительной безопасности скалистого выступа. Большая Мать и Струк прятались в корнях деревьев, где она их и оставила. Они не осмеливались выглянуть, пока Дочь не позвала: «Ароо?»

Из корней высунулась маленькая голова Струка. Большая Мать притянула мальчика поближе к себе, чтобы защитить его. От беспокойства его узкое лицо сморщилось. Волосы похожи на клочок темного мха; широкая полоска кожи на лбу блестела от солнца. На какой-то миг Дочь вдруг задалась вопросом, сколько ему лет. Он был так мал, что определить было трудно, но, посмотрев на Струка, она поняла, что с ним все хорошо.

Время вращается в цикле времен года, но ничего никогда не повторяется в точности. Если земля принимает много дождей, сроки сбора лесных орехов сдвигаются. Если солнце печет сильнее, время урожая тоже может измениться. Когда лед ломается, рыба идет на нерест. А перед этим зубры переходят реку. Но в этот миг она посмотрела на Струка, и хотя ушиб головы оглушил ее, она почувствовала, что время может идти и вперед. Земля будет меняться, а Струк – расти. Земля замерзнет, а его мягкие ноги станут блестящими и твердыми. Река наполнится дождем, а его круглый живот станет плоским, как лед. Камни будут выветриваться с земли, а плоские надбровные дуги Стрюка затвердеют и выпятятся, чтобы защитить глаза. Внезапно Дочь мысленно увидела, как все это произошло. И ничего не произошло. Она покачала головой, чтобы отделаться от этих мыслей. Отвлекаться и умиляться Струком в тот момент было небезопасно. Это мешало ей чувствовать охоту. Где опасность?

Мальчик поймал ее взгляд и поднял мизинец. Это был их сигнал. Когда Струк впервые появился в их лагере на месте встречи, большую часть времени он тихо сидел в темном углу. Дочь однажды ввалилась в хижину, чтобы полечить мизинец, который прищемила камнем. Она подняла палец вверх, чтобы не ушибить его. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она поняла, что мальчик сидит в углу. Он точно так же поднял мизинец. Это могло означать разное в зависимости от обстоятельств, но тогда она поняла, что он хочет спросить: «С тобой все хорошо?»

Она подняла мизинец, чтобы сообщить: «Все хорошо». Струк кивнул и опустил голову. Рядом появилась голова Большой Матери. Ее морщинистый рот растянулся в улыбке, когда она увидела Дочь. Облегчение обвилось вокруг них, как луч солнца. Их затопило тепло. Дочь взглянула на тропу, высматривая следы, которые вели к реке. Она поняла, что зубриха-мать переступила через ее тело и вышла из канала. Как она ее не раздавила? Наверное, помог случай… или Крюк. Где же он? Лед еще не до конца отпустил реку. Следы копыт отпечатались в грязи и тянулись по льду, там, где он был достаточно толстым, чтобы удержать животное. И там было распростерто тело зубрихи. Зверь еще дергался, в боку зияла страшная рана. Дочь поняла, что зубриха больше не встанет. По льду растекалась широкая лужа крови. Поблизости наготове стоял Сын, подняв копье и не подходя слишком близко, но готовый вонзить его, как только потребуется. Должно быть, он атаковал зубриху сзади. Приближаться к умирающему зверю было опасно.

Подобно волку, Сын будет держаться поодаль, пока зверь не умрет. Дочь тщательно осматривала грязь. Где же Крюк? Он прыгнул между ней и взбешенным зубром. Дочь оглянулась на узкий конец лощины, окинула взглядом берег, но ей уже было все ясно. Тело Крюка лежало на земле. Должно быть, корова протащила его и ударила острым рогом, а потом затоптала острыми копытами, когда Сын напал на нее сзади. Дочь проверила, нет ли рядом других зверей, но все они, испуганные шумом, прятались в зарослях. Она подбежала к Крюку и опустилась на колени. Его пульс был слабым. Вокруг было слишком много крови. Крюк уже менялся. Его кожа выглядела как содранная шкура. В черепе не хватало кусочка кости, из отверстия выпирал зернистый мозг. Ноги торчали под странными углами. Только кривая рука казалась нетронутой. Увидев это, Дочь почувствовала укол боли. Это была единственная часть его тела, которую он был бы не прочь увидеть растоптанной.

Она подняла его тело и обняла обеими руками. Он и на ощупь делался все меньше и легче, как будто его путешествие на другую сторону земли уже началось. Она прижала его голову к груди и стала напевать, чтобы он чувствовал вибрацию ее тела. Осторожно встав, она понесла Крюка по тропинке на толстый лед. Большая Мать, должно быть, уже знала. Она ждала в печальном молчании, сидя на льду и подложив под свой широкий зад часть своей накидки. Струк и сын образовали круг, Дочь уложила Крюка посередине. Разбитая, кровоточащая голова покоилась на коленях старухи. Они напевали, качались и пытались наполнить Крюка теплом семьи. Тело не хочет чувствовать себя одиноким, когда приходит эта последняя перемена. Когда тело умирало, это часто было последней просьбой, выраженной жестом рук по направлению к сердцу: «Будь рядом». Связь с семьей – вот что было самым важным. И они по очереди держали Крюка. Все напевали и жужжали, чтобы дать ему понять, что он не один. И умирающая зубриха тоже почувствовала их вибрации. Вскоре гул успокоил ее. Так все они позволили переменам наступить.

Дочь все же вполуха слушала, что происходит вокруг. Она предпочла бы целиком отдаться печали, но время после убийства было опасным. Свежеубитое животное для плотоядных было гораздо ценнее, чем живое. Если бы другой зверь рискнул бросить вызов семье, то сейчас было самое подходящее время. Шум и движение предупредили бы всех существ в радиусе многих миль о том, что происходит в долине. Дочь услышала звук сзади и быстро обернулась. Что это? Блеяние.

Она ощутила на щеке легкое дуновение воздуха. Не слишком сильное, чтобы означать опасность, но она все же присмотрелась внимательнее. Зубренка загнали в замерзшую грязь на берегу. Она чувствовала запах его страха – неприятная дрожь на губах и дрожь тонких ног. Глаза смотрели вниз. Он не выживет. Не сможет в одиночку отправиться на летнее пастбище. Остальные животные, те, что повернули назад от переправы, услышав весь этот шум, вероятно, не приняли бы его в стадо. Пробежали бы мимо, оставив его на холоде. Только в лучшее время года, например в разгар летнего цветения, можно было рискнуть и принять молодого теленка. И он быстро станет добычей ночного льда или волков, живущих поблизости. Его последние часы будут полны муки и боли. Дочь еще никогда не видела такого одинокого зверя. Она не могла представить, каково это будет без семьи. Одинокое тело. Дочь по льду двинулась к теленку. Он не убежал и позволил ей взять в руку свой маленький рог. Она прижала его голову к бедру и похлопала по спине, дав минутку тепла. Выдохнула на него, чтобы согреть. Услышав позади шаги, она обернулась: это был Сын. Кивнув, она повернулась к теленку. Положив руки на его небольшие рога, она удерживала теленка на месте. Сын воткнул копье в бок теленка, повернул и направил вперед, чтобы убедиться, что животное не уйдет. Дочь отвела копье назад и вонзила в шею теленка. Она повернула каменный наконечник, чтобы потекла кровь. Теленок упал, его передние ноги согнулись так, что весь его вес перенесся на колени. Еще один удар Сына – и теленок свалился на бок. Кровь текла и пульсировала, пока он окончательно не рухнул.

Сын поставил колено на шею теленка, прижал руками и кивнул Дочери, чтобы она начала первой. Дочь прижалась ртом к сосуду его шеи и стала пить. Она напрямую чувствовала тепло его тела. Жизнь теленка теперь изменилась. Она даст силу семье, пока не пошла рыба. А жизнь Крюка будет продолжаться в ней и во всей семье.

Она выпила это обещание. И Крюк через мгновение умер.

7

Дочь стояла по щиколотку в крови, ее руки на льду отсвечивали красным. Несмотря на скорбь о Крюке, она была голодна. Сын придерживал копыто зубрихи, чтобы Дочь могла отрезать первый кусок. Она приложила свой каменный зуб – топорик, сделанный Большой Матерью, – к основанию копыта, там, где оно соединялось со шкурой. Наклонилась, чтобы ухватиться за ручку, вдавила лезвие в мех и отрезала. Инструмент был острым, а разрез – чистым. Она перешла к колену зверя; показалась красная кровь и, наконец, мясо. Она резала по направлению к сухожилию, тянувшемуся вдоль задней части ноги, стараясь оставить его в целости и сохранности: потом его вымочат, высушат и сплетут отличную веревку.

Наконец она дошла до грудной клетки. Шкура здесь была особенно толстой. Дочь тяжело дышала, воздух с усилием, клубами выходил из ее легких. Обычно они готовили мясо для еды, но первые куски было принято откусывать сырыми прямо от костей. Тепло мяса наполнило их радостью. Дочь отрезала каждому по куску, прежде чем они принялись за разделку.

Сын приподнимал шкуру по обе стороны от топорика, чтобы разрезы были ровными. Он посмотрел на руки Дочери, сильные и измазанные кровью, и почувствовал укол в груди. Он фыркнул, с восхищением наблюдая, как по ее спине перекатываются мышцы. Она сбросила накидку, и ее голая кожа была самой гладкой шкурой, которую он когда-либо видел.

Когда Дочь родилась, она была сморщенным существом, крошечным и розовым. Она не пахла так, как пахла сейчас, и мало интересовала его, хотя иногда он мог стянуть у нее еду. Однажды, совсем еще маленькой, она держала в пухлом кулачке кусок сушеной древесной заболони, свое любимое лакомство. Сын сделал ей знак, чтобы она посмотрела на огонь. Когда она повернула голову, он выхватил заболонь из ее руки и засмеялся. Он пошел прочь, уверенный, что ему ничего не будет. Глядя на деревья, он облизывал заболонь, и вдруг из зарослей выскочила маленькая ножка и подсекла его. Секунда – и Сын плюхнулся на живот. Выплюнув землю, набившуюся в рот, он посмотрел на свою руку. Заболонь исчезла. Любой другой ребенок остался бы, чтобы посмеяться над ним, но Дочь, вероятно, думала только о том, как вернуть еду. Не успел Сын оглянуться, как ее и след простыл.

Дочь выросла большой и сильной, ловкой и быстроногой, а ее мысли, казалось, опережали тело. Окружающие стремились оберегать ее – признак лидера. С ее инстинктами Дочь, несомненно, станет одним из лучших охотников. Инстинкт охотника – это как рыжие волосы или большой нос, он либо есть, либо нет.

Но это было и умение, которое можно было развить, если внимательно наблюдать, слушать и учиться. Дочь умела сопоставлять рассказы Большой Матери с тем, что видела сама. Она обладала редкой способностью брать в расчет все, что менялось, а также все, что оставалось прежним.

Рот Сына наполнился слюной в предвкушении мяса, которое он собирался съесть. И это чувство – сильный голод и тяга к еде – смешивалось с видом работающей Дочери прямо перед ним. Он принюхался и почувствовал, что оглушен тем, что его окружает: туша, шум реки, пар, поднимающийся от зверя в холодном воздухе. И мясо. Скоро он поест. Он наблюдал за Дочерью. Ее мышцы были напряжены, пока она резала мясо. Сын чувствовал почтение и уважение к ее мастерству и силе, а рот все больше наполнялся слюной. Его желание и голод соединились. Он теперь ничего не видел, кроме нее. Его глаза были полны Дочерью, и вдруг раздался громкий треск. Перед глазами Сына вспыхнул белый свет, голова откинулась назад. Он потерял равновесие и упал на лед. Когда он открыл глаза и поднялся, чтобы сесть, он увидел, что Дочь смотрит на него с беспокойством и удивлением. Она обернулась и посмотрела назад.

На льду стояла Большая Мать. Она заметила, как он смотрит на Дочь. Возможно, она почувствовала, о чем он думает, и бросила камень, чтобы предупредить его. В руке она держала наготове второй камень. Сын быстро опустил глаза и потер лоб, чтобы показать, как ему больно и что второй камень не потребуется. Большая Мать хоть и стара, но меткости ей не занимать. Дочь была предназначена для того, чтобы покинуть семью, когда завоюет новое место на рыбалке. Сын не должен был прикасаться к ней.

Еще один звук. На этот раз это был Струк. Мальчик подошел к туше так близко, как только осмелился. Опустив глаза, он остановился на расстоянии вытянутой руки от копыта зубра и уставился на него, как будто это копыто могло разрешить ему присоединиться к остальным. Сын повернулся к мальчику спиной.

По дрожанию пальцев Струка Дочь поняла, что он все еще считает себя новичком. Он еще не провел с ними полного цикла времен года и не был уверен в своем положении. Он не знал, когда его покормят после охоты и покормят ли вообще. Его дыхание болезненно пахло беспокойством. Весь жар его взгляда был прикован ко льду. Дочь щелкнула языком и подсунула кусок мяса ему под нос, чтобы он увидел его. Сначала он не отреагировал. Он недоверчиво смотрел на ее руку, как будто эти залитые красной кровью толстые пальцы с обломанными ногтями ему только привиделись.

Через мгновение Струк пришел в себя. Он обхватил руками мясо, вонзил в него передние зубы и с рычанием стал рвал и тянуть зубами пищу, пока не откусил кусок. Дочь не была уверена, что он услышал ее восхищенный смех, дрожью пробежавший по льду. Его внимание было полностью поглощено мясом, скользнувшим ему в рот. Его язык добрался до сока. Это был один из лучших кусков, отрезанный от жирной плоти рядом с сердцем, раньше он никогда не удостаивался такого. Закрыв глаза, он жевал, охваченный теплом.

Глаза Струка были закрыты, а Дочь получала такое удовольствие, наблюдая, как он ест, что никто из них не заметил, как подошел Сын. Струк, который только что с наслаждением смаковал вкус крови, был вмиг сбит с ног. От удивления он открыл глаза. Дочь отшатнулась назад. Сын стоял слишком близко к мальчику. Опустив широкий лоб, он выхватил у Струка мясо. Мальчик сжался и прикрыл глаза ладонью; воспоминания о прежнем жестоком обращении были еще свежи в памяти, и он отвернулся, чтобы не видеть следующего удара. Но второго удара не было. Струк не стоил усилий. Поскольку мяса было много, Сын дал мальчику кусок ребра, который отрубил топориком. Этот кусок тоже был хорош, и Струк осторожно наклонил голову в знак благодарности и убежал, чтобы поесть в безопасности, под прикрытием валуна.

Дочь уже собиралась бросить на Сына грозный взгляд, но остановилась: к ним медленно приближалась Большая Мать. Когда она подошла, они тут же прекратили мелкие ссоры и опустили головы.

– Хм, – сказала она, принюхиваясь.

Теперь настал черед Дочери сжаться. Когда старуха подошла к ней, Дочь быстро опустила взгляд, По традиции старшая женщина объясняла всем, как охотиться и как делить мясо. Так было до зимних бурь. В этом году они выдались особенно долгими и сильными по любым меркам. Но к этой весне Большая Мать как-то усохла. Казалось, что тело Дочери, лопавшееся от круглых мышц и выпирающих грудей, должно было заполнить пустое пространство. По виду Большой Матери было ясно, что она обижена: ее глаза сузились и исподлобья смотрели на Дочь.

Теперь Дочь должна быть осторожной, чтобы показать, что она знает свое место. Если она бросит вызов авторитету старшей женщины, это может кончиться дракой. Меньше всего на свете Дочь хотела драться с той, которая любила и воспитала ее. Но, хотя Большая Мать в последние годы была спокойной, ее буйный нрав еще мог вспыхнуть. Не зря же она так долго властвовала в семье. Она еще могла отбросить чувства, чтобы при необходимости отстоять свои позиции. Поэтому Дочь изо всех сил старалась казаться маленькой и безобидной рядом с ней. Она обхватила себя руками, чтобы грудь меньше выпирала. Но теперь, когда у нее началась течка, она знала, что недоверие Большой Матери к ней может возрасти.

Возможно, по мнению Большой Матери, Дочь вела себя так, будто это была ее охота. Укрываясь в корнях деревьев, она, возможно, не видела, что произошло в узком месте лощины. Может, она думала, что это Дочь велела Крюку броситься на зубра?

– Не, буу. – Дочь издала носовой зубриный рык и покачала головой из стороны в сторону, чтобы показать свое смирение и горе. Убить зубра, выпить кровь теленка и отрезать первые куски – такая честь предоставляется тому, кто отвечает за охоту. А она по своей горячности влезла и заняла чужое место. Большая Мать приблизилась к копыту и сердито посмотрела на Дочь. Подошел Струк и хотел было взять Дочь за руку, но она быстро отмахнулась от него. Мальчишки это не касалось. Дочь обняла Большую Мать и почувствовала дрожь в животе. Она не поняла, то ли это задрожала гора, то ли треснул лед, но тело просто отзывалось на ее собственные действия. После первого движения ему требовалось некоторое время, чтобы прийти в равновесие. Она чувствовала, что ее губы дрожат, и знала, что будет дальше. Она медленно приблизилась к ногам старухи и встала на колени, опустив голову. Поместить голову и шею в непосредственной близости от чужих рук означало: «Можешь сделать с моим телом все, что пожелаешь».

Дочь смотрела на лед и на ноги матери. Старуха привязывала к ступням подушечки из зубриной шкуры, чтобы защитить их от острого льда. Ее кожа была настолько тонкой, что почти блестела, складками обвисая вокруг ее ног. Ногти были толстыми, как кора. Мозоли на пальцах ее ног и на пятках были твердыми, напоминая скорее камень, чем кожу. Дочь знала, что эти ноги добры, хотя могут и дать хорошего пинка. Она почувствовала руку Большой Матери на макушке, вздрогнула и затаила дыхание. Рука вжалась в ее спутанные волосы.

– Хм, – сказала Большая Мать, принюхавшись.

Рука сильно сдавила голову Дочери и осталась лежать на ней – это значило, что решение еще не принято. Через некоторое время старуха села. Она щелкнула языком, обращаясь к Дочери, – хотела, чтобы ее покормили.

Дочь принялась за дело. Она отрезала кусок самой жирной грудинки у самого сердца. Сначала положила матери в рот кусочек самого мягкого белого мраморного жира. Потом осторожно пережевала кусок мяса, постаравшись, чтобы не вытек сок. Стоя на коленях рядом с Большой Матерью, она помогала старухе есть. Прощение начинается с желудка.

Может быть, расстановка сил в их семье и изменилась, но Дочь была молода. Сама того не осознавая, она хотела чего-то невозможного. Это было новое чувство, свежее, как теплое мясо, которое они жевали. Несмотря на очевидную слабость Большой Матери, Дочь, как и многие из ее вида, хотела, чтобы все оставалось как было. Кормя старуху, она впускала в сердце частичку надежды. Ей хотелось показать другим, что она еще ни за что не отвечает. Она пока еще остается молодой. Тогда, может быть, несмотря на течку, ей разрешат остаться в семье.

8

Они особенно остро почувствовали, как им не хватает Крюка, когда начали долгую работу по разделке туши и переноске мяса на короткое расстояние до пещеры рядом с их весенней хижиной. Дочь беспокоилась, что, ходя туда-сюда, они будут открыты для хищных зверей. Сын хотел построить укрытие и разбить лагерь у самой туши, но Большая Мать не разрешила – в это время года под ними мог растаять лед. Она решила, что они перенесут мясо в пещеру, и двинулась к ней, показывая место. Дочь попыталась сдержать громкий стон; горе и усталость слились в ее груди в один черный шар. По крайней мере, в пещере можно отдохнуть. Под безопасным прикрытием каменных стен они смогут устроить большой пир – резать и есть мясо.

В лагере Дочь сложила часть мяса, которое они не съедят сразу, в краткосрочное хранилище. В земле ниже линии замерзания были вырыты ямы. Струк и Крюк когда-то обложили их камнями, чтобы в них не залезли мелкие животные, но белки все равно целыми днями пытались преодолеть препятствие. Это было одной из причин поразительной меткости Большой Матери. Она могла бы попасть камнем в голову белке с десяти зубриных шагов. Крюк с копьем стоял бы на страже, готовый крикнуть в любой момент, Сын разделывал бы тушу, а Дочь носила куски в пещеру. Пока они работали внутри пещеры, Крюк вместе с Большой Матерью и Струком вернулись бы в лагерь и следили за окрестностями. А теперь им приходилось то и дело отрываться от работы, которой было много: нарезать тонкие полоски мяса для сушки, вскипятить мозг, чтобы сделать жир, ободрать сухожилия и положить их вымачиваться. Работа шла медленно. Закончив, они будут есть и рассказывать истории у костра. Они еще не успели соскучиться по самому Крюку, но им не хватало работы, которую он выполнял, чтобы обеспечить их безопасность и питание. Скорбь для них имела чисто практическую сторону. Одно тело равнялось той работе, которую оно выполняло в течение своей жизни. Чтобы пережить чью-то смерть, нужно было понять, как выполнять всю работу без умершего. А разделать большого зубра при таком малом количестве людей было трудно.

Погода была на их стороне – в полдень чуть выше точки замерзания. Сын разрубил тушу и сгрузил куски в ледяную лужу на берегу реки, чтобы их не тронули круглые черви и жужжащие мухи. Дочь сложила оставшееся мясо в ямы, добавила еще камней сверху и полила мясо водой из кожаного мешка. Так оно быстро замерзнет и останется свежим, пока погода холодная. Когда они захотят есть, они обольют его горячей водой, и оно оттает. Часть мяса они спрятали в дупле дерева, и Дочь осторожно обернула ствол большими листьями, чтобы рыжие белки не проникли внутрь. Сын отделил сначала передние, потом задние ноги. Он окунул их в реку и передал Дочери. Взвалив их на плечо, она пустилась в недальний путь к пещере. Затем Сын разрубил тазобедренные суставы и начал отделять таз. При этом он то и дело вертел головой, чтобы посмотреть, что происходит вокруг. Помимо червей и мух, существовала более серьезная опасность – хищные звери, которые могут лишить их еды и всячески навредить им. Ведь звери по всей долине знают об их удачной охоте. Новости разносятся по деревьям. Даже самый легкий ветерок может унести запах успешной охоты на большие расстояния. Когда семья была больше, защитить добычу не составляло труда. Пусть даже после охоты все были усталыми и пораненными, нескольких тел с копьями в руках было достаточно, чтобы отразить возможное нападение.

Большинство хищников были стары и достаточно мудры, чтобы не рисковать и не трогать семью. Все звери, обитавшие вокруг горы, хорошо разбирались в хитросплетениях того, кто кого должен есть. Еда должна дать больше сил, чем потребовалось, чтобы ее добыть. Когда в семье было больше тел с копьями, звери с легкостью делали подсчеты с первого взгляда. Но теперь численность семьи была мала. Потеря Крюка сделала их положение опасным. Некоторые члены семьи, например Струк и Большая Мать, были слабосильны, хотя и не хотели этого признавать. Дочь думала обо всем этом, пока шла к пещере, неся на спине большое плечо зубра. Она слышала треск огня и видела дым, выходящий из пещеры, но все же свалила мясо на землю и остановилась передохнуть. Лучше сделать это до того, как Большая Мать и Струк увидят ее. Она не хотела, чтобы они беспокоились из-за ее усталости.

Дочь присела на корточки у валуна, тяжело дыша ртом. От тела поднимался жар. Глядя, как пар валит от ее кожи, она представляла, что в груди у нее горит огонь.

Когда этот огонь горел жарко, от него шел дым и все ее мышцы потрескивали от силы. Но иногда он едва тлел, и именно так она себя чувствовала теперь. У нее больше не было дров, чтобы подбросить в огонь. За спиной Дочери раздался тихий треск сломанной палки. Она подозрительно и настороженно наклонила голову. Звук такой, будто на ветку наступила мягкая лапа – признак хищника. Она чуяла это, пульс зверя бился у самого дерева, но Сын все еще был у реки. Кто же это? Она повела ноздрями. Ветер дул с другой стороны, и запах было трудно уловить. Она приподняла губу, чтобы почувствовать тепло. Какое-то легкое тело: не медведь, не большая кошка. Где? Ее большие глаза приметили в кустах кончик хвоста. Вот там. Он подергивался. Она резко обернулась. На хвосте кольца. Уши с черными кончиками. Она даже засмеялась от облегчения. Дикий Кот. Она приложила руку к груди, чтобы выровнять дыхание. Дикий Кот выпрыгнул из-за куста, чтобы заявить о себе. Он посмотрел на нее и сморщил нос, как будто от нее плохо пахло. Возможно, так и было, но он хотел сообщить не об этом. Таким манером он просил мяса. Дочь знала об этом: он всегда морщил нос, а потом ластился к ней после того, как она поступала правильно – кормила его. Большую часть дня Дикий Кот проводил в тени зарослей. Он не часто показывался в дневное время, но имел удивительную способность появляться в нужный момент. Это не было совпадением. Он пристально наблюдал за Дочерью. Если она убивала животное, находила падаль или даже какие-нибудь старые орехи, он был тут как тут, чтобы поклянчить.

Кот подкрался поближе. Его шершавый, как кора дерева, язык облизал ее щеку. Он потерся всем телом о ее опущенную голову. Посмотрел на нее скошенными, прищуренными глазами и предложил соприкоснуться носами. Она осторожно повела носом и почувствовала влажный кончик кошачьего. Он научил ее этому кошачьему поцелую носами. Она улыбнулась. Потянувшись к зубриной ноге, она оторвала кусок от неровного края. Мясо еще хранило тепло ушедшей из него жизни. Кот схватил мясо с земли, потерся о ее ногу и быстро сиганул под куст, чтобы поесть. Наблюдая, как он терзает и жует мясо, Дочь мельком увидела его длинные собачьи зубы. Острые и крепкие, они могли легко пробить вену, но он никогда не обращал их против нее. Иногда она задавалась вопросом, не была ли их дружба связана с их размерами. Он оценил ее по достоинству и знал, что не может помериться с ней силами. Его пасть была слишком мала, чтобы сомкнуться у нее на шее. Но, будучи умным котом, он разными способами выпрашивал у нее еду. Если случится что-то ужасное и ее нога будет лежать на тропе, съест ли ее Дикий Кот? Если бы его пасть раскрывалась шире, а времена оказались тяжелыми, не откусил бы он кусок? Конечно, откусил. В этом и заключалась их дружба: в границах голода и возможностей. От этого их связь была не менее тесной. И может быть, именно поэтому стала такой важной.

9

К тому времени когда Дочь вернулась к реке, Сын уже успел разделать тушу. Стоя на льду, он снова сунул руки в мелководье, вынимая заднюю ногу, чтобы Дочь могла ее отнести. Хотя он работал быстро и усердно, мокрые руки вытягивали тепло из его тела. Обычно в таких обстоятельствах он не мерз: это был признак переутомления. Когда Дочь подошла, он хлопал руками по ногам, пытаясь заставить кровь снова нормально циркулировать.

Девушка присела на корточки на берегу и крикнула: «Ароо!» Она предпочитала сидеть на корточках, так как это предохраняло ее тело от холода и сырости. Ее широкие ноги и толстые суставы плавно сгибались в положение, в котором вес ее тела приходился на кости, а не на мышцы. На корточках было удобно отдыхать. Сын тоже присел на корточки рядом с ней. Она взяла его руки в свои и почувствовала их холод. Хотя он не так долго держал их в воде, ее холод смыл кровь, и кожа побелела и сморщилась. Они оба устали от работы и горя. Так как руки Сына были главным инструментом для окончательной разделки и переноски туши, с ними нужно было обращаться бережно. Их требовалось согреть, а это значило прекращение всей остальной работы.

Крюк взглянул бы на руки Сына и взял бы разделку туши на себя. А Сын бы посторожил, передохнул, пожевал мясо. Именно это требовалось его телу, чтобы поддержать огонь внутри и заставить его гореть ярче. А теперь тепло уходит из концов его тела, чтобы сосредоточиться в самом важном месте – в середине. Это был первый признак опасности. Если тело начало отдавать тепло через пальцы, скоро отдавать его начнет и голова. Когда начинался отток крови от головы, чтобы согреть грудь и живот, тело утомлялось и замерзало. Дочь знала, что тело может вести себя непредсказуемо. Она считала, что если люди сходят с ума, чаще всего в этом виноват холод. Но у них не хватало тел. Семья была так мала, что им обоим приходилось работать. Дочь должна была согреть руки Сына как можно быстрее, потому что они не могли потерять это мясо. Дочь взяла его руки в свои и сложила ладони вместе, пытаясь в то же время согреть их своим дыханием. Особого толку в этом не было – на таком холоде согреть руки можно было, только согревшись изнутри, – но ее горячее дыхание творило чудеса с его сознанием. Оно посылало четкие сигналы от одного тела к другому. Она поняла, что ему холодно. Она поняла, что он тяжело трудится. А куда движется сознание, туда за ним следует и тело.

Дочь развела его ладони и засунула себе под мышки. Лучший способ согреть руки, а ее подмышки особенно хорошо для этого подходили. Ее широкая грудная клетка была отличным местом приземления, и в каждую выемку под мышками могла поместиться крупная ладонь. Густая щетка волос обеспечивала теплоизоляцию. Сын сразу почувствовал благодарность. Он закрыл глаза и положил голову ей на плечо, их колени соприкасались, его руки согревались. Бывало, что и он делал для нее то же самое. Пока она согревала его, он вдыхал ее запах, и это напомнило ему обо всех других случаях, когда она помогала ему. Не убирая головы с ее плеча, он открыл глаза. Она сидела на корточках, и мягкая бледная кожа ее раздвинутых бедер выделялась на болотистом берегу. Он увидел какую-то полоску на внутренней части ее бедра. После убийства и разделки зубра это было неудивительно, но что-то привлекло его внимание. Он принюхался. Нет, это не от зубра. Это от нее самой. У нее течка. Запахи влажной почвы и свежести первых травинок смешались с ее теплом. Он наклонился к ней, пытаясь получить больше. Он прижался ртом к ее плечу и укусил в круглую мышцу. Она дернулась, как будто вздрогнула, но не отодвинулась. Она тоже наклонилась. Их грудные клетки соприкоснулись, и он почувствовал силу ее рук на своей шее.

Он приподнял ее ноги, так что ее бедра оказались поверх его бедер. И с ворчанием подался всем телом навстречу. Сначала неуверенно, несмело, Дочь дернулась, а потом начала покачиваться. Все было правильно. Он почувствовал, что жар, как горячий тлеющий уголь, поднялся из его паха и распространился по всему телу. Он был наполнен жаром ее тела, ее движениями и запахом земли вокруг.

Земля сошлась в них. Все, что воспринимали его чувства – запахи и узоры на песке, журчание речной воды поблизости, покачивание веток на деревьях, – все сосредоточилось в ней. Вместо того чтобы осматривать и слушать землю, он очутился у нее внутри. Именно тогда, именно там Дочь стала землей. Она была тем, что кормило его и поддерживало в нем жизнь. Они двигались вместе. Это было тепло, большее тепло, чем то, которое они знали.

А Дочь все время чувствовала одно: «я – тело». Как будто она была связана с семьей теснее, чем всегда. И еще она ощущала сытость. Голод, который грыз ее живот, наконец был утолен. Она нашла способ удовлетворить свое желание, и не было сомнений, что она будет потворствовать этому. Она раскачивалась и толкалась, как будто по принуждению, а не по доброй воле. Год беспокойного жевания и хождения, и она наконец нашла способ накормить себя. Ее аппетит, как всегда, был неуемным.

Когда все закончилось, они остались в той же позе: ее ноги обвились вокруг его талии. Дочь вздохнула, ее легкие наполнились воздухом и выпустили его как будто в ответ. Вокруг них наступило умиротворение. Земля, казалось, признала то, что произошло. Сосновые шишки закачались, птицы зачирикали, медведь зашевелился и открыл один глаз, а самые молодые барсуки с любопытством верещали.

Дочь отстранилась, не глядя на Сына, вернее, не глядя ему в глаза. Она посмотрела на его плечо и подумала, что ей хочется укусить его. И не слегка, а глубоко вонзить зубы. А потом она поняла, что она обжора и скоро ей захочется еще. С сожалением она признала, что это сильное чувство, не слабее, чем голод, а хуже всего – постоянное. Оно уже возвращалось.

Сын протянул к ней руку. Она сделала то же самое, и они соприкоснулись ладонями. С учетом момента это был до странности формальный жест.

Но Дочь была обеспокоена. За все это время они ни разу не оглянулись. Ни один из них не приподнял верхнюю губу, чтобы проверить ветер; глаза не осматривались, уши не прислушивались.

Двое самых сильных в семье потеряли осторожность. Они оставили остальных без охраны. Это было рискованно. Суровая правда заключалась в том, что, хотя в этот момент ничего не произошло, они не были в безопасности. Леопард, молодой самец, скользивший по краю их территории, забрался на ветку, которую использовал как наблюдательный пункт. Оттуда он следил за бродом. Молодой леопард замечал все, потому что покинул свою мать во время весеннего таяния. Она научила его охотиться так хорошо, как могла. Она лишний год терпела его и его брата, чтобы отточить их навыки, но когда снова забеременела, ему пришлось идти своей дорогой. Оскалив зубы, мать снова и снова гнала от себя братьев. Леопард не хотел уходить. Забота и куски мяса, которые он получал от нее, были всем, что он знал. Для молодого леопарда, особенно самца, первый год был особенно тяжелым. Самец должен был найти себе территорию. Территория должна быть достаточно большой, чтобы поддерживать его существование хорошим источником мяса. Его потребности были очень похожи на потребности семьи.

В обычное время леопард его размера и не подумал бы напасть на семью. Слишком велик был страх перед приматами, у которых были камни вместо когтей и копья вместо зубов. Однажды еще вместе с матерью они почувствовали приближение семьи, и задолго до встречи она повернулась и увела их в другую сторону. Встреча с ними или вторжение на их территорию часто плохо кончались для его вида.

У большинства видов те, кто стоит ниже в иерархии, как правило, чутки к любым сдвигам на верхних уровнях. Наткнувшись на семью, он изучил их привычки. Ко времени весеннего таяния он уже знал все их повадки и сильные стороны, а особенно их слабости. Услышав стоны и вздохи двух самых сильных из группы, он взобрался на свой насест, чтобы взглянуть.

Леопард не пытался понять, что там происходит. Он только хладнокровно наблюдал за этой сценой и понимал, что они не знают, что делается позади. Для молодого самца леопарда, которому нужно было захватить территорию, достаточно большую, чтобы жить и созревать, готовясь к спариванию, это был пусть небольшой, но шанс.

Комикс «Арчи»

Впервые о неандертальцах я услышала от дедушки. У него была бревенчатая хижина на крутых склонах Лаврентийских гор. Они с бабушкой жили в Монреале, но большую часть времени проводили в хижине. Когда дедушка хотел вытащить нас с братом из Ужасного города (так он обычно называл Торонто), он приглашал нас к себе в горы.

Когда он впервые рассказал мне о неандертальцах, стояла особенно холодная зима. Домик отапливался гудящей дровяной печью. Дедушка разложил поленья в печи и вышел в сарай, чтобы принести еще дров. Задняя дверь открылась, впустив в дом снежный вихрь – дед вернулся. Я плотнее натянула свой шерстяной свитер, и он потрепал меня по щекам, еще румяным после катания на санках. Рядом со мной на диване мой брат, дрожа от холода, читал комикс. Когда пламя в печи разгорелось, дедушка уселся между нами.

– А вы знаете про неандертальцев? – спросил он своим хрипловатым басом. Его плотная рабочая рубашка пахла древесным дымом и сосной. Довольный, что я о них не знаю, он протянул мне книгу и показал иллюстрацию. Брат оторвался от комикса «Арчи», и на лице его появилось отвращение.

– Волосатый, прямо как ты, Роуз.

Дедушка только поднял бровь.

– Эту книгу написал господин по имени Г. Дж. Уэллс. Вот, послушайте: «Он был покрыт густой шерстью, уродлив с виду или даже омерзителен в своем непривычном для нас облике, с покатым и низким лбом, густыми бровями, обезьяньей шеей и звериной осанкой».

– Что такое «осанка»? – спросила я.

– Они горбились при ходьбе, – ответил дед. – Уэллс говорит, что образ великана из народных сказок пошел от неандертальца.

– То есть он был вроде великана?

– Да, только всамделишный.

– Всамделишное чудище?

– Может быть, он даже ел себе подобных. Людоед.

– Роберт, ты ее напугаешь до смерти, – крикнула из кухни бабушка.

– Ничего подобного. – Дедушка повернулся всем телом, чтобы ответить ей. – Она у нас храбрая.

Брат выбрал именно этот момент для нападения. Он вывернулся из-за деда и зарычал. Я вздрогнула и вскрикнула. Один дедушкин суровый взгляд – и брат уже сидел на своем месте, спрятавшись за комикс «Арчи».

– Они ели друг друга? – спросила я дедушку, широко раскрыв глаза.

– Мы точно не знаем, – сказал он, слегка сдавая позиции, – но у них были варварские обычаи. С тех пор мы прошли долгий путь.

– А что они друг у друга ели? Ноги?

– Вот почему мы можем оглядываться на историю с чувством гордости. Они стояли где-то между людьми и обезьянами. Посередине эволюции, вот как. – Он постучал пальцем по лбу. – Мы стали умными. Это и отличает нас от других. Мы управляем окружающим миром. Нам больше не нужно опускаться до такого чудовищного поведения.

– Или руки? Или туловище?

– Я хочу сказать, Роуз, что неандерталец руководствовался только инстинктом.

– Надеюсь, меня не съедят. А они живут в этом лесу?

– Они были животными. Не людьми.

– А как насчет женщин-неандерталок? – крикнула из кухни бабушка. – Они были такими же свирепыми?

– Нет, – отозвался дедушка. – И, конечно же, не умели так ловко управляться с посудой.

Сквозь журчание грязной воды, стекающей из раковины, я услышала бабушкин негромкий смех.

В тот вечер, когда бабушка уложила меня спать, я никак не могла закрыть глаза. Несмотря на холод, я вылезла из-под толстой кучи одеял, прижалась носом к окну и выглянула в темноту. Заснеженные деревья окаймляли склон, ведущий к замерзшей реке.

Интересно, неандертальцы выходят ночью? Вдалеке, у подножия холма, где я каталась на санках, что-то шевельнулось. Какая-то темная фигура, мохнатая, но стоит прямо, как человек. Я напрягла глаза, чтобы лучше разглядеть его. Фигура остановилась, как будто почувствовала, что ее увидели. Она определенно повернулась к окну. Должно быть, существо заметило меня. На мгновение я испугалась, но вспомнила, что дедушка назвал меня храброй.

Я не боялась неандертальца. Я хотела, чтобы он знал, что я не виню его за то, что он кого-то ел. Я положила ладонь на стекло в знак приветствия, надеясь, что он увидит меня. Но он скрылся в темноте. Я смотрела, пока глаза не начали закрываться, но так его и не видела.

Я думала о дедушке, когда писала электронное письмо Тиму Сполдингу, чтобы сообщить ему, что я на третьем месяце беременности. Я должна была быть храброй, но больше всего мне хотелось свернуться калачиком у дедушки на коленях. Не знаю, почему я так нервничала, сообщая Тиму эту новость. Я ничего не собиралась скрывать. Не следовало ждать, пока я узнаю, что беременность протекает гладко. К тому времени я уже буду на шестом месяце и все будет и так видно. Я не думала, что слухи о моей беременности дошли до музея.

К этому времени на раскопках вместе с Энди работали шесть студентов и помощников. Я нанимала их на месте и через коллег. Люди приезжали и уезжали. Нас регулярно посещал французский фотограф, чтобы запечатлеть наши успехи. Транспортная служба музея что-то привозила и увозила. Каждому я объясняла, что проект нужно держать в секрете, и просила не рассказывать ничего о раскопках. Возможно, они думали, что мои стандартные речи касаются моего растущего живота, и я, собственно, делала на это некоторые смутные намеки, но в основном речь шла о том, чтобы ограничить число посетителей раскопок. Чем больше людей, тем больше риск заражения или нарушения процедуры. Я вела свой корабль твердой рукой.

Все равно раскопки шли медленнее, чем мне бы хотелось. Отчасти из-за сложностей с транспортировкой, но в основном потому, что находок было много. Это было, конечно, хорошо, но я понимала, что к августу мы не закончим. Письмо нужно было отправить сейчас, потому что было ясно: ребенок родится раньше, чем закончатся раскопки.

Тим не ответил ни в тот же день, ни через неделю. Лишь две недели спустя поздно вечером я обнаружила в почтовом ящике его ответ. Я устала после тяжелого дня и засиделась допоздна, чтобы разгрести накопившуюся бюрократическую волокиту. И уже собиралась лечь спать, когда пришло сообщение Тима:

«Какой приятный сюрприз! Поздравляю Вас и Вашего партнера. Малышу повезет, ведь у него такая яркая и энергичная мама. Мы очень рады за Вас и принимаем меры для того, чтобы наш проект не прервался. У меня отличная новость! Помните Кейтлин Альфонсо, члена комиссии, с которой Вы здесь встречались? Она будет вести раскопки, пока Вы находитесь в отпуске. Она прибудет через неделю, так что переход будет плавным».

Я перестала читать и сразу нажала кнопку «Ответить». Как они могли принять это решение без меня? Было очевидно, что под переходом подразумевался мой выход за пределы площадки. Едва сдерживаясь, я принялась колотить по клавишам. Значит, без меня работами будет руководить приматолог? Как, черт возьми, человек другой специальности сумеет правильно провести раскопки? Это не поддается разумным объяснениям.

Ги явно хотел, чтобы во главе проекта стоял кто-то из его людей: тогда он сможет подать объявление о находках под любым самым пошлым соусом. Я уже слышала предупредительные звоночки. Во время моих еженедельных отчетов комиссии по скайпу пару раз возникали неловкие вопросы о ходе раскопок. Я не могла держать каждую деталь в тайне. Слухи о находках уже просачивались в сообщество. Некоторые известные ученые начали тихо сомневаться в существовании доказательств мирных отношений между современными людьми и неандертальцами. Ги хотел продемонстрировать изображение двух скелетов и назвать их «любовниками», но мысль о том, что наш вид истребил неандертальцев, глубоко укоренилась. Нам, людям, по душе простая история нашего вида: мы эволюционировали от примитива до совершенства. Неудобная правда намного меньше подходила для маркетингового плана Ги.

Политику, которую они вели, назначая руководителем Кейтлин, было непросто понять. Я была аутсайдером. Даже если бы я нашла время, чтобы полететь в Нью-Йорк, мне изложили бы только общие соображения, к тому же я оказалась бы на чужой территории. Я решила, что лучшее решение – не ввязываться в борьбу за власть и побыстрее свернуть раскопки. И поспешно написала несколько резких слов, ссылаясь на нью-йоркские законы: «Закон не позволяет работодателю принудительно отправлять в отпуск беременную сотрудницу, если ее беременность не препятствует выполнению профессиональных обязанностей». Я попросила Тима сообщить мне, считает ли он, что я с ними не справляюсь. Если не считает, то я сама буду диктовать условия своего отпуска в моем собственном проекте. Выключив компьютер, я встала и отодвинула откидную створку палатки; к тому времени мы уже смогли позволить себе роскошь: деревянный настил с широким холщовым верхом. Энди сидел у палатки, глядя на костер. Я подвинула себе раскладной стул и села рядом. Из-за отправленного только что письма мне было не по себе. Обычно перед отправкой я давала письмам отлежаться в ящике, но теперь, за несколько месяцев до родов, моя кровь быстро закипала. Хотя я не склонна была винить в своем поведении гормоны, мне стало труднее сдерживать себя.

– Энди?

– Роуз?

– Со мной трудно работать?

Он смотрел в огонь.

– Моя жена, когда задавала мне подобные вопросы, говорила, что это ненастоящие вопросы.

– Нет, правда.

– Она хотела, чтобы я улыбнулся и сказал «нет». – Он тихо засмеялся.

– Ты мало рассказывал мне о ней, – сказала я. – Мне бы хотелось узнать больше.

– А ты не моя жена. Ты хочешь, чтобы я ответил.

Я кивнула и поворошила палкой огонь.

– Трудно, – сказал он.

Я слегка хлопнула его по руке.

– Ответ неверный.

– В этом нет ничего плохого. Ты пытаешься изменить устоявшиеся представления. А людям для этого нужен хороший толчок.

– Я не хочу, чтобы со мной было трудно.

– Роуз, я просто говорю, что ты храбрая.

10

Крюка похоронили в сумерках. Это было лучшее время для перехода на другую сторону земли. Сын вырыл яму, настолько глубокую, насколько позволяла замерзшая земля. Дочь подтянула колени Крюка к груди, а руки устроила так, чтобы они обхватывали ноги. Его положили в яму. Голова была опущена так, что глазницы касались колен, пальцы сцеплены. Они придали его телу позу эмбриона, в которой он появился на свет. Они поцеловали Крюка в щеки и пригладили его волосы. Все закрыли глаза, взялись за руки и позволили своей памяти плыть по течению. Каждое тело думало о моментах, проведенных с Крюком, и другие тоже чувствовали эти моменты. Таким образом семья делилась Крюком друг с другом.

В те редкие мгновения, когда они думали о смерти или боялись ее – ведь даже такая могучая семья порой задумывалась о трудностях жизни, – в этой позе заключался весь смысл. Если разложение и обновление ощущалось слишком остро, если тело когда-либо беспокоилось о том, что может случиться с ним после смерти, Большая Мать с помощью тени показывала позу эмбриона. «Подумайте о времени, когда вы еще не родились. Вам было больно? Голодно? Холодно? Нет, не было, – напоминала она, изображая на стене тень младенца. – Тогда ваше тело имело другую форму и снова станет таким». В могилу не положили ничего принадлежавшего Крюку при жизни. Струк унаследует его накидку и топор. Дочь будет пользоваться его бурдюком для питья, потому что ее собственный начал трескаться. Сын починит его затоптанное копье и возьмет себе. Посмертные почести состоят в том, что семья станет использовать эти вещи в повседневной жизни. Все они хранят память о Крюке и о его занятиях. Семья будет заниматься тем же с помощью его орудий. Его труды не пропадут зря.

Когда-то давно они хоронили тело брата, Толстяка, под корнями свежесрубленного дерева. Тогда было тепло, за день до его смерти дожди пропитали землю, и вполне здоровая сосна потеряла хватку и упала. Вывернутый клубок корней оставил большую яму, достаточно глубокую, чтобы в нее можно было поместить тело. Когда его в нужной позе положили на место, Большая Мать велела им снова посадить дерево. Они набросали земли вокруг ямы и вернули корни на место. Вскоре Дочь почувствовала, что жизнь из тела перешла в дерево. Хвоя стала темно-зеленой, ветви тянулись к небу.

Дочь хотела, чтобы они могли сделать то же самое для Крюка. Тогда, если бы она соскучилась по тому, как работает его тело, она могла бы приложить руку к дереву и почувствовать силу его мышц, прижаться ухом к коре и услышать, как кровь пульсирует в его венах. У каждого дерева был свой ритм, и она хотела, чтобы он напоминал ей о Крюке; но их было слишком мало, чтобы тратить силы на большую работу. Погребение под деревом было возможно только при наличии лишних рук и избытка мяса.

Струк бросил в яму первые горсти земли, но Дочь еще не была готова. Это был признак того, что она не принимает перемены как должно, – того, что быть беде. Она остановила Струка – ей хотелось подольше посмотреть на Крюка, свернувшегося в клубок, полностью обнаженного и беззащитного. Дочь опустилась на колени рядом с согнутым телом Крюка и прижала тыльную сторону пальцев к его холодной коже. Тяжелые надбровные дуги прикрывали глаза. Длинные ресницы касались мягкой кожи щек. Широкий нос блестел. Такая же форма носа, как у нее. Когда он был маленьким, она делала вид, что отрывает нос от его лица и приставляет к своему. А он скашивал глаза, чтобы посмотреть, на месте ли нос. Тогда она притворялась, будто бросает нос Сыну, и начинались отчаянные догонялки. Она посмотрела на вытянувшиеся лица Большой Матери и Сына. Они не просили Струка продолжать бросать землю. Может быть, они тоже хотели еще посмотреть. Большая Мать была главной, и никто не оспаривал ее приказаний. Не только потому, что она не скупилась на затрещины, но и потому, что она прожила столько лет, что знала о переменах все. Она видела их и раньше и могла предсказать, что будет дальше. Это было редкое умение, и тот, кто им обладал, вызывал в семье уважение. Это помогало оставаться в живых.

Но теперь Большая Мать согнулась ближе к земле и совсем сгорбилась. Даже ее зубриные рога, казалось, усохли. У нее был такой печальный вид, что Дочь подумала: вдруг ее тяжелая голова сейчас скатится прямо в землю, в неглубокую могилу Крюка. Еще один ребенок по ту сторону земли – это может оказаться уже слишком. Перемены были всегда, но на какой-то миг Дочери захотелось, чтобы все оставалось по-прежнему. Она спустилась в яму к Крюку. Улеглась на бок, чтобы их головы оказались на одном уровне. Положила руки ему на плечи, переплелась с ним ногами и приподняла пальцем подбородок, чтобы взглянуть в его глаза. Мгновение она оставалась в этой позе и почувствовала, как тепло ее тела оседает на коже Крюка. Она погладила его по волосам и прошептала: «Тепло».

11

На ночь семья забралась в хижину, в брюхо зубра. Их тела сплелись в клубок, как обычно, но теперь все было по-другому. Дочь уже не лежала посередине. Она оказалась с краю с голой спиной, кожа покрылась мурашками, как птица с выщипанными перьями. Струк лежал между Дочерью и посапывающей Большой Матерью. Он был самым маленьким и нуждался в тепле больше всех. Дочь прижалась к нему как могла, и его костлявый локоть впился ей в живот. Она отпихнула локоть, но тут ей в бедро врезалась острая коленка. Она тихо вскрикнула в знак протеста, но широкая рука Большой Матери тяжело опустилась ей на голову, приказывая замолчать. Дочь еще больше занервничала, когда на нее уставился Дикий Кот. Она чувствовала жар его глаз. Он еще раньше пробрался в хижину, но Большая Мать прогнала его. Дикий Кот сидел рядом со входом и выжидал, пока не настанет полная тишина и Дочь подаст знак. Тогда можно было бы без страха войти.

Дочь повернулась, потянула за край шкуры и заворчала. Тут же другая большая рука легла на ее голову, чтобы успокоить ее. На этот раз рука Сына. Он лежал на своем обычном месте, на страже, чуть выше, чем остальные. Она сплела пальцы с его пальцами, прижала ладонь к его грубой коже и слегка потянула. Он на мгновение поднял голову и осмотрел спящие тела. Их дыхание было все еще не очень глубоким. Молча он подвинулся к Дочери, на место, где раньше спал Крюк, и устроился там, где шкура еще хранила отпечаток тела мальчика. Чувствовать, что брат рядом, было приятно. Он прикрыл Дочь своей большой рукой. Кожа на ее спине была холодной. Он придвинулся ближе, чтобы согреть ее. Вскоре Дочь почувствовала, что ей очень тепло. По спине потекли тонкие струйки пота. Она начала двигаться под шкурами, и Сын не мог не ответить. Он протянул руку и нащупал густую щетку волос между ее ног. Его палец почувствовал, что она мокрая, и этот сигнал побудил его тело к действию. Он нашел руку девушки и потянул ее. Она последовала за ним на холод.

Отойдя подальше от хижины, Сын расстелил на земле их накидки и потянул ее на себя. Они старались не кричать, чтобы их не прервали. Они были во власти момента. Подобно голоду, эта насущная потребность перевешивала всякое беспокойство о том, что будет дальше. Они тяжело дышали, пальцы скользили по коже, тела терлись и сплетались почти с такой же силой, как у зубров во время гона.

Потом Дочь заползла в гнездо, Сын занял свое место в головах, но его начала мучить совесть. С тех пор как последний Отец пошел на охоту и не вернулся, Сын старался выполнять роль старшего мужчины в семье. Посмотрев на Струка, свернувшегося в гнезде, и услышав посапывание Большой Матери, он понял, что, пока был с Дочерью, он не защищал их. Он почувствовал укол вины. Чтобы выполнять роль Отца, нужно присматривать за семьей. Он вытянулся и закрыл глаза, испытывая облегчение от того, что вернулся на свое место. Сын думал о Дочери и о том, что было между ними, но главной его заботой была Большая Мать. Он ведь знал, что не должен таким образом прикасаться к Дочери. Думая об этом, он тронул кончиками пальцев ссадину на лбу – след от камня, который в предупреждение бросила в него Большая Мать. А если он сейчас уснет и увидит во сне Дочь? Узнает ли об этом Большая Мать? Вскоре тело пересилило мысли. Сын погрузился в глубокий сон.

Большая Мать проснулась затемно. Широко открыла глаза, тщательно принюхалась. Резкий звук, с которым она втянула воздух, разбудил Дочь. Старуха резко выпрямилась и села в своем гнезде. В первый раз после зимней спячки она поднялась без посторонней помощи. Пучок волос на ее затылке закрутился, как водоворот в реке. Большая голова медленно повернулась к Дочери. Та на миг растерялась: она не могла понять, что изменилось в старухе, почему она кажется слишком маленькой и какой-то голой. «Рога», – тут же сообразила она. Большая Мать снимала их на ночь и быстро водружала на голову каждое утро. Странно было видеть старуху с этой большой голой головой. Дочь закрыла глаза и притворилась спящей, но допустила ошибку: слишком сильно сжала веки. Большая Мать всегда замечала притворство.

– Хм, – проворчала старуха.

Она снова принюхалась. Громко, как будто выслеживала зверя. Дочь прикусила губу. Ей ведь было велено держаться подальше от Сына. Она знала, что ее дело – сдерживать свои желания. Вот начнется нерест, и они пойдут на место встречи. Там будут и другие семьи. В том числе ее сестра, Большуха, которая теперь живет в другой семье. Их союз поможет им занять лучшее место у реки. Чем больше связей у семьи, тем вероятнее, что их встретят дружелюбно и позволят занять хорошие места для рыбалки.

На рыбалке они ели и наблюдали друг за другом, и Дочь видела, каким семьям требуются самки детородного возраста. Она попробует определить, в какую семью она хочет и какая семья хочет ее. Специальной процедуры для этого не было. Иногда все решало явное влечение. Порой девушки оказывались не в том возрасте, или Большие Матери слишком крепко держались за свое положение, и никаких пар не образовывалось. Во времена самой большой численности населения, когда стада зубров несколько лет подряд были большими, конкуренция становилась высокой. В лучшие времена, когда в семьях было полно народу, борьба между женщинами за положение Большой Матери могла быть смертельной. Все слышали истории о легендарных битвах между потенциальными Большими Матерями. Поскольку этих времен никто из них не помнил, такие истории звучали как рассказы о былой роскоши. Здесь было чем гордиться: достаточно тел, еды и орудий, чтобы позволить себе драку.

Сначала Дочь не связала упорное принюхивание Большой Матери с тем, что она сделала. Но она не учла, что нюх у Большой Матери был острым. Дочь родилась намного позже и поэтому всегда считала, что Большая Мать – это пожилая женщина, которая спаривается только при абсолютной необходимости. Как будто спаривание для нее – работа, вроде пережевывания шкуры, а не то, что делают для удовольствия.

Будучи в расцвете лет, Большая Мать искала пенисы самых сильных мужчин. Они оставили в ней свой след, и внутрь попало много жидкости. У нее были собственные сложные теории о запахе спермы, ее интенсивности и о том, добавит ли она силы будущему ребенку. Большая Мать знала, как определить, когда от мужчины нет толку, а когда он способен посадить лучшее семя. Благодаря мудрому использованию этих знаний она и сумела добиться такого большого успеха в жизни.

Большая Мать повернула голову и в упор посмотрела на Дочь. Можно было ни о чем не спрашивать. Она и так знала, кому принадлежала сперма и куда она делась. Смысл этого тоже был ей понятен: ведь немало тел появилось на свет у нее между ног, и на детей своих сестер она насмотрелась во время рыбалки. Она знала: из поколения в поколение передается одно и то же. Иногда пучок волос, иногда нос или изгиб руки. Дочь и Сын, которые видели лишь несколько семей на месте встречи и у которых было очень мало родственников, не понимали табу. На огромной земле чья-то узнаваемая черта наполняла тело теплом близости. В этом и состояла сила семьи. Но сила могла обернуться и слабостью. Большая Мать знала: в слишком большом сходстве таится и немалая опасность.

Она-то думала, что ее теневые истории пошли детям впрок. Но, чтобы тело по-настоящему чувствовало угрозу, она должна быть ощутимой, и теней на стене было недостаточно. Дочь и Сын не видели того, что видела она. Они нарушили табу, как это свойственно молодым. Большая Мать знала силу притяжения; в своей прошлой жизни она не раз чувствовала непреодолимое влечение. Ей приходилось неусыпно следить за этой парочкой каждую секунду. Они были быстрее и сильнее ее. Иногда им нужно было работать вдали от семьи. Она привыкла просыпаться от незнакомых звуков, но теперь, видимо, ее сон был обременен заботами тела, которое уже почти на другой стороне земли. До рыбалки, где должны составиться новые пары, одному из них придется уйти.

На сей раз Большая Мать отбросила свою любовь и привязанность к Дочери. Только накопленные знания помогали ей преодолевать свои инстинкты. Дочь была копией ее самой в молодости. Старуха знала, что семья слаба и что другие семьи тоже будут бороться за выживание. У Дочери были прекрасные задатки: умная, добрая, быстрая. Она может родить много детей. Другие могли терпеть неудачи, но эта девушка удержит семью на земле. От одной только мысли о том, на что способна ее дочь, у нее захватывало дыхание и учащалось сердцебиение.

После этого Большая Мать поступила жестоко, но поступить иначе она не могла. Все ее существо и весь ее опыт говорили ей: если брат и сестра почувствовали тягу друг к другу, как это порой случалось, когда девушка созревала в неподходящее время, был только один способ сохранить тело семьи в безопасности.

Большая Мать указала пальцем на Дочь. Она зашипела и плюнула с такой силой, что пучок волос на ее затылке затрясся. Струк подскочил от удивления. Он в страхе уцепился за Дочь, но Большая Мать протянула руку и притянула его к себе. Она посмотрела на Сына, который тоже проснулся и сидел с растерянным видом, и снова коротко зашипела. Он быстро опустил голову в знак покорности. И это убедило Большую Мать, что она сделала правильный выбор. С ним будет проще, чем с Дочерью. После успешной охоты его силы может хватить, чтобы сохранить семью, пока они не перейдут на рыбные угодья.

– Лети прочь, – зарычала Большая Мать на Дочь таким грозным голосом, что эхо отдалось в сосновых ветвях под гнездом. Она хотела, чтобы Дочь ушла. Это был бесповоротный приказ. Если бы кто-то из членов семьи не подчинился, это поставило бы под вопрос власть Большой Матери как главы семьи и пришлось бы применить силу. Большая Мать подняла свою длинную руку и вытянула корявый палец. Искривленная конечность указывала в переднюю часть хижины, на закрывающую вход шкуру, трясущуюся на ветру.

– Лети прочь. – Большая Мать изгоняла Дочь. – Придешь на рыбу, – сказала она чуть погодя, чтобы та знала, когда они снова смогут встретиться.

Раз уж старухе не удалось доходчиво разъяснить последствия запретных отношений, она могла, по крайней мере, показать, что значит не слушать ее предупреждений. Еще одна трудность для старого тела, окруженного молодыми, мускулистыми, еще не понявшими обычаев земли. У Большой Матери оставалось одно – действовать так, чтобы все поняли ее намерения. Да, Дочь растет и тянется к новому, но ее добрый и любящий характер не изменится. Ее мать понимала, что из-за своего независимого нрава Дочь не склонна подчиняться, это также означало, что твердость и находчивость помогут ей выжить.

Девушка метнулась к стене хижины, сжавшись, чтобы казаться меньше. Может быть, если она в последний раз попробует выказать покорность, мать не прогонит ее. Но старуха была неумолима. Сила притяжения слишком велика. Эти двое не смогут устоять друг перед другом, поэтому один из них должен уйти немедленно. Отступать некуда.

Большая Мать сорвала с крючка рога, подняла вверх и, чтобы подтвердить свою власть, взвизгнула во всю силу своих легких: «Большой рог!» Она отодвинула шкуру, заслоняющую вход, и выползла из хижины. Дочь всхлипнула, встала, надела накидку и схватила свое копье. Ей казалось, будто ей снится сон, которого больше никто из семьи не чувствует. Она провела пальцем по раковине, которую носила на шее, чтобы убедиться, что она на месте. Сын и Струк молчали, и она выползла из хижины на утренний свет. Вероятно, звери снаружи почувствовали изменения: не было слышно ни визга, ни щебета, ни шипения. Большая Мать прошаркала по узкой тропинке и теперь стояла у очага. Ногой она подбросила полено в костер и помешала огонь, тлевший с вечера. Это была единственная дорога из хижины, и Дочь следом за Большой Матерью пошла к огню.

Большая Мать подбросила еще одно полено. Пламя подпрыгнуло, словно от злости. Когда Дочь подошла, старуха оскалилась и зашипела. Топнув ногой, она потрясла копьем. Низко опустив голову, девушка попыталась подобраться к матери. Она не будет с ней драться. Она просто присядет и еще раз попытается показать, что с ней все будет хорошо, что она покорна и что Большая Мать по-прежнему главная. Но нет, это ничего не решало. Дочь показала свою готовность нарушить табу. Поступки означают все; жесты оказывают мало влияния, а слова едва заметны. Из губ Большой Матери вырвался плевок, и она бросила между ними рога. Все было ясно. Дочь может попытаться силой взять их и привязать к голове, чтобы стать Большой Матерью, – или исчезнуть до встречи на рыбалке.

– Лети прочь, – вновь прорычала старуха. Гнев Большой Матери вырывался из самых глубин ее существа. Взглянув на Дочь, она ощутила жар в груди. Эта красивая, сильная девушка скоро станет их лучшим охотником. Большая Мать за эти годы потеряла много детей, и каждая потеря приносила новые разрушения ее телу. Каждая смерть как будто отрывала полоску мышц от ее бедер, отнимала несколько зубов и кусок кости, выпивала большой глоток крови из-под ее кожи. Новые потери сломают ее, и она рухнет. Но она знала: Дочь сумеет прожить своим умом. И она хороший падальщик. Она единственная из них всех сможет выжить в одиночку.

Мать создает ребенка из собственной крови и костей. В начале жизни он привязан к ней, и, хотя связь с годами уменьшается, она никогда не исчезает. Большая Мать всегда видела сны своих детей яснее, чем сны других членов семьи. Она чувствовала рог в своем ребре, когда зубр боднул Крюка, и клык, пронзивший шею, когда один из младших, Тот Сын, попал в когти льва. Она знала свою дочь лучше всех. Девушка так похожа на нее и сможет вырастить большую семью. Поскольку они были так похожи, Большая Мать от души верила, что Дочь выживет.

Но Дочь не хотела уходить, и Большая Мать угрожающе качнула своей крупной головой; каждая увядшая мышца дергалась под тонкой кожей, на шее вздулись жилы. Пухлые губы раскрылись, обнажив глубокий провал глотки, издававшей устрашающий рык. Она потрясла копьем. Пришло время идти.

Дочь в ужасе отшатнулась: теперь она видела, что мать не шутит. В руках она держала накидку и копье. Повернувшись, она скользнула в заросли по направлению к реке. Именно туда несли ее ноги, может быть, потому что хорошо знали эту дорогу. Она шла, покуда ноги несли ее, потом споткнулась о ветку и упала. Силы, необходимые, чтобы подняться, она, похоже, оставила у очага. Деревья дрожали от беспокойства, от земли поднимался прохладный воздух. Она немного подождала, чтобы понять, слышит ли она что-нибудь и не изменился ли запах воздуха. Ничего не изменилось.

Дочь впервые оказалась вдали от очага семьи.

Кетчуп

Я оставалась во Франции так долго, как только могла. На восьмом с половиной месяце беременности меня уже не пустили бы в самолет. Никто, правда, и не пытался меня в него впихнуть. Своей команде я дала понять, что в Северной Америке принято работать почти до самых родов и что я поступлю именно так. Меня беспокоило, что мое категоричное электронное письмо, где я ссылалась на законы об отпуске по беременности и родам, окажется слишком агрессивным, но, вероятно, оно возымело действие. Никто ни словом мне не возразил.

Кейтлин, хотя и приехала, не возглавила проект. Она взяла на себя роль менеджера и занималась логистикой. Мы лишь раз поговорили с ней о моем отпуске – как раз перед тем, как я уехала в город. Должен был прилететь Саймон, и я хотела передохнуть, чтобы сполна насладиться его визитом, но мой график оказался слишком напряженным.

Я знала, что мне будет трудно согласовать с ней мое поведение в последующие несколько месяцев. Мы с Кейтлин сели друг против друга за походный столик, чтобы в очередной раз обсудить график проекта. Когда мы говорили о моем личном расписании, она демонстративно кусала губу. Она дала понять, что это мое личное дело.

– Просто помните, что проект находится под юрисдикцией законов Нью-Йорка, – сказала она. – А они не предусматривают оплачиваемого декретного отпуска.

– Разве? – Это застало меня врасплох. Мы ведь об этом не говорили, и я ничего не знала.

– Недавно музей принял стратегическое решение не оплачивать ваш декретный отпуск. Конечно, взять отпуск закон позволяет.

– То есть, если я не уйду, мне будут платить? – спросила я.

Кейтлин промолчала.

Саймон вел интенсивный летний курс. Ему оставалось работать еще неделю, но он любезно предложил прилететь на выходные, взять напрокат машину и отвезти меня домой, где я бы родила. Он прилетит в пятницу, а в воскресенье мы поедем в Лондон, но мысль об отъезде вызывала у меня панику. Мало того что у меня были финансовые проблемы, еще и раскопки шли далеко не так быстро, как я надеялась. На поверхности продолжали появляться все новые находки – фрагменты костей, обломки каменных орудий, следы обугливания. Так что дело продвигалось мучительно медленно, а иначе и быть не могло. Полностью получилось откопать только череп моей неандерталки, остальной скелет еще оставался в земле, и, судя по моему первоначальному проходу, было похоже, что вокруг ее тела были похоронены еще какие-то предметы – что-то на шее и что-то еще около тазовых костей. Я отчаянно хотела сама откопать их. А необходимость поскорее закончить росла, потому что в среде палеоархеологов уже пошли слухи о наших раскопках. Мне пришлось отражать целый поток просьб о разрешении приехать.

Энди высадил меня в Валлон-Пон-д’Арк, в маленьком переулке, где Кейтлин сняла временную квартиру. Я приехала туда на час раньше, чтобы успеть прийти в себя к приезду Саймона. Мне не хотелось представать перед ним такой растрепой, какой я обычно ходила. У команды был в городе еще один дом побольше, где многие ночевали почти каждую ночь. Во многих отношениях он был удобнее, чем временная квартира, но мне было необходимо личное пространство. Там я могла сосредоточиться на Саймоне, и я не хотела, чтобы он видел, какой я становлюсь распустехой, когда перестаю за собой следить.

Когда Саймон прибыл, я сидела на кушетке в крошечной гостиной. Он вошел без предупреждения, опустив глаза и глядя на свои ботинки. Обычно я подходила к нему, клала руку ему под подбородок и приподнимала его голову, чтобы он посмотрел на меня: это было наше ритуальное приветствие. На этот раз я просто сидела на кушетке и смотрела на него. На нем был мятый льняной пиджак и полосатая рубашка, на груди пятна от кофе, пролитого на себя в самолете. Засунув руки в передние карманы джинсов, он застенчиво взглянул на меня. Не потому, что ему было неловко, просто он всегда хотел убедиться, что ему рады. Хотя мы были вместе уже пять лет, он все же держался немного формально. Я понимала это как проявление уважения. Я протянула к нему руки, желая восстановить нашу близость. Он подошел, сбросил ботинки и пристроился на кушетке рядом со мной.

Наши пальцы сплелись. Саймон был таким чистым. По его рукам было видно, что он-то не копался в грязи целыми днями. Он прижал мою руку к щеке.

– Такие ногти были бы в самый раз неандертальцу, – сказал он и поцеловал все кончики моих потрескавшихся пальцев, ни разу не поморщившись. Я приложила ладонь к его груди и почувствовала тепло. Одного удара его сердца было достаточно, чтобы успокоить меня. Я прижалась щекой к широкой груди и слушала, как он дышит.

Мне хотелось от Саймона не только доброты, но и уютного молчания. Мы долго сидели, прижавшись друг к другу, и наконец я заговорила:

– Ты удивлен?

– Тем, что ты сидишь спокойно? – спросил он. – Да.

– Я растолстела?

– Тебе идет. – Он знал нужные дипломатические ходы.

– Ужасно толстая, да? – спросила я.

– Что ж поделать, при беременности так и бывает.

– Я намного толще, чем была?

Он вздохнул.

– Ну, знаешь… Раньше ты была Роуз с животом в придачу. А теперь – живот с Роуз в придачу.

– Правда?

– Как будто тебя наняли, чтобы таскать на себе мешок с ребенком.

– Он тяжелый.

– Жаль, что я не могу тебе помочь, – сказал он.

Впервые я встретила Саймона в гостях у нашего общего друга Ричарда. Когда-то мы вместе работали в лаборатории во время кошмарных занятий по органической химии. Ричард несколько раз звал меня на свидания, а затем это переросло в крепкую дружбу. Он ненадолго уезжал в США, но вернулся в Лондон, где открыл успешную фирму, помогающую людям найти потерявшихся родственников. У него была новая девушка, Нита, и он хотел, чтобы я с ней познакомилась и, возможно, одобрила. Они вместе устроили вечеринку. Были приглашены две другие пары и Саймон. «Саймон-одиночка» – так он представился слегка взволнованным голосом, впервые пожимая мне руку. Мне понравилось, что он, как и я, умеет смеяться над собой.

За ужином другие гости начали расспрашивать меня о работе. Они хотели узнать о раскопках, в которых я участвовала, и о моих находках. Вскоре все за столом только об этом и говорили. Я в то время была увлечена новыми открытиями, касавшимися неандертальцев. Мне нравилось вершить суд и развеивать мифы.

– Значит, они не были мохнатыми? – спросила Нита.

– Не особенно. Волосы не покрывали их целиком, только защищали от солнца и стихий, как у нас. И учтите, что они не брились, не выщипывали волосы и не делали эпиляцию.

– Я думала, что они все время рычали, – сказа- ла она.

– Не больше, чем Ричард, хотя, скорее всего, не были такими утонченными. Я недавно разговаривала со специалистом по голосам, и он считает, что они говорили в трех регистрах – громко, громче и очень громко.

– Они умели говорить? – Саймон повернулся ко мне. – В самом деле?

Я объяснила, что у неандертальцев имелся ген FoxP2, который у людей связан с развитием речи и языка, хотя мы пока мало знаем, как он функционировал у них.

– И у них была подъязычная кость, – сказала я, – это вроде якоря для мышц языка. Учитывая узкую гортань и ее положение относительно их тяжелых тел, голоса неандертальцев, скорее всего, были высокими.

– То есть я могу свалить мой хриплый голос на предков-неандертальцев? – спросил Ричард.

– Ты можешь свалить многие свои качества, девяносто процентов, а то и больше, на ту долгую часть человеческой истории, когда наши предки были охотниками и собирателями. Так эволюционировал твой организм.

– Но ты когда-нибудь осядешь на месте? – спросила меня Нита.

Разговор прекратился. Все перевели взгляд с нее на меня и обратно.

– Что? – В первые несколько секунд молчания я была уверена, что Нита перед этим разговаривала с Ричардом и вопрос был обращен к нему.

– Ричард говорил, что ты все время работаешь и переезжаешь с места на место. – Нита попыталась спасти ситуацию. – Нет, я не о том, что ты неустроенная. А о том, что не сидишь на месте. И у тебя нет детей… – Снова наступило неловкое молчание. В других обстоятельствах я бы просто перевела разговор на другую тему. К тому времени мне было хорошо за тридцать и я была одна. Я привыкла к вопросам, почему у меня нет ни мужа, ни детей. Но в тот вечер я так глубоко погрузилась в наш разговор о неандертальцах – а когда я говорю о работе, то не могу думать ни о чем другом, – что не сообразила, что она просто сменила тему. Я позволила молчанию висеть в воздухе слишком долго. Они с Ричардом явно говорили обо мне. Я не ждала, что Ричард или Нита поймут особенности кочевой жизни или то, какое влияние такая жизнь оказывала на воспитание детей у неандертальцев. Это сбило меня с толку. Я не сразу поняла, что ее вопрос был гораздо проще. До Саймона дошло быстрее.

– А я? – спросил он. – У меня будут дети?

– Не знаю. – Ричард с некоторым облегчением отвел от меня взгляд. – Собираешься завести?

– Ценю твою заботу, Ричард. Я бы очень хотел, но еще не встретил подходящей женщины.

– Еще встретишь. – Ричард сделал большой глоток вина.

– Просто меня беспокоит, что я уже староват, – сказал Саймон.

– Идеальное время для десерта, – сказала Нита, вставая и собирая тарелки, чтобы сменить тему.

Саймон тоже встал, чтобы помочь ей. Мое первое впечатление о нем так и осталось самым стойким: гибко мыслит для этого негибкого мира и готов взбунтоваться в любой момент. Он подошел, чтобы забрать мою тарелку, и, повернувшись ко мне, показал язык, так, что это видела только я.

Теперь, на кушетке, Саймон повернулся, чтобы осмотреть мои опухшие ноги, и сразу понял, что ему делать. Он прижал ладонь к одной подошве, потом к другой. Кожа на них припухла и горела. Он аккуратно потер мои несчастные икры, потом его руки двинулись вверх и стали растирать мне спину и грудь.

Мы не сразу нашли позу, в которой могли бы заняться сексом. Обычно мы с легкостью улавливали потребности друг друга, но на этот раз долго болтали, хихикали и приноравливались. В конце концов нам это удалось. Я легла, откинув ноги вбок, а Саймон присел сверху. Вероятно, это было все равно что заниматься любовью с грелкой, но он никогда не был привередлив. Мы больше смеялись, чем получали чистое удовольствие. Но это тоже была отличная разрядка.

После этого Саймон поджарил мне на гриле лучший бутерброд с сыром, какой я когда-либо ела. К тому же он догадался привезти бутылку того самого кетчупа, который я любила больше всего; эта марка была деликатесом, так как его трудно найти в сельской Франции. Должна признаться, что, едва бросив взгляд на бутылку, я начала бороться со своей совестью. Когда я привезу кетчуп в лагерь, скажу ли я Энди, что он у меня есть, или подчинюсь инстинкту и сделаю заначку? Вообще-то я привыкла делиться, но кто знает, что теперь взбредет мне в голову.

Когда я доела, на лице Саймона появилось смущенное выражение.

– У меня новость, – сказал он.

– Хорошая?

Он прокашлялся и помолчал.

– Из университета.

– О твоих курсах на сентябрь?

– Да.

Снаружи в дом проникало мало шума: сердитый вой мопеда вдалеке, скрип бельевой веревки, которую тянули по мощеной дорожке; легкий ветерок, шелестящий листьями деревьев. Благодаря конструкции каменного здания низкие, приземистые окна сохраняли внутри прохладу. В горшках на крыльце росла лаванда, обволакивая все вокруг своим тяжелым ароматом. Вообще-то мне нравится запах лаванды. Может быть, отчасти именно из-за этих кустиков я согласилась жить в квартире, несмотря на ее тесноту и отсутствие места для каких-либо вещей. Но теперь, когда я ждала, пока Саймон снова заговорит, лаванда раздражала меня, как никогда прежде. Тяжелый запах давил на грудь и вытеснял все прочие ощущения. Будь у меня силы, чтобы сдвинуться с места, я бы закрыла дверь на крыльцо.

– В этом году у них для меня нет курсов, – сказал Саймон.

– Ни одного?

– Нет.

– Ох.

Перед этим Саймон два года работал в качестве приглашенного преподавателя в Лондонской школе экономики, и именно там он сейчас вел интенсивный летний курс. Этим он начал заниматься после того, как отказался от своего постоянного места на кафедре в Бристоле. Мы решили внести изменения в нашу жизнь, чтобы проводить больше времени вместе. Учитывая мой график, мы договорились, что нам хотя бы недолгое время нужно бывать в одном и том же городе. Его специальностью была английская филология – предмет, не самый подходящий для ЛШЭ. В основном его задача сводилась к тому, чтобы преподавать иностранным студентам курсы английского для делового общения. Он предпочитал более эзотерические темы, начиная от техник письма, используемых писателями народа игбо, воспитанными в устной традиции, до изучения гиперреализма как инструмента социальной критики в интеллектуальной прозе Маргарет Этвуд.

Но, поскольку речь шла о наших доходах, мы оба прекрасно понимали, что лучше уж Саймону вести неинтересные курсы, чем вообще никаких. У меня загорелись щеки. Повернувшись к стене, я как-то отстраненно удивилась: неужели я сейчас заплачу? По затылку пробежали мурашки. Я крепко сжала руки. В жизни мне пришлось пережить многое, и моей обычной реакцией на плохие новости было встряхнуться и начать работать еще усерднее. Но сейчас я и с кушетки не могла встать без посторонней помощи. Мне всегда удавалось заработать на жизнь. Я отказалась от должности, которая вела к получению постоянного места на кафедре, и Саймон поддержал это решение. Мне хотелось заниматься исследованиями, руководствуясь собственными научными интересами, и вовсе не улыбалось зависеть от расписания, придерживаться строгих графиков публикаций и довольствоваться редкими творческими отпусками. Для меня всегда было загадкой, как палеоархеолог может проводить больше времени в лаборатории или аудитории, чем в поле. Предметы нашего изучения не обитают в пробирках. Я могла получить представление о том, как люди жили сорок тысяч лет назад, исключительно там, где они жили. Проблема заключалась в том, что, хотя нас никогда не беспокоило то, что мы едва сводим концы с концами, в Лондоне жить таким манером оказалось трудно.

Музейный грант был достаточно щедрым, но деньги шли на проект и не оседали в моих карманах. Во время работы на раскопках я не находила времени на прибыльные популярные лекции или юридические освидетельствования мест захоронений, которыми иногда подрабатывали мои коллеги. И стоимость жизни в Лондоне радикально изменилась. Поначалу я чувствовала себя вполне комфортно, но теперь Лондон был вовлечен в стремительный вихрь мировой экономики. Буквально за несколько лет жизнь в городе стала по карману разве что банкирам, адвокатам и иностранным инвесторам. Академические зарплаты и гранты были сокращены, а в некоторых случаях вообще ликвидированы. Администраторы нашего отдела часто говорили мне и моим коллегам, не являющимся постоянными сотрудниками, что мы должны сказать спасибо за то, что нас еще не уволили. «Посмотрите на спонсоров бизнес-школы, – говорили они. – И подумайте, каким образом археология может окупиться».

Когда Саймон еще постоянно работал в Бристоле, он в качестве инвестиции купил скромную квартиру с двумя спальнями в Ислингтоне. Поскольку после его ухода с должности я зарабатывала больше, чем он, то сказала, что сама покрою ипотеку, чтобы мы могли переехать. Отчасти для того, чтобы показать, что я согласна поселиться в Лондоне, хотя, честно говоря, думала об этом жилье скорее как о базовом лагере. Мы считали, что Лондон – единственное место, где мы оба сможем найти работу и финансирование, к тому же отсюда удобно было путешествовать. Но многие наши коллеги покинули Лондон из-за экономического давления. Наш ипотечный долг был огромным по любым меркам. Как многим в Нью-Йорке, Сиднее или Ванкувере, денег нам хватало в обрез, как мы ни старались экономить и ограничивать себя. Большая часть моей зарплаты уходила на оплату коммунальных услуг. И доход Саймона был нам необходим, чтобы просто не остаться голодными.

Я глубоко вздохнула – теперь это было все труднее. Ребенок занимал часть пространства, которым раньше пользовались легкие.

– Ты в порядке? – мягко спросил Саймон.

– Да. – Я попыталась улыбнуться, но не могла взглянуть ему в лицо. – Я больше беспокоюсь о тебе. Как ты еще будешь развлекаться, если перестанешь преподавать?

Почувствовав, что я пытаюсь взглянуть на ситуацию юмористически, он с облегчением усмехнулся. Но мой небрежный тон только скрывал беспокойство, которое заполнило мое сознание.

Больше всего мне хотелось выйти на пробежку. Так я привыкла сжигать стресс. Основательная часовая пробежка всегда возвращала мне присутствие духа и помогала отвлечься от ненужных мыслей. Но теперь, с ребенком, я превратилась в неповоротливую тушу. Адреналину некуда было деться. Только сердце забилось сильнее. Слышит ли это Саймон?

Я встала и начала неуклюже ходить по комнате.

– Просто хочу размяться.

Саймон внимательно следил за мной. Когда сердцебиение успокоилось и я решила, что стук больше не слышен, то наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Все будет хорошо.

– Если я буду по-прежнему болтаться в университете, то что-нибудь себе найду.

– Замечательно.

– Я сделаю все, что могу.

– Знаю.

К густому аромату лаванды прибавилось какое-то новое ощущение. Лицо и шея у меня вдруг покраснели и зачесались. Что это, аллергия? И что значит «все, что могу»? Раньше я ни минуты не сомневалась, что смогу обеспечить нас. Но теперь, когда я ничего не могу, что он сможет сделать один? Я ненавидела себя за эти мысли, но была не в состоянии прогнать их.

Я оглядела квартирку, стараясь не расчесывать кожу ногтями от волнения и внезапно нагрянувшей аллергии. В углу крошечная кухня. В задней части квартиры – единственная спальня размером со шкаф, а в гостиной ничего не помещается, кроме небольшого обеденного стола и кушетки. Квартира находилась на втором этаже бывшей конюшни, над гаражом, где пылился допотопный «Пежо». Я все же пошла закрыть дверь на тесное крыльцо, надеясь, что мне станет чуточку легче.

Саймон положил свою дорожную сумку с одной стороны от дверей, а кроссовки с другой. Чтобы закрыть двойные створки, мне пришлось сдвинуть и то и другое, а для этого нагнуться, уткнувшись носом прямо в эту кошмарную лаванду. Мой пояс с инструментами свалился с крючка на стене и волочился по полу. Из кармана выпала моя драгоценная лопатка. Я стала искать, куда бы повесить ремень, но на одном крючке висела моя каска, а на другом кто-то из предыдущих временных жильцов оставил ветровку. Это было уже чересчур. Ничего нельзя положить! Места катастрофически не хватало. Во Франции это вечная проблема – нет места для хранения вещей. И не только во Франции – на всем этом континенте, с его узкими зданиями и нежеланием что-то менять и начинать заново. Я сделала ошибку, приехав сюда. Нужно было остаться в Канаде или переехать в США. Что-что, а просторный шкаф у меня бы был. Когда-то риск, связанный с переездами и изучением нового, казался захватывающим, но сейчас мне было не до веселья. И чертова лаванда продолжала вонять. Мне снова не хватало воздуха, легкие боролись с ребенком за пространство. Схватившись рукой за грудь, я поняла: нужно что-то делать.

– Саймон!

– Да?

– Я не могу так жить!

– «Так» – это как?

Я внимательно оглядела разгром в комнате.

– Я должна сегодня ехать на раскопки, но мне нужно разгрести весь этот бардак здесь. Я не могу оставить это так.

– Но тебе придется оставить. Мы едем домой.

– Ты поможешь мне разобраться в воскресенье, прежде чем мы уедем?

Саймон посмотрел на свои кроссовки на полу, а затем снова на меня. Было ясно, что он не видел того, что видела я, но предпочел не спорить.

– Хорошо… Что ты надумала?

– Съездить в «ИКЕА».

12

По краю территории семьи шла граница. Она не была помечена ничем видимым, но не была и воображаемой. Она обозначала землю на расстоянии, равном примерно одному дню в пути во всех направлениях от лагеря. Чтобы понять, что она существует, нужно было иметь нюх, достаточно острый, чтобы учуять запах барсучьей струи и волчьей мочи вокруг. Но Дочь точно знала, где она проходит. Для нее это была граница семьи.

Дочь не могла оставаться на этой земле, но также не могла себе представить, что будет делать без семьи. Когда они были вместе, то просыпались голодными, и смыслом каждого дня было утоление голода. Она не думала о том, куда идти, ею двигал не выбор, а инстинкт. Большая Мать могла задать направление, но обычно их передвижениями управляли времена года, путь указывали звериные следы, а погода диктовала скорость, с которой можно идти. Сейчас ничего этого не было. Без семьи ей не за кем было следовать.

Дочь присела на корточки у реки и стала ждать рассвета. Когда серая полоска зари разошлась по всему небу, Дочь полностью осознала, насколько безвыходно ее положение. По земле разлилось утро; ярко-зеленые побеги начали пробиваться сквозь лесную подстилку, но краски выглядели тусклыми, а облака – плоскими. Грязь холодными комьями налипла на ее ногах. К туману прибавился мелкий дождь, который капал ей на лоб и увлажнял кожу. Дочь вжалась в камни рядом с бродом. Спрятаться было негде.

Когда окончательно рассвело, она двинулась в путь. Дождь прекратился; семья могла выйти из хижины, и было рискованно оставаться так близко к лагерю. Большая Мать воспримет это как угрозу. Дочь пошла вниз по течению реки и спустилась к воде. Этой дорогой они ходили на рыбалку, поэтому решила именно так дойти до границы семейной земли. Как только она пересечет ее, там и останется. На самом близком расстоянии от семьи, чтобы не бросить вызов Большой Матери. На самом далеком расстоянии, на какое она когда-либо ходила одна.

Дочь часто останавливалась передохнуть. Завидев подходящий круглый валун или удобное на вид бревно, она опускалась на них своим крупным телом и растирала ноги. Ее мышцы были лучше приспособлены для коротких перебежек, длинных прыжков и мощных толчков. Долгая ходьба утомляла ее. Сидя на камне, Дочь обхватила руками ногу и стала рассматривать свою лодыжку. Икра была круглой и изогнутой, жирная кожа натянута, как лучшая шкура. Дочь думала только о Большой Матери, о том, как старуха однажды одобрительно похлопала девушку по толстому бедру и сказала: «Сальце» – это означало: «Держи кости в этом славном мясе». А во время отдыха Большая Мать часто гладила Дочь по голове и бормотала: «Вар», что означает «держи голову приклеенной к телу».

Дочери казалось, что ее ноги похожи на стволы деревьев. Вниз от каждого громоздкого бедра шел толстый узел мышц, а затем твердое колено. Икры изгибались, и крепкий голеностопный сустав закреплял основание ее тела. Потирая ступни, Дочь тревожилась, что лодыжки могут похудеть. Ее организму требовалось огромное количество пищи для выживания. Без семьи она не сможет охотиться и есть мясо. Ее ноги скоро станут как самые тонкие веточки на деревьях. Их подломит любой ветерок.

Единственное, что могло спасти Дочь, это уверенность в себе. Только самые сильные и крупные девушки становились Большими Матерями. Другие оставались в своих семьях или переходили в другие, чтобы размножаться, но не обладали властью Большой Матери. А одним из главных знаков силы тела, а следовательно, его ценности, были мышцы ног.

Дочь понимала, что слишком много думает о будущем. Это было опасно. Чтобы выжить, ей нужно переключиться на то, что ее окружает. Она вытолкнула свои чувства из тела наружу. Приподняла губу – не идет ли откуда-нибудь тепло – и осторожно понюхала ветер. Леопард не шел за ней, как она боялась. Но некоторое время он выслеживал ее. Одинокое тело могло бы стать для него добычей, но не легкой, и он это понимал.

Понюхав ветер и не обнаружив следов леопарда, Дочь была почти разочарована тем, что он решил отступиться. Леопард наблюдает и выжидает. Он умеет читать следы добычи. Он предвидит, куда придет жертва, и ждет на дереве. Он может прыгать с высоты более двадцати футов. Он будет целиться ей в затылок, и его большие клыки глубоко вонзятся в плоть. Если леопард не убьет ее с первого броска, то ляжет сверху и сдавит ей горло мощными челюстями. Задушит тело, чтобы оно осталось неподвижным, а затем придавит и съест. Дочь знала: это быстрый и верный конец. В этом было даже некоторое утешение. В каком-то смысле девушка уже чувствовала себя полумертвой. Оторваться от семьи – все равно что лишиться руки или ноги.

К концу дня Дочь добралась до места, где долина реки стала круче и каменистее. Несколько сезонов назад Большая Мать показала им путь, который вел через провал в скалах к заходящему солнцу. Она тогда сложила ладони, чтобы показать, что в конце пути будет маленький прозрачный водоем. Теперь Дочь поднялась на скалу и увидела то, что описывала ее мать. Это было небольшое родниковое озеро, ярко-синее, как радужная оболочка ее глаза. Она опустилась на колени на узком галечном берегу и попила воды, зачерпнув ладонью. Это успокоило ее горло.

Местность здесь была скалистой. Оконечность гор расширялась в большое плато, и обзор был шире, чем на земле семьи. Она видела ее сквозь деревья и от этого чувствовала себя беззащитной, как будто лишилась темени. Ее глаза, как птицы, могли парить и озирать пространство, казавшееся бескрайним. А это означало, что птицы тоже могли ее видеть.

Но Дочь знала, что не сможет вернуться. Она уже улетела прочь. Присев у чистой воды, она посмотрела в лицо луны, повисшей над головой. Она уже начала свой путь по небу, хотя солнце еще висело над землей. Луна была большой, круглой и источала угрозу. Семья считала, что луна сделана из самого холодного льда. По ней нельзя было ходить – подошвы бы сразу замерзли. А через несколько мгновений замерзнет все тело. Луна – голое место, там нет лугов, и зубрам негде кормиться. Там нет ни реки, ни брода, ни грохочущих копыт, ни сладкого зловония зубриного навоза. На луне невозможно почувствовать тепло.

Дочь огляделась, чтобы рассмотреть острые края скалы и гладкую шелковистую поверхность воды. В воздухе не чувствовалось прямой угрозы. Наверное, эта земля слишком бесплодна, чтобы привлечь других мясоедов. Наступила ночь, луна ярко выделялась на черном небе, и это означало, что она стала главной силой на земле. Осколки лунного света, звезды, рассыпались по небу. Ее кожа блестела от песка, налипшего за время пути. Мышцы горели слишком ярко. Их нужно было остудить, чтобы заснуть. Она потянула за ремешок на талии и сбросила накидку.

Она шла, пока не оказалась по колено в воде. Вода была холодной и кристально чистой. Где-то в брюхе горы скрывался хороший родник, который питал озеро. Дочь закрыла глаза и подняла ладони к горе, кожей чувствуя ее притяжение. Глубоко вдохнув, она нырнула. Холод вытолкнул воздух из ее легких. Вынырнув, она вскрикнула от остроты ощущений. И снова погрузилась, на этот раз медленно. Под водой было тихо и спокойно. Она поднялась на поверхность и втянула носом большой глоток свежего воздуха. Она не плыла, но ей нравилось скользить по поверхности. Было мелко, поэтому она откинула голову назад. Коснувшись задом песка, она подняла ноги. Едва касаясь пальцами поверхности воды, она оглядела скалы, кольцом окружающие озеро. Дочь знала, что это место существует дольше, чем семья. Деревья здесь тоже намного старше и мудрее. Гора стоит испокон века, а луна со звездами видели больше, чем она когда-либо чувствовала. Она будет меняться быстрее, чем камень, и это правильно. Странные мысли, но недаром они приходили так свободно. Ведь она уже не была частью семьи.

Впервые в жизни Дочери было нечем заняться. Здесь не было зубров, чтобы охотиться. Не нужно было менять ветки в гнезде и кормить огонь в костре. Но к ней пришло что-то новое – странное чувство свободы. Хотя в этом, в общем-то, нет ничего хорошего. Ее способ проживания времени испарился. Чтобы заполнить пустоту, в голову Дочери стали закрадываться неожиданные мысли и чувства. Они проложили новые пути в ее сознании, как черви, пробивающиеся сквозь землю и меняющие почву.

Дочь откинулась назад и снова осмотрела эти странные лунные окрестности. Ее охватило чувство полного одиночества. Она вспомнила о смерти зубренка, и ей захотелось, чтобы кто-нибудь так же пожалел ее. Только когда она вышла из воды и снова надела накидку, темное небо опустилось и обвилось вокруг нее. Дочери стало страшно. Ночью она никогда не оставалась одна. Вокруг озера было несколько больших валунов, похожих на страшных зверей. В скалах зияли темные трещины, которые будто хотели проглотить ее целиком. Она подумала, не смотрят ли на нее чьи-нибудь глаза из темноты. Это место было полно странных существ, которых она не могла унюхать и опознать. Если даже Дочь рискнет разжечь огонь в столь позднее время, вряд ли окружающая ее ночь покажется менее огромной и всепоглощающей.

Дружелюбным казался только один предмет. Примерно в двадцати футах от озерца стояла большая сосна. Это было самое большое дерево в округе, очевидно, источник воды помогал ему расти. Может быть, когда-то под ним было похоронено тело. Дочь подкралась к широкому стволу и обняла его. Ее руки не смыкались с другой стороны. Она закрыла глаза и принюхалась. Пряный запах был теплым и глубоким.

Похоже, на дереве кто-то есть. Вдруг это кто-нибудь из семьи? Но тут… раздался звук. Хруст ветки в темноте. Что это? Она была не одна. Сквозь темноту ползло теплое тело. Оно, как и она сама, пришло со склона, вероятно, по ее следу. Стоя неподвижно, она приподняла губу. Ей пришло было в голову залезть на дерево, но ведь это мог быть зверь, преследовавший ее. Она стояла у дерева, обхватив руками ствол. Это место мешало ей сосредоточиться. Все новое. Все другое. Ее органы чувств не справлялись. Она почуяла запах кошачьего дыхания, кислый дух рыбы на усах; леопард, должно быть, нашел ее. Может быть, он уже на дереве, прямо над ней, и вот-вот бросится? Хотелось убежать, но она знала, что бежать нельзя. Хищник обязательно начнет преследовать убегающую добычу. Она так и не успела ничего придумать – что-то мягкое коснулось ее ноги. Она отдернула ногу и вскрикнула.

Рядом с ногой что-то шевелилось, но где именно? Ее глаза шарили среди ночных теней. Существо спряталось за дерево. Она поискала камень, чтобы бросить. Ее копье лежало в двух прыжках от нее, у самой воды. Может быть, удастся схватить сломанную ветку? Она не знала этой земли. До всего было слишком далеко. У нее перехватило дыхание. Она услышала шорох гальки и звук в темноте, похожий на чириканье. Глотка, издавшая его, явно меньше, чем у леопарда. Кот. Это пришел Дикий Кот.

13

Каждый день солнце поднималось в небо, а затем сползало вниз. Дочь уже знала в этом месте все, что оставалось неизменным. Запахи улеглись. Качание дерева стало знакомым. Ее ноги не превратились в веточки, но все больше и больше походили на мощные ветви дерева, на котором она спала. Это заставило ее задуматься, не может ли она сама превратиться в дерево. Возможно, поэтому деревья и казались такими живыми: они были одинокими дочерьми, стоящими вдоль хребта. Она узнала, что здесь когда-то жила семья. Не ее семья, другая. Дочь нашла каменный зуб – ручной топор, который уронили или забыли. Что за растяпы могли оставить топор? Он был не похож на те, что она знала. Кремень был другой формы. Она нашла старый очаг, следы огня, который зажигался много ночей подряд. На своем дереве она нашла углубления от рук и ног семьи, а сам ствол с этой стороны стал гладким от лазания. Это было смотровое дерево, его использовали для обзора. Интересно, что это была за семья и почему она ушла. В теневых историях Большой Матери о них ничего не рассказывалось. Вокруг ствола витали едва заметные следы давно ушедшего запаха семьи.

Она не охотилась, зато этим занимался Дикий Кот. Однажды он предложил ей мягкое тельце скальной мыши – щедрый поступок, но она мягко отклонила подарок. Кот странно покосился на нее и принялся грызть добычу.

Вокруг озерца были съедобные вещи, но в основном зеленые. Ей не нравилась зеленая еда, и она ела лишь столько, сколько требовалось, чтобы унять урчание в животе. Она пила воду, потому что жажда бывала острой, но больше ничего не делала для поддержания своей жизни. В основном она ждала того, что, по ее мнению, вот-вот должно было наступить: смерти. Она была вялой, унылой и опустошенной. Но каждое утро, проснувшись, она обнаруживала, что голова все еще приклеена к телу. «Вар», – сердито ворчала она без обычного добродушия, скорее ужасаясь тому, что тело все еще в целости и сохранности.

Ее злоключения продолжались. Леопард так и не пришел, чтобы растерзать ее и быстро покончить с ней. Вороны не выклевали ей глаза. Молния не ударила в темя. Ее тело упорно сопротивлялось обратной стороне земли. Ничего не изменилось. Как будто извечный цикл земли остановился. Она не стала старше. Не изменилась, хотя и желала этого несколько дней назад. Но теперь мгновение растянулось навечно. Вдали от семьи она и время оставила позади.

И вдруг, как только она убедилась, что все всегда будет по-прежнему, изменения настигли ее. Время только задержалось на мгновение, а теперь взорвалось. Изменение появилось в воздухе утром, когда она стояла возле озерца. По долине реки пробежала дрожь тепла. Она закрыла глаза, приподняла верхнюю губу и попыталась почувствовать, что это. Она наклонила голову в сторону места встречи вниз по реке – возможно, семьи решили собраться раньше времени. Но дрожь шла не оттуда. Воздух в той стороне оставался прохладным, сухим и спокойным.

Лед затянул все мелководье и только-только ослаблял свою хватку. Рыба еще не могла плыть на нерест, так что едва ли какие-либо семьи уже пришли и разбили лагерь. Она направила свое чувствилище вверх по реке, к следующей развилке. Там стала жить ее сестра, когда сделалась Большой Матерью, но это было слишком далеко, чтобы почувствовать какие-либо изменения.

Тем не менее в воздухе было что-то тонкое, но в то же время тяжелое. И оно шло со стороны реки. Оно имело вкус железа и было густым, как кровь. Открыв глаза, Дочь посмотрела туда, где пролегала территория семьи, а затем побежала к своему дереву. Тихо, цепляясь руками, она взобралась на верхушку и раздвинула ветки грубыми, как кора, пятками. Здесь, наверху, найдя место, чтобы пристроить ноги и руки, она чувствовала тела семьи, которая жила здесь прежде. Кора сохранила память о них, хотя и слабую. Теперь Дочь чувствовала, как отполирована древесина в местах, где семья взбиралась на это же дерево. Она и сама стала этой семьей, взбираясь по следам всех рук и ног, которые пользовались деревом на протяжении многих солнц и лун. Она думала, не их ли кровь она унюхала, вспоминала историю о том, что с ними случилось, Дочь увидела ее во сне прошлой ночью. Возможно, именно на это она и надеялась. Она положила ногу на толстую ветку, крепко обхватила ствол руками и прижалась к нему всем телом. Теплый ствол принял ее, и ее тело растворилось в стволе, как размягченный древесный сок.

Ее руки и ноги свесились к земле, в венах текли древесные соки, как будто это была кровь. Это была сила леса. Ее страх стал просто дрожью сосновых иголок. Легкая дрожь. Дочь прислушалась. Что там? Деревья стояли грядой, как неделимое тело семьи вдоль горного хребта. Колышущиеся ветки разговаривали и рассказывали друг другу о том, что видели. Одна ветка хрустнула. Несколько мертвых листьев, оставшихся на дереве после зимних бурь, зашелестели. Их секреты шуршали между ее конечностями. Тонкие сучки ломались, иголки тревожно стучали друг о друга. В их качании была грусть.

Мясо, которое живет, посылает импульсы тепла в воздух. Это происходит из-за огня внутри тела. Когда это тепло попадает в воздух, оно собирается в узоры вокруг деревьев, и их можно прочитать. Тепло толкает и тянет листья определенным образом. Подобно тому, как вода на поверхности реки рассказывает о том, что находится под ней, узоры в воздухе могут рассказывать о том, каким возмущением они вызваны. Деревья, растущие вдоль долины, подхватывают и усиливают движение. Они передают сообщение вниз. Если бы Дочь видела и чувствовала узоры листьев, она могла бы их прочитать.

Она склонила голову и затаила дыхание. Ничего, только струение сока. Через листья прошел дурной узор. Что-то было не так. Слишком далеко, чтобы понять, что именно, но что-то случилось. Беда.

Она оторвалась от ствола. Кровь вернулась в ее тело и снова стала омывать кости. В небе гомонили птицы. Она резко подняла голову, чтобы посмотреть. Три птицы, черные вороны, взмахнули крыльями. Когда они пролетали мимо, в их блестящих клювах отразилось солнце. Когти согнуты, маслянистые перья распластаны в воздухе. Птицы верещали и каркали в своем шумном полете. Они направлялись к земле ее семьи.

Она спустилась вниз и, оказавшись на земле, щелкнула зубами, подавая Дикому Коту знак, что она возвращается. Она подбежала к краю плато и ринулась вниз по склону. Вскоре она учуяла слабый след у реки и направилась к переправе. Она нарушала правило Большой Матери. Но все же решила рискнуть и показаться у очага… Ничто ее не остановит.

И не остановило.

14

Потребность Дочери вернуться к семейному очагу была похожа на голод. И она, недолго думая, принялась утолять ее. К полудню она была у зубриного брода, а затем, держа нос по ветру и приподняв губу, осторожно повернула к лагерю.

Дочь не знала, что с того момента, как она покинула очаг семьи, леопард следовал за ней дольше, чем ей казалось. Опыт подсказывал, что леопарды – довольно робкие звери. Они использовали свое превосходное обоняние не для того, чтобы следить за семьей, а чтобы держаться подальше. Однако, когда Дочь ушла, самец леопарда с интересом наблюдал, как раскололась и без того маленькая группа. Он шел по ее следам достаточно долго, чтобы понять, что она удаляется от лагеря. Он мог продолжать преследовать ее, его всегда привлекало то, что делали охотники, но уловил другой запах. Знакомый.

Леопард осторожно двинулся на запах, пока не увидел тело, очень похожее на его собственное. С длинной гладкой шкурой, покрытой пятнами, которые идеально сливались с подстилкой из опавших листьев и поваленных стволов в лесу. На земле появилась леопардиха. Они увидели друг друга, и оба подобрались ближе. Она бросилась на него, случилась небольшая драка, которая больше походила на заигрывания. Он слегка разорвал ее ухо у самого кончика, но вскоре они решили, что хватит испытывать друг друга. Так начался сексуальный интерес, сопровождаемый голодом.

Когда брод был уже виден, Дочь на миг задумалась о леопарде. Где он, следит ли за ней? Но леопард не следовал за Дочерью на землю ее семьи. И он, и леопардиха уже были там.

Дочь услышала резкий вопль. Он эхом отозвался в скалах брода, и этот дезориентирующий гул и вибрация мешали ей понять, какой зверь издал этот звук. Волосы на ее загривке встали дыбом. Она приподняла верхнюю губу, чтобы почувствовать. Возмущение воздуха было сильным. Где-то была борьба. Это шло из лагеря.

Дочь медленно, крадучись приближалась к лагерю. Здесь она знала все деревья, на которые можно залезть, знала, где спрятаны хорошие камни, но это давало лишь небольшое преимущество. Она схватила копье; стертая бороздка в ее подмышке пульсировала. В воздухе витал густой запах крови. Здесь была драка, и теплое тело все еще двигалось. Она подкралась ближе. Если будет бой, ее чувства должны быть обращены наружу. Рациональные действия медленны. Инстинктивные действия мгновенны. Она отключила мыслящую часть своего сознания. Лагерь был рядом, огонь там еще тлел. Она не сомневалась, что леопард поймет, где она. Она еще не видела его, но чувствовала его жар. Его запах доносился с разных сторон, как будто он был не один. Она напрягла слух, пытаясь поймать хоть малейший звук. Ничего.

Чтобы спровоцировать движение, Дочь испустила вопль. Она топнула ногой и взмахнула копьем в воздухе, чтобы ее тело казалось как можно крупнее. Но никакого движения в воздухе не возникло. Он не испугался. Не убежал. Где же он? Дочь повернулась на пятках в лихорадочном поиске. Но прежде чем ее разум смог ответить, леопард выскочил из-за ветвей позади нее. Она лишь успела заметить прижатые уши и обнаженные клыки.

Вороны сорвались со своих веток. После первого поединка они прилетели, чтобы не упустить возможность поковыряться в костях, но этот визг дал им понять, что они появились слишком рано. С карканьем вороны отлетели подальше. Леопард кинулся ей на грудь. Дочь зашипела, плюнула, из ее легких вырвался визг. Зверь держался крепко, его когти вцепились в ее накидку, зубы искали уязвимое место на шее. Она тихо застонала, в крови закипел страх. Огонь в ее груди едва теплился. На мгновение земля потянула ее на себя. Она чуть не рухнула под тяжестью звериного тела. Еще чуть-чуть – и она упадет на землю. Смерть будет быстрой. Она прижмется щекой к прохладной земле, а леопард вонзит клыки в ее шею. Он перекроет ей воздух, и она умрет. Ее мясо окажется внутри зверя и примет его форму. Она больше не будет частью семьи.

«Ароо!» Ее глаза широко открылись. Большая Мать! Ее не было на земле, но она была где-то рядом. В этом звуке отозвались все многочисленные предупреждения, полученные ею за всю жизнь. Звук ободрения и гордости. Звук семьи. Теперь Дочь знала, что должна бороться. Она резко развернулась, и большой кот вцепился когтями ей в спину. Она вывернула копье, чтобы попасть острием ему в ребра. Копье с хрустом вонзилось в цель. Леопард взвизгнул и упал. Самка, которой с самого начала испортили пирушку, гневно смотрела с дерева, прищурив глаза. Мимо просвистел камень и ударил ее по уху; она прижалась к ветке. Опасаясь вертикального тела, она попыталась оценить силу и здоровье девушки. Таких созданий она еще не видела. Дряблая шкура свисает с плеч. Мех в разводах и пятнах. Леопардиха прижала уши: зрелище и привлекало, и отталкивало ее. Она отбросила свой обычный страх перед неизвестным, так как внутри ее тела назревало нечто более сильное. Она хотела есть и спариваться. Она сгорбилась, согнула когти и подождала, пока прямоходящее существо окажется достаточно близко для броска.

Дочь пошатнулась, выпрямилась и поправила копье, чтобы быть готовой к следующей атаке. По ее позвоночнику пробежала дрожь. Из горла вырвалось рычание; с дикими глазами и вставшими дыбом волосами на загривке она дала понять, что будет бороться. Копье стало частью ее тела, как рука, которая увеличивала ее силу. Она взвизгнула, сплюнула, поджала губы и скорчила лицо в зверином оскале. Леопард-самец снова бросился, пытаясь подтолкнуть Дочь ближе к самке, ожидавшей на дереве. Он прыгнул. Она наблюдала, как длинные белые клыки приближаются к ее шее, пятнистое тело взлетает в воздух, когти вытягиваются, чтобы схватить ее. Дочь ткнула копьем вбок, и оно попало коту в пасть. Он обмяк, и они оба упали. Она почувствовала горячее дыхание. Когти царапнули кожу сквозь накидку, подобрались к лицу и груди. Воздух был полон рычания и визга, во рту у нее был клок меха, на зубах скрипел песок. Дочь снова вывернула копье в сторону и ударила кота головой о землю. Его челюсти разжались, и он отступил.

Дочь тоже отшатнулась было вправо, но его клыки тут же оказались перед самым ее лицом, словно он намеренно оттеснял ее назад. Теперь она смотрела прямо в кошачью глотку, у нее не было времени перебросить копье вперед. Она подняла левую руку, и он вцепился ей в предплечье. Она снова и снова тыкала его в бок острым каменным наконечником копья. С каждым ударом он издавал носом пыхтенье – горячее дыхание с запахом крови – но челюсти оставались сжатыми, а голова – отвернутой в сторону. Их тела покатились. Ее плечо напряглось в суставе. Ей казалось, что сухожилия не выдержат. Она изогнулась так, что ее ноги оказались между ними, и пнула изо всех сил. Этого оказалось достаточно, чтобы хватка его челюстей ослабла. Глаза зверя расширились от удивления, и изо рта вырвалось громкое мяуканье. Он отскочил назад. Все тело девушки было обнажено и окровавлено. У нее не было семьи, чтобы прикрывать ее. Она не знала, где Большая Мать. Окровавленной рукой она ощупала себя. Мясо свисало с костей, кожа болталась. На миг ей захотелось лечь, но горячая ослепительная боль была слишком похожа на солнце.

Кот, сгорбясь, приходил в себя; вот-вот он поднимется на ноги, и тогда ему хватит всего одного прыжка. Дочь была вся в крови. Она сразу поняла, что в живых останется только один их них. Есть мясо, которое едят. Она ощущала во рту вкус камня, меха и земли. Искусанная рука бессильно повисла. Теперь у нее только одна рука и одна попытка. Глаза кота мерцали. Он был сгустком меха, мышц и силы. Она направила на него копье. Хотя Дочь держала его крепко, слишком много крови она потеряла и слишком медленно двигалась. Кот перевел глаза на острие копья. Воздух между ними сгущался, их движения становились все медленнее. Он прыгнул прямо на копье. Миг – и она упустила момент, чтобы вонзить в него острие. Копье отскочило от его головы. Второго шанса не было.

Леопард добрался до ее накидки и вонзился в нее когтями. Только теперь Дочь учуяла рядом второго зверя. Самка всем весом обрушилась ей на спину, и Дочь наконец поняла, что происходит. Она никогда не слышала, чтобы одинокий леопард сражался так яростно. Пещерный лев еще может решиться в одиночку напасть на семью, но кот меньшего размера – никогда. А здесь были два зверя, собравшихся спариваться. Оба вцепились когтями в ее накидку и повисли на ней. В голове Дочери вспыхнула единственная мысль: мясо, которое едят, – это она.

Резинка

В пятницу вечером мы с Саймоном присоединились к команде, сидящей у костра. В выходные все обычно отдыхают и уезжают в город. Мне оставалось провести на раскопках один день: в воскресенье мы собирались уехать. Саймон и я сидели рядом на скамейке. Он потирал мои плечи, оглядывая круг людей, о которых так много слышал. Энди раздал банки пива, один из студентов достал фляжку. Ее пустили по кругу, каждый радостно отхлебывал из горлышка, тараща глаза от огненной жидкости. Саймон сделал два глотка. Я махнула рукой и передала фляжку Энди, у которого в банке «Доктора Пеппера» оставалось место, и он сделал вид, будто добавляет туда виски, вызвав у всех сидящих вокруг костра дружное «Фу-у». Он передал флягу Кейтлин. Она тут же прикрыла рукой свою кружку с чаем.

– Мне нужно добраться до машины, пока не стемнело.

– Я вас провожу. – Саймон встал. Похоже, он рад был ее проводить, может быть, потому, что знал, что я расслаблюсь, как только она уйдет.

Саймон и Кейтлин пошли по дорожке, ведущей из лагеря на импровизированную парковку. Остальные смотрели, как они уходят. После недолгого молчания Майкл, стажер и самый младший в команде, фыркнул.

– Скажем прямо, что она не из тех, кто нарушает свой режим.

Энди отбросил банку и кивнул Майклу. Остальные тоже расхрабрились и захихикали.

– По-моему, нам не стоит смеяться над Кейтлин, – сказала Анаис, постдокторантка, которой я восхищалась. – У нее есть причины, чтобы быть такой заторможенной.

– Какие же? – спросил Энди, всегда готовый сделать за меня грязную работу.

– В Кении у нее случился нервный срыв. – Анаис посмотрела на меня. – Мы все это знаем, верно?

– Я знаю ее только по работе, – ответила я.

– Я слышал об этом, – вмешался Майкл. – Говорят, она слишком долго пробыла в поле и слетела с катушек.

– Майкл! – с упреком ахнула Анаис и положила руку ему на плечо.

– А что, разве это не правда? – Майкл перевел взгляд на меня, ведь я была общепризнанной начальницей в нашем круге. – Ох, черт возьми, Роуз. Извини, я тебя рассердил?

– Не такая уж я нежная, Майкл. Но спасибо за заботу.

– Я не хотел выдавать ее секрет…

– История каждого – это их личное дело.

– … или сердить тебя, особенно когда ты беременна, – продолжал каяться Майкл. – В смысле, просто я не должен… Ты же беременна… извини. – Он окончательно смутился. – Все равно ты ходишь быстрее меня.

– Ага, – я кивнула. – И груди у меня больше.

– Интересно, это из-за срыва она перестала работать в поле? – спросил Энди. – Я читал ее книгу об исследовании гиббонов. Она устарела, но вправду хороша. До Кении она была первой в своей области.

Анаис неловко наклонилась вперед, на ее лице появилось расстроенное выражение.

– Ужас какой, как будто я проболталась, что она психически больна или что-то в этом роде.

– У всех нас есть прошлое, – Энди примирительно пожал плечами.

Анаис подняла свою банку.

– Так выпьем за это.

Когда фляжка снова пошла по кругу, у костра появился Саймон.

– Я что-то пропустил?

Поболтав около часа на отвлеченные темы, команда покинула лагерь, чтобы вернуться в город. Энди, Саймон и я договорились остаться на ночь в палатках, чтобы в городских квартирах всем хватило места. Кто-то возразил было, что беременной женщине не следует ночевать в лагере, но я, отмахнувшись, сказала, что считаю койки в палатках очень даже удобными. Это была неправда, но я не могла покинуть лагерь.

Вскоре я улеглась в постель. Энди и Саймон еще долго сидели на улице. Засыпая, я слышала у костра голос Энди – он говорил о Патрисии, о Патрисии, о Патрисии. О своей жене. Я успела подумать, что в разговорах со мной он едва ее упоминал.

На следующее утро я проснулась с гудящей головой и отчаянной жаждой. Разве вчера я была на какой-то безумной вечеринке? Но ведь я не пила.

Последний день на раскопках. Скоро мы с Саймоном возвращаемся в Лондон. Я впала в панику. Сознание включилось, но тело отказывалось действовать.

Я попыталась сесть, но тут же поняла, что застряла в низкой походной койке. Саймон спал на другой – я бы раздавила его, если бы мы попытались лечь вместе. Энди, должно быть, спит в другой палатке. Я решила, что не стоит будить Саймона, а то он погонит меня в машину прежде, чем я успею осмотреть участок. Я потерла левое бедро. Сухожилия растягивались, чтобы освободить место для ребенка. А еще губы. Они опухли и потрескались. К нижней губе присохла большая чешуйка кожи и царапала верхнюю. Да, лето в этих местах жаркое, но именно сейчас я вспомнила о своем пребывании в пустыне Гоби. Такую сухость я чувствовала только там.

Не нужно было биологическое образование, чтобы понять, что накануне я употребила недостаточное количество жидкости. Проблема в том, что каждый глоток воды напоминал моему мочевому пузырю, что на нем сидит ребенок. И, так как я не могу мочиться на месте, приходится тратить драгоценное время, ковыляя в уборную. И я решила ограничить потребление воды – не радикально, ведь жидкость нужна ребенку, но основательно. Обезвоженный организм отдавал бы свои ресурсы ребенку, чтобы он был здоровым. Это было правильное решение. По крайней мере, мне так казалось. У моего тела была конкретная цель – выносить ребенка. Но почему-то остальная часть организма этому сопротивлялась. А разве мы – мое тело и я – не единое целое?

Я обеими руками ухватилась за металлические края койки, подтянула колени и осторожно скатилась на пол, стараясь не разбудить Саймона. Когда я вставала, ребенок всем весом прижал нерв, и я ощутила острый укол. У меня перехватило дыхание, но мне удалось переместить давление на левое бедро. Все мои вещи были на местах – рабочая одежда висела на гвоздях, вбитых в деревянный каркас палатки, мой верный ноутбук стоял под пылезащитным чехлом наверху загроможденного стола, удлиненный пояс с инструментами ждал меня на полу. Но сегодня все было не так, как всегда. Мне больше не придется пользоваться этими вещами.

Рядом с моей койкой стоял деревянный ящик, а на нем – бутылка воды, судя по каплям конденсата, еще холодной. Значит, здесь побывал Энди. Я протянула ноющую руку, схватила бутылку и выпила все до последней капли. Если прежде я недооценивала Энди, то теперь, выпив залпом всю воду, я стала преданной его поклонницей. На ящике также стоял пластиковый контейнер, плотно закрытый от грызунов. В нем было яблоко, батончик мюсли и кусочек шоколада. Долгая супружеская жизнь многому научила Энди. Он замечательным образом чувствовал и предугадывал мои потребности. Я посмотрела на спящего Саймона. Хотя наши отношения были близкими и комфортными, каждый из нас был сам по себе. Если я была голодна, то брала еду и ела. И от него ничего другого не ожидала. Нас обоих это устраивало. А тут шоколад… У Энди отличное чутье.

Я не услышала звяканья посуды к завтраку и не почувствовала запаха кофе, гревшегося в походной печи, но тут же сообразила, что сегодня суббота. Я села и пригладила волосы, присыпанные густой пылью и как будто примятые с одного бока после сна. Потом посмотрела на телефон. Девять утра. Поев, я начала действовать. Можно ли еще немного покопать сегодня?

Я очертила отдельный участок вокруг шейных позвонков, где виднелся отпечаток предмета, возможно изготовленного вручную. Он заставлял меня сгорать от любопытства. Я знала, что одного дня мало, чтобы достичь заметных результатов, но в моей работе все казалось невозможным. Вряд ли я добилась бы хоть чего-нибудь, если бы не была готова с ходу отбрасывать все сомнения. Я хотела знать, что это за предмет. Неловкой походкой я направилась за чистыми брюками.

Неужели за одну ночь моя беременность продвинулась так далеко? Я сунула толстые, как сосиски, ноги в рабочие брюки и потянула за резинку, которую использовала вместо застежки. Я приделала резинку так, чтобы брюки по возможности сходились на животе. Когда я встала, чтобы стянуть концы, резинка хлопнула меня по пальцам и отлетела. Я пыталась найти другую, но не нашла. Брюки остались незастегнутыми.

Я давно приняла решение никогда не плакать на работе. Хотя слезы – естественная реакция на неприятности, я полагала, что плач подтверждает отрицательное мнение о способности женщин справляться с трудными ситуациями. При всех испытаниях и невзгодах, сопровождавших мою академическую карьеру, я не пролила и слезинки. Я не плакала, когда на раскопках в Турции из грузовика вывалился здоровенный поддон и сломал мне ногу. Я не плакала, когда один из внешних рецензентов моей диссертации пытался отбросить меня на два года назад, отказываясь принять новые методы датирования. Не плакала и когда некий видный ученый публично высмеивал меня на крупной конференции («Похоже, вы хотели бы поближе познакомиться с одним из ваших неандертальцев», – заметил он во время дискуссии), и когда зал разразился нервным смехом и комментарий достиг желаемого эффекта – дискредитировал все, сказанное мной. Все это я переносила стоически.

Я не плакала на работе, пока не обнаружила, что у меня нет запасной резинки, чтобы подвязать штаны. И начала приглушенно рыдать. Мне удалось прикусить губу и не разбудить Саймона. Я очень надеялась, что мои слезы останутся незамеченными, но тут снаружи послышались шаги.

– Роуз?

Я перестала плакать, шмыгнула носом и сильнее прикусила губу.

– Роуз?

Энди. К счастью, это только Энди.

– Привет. Я ищу доктора Розамунд Гейл.

– Привет, Энди, – беспомощно сказала я.

– Что такое? – Саймон повернулся на койке.

– Ты в порядке? – спросил Энди.

– Да, – ответила я.

– Ты поела?

– Да, мамуля.

– Вот не начинай про мамулю. Она уже звонила два раза.

– Где это я? – Саймон сел и удивленно осмотрелся.

Я не хотела, чтобы Саймон помешал мне копать, поэтому быстро выпрямилась, вытерла глаза рукавом и втиснула ноги в ботинки. Одной рукой я схватила пояс с инструментами, другой кое-как застегнула брюки, толкнула клапан палатки, вышла наружу и увидела Энди. Он, казалось, был удивлен внезапным всплеском активности и инстинктивно отступил назад.

– Роуз?

– У тебя есть резинка?

– Где-то была.

– Она мне нужна. Просто я должна кое-что сделать на участке.

– Я пришел за тобой, Роуз. Кейтлин здесь.

– Где?

– Ясное дело – сюрприз! – Он махнул в сторону раскопок. – Она уже там.

– Без меня?

– Она думала… Судя по храпу, ты спала.

– Это Саймон храпел, – сказала я.

– Эй, я не храплю! – раздался приглушенный крик из палатки.

– Кейтлин на участке? – Я двинулась по тропе. – Нужно было сразу позвать меня.

– Кейтлин сказала, что тебе нужно отдыхать, – возразил он.

– Встретимся там, – буквально пролаяла я. От одной мысли, что кто-то болтается на участке без меня, у меня волосы встали дыбом. Приматолог! Дело Кейтлин – представлять музей, а потом руководить проектом. Время от времени она бывала на раскопках, провела там в общей сложности пару недель. Казалось, ее гораздо больше интересовали график и перевозки, чем реальные находки. Пусть я не очень хорошо знала Кейтлин, но у нее не было опыта, чтобы оценить мою интерпретацию нашей находки. Человек, руководящий раскопками, может повлиять на то, как их воспримут специалисты и, в конечном счете, широкая общественность.

– Принеси еще шоколада, – крикнула я, уже запыхавшись.

– Да, и ты должна знать… – отозвался Энди.

Я остановилась и обернулась.

– С ней журналист.

– Тащи резинку!

– Кажется, из «National Geographic»…

– А можешь принести пару своих штанов, – крикнула я в ответ.

Прежде чем свернуть по дорожке, я увидела, как Саймон высунул голову из палатки и с недоумением посмотрел на Энди. Потом я услышала, как он спросил: «Ей нужны твои штаны?»

Сердце у меня окончательно упало, когда я миновала последний поворот и увидела, что пластиковая завеса, прикрывавшая вход в пещеру, сдвинута в сторону. Они вошли, что само по себе плохо, но они к тому же не вернули занавеску на место. Из-за этого в зону раскопок могли попасть любые посторонние примеси, и я восприняла это как знак грядущих неприятностей. Без самых тщательных процедур, предотвращающих загрязнение, доказательства могут быть признаны неубедительными. Мою находку могут счесть испорченной или использовать как доказательство того, что я не права, а вовсе не как подтверждение найденных мною ответов на вопросы, которые задает все научное сообщество.

– Черт возьми, что вы там делаете? – крикнула я.

Внутри пещеры я увидела Кейтлин и какого-то типа. Мне хотелось ворваться и вытолкать их взашей, но на это я не решилась. Мой живот там бы не поместился. А если я оттолкну их, они могут сломать артефакт.

Серый хвостик волос Кейтлин дернулся, как будто ее застали врасплох. Я надеялась, что это так. Кейтлин со слегка недовольным видом отступила первой, щурясь от утреннего солнца.

– Участок контролирую я, – сказала я ей, сжимая кулаки. – И его физическое пространство, и информацию, которую мы об этом даем.

– Я все поняла. – Кейтлин подняла руки, словно сдаваясь.

Она явно не хотела обсуждать это в тот момент.

– Я просто пытаюсь помочь.

– Помочь, нарушая правила поведения на участке?

Она, как будто извиняясь, оглянулась на мужчину, который вышел за ней из пещеры.

– Я знаю, что ты завтра уезжаешь, Роуз. Я надеюсь обеспечить нам финансирование, чтобы ты могла уехать, зная, что все в порядке. – Она кивнула на мужчину рядом с ней. – Фред – хороший друг, которому доверяют в наших кругах. Я привела его, чтобы он поручился за нас.

– Ради утечки информации?

– Музей ценит мнение Фреда о том, что здесь происходит.

– Не сомневаюсь.

– Мы и раньше работали вместе. Когда изучали гиббонов на Занзибаре. Репортажи Фреда в журнале давали мне достаточную поддержку, чтобы найти больше средств.

– Для тебя реклама важнее науки.

– Дело не только в науке, Роуз. Мы обе знаем, что это касается и того, как это подать. Сначала сократили финансирование сохранения приматов, а теперь то же самое происходит в археологии.

– Это тебе не гиббоны, – бросила я.

Она вздрогнула и натянуто улыбнулась журналисту.

– Извините нас, Фред.

Он отошел, и Кейтлин потянула меня за руку.

– Я бы очень хотела, чтобы мы оставались на профессиональном уровне.

– Я и есть профессионал.

– Ты, кажется, слегка не в себе. Вся дрожишь.

– При всем уважении, Кейтлин, я бы предпочла, чтобы мне не говорили, что делает мое тело, а что нет. Мне виднее.

– Беременность пробуждает инстинкты, Роуз.

– Если ты о гиббонах, то это очень интересно.

Я услышала кашель и оглянулась. Наверху на дорожке стоял Энди. Вид у него был обеспокоенный, а может быть, даже потрясенный, точно не скажу. В руке он держал резиновый шнур и штаны, и я не сразу сообразила, зачем он это принес. Я прекрасно осознавала, что среди нас мужчина, журналист. Вряд ли вид разъяренной беременной женщины, чуть ли не с кулаками бросающейся на пожилую даму с седыми волосами, создаст о нас хорошее впечатление в прессе.

Кейтлин почувствовала сдвиг в моем настроении.

– Может быть, познакомишься с Фредом Лонгом?

Она указала на мужчину. Я изобразила улыбку, настолько фальшивую, что он, вероятно, уже не сомневался в моем безумии.

– Он из «National Geographic», – добавила Кейтлин.

– Привет.

– Доктор Гейл, для меня большая честь оказаться здесь.

Он казался смутно знакомым. У меня отличная память на имена и лица, но я не смогла вспомнить его.

– Мы встречались?

– Я не ожидал, что вы вспомните. – Фред тепло улыбнулся мне. – На конференции археологического общества в Сан-Диего в прошлом году.

– Что ж, приятно снова встретиться с вами, – сказала я, протягивая руку. Я, конечно, беременная и сумасшедшая, но, по крайней мере, рукопожатие у меня осталось крепким.

Протянув руку, я отпустила брюки. Попыталась поймать их, но мешал живот. Они свалились мне на лодыжки. Мое лицо сморщилось. Я ничего не могла поделать. Второй раз за день я нарушила свое правило «не плакать на работе».

Часть третья

15

Самец леопарда поднялся на задние лапы, чтобы ударить Дочь передними. Он попытался опрокинуть ее назад, прижать к земле и удерживать своими могучими плечами, чтобы можно было вонзить зубы. Самка пыталась сделать то же самое: бросилась и вцепилась в накидку Дочери сзади; острые кончики когтей впились в ее кожу. Земля превратилась в месиво из страха, грязи и борьбы. Дочь услышала рычание и треск, одна сторона ее накидки разорвалась от проймы до шеи и соскользнула. Без накидки кожа станет уязвимой для острых когтей, которые разорвут ее до кости. Дочь издала отчаянный стон. Леопарды восприняли этот звук бедствия как знак скорой победы. Они сомкнули ряды.

У Дочери в голове что-то забрезжило. Не мысль, нет – это произошло слишком быстро; скорее это было похоже на солнце, внезапно пробившееся сквозь облака. Тело, которое, увидев солнце, понимает, что солнце знает дорогу. Дочь пригнулась вниз и вбок и выскользнула из порванной накидки. Оба леопарда почувствовали, что ее тело упало. Они набросились на меховую накидку. Рот самца наполнился слюной, которая полетела во все стороны. Ему досталась шея Дочери, в то время как самка впилась острыми зубами в плечо. Вцепившись, они с силой вгрызлись в добычу, чтобы найти плоть и убить. Они вонзали когти поглубже, чтобы держаться крепче. Но мех под ними обмяк и стал плоским. Самец не добрался до мяса, мышцы или кости. Вместо этого в его ноздри набилась грязь. Самка почувствовала, что самец не в состоянии убить, и решила показать свою силу. Она прижала мех лапой и впилась в него клыками. Они вошли с огромной силой. Она вгрызлась в шкуру и прокусила ее, чтобы найти кровь. Самец леопарда взвыл. Он отскочил назад, отдернув лапу. То, что она грызла, оказалось его ногой. Вскоре леопарды поняли, что мех пуст. Им никогда не попадалась добыча, способная сбросить с себя шкуру. В первый раз кто-то из семьи проделал такое.

Их замешательство дало Дочери время, чтобы с силой взмахнуть копьем и отбросить самца назад. Раненый кот отскочил на несколько шагов. Дочь последовала за ним, тесня его назад к густым зарослям. Он отступал дальше, но вдруг вздрогнул и взвыл. Раздался глухой стук. Чувствуя опасность, он обернулся, чтобы посмотреть. Что там?

– Ароо! – послышалось сзади.

Дочь увидела, что самец отвлекся, и воспользовалась моментом, чтобы резко опустить копье. Она сильно, с треском стукнула его по голове. Но тут же на нее кинулась самка. Снова вопль, треск, визг, всхлип – и самка упала на спину. Оглушенная, она лежала в грязи, высунув язык, из головы текла кровь. Дочь не поняла, что ее свалило, но не стала тратить время на выяснения. Она вскочила, сделала выпад и здоровой рукой глубоко вонзила копье в бок самки. Укол, еще укол, и она поразила обоих зверей.

Дочь смотрела на них достаточно долго, чтобы понять, что леопарды больше не встанут. Она упала на колени, все еще ошеломленная битвой. Потом легла на спину, тяжело дыша, пытаясь заставить легкие впустить воздух. Запах мертвого кота ударил ей в нос. Она была в состоянии думать только о том, что ненавидит запах кошачьего мяса. Ей пришло в голову, что, может быть, именно поэтому она и Дикий Кот так хорошо ладили между собой: у нее никогда не было желания съесть его. Убить зверя и не есть его мясо было пустой тратой сил, но кошачьи были жилисты, на них совсем не было жира. И она знала, что если бы стала обгладывать кости этих леопардов, то думала бы о Диком Коте, хотя он не был их близким родственником. Она сморщила нос. Есть кошачье мясо – признак слабости.

Отдышавшись, Дочь встала и проверила, откуда у нее идет кровь. Больше всего досталось руке. Нужно будет почиститься, но позже. Вокруг не чувствовалось никакой угрозы, но что же свалило самку леопарда? Рядом с телом она заметила камень величиной с ее кулак. Он ударился в голову самки достаточно сильно, чтобы проломить кость чуть выше глаза. Камень был идеально нацелен, и это позволило Дочери убить обоих зверей.

Дочь осторожно двинулась в том направлении, откуда, по-видимому, прилетел камень. Пройдя десять шагов, она увидела Сына. Его тело лежало лицом вниз. Из куста высовывались большая ступня и лодыжка. Она пощупала мышцы. В его теле было мало тепла. Он уже принадлежал земле. Она подняла глаза и поняла, что леопарды, должно быть, только начали есть. Она помешала им сразу после их убийства. Дочь вздохнула и почувствовала, как потеря Сына укоренилась в ней. Она не могла позволить своему разуму вспоминать или поддаваться горю. Он был нужен ей для других целей.

Где же остальные? Дочь нюхала воздух, стараясь не отвлекаться на запах крови Сына. Она уловила движение воздуха впереди и вверху. Раздвинув густые заросли, она поползла вперед. Что там?

Тут она услышала тихое «Ароо».

Дочь двинулась к зарослям деревьев. Ветви покачивались, и на одном из деревьев виднелось что-то выпуклое. Это были Большая Мать и Струк. Обнявшись, они сидели на одной из высоких ветвей. Хотя леопард мог забраться за ними и на дерево, они находились достаточно высоко, чтобы заставить его колебаться. Когда используешь когти, чтобы лезть, драться уже нечем.

Старуха полезла вниз по стволу, цепляясь за него ладонями, ее дрожащее тело опускалось на худых руках. Большая Мать не радовалась своему меткому броску. Ее лицо говорило только об утрате. За ней спустился тихий и бледный Струк. Когда они оказались внизу ствола, Дочь обняла обоих и помогла встать на землю. Так они и стояли втроем на краю поляны, у подножия смотрового дерева. И молчали.

Струк первым нарушил их единство. Не услышав ни слова ободрения ни от Дочери, ни от Большой Матери, он почувствовал, что в его легких скопился воздух. Он больше не мог молчать. Тишину нарушало только сопение Большой Матери. Она принюхивалась, как будто таким образом выражала свои мысли. Он тоже попытался понюхать и сделал глубокий вдох. Ничем особенным не пахло. Только запах сосны, выдохи Большой Матери, пот Дочери, застрявший в ее спутанных волосах, землистая смесь крови и плоти. Струк понимал, что кто-то был ранен, но ничего другого запахи ему не рассказали, поэтому он приложил ухо к груди Дочери и чувствовал, как она поднимается и опускается. Этого было мало. Струк должен был избавиться от дурного ощущения в груди и издать звук печали. Его собственный голос, тонкий и дрожащий, удивил его самого: «Берлога».

Дочь изменила положение, чтобы обнять и ободрить Струка, и тут Большая Мать охнула. Только сейчас до нее дошло, что она ранена. Ее лицо было в крови. Разум Дочери был слишком погружен в себя, чтобы заметить запах, но теперь она начала действовать. Она уложила Большую Мать на землю и приподняла накидку, которую старуха натянула, чтобы прикрыть рану. У нее было два длинных пореза. Острый коготь пробил ей ребро. Из разорванной кожи торчало основание кишки. В ране виднелись поврежденные внутренности. Дочь быстро осмотрела кожу Струка. Одна царапина на ноге – коготь леопарда, пытавшегося помешать ему влезть на дерево.

Все ясно: леопарды преследовали тех, кто слабее, пока не вмешался Сын. Должно быть, они окружили и схватили его, когда он пытался забраться на дерево. Вдвоем леопарды одолели парня. Рану Струка нужно обработать, но он будет жить. Она переключила внимание на Большую Мать. Та истекала кровью. Во время спуска с дерева рана, по-видимому, открылась и кровотечение под накидкой усилилось. Нужно будет отвести ее под защиту пещеры. Ведь другие хищники унюхают кровь. Дочь наклонилась, чтобы взять Большую Мать на руки, потянула, но старуха покачала своей большой головой: «Не». Она не хотела, чтобы ее сдвигали с места.

Струк капнул немного воды из кожаного бурдюка на губы Большой Матери. Дочь положила руку на старую голову, и они посмотрели друг другу в глаза. Они редко поступали так: ведь прямой зрительный контакт может быть знаком враждебности. Но два тела, хорошо знающие друг друга, могут это сделать, чтобы определить направление взгляда, проверить здоровье, силу или ясность сознания. Все это вытекало из большой раны на боку Большой Матери, и взгляд девушки был знаком ободрения.

Большая Мать знала, что у нее не осталось ни здоровья, ни силы, одно лишь здравомыслие, но и оно ускользает. Она выпустила воздух из легких и отдалась на милость изменению. Много беспокойных лет она провела в постоянном стремлении раздобыть достаточно мяса для себя и своих домочадцев. Остатки сил позволяли ей думать только об удовольствии от предстоящего длительного отдыха. Вместо того чтобы бороться, она с нетерпением ждала этого долгого сна в земле. «Йе, сухостой», – фыркнула она, указывая на нос, словно говоря: «Я чувствую запах земли».

Большая Мать посмотрела на Дочь, на копну ее рыжих волос, бледную кожу, покрытую грязью и кровью, и снова принюхалась. Что-то новое. При обычных обстоятельствах она бы заметила сразу. Дочь была беременна. Мать всегда первой чувствует этот запах в дыхании своей дочери. Большая Мать стянула с головы рога и передала их Дочери без упрека и горечи. В этот миг ее боль сменилась гордостью. «Вар», – сказала она. Сейчас это слово означало нечто большее, чем «Держи голову приклеенной к телу». Теперь это значило, что Дочь будет держать свою семью привязанной к земле.

Девушка опустила голову в знак согласия. Грудь Большой Матери снова всколыхнулась. Она еще раз вдохнула запах беременности. Дочь будет плодовитой. Семья сможет жить. Старуха повернула голову к Струку и открыла рот. Она знала, что запах ее старого дыхания проникнет в его маленький нос раньше, чем он услышит какие-либо слова. Она выдохнула. Они будут помнить ее по запаху. Запахи переносят сознание в нужное место лучше, чем все остальные чувства. И каждый раз, когда он почувствует дух зубриного мяса, он будет вспоминать о том, как она приняла его в семью и поддержала его жизнь.

Большая Мать испустила вздох, долгий и медленный. «Сухостой». И она, и Дочь знали, сколь многое изменилось за короткое время. Их совместная жизнь раскололась, как весенний лед. Он не тает при медленной оттепели. Вместо этого ряд глубоких трещин разрушает его толщу. Когда это происходит, большие куски отрываются все сразу. За день весь лед исчезает на глазах, хотя в это трудно поверить. Но под ним все та же река, такая, какой была всегда.

16

Дочь проснулась перед самым рассветом, вышла из хижины и молча направилась к очагу. Она присела рядом на корточки, чувствуя растопыренными ладонями его тепло, не угасшее с прошлой ночи. Наклонившись, она подула на самый горячий из покрытых пеплом углей, и тлеющий, светящийся в середине кусочек обугленного дерева запульсировал от жара, раскалился докрасна, до боли в груди. Она подождала, пока ее дыхание станет ровным, и подула еще раз. Пламя поднялось и зацепило прутья и кору, которую она положила сверху. Огонек, потрескивая, разгорелся. Тепло лизнуло ее кожу и раскрасневшиеся щеки. Начался новый день.

Вскоре желток солнца разлился по небу и стал кроваво-красным. Она наблюдала, как он взбирался вдоль утеса, а потом скрылся за ним. Через несколько дней восходящее солнце уже будет касаться вершины утеса. И это будет знаком того, что пора отправиться на рыбалку. Ее рот наполнился слюной при мысли об оранжевой плоти. Когда возникает такое чувство, тут не до решений: нужно идти, и все. Она пойдет на место встречи. Она будет объедаться рыбой. Ее живот будет полон. Дочь согрела воду в затвердевшем мешке и открыла очередной тайник с зубриным мясом. Налив горячей воды в замерзшую яму, она сможет извлечь несколько кусков мяса, припрятанного после последней охоты. Еды на короткий срок было более чем достаточно. Не отвлекаясь на грустные мысли, она глотала слюну. Она могла брать двойные порции и есть каждый раз, когда была голодна. Прежде такое редко случалось.

Она осторожно согнула руку и с облегчением убедилась, что мышцы работают. Укус леопарда был глубоким, часть плоти была вырвана, но рана оказалась не такой страшной, как она думала. Прошлой ночью, прежде чем забраться в хижину, Дочь сделала над собой усилие, чтобы не заснуть сразу и обработать свои раны. Она замочила и отварила семена горчицы. Потом разжевала их и выплюнула жидкую кашицу. Затем она налила воды в пустой черепаший панцирь и промыла рану. Свисающий кусок плоти она отрезала острым камнем, проделав это, держа кусок мяса в зубах, чтобы заглушить крики боли. Она остановила кровь, наложив на рану гладкой стороной свернутую шкуру. Потом заполнила рану пастой из горчичного семени, так что рука снова стала выглядеть целой. Щипало так, что она застонала. Она взяла выскобленный кусок шкуры и обмотала ее, как вторую кожу, вокруг предплечья. Ее пальцы работали ловко. Они не распухли, а значит, процесс смертельного разложения не начался.

Затем, присев на корточки, медленно двигая пальцами, жуя у очага, Дочь наелась досыта. Она вернет своим ногам прежнюю силу. Скоро они станут мускулистыми и толстыми, как стволы деревьев, с мощными узловатыми коленями. Она станет Большой Матерью, которая всем будет нужна. Дочери пришла в голову странная мысль: может быть, Большая Мать смотрит за ней? Но она сразу отбросила эту фантазию. Большая Мать всегда говорила, что мертвые не могут видеть тело с обратной стороны земли. Однако чувство оставалось. Может быть, из-за того, что она больше не могла чувствовать свою мать во сне, ей нужно было ощущать связь между ними наяву.

Подошел Дикий Кот, потерся о ноги Дочери и сощурил глаза, выпрашивая мясо. Он всегда приходил вовремя. Она засмеялась и дала ему большой кусок. Зрачки кота расширились. Все еще опасаясь ног членов семьи, которые пинали его на протяжении многих лет, он схватил мясо и бросился есть его под прикрытием кустов. Поев, Дикий Кот вернулся к очагу в надежде поймать рыжую белку. Хотя Дочь не сомневалась, что он заметил отсутствие тел, его инстинкты остались прежними. Этот день для него был таким же, как все остальные.

И только тут Дочь вспомнила, что в хижине оставалось одно тело – Струк. Она поднялась обратно к хижине и отодвинула створку, висевшую над дверью. Пока ее глаза не привыкли к темноте, она ничего не видела и только слышала дыхание мальчика. После беспокойной ночи и ужасов предыдущего дня он все еще спал. Он спал в забавной позе: на животе, поджав ноги и кверху задом. Она никогда не видела, чтобы ребенок спал так странно. Постепенно она смогла разглядеть контуры его тела. Спина казалась мягкой и узкой. Кожа была на удивление голой; в луче света, идущего от щели в двери, были видны только тоненькие волоски. Интересно, думала она, вырастут ли у него еще волосы вдоль спины. Она на это надеялась – ради него и тех девушек, которых он когда-нибудь захочет привлечь.

Струк вздохнул во сне. Она нечасто думала о мальчике, если речь не шла о практических вопросах ухода за ним. Она принимала участие в его воспитании, как все члены семьи. Тот, кто готовил еду, следил за тем, чтобы он поел; тот, кто ложился спать, втягивал его в гнездо; когда все шли на охоту, его отводили в безопасное место; и все старались чему-нибудь его научить на протяжении всего года. Семья знала, что их дети отличаются от детенышей окружающих их животных. Барсуки, например, спокойно оставляли своих малышей в гнезде, когда шли добывать корм. Но ребенка из семьи редко можно было оставить без присмотра. Олененок начинал ходить уже через несколько часов после рождения, а семье более года приходилось привязывать ребенка к чьей-нибудь спине. Вырастить так медленно растущее потомство было трудно, но усилия, которые они прикладывали, в конечном итоге оправдывались. Теперь, однако, некому больше было заботиться о Струке. Все легло на плечи Дочери. Девушка только смутно помнила тот день, когда они нашли Струка, блуждающего вдоль реки у места встречи. Никто не мог угадать, чей он. Семья, которая привела его, жила далеко, у одной из развилок реки. Они указали назад – это значило, что его нашли по дороге. Может быть, с ним и был кто-то взрослый, но его постигла беда: болезнь, зверь, несчастный случай. Большая Мать тщательно обыскала и обнюхала все, что могла, но так и не нашла никакой подсказки.

Конечности Струка были на удивление тонкими. Его грудь была шириной с ее ногу. Дочь уже привыкла к его внешности, но поначалу ей казалось, что его выпуклые глазные яблоки могут выскочить из головы. Лоб был плоским, подбородок торчал. При такой неказистой внешности и хлипком телосложении, думала она, вряд ли он когда-нибудь найдет себе пару. Когда он подрос, он восполнил свою слабость готовностью работать. Хотя мальчик, казалось, развивался медленно, если он понимал задачу, то брал ее на себя. Поэтому семья его и кормила. Желание Струка быть полезным помогло ему выжить.

Мальчик снова вздохнул и опустился задом на шкуру, на которой спал. И тут Дочь услышала этот звук – мелкий перестук, как будто бобы перекатывались в высохшем стручке. Она застыла на месте. Ошибки быть не может – это погремушка змеи. Она настороженно осмотрела полутемную хижину: где это? Если она наступит на длинное тело, оно укусит. В прохладные утренние часы встретиться со змеей было опасно. Змеиные тела остывали за ночь, но прикосновение позднего утреннего солнца будило их. Однажды, когда Дочь и Сын были еще маленькими, Сын нашел ядовитую гремучую змею и принял за мертвую, потому что она не двигалась. Он обмотал ее вокруг своей шеи, как будто это была веревка, которой он собирается обвязать свое игрушечное копье, и чмокнул в чешуйчатый нос. Потом он устал ее таскать и бросил длинное тело на камень. Вскоре потеплело. Дочь помнила, как у Сына отвисла челюсть, когда согревшаяся змея скользнула в кусты. Но сейчас беда была в том, что змея проснулась, о чем и свидетельствовал гремучий звук. Девушка медленно отодвинула откидную створку, чтобы впустить больше света. Она знала, что змея может оказаться у самой ее ноги. Войдя, она легко могла наступить на нее. Но змеи не было ни под ногами, ни на полу поблизости. Она перевела взгляд на ветви и стала медленно, осторожно осматривать их. Такие змеи имеют цвет коры, и их трудно разглядеть среди веток. Обычно они были не длиннее ее руки, но размер не имел значения, когда речь шла о силе их яда. Одного укуса взрослой змеи было достаточно, чтобы убить тело.

Мальчик лежал на животе. На мгновение зрение Дочери было обмануто. Она решила было, что в ее отсутствие Большая Мать сделала для Струка ожерелье, потому что на его шее что-то было. Умом она уже понимала, что это змея обвилась вокруг него, но ее мысли старались уцепиться за что-нибудь другое. Если она бросится вперед, змея, обороняясь, может укусить его. Если он сядет, случится то же самое. Она открыла было рот, чтобы предостеречь его, но даже это могло спровоцировать змею. Она уже один раз предупредила их своей погремушкой. Змеи редко предупреждали дважды.

Дочь сделала единственное, что пришло ей в голову: затаила дыхание. При этом она чувствовала себя слабой и никчемной. У этого маленького мальчика не было никого, кроме нее, а она додумалась только до одного: не дышать. Она видела, что он лежит в гнезде, беззащитный перед змеей, и его беспомощность, казалось, передалась ей. Смерть от укуса змеи ужасна. Ей предшествуют дни мучений, кожа чернеет, а тело распухает, потому что уже разлагается изнутри. Ее сердце стучало от страха, она знала, что если он пострадает, то только по ее вине. Случится последняя перемена, и этого она уже не вынесет. Она остро осознавала свою неумелость и уязвимость. Только ждать и смотреть. Лежа на спине Струка, змея тыкалась носом в шкуру. Похоже, она хотела заползти под покрытие, чтобы найти там темное место, но шкура была сложена и пути внутрь не было. Змея скользнула чуть дальше, и Дочь сдержала вздох. Скольжение может разбудить Струка. Но мальчик не шевелился. Его мягкие темные ресницы лежали на щеках. Змея тыкалась и толкалась носом и в конце концов решила не тратить времени на шкуру. Она скользнула вперед, и вскоре погремушка исчезла со спины Струка. Змея поползла в толщу веток, из которых была сложена стена. Дочь выскочила из хижины и схватила копье. Она сделала два шага к маленькому отверстию и увидела, что змея уже выползла с другой стороны. Она кольцами извивалась на камнях, и наконечник копья Дочери обрушился вниз. Дочь одним ударом прижала голову змеи к скале и камнем размозжила ей череп.

Позже, когда Струк выбрался из хижины и еще тер глаза после сна, Дочь позвала его к очагу. Она сидела, намотав на палку мясо змеи, и готовила его на огне. Он едва посмотрел на девушку, просто подошел и забрался к ней на колени. Он положил голову ей на грудь и глубоко вздохнул, словно это было обычным делом. Казалось, он без особых усилий перенес свою привязанность к Большой Матери на Дочь. Может быть, дело было в ее возрасте, может, в двух женщинах он видел одну, а может быть, привязчивость была одной из черт характера Струка, которых она не могла понять. Он во многом был не таким, как они.

Струк поднял руку. Он дважды щелкнул пальцами и стал ждать. Дочь положила кусочек остуженного мяса ему в ладонь. Его пальцы сжались, и она услышала приятные звуки сосания и жевания. Какая-то часть ее существа восхищалась его непосредственностью. Струк знал, откуда взялось это мясо. Знал, кто будет защищать его. Она хотела того же самого. Дочь попросила Струка немного поиграть, пока она решит, что им потребуется, чтобы перебраться на место встречи. Она выберет лучшие бурдюки для воды и лучшие копья для защиты. Она завернет запас мяса в мягкую шкуру и понесет на спине. Они прихватят дополнительный мех для тепла. А когда придут, она построит укрытие из свежих сосновых веток.

Струк, присев на корточки в грязи, играл с какой-то вещицей. Она рассеянно оглянулась и с удивлением увидела, что это ее ракушка. Приложив руку к горлу, она поняла, что ракушка каким-то образом соскользнула с ее шеи. Как же она раньше не заметила? Она прыгнула вперед. Может быть, она бросилась на Струка слишком резко, но ею двигал гнев. Это была не его ракушка. Может быть, он стащил ее, пока она спала?

– Не. – Она отняла ракушку.

Это движение и резкий тон удивили Струка. Его глаза расширились. Он уставился на нее, на миг оцепенев от потрясения. Тут же его лицо сморщилось, и он разразился плачем. Дочь внезапно сделалась для него такой же важной, как солнце. От гнева на ее лице Струка бросило в жар. Он выл и визжал так, что она едва могла это вынести. Дочь прикрыла уши руками и заткнула пальцами, чтобы заглушить эти звуки.

– Т-с-с-с, – сказала она, чтобы заставить его замолчать, но безрезультатно. – Каркун, – поддразнила она, изобразив большим и указательным пальцами клюв, – это значило, что он шумит, как несносная ворона. Он продолжал вопить и выкрикивать непонятные звуки. Сила его горла была такова, что крики заглушили все остальные звуки в лагере. Ее слов попросту не было слышно. Дочь тяжело плюхнулась на бревно возле очага. Она закрыла уши руками и опустила голову, пережидая, пока он перестанет. Как Большой Матери удавалось сдерживать его? Она никогда не слышала, чтобы мальчик так плакал.

Через некоторое время плач прекратился. Она вздохнула с облегчением и убрала руки от ушей. Она почувствовала мягкую руку на своей спине и вдруг испугалась. Только сейчас до нее дошло, насколько опасно их положение. Они – легкая добыча для любого зверя, едва ее чувства обращаются внутрь. Теперь в семье их только двое, и зверь не заставит себя ждать.

Но это был только Струк с красными вытаращенными глазами. Он икал, его маленькие щеки распухли. На миг он опустил глаза. Дочь прищелкнула языком. Он воспринял это как приглашение снова забраться к ней на колени. Она вздохнула и разрешила. Теперь у него в руках была новая игрушка – рога. Она забыла надеть их, когда проснулась. Или, может быть, не забыла. Скорее она и не собиралась надевать их. Она кивнула, чтобы дать ему понять, что все правильно. Он нацепил рога ей на лоб. Она завязала тонкое, до мягкости пережеванное Большой Матерью сухожилие под густыми волосами, свисавшими ей на спину.

Дочь подняла голову, и Струк посмотрел на нее с восхищением. Тонкими пальцами он заправил ей выбившуюся прядь волос и поправил один рог, чтобы он стоял прямо. На его лице появилось выражение силы и гордости. Он поднял ладонь. Она тоже подняла руку, и их кожа соприкоснулась; его пальцы достигали только ее средних суставов. У него кожа темная и мягкая, как сланец; у нее – светлая и шершавая, как гранит. Они плотнее сложили ладони. Он указал на ее шею и ракушку, спрашивая, не помочь ли повесить ее. Большая Мать подарила ее Дочери, когда той было примерно столько же лет, сколько сейчас Струку.

Раковина была величиной с грецкий орех – достаточно большая, чтобы издавать шум, когда ее подносили к уху. Большая Мать прикладывала раковину к уху Дочери, чтобы та послушала. Для Дочери это было подтверждением теневой истории. Она знала, что та женщина ушла далеко: туда, где вода на вкус как потная кожа. О море рассказывали и плохое, и хорошее: оно тянется и тянется, пока не дойдет до земли, принадлежащей самой большой рыбе. Рыба ныряет и посылает по воде волну за волной. Те бегут от земли Большой Рыбы к другому берегу, где плещут и играют на песке. Иногда они так бьются о берег, что вода пенится, как на речных порогах.

Девушка показала Струку, как приложить ухо к раковине. Он слушал звук морских волн, разбивающихся о скалы. Он закрыл глаза и, возможно, чувствовал волну прибоя, мелкий ил на губах и запах влажных камней. Для него это был не просто звук; может быть, он мог попробовать на вкус, на запах и на ощупь океан, эхо из своего прошлого. Как будто это все рокотало в его крови. С раковиной, приложенной к уху, он, казалось, был там.

Позже той ночью Струк ворочался во сне, метался, крутил задом в воздухе. Приоткрыв глаза, они видела завитки его волос цвета черного мха, широкий рот и белые зубы. Он проснулся и наклонился ближе к ней, пытаясь понять, спит ли она, и не зная, грозит ли ему взбучка, если он разбудит ее. Его мягкое дыхание коснулось ее щеки. От него пахло мятой. У Струка было странное пристрастие к зеленой еде. Как у Дикого Кота. Иногда она ловила кота на том, что он жует травинки. А Струк просто обожал это. Он нюхал незнакомые растения, облизывался и совал их в рот, прежде чем она успевала остановить его. Дочь боялась, что однажды он от этого протянет ноги. Но ничего такого не происходило. Она потерла спину мальчика, и вскоре его снова стало клонить в сон. Дочь велела ему помочиться в ветвях у двери: лужица мочи, метившая их место, отпугивала диких зверей на большом расстоянии. После этого он съел небольшую полоску мяса, выпил воды и зевнул. Он свернулся рядом с ней, готовый ко сну. Она наблюдала, как поднимается и опадает его живот, все медленнее и медленнее. Маленькие руки сложены под мягкой щекой. Рот приоткрылся.

Дочь никак не могла успокоиться. Она откинулась на спину и моргнула, сидя в полной темноте. Завтра будет тяжелый день – подготовка к рыбалке. Она зажмурила глаза, но никак не могла заснуть. Хотя Струк был рядом, тела семьи больше нет.

17

Дочь встала до рассвета, чтобы разжечь огонь. Присев на корточки, она осмотрелась. Солнце взошло и коснулось вершины утеса. Скоро пойдет рыба. Пора собираться на место встречи.

Дочь не надела рога. Она спрятала их в складку шкуры, которую носила на спине как заплечный мешок. Ее живот не выпирал, но она знала, что беременна. Об этом ей сказал запах ее утренней мочи. Это заставило Дочь задуматься о том, как их примут на месте встречи. Если у других семей был голодный год, то ее, как незнакомую взрослую, могут счесть конкуренткой в добыче еды, отогнать и ждать, что она начнет сопротивляться, чтобы показать свою силу. Из-за беременности в ней могут увидеть угрозу. Но, если год оказался благополучным, семьи, скорее всего, обрадуются ей. Они заметят ее сходство со старшей сестрой или вспомнят, какая хорошая земля у ее семьи. Вариантов было столько же, сколько развилок у реки. У нее не было опыта, чтобы предугадать, куда потечет вода.

Дочь не надела рога, и это было знаком того, что она будет вести себя скромно. Но это говорило и о том, что происходило у нее внутри. Беременность, казалось, изменила все ее чувства. Волны отваги, которые когда-то так часто затопляли ее грудь, растаяли вместе со льдом и снегом. Она стала на удивление робкой и нерешительной. И именно поэтому спрятала рога. Дочь всегда приходила на место встречи как девочка. И сейчас будет так же. Она и сейчас будет вести себя как девочка и наблюдать за остальными, прежде чем делать собственные ходы. Все рыбалки, на которых она когда-либо была, слились в ее памяти в одну большую картину: запах клочковатого меха медведей, слышный задолго до их появления; раскидистые зеленые иголки на деревьях внизу, бодрящее сочетание новых семей и еды. Она тосковала о тех днях, когда могла весело сновать среди новых, незнакомых тел и принюхиваться, зная при этом, что ей всегда обеспечено прочное место у очага Большой Матери. Дочь в последний раз позволила Струку подольше поспать в хижине, пока она ест. Лучшую посуду и инструменты, которые они не собирались брать с собой, Дочь закопала в землю.

Когда Струк проснулся, она усадила его поесть мяса и попить воды. Спальные шкуры она сложила посреди хижины, чтобы были целее. Края хижины обложила камнями, чтобы крепче держалась, когда усилится ветер. Из дупла она вытащила припрятанные мешки с едой и вынесла наружу бурдюки с водой.

Обеспокоенный Струк стоял у очага. Она подошла к нему с ракушкой в руках и завязала шнурок на его шее. Губы Струка растянулись в широченной улыбке, и он робко провел кончиками пальцев по ракушке. Чтобы придать ему сил в пути, она дала ему Море. Готовый идти, он повернулся к ней спиной, и она накинула ремни на его плечи. При этом Дочь придерживала заплечный мешок, чтобы Струк стоял прямо. Он согнул свои узловатые колени, собрался с силами и кивнул, что готов. Она отпустила мешок. Его ноги дрожали, как зеленые ветви, но он удержался. Дочь вскинула на спину свой мешок. Он был тяжелее, чем ей хотелось бы, но она не знала, сколько времени их не будет. Она ведь должна будет разбить лагерь на месте встречи. На то, чтобы смастерить все необходимое самим, у них ушло бы не меньше года, поэтому пришлось брать с собой мешки, защитные чехлы для ног, ремни и каменные зубы. А еще запасной наконечник для копья, спальные шкуры, запасные накидки и сушеное мясо в дорогу – все нужно тащить с собой. При таком малом количестве тел они не могут позволить себе путешествовать налегке.

Дочь пустила Струка идти первым, чтобы она могла присматривать за ним. Он качнулся в сторону реки, и она прикусила губу, подумав, что он движется скорее вбок, чем вперед. Струк перешагнул через лежащую на земле ветку, и это его подкосило. Он потерял равновесие, его колено подогнулось. Мешок накренился в сторону и потянул мальчика вниз. В три прыжка она оказалась рядом с ним. Лежа на спине, дрыгая руками и ногами, он был похож на черепаху, перевернутую панцирем вниз. Она наклонилась, чтобы ухватиться за мешок и поднять его.

– Не, не, – сказал он.

Струк выставил перед собой руки, чтобы показать, что ему не надо помогать. Он был полон решимости встать самостоятельно. Наконец одной рукой, зацепившись за корень, он подтянулся, разворачивая свое тело так, чтобы мешок лег на спину. Стоя на четвереньках, он пытался вернуть равновесие. Лицо напряглось, зубы оскалились, как у самого грозного зверя. Дочь прикрыла ладонью рот, чтобы не рассмеяться. Струк поднял одну ногу и оттолкнулся. Взревев, он оттолкнулся и другой ногой и встал. Качнулся вперед, накренился в сторону; ноги метались, пытаясь найти положение, которое позволило бы ему обрести равновесие. В конце концов ему это удалось. Вытянув руки, широко расставив пальцы, он стоял неподвижно, пока мешок не лег на место. Затаив дыхание, он сделал осторожный шаг, затем еще один. И медленно направился к реке. Дочь, гордая его упорством, двинулась следом. Она чувствовала, что день будет долгим. Похоже, Дикий Кот был с ней согласен. Он неторопливо нырнул в кусты и последовал за ними.

Струк топал впереди, шаркая под тяжестью мешка, а Дочь чувствовала все большее беспокойство. Последние два дня пути были особенно трудными. Солнце было уже так высоко, что силы его лучей хватило бы, чтобы в речном льду образовались большие трещины. Как только лед растает, пойдет рыба и начнутся игры. Дочь боялась, что действо может начаться без них. Если там окажется крепкая молодая Большая Мать, она станет претендовать на лучшую семью раньше, чем у Дочери хотя бы появится такая возможность.

В итоге взошло три солнца, прежде чем они добрались до места встречи. Они спустились на склон горы, где растительность была более пышной. Лед на реке уже сломался. Заросли были густыми, насекомые тучей клубились над головой. Вода текла быстро и широко. Когда наступал сезон, все семьи собирались в этом месте, где встречались развилки рек. Дочь помнила год, когда пришло целых пять семей. В прошлом году, кроме ее семьи, появилось только две. Рассказывали, что их бывало гораздо больше, хотя это случалось до ее рождения. Теперь Большуха, ее сестра, стала Большой Матерью и возглавляет одну из других семей. В прошлом сезоне, когда Большуха уходила с места встречи, ее живот только начал округляться, она ждала ребенка. Дочь подумала, что теперь у сестры есть пухлый малыш, которого можно будет подержать на руках. Она вспомнила мягкую кожу и пушистые волосы младенцев, которых она тетешкала на месте встречи, и положила руку на живот. До этого момента ее беспокоило только то, что она стала толще. Теперь она думала, не следует ли ей этим гордиться.

Дочери казалось, что они опоздали, но она не могла знать, что думают об этом другие. Обогнув последний поворот, она увидела перед собой широкое русло реки – зияющий разлом ила, камней и песка, по которому текли тяжелые родниковые воды. Она была рада снова оказаться там. Воздух наполняли тяжелые запахи южного масла сосны, ягодных почек и прохладный аромат чуть солоноватой воды. К ней вернулись все чувства, которые она испытывала здесь прежде. В ее памяти толпились семьи. Обычно она мало думала о них, но теперь мысленно видела каждое из их тел. Эти запахи и пейзажи вызывали в памяти и другое. Вскоре она вспомнила, где росли самые большие ягоды. Посмотрела на свой любимый куст ежевики, обычно начинавший плодоносить одним из первых. Каменная платформа среди порогов, на которой предпочитала стоять Большая Мать, возможно, в этом году окажется менее скользкой. Это была хорошая устойчивая база, прекрасное место, чтобы стоять и ловить проплывающую рыбу. Рот Дочери в предвкушении наполнился слюной.

Но, когда Дочь и Струк спустились по последнему скалистому склону к разливу реки, она с удивлением увидела, что вдоль зарослей не разбито ни одного лагеря. Обычно семьи ставили свои временные жилища в ряд возле полоски скал. Перед ней простиралась длинная полоса гальки, тянувшаяся до самой воды. Это было похоже на открытое поле, где происходили все действия: обнюхивание, обхаживание, борьба, выбор пары, а иногда и спаривание. Все знали, что здесь делается, и проявляли к этому живой интерес.

Интерес этот был вполне здоровым. Все разговоры и сплетни, ходившие среди них, имели цель. Здесь могли поддерживать какую-нибудь Большую Мать и подкармливать ее. А в другую швырять камешками, чтобы заставить ее отказаться от своих притязаний. Это было шумное, смелое и жестокое действо. Важное для всех. От его исхода зависели их судьбы. Дочь выбрала место у груды камней, хорошее, но не лучшее. Она не хотела бросать молчаливый вызов Большой Матери, которая придет следующей. Но участок земли, который она выбрала, тянулся до самой реки, за спиной была каменная гряда, и отовсюду открывался широкий обзор. Она связала зеленые ветки, чтобы сделать каркас. На него натянула тонкую шкуру. С помощью лозы привязала шкуру к ветвям. Лоза будет сжиматься и стягиваться по мере высыхания. Внутренняя шкура была настолько плотной, что когда Дочь хлопнула по ней, шкура спружинила под ее ладонью. Сверху они со Струком натянули шкуру потолще, все еще полную зубриного жира, – от дождя. Внутри Дочь разложила ветки, а сверху расстелила спальные шкуры.

Дикий Кот высунул нос из-за куста и мяукнул. Дочь выглянула из-под входного клапана, чтобы увидеть, что там стряслось. Кот неторопливо моргнул: это значило, что он одобряет выбранное ими место и скоро вернется за кусочками рыбы. После этого он умчался, вероятно, в поисках мышей.

Струк пристроил у двери их копья. Рядом со спальным гнездом он разложил плоские камни – место для бурдюков с водой, рогов и его ракушки. В середине он сделал уступ, чтобы поставить лампу, – кусок зубриного жира с веревочным фитилем, прикрепленный к плоскому камню с углублением посередине. Лампа требовалась скорее для демонстрации их относительного благополучия, чем для освещения. В это время года солнце долго не заходило, и можно было видеть все веселье при его свете. Так что темноты можно не бояться. Еду они будут готовить снаружи, на гальке у реки, поскольку облака высокие и сухие. Дочь вырыла неглубокую ямку для очага. Вдвоем они набрали побольше древесины. Закончив устраиваться на новом месте, уставшие и счастливые, они сели у костра и стали ждать остальных.

Но первыми пришли не те, кого они ожидали. Сквозь заросли по другую сторону реки продралось семейство бурых медведей. Обычно они появлялись, когда все семьи уже были на месте. Они предпочитали, чтобы семьи сначала устроили себе жилье, так как было давно известно, что прямоходящие люди – довольно непредсказуемые и агрессивные зверюшки. А когда они уже устроились, медведям легче держаться на расстоянии. Это уберегало всех от неприятностей. То, что медведи соглашались на вторую роль во время рыбной ловли, было демонстрацией их силы. С их мощными мышцами, большими зубами и острыми когтями медведям ничего не стоило добыть столько рыбы, сколько они захотят.

Дочь и Струк сидели и смотрели на медведей. Дочери они казались старыми знакомыми, ведь она видела одних и тех же год за годом. По сравнению с семьей они были большими, неуклюжими животными. Хотя Дочери они чем-то напомнили Большую Мать в ее последние годы. Может быть, тем, что они так же переваливались при ходьбе. Однако их головы и морды были намного больше. Странно, что медведи опередили другие семьи. Дочь приподняла губу по направлению ветра, но ничего нового не почувствовала.

По медвежьей стороне реки также тянулась широкая галечная полоса. Дочь увидела самку, которая, наверное, была их Большой Матерью. Пара молодых детенышей цеплялись за ее пятки и кусали за ноги, когда она пыталась отойти. Струк был таким же приставалой – только вот уши у него не были мохнатыми. Дочь нащупала рукой легкий изгиб своего собственного живота.

Большой самец стоял поодаль. Если Дочь правильно помнила его, в прошлом году он был намного меньше. Он не был отцом этих медвежат – год назад он был слишком мал, чтобы завоевать право на спаривание. Теперь на его плечах и шее громоздился огромный горб жира – знак благополучия. Чтобы все восхищались. Мать-медведица тоже уловила запах большого самца. Она подозрительно посмотрела на него. Дочь знала, что самец медведя может убить медвежат ради возможности спариться. Она видела такое собственными глазами. Тогда, несколько лет назад, когда на другой стороне реки началась потасовка, Большая Мать издала клич. Все забрались на смотровые деревья, чтобы наблюдать и одновременно дать понять, что они останутся в стороне. Так и уживались эти две группы, держась подальше друг от друга.

Но, если в реке много рыбы, самец едва ли нападет на детенышей. Особенно сейчас, когда рыба идет вверх по течению, он скорее сосредоточится на том, чтобы сохранить блеск своей шубы и набрать побольше жира. Но всегда трудно предугадать, что он сделает в следующий миг. У него свои представления о жизни, под которые нужно все время подстраиваться, чтобы сохранить равновесие. Медведица должна была следить за медвежатами точно так же, как Дочь – присматривать за Струком.

Пока они ждали появления семей и рыбы, Дочь показала Струку, как плести сети. Они пробирались вверх по реке к мелководью, где русло изгибалось, как локоть. В тихой воде заводи рос тростник. С помощью каменных зубов они нарезали длинных тростинок и принесли к очагу, где Дочь поставила рамы, которые были сделаны ими из зеленых веток. Она пристроила первую тростинку поперек рамы, сложила вдвое через край и отвела в обратную сторону. То же самое она сделала на другой стороне. Когда один ряд был закончен, она сплела следующий ряд тростинок под прямым углом к нему. Вскоре у нее получилась большая плоская корзина с прорезями, чтобы стекала вода. Она продержится достаточно долго, чтобы поймать всю рыбу, которую они смогут съесть.

Первая рыба появилась несколько дней спустя. Они узнали об этом от медведей. Одинокий плавник шел вверх по течению к порогам. Медвежата прыгнули и набросились на рыбу, пытаясь прижать ее ко дну когтями. Дочь, лежа на спине, дремала на солнце. Струк хлопнул ее по руке, взволнованно указывая на реку. Он трещал и болтал о рыбе и упрашивал ее скорее бежать. Он тоже хотел ловить.

Девушка посмотрела на старших медведей: они лежали на солнце. Мать рассеянно чесала брюхо. Они знали то же, что знала Дочь, – одиночную рыбу очень трудно поймать. Не стоит тратить силы. Нужно было подождать, пока река не закипит от рыбьих тел.

На следующий день пошел сильный дождь, и Дочь со Струком остались в хижине, чтобы переждать. Дикий Кот предпочитал держаться подальше от реки, поскольку ему не нравилось якшаться с медведями, но он пришел к ним в хижину, чтобы не промокнуть. Дочь чиркнула кремнем, чтобы высечь искру. Она подула на горсть сухих веток, чтобы пламя разгорелось, и зажгла жировую лампу на уступе. Большая Мать рассказывала Дочери теневые истории о рыбе. Теперь Дочь с помощью теней, отбрасываемых ее руками, стала рассказывать историю Струку: напитавшись солью в море, Большая Мать-рыба принесла яйца обратно в свою часть реки. Рыбы из той же семьи последовали домой за матерью. Большая Мать-рыба решила, что время настало, и разбросала яйца. Вскоре после этого она умерла, умерли и остальные члены семьи. Мертвая семья стала пищей для детей. Таким образом, рыбы были похожи на семью. Они отдали все, что могли, чтобы прокормить и вырастить своих детей.

Дочь рассказывала, а дождь шел и шел. Уровень воды быстро поднялся, так что рыба могла легко пройти мелководье и подняться вверх по реке. На следующий день, когда взошло солнце, река ожила. На пороги прыгнули первые несколько рыб. Медведи оживились и зашагали взад-вперед вдоль берега. Дочь обрадовалась, увидев рыбу, как будто они были старыми друзьями. Ее затопило предвкушение еды и тепла, и она вскочила на ноги. Схватив тростниковую корзину, она подтолкнула Струка, чтобы он тоже шел.

Дочь в последний раз оглядела долину. Она приподняла губу, чтобы понять, не упустила ли чего-нибудь, и осмотрела листья на деревьях. Но не увидела теплых тел, пробирающихся к месту встречи. Нерест начался, и оказалось, что, кроме них, никто не пришел. В ее груди стало пусто, как будто там погас огонь. Медведи выстроились в ряд на своей стороне порога. Рыба, заплывшая в такую даль, выглядела большой. Тело рыбины подпрыгнуло – сгусток мышц, с помощью хвоста взлетевший в воздух. Рыба знала, как обращаться с медведями. Если что-то соображаешь, нужно сначала делать небольшие прыжки. Поглядывать на медведей и стараться миновать щелкающие челюсти.

Но прыгающих рыб было столько, что медведи быстро начали ловить их. Дочь поняла, что время пришло. Она усадила Струка на скалу и дала ему большой камень, а сама вылезла на скользкую платформу. Большая Мать заработала это место многолетним рычанием, плевками и драками. Теперь, когда старухи не стало, Дочь ожидала, что ей придется снова бороться за место. Но никаких претендентов не было. Она заняла место на уступе и вытянула свою тростниковую корзину, чтобы поймать рыбу.

Несколько рыб подпрыгнуло, но Дочь не стала нагибаться за ними. Нечего рисковать накормить голодную реку собственным мясом. Лучше подождать, пусть все идет своим чередом. И вскоре рядом с ней подпрыгнула рыба размером с ее руку. Она аккуратно подвела под нее корзину. Рыба плюхнулась в нее, и вода, стекавшая с ее тела, вылилась в прорези. Рыба была тяжелой. «Уф-ф», – пропыхтела Дочь.

Она повернулась и бросила рыбу рядом со Струком, который прижал ее большую тушу ногой и рукой. Он поднял камень и опустил его, но мышцы Струка были слишком слабы. Камень только скользнул по крупной голове рыбы. Разинутая пасть с длинными саблевидными клыками опасно приблизилась к его тонкой руке. Дочь взяла камень и ударила туда, куда надо. Камень размозжил череп рыбы и одновременно сломал ее позвоночник. Струк поднял руки и издал победный клич. Повернувшись, чтобы поймать следующую рыбу, Дочь с удивлением увидела, что медведица приблизилась к ее выступу. Раньше медведи не подходили так близко. Мать подняла морду и уловила запах девушки над водой. Дочь тоже понюхала воздух – таким образом они обменялись новостями. Дочь поняла, что дела у медведицы идут хорошо, и кивнула в знак уважения. Она надеялась, что это поможет ей удержать позицию. Хотя было ясно, что Дочь никогда не победит в бою, они обе понимали, что нарушать перемирие опасно.

Медведица тоже с любопытством принюхивалась. Она подняла нос и замерла, напомнив Дочери Большую Мать. Интересно, не ела ли эта медведица ее мать? Не оказалось ли тело старухи у нее внутри? Медведи по пути на рыбалку редко забредали на землю семьи, но такое вполне могло случиться. Дочь не расстраивалась от мысли, что семья – это мясо, наоборот, цеплялась за нее. Ее отношение к смерти и к тому, каким образом умирало тело, зависело от обстоятельств. В лучшие времена, когда было много живых тел, она бы похоронила Большую Мать, может быть, даже под деревом, если бы нашла упавшее. Но после нападения леопарда Дочь только затащила тела Сына и Большой Матери подальше в заросли. Чтобы найти правильное дерево и вырыть яму, требовалось много работы. И эта работа заняла бы единственную взрослую пару рук, которая должна была добывать еду и заботиться о Струке. Она не могла позволить себе такую роскошь.

Мысль о том, что медведица принесла часть Большой Матери на место встречи в своем животе, казалась вполне естественной. Ведь Дочь сама не смогла бы нести тело. Она пыталась почувствовать в медведице Большую Мать.

Медведица опустила голову и, казалось, посмотрела на живот девушки. Балансируя корзиной на коленях, Дочь приложила руку к своему животу.

«Йе».

Она вдруг впервые поняла, что ребенок может быть чем-то отдельным от нее. Что это не просто живот. Ребенок выйдет у нее между ног и станет телом, которое впоследствии может уйти.

Ночью они поймали больше рыбы, чем могли съесть. Они объедались сладкой оранжевой мякотью, нашли мешочки с икрой, и шарики лопались у них на зубах. Дикий Кот пришел за своей долей. Будучи запасливой, Дочь положила несколько кусочков рыбы поближе к огню, чтобы высушить. Потом она на всякий случай спрячет их в дупле, но пока еды было в избытке. На их стороне реки не было других голодных ртов. Они могут есть, пока их животы не станут круглыми, а руки и ноги такими же широкими, как сама река. Ночью в хижине Дочь легла на спину, обняла спящее тело Струка и попыталась слиться с его снами. Но ничего не произошло. Она не могла мысленно чувствовать другое тело. Несмотря на растущего в ней ребенка, она была одинока.

Древесно-стружечная панель

К воскресенью мои переживания из-за Кейтлин и руководства раскопками улеглись настолько, что я снова смогла думать о более важных вещах, таких как мебель. Саймон согласился совершить последний подвиг перед отъездом домой. Он отвезет меня в магазин «ИКЕА» в пригороде Авиньона.

По дороге в моей голове продолжал звучать голос Кейтлин. Она упомянула, что через день состоится видеоконференция с комитетом музея. Мысль, что я не буду в ней участвовать, приводила меня в ужас.

– Это же надо – притащить на раскопки журналиста! – Не удержавшись, я принялась рассуждать вслух. – Сразу видно, что она представления не имеет о масштабах проекта. Сомневаюсь, что она понимает, какие споры может вызвать моя интерпретация результатов. Людям не понравится, что они близкие родственники неандертальцев, из-за устаревших представлений об этом виде. Кому понравится думать о себе как о мохнатом животном?

– Роуз?

– Саймон?

– Интересно, какой смысл тебе сейчас ехать в «ИКЕА», учитывая твое состояние?

– Мое состояние?

– Ты беременна. Мы без гроша.

– Запишу покупки на счет проекта.

– И фрикадельки запишешь?

– Жаль, что ты сам не можешь родить ребенка. – Я смотрела на мелькающий за окном пейзаж. – Тебе бы это гораздо больше подошло.

– О да, я был бы великолепен. – Саймон схватился за руль. – Босой, беременный и одинокий в нашей квартире, гадая, когда муж соизволит вернуться домой.

– А почему босой?

– Ну, ты же свирепое животное, Роуз, вот и сожрала на завтрак мои тапки.

– Хорошо хоть, я не мохнатая.

Мы миновали цветущее лавандовое поле, аккуратные ряды пахучих лиловых цветов. Посередине приютился каменный домик, приземистый и крепкий с виду, как будто всю жизнь только и делал, что отказывался сдвинуться с места.

– Кейтлин – авторитетный ученый. Ведь правда? – спросил Саймон.

– Когда речь идет о гиббонах, она лучшая.

– Разве музей не может назначить кого-нибудь компетентного?

– Вероятно, не может.

– Ты сомневаешься в ней, потому что она женщина? – Он торжествующе улыбнулся.

– Я слишком высокоразвита, чтобы клюнуть на этот аргумент. – Я вздохнула. Хотя, если честно, это важный вопрос. Думаю, что Ги специально назначил неспециалиста, чтобы оставить слабое место. Захват власти – вот как это называется. На слабое место придут специалисты со своей оценкой и сам Ги, который будет решать, как ему поступить, исходя из того, как это повлияет на число посетителей и растопит ли сердца его частных спонсоров. На завтра запланирована видеоконференция. Там будет один из нанятых им экспертов-консультантов. Удобно, ничего не скажешь.

– И ты заранее знаешь, что скажет эксперт?

– Он не делился со мной результатами, но я знаю, что платит ему Ги. Он скажет все, что он потребует.

– Ги?

– Ги Анри.

– Этот куратор из музея в Арле? Я не знал, что ты работаешь с ним.

– Кейтлин ничего не поймет в заключении эксперта. Науку задвинут подальше. Равно как и мою репутацию в долгосрочной перспективе.

– Понятно.

– Вот поэтому, Саймон… Я…

– Что?

– Я думаю, что должна рожать здесь.

– Где? В «ИКЕА»?

– Во Франции.

Саймон молчал. На горизонте показалось ярко-синее пятно. «ИКЕА» было позволено пустить корни только за пределами каменных валов Авиньона.

– Я должна иметь возможность наблюдать за проектом, – сказала я.

На его скуле дернулась маленькая мышца.

– Роуз?

– Саймон?

– Мы живем в Лондоне. Я, – он ткнул себя пальцем в грудь, – живу в Лондоне.

– Я знаю.

– Черт. Какой же у тебя…

– Бюст?

Оставив при себе то, что он хотел сказать, Саймон припарковал машину на огромной, но все равно забитой стоянке.

– Пошли уже, – сказал он сквозь зубы. – Позже поговорим.

Магазин был замкнут сам на себя, как будто окружающего мира не существовало. Едва мы вошли, я почувствовала себя именно так. Можно было закрыть глаза, сесть на чрезмерно мягкий диван с множеством подушек, вдохнуть запах защитного спрея на ткани и ощутить себя в любой точке земного шара. Саймон, казалось, тоже успокоился. И я полагаю, что поездка в «ИКЕА» была для него более важным приключением, чем все прочее, что я предлагала. Он вырос, кажется, в пригороде Борнмута, и ничего удивительного, что он любил гипермаркеты и вообще все большое. К тому же ему нравились фрикадельки, которыми там кормили.

Он первым двинулся по желтой линии через демонстрационные комнаты, принадлежавшие воображаемым людям. Я придумывала биографии каждому выдуманному жильцу.

– Видишь, она уже накрыла стол к обеду, а ведь сейчас только десять утра, – сказала я, цокнув языком. – Она не в состоянии расслабиться. Не может жить данным моментом. А его эта сервировка приводит в бешенство, потому что все, чего ему хочется, – это смотреть матч с тарелкой макарон на коленях.

– По-твоему, они останутся вместе? – Саймон поправил салфетки на их столе, с беспокойством оглядывая их буфет.

– Никаких шансов, – ответила я. – Протянут год, не больше. Бедняги.

– Как-то слишком организованно, правда? – Саймон указал на стол в другой комнате. Посуды и приборов у каждого места было явно больше, чем требовалось. Тарелки были расставлены как-то причудливо.

– Все под контролем, – кивнула я.

– Перфекционизм – недостаток, замаскированный под контроль. – Саймон задумчиво потер подбородок. Он очень волновался за эти тарелки.

В одной из демонстрационных спален мы увидели огромную двуспальную кровать с особенно пышной кучей подушек. Саймон растянулся на ней и притворился, что храпит. Какая-то девочка подкралась поближе, чтобы получше рассмотреть зрелище. Не уверена, что он ее заметил, но едва она приблизилась, он внезапно перевернулся и с рычанием зевнул. Девчушка с воплем убежала, только подошвы засверкали.

Вскоре мы уже сидели за фрикадельками, салатом и удивительно вкусным вафельным печеньем, которого больше нигде в Европе не найти.

– Ты никогда не задумывался, – я стрельнула глазами на его тарелку, – почему ты оказался на этой планете?

– Этого я и боялся. – Саймон устало улыбнулся. – Тебя привлекают такие большие магазины, но едва ты оказываешься внутри, у тебя возникает экзистенциальный кризис.

– Нет, правда, Саймон. Что мы должны сделать в этой жизни?

– Многие великие философы задавались тем же вопросом.

– Вся эта одноразовая мебель. Она упакована по частям. Люди собирают ее по дурацким инструкциям и ссорятся в процессе. Потом все оказывается на свалке. Почему мы лезем вон из кожи?

– Это бессмысленно.

– А я знаю почему, – сказала я.

Саймон застыл с нацепленной на вилку фрикаделькой, приподняв брови к люминесцентным лампам на потолке.

– Правда?

Этот разговор возникал у нас уже не впервые. По меньшей мере раз в год, если не чаще, я задавала ему один и тот же вопрос. Саймон всегда отвечал, что не видит в этом смысла. Просто каждое утро он встает в постели. Когда высший смысл тебе не требуется, мелочи становятся более важными. По утрам Саймон любит выпить чаю, обязательно обжигающе горячего. Чай и свежая газета – вот все жизненно важные потребности.

Зато я искала смысл жизни, кажется, со дня своего рождения. И часто говорила об этом. Когда я впервые спросила Саймона, есть ли, по его мнению, смысл в том, что он живет на этой планете, он отнесся к этому совершенно серьезно. Он все бросил, сел в кресло и стал молча обдумывать вопрос. И думал, пока не пришел к определенному выводу. Меня тогда доконал не его ответ, а то, что Саймон рассматривал мышление как деятельность, которой нужно заниматься отдельно от всего прочего. И, лишь тщательно все продумав, он выдал мне четкий ответ.

– Нет, – сказал он.

– Значит, нет никакого смысла каждый день вставать с постели? – спросила я.

– Я не думаю об этом. Никогда не думал.

– Может, подумаешь?

Он посмотрел на меня, и я поняла, что он уже тогда предполагал, что мы будем вместе всю жизнь.

– У меня не будет выбора, потому что ты не перестанешь спрашивать.

Тогда-то я в него и влюбилась.

Этот новый поворот в нашем разговоре – что наконец, после всех этих лет, проведенных вместе, у меня появился ответ на вопрос, зачем мы живем на земле, да еще то, что этот ответ появился одновременно с тарелкой фрикаделек в «ИКЕА», застал Саймона врасплох. Казалось, он готовился к тому, что теперь, хочешь не хочешь, ему придется искать аргументы против любого ответа. Он проглотил фрикадельку и ткнул вилку в следующую.

– Значит, ты знаешь, зачем живешь на планете? – Он махнул в мою сторону вилкой с наколотой на ней фрикаделькой. – Все это время ответ сам напрашивался?

– Я больше не удивляюсь.

– Я собирался сказать то же самое. Что я вдруг увидел во всем этом большой смысл. – Он широко улыбнулся.

– Я нашла его. – Я улыбнулась в ответ.

– Это ребенок.

– Это неандерталка.

– Ох.

– У меня такое чувство, Саймон. Когда я полностью раскопаю ее, она покажет, что мои теории абсолютно верны.

– Да ну? – Саймон сунул фрикадельку в рот, отвернулся и начал энергично жевать. – Что ж, не сомневаюсь.

Мы нашли замечательный набор стеллажей, который можно разместить в тесном уголке возле двойных дверей. Я забеспокоилась, что они не поместятся в машину, но Саймон только махнул рукой. Плоская упаковка, никаких проблем. Я не была в этом уверена, но кивнула, потому что устала. Мы долго проверяли, все ли полочки, ящики и скобы на месте. Казалось бы, два гуманитария с докторской степенью должны легко справиться с этой задачей, но она оказалась до нелепости сложной. Тупым коричневым карандашом я помечала предметы, которые Саймон клал на тележку. Ему пришлось дважды бегать за недостающими частями. Мы слегка поругались из-за того, как произносится шведское название, и еще по поводу нумерации линий в магазине. Почему они пропускают цифры и чем обосновано то, что линия 11 находится в дальнем углу напротив линии 4? Потом были болты. Я не сомневалась, что они включены в комплект, а Саймон был убежден, что их надо покупать отдельно. Правы оказались оба.

Наконец, мы разобрались, но пришлось еще около часа стоять в очереди к кассе. В конце концов тележка с барахлящим колесом и я на нетвердых ногах добрались до нашей арендованной машины. Саймон запихнул все доски под пассажирское сиденье, не особо задумываясь, куда я дену ноги. Они, правда, так болели, что я с удовольствием оставила бы их в магазине. Я взяла маленькие проволочные корзины, чтобы держать на коленях, точнее, на маленьком кусочке коленей, который остался свободным после всех перемещений. Боковые скобы для полок разместились между сиденьями.

– Ну что, утрамбовались? – спросил Саймон. У него тоже болела спина.

– Я бы вздремнула, – сказала я.

Последней мы заталкивали заднюю стенку стеллажа. Я отошла в сторону, а Саймон пытался уложить ее поверх всего остального. Он взялся за край и сильно толкнул. Конец слишком далеко торчал из багажника, и он толкнул еще раз. Без толку. Я быстро поняла, что ничего не выйдет, и что-то внутри меня перевернулось. Я и думать не могла о том, чтобы вернуться и встать в очередь в отдел доставки, которая, как мне казалось, тянулась на многие мили.

– Я предупреждала, – прорычала я.

– Ты сказала, что стоит попробовать.

– Ты никогда ничего не продумываешь заранее.

– А ты вечно носишься по разным странам.

– Я не могу носиться. Я величиной с большое кресло.

– Я переезжаю в Лондон, а тебя несет во Францию, – огрызнулся он. – Я и это должен был предвидеть?

– Мог бы хотя бы арендовать достаточно вместительную машину.

– Я пытаюсь экономить.

– Потому что не умеешь зарабатывать.

Саймон отошел от машины. Выражение лица стало жестким. Казалось, он сейчас убежит. Но он вдруг резко и отчаянно зарычал. Таких звуков я от него никогда не слышала. Он вдруг показался огромным и свирепым, зубы оскалены, глаза широко раскрыты. Может быть, он испытывал отчаяние и беспомощность, но они вылились в ярость. Маленькая девочка, которую он перед этим случайно напугал, шла с родителями к машине. Она в страхе застыла, открыла рот и испуганно вскрикнула.

Я повернулась к Саймону спиной. Ноги болели, сил больше не было. Я беспокоилась о моей неандерталке, лежавшей в земле. Мне хотелось, чтобы Саймон что-то делал. И не бесился из-за торчащих наружу деталей. Чтобы он привел все в порядок. А заодно и меня, потому что я чувствовала себя разбитой как никогда. Мое тело больше не слушалось меня. Я не могла заставить его делать то, что мне нужно. Прислонившись задом к бамперу, я слушала, как он воет.

Наконец он перевел дыхание и подошел ко мне.

– Роуз? – Он говорил преувеличенно спокойно.

– Да?

– Залезай.

– Тогда у нас будет два предмета, которые не помещаются в машине.

– Мы едем в Лондон.

– Сейчас?

– Сию секунду. С меня хватит. Ребенок вот-вот родится. Я закажу доставку стеллажей. Мы едем домой.

– Я не еду. Я не могу.

– Твои неандертальцы тебе важнее, чем я.

– Ради этого я работала всю жизнь.

– Знаешь ли, я тоже. – Он двинулся к магазину.

Отстояв очередь в отдел доставки, Саймон вернулся. Я ждала его, втиснувшись на пассажирское сиденье. Он сел и опустил голову на руль. Если цель обслуживания клиентов состоит в том, чтобы допекать человека, пока он не согласится заплатить запрошенную сумму, то она была достигнута. Он выглядел совершенно сломленным.

– Ты хочешь, чтобы я остался в деревне? – спросил он.

– Нет.

– Я не могу пропустить эту неделю занятий. А то мне больше никогда не дадут никаких курсов.

– Знаю.

– Где я здесь найду работу? Я даже не говорю по-французски. Тебе же это известно?

– Известно, – сказала я.

– Нам нужно кормить ребенка. – Его голос был тихим и грустным. – А это возможно, только если я буду зарабатывать.

После встречи с Саймоном я стала сильнее, смелее и шла на больший профессиональный риск, чем когда-либо раньше. Он меня подстраховывал, и рисковать было безопаснее. Благодаря его гибкому уму я тоже научилась гибко мыслить. Но думаю, завести с кем-то ребенка – это крайняя степень риска. И тут я почувствовала ужас. Саймон меня не подстраховывал. Если бы он даже хотел, он не знал, где таится опасность. Ребенок как-никак был внутри меня. А он понятия не имел, что я при этом чувствую.

– Мы единственные приматы, у которых есть разделение обязанностей по добыче пропитания, – пробормотала я, изо всех сил стараясь что-то объяснить.

– Что-что? – Он посмотрел на меня с раздражением.

– Кейтлин так сказала мне на днях. Все остальные самки приматов могут снова добывать пропитание уже через несколько часов после родов. Дети могут цепляться за матерей и кормиться грудью, а самки работают, добывая еду. Люди так не могут. Нам, чтобы прокормиться, нужно полагаться на других. Это делает женщину очень уязвимой.

– Звучит как-то угрожающе.

– Да. Кейтлин хочет, чтобы я уехала…

– Ты уверена?

– … а мне нужно остаться.

– Роуз, – тихо сказал он. – Ребенок на подходе.

– Только через две недели. – Я попыталась выдавить улыбку.

Мы вернулись в деревню, и я вышла из машины.

– Очень жаль, Роуз, – сказал Саймон срывающимся голосом, – что ты не считаешь меня способным прокормить семью. Но я буду стараться. Сделаю все возможное, чтобы получить нагрузку на сентябрь.

Он уехал искать парковку, чтобы потом вернуться в квартиру и собрать вещи. Но мне казалось, что он уезжает навсегда.

Я смотрела ему вслед, пока крошечная машина не скрылась из виду. Беспокойство пульсировало в груди и пронзало все части моего тела. Я не могла понять, чувствую ли я себя виноватой, рассерженной или спятившей: мне было слишком плохо физически, чтобы разбираться еще и в своей психике. Я не могла подобрать слова для чувства, которое меня охватило. Пусть Саймон говорит, что хочет быть со мной, – все равно никаких гарантий нет. Жизнь и работа непредсказуемы, так же как и ценности. И пусть он пытается убедить меня в обратном. Это я вынашиваю ребенка. У него есть выбор, у меня – никакого.

18

Весь короткий летний сезон Дочь и Струк питались рыбой и росли. Единственной их компанией были медведи, и Дочь старалась, чтобы Струк не замечал, как ей одиноко. Струк со своей стороны ничего не имел против отсутствия других семей. Его желудок был полон. Он чувствовал себя не более одиноким, чем прежде. На самом деле ему было даже хорошо. Можно было не беспокоиться о том, что его пнет нога, принадлежащая кому-нибудь из членов семьи; его место рядом с Дочерью было надежным, а наблюдение за медведями на другой стороне реки не переставало его развлекать. Воздух был теплым. Они спали, не закрывая клапана хижины, и ему нравился шум реки снаружи.

По утрам на их лица светило солнце. Они потягивались, зевали и гадали, каким будет день. Все живое вдоль реки благоденствовало – и Дочь, и медведи, и Струк. Много пищи – много возможностей. Доброе здравие порой позволяло зверю шире взглянуть на вещи. А еще вело к чрезмерной активности.

Дочь понюхала воздух и поняла, что большой медведь-самец замышляет недоброе. Она наблюдала, как он небрежно щелкает рыбу. Он уже съел так много, что теперь, рисуясь, старался только откусывать плавники, пролетающие перед его носом. Он затеял борьбу с молодым медведем на мелководье, но тот был слишком юн, чтобы с ним тягаться. Он прогнал от водопада других медведей, но и это было слишком легко и скучно. Дочь оттащила Струка от реки. Если начнутся неприятности, лучше не вмешиваться. Она отправила мальчика искать лесные орехи. Лучше всего, чтобы он был при деле.

Так что Дочь уже была настороже, когда заметила, как большой самец начал проявлять внимание к медведице, матери детенышей. Он поднял нос в направлении самки и многозначительно принюхался к ней. Она сделала вид, что не обращает внимания, и начала собирать вокруг себя молодняк. Она прекратила их возню, разняв их, и начала теснить в кусты. Но от самца медведя не так легко отделаться. Он еще сильнее повел носом в сторону медведицы.

Дочь знала: он проверяет, способна ли самка к деторождению. Медвежата родились только этой весной, ее молочные железы все еще были полны, и хотя детеныши ели рыбу, большую часть питания они по-прежнему получали от нее. А когда сильные медвежата питались таким образом, мать не могла забеременеть. Вся энергия ее тела шла на то, чтобы прокормить малышей. Вот когда они подрастут, она продолжит жить собственной жизнью. Может быть, захочет спариться с самцом.

Большому самцу не пришлось долго нюхать, чтобы выяснить всю эту историю. Но ему не хотелось ждать. Он заскрипел зубами и тяжело выдохнул. Потом бросился на медведицу, сильно толкнул ее головой, повалил на землю и попытался забраться на нее сверху. Но она была яростна, как всякая мать. Она вцепилась когтями в его блестящую шкуру и щелкнула зубами рядом с его шеей. Самый острый резец пришелся на нос, и она укусила. Он взвыл от удивления и отскочил.

Наступило перемирие, но всем было ясно, что долго оно не продержится. Медведица испуганно кинулась к детям, и Дочь поддалась тому же инстинкту.

– Ароо! – Она громко окликнула Струка и велела ему залезть на дерево. Если медведи начинали драться, семья уходила. Это было частью давнего соглашения, благодаря которому сохранялся мир между двумя группами, обе из которых были достаточно сильны, чтобы позволить другим на время стать хозяевами положения. Если бы драка случилась в семье, медведям пришлось бы вернуться в заросли. А теперь очередь семьи очистить территорию. Обычно они делали это, забравшись высоко на деревья. Не столько потому, что там они были в безопасности, сколько для того, чтобы показать, что землю они уступают медведям.

Дочь быстро вскочила на ближайшую ветвь смотрового дерева. Она стала карабкаться выше, цепляясь руками и ногами, и делала это с азартом. Даже несмотря на растущий живот, она свободно перепрыгивала с ветки на ветку. Лето было сезоном больших страстей для рыб. Чтобы подняться вверх по реке, они рисковали всем, что у них было: их сердца, чешуя и жизнь были брошены на скалы речных порогов. Но для Дочери это время, проведенное на месте встречи, было печальным. Конечно, она была рада, что с ней не стали драться – или, хуже того, не убили – за территорию семьи. Но спокойствие обошлось очень дорого. Никто не становился в позы, не играл мышцами. Никто не демонстрировал своих желаний и не устраивал публичных совокуплений, к которым несколько дней шло дело. Не было ни танцев, ни стонов, ни драк. Ее сердце ни разу не затрепетало.

Хотя назревавшая драма не имела отношения к семьям, это было веселее, чем удобная безмятежность, царившая на месте встречи. Она добралась до высокой ветки, обзор с которой был особенно хорош. Присев в развилке, она отломала несколько густых веток, заслонявших зрелище. Она видела, что медведь атакует самку. Он делал это с явной целью: отрезать мать от детенышей. Если ему это удастся, он убьет их.

Дочь знала это, хотя никто ей не рассказывал. У нее было много общего с медведями. Она знала их обычаи так же хорошо, как обычаи собственной семьи. Медведи, как и она, чувствовали голод и жажду. Как и она, они ели и испражнялись. А еще они хотели спариться, как и она. Их главные жизненные побуждения были одинаковы, а без этих побуждений и медведи, и семья перестали бы существовать.

Девушка знала эту игру и знала, что ей лучше оставаться в стороне. Этот медведь-самец удовлетворил свои потребности в воде, еде и отдыхе. И теперь хотел спариться. В тот день на месте встречи была только одна жизнеспособная самка. Убив детенышей, он мог надеяться, что мать обратит на него внимание.

Медведица была сильной и при этом хорошим бойцом, что убедило медведя в том, что его усилия не бесплодны. Чем яростнее она боролась, тем яснее было, что его будущему потомству повезет с матерью, и тем решительнее он стал добиваться своего. Он не пытался убить медведицу, но причинял ей боль. Оба приподнялись на задних лапах и вцепились друг в друга. Она повернула свою большую голову и цапнула его за челюсть. Он воспользовался тем, что она покачнулась, и ткнул ее сгорбленным плечом. Оба растянулись на песке и скатились на мелководье.

Дочь была захвачена запахами и звуками, громким ревом самки и рычанием самца. Запах молока смешивался со зловонием страха и борьбы. Вскоре их шкуры свалялись от слюны. Их мышцы утомились, и они, споткнувшись, покатились вдоль прибрежного мелководья. Кровь на зубах одного зверя, песок в глазах другого. Порванное ухо. Сломанный коготь. Скоро это каким-нибудь образом разрешится.

С оглушительным всплеском они вкатились в реку. Самец всем своим весом грохнулся поверх медведицы. Ее толкнуло вбок, на глубокое место. Она гребла, пытаясь выплыть, но ее утягивало течением. Самец понял, что это его шанс. Он выскочил из воды и бросился на медвежат. Они с тревогой следовали по отмели вслед за матерью и теперь разбегались в разные стороны.

Тут раздался еще один рев. И он шел из кустов.

Сначала Дочь подумала, что ревет другой медведь – это был такой же низкий, горловой рык. Она вгляделась, чтобы понять, не вернулась ли медведица, но ее унесло довольно далеко вниз по течению. Хотя она гребла изо всех сил, Дочь видела, что самка только-только подплывает к водовороту и все еще пытается выбраться. Если в кустах ревела не она, то что там еще за медведь? Такого Дочь еще никогда не видела. Медведи обычно жили поодиночке. И не лезли в чужие дела.

Так кто же ревет и колышет листья в зарослях? Дочь прищурилась и вывернула шею, чтобы лучше видеть. Она увидела машущую палку, а затем раздвигающиеся кусты. Из зарослей выскочил Струк.

Струк размахивал палкой и вопил, обращаясь к двум медвежатам. Он рявкнул на них, как будто был их матерью, приказывавшей им держаться подальше. Потом поднял палку и указал на беснующегося самца. Он оскалил зубы и выпучил глаза. Скорчив яростную гримасу и размахивая руками над головой, он двинулся к медведю. Дочь почувствовала, что сердце у нее оборвалось и, упав с дерева, покатилось к реке. Она хотела подбежать и схватить мальчика, но понимала, что не успеет. Медведь мог броситься на детенышей молниеносно.

С каждым шагом Струк кричал и ревел все громче, как будто был в ярости. Первым делом Дочь подумала, что какое-то зеленое растение, которое он съел, повредило его рассудок. Наверное, решила она, из-за этого он вообразил себя невероятно сильным.

Самец все еще смотрел на медвежат. Малыши полезли на разные деревья. Один вцепился лапой в кору, а другой уже карабкался по стволу. И тут голова большого медведя резко повернулась, и он нацелился на Струка. Зверь рванулся в направлении мальчика. Дочь, чье сердце теперь тонуло в ледяных водах реки, наблюдала. Если бы Струк прошмыгнул мимо готовящегося к броску медведя, она приложила бы все усилия, чтобы схватить мальчика или то, что от него останется. А пока ей оставалось только смотреть.

Медведь сделал еще два угрожающих шага и вдруг встал как вкопанный. Его передние лапы вцепились в грязь отмели, мускулистые плечи напряглись, чтобы затормозить движение. Струк продолжал махать и кричать. Медведь понюхал воздух, встал на задние лапы и посмотрел на Струка. Наклонив голову, он держал нос по ветру. Затем опустился на четыре лапы, кивнул по направлению ветра и отвернулся.

Дочь, разинув рот, смотрела, как медведь вваливается в кусты и исчезает. Вскоре медведица, выбравшаяся наконец из воды, вернулась к детенышам. После того как она зализала раны, два маленьких тела привалились к ней и стали сосать.

В воздухе постепенно воцарилось спокойствие, но Дочери потребовалось гораздо больше времени, чтобы прийти в себя. Она уселась у очага и стала переворачивать коптившиеся на подставках полоски рыбы, чтобы подсушить их: она уже ощущала своей кожей прохладу подходившего к концу лета. Струк снова куда-то исчез, но вскоре подошел к очагу как ни в чем не бывало. На бедре у него висела тростниковая корзина, но она была покрыта листьями и наполнена не рыбой, а лесными орехами. Ветви уже начали их сбрасывать. Она с трудом вспомнила, что сама послала его собирать орехи.

Струк поставил корзину на землю. Лещинные орехи в жару быстро портятся. Их нужно было поджарить, чтобы в них не проникли черви. Она показала Струку, как это делать. Когда орехи нагревались в углях, их нужно было расколоть и выдавить из них горячее масло в черепаховый панцирь. Масло годилось для питья и для выделки шкур на зиму: поры кожи заглаживались с помощью костяного орудия, а масло втиралось внутрь, чтобы оттолкнуть влагу. Еще они толкли мякоть орехов и делали лепешки с ягодами или рыбой. Дочь долго и пристально смотрела на Струка. Избегая ее взгляда, он начал засовывать орехи в угли.

Для Струка это был вечер как вечер. Для Дочери – непохожий на другие вечера. Пусть на этот раз ссора с медведем закончилась мирно, но она верила, что медведи злопамятны. Перемирие было шатким равновесием. Оно длилось столько, сколько она себя помнила; благодаря этому они не тратили силы впустую на ненужные бои. Благодаря этому их численность росла. Если рыбы хватало всем, семья не хотела ничего менять. Перемирие не обсуждалось и не оспаривалось. Оно просто было.

А теперь пришел Струк и поставил его под угрозу, раздразнив медведя. Теперь медведь может по-новому взглянуть на Струка и ему подобных и вспомнить, как был разочарован неудачей при попытке спариться. Трудно понять, когда и где ему вспомнится это разочарование, но оно будет сопровождаться отчаянным ревом. Сам порядок вещей был нарушен.

В горле у Дочери так и клокотало. Она не могла просто накричать на Струка или отругать его. Она искала слово, которое могло бы объяснить тонкое равновесие страха и уважения, на котором держалось перемирие с медведями, но ее губы были бессильны. Задача казалась слишком сложной: все равно что подойти к медвежонку, постучать его по плечу и попытаться объяснить ему. Струк еще мал. Его поведение порой непредсказуемо, и вообще он странный парнишка.

Вот медведице не нужны тонкие средства, чтобы донести до потомков свои указания. Нужно было вести себя определенным образом, а способы не вызывали сомнений. Она могла подтолкнуть медвежонка к еде и предупредить об опасности. Если малыш сделал глупость, мать-медведица может стукнуть его лапой. И в конце концов детеныш либо учится делать все правильно, либо погибает. Вот поэтому Дочь и была в растерянности. Пропасть, лежавшая между ней и медведицей, была такой же огромной, как пропасть между ней и Струком.

Она посмотрела в огонь. Скорлупки лесных орехов начали обугливаться, и запахи нахлынули на нее в виде воспоминаний. Год назад, когда ее сестра еще жила в семье, они делали тесто из ореховой кашицы, когда она достаточно застывала. Большуха дала ей ягод, чтобы она вдавила их в тесто. Потом они обернули его вокруг палки и держали над очагом; аромат поднимался, как жар от огня. После того как лепешка испеклась, они с сестрой ели ее прямо с палки, огонь бросал блики на их кожу, а они грелись теплом общения друг с другом.

Не находя слов, которые могли бы передать сложность ее мыслей, Дочь сосредоточилась на том, что она могла сделать. Ей хотелось есть теплый хлеб у костра, как и раньше. Она протянула Струку маленькое орудие, которое сделала из осколка камня. Струк хорошо умел колоть орехи – делал небольшие проколы сначала с одной стороны, а затем с другой. Осторожно, не обжигаясь, он выливал масло. Хотя его тонким рукам не хватало силы, они очень подходили для такой работы. Она стала толочь подготовленные орехи в выемке, проделанной в камне, чтобы получилась кашица, а Струк продолжал добывать масло.

Она услышала, как Струк рядом с ней начал напевать. Его голос при этом звучал ниже, чем обычно, и звуки, казалось, парили у нее над головой. Вскоре она присоединилась к нему. Ее носовое пение было похоже на камни, из-за которых в воде образовывались пороги и водовороты, а его – на тихую воду, которая текла на поверхности. Дикий Кот съел орех, послушал пение и опустил веки. Они обрабатывали орехи, пока корзина не опустела.

Вокруг них сомкнулась темнота, свет от огня озарял только лица. Они пели и работали. Они не говорили о медведях и порядке вещей. У них не было слов.

19

Дочь стояла по щиколотку в реке, опершись на копье, воткнутое в мягкий песок. Ее ноги опухли и болели, а вода чудесным образом их охлаждала. Живот стал тяжелее. Почти все время ей было жарко. Ощущение было неприятным, и она нашла себе любимое место на берегу реки под широкой тенью лиственного дерева. Струк подолгу играл с камешками на мелководье. Несмотря на свою худобу, он мог бросать камешки удивительно далеко. Он уже мог сравняться с некоторыми из лучших бросков Большой Матери, и Дочь жалела, что мать не может этого увидеть. Какая-то особенность строения плеч мальчика – наверное, отсутствие тяжелых мышц – позволяла его руке описывать в размахе широкую дугу. К тому же его руки были длинными по отношению к телу, и это придавало броскам большую силу. Он может стать лучшим метателем из всех семей. Это вселяло в нее радость, а может быть, даже облегчение. Хотя он больше не казался ей уродливым, его внешность, конечно же, была необычной. Поэтому ему нужно теперь как-то по-особенному проявить себя.

Перед ней в мелкой воде сновала изможденная рыба. Ее чешуя стала ярко-оранжевой – такое происходило с рыбами незадолго до смерти. Это говорило о том, что рыба почти закончила свое путешествие и им со Стрюком тоже пора уходить. Медведи, как обычно, оставались на месте и поедали мертвые рыбьи тушки, но семьи в это время забирали сушеную рыбу и возвращались на свои земли. Зиму две группы переживают по-разному. Медведи ели и живую, и мертвую рыбу. Они ели все подряд, чтобы набрать вес. Нужно было, чтобы шкура сделалась как можно более блестящей и сальной для тепла, а под ней образовался толстый слой жира. Потом медведи зарываются в берлогу и засыпают в безопасности на весь сезон худших зимних бурь. Все питание, которое им требуется, они держат на собственных спинах. Они могут спокойно отдыхать.

Семьи за долгие годы выработали другую тактику. Они тоже набирали вес во время нереста, но их тела были меньше, чем у медведей, кожа тоньше, и они не могли носить на себе столько жира. И не могли позволить себе погрузиться в глубокий, долгий сон. Так бы они не выжили. Поэтому все лето им приходилось сушить и коптить рыбу. Они уносили ее к себе в лагерь, и она становилась их главной пищей на время осенней охоты на зубров. Еще они собирали орехи и ягоды, делали каши и варили жир для ламп.

С другой стороны, семьи были похожи на медведей тем, что прятались от зимы. Они окапывались в своих хижинах и использовали снег для утепления. Их сердцебиение замедлялось, тела становились неповоротливыми. Это состояние они называли зимней спячкой. У нее были свои приметы: в это время трудно было выдавить хоть слово. Каждый из них съедал за день только один кусок мяса и выпивал несколько глотков воды. Этого хватало, чтобы тело действовало, но потребляло очень мало энергии.

Время от времени они все же возвращались к более полной жизни. Когда это делать, решала Большая Мать, руководствуясь основательными причинами, такими как свирепость зимних штормов, состояние их припасов и здоровье тел внутри хижины. Имело значение и другое – плотность облаков, состав снега и то, что они узнавали от деревьев о происходящем в других местах. Когда приходило время, Большая Мать зажигала жировую лампу и будила всех, чтобы они поели более разнообразной пищи, при необходимости починили повреждения в хижине, выбрались наружу и опорожнили кишечник.

По традиции именно в это время происходило намеренное спаривание. Если Большая Мать не беременела на месте встречи, она сохраняла лицо, питаясь немного лучше, чтобы поддерживать свой цикл. Тогда в урочное время она будила мужчину, которого выбрала, и предлагала хороший кусок мяса. Пока другие были погружены в зимний сон, пара совокуплялась. Это происходило в более укромных условиях, чем на месте встречи, где спаривание было демонстративно публичным и порой весьма зрелищным.

Младенцы, зачатые во время зимней спячки, рождались в конце лета. Это считалось лучшим временем, потому что малыш мог кормиться грудью во время осенней охоты, после того как мать до отвала наелась. Тогда младенец успеет достаточно подрасти, чтобы пережить следующий период зимней спячки. Такое же удачное время ждало детей, зачатых на месте встречи. Тогда ребенок рождался в разгар весны, когда еды становилось больше, а основные опасности ранней весны были позади. Если дети должны были родиться посреди зимы – как будущий ребенок Дочери, – старшие Большие Матери хмурились. Это было рискованно. Мать, пережившая беременность в тяжелое время зимней спячки, должна была встретить голодные месяцы ранней весны с новорожденным младенцем. Молока и сил в это время было мало. С этим можно было справиться, но и без того низкие шансы младенца выжить становились еще меньше.

Живот Дочери вырос. Груди стали больше – мясо лучших рыб помогало им набухать. Она питалась их жиром, и он обволакивал ее тело, как самая гладкая чешуя с рыбьего брюха. Ее волосы приобрели цвет их плоти и стали ярко-рыжими. Точки веснушек на ее носу напоминали пятна на плавниках. Она цвела рыбьей красотой, но совсем не замечала этого.

Дочь посмотрела на небо. Солнце теперь засыпало гораздо раньше. Тучи над головой погромыхивали. Это был не гром, а легкое подрагивание, которое она ощущала кожей под верхней губой. Дочь понюхала воздух. Скоро погода поменяется. Подняв мокрую ногу и сильнее опершись на копье, она закрыла глаза. Тонкими косточками ступни она чувствовала, что давление воздуха понижается. До зимних бурь еще далеко, но первые намеки на них уже появились.

Может быть, именно это – тяжелая, давящая туча – заставило ее взглянуть туда, где между деревьев виднелась развилка реки. Запаха она не почувствовала, но ее внимание привлекло легкое движение – едва заметная дрожь листьев. Ветка чуть слышно треснула, и стало ясно, что высоко на скалистом гребне над рекой что-то есть. Это была всем известная смотровая площадка: отсюда лучше всего было видно, что происходит на месте встречи, если идти от средней развилки реки.

Вскоре с того места донеслись легкие волны тепла. Это был жар живого мяса. Со своей позиции она могла определить форму существа, цеплявшегося за ствол дерева, прятавшегося за ним и оглядывавшего округу. Существо смотрело на них. Его форма тела была длинной и высокой. Оно было прямоходящим. Значит, это член какой-то семьи.

Сердце Дочери сильно забилось, но она не двинулась с места. Она только смотрела, не желая спугнуть тело. Может, кто-то не узнал ее из-за беременности. Дочь выжидала, чтобы поймать запах. Если это кто-то из семей, у него должно быть достаточно хорошее зрение, чтобы увидеть ее даже на таком расстоянии. Она опустила копье. Ей не хотелось бросать его в воду, поэтому она сунула его между колен, чтобы показать телу, что она не опасна. Она медленно раздвинула пальцы на левой руке и подняла ладонь в приветствии. И постояла так, чтобы убедиться, что сигнал был понятным. Тело, казалось, некоторое время соображало, что происходит, а потом нырнуло за дерево. Рябь тепла, шедшая от него, исчезла. Она не сомневалась, что оно заметило ее и увидело приветствие и теперь спустится и найдет ее здесь. Если оно шло от средней развилки, то, вероятно, это кто-то из семьи Большухи. Сестра обрадовалась бы ей и Струку. Дочь ждала, но никто так и не пришел и не ответил на ее приветствие.

Струку надоело играть, и он вернулся к очагу, чтобы помешать дрова. Он позвал Дочь, но ее ноги будто вросли в землю. Лишь много позже она пришла, чтобы поесть и лечь спать, но на следующее утро вернулась к реке, чтобы посмотреть, не вернулось ли то тело. На следующий день она поступила так же.

На третий день Дочь стояла на том же месте, а умирающая рыба вяло копошилась у нее под ногами. Ее кожа была исколота и порвана. Глаза, когда-то черные, подернулись пленкой. Тяжелый подъем вверх по реке вместе со всеми взял свое. Рыба была еле жива. И все же она поворачивала нос вверх по течению и устало била мускулистым хвостом. Она знала, что так будет продолжаться до самой смерти. И не спрашивала почему. Рыба следовала инстинкту, который вел ее до самого конца. Инстинкты Дочери делали то же самое.

Теперь она чувствовала притяжение семьи. Такое сильное, что ей не нужно было принимать решение. Семья для нее была такой же силой, как для рыбы – тяга плыть вверх по течению. Раз семья не пришла на место встречи, значит, этому есть причина. Нужно пойти и найти их.

20

Дочь и Струк покинули место встречи, прихватив самую большую связку сушеной рыбы и столько ягод и лесных орехов, сколько могли унести. После рыбалки Струк окреп. Ноги стали длиннее и сильнее. Он шел новой, изящной походкой. Казалось, он внезапно повзрослел. Дочь предполагала, что он пережил уже седьмой нерест, хотя его возраст трудно было определить из-за странных пропорций его тела. Она взвалила ему на спину мешок, на этот раз гораздо тяжелее, но он лишь покачнулся с улыбкой на лице. Дочь тоже несла заплечный мешок, но больше ничего не взяла. Ее округлый живот и грудь тоже были тяжелыми и занимали все место впереди ее тела.

Себе под нос, так, чтобы Струк не услышал, девушка проклинала свои груди и живот. Бедра и лодыжки болели. Она злилась на собственное тело и ворчала на него. Мех Дикого Кота стал густым от съеденной им рыбы, и он очень гордился этим. Он проводил бесчисленные часы, обихаживая и вылизывая свою шкуру, чтобы выглядеть как положено. Он лениво посмотрел на Дочь и Струка, проходивших мимо скалы, за которой он сидел. По его взгляду Дочь поняла, что он занят только собой и – да, он пойдет с ними, хотя он так прекрасен, что ему будут рады везде.

Когда они начали подниматься по склону, Струк свернул было туда, откуда они пришли, к земле семьи. Но Дочь прищелкнула языком, обогнала его и повернула к отмели, чтобы попасть туда, где жила новая семья Большухи. Она не объясняла ему, что они будут делать, не рисовала план на песке и не делала охрой отметки на плоской скале. Она знала, что он пойдет за ней, куда бы она ни шла. Тело должно быть частью семьи. И они будут идти. Они пересекут реку в широком и мелком месте, а потом пойдут по тропе мимо развилки, там, где она уходит в долину. Они подойдут к дереву, где она видела тело. Она знала, что там сможет уловить след по запаху. Сзади Дочь слышала размеренное дыхание Струка. Он следовал за ней, не задавая вопросов. Через некоторое время он по своему обыкновению начал болтать. Он издавал горловые звуки, в том числе щелчки и щебет – чем-то это отдаленно напоминало Дикого Кота. Пару раз он останавливался, чтобы указать на цветок или жука на листе. Она обращала на это мало внимания, потому что нужно было идти, а не искать съедобных жуков. В какой-то миг она огляделась, но не увидела Дикого Кота. Он предпочитал держаться под прикрытием деревьев, но она знала, что он чует их запах. Чтобы идти было легче, она скандировала с каждым шагом: «Ду-ду-дон. Ду-ду-дон. Зубр – моя голова».

Дочь шла, не сбавляя скорости. После тяжелого подъема и одной остановки, во время которой Струк пописал, они оказались на уступе, с которого она увидела то тело на гребне скалы. Дочь усадила Струка и дала ему поесть. Дикий Кот свернулся рядом с ним и замурлыкал. Дочь знала, что кот клянчит объедки, но Струк воспринял это как выражение привязанности. Некоторое время он гладил кота, а потом дал ему кусочек рыбы. Из чего стало ясно, почему привязанность и объедки для кота означали одно и то же. Струк поднял левую ногу и пукнул; звук был длиннее, чем обычно. Обрадованный, он откинул голову назад и толкнул Дикого Кота, чтобы убедиться, что тот услышал. Кот сморщил нос и был явно не в восторге, но не ушел. Это было очень типично для их общения. Кот считал мальчика странным, а мальчик кота – излишне серьезным, но в целом каждый терпел причуды другого.

Со смотровой площадки Дочь посмотрела вниз на широкую равнину, где находилось место встречи и где вода образовывала между грудами камней протоки, похожие на растопыренные пальцы. Заводь, где она стояла, когда увидела тело, была хорошо видна. Дочь подошла к дереву и поводила носом у того места, где лежала ладонь того незнакомца. Запах был свежим, хотя уже исчезал. Глаза ее не обманули, с волнением поняла она.

Волнение девушки вскоре перешло в замешательство. А это еще что? Угасающий запах на дереве был кисловатым запахом падальщика. Они едят все, что только находят. Они выдыхают болотистую смесь страха и напряжения, который, по ее мнению, показывал, что они не имеют власти над землей. Она уловила часть того, что съело это тело, сухой и пыльный запах гриба с незнакомой ей земли. Может быть, тело поедало и жуков. В этом был хоть какой-то смысл. От жуков желудок мог почувствовать себя довольным и сытым, когда не хватало мяса. И что-то еще – похоже на костный мозг? Эти запахи чем-то напомнили ей о гиенах.

Запахи существа отличались от запахов семей, и это могло иметь столько же объяснений, сколько уколов света в небе. Возможные причины так и роились вокруг нее. В прошлом году на рыбалке старшая сестра показала теневую историю. Она изобразила существо и показала, что от него плохо пахло, как от тех, что не входят в семью. Оно было прямоходящим, и сестра приделала его тени клыки, чтобы показать, каким оно было страшным. Глубокий страх, похожий на головокружение, вцепился в шею Дочери и побежал вниз по хребту. Земля вокруг казалась слишком большой и слишком пустой.

Девушке пришлось протянуть руку и дотронуться до дерева, чтобы унять дрожь. Нужно было успокоить свои мысли и вернуть их в голову. Чтобы овладеть собой, она сосредоточилась – так же, как ее племя делало испокон веков. Она посмотрела на кусок коры на дереве и увидела, что он ничуть не изменился. У ствола она заметила травинку. Наверное, на зиму она заснула, а весной снова выросла. Дочь сосредоточилась на том, что оставалось неизменным. Это всегда успокаивающе действовало на всех членов семьи. Мысли Дочери перестали метаться и остановились на понятном. Рядом со следом ноги она уловила слабый запах шкуры. Возможно, под накидкой у существа оказался жук и оно почесалось. Это существо носило шкуру, как и она. По отпечатку руки она могла сказать, что тело было меньше, чем она, по частичному отпечатку стопы – что оно ходило прямо и на двух ногах. Поняв это, она стала разбираться, куда, с учетом ландшафта, могла шагнуть нога. Следующий шаг заставил бы тело повернуться и двинуться к поляне. В нескольких шагах на поляне был клочок грунта, где при последнем сильном дожде образовалась лужа, а потом высохла. На песчаном участке обнаружилось драгоценное свидетельство: отчетливый след, глубоко вдавившийся в грунт. Дочь прыгнула вперед и положила руки по обе стороны от следа. Опустив нос к земле, она принюхалась и ощутила волну облегчения.

След был удивительно маленьким и узким и при этом изогнутым внутри. Отпечаток показывал, что вес смещался от спины к передней части тела, а не падал на всю ширину ступни равномерно. Это мог быть след ребенка. У детей забавные отпечатки ног, с изгибами и колебаниями, ведь они так интересуются всем, что для них ново. Детей не заботит сохранение энергии или путешествие по самой удобной дороге. Если это детский след, тогда понятно, почему существо не приветствовало их и не спустилось с гребня к реке. Наверное, ребенка из семьи ее сестры отправили на смотровую площадку, чтобы посмотреть, что происходит на рыбалке. Ребенок не узнал запах Дочери, а тем более что она беременна. Поэтому дитя не ответило на приветствие и не пришло поздороваться. Если бы Дочь посылала Струка на разведку, она бы тоже велела ему быть поосторожнее. Она по-прежнему не могла объяснить, почему семья сестры не пришла на рыбалку, но это теперь и не нужно. Дочь и Струк просто должны следовать по этому пути, и она найдет лагерь сестры. Она снова окажется в семье.

Дочь начала тосковать о тепле семьи. Она как будто уже чувствовала его. Ее кости болели, хотелось лечь и выспаться. И еще начала выделяться слюна. Осенний сезон приводит с собой зубров, которые переправляются на зимние угодья и становятся пищей семьи на зиму. Она начала думать об этом.

Несмотря на тяжелую поклажу, после того как Дочь определила направление, идти им было приятно. У Струка хватало сил, чтобы прыгать с камня на камень, когда они шли по пологому склону вверх по реке. В течение четырех дней Дочери удавалось находить детские следы и идти по ним. Несмотря на то что прошел небольшой дождь, запах она помнила твердо. А по дороге нашла кое-что еще: это была небольшая какашка, содержавшая дикое сочетание грибов, зеленых стеблей и цветов. Еще раз принюхавшись, она с отвращением отвернулась. В другом экскременте чуть дальше обнаружились панцири тараканов. Он явно принадлежал тому же телу. Может быть, ребенок не взял в дорогу достаточно еды и питался чем попало, чтобы поддержать силы?

Она представила себе не маленькое вонючее тельце, а находчивого ребенка. Поедая то, что обычно не стоило внимания семьи и усилий, чтобы это собирать, он избавил себя от необходимости нести тяжелую поклажу, а значит, мог идти быстрее. Дочь даже почувствовала что-то вроде гордости, то же самое чувство, которое она испытывала, держа в руке большой кусок мяса.

– Глаз-орел, – крикнул сзади Струк.

Чтобы привлечь ее внимание, он пользовался редко произносимым семейным словом. Однажды летом Струк попросил ее сказать слово и указал на свой глаз. Что он хотел узнать – слово, которым называется хорошее зрение? Чтобы сказать об этом, Дочь бы просто указала на глаза и кивнула, вместо того чтобы произносить царапающие горло слова. Проще было крикнуть «Ароо», и для привлечения внимания этот звук подходил больше.

– Глаз-орел, – ответила она, надеясь, что правильно поняла его вопрос.

Он начал пользоваться этим словом, меняя его на разные лады. Теперь он стал так обращаться к ней. «Глаз-орел», – говорил он, когда замечал, что медведи делают что-то новое для него. Дочь поднимала голову, а Струк касался глаза, указывал на медведей и ждал, что она объяснит. Конечно, она ничего не объясняла. По своему обыкновению, она только показывала ему, что делать дальше.

Но Струк был настойчив. Дети семьи росли медленно, и у них было много потребностей. Их способ выживания – привлекать к себе внимание, чтобы получить необходимое, – вынуждал их быть требовательными. Струк, подкидыш, которого легко можно было бросить в грязи, был особенно сведущ в искусстве требовать. Скорее всего, именно поэтому он был до сих пор жив.

Слово «глаз-орел» очень быстро превратилось в способ заставить Дочь выполнить его просьбу. «Глаз-орел», – говорил он, когда хотел, чтобы она помогла ему очистить рыбу от костей. «Глаз-орел», – говорил он ей, когда нужно было помочь ему засунуть руку в колючий куст, чтобы добыть спелую ягоду. Поэтому, когда Дочь услышала очередное «глаз-орел» позади нее, она решила, что Струк хочет есть или требует внимания. Она устало вздохнула и сделала вид, что не слышит. Мальчик продолжал болтать, а она продолжала идти. Вскоре она поняла, что он не идет за ней, как ему положено. Большая Мать никогда бы не потерпела такого непослушания. Когда Дочь была маленькой, детям полагалось идти рядом с большой женщиной. Если кто-то остановится или отвлечется, линия тел продолжит движение и оставит их позади. В результате дети учились не отставать.

Но, поскольку Струк был ребенком-одиночкой, ему как-то удавалось вести себя более вольно с Дочерью. Она обернулась и увидела, что он остановился рядом с черной отметиной на широкой плоской скале. Она чувствовала запах ребенка-падальщика, но он не оставил никаких следов. Она присмотрелась поближе и поняла, что это странное углубление для очага. Над кострищем стояли три палки, соединенные сверху. Следы от огня были неглубокими. Кучка неиспользованных дров лежала в стороне, как будто их специально собрали и оставили. Костер окружен каменным кольцом, а несколько плоских камней было составлено сбоку. Не слишком ли много усилий, чтобы устроить очаг, который использовали, похоже, только раз или два? Струк взволнованно болтал, но Дочь подняла руку, чтобы заставить его замолчать. Она хотела, чтобы ее уши были чистыми и у нее была возможность сосредоточиться на запахах.

Этот очаг был во многом похож на те, что делала она сама. Ребенок использовал двуручный стержень для трения, чтобы добыть огонь тем же способом, что и она, и небольшой пучок сушеной травы в качестве трута – и то и другое лежало поблизости. Пламя он разжигал с помощью внутренних полос бересты. Поскольку в этой местности не было никаких берез, он, вероятно, заранее собрал мягкую кору, высушил и сохранил. Семья, находясь в пути, поступала так же.

Дочь отбросила мысль о странностях этого очага. Три вертикально поставленные палки ничего ей не говорили, поэтому, отметив, что они есть, она сосредоточилась на другом. Струк поднял маленький кусочек кости, и она почувствовала недоумение. На одном конце была дыра, похожая на глаз. Струк широко улыбнулся, как будто узнал вещицу. Он сделал вид, что чистит ею зубы. Конечно, он понял, что это орудие, хотя изготовленное очень искусно и явно предназначенное для чего-то более важного, чем просто ковырять в зубах. Для чистки зубов подошла бы и правильно подобранная палочка. Струк воткнул орудие в свою накидку и тут же вытащил. Она взяла у него инструмент и внимательно осмотрела. На одном конце кости было ровное сквозное отверстие, а другой был заточен в тончайшее острие. Дочь не поняла непосредственного назначения этой вещи, но она пригодилась бы для прокалывания шкур. На миг Дочери стало интересно, что делают этой штукой в семье сестры, но эту мысль тут же вытеснила другая, более важная: почему ребенок бросил ее? Ведь наверняка сестра учила детей, что орудия надо беречь. Что произошло в лагере, откуда такая небрежность? Дочь принюхивалась долго и упорно. Потом поднялась на дерево и поглядела вокруг. Она начала улавливать слабое тепло мяса, движущегося в листьях, а может быть, это было воспоминание о том, как оно двигалось. Семья побывала здесь. В этой местности жили и другие звери, и все запахи перепутались. Но деревья помогли ей увидеть, куда могла пойти семья. Она была уверена, что они со Струком уже почти у цели.

Конференция

В понедельник я выбралась из палатки и вперевалку дошла до места раскопок. Мое появление было встречено аханьем и смущенным «О, привет, привет!» от Майкла. Кейтлин слегка покачала головой. Но вслух никто ничего не сказал. Я решила, что им посоветовали помалкивать по поводу моего физического состояния. Причиной, наверное, послужила моя осведомленность о законах Нью-Йорка, хотя это ведь я сама устроила себе декретный отпуск без сохранения содержания.

В этот день я собиралась принять участие в видеоконференции с музеем. Живот был тяжелым, ноги болели, но эти неудобства не были связаны с тем, где я нахожусь. Просто мне оплатят еще один день, а мои мысли будут заняты тем, что меня интересует.

К тому времени результаты лабораторных исследований и мнения независимых экспертов подтвердили то, что я уже давно поняла: скелет неандертальца был женским. Современный человек был мужчиной. Теперь мы отчетливо видели, что ее череп был ориентирован к востоку и обращен к этому мужчине, как будто она смотрела прямо в его пустые глазницы. Это предполагает зрительный контакт и, возможно, связь между телами. Хотя я еще ничего толком не знала, я иногда представляла себе сцену, как в Помпеях, где от вулканического выброса – смеси горячего газа и пепла – задохнулись те, кто остался в живых после извержения вулкана. Счищая грунт с ее черепа, я перебирала в голове то, что читала о той катастрофе. А иногда я предполагала, что расположение двух скелетов было умышленным. Может быть, кто-то положил их именно так. Глядя на них, я не могла не представлять себя на смертном одре. Куда бы я смотрела, если бы собиралась умереть?

Несколько недель назад, работая тонкой кисточкой, я обнаружила мелкий предмет и убедилась, что он использовался как бусина – в нем была дырочка, явно проделанная вручную. Он имел форму раковины. Учитывая, что он лежал в грунте рядом с позвонками, я догадалась, что он висел на шее под подбородком. Возможно, это была бусина на шнурке, которую неандерталка носила, когда умерла. Энди и другие согласились с моей теорией, тем более оказалось, что отверстие находится как раз в подходящем месте. Все взволновались, ведь было понятно: раз неандертальцы носили украшения, значит, я права – их умственные способности не ниже, чем у современных людей. Противники этой гипотезы часто указывали на отсутствие у неандертальцев украшений и живописи, чтобы доказать, что они не были способны к абстрактному мышлению. Мы отправили вещицу в музей, чтобы получить заключение нескольких экспертов. На видеоконференции мы как раз узнаем об их выводах.

До начала конференции я собиралась поработать над слоем вокруг позвонков, чтобы посмотреть, нет ли там еще каких-нибудь предметов. В обычных обстоятельствах я бы работала лежа на животе, но сейчас этот вариант отпадал. Мы с Энди соорудили хитрое устройство, чтобы мне было удобно работать. Мы сделали своеобразные козлы из двух длинных досок на коротких ножках, достигающих высоты моего живота. Между досок мы натянули ремни, на которые я ложилась лицом вниз, тот ремень, на который я опиралась лбом, обмотали полотенцем. Живот при этом свисал в деревянную клетку, выстланную одеялом, и оставался в покое, когда я работала. В этой замечательной позиции я зависала над очищаемым участком, в то время как ребенок покоился в комфорте и безопасности.

Спору нет, это выглядело уморительно. Когда мы установили козлы, Энди, прежде чем помочь мне устроиться, долго не мог отсмеяться. Кейтлин просто закатила глаза и еще крепче сжала сухие губы. Но когда я приступила к работе, смеяться надо мной перестали.

Казалось, прошло всего несколько минут, и я поняла, что видеоконференция начинается. Но я застряла на месте. Кто-то должен был меня вытащить.

– Не нанять ли нам подъемный кран? – вздохнул Энди, приходя мне на помощь.

Несколько минут спустя я сидела рядом с Кейтлин на скамейке у походного стола под деревом, перед нами стоял ноутбук. Мой обширный зад занял столько места, что ей пришлось вжаться в меня своим костлявым бедром, чтобы попадать в камеру. Я не ощущала той уверенности, которую обычно чувствовала во время видеоконференций.

Экран показывал людей, собиравшихся в конференц-зале музея. Я видела, как Тим пожимал всем руки, а Ги откинулся на спинку стула, скрестил ноги и наблюдал за происходящим. В углу экрана был маленький квадратик, показывавший Кейтлин и меня. Щеки у меня были пухлыми, как будто я хранила за ними орехи на зиму. Я, конечно, могла гордиться своим здоровым видом, но трудно привыкнуть к собственной внешности, когда она меняется так резко. Я старалась держать экран под таким углом, чтобы грудь и живот оставались за кадром. Никто и не заикнулся о том, что я должна быть в отпуске. Кейтлин, очевидно, всех предупредила заранее. Я слегка подтолкнула ее попой. Наверняка ей пришлось зарыться пальцами ног в землю, чтобы удержаться в кадре.

Доктор Лоутон был экспертом по углеродному датированию костей древних гоминидов. Сфера его деятельности развивалась быстро, а методы постоянно совершенствовались, но он сумел датировать два скелета одним и тем же периодом, измеряя следы углерода-14, радиоактивного изотопа, скорость распада которого постоянна. Я и не сомневалась, что они жили в одно и то же время, но поговаривали и о том, что кто-то мог найти кости неандертальца и положить рядом с более поздним скелетом – вроде ритуала. Эта идея противоречила любой логике. От археологических находок, не вписывающихся в теорию, всегда отмахиваются, объясняя их «ритуалом»; доказать, что никакого ритуала не существует, было невозможно. Я была рада услышать, что доктор Лоутон подтверждает датировку. Хотя он мог дать только широкий диапазон дат – ведь мы не можем предполагать, что количество углерода в атмосфере постоянно, – он не сомневался, что кости неандертальца и современного человека относились к одному периоду. Датировка предоставляла мне тот род доказательств, который нужен людям нашего времени, чтобы поверить.

Затем эксперт по украшениям из моллюсков доктор Синкода сообщила, что проверила образец раковины на следы карбоната кальция, которые могли бы помочь в его датировке. Но материала было мало, и ее результаты были неубедительны.

– Трудно датировать раковину другими способами, поскольку она никак не связана с костями человека или животного, – сказала она.

– Связана, – быстро возразила я, – с костями неандертальца. В том же слое раскопок – B-7. Вы видели фотографии, которые я отправила?

– Я не считаю, что слой раскопок доказывает связь, – сказала она.

– Под позвонками может оказаться след ремешка или ожерелья. В грунте есть отпечаток.

– Я видела эту завитушку, – кивнула она. – Не убеждает. Отпечаток мог оставить червяк или что-то появившееся намного позже. Ракушка могла быть положена рядом с телом после смерти. Конечно же, нет повода думать, что неандерталка могла носить ожерелье.

Я прокашлялась.

– Я не согласна, так как исхожу из того, что вижу в слоях отложений. Вы со своей позиции не можете увидеть контекста, поэтому я понимаю ваше нежелание подтвердить, что это похоже на украшение. – Я понимала, что должна быть очень осторожной и не выказывать никаких эмоций.

– Не знаю, что именно я должна увидеть, чтобы эти свидетельства убедили меня. Ваше утверждение иллюзорно.

– Про ожерелье? – В моей груди забурлил гнев. – Я показала в своем исследовании, что неандертальцы обладали способностями к символической интеллектуальной жизни, и использование бусин демонстрирует это.

– По-вашему, обломок ракушки рядом с костями объясняет, как функционирует мозг? – Доктор Синкода говорила почти оскорбленно.

– Связь между украшениями, в том числе амулетами, и когнитивными способностями была четко показана в антропологических исследованиях. Люди носят украшения, чтобы передать, кем или чем они являются. Чем больше группа, тем больше потребность в украшениях.

– Конечно, я знаю об этой дискуссии, – сказала доктор Синкода. – Меня попросили исследовать моллюска. Я это сделала. Я не могу установить связь с телами с помощью дат или вещественных доказательств. – Она посмотрела на Тима и Ги.

– Роуз? – Голова Ги приблизилась к экрану. – По-видимому, сейчас самое время поднять этот вопрос. Я не хочу ставить под сомнение ваше исследование. – Он сделал движение вниз обеими руками, как бы призывая меня успокоиться. – Мы слышали это, Роуз, от довольно многих специалистов, которые участвовали в рассмотрении находок. Вы знаете, что ваши идеи вызывают неприятие. Многие считают, что неандертальцы уступают нам. Как вы объясните, что их культура оставалась, по сути, статичной в течение двухсот тысяч лет? Это показывает явное отсутствие инноваций.

– Инновации приходят, когда один человек передает идею другому, – сказала я. – У неандертальцев была очень низкая плотность населения. Скорее всего, новые идеи приходили и уходили раньше, чем появлялась возможность ими поделиться. Но они были способны на новые идеи.

– Но в грунте мы не находим блестящих идей? – спросил Ги.

Я приняла такой же издевательский тон.

– Мы находим, что неандертальцы и современные люди пользовались одними и теми же методами в одно и то же время, например, использовали охру для украшения.

– Мне нужно, чтобы у музея были четкие и достоверные доказательства.

С таким же успехом Ги мог высунуть из экрана клыки и укусить меня. Кейтлин чувствовала мое напряжение. Под столом она положила руку мне на колено. Она наклонилась вперед, и ее бедренная кость впилась в мою.

– Теория ожерелья неокончательна, и так будет, пока мы не узнаем больше, но сейчас не стоит заострять на ней внимание.

– Что ты хочешь сказать, Кейтлин? – спросил Тим. – Если мы откроем большую выставку и будем делать широковещательные, но не подтвержденные заявления, нас закидают тухлыми яйцами, – сказал он. – Тут уж СМИ постараются.

– Если честно, – сказала Кейтлин, – мы топчемся на месте. Я не эксперт по этой теме, но, возможно, это и хорошо. Это дает мне необходимую дистанцию.

Я опустила глаза, пытаясь слушать.

– У меня недавно был здесь журналист. Фред Лонг.

– «National Geographic»? – Тим поднял брови.

– Несмотря на запрет на прессу, – прошептала я себе под нос.

– Он подписал соглашение о неразглашении. – Кейтлин услышала мой комментарий. – Но он высказал несколько свежих мыслей. Прошу прощения, что у меня не было возможности обсудить это с тобой, Роуз. Но он чувствовал, что мы слишком вовлечены в раскопки, чтобы увидеть то, что у нас под носом. Два скелета, смотрящие друг другу в глаза, сразят публику наповал. Нам остается только сообщить, что один из них современный человек, а другой неандерталец. И никаких великих теорий. Он думает, что редактор захочет поместить фото на обложку. Оно абсолютно знаковое.

– А как же наука? – Мой авторитет, казалось, уплывает у меня сквозь пальцы.

– С таким вступлением мы можем рассказать историю, которая оставляет место для интерпретации, – сказала Кейтлин.

– При всемерной поддержке такого издания, как «National Geographic»?

Тим сиял. Ги позволил своим губам сложиться в улыбку.

– Картинка значит больше, чем слова. – Выступление Кейтлин, казалось, сгладило прежние разногласия. Я могу выдвигать какие угодно теории, но эти два скелета намекают на тесные отношения, которые каждый волен в воображении толковать по-своему.

Через несколько минут конференция закончилась. Я чувствовала себя опустошенной. «Спасибо», – пробормотала я Кейтлин, не имея сил сказать что-то еще.

Она действовала за моей спиной, и все, чего ей удалось добиться, это дать попечителям музея возможность представить мою работу так, как им нравится. Буря эмоций и призыв к воображению мало чем помогут научному пониманию. Скорее всего, наоборот. Но мне не хотелось протестовать. Мне хотелось одного: встать со скамейки и вернуться в стены своей безопасной пещеры, чтобы продолжить работу.

Несколько часов спустя я плюхнулась за походный стол с кружкой мятного чая. Кейтлин сидела на скамейке напротив меня, низко и неплотно завязанный узел волос свалился набок. Она долго смотрела на меня, а потом протянула мне галету из пачки, которую всегда носила с собой.

– Будешь сегодня ночевать в деревне?

– Просто снова устроюсь на койке, – ответила я. – Если начну пораньше, может быть, найду больше доказательств, что ремешок все-таки был. Я уверена, что она носила раковину на шее.

– Думаешь, это решит их вопросы?

Я не ответила.

– Я знаю наверняка только одно, – сказала она. – В один прекрасный день тебе придется покинуть раскопки и родить ребенка. Максимум неделя? Может быть, две. Тебе нужно будет сосредоточиться на уходе за ребенком.

– Хм. – Я откусила от галеты.

– Не сомневайся, Роуз, я буду постоянно на связи. С удовольствием составлю график звонков. Как известно нам обеим, я не специалист. Моя задача – обеспечить выполнение работ.

– От рождения ребенка мир не остановится, – сказала я. – А вот моя жизнь – да.

– Если нужно, я смогу приехать в Лондон. Лететь недолго.

– Может быть, я буду здесь, – сказала я.

– Где?

– В поселке. Останусь в квартире.

– О, Роуз.

– Дети рождаются и во Франции. Причем многие.

– Да, но, Роуз… младенцы… Нельзя недооценивать трудности, – сказала Кейтлин. – Младенцы требуют постоянной заботы.

– В отличие от?..

Кейтлин неловко поежилась, прежде чем заговорить.

– Ну, если честно, от гиббонов, сама знаешь.

– Гиббоны, – повторила я. – Ты же видела сумки для переноски младенцев, которыми пользуются все мамаши? – пошутила я. – Заведу себе такую. И смогу добывать пропитание вместе с новорожденным.

Кейтлин не улыбнулась.

Я давно судила о людях по их готовности смеяться над нелепостью жизни. Кейтлин редко это делала. Наслаждение ироничностью момента, казалось, было ей недоступно. Она пила слабый чай, ела только пресное печенье, а ее представление о цвете одежды не выходило за пределы разных оттенков бежевого. На мои наблюдения она реагировала так же, как и на шутки: слегка поджатые губы и долгий взгляд. Кейтлин позволяла молчанию висеть в воздухе, пока я не замечала, что болтаю только для того, чтобы заполнить пустоту.

– Подвешу малыша в сумке из красивой цветастой ткани, – продолжала я. – И мои большие лапы будут свободными, чтобы добывать еду из холодильника.

Ее выражение лица не изменилось.

– Еще у меня отстоящие большие пальцы, – я пошевелила пальцами. – Очень удобно для захвата печенья.

– В первые месяцы жизни мы совершенно беспомощны, – сказала она. – Человеческий младенец неразвит и нуждается очень во многом. Мать становится такой же уязвимой.

– Уязвимой, – мрачно повторила я. Саймон был прав – это звучало как смутная угроза. Волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Кейтлин?

– Да.

– Я беременна, а не больна.

– Вот именно.

– Послушать тебя, так я животное.

Кейтлин растянула губы в сухой улыбке.

– Ты и есть животное.

Я хихикнула, и Кейтлин перестала говорить. В наступившем неловком молчании я снова хихикнула, а потом начала хохотать. Смех перешел в хрип, когда я почувствовала, что, так как едва контролирую свой мочевой пузырь, я вполне могу описаться на глазах у Кейтлин. Абсурдная рабочая ситуация в сочетании с недостатком сна вызвала безудержный истерический приступ.

Я так долго смеялась, стараясь не написать в штаны, что Кейтлин наконец встала и пробормотала:

– Пойду поищу Энди.

Я успокоилась, когда команда собралась вокруг походного стола на ежедневное совещание. Обычно я разбирала и назначала задания вечером, чтобы утром, когда все просыпаются, мне не нужно было прерывать работу. Энди попытался пустить по кругу банку «Доктора Пеппера», но газировка уже никому не лезла в горло. Я тихо извинилась перед Кейтлин за смех, объяснив его недостатком сна. Она приняла мои извинения с кратким кивком. Жаль, я не хотела ее обидеть, но у меня не было времени продолжать эту тему. Мои мысли вернулись к команде и работе, которую мы должны были сделать.

Я вкратце рассказала о видеоконференции. Сказала, что музей будет рад сделать два скелета центральной частью экспозиции и выдвинуть наши теории. Все это было технически верно, и когда я произнесла это вслух, я увидела улыбки на их лицах. На мгновение я почти забыла, почему это вызвало у меня такое чувство опасности. Все дело было в том, кто именно это сказал, а еще в том, что у меня слишком мало сил, чтобы этим заниматься. Но сейчас я только добавила, что наши раскопки, безусловно, оставят след в науке:

– Я в этом абсолютно уверена.

– В этом, Роуз, у нас нет никаких сомнений, – сказал Энди.

Может быть, Энди именно это и хотел сказать, но кто-то засмеялся слишком громко. Я резко обернулась, чтобы посмотреть кто. Что имел в виду Энди и что в этом смешного? Все лица моментально вытянулись.

– Ты проделала колоссальную работу, Роуз, – вмешалась Кейтлин. – Мы все гордимся твоими достижениями. – Она говорила о моей работе в прошедшем времени. Все закивали и забормотали в знак согласия, чтобы снять напряжение. Я чувствовала, что равновесие сил в группе изменилось, как будто грунт у нас под ногами качнулся по направлению к Кейтлин. Инстинкт заставляет людей принимать сторону сильнейших.

Власть сместилась. Перемена во мне теперь казалась необратимой. Я превратилась во вместилище для ребенка.

21

Дочь и Струк прибыли в лагерь Большухи, и признаки того, что старшая сестра побывала здесь, были безошибочными. Большой очаг посередине; рядом лежат кожаный мешок и каменный зуб – может быть, тот, кто их сделал, забыл или оставил их, уйдя на охоту. Хижина, по форме напоминающая зубра, притаилась на невысоком обрыве.

– Ароо, – позвала Дочь, подняв ладонь.

Они подошли к очагу, слыша только звук собственных мягких шагов по грунту, и Струк поскакал вперед, широко открыв глаза в ожидании. Хотя лето выдалось достаточно удачным, они оба жаждали компании других. Дикий Кот обнюхал лагерь и убежал в кусты.

– Ароо!

Ответа не было.

Дочь закрыла глаза, прикрыла ладонью ухо и приподняла верхнюю губу. Она встала неподвижно и позволила потокам воздуха течь мимо. Она пустила свой разум скользить по земле и чувствовала вибрации от корней деревьев. Если бы рядом была семья, она бы почуяла их. Пустота, окутывавшая ее тело, расступится, и впервые с прошлой весны ее согреют лучи тепла.

Она ничего не чуяла.

Дочь решила сделать вторую попытку. Она попыталась устранить новые запахи и сосредоточиться на том, что здесь было раньше. Возможно, из-за того что Дочь так долго отсутствовала, ее нос больше не улавливал запаха семьи. Поискав и порыскав вокруг, Струк и Дочь поняли, что в лагере никого нет. Семья, которая там жила, давно исчезла. Исчезла на время, Дочь была в этом уверена. Она не знала этой земли. Кто знает, как здесь себя вели. Может быть, семья ждет первых зубров у переправы. А может быть, на охоте они убили крупного зверя, такого крупного, что тащить мясо в лагерь не имело смысла. Должно быть, добыли двух или трех зверей, разбили лагерь рядом с тушами и устроили пир. Воспоминание о крови, стекающей с ее подбородка, казалось совсем свежим. В воздухе витало тяжелое предчувствие зимы. Самое время наполнять животы и запасать мясо на время зимней спячки.

– Глаз-орел! – крикнул Струк.

Он ушел в дальний конец лагеря, чтобы осмотреть хижину. Она была прочно построена и надежно спрятана, но наполовину развалилась. Остался только каркас и ломкие ветки сверху. Самые толстые шкуры с мехом, которые защищали от непогоды, исчезли. Семья, должно быть, забрала их в другой лагерь. Они были тяжелыми, и их редко перемещали без повода. С толстыми шкурами всегда обращались как можно бережнее, так как для их обработки требовались время и усилия. Обычно ею занимались в разгар лета, когда солнце и жара облегчали скобление, замачивание и сушку. Обработать новую шкуру при низкой температуре было трудно. До зимних бурь не хватило бы времени.

Внимание Дочери привлекла ворона, взмахнувшая крыльями над головой. «Кар-кар-кар», – сказала птица, жиревшая на смерти и крови.

– Глаз-орел, – снова произнес Струк.

На этот раз в его голосе не было ни возбуждения, ни удивления. Он стоял позади хижины, за пределами естественных границ лагеря. Но не столько его голос, сколько ворона подсказала Дочери, что он нашел мертвое тело. На мгновение ее мысли обратились внутрь. Как же она не почуяла запаха тела на земле и того плоского, влажного воздуха, который всегда собирается над мертвыми? Подходя к Струку, она натолкнулась на небольшой бугор. Он сужался кверху и был покрыт свежей зеленью, гораздо более густой, чем росла вокруг. Навес пропускал немного света, но этого недостаточно для буйного роста травы. Значит, растения подпитывались снизу.

Струк выглядел расстроенным. Он нашел тело с помощью глаз, а не носа. Он отступил, приложив ладонь ко рту, не в силах ни понять увиденное, ни отвести взгляд. Первой мыслью девушки было то, что раньше она никогда не упустила бы такую очевидную вещь. Тело не было спрятано, оно лежало на виду. Его грызли и клевали падальщики, оно уже давно начало свой путь к другой стороне земли. Но оно не было похоронено или как-нибудь убрано с глаз. Либо оно умерло в одиночестве, либо его оставили на месте, потому что у остальных не было сил тащить его дальше. А может быть, они просто не хотели.

Дочь не сразу поняла, кому принадлежит тело, потому что первым делом увидела на ногах чехлы. Большая Мать рассказывала теневые истории о семьях, которые не ходили на место встречи, но Дочь никогда не видела никого из них. Может быть, это они приделывают к ногам такие странные штуки, каких нет у других зверей – ни у зубров, ни у медведей, ни у диких котов. Покрытия на ногах были сделаны из тонко обработанной шкуры, более легкой, чем зубриная, возможно, оленьей. Через края чехлов были протянуты тонкие сухожилия, плотно обернутые вокруг щиколотки и лодыжки. На подошвах была твердая смола, похожая на древесный сок, возможно, чтобы придавать ногам сил во время ходьбы. Они казались неудобными – слишком жаркие и плотные. Дочь предпочитала, чтобы ее тело было открыто ветру. Может быть, это тело умерло от перегрева или от того, что кожа не могла дышать?

Дочь перевернула остатки тела. Потребовалось мгновение, чтобы увидеть то, что она увидела. Насекомые мало что оставили. Полость для широкого носа и рыжий клок волос, который соскользнул с черепа, когда она его поворачивала. Жуки и мухи пожрали большую часть плоти, но вокруг челюсти осталось достаточно, чтобы увидеть пятна на уплощенной коже.

– Солнечный укус. – Она указала на пятна.

Судя по форме накидки из зубриной шкуры, это был кто-то из семьи. Медленно соображая, она заметила, что тело похоже на нее. Пару мгновений она не могла сообразить, где она. Может быть, она умерла и теперь лежит наполовину засыпанная землей и смотрит на себя? В этот миг все казалось возможным, но она опомнилась. Вот щель там, где два передних зуба не удержались прикрепленными к голове. Вот рога зубра на теле, а на Дочери рогов не было. Все было ясно. Дочь смотрела в лицо своей мертвой сестры.

Как будто получив удар в живот, Дочь упала на колени, и весь воздух вырвался из ее тела одним выдохом. Еще одна перемена – это уже слишком. Устоявшаяся жизнь девушки накренилась. Равновесие было потеряно. Теперь мало что удерживало ее ноги на земле, как дерево, которое становится беззащитным, когда от сильного порыва ветра падает соседнее. Ее чувства притупились. Она ничего не видела. Она утратила почву под ногами. Ее голова наполнилась шумом, и она зажала уши. Это были ее собственные крики, хотя она едва ли это сознавала.

Того, кто умирал от солнечного укуса, нужно было похоронить, чтобы спрятать от палящего солнца. Только так можно было потушить огонь, который сжег плоть. Тело, оставленное рядом с лагерем, означало, что сестра умерла последней или что другие оставили ее тело, потому что не могли иначе. Девушка упала на спину, закрыла глаза и долго лежала неподвижно. Если вся ее семья на другой стороне земли, она тоже хотела туда. Она чувствовала солнце на своем лице и просила его забрать ее.

Спустя долгое время она открыла глаза и увидела ноги. Они были пушистыми, и их было четыре. Они принадлежали Дикому Коту, который коснулся ее носа влажным кончиком своего и сморщил морду, спрашивая: «Можно мне сушеной рыбы?» Дочь была занята прощанием с землей, ей было не до голодного кота. Она снова закрыла глаза. Открыв их в следующий раз, она снова увидела ноги. Но не такие пушистые. Наоборот, на удивление безволосые, и их было две. Они принадлежали Струку. Его лицо было вытянутым и печальным. Он прижался щекой к ее щеке и по-кошачьи поцеловал в нос. Хотя они и не были кошками, Дикий Кот научил их, что иногда приятно поцеловаться носами. Таким образом Струк пытался подбодрить ее. К тому же это означало, что он голоден. Именно эти два голодных рта помешали ей остаться на другой стороне земли. К ним присоединился ребенок у нее внутри, пинаясь так, что в животе грохотало. У Дочери не было сил, чтобы оставить без внимания потребности всех мелких тел вокруг нее. Легче было встать.

Струк развел большой костер в очаге. Дочь знала, что сначала нужно устранить опасность солнечного укуса. Она прошлась вдоль внешней границы лагеря и нашла большой холм земли, поросший свежей травой. Она копнула плоским камнем достаточно глубоко, чтобы найти кость пальца. Копнула еще раз и нашла кость руки. Форма холма и рыхлость земли подсказали ей, что здесь сестра похоронила тела, чтобы спрятать их от солнца.

Она раскопала могилу сбоку и нашла место для сестры. Кости было нелегко перенести. Каждый раз, когда она собирала часть тела, другая часть отваливалась. Пришлось сделать несколько ходок, чтобы поместить тело в мелкую могилу. Не попрощавшись с сестрой, она засыпала землей кости и остатки рыжих волос. На миг Дочь прижала палец к челюсти сестры, так что его кончик пришелся на щель от выпавших зубов.

Когда стемнело, огонь стал как будто другом. Теплое чувство, которое он вызывал на протяжении многих лет, успокаивало Дочь. Уставившись в пламя, она напрягла зрение, чтобы увидеть, как внутри танцуют и качаются семьи. Она показала фигуры Струку. Она знала, что он их не видит, но он все равно кивнул. Он сел рядом с ней, и она обняла его, а Дикий Кот прижался к нему с другого бока. Когда их три тела были рядом, она могла вообразить, будто тени – это семья, танцующая внутри огня. По крайней мере, там им всегда будет тепло и безопасно. Отныне, когда Дочь начинала тосковать по семье, как в эти мгновения и еще много раз после этого, она наклонялась, чтобы поддержать пламя. Тепло огня напоминало ей о тепле семьи, которое было не просто теплом тел – в нем было столько бьющихся сердец, слышащих ушей и еще дополнительные пары глаз, которые присматривали друг за другом. Именно так тело оставалось живым. Она должна была найти новый способ. Но в тот момент она могла только смотреть в огонь и вспоминать. Тепло.

22

Дочь сунула копье под мышку. Она ждала зубров на реке, пересекающей землю ее сестры, там, где вода растекалась широким мелким озерцом. Четкие следы копыт сохранились со времени весенней переправы. Здесь не было узкой лощины и гряды скал, которые бы заставляли зверей идти друг за другом, так что использовать ландшафт в своих интересах было невозможно. На таких переправах охотники должны собирать и загонять зверей. Это был опасный способ охоты, для него требовалось гораздо больше тел. Она точно знала, что это было одно из охотничьих угодий ее сестры. Та, наверное, уже охотилась здесь прошлой осенью вместе со своей новой семьей. Осознание того, что она следует по стопам сестры, утешало Дочь и позволяло двигаться вперед. Она должна была каким-то образом добыть мясо на зиму. Чтобы так долго кормить взрослого, требовался хотя бы один крупный зубр.

Дочь наблюдала. Охота требовала ожидания. Она тщательно принюхалась и осмотрела все следы вокруг лагеря, но они сбивали с толку. Следов было так много, что они только петляли и не указывали определенного направления. Трудно было понять, когда тела, которым принадлежали следы, смогут вернуться и вернутся ли вообще. Но они со Струком жили в лагере сестры. Следы живых тел, отпечатки, обожженная скала, потертые орудия – все это как будто ободряло. Семья была здесь не так давно, а на земле Большой Матери не осталось ни одной живой семьи. Если она поведет туда Струка, трудный поход займет целую вечность и не обязательно даст им больше шансов. Туда точно никто не вернется, а сюда кто-нибудь, может быть, и придет. Она инстинктивно цеплялась за эту возможность, так же как замерзшее лицо поворачивается к солнцу. Дочь продолжала учить Струка выживать в это время года: она показала ему, как искать маленькие кусочки мяса и как собирать пищу, которая не была мясной. Она взяла его с собой на прогулку вдоль реки и по дороге пинала ногой упавшие стволы. После нескольких попыток она услышала шум и шорох, которого ждала. Она тут же опустилась на колени и приподняла бревно. Сунула ветку в дупло и, немного подождав, вытащила. Ветка кишела черными блестящими жуками. Она подняла ее, чтобы показать Струку, и он широко улыбнулся ей. На спинках жуков были маленькие пластинки, похожие на панцири черепах. Их усики скользили по палке, и они сновали, наталкиваясь друг на друга. Дочь обхватила палку губами и просунула в рот, слизывая черных насекомых. Потом с удовлетворенным хрустом раскусила панцири и начала жевать. Хотя жуки были приятными на вкус, они имели кислый привкус стыда. Она разгрызала тела падальщиков. И теперь сама стала такой.

Накануне утром Дочь и Струк поели и задремали на дереве. После того как солнце на небе сдвинулось на ширину пальца или около того, она разбудила Струка, и они снова отправились добывать пищу. Дочь была хорошей добытчицей. Пусть они были на чужой земле, навыки, которым ее научила Большая Мать, пригодились. Но чтобы таким образом прокормить их тела, особенно большое тело с беременным животом, Дочери приходилось трудиться все время, когда она не спала. Будь у нее большой кусок мяса для жевания, ей хватило бы сил, чтобы построить крепкое укрытие, приготовить лампы на зиму и сделать несколько орудий, чтобы у них был полный набор.

А пока она падала в изнеможении в конце каждого дня. Еда, которую она находила, давалась тяжело по сравнению с количеством сил, которую она получала от нее. Ночью сновидения семьи не заполняли длинных, тихих полос тьмы между ее снами. Вместо семейного уюта она думала только о мясе. Хотелось вгрызться в сердце зубра. Она бы прижала рот к вене и вернула себе силы. Но мясо, как и радость, было для сильных. Она не была главным хищником этой земли.

И даже сезон оборачивался против нее. Деревья окрасились в цвета осени и сбросили листья на землю, будто выдохнули воздух. Небо казалось синее на фоне ее кожи. Грунт начал утрамбовываться под ее ногами, готовясь к зимним бурям. И все это напоминало ей о мясе зубра. Поэтому в этот день Дочь и оказалась за валуном у переправы на земле своей сестры. Вместе со Струком, благополучно взобравшимся на ветку смотрового дерева, она ждала. Кажется, удача. Щелчок. Звук. Где? Дочь приподняла верхнюю губу, чтобы почувствовать жар в воздухе. Она дернула головой вправо, навострив одно ухо. Вдалеке она увидела нос зубра, торчащий из зарослей. Потом зверь забеспокоился и понесся по мелкому озерцу брода, где вода в самом глубоком месте доходила ему до колен. Его копыта вязли в толстом слое ила, но переправа была легкой. На широком участке воды было много мест, где животные могли войти и выйти. С переправы зубр поскачет на бескрайние просторы равнин, где она никак не сможет его преследовать.

Дочь почувствовала топот на расстоянии. Воздух вздымался, гремели копыта. Знакомый запах зубриного навоза облаком клубился впереди стада. Да, стадо бежало к броду. Зверей было немного – столько, сколько можно сосчитать на пальцах обеих рук, – но все же это было стадо.

Любимая четвероногая еда Дочери двигалась в ее направлении, но проблема была в скорости. Зверь такого размера расходует большое количество энергии, нужной для бега, только при крайней необходимости. Звери убегали не просто так. Кто-то – какой-то хищник – преследовал их. Животные начали пересекать реку, и вскоре она почувствовала запах: волки.

– Ароо, – крикнула она, предупреждая Струка об опасности.

Волки, как правило, бродили по землям, где не было семей. Земля ее семьи была слишком холмистой и пересеченной для волков. Хотя она почти не имела с ними дела, в ней жила наследственная неприязнь к ним. Семья считала волков слишком шумными, они излишне громко лаяли, настоящие каркуны. Волки редко бросали вызов семье, но нападали на зверей, на которых иногда охотилась семья. Семья не уважала волков и полагала, что они охотятся такими большими стаями, потому что у них слабые челюсти. Крупную добычу им удавалось убить только потому, что они использовали все зубы стаи, чтобы медленно рвать и раздирать шкуру зверя. Волки были недостаточно сильны, чтобы держаться за свою территорию. Вместо того чтобы жить оседло и быть хозяевами на своей земле, они пребывали в вечном беспокойстве и движении.

Со своего места Дочь чуяла запах их дыхания и постоянный страх, в котором они жили. Она сморщила нос, увидев, как вожак метнулся к броду. Он был серым, с клочковатой, пятнистой шерстью, глаза были скошены от недоверия ко всему живому на земле. Она щелкнула языком, но Дикого Кота уже давно след простыл. Он спрятался в полый изгиб дерева.

– Ароо, – прорычала она.

Она не боялась волков, но понимала, что с ее животом от них следует держаться подальше. Она подошла к смотровому дереву, и Струк начал карабкаться выше, чтобы освободить для нее место. Она быстро догнала его и подождала, пока он долезет до следующей ветки. Он двигался медленно, и на миг она усомнилась, здоров ли он. Но эта беспокойная мысль тут же сменилась другой. Взобравшись на дерево, она упала в собственных глазах. Ведь волки слабее, а она дала им повод злорадствовать, что они обратили семью в бегство.

Но настоящее унижение было впереди. Дочь и Струк не интересовали волков. Эта парочка не могла причинить им вреда. Волки видели только зубров. Окружив животных, они кусали их под коленями, чтобы сбить небольшое стадо в тесную кучку и гнать его по воде через брод. Волков было много, так что они могли подгонять группу и легко выбрать более слабых животных. Нескольких самых неповоротливых зубров отрезали от стада. Вскоре волки окружили немолодую самку. Шерсть на ее морде была седой, а двигалась она так, будто плечи у нее не гнулись. Струк постучал по руке девушки и указал на старую корову. Он со знанием дела приложил палец к носу.

Двенадцать щелкающих челюстей трудились без устали. Сразу трое волков кусали старую корову, чтобы помешать ей догнать стадо. Дочь подумала, что ее семья поступает с зубрами точно так же. Она поняла, что у них с волками есть что-то общее. Так что хоть какого-то уважения они заслуживают, хотя этим более слабым животным понадобилось целых двенадцать тел, тогда как семья могла бы сделать то же самое в гораздо меньшем составе. И убивают они по-разному. У волков нет длинных копий, которые делают смерть быстрой и спокойной. Они раздирали шкуру, выкусывали куски плоти величиной с ладонь, беспрерывно тявкали, лаяли и устроили такой гам, что Дочь закрыла уши руками. Хотя она не особо задумывалась над этим, она видела перед собой медленную и мучительную смерть, корова ревела от страха и смятения. На это было трудно смотреть.

Когда все было кончено, волки продолжали лаять и визжать в шумной возне. Они толкали и кусали друг друга, пытаясь пробиться к туше. В таком способе приема пищи не было порядка, но дело было сделано. Через некоторое время волки подкрепили силы и отошли в тень деревьев, чтобы отдохнуть. Они могли остаться рядом с тушей и снова поесть, когда им захочется, но большой зубр был слишком крупной добычей для такой маленькой стаи. Они не запасали еду на будущее. Просто сидели, тяжело дышали и переваривали пищу, наблюдая, как кормятся более слабые звери. Дочь хорошо знала это чувство. Однажды она поступила так же.

Над головой в ожидании поживы каркали вороны. Рядом приземлился стервятник. За дальним кустом метался маленький койот. Каждый с опаской смотрел на тушу, проверяя, не настала ли его очередь. Через некоторое время Дочь, красная от стыда, спустилась с дерева. Она жестом велела Струку спрыгнуть ей на спину, так как не хотела, чтобы его тонкие ноги стали приманкой для волчьих челюстей. Они медленно подошли к туше. Все звери смотрели на них, и она кожей чувствовала жар волчьих глаз. Верхнюю губу она держала приподнятой, чтобы почуять любое изменение их пульса. Но пульс оставался ровным, значит, набрасываться они не собирались.

Она осторожно ссадила Струка и поставила рядом с собой, давая понять, что он с ней и не имеет отношения к туше. Сняв с пояса каменный зуб, она отрезала кусок мяса, свисавший с ребер зубра. Конечно, это не было жирное мясо из области сердца или большой кусок из заднего бедра. Те давно были съедены. Она искала куски пожирнее. Существам, стоящим ниже в пищевой цепочке, пусть достаются меньшие, покрытые щетиной части туши. Она отрезала мясо, разломила кость и забрала столько, сколько посмела. Каменным зубом она расковыряла кость и стала сосать костный мозг, как гиена. Голову и глаза она держала опущенными в знак уважения, и волки не препятствовали ей.

После нее подойдут другие одинокие хищники – полосатая гиена и шакалы. Потом настанет черед енотовидных собак и даже барсуков. Держа в руке мясо и две кости ног, Дочь снова закинула Струка себе на спину и притянула его поближе. Она медленно вернулась в лагерь. В ее маленькой победе не было триумфа. Вот оно, их теперешнее место в порядке вещей. Вместо того чтобы смотреть вперед, выискивая добычу, она тревожно озирается, боясь опасности. Все изменилось.

23

На следующее утро Дочь огляделась и увидела, что зад Струка, как обычно, торчит в воздухе. Он тяжело дышал и прижимался к ней так тесно, что она не хотела вставать. Обычно она просыпалась раньше. Вечером Струк выпрашивал у нее зубриное мясо, но она пока не хотела его есть. Она сделала запас на несколько дней: обработала мясо огнем и спрятала в тайник в дупле. Она сомневалась, что в ближайшее время им попадется еще одна туша, а значит, им понадобятся силы, чтобы собирать мелкое мясо и как можно больше кореньев, ягод и орехов. В тот день она добыла для еды нескольких рыжих белок – убила камнями, как это делала Большая Мать. Она насадила их на палку и поджарила на огне.

Девушка толкнула Струка локтем и скатилась со шкуры, на которой они спали. В то утро воздух был холоднее и укусил ее за нос. Губы у Дочери пересохли – ее телу требовалось много воды, чтобы ему было хорошо. Она также беспокоилась об их убежище. Она выбралась из полуразрушенной хижины и подняла взгляд к небу. Над деревьями растянулся тонкий слой перистых облаков. Они были похожи на волнистый песок на отмели. Погода вот-вот изменится. Приближаются бури.

В ближайшие дни нужно будет уменьшить хижину. С помощью шкур, которые они принесли с собой, Дочь сделает укрытие более надежным. Она зажгла огонь и нагрела воду, так что та начала пыхтеть. Дочь крикнула Струку, что пора просыпаться, а потом осмотрела опоры, на которых держалась ветхая хижина. Все дело было в тепле. Если бы она на четверть уменьшила хижину, два тела могли бы в ней согреться. Еще она могла бы сложить вдвое тонкие шкуры и затолкать между ними как можно больше утеплителя.

Она протянула руку, чтобы растолкать Струка, а потом подняла небольшую шкуру, которая оставалась в хижине. Что-то в ней было странное. Она потянула за край, предполагая, что шкура разорвется на две части, но хотя она была порвана посередине, что-то скрепляло ее. Дочь осмотрела шов. Похоже на ножные чехлы, которые носила сестра. Две части шкуры были скреплены сухожилием, продетым через сквозные отверстия.

Она сморщила нос. Ей стало противно. Она представила себе двух зубров, соединенных таким образом. Они будут сопротивляться и бороться, чтобы разъединить тела. Это была смена состояния: животное приобрело бы форму, которой не имело раньше. Одна жизнь привязана к другой. Ее живот слегка вздрогнул.

В то же время Дочь не могла не оценить практичность такого соединения. Маленькую шкуру можно было использовать на большем пространстве. «Струк!» – завопила Дочь, не заботясь о том, как громко она кричит. Она хотела разбудить мальчика – наверняка его заинтересует то, что она нашла. Но он не встал. Только медленно поднял голову и снова опустил веки. Что-то с ним не так.

Дочь подняла мальчика. Казалось, его тело стало меньше, чем накануне. Она подумала о сестре и о солнечном укусе, и ее охватила паника. Наклонившись, она принюхалась к его дыханию. Никаких красных пятен или волдырей, никакого запаха болезни. Она осмотрела его спину, шею и руки. Что же с ним случилось? Дочь усадила Струка, положила руки ему на плечи и посмотрела в глаза. Он облизнул губы и положил руку на свой тощий живот, чтобы показать, что он голоден.

Голоден? Быть того не может. Сама она была голодна, но ведь ее тело гораздо крупнее. Вечером он съел чуть ли не больше, чем она. Она дала ему воды, вспоминая, что они ели. Может быть, какую-нибудь опасную пищу, от которой он заболел? Они ели одно и то же – жуков, лисички, поджаренную рыжую белку, несколько дней назад съели кислого на вкус барсука. Возможно только одно: мутные глаза и вялость говорили о жировой болезни. Их телам требовалась белковая пища, но и жиры были необходимы.

Дочь закутала Струка в шкуру, чтобы отогнать от него холод, усадила у очага, развела огонь и нагрела воды для питья. Из тайника она вытащила переднюю ногу зубра и бросила в очаг. При виде этого Струк вытаращил глаза. Она отрезала поджарившееся мясо и сунула кость обратно в огонь. Как только кость прогрелась, Дочь положила ее на камень, поставила торчком и под углом стукнула по ней разбивательным камнем. Кость треснула до половины. Дочь перевернула ее, проделала то же самое с другого конца и разняла две половины кости. Внутри содержались лучшие жировые запасы животного. Даже если зверь умер от голода и жирового слоя на туше не осталось, в костях все равно сохранится питательный костный мозг. Дочь сама видела это во времена, о которых не хотела вспоминать: это был один из секретов Большой Матери, с помощью которого она поддерживала их жизнь.

Дочь усадила мальчика к себе на колени и обнимала его, пока он ел. Струк выгреб мозг по всей длине кости и поднес студенистый жир к губам. Каждый кусок он облизал три раза. Глядя, как он пожирает костный мозг, она убедилась, что это жировая болезнь. Вот почему он стал вялым и скучным. Дочь удивило, что он заболел – ведь сама она была здорова, но потом она тоже поела мозга и сразу почувствовала себя лучше. Однако она поняла, что их тела использовали пищу, которую они ели, совершенно по-разному.

Струк так быстро вылизал кость, что она приготовила ему еще одну. Он высосал и ее, а потом, сверкая глазами, смачно поцеловал ее в щеку жирными губами. Он зарылся в укрытие и вскоре уснул. Ей оставалось только смотреть на его дрожащие веки, мягкое дыхание и щеки, гладкие как рыбье брюхо. Он уткнулся носом в ее руку. Оберегая тепло его тела, она боялась двинуться с места. Ногой она подкинула в очаг полено и откинулась назад, чтобы он спокойно спал. Обнимая его, она чувствовала, что сливается с ним в единое тело.

Пробуждение Струка было похоже на извержение вулкана. Только что он похрапывал, а в следующее мгновение жизнь забила в нем ключом. Похоже, он излечился от жировой болезни. Он подпрыгнул, закричал и стал бегать вокруг очага. Он смеялся и хотел играть. Она немного поиграла с ним, а потом взглянула на небо. Тучи приближались и становились все тяжелее.

Дочь отправила Струка искать зеленые стволы, которые могли бы послужить для починки хижины. До деревьев нужного размера было далеко идти. Она велела ему кричать каждые несколько минут, чтобы она знала, где он. Так она могла продолжать работать: ей не хотелось тратить время на то, чтобы идти с ним.

Довольно скоро Струк выскочил из зарослей: «Глаз-орел».

Он взволнованно болтал, упрашивая ее пойти за ним в заросли. Она только что установила несущую опору-хребет и не хотела бросать работу. Но он настаивал и тащил ее в глубь кустов, к поляне с большим валуном, а оттуда к дереву. Ей пришло в голову, что он, должно быть, болел дольше, чем она думала: сейчас он казался в десять раз сильнее, чем накануне. Он крепко сжал ее запястье и не отпускал.

Мальчик тянул ее за руку, пока перед ней не оказалось дерево. Оно было знакомым – большая сосна с отслаивающейся корой и характерным изгибом ствола, говорившим о превратностях погоды во времена, когда она была молодой и гибкой. Из вежливости она приветливо кивнула дереву, но не понимала, чего от нее хочет Струк. Он положил палец на отметину – две косые черты, вырезанные в коре. Струк провел по ним пальцами. Они были сделаны под таким углом, что указывали по направлению к земле, лежащей за лагерем. Он указал в том же направлении.

– Глаз-орел.

На этот раз Дочь опять не поняла, что он имеет в виду. Она проследила за его взглядом вниз по склону. Если долго идти в ту сторону, придешь на равнины. Она сморщила нос, вспомнив истории о равнинах, которые слышала от Большой Матери.

На равнинах сухо и пыльно. Там всегда хочется пить. Там нет ни брода, ни зубров, ни копыт, ни сладковатого запаха навоза. Семьи не живут там, потому что на равнинах нет деревьев для защиты. Как можно жить, если нет деревьев, чтобы спрятаться? Там небо кажется таким большим, будто оно вот-вот нагнется и проглотит тело. Солнце может свободно бить в голову или жечь кожу и вызывать на ней волдыри. Некоторые думали, что солнечный укус приходит именно оттуда – от палящего солнца равнин. На этой плоской земле невозможно охотиться, ведь там почти нет деревьев и естественных преград, помогающих загонять зверей. От одного взгляда в ту сторону Дочери захотелось напиться воды.

– Глаз-орел.

– Не, – проворчала она.

– Глаз-орел! – Он сунул палец в косую черту.

– Не.

Дочь не знала, откуда на дереве взялись косые линии – явно не от звериных когтей. Они выглядели так, будто кто-то проверял заостренность каменного зуба. Но зачем резать живую кору? Это вредило дереву, все равно что резать кожу. Вокруг раны пузырился вытекший древесный сок. Дочери это показалось бессмысленным насилием. Разве нельзя испробовать орудие на поваленном стволе? Конечно, семья то и дело повреждала живые тела, но только ради еды или топлива. А это не было ни то ни другое.

Дочь попыталась пальцами втереть сок в рану и остановить кровотечение. Струк схватил ее за руку, чтобы остановить. Она посмотрела на него и пронзительно зарычала. Его обновленная энергия обернулась чем-то неудобным и трудным, как будто под накидкой его укусило насекомое.

– Глаз-орел!

– Не.

Дальше этого их разговор так и не сдвинулся. Дочь вообще не понимала, что тут обсуждать. Все, во что она верила, было передано ей несколькими поколениями семьи, их опытом, вниманием и теневыми историями на стене пещеры. Все, во что она верила, было так же важно, как кровь, которая текла по ее венам. В их образе жизни была неизменность. Семьи редко соприкасались друг с другом. Новшествам неоткуда было браться и некуда распространяться. Иного образа жизни не существовало. Лишние слова не были нужны. Семья знала, как устроен мир. Но Струку вся эта основательность была нипочем. Он болтал без умолку, махал руками и наполнял воздух словами до предела.

Как бы убрать костный мозг из его живота, подумала Дочь, конечно же, не всерьез. Но было ясно, что с унылым и вялым Струком справляться легче. Она глубоко вздохнула и попыталась быть терпеливой. Жаль, что нет сестры или брата, которым можно было бы сплавить трудного ребенка.

В конце концов она закрыла уши руками. Этого было мало, чтобы отделаться от Струка: от его болтовни у нее болела голова. От одной мысли о том, как должны царапать глотку все эти ненужные слова, она почувствовала боль в горле. Она отвернулась от Струка и пошла назад к остаткам хижины. Тучи над головой продолжали темнеть. Дочь чувствовала, как они давят и тяжело дышат ей в спину. До первых зимних бурь осталось совсем немного, самое большее два солнца. И самое главное сейчас – это укрытие, без которого они не выживут.

– Глаз-орел!

Мальчик пошел за ней и сопроводил свой выкрик целым потоком шумов, щелчков и трелей. Слишком много слов. Звуки отдавались позывами в животе, и без того тяжелом из-за ребенка внутри. Нахмурившись, она продолжала идти. «Каркун», – ворчала она.

Дочь шла к развалинам хижины не оглядываясь. Струк, конечно же, идет следом, так всегда поступают дети. И Дикий Кот. Они знают, откуда берется мясо, которое они едят. Именно так она понимала верность.

В хижине она тяжело уселась, чтобы передохнуть, и смотрела, как над головой клубятся облака. Эта сторона горы была суше другой, так как облака собирались наверху, а потом опускались по склону. Из-за этого Дочь не видела, с какой скоростью приближается буря, но прекрасно это чувствовала.

Дикий Кот вошел под ветви и забрался под новый, уменьшенный хребет хижины, который она только что построила. Поскольку их было только двое и им все еще приходилось собирать пищу, потребуется еще несколько дней, чтобы закончить укрытие. Кот потерся о спину девушки. Она достала кусочек сушеной белки и дала ему. Из мешка она вытащила еще кусок и, не глядя, протянула. Он повис в воздухе. Она ждала, что сейчас рядом с хижиной появится круглое лицо Струка.

– Глаз-орел, – сказала она. Попытка произнести это слово означала уступку мальчику, предложение мира. Ответа не было. Дочь выбралась наружу и огляделась. Лагерь был пуст. Она постояла. Принюхалась. Даже кричала. Мальчик исчез.

Роды

Откапывать позвоночник – дело мудреное. Я работала одной из самых маленьких кисточек, и мне казалось, будто за раз я удаляю всего лишь одну пылинку. У позвонков много выемок и изгибов. Позвонки моей неандерталки были крупные и крепкие. Я оставила достаточно грунта, чтобы сохранилась поза, в которой она была найдена, и при этом раскрыла достаточную часть костей, чтобы они были хорошо видны.

На следующий вечер я уже работала над позвонком С7. Я уже давно обвела его квадратом из веревки и деревянных колышков, и он точно соответствовал главной карте Энди. Прежде чем начать чистить, я пометила его на карте. Я использовала самый крупный масштаб, девять квадратов миллиметровки на каждый отработанный метр. Во время чистки я делала фотографии под разными углами, чтобы не упустить ни одной детали. Анаис и Энди вытащили грунт, который я счистила, и просеяли через сетчатый экран, чтобы убедиться, что я ничего не пропустила. На раскопках воцарился покой. К счастью, ребенку, похоже, тоже понравилась тишина. Мальчик, как сказало УЗИ. Он сидел у меня в животе, не выказывая никакого желания появиться на свет. Я знала, что первые дети часто рождаются с опозданием, и использовала каждый момент, как будто это было заемное время.

– Энди!

Он протолкнулся сквозь пластик.

– Как твоя крошка?

– Которая?

– Неандертальская. – Он засмеялся.

– Не поможешь мне встать?

Мои суставы стали рыхлыми и шаткими. Тело готовилось выпустить на свет младенца с крупным черепом.

Энди протянул руку. Мы с ним разработали способ отрывать меня от земли: он садился на корточки позади меня и обнимал под мышками, сомкнув руки на моем животе, а потом мы вместе вставали.

Посреди нашего подъема вошла Кейтлин.

– Эволюция скорее жестянщик, чем инженер, – сказала она, глядя на нас сверху вниз.

– Вот если бы Роуз была гиббоном, – вздохнул Энди.

– Точно, – сказала Кейтлин. Энди был единственным, кто осмеливался дразнить ее, но она часто воспринимала его шутки всерьез. – Более узкая голова и более широкий канал очень упрощают роды у гиббонов.

– Да. – Он торжественно кивнул. – Но если бы Роуз была гиббоном, она бы разбрасывала всюду свои фекалии.

Энди сделал последний рывок, и я поднялась. Едва встав на подкашивающиеся ноги, я услышала хруст. Ужасный звук, как будто сломалась кость. Хотя я стояла за пределами участка, я сразу предположила, что наступила на какую-то часть моей неандерталки и сломала ее.

– Что это было? – завопила я.

– Моя спина, – охая, ответил Энди.

Обернувшись, я увидела, что он согнулся и тяжело дышит.

– Я тебе ее сломала?

– Нет, смещение.

Кейтлин помогла Энди лечь на землю. Позже я узнала, что у него обострилась старая травма, но сейчас мне казалось, что это я сломала ему позвоночник. Кейтлин отодвинула пластик в сторону и сказала:

– Майкл, пожалуйста, вызовите «Скорую помощь».

Все думали, что это я собралась рожать, и были поражены, увидев, как Энди вывозят из пещеры на носилках. «Скорая» привезла с собой носилки с колесиками. Возвращаясь на парковку, они выпускали колесики на ровных участках пути и убирали, чтобы нести носилки по корням и камням. Они дали Энди обезболивающее, но его лицо все еще было искажено болью. Когда его уложили в машину, я втиснулась рядом и осторожно взяла его за руку. Я снова плакала, хотя на этот раз мне было наплевать, что все это видят.

– Роуз?

– Энди?

– Иди домой, – сказал он. – И скажи Саймону, что я желаю ему удачи.

– Он будет отличным отцом, я уверена.

– Не с ребенком. – Энди поморщился. – С тобой.

Я вышла из машины, а Кейтлин поехала с Энди в больницу. Я смотрела, как они уезжают.

Без Энди я не могла продолжать работу. Вряд ли найдутся безумцы, которым захочется опускать и поднимать меня без крана. По крайней мере, никто этого не предложил. Я могла только беспокоиться об Энди и путаться под ногами у остальных. Все в конце концов успокоились и вернулись на свои рабочие места. Мою неандерталку никто не трогал, они работали над артефактами, найденными рядом с ней. Два студента убрали и упаковали находки, которые мы уже извлекли. Анаис с идеальной точностью каталогизировала номера меток, измерения и описание каждого предмета. Я не раз пыталась подловить ее, но она, казалось, была рождена для этой работы. Я попыталась помочь приготовить обед, но преуспела только в том, чтобы обжечь сковородкой запястье.

Через пару часов я поняла, что всем мешаю. Говорил же Энди: иди домой.

Я обставила свой уход с помпой. Анаис начала составлять график посещений, но я попросила ее прекратить. Мне действительно хотелось побыть одной и немного отдохнуть. Саймон приедет на выходные, когда у него закончатся занятия. Больница рядом с квартирой. Все будет в порядке. Все попрощались со мной без долгих разговоров. Они полагали, что я долго не выдержу и, скорее всего, появлюсь через день-другой.

Я приехала в квартиру в Валлон-Пон-д’Арк и положила рабочий пояс и ключи на стеллаж из «ИКЕА», который перед этим привез и установил дорогостоящий человек в фургоне. Я села на кушетку и захлопала глазами.

Сегодня вторник, а я обещала Саймону, что буду рожать в выходные. Оставалось решить, куда девать свободное время, располагать которым я не привыкла. Я отказалась от курсов для будущих мам, так как там не говорилось ничего такого, о чем не писали бы в книжках. Может быть, завтра помогу Анаис с каталогизацией. Мне не мешает вникнуть в суть этого занятия. А еще можно навестить Энди.

Тут я почувствовала, что страшно устала. Ребенок задвигался, и я положила руку на живот. Я видела достаточно младенцев своих друзей, чтобы знать: хотя характер проявляется не сразу, дети рождаются на свет полностью сформированными личностями. Каким был этот ребенок? Я не знала его, хотя несла половину ответственности за его создание. Съев миску мороженого, я решила, что логически за этим может последовать только одно. И задремала.

Вздрогнув, я проснулась от первых схваток. Еще ничего не соображая после сна, мой мозг состряпал сложное объяснение. Я была совершенно уверена, что проспала так долго, что собрались грозовые тучи. Должно быть, молния попала в оливковое дерево за окном, прошла сквозь раму кушетки и закрутилась вокруг моего живота. Я встала и неловко ощупала кушетку. Она оказалась мокрой. Я что, опрокинула стакан? Мне потребовалась минута, чтобы понять, что у меня начали отходить воды и капают мне под ноги. Мне показалось, будто я участвую в каком-то комедийном шоу, но тут я представила, какой ужас могла бы вызвать, останься я на раскопках. Почему никто не предупредил меня, сколько там воды? Хорошо, что туалет рядом.

Следующий приступ схваток застал меня врасплох. Я положила руку на живот, боль была почти смехотворной. Как будто мое тело отправилось путешествовать без меня. Мне не сразу удалось осознать, что, собственно, происходит. Я умылась, переоделась и поняла, что нужно звонить Саймону.

Он сразу же взял трубку.

– Схватки начались.

– О черт. – Похоже, он запаниковал.

– Знаю. Еще рано. Первые роды обычно запаздывают!

– Хочешь сказать, что ребенок нарушает твой график? – Я не была уверена, что он шутит. – И почему я вообще тебя слушаю?

– Кто-нибудь может завтра подменить тебя на занятиях? – спросила я, начиная все с начала.

– Ох!

– Ну ничего, первые роды всегда долгие. Мы будем ждать тебя.

– Ага. – Саймон уронил телефон. Я услышала, как он мечется и ругается, а потом дверь захлопнулась.

– Саймон?

Я поняла, что он уже едет.

Я знала, что роды могут быть травмирующими, но сейчас, сидя на кушетке и чувствуя, как схватки сводят и тянут мои мышцы, я была совершенно спокойна. Взяв заранее сложенную сумку, я шла по мощеной улице к маленькой деревенской больнице, думая, что физическая нагрузка поможет мне расслабиться и ровно дышать. Я ввалилась в двери.

– Je vai sav oirun bébé[4], – сказала я медсестре на стойке регистрации.

– Comment vous sentez vous?[5]

– Bien, – сказала я. В смысле «хорошо». Так оно и было.

Медсестра устроила меня в палате. Немного посуетилась на предмет того, кому я должна позвонить. Я уже достаточно насолила Энди и, хотя он лежал в другом крыле этой же больницы, понимала, что должна дать ему спокойно полечиться. Поэтому я заверила медсестер, что Саймон уже в пути. Я не добавила, что он едет из Англии, а они и не подумали спросить.

Я лежала на кровати в жесткой от крахмала рубашке, вокруг резко пахло антисептиком. Я впервые поняла, что означает выражение «волны боли». Схватки были похожи на погружения под воду. Можно было спокойно поддаваться им, ведь я знала, что все равно вынырну. С помощью пульта дистанционного управления я настроила высоту кровати. Послышался странный звук, как будто лопнул пузырь, и нарушил мое безмятежное настроение. Я не поняла, что это за шум, но при следующем приступе схваток мне показалось, что вокруг моего живота сомкнулись тиски и сжали меня с силой, которой я никогда раньше не испытывала. Мне хотелось хоть на секунду остановить схватки, но они продолжались. Мою голову затуманили самые темные мысли. Я пыталась найти в них просвет.

В перерывах между схватками я старалась подбодрить себя. Пришла медсестра, чтобы проверить, как у меня дела. Анестезии я не хотела. Она потерла мне спину. Я знала, что ожидание боли может усугубить ее, поэтому старалась выкинуть все из головы. Тут снова начинались схватки, как будто две огромных руки хватают меня во всю длину моего тела и выжимают.

Потом проведать меня пришел врач и сказал нечто, из чего я поняла только одно слово – «быстро». Роды продолжались, пока я не почувствовала, что вот-вот умру. В какой-то момент ребенок изменил мое отношение к собственному телу. Я больше не боялась, что мне будет больно, что вывернусь наизнанку или умру. Я хотела одного: чтобы мой ребенок вышел наружу. Неважно как. Это не было любовью. Совсем не то чувство, которое я испытывала к маме или к Саймону. Это было отчаяние.

К моему животу был прикреплен датчик сердцебиения плода, и я слышала ровный пульс. Я начала воображать, что я бомба. Я бы с радостью взорвалась, лишь бы ребенок выбрался. До этого я предполагала, что страх – это всего лишь чувство, предупреждающее тело об опасности. По мере того как усиливались схватки, смерть становилась чем-то близким, а не просто возможным. Она становилась реальностью. Статистическая вероятность того, что я переживу роды, для меня ничего не значила. Страх был настолько силен, что разинул пасть и проглотил меня.

Но в какой-то момент и это ощущение покинуло меня. После особенно сильного приступа схваток мое настроение изменилось. Страх больше не гнездился в теле. Я не боялась смерти. Наоборот, я с ней свыклась. Я ждала ее с нетерпением – возможно, как и все когда-либо рожавшие женщины.

В палате царила паника. Похоже, причиной был датчик сердцебиения, сигналы которого становились все медленнее. Мою кровать окружили люди в халатах. Внезапно датчик издал треск и затих. Сердцебиение остановилось или датчик просто не фиксирует его? Я этого не знала, но медсестра указала на экран.

Я повернула голову, чтобы посмотреть, и диким взглядом искала хоть какую-нибудь вспышку, которая была бы признаком жизни. Вокруг меня что-то происходило, но лишь немногое отложилось у меня в сознании. Влетела еще одна медсестра с какой-то штуковиной, на одном конце которой был шланг, а сзади висел шнур: мне сразу вспомнился бабушкин старый пылесос. Врач подскочил ко мне, отцепил датчик и сунулся головой прямо мне в лицо. Так мы и пялились друг на друга, тяжело дыша, широко открыв глаза и не мигая.

Он видел, что я начеку. Он знал, что я достаточно владею французским, чтобы понять его, но вряд ли это имело значение. В тот момент у нас была прямая линия связи.

Он постучал себя по груди.

– Le coeur a cessé de battre. Сердце не бьется.

Я кивнула – ну да, сердце, сердце.

– Vous avez un essai. Еще одна попытка. Один толчок.

Я прекрасно понимала, что происходит. Слова врача соответствовали тому, что я чувствовала: подползает тьма. Сердце моего ребенка замедлилось или остановилось. У новорожденного повреждение мозга может начаться за несколько минут. Я смотрела на лица, окружившие меня. Одна медсестра держала шланг с чашкой на конце, а другая держала руки на моем животе, как будто готовилась толкать снаружи.

– Dites moi, – сказал врач. – Когда начнутся схватки, скажите мне. И тужьтесь.

Схватки уже начинались. Я кивнула головой, чтобы все знали: началось. Они поняли намек и приготовились. Хорошо обученный персонал, хорошо оборудованная больница, все современные удобства, но все равно все сводилось к тому, что происходило внутри моего тела.

Все молча ждали. Ни тиканья датчика. Ни вскрика. Ни вздоха.

Страх смерти остался позади. Умру или нет, какая разница. Я была храбрее всех на свете.

Схватки усилились. Над моим ухом медсестра заговорила на плохом английском: «Закрыть глаза, руки под колени, тужиться от груди вниз». Две пары рук толкали верхнюю часть моего живота. По звуку я поняла, что заработал шланг. Я собрала все силы, скрипнула зубами и стала тужиться.

Я услышала громкий рев; оранжевый и красный цвета смешались в ослепительных вспышках. Цвета истекали кровью у меня перед глазами. Я тужилась и чувствовала, как он двигается, и я продолжала двигаться, находя в себе мышцы и силы, о которых прежде не подозревала. Я рычала, кричала и тужилась, а время прекратило свой линейный ход. Все, кто жил до меня, каждое изменение в структуре нашего вида на протяжении тысячелетий, каждый изгиб мышц моих предков – все вступило в игру. Я тужилась и тужилась годами, тысячелетиями.

Лицо у моего ребенка было ярким, как полная луна. Пуповина была обернута вокруг его шеи. Доктор размотал один виток, потом другой. Снова тишина и долгое молчание, миг, одинаково бесконечный при любом рождении, потом плач, аплодисменты персонала. Комнату затопила волна облегчения. Медсестра слева от меня наклонилась и чмокнула меня в щеку. Врач держал ребенка, молотившего ногами и махавшего руками. Он положил малыша мне на грудь, и я расплакалась. Это была не радость. Только благодарность за то, что все закончилось.

Меня зашили в местах, где я порвалась, сама этого не заметив. Нас вывезли – сперва малыша в коляске, потом меня. Его повезли в другую сторону. Я хотела спросить куда, но забыла все слова. По венам тек сплошной адреналин. Руки, лежавшие у меня на коленях, как беспокойные когти, дрожали. Цвета в больнице были резкими – ярко-красный огнетушитель, ярко-желтый линолеум, яростные зеленые вихри на занавеске вокруг кровати в палате, в которую меня привезли. Меня уложили на матрас.

Я задыхалась. Чья-то рука протянула мне апельсиновый сок и крекеры. Другая рука похлопала меня по спине и пригладила волосы. Я слышала, как капала вода из дальнего крана.

Привезли ребенка и положили мне на руки. Мне удалось перестать трястись, чтобы удержать его. Мы создали идеальное тело, с мозгом и сложной нервной системой, маленьким пенисом, мягкими деснами и крошечным кричащим ртом. Все, что я чувствовала, это удивление. Мы с Саймоном создали его, а в моем теле он сформировался. Каким образом? Это за пределами моего понимания. До этого момента я думала, что знаю о жизни многое. Глядя на него, я поняла, что не знаю ничего.

Чтобы помочь мне кормить ребенка, ко мне пришла медсестра – специалист по лактации. Для такого маленького мягкого существа десны у младенца были как бритвы. Он так крепко прижался к моему соску, что мне стало больно и я вздрогнула. Медсестра поцокала языком и неодобрительно посмотрела на меня.

– Pardonnez-moi, – сказала я. – Извините. Ça fait mal. Больно.

Женщина нахмурилась в ответ. Франция славится первоклассным послеродовым уходом, но сестрам некогда разводить вежливость. Она схватила мою руку, чтобы я плотнее обхватила малыша, затем толкнула в спину, чтобы наклонить ее под правильным углом. Я слышала, что во Франции уровень грудного вскармливания ниже, чем в других западных странах, и теперь догадалась почему. Она толкала, сгибала и комментировала.

Очевидно, у меня получалось плохо. Мои соски ей не нравились. Лучше бы у меня была большая грудь. Может, мне стоит попробовать сесть в кресло.

От этих поучений я и сама чувствовала себя как ребенок – неуспевающий школьник. Измученная и истерзанная, я все еще ощущала прилипший к коже запах смерти. Я начала плакать, даже не пытаясь скрыть слезы. Медсестра взяла моего ребенка на руки. Как будто делая мне одолжение, она дала понять, что у меня есть минутка, чтобы прийти в себя. Повернувшись ко мне спиной, она качала моего ребенка, шепча что-то успокаивающее в его маленькое ухо.

Моим первым побуждением было вскочить и отнять ребенка. Мое!

Разве она не видела, что я только что сделала? Я создала эту жизнь, и я же сохранила ее. Отдай мне, черт возьми, ребенка и пальто, и я улечу отсюда как герой.

Но я ничего не сказала. Вместо этого я сидела и плакала – в заляпанной кровью сорочке, на механизированной кровати, под уродскими занавесками. Мне давали крекеры и апельсиновый сок и обращались со мной, как будто я больна. Мне ли разевать рот и говорить им, что я герой. Все решили бы, что я рехнулась.

Часть четвертая

24

Струк не вернулся. Дочь терпеливо ждала, не поднимая шума, и все равно он не вернулся. Она вообразила, что они играют в игру и Струк прячется. Заглядывая за каждый камень и дерево, она шумела, подражая зубру. Но он не смеялся. Не кричал. Не выскочил и не завопил во весь голос: «Бу-у!»

Дочь развела костер на случай, если он заблудился. Бросила в огонь зеленые ветви и в качестве сигнала выпустила в небо черный дым. Если он и увидел это, то не повернулся и не направился в ее сторону. Она кричала и звала, забралась на дерево, чтобы посмотреть как можно дальше вокруг. Уже под вечер Дочь начала выискивать его следы, пытаясь проследить каждый шаг. Струк часто ходил бессмысленными кругами, и эти следы перепутались со следами от повседневного хождения вокруг лагеря. Каждый найденный отпечаток, казалось, в очередной раз говорил о потере.

К закату она ушла далеко от помеченного косыми надрезами дерева, от которого Струк начал свой путь. Он перешел через скалу, которая поднималась из земли, как сгорбленная спина, а затем перепрыгивал с камня на камень. Она то находила следы его ног, то снова теряла. Это не было похоже на следы удравшего из дома ребенка, которого вело безудержное любопытство, возникшее вместе с первым вкусом свободы. В семье иногда рождались дети, склонные к таким побегам. Их называли искателями, и они бежали туда, куда вела их прихоть. Чаще всего их ждал ранний конец, как случилось с одним из ее братьев. Мальчик, еще младше Струка, угодил в пасть льву, прежде чем они успели заметить, что он ушел. На месте встречи девочка из другой семьи точно так же утонула в открытом устье реки. Правда, иногда искатель находил что-то новое – потерянное орудие или закопанную и забытую посудину – и гордо приносил домой. Но Струк определенно не принадлежал к искателям.

Раньше он никогда не убегал. И ведь Струк достаточно большой, подумала Дочь, чтобы понимать, что делает. Больше всего ее удивили скорость и расстояние, которое, судя по следам, он преодолел. Он шел по прямой и явно с какой-то целью. В отличие от Дочери, которой приходилось часто останавливаться, чтобы растереть отекшие ноги.

Чем дальше она спускалась по склону, тем больше ее легкие распухали от сухого воздуха. Это был дальний склон горы, противоположный тому, у которого шла рыба. Семья не ходила в эти края, потому что летом там было слишком сухо, а зимой слишком холодно. Там было меньше деревьев, защищающих тело от ветра, а снег падал густыми хлопьями, и ему ничего не препятствовало.

Вскоре стемнело, слабая луна давала мало света. Она вообразила, что за каждым поворотом прячутся странные, сверкающие глаза и языки, облизывающиеся при виде круглого живота и полных грудей. Несмотря на темноту и пересеченную местность, Струк не остановился. И в своем нынешнем состоянии она не собиралась его ловить.

Но это не помешало Дочери идти по следам Струка. Больше всего на свете ей хотелось отыскать его. Ведь, кроме нее, его некому было защитить. Мысль о том, что мальчик сейчас один в темноте, вызвала такой же страх, как когда змея заползла ему на спину, и когда большой медведь поднял голову, и когда она не смогла вовремя распознать у него жировую болезнь. Эти воспоминания затуманили ее глаза, так что она почти ничего не видела перед собой. Но, когда небо окрасилось в рассветные цвета, пришлось остановиться. Дочь смотрела и смотрела, но она потеряла его следы. А без следов идти было некуда. Она только отдалится от него. А что, если он вернулся в лагерь и сидит у очага один, недоумевая, куда она ушла?

Возвращение в лагерь было трудным и медленным, и буря была уже на подходе. Снег посыпался крупными хлопьями. От мысли, что Струк остался где-то на холоде, в груди Дочери образовался черный провал, ведь в лагерь он не вернулся. Там ее встретили только тучи, такие низкие, что почти задевали землю. Пока хижина не закончена, ей нужно более безопасное убежище. Вещь, жизненно необходимая, чтобы выжить в бурю, – большая шкура, прикрывающая верх, – пропала из хижины сестры. У нее была только тонкая летняя шкура, которую она принесла с рыбалки. Приподняв губу, она почувствовала сильное давление воздуха на десны. Буря разразится к концу дня и будет сильной. Землю покрывал только первый слой снега, этого мало, чтобы построить снежную пещеру. Она нашла дерево, глубоко вросшее в склон. Под корнями начиналась нора. Как будто медведь начал там рыть берлогу. Она нашла плоский камень размером с две ладони и начала выскребать грунт.

Вскоре она расширила нору настолько, что там поместились бы и она сама со своим большим животом, и Струк, и Дикий Кот. Она работала усердно и быстро, в надежде что мальчик появится вовремя, чтобы укрыться от бури. Дочь вырыла боковую пещерку для жировой лампы и еще одну – для хранения пищи и воды. Она выстлала нору мехом и шкурой, чтобы Струку было удобнее. Землю у входа она выложила снизу плоскими камнями, чтобы края не осыпались. Рваную шкуру из хижины старшей сестры она повесила над норой как дверь.

Весь день Дочь то и дело прерывала работу и осматривалась в поисках Струка, иногда залезая на дерево, чтобы понять, не шевелится ли кто-нибудь в ветвях. Далеко на равнине виднелось стадо каких-то животных. Их вибрации легко проникали сквозь деревья, но это не удивляло ее, учитывая это время года. Олени и карибу, бродившие по равнинам, съев всю траву, начинали кочевать и на зиму уходили под защиту нижних лесов под горой. Здесь не было узких лощин, как на земле семьи, и у нее не было шансов поймать их в одиночку.

Закончив с норой, она забралась в нее и стала ждать. Струка не было, но началась буря, притом свирепая. Дочь несколько раз выходила наружу посмотреть, нет ли на снегу следов Струка. Ветер сбивал с ног, лед хлестал по лицу, но следов на склоне не было. Наконец, когда туман заволок нору и снег толстым слоем лег на землю, она вернулась в убежище одна. Дикий Кот тоже забрался в пещеру, и она задвинула двойную шкуру, закрывавшую узкий вход. Нора была достаточно высока, чтобы сесть и даже вытянуться во весь рост, но большую часть времени она проводила лежа на боку. Она надеялась, что буря прекратится и наступит оттепель. Иногда так случалось, и у семьи было больше времени, чтобы подготовиться к зимовке.

Но пока раннее дыхание холода было сильным и жестким. Дочь прижалась к Дикому Коту, чтобы согреться. Когда дела закончились, ее разум вернулся к воспоминаниям о зимней спячке и семье. Она вспомнила, как лежала в клубке тел, нога свисает с чьего-то бедра, рука на спине, теплое дыхание другого тела на коже шеи. Она вспомнила, каково это – быть единым целым с бьющимися сердцами, слушающими ушами и смотрящими глазами. Это согревало ее кровь. Вот почему ее тело осталось жить. А теперь ничего этого нет. Тепло.

25

Зима напомнила девушке вой волчьей стаи. Когда она выглянула из норы, земля превратилась во что-то новое. Она лежала в белой накидке и рычала. Снаружи ничего не двигалось, кроме снега и ветра. Во время таких сильных бурь все звери прятались подальше. Они затаивались в норах и гнездах, пытаясь сохранить свой жир. Он был нужен, чтобы поддерживать тепло тела и биение сердца. Если зверь осмелится ходить, весь его жир быстро истощится. Если Дочь выйдет из норы, она окажется до самых бедер в мягком порошке. Чтобы передвигаться, потребуется гораздо больше жира, чем можно сейчас получить.

Когда Дочь была с семьей, ей иногда даже нравились бури. Тело могло обняться с остальными и отдохнуть. Звери, которые жили в долине, поступали так же. Барсуки забирались глубоко в норы. Рыжие белки – в дупла деревьев. У медведей были добротные берлоги вроде той, в которой сейчас лежала Дочь. Леопарды и пещерные львы тоже куда-то забивались. Это было тихое время. Время перемирия.

То и дело Дочь выглядывала наружу – не появился ли Струк, – но она знала, что его там нет. Время шло, бури следовали одна за другой, и ни один зверь не вылез бы из укрытия. Струк не смог бы передвигаться по глубокому снегу. Даже ее надежда увидеть его теперь угасла, и Дочь тревожило, что временами она ничего не чувствует. Ни мягкой лапы Дикого Кота на щеке, ни тяжести на своем тонком бедре, когда она придавливала его собственным весом, ни холода на коже руки, когда она поднимала шкуру, чтобы осмотреть окрестности. То, что ее тело стало бесчувственным, означало, что ей безразлично, чем могут закончиться все ее старания. Дни и ночи сливались в темное медленное зимнее время, но она не могла впасть в окончательную спячку. Ребенок внутри толкался и заставлял ее бодрствовать. С каждым днем она чувствовала все большую усталость.

Когда она вставала, чтобы опорожнить кишечник, снег и холодный воздух врывались в нору. Ей приходилось зажигать жировую лампу, чтобы обсушиться и снова прогреть воздух. Она обнаружила, что постоянно хватается за свой запас сушеного мяса.

Дочь потеряла счет времени, казалось, что она уже ждала целую вечность, когда вдруг ее бок разорвала первая трещина боли. Сначала она подумала, что это не боль, а дрожь горы, возможно, проснувшейся после многих лет глубокого сна. Она открыла глаза и ждала, что сейчас в глубине загрохочет, а воздух наполнится запахом дыма, вырвавшегося из земли. Задолго до рождения Дочери солнце спрятало свою силу глубоко в горах. Когда гора просыпалась, она тряслась, чтобы снова начать двигаться. Это называлось извержением, и Дочь знала об этом только из теневых историй Большой Матери. Тени, отбрасываемые ее пальцами, лизали каменные стены пещеры, изображая языки пламени и горящую плоть извивающегося, истерзанного тела.

Но дрожь пришла не с горы. Она исходила из живота Дочери, за который она схватилась. После одного толчка дрожь прекратилась. Дочь похлопала себя по животу, и ребенок, казалось, перевернулся и снова уснул. Она почувствовала облегчение, хотя и знала, что именно ее вскорости ждет.

Снаружи снова бушевала и выла буря. Снег продолжал скапливаться вокруг дверного клапана: наступала самая беспросветная часть зимы. По крайней мере, он поможет сохранить тепло. Она перевернулась и притянула к себе Дикого Кота. Они постепенно доедали запасы еды. Кот сделался совсем маленьким и худым, и она завернула его в шкуры, чтобы он не замерз, хотя кошкам это не положено. В предыдущие зимы он, как медведь, согревался сам. Кот почувствовал, как она пошевелилась, и придвинулся, уткнувшись в нее носом. Он был мягким, и она тихонько напевала, прижавшись щекой к его животу.

Они были малоподвижны и неторопливы. Дочь зажгла жировую лампу и смотрела на движение теней по краю норы. Чадящая лампа замерцала, и она представила, будто Струк с ними. Она рассказывала ему истории, ее пальцы отбрасывали тени. Он вырастет самым сильным на земле, несмотря даже на свои узловатые коленки. Он будет рычать так громко, что распугает всех больших кошек. Его копье будет пронзать грудь зверям. Он будет бесстрашен, и все Большие Матери будут приглашать его к их очагам. Он будет даже прекраснее, чем Сын, – с более крупными мышцами, блестящими волосами и мудрыми глазами, скрытыми подо лбом.

Она приподнялась на локте и хотела посмотреть на свою ракушку, но вспомнила, что та осталась на шее у Струка. Вместо раковины она приложила к уху ладонь. Толку от этого было мало, но ведь можно воспользоваться воображением. Внутри сложенной ладони она слышала что-то вроде шума моря. В ее волосах был песок, а кожа чесалась от соли. Волна с гулом упала на берег. Вдали прыгали и ныряли большие океанские рыбы. Их хвосты были широкими, как деревья, а спины вздымались над поверхностью воды, как горные гряды. В раковине ее ладони была новая земля.

Время ползло, и однажды Дочь, выглянув, увидела клыки льда, толкающие дверной клапан. Если не считать выпуклости живота, она совсем исхудала. Руки были как у старухи – они потеряли все признаки мышц. Колени подгибались, кожа сморщилась. Она чувствовала, что ее щеки впали, а скулы обтянулись. Бедро болезненно вонзалось в твердую землю. Коленные чашечки торчали как луковицы. Ее тело поедало собственное мясо в качестве топлива. Знак того, что ее дела плохи.

Дочь потянулась за последним куском мяса. Это была тонкая полоска белки, которой им не хватило бы на сутки. Она почувствовала толчок в животе. Увесистый и достаточно сильный, чтобы причинить боль. Она положила руку на место толчка и нащупала маленькую ногу. Нога снова пнула, как будто требуя, чтобы мясо, которое она только что взяла, пошло только в одно место.

Она оторвала полоску белки и положила в рот. Она сосала, пока мясо не стало мягким. Последние соленые соки, оставшиеся в мясе, скользили ей в глотку. На мгновение она оказалась в тепле. Как будто солнце пробилось сквозь облака и осветило ее. «Еще, еще», – умоляло и требовало ее тело.

Девушка откусила еще кусок, тепло взобралось ей на спину и помогло сесть. К ней будто вернулась сила, которой не было уже несколько дней. Она жевала и жевала, и ребенок внутри нее успокаивался. Толчки прекратились, ребенок вел себя тихо. Тепло омывало ее кожу, она знала, что еще несколько кусочков – и ребенок заснет. Она тоже будет спать, впадет в глубокий сон, который восстановит ее кровь. Сон сохранит ей жизнь, оставит в живых, можно надеяться, что достаточно надолго, чтобы она увидела конец сезона бурь.

Что-то толкнуло ее в руку. Дикий Кот почуял запах мяса и опустил голову. Она продолжала жевать. Кот поднял свои раскосые глаза. Его мысли нетрудно было прочесть. Если бы он мог, он отнял бы мясо. Он может скучать о теплом человеческом теле, но еда важнее. Она знала, что он съел бы ее, если бы смог, и не винила его в этом. Просто коты так видят мир. Но Дикий Кот не пытался отобрать у нее белку или вцепиться ей в горло. Он знал, что не справится с ней, особенно когда он так слаб и голоден. И, возможно, ему нравилось ощущать ее тело рядом со своим. Вместе им было уютно. Она тоже опустила голову, чтобы показать Дикому Коту свое уважение. Она оторвала крошечный кусочек белки, чтобы кот немного порадовался еде. Дочь смотрела, как он жует. Сняв с пояса последний кусочек белки, она потянулась вперед, чтобы погладить Дикого Кота. Они смотрели друг другу в глаза, и она наклонилась, чтобы они могли соприкоснуться носами. Дочь поднесла белку ко рту кота, он откусил кусочек и замурлыкал.

Пока Дикий Кот жевал, она обняла пушистое тело. Дочь чувствовала, как он доволен, и у нее самой текли слюнки, когда она представляла радость от сока, скользящего ей в горло. Она прижалась щекой к мурлычащему коту и почувствовала его тепло. Затем ее руки сжали челюсти Дикого Кота. Она подвинула колено и прижала его. Быстрым движением Дочь свернула коту шею.

26

Кошачье мясо закончилось очень быстро. Бури продолжались, и Дочь понимала, что таяние снегов, вероятно, застанет ее уже на другой стороне земли. В некотором смысле она была готова к этому. Она уже похоронила себя в норе у корней дерева. Может быть, медведи так зарываются по этой же причине? Если тело погибло во время зимних бурь, к весне оно оказывается уже похороненным.

Так она думала, пока не почувствовала первые родовые схватки. Они разорвали ее тело, и она пробудилась, живее, чем когда-либо и чем ей в тот момент хотелось. Каждый нерв встал дыбом. Ребенок был на подходе.

То, что происходило потом, было совсем не похоже на то, что она видела, когда рожала Большая Мать. Стойкая женщина вела себя так, будто в ее теле звучит отдаленный гул. Она закрывала глаза и стонала. Но Дочь чувствовала, что ее ребенок рвется наружу с неожиданной силой. Младенец внутри нее был частью земли, и его сила могла бы взорвать вершину горы. Еще одна вспышка, и гора вытянула свои лавовые пальцы сквозь мышцы ее нутра. Тонкая линия огня вырвалась между ее бедер и остановилась. Она ждала, все понимая. Огонь соединил ее с горой, а землетрясение шло изнутри. Оно высвободит ребенка и вытолкнет его наружу. Лава вытекала из ее нутра все с той же силой и мощью. Гора одолела тело матери. На коже выступил пот. Она застонала. Все тело дрожало. Она была где-то далеко. А лава резала, рвала и тянула.

У Дочери была смутная надежда, что это не нанесет ее телу неисцелимых ран, и еще она знала, что это не ее забота. В любое другое время она бы умерла от страха. Но теперь отдавала свое тело огню залитой жаром горы. Она существовала лишь для того, чтобы родить ребенка. Чтобы семья осталась на земле. Она присела на корточки на полу, покрытом шкурами, и почувствовала под собой обжигающий камень. Она издала рев, который эхом пронесся через нору и так потряс стены, что по земле прошел гул. Каждая часть ее тела давила и толкала вниз. Казалось, она сейчас расколется надвое. Сдвиги и давление делали свое дело. Лава текла, огонь горел, и она упала на бок. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и увидела ребенка. Он был мокрый. Скрюченный. Синий. И неподвижный.

Еще одна вспышка боли привела ее в чувство – последняя вспышка огня в ее животе. Плацента выскользнула между ее ног, и вместе с ней ушла властвовавшая над ней сила. Дочь перекусила пуповину, потому что рядом не было Большой Матери, которой принадлежало право этого первого и главного укуса в жизни ребенка. Она почувствовала, что твердый пол норы врезается в ее бедро. Холодный воздух царапал позвоночник. Ее губы тоже посинели, она начала дрожать. Приподнявшись, она увидела ребенка. Одной рукой она схватила его и прижала к груди. Услышала хныканье и увидела широко открытый рот. Маленькие кулачки были подняты, безволосая голова напоминала лицо полной луны. Она сунула сосок в разинутый рот, ребенок примостился и сомкнул на нем губы. Боль пронзила все ее тело до самых пальцев ног, которые сжались, ощутив ее. Это уже не была сила горящей горы. Эта боль была холодной и сухой.

Когда она вновь проснулась, ребенок был спокоен. Он не был ни голоден, ни рассержен. Она сунула грудь ему в рот, и он принял ее, но без особой охоты. Может быть, ему не хватало сил, чтобы сосать. Она пыталась уговорить его. Зажала сосок двумя пальцами и прижала к его рту. Она много раз видела, что так поступает Большая Мать. Но он не вцепился в сосок. Его губы ослабли. После нескольких бесполезных попыток она едва могла смотреть на маленькое тело. Она не хотела его знать. Не испытывала к нему никаких чувств. Она тоже умирала.

Кровь текла у нее между ног, а воды было мало. Чтобы утолить жажду, она положила себе на губы немного снега – так делали только умирающие. Пристроила замерзший бурдюк с водой возле гнезда из шкур, чтобы края оттаяли. Пока она делала медленные глотки, ребенок не двигался. Она положила мокрый палец на его губы, чтобы он облизал. Она воспринимала их два тела как единое. Голод ребенка причинял ей такую же боль, как ее собственный. Запас еды истощился. Снег снаружи превратился в ловушку, крепко державшую ее. Солнце навсегда покинуло небо.

Когда она проснулась на следующее утро, стало еще холоднее. Снег, который она положила таять, не превратился в воду. Она лизнула лед, и кончик ее языка прилип к нему, как будто луна хотела схватить ее. Она кое-как оторвала язык и ощутила вкус крови – тепло собственной крови скользнуло ей в горло. Значит, она еще жива.

Дочь чувствовала только одно: ее тело стало льдом и бесплодной землей. Там не было ни лугов, ни сладкого запаха навоза. Не было руки, чтобы разжечь огонь, не было топлива, не было еды, в груди не было молока для ребенка. Ее семья не останется на земле. Она замерзнет в норе у этого дерева. Она никогда не почувствует тепло.

Она притянула ребенка к груди. Уложив его затылок на свой локтевой сгиб, пальцами зажала ему нос и закрыла ладонью рот. Глядя на крошечные руки, она не ощущала ничего, кроме льда в груди. Луна показала свое холодное лицо. Она почувствовала, как его маленькое тело дернулось, и отпустила.

Выживание

Следующая ночь была беспорядочной смесью воспоминаний, запахов и отдельных мгновений, никак не связанных друг с другом. Я думала, что беременность – тяжелое испытание, но и представить не могла, что меня ждет потом. Мне хотелось одного – вернуться в квартиру и спать. Я лежала в больничной палате с тремя другими матерями и их новорожденными. Все мы были настороже. Казалось, не было секунды, чтобы не зашевелился ребенок, не заворочалась мать или не пришла медсестра, – дневная суета продолжалась и ночью. Поэтому спать мне удавалось только урывками.

В какой-то момент, когда было еще темно, в палату вкатили еще одну женщину. Она только начинала рожать. Каждые десять минут она корчилась от боли и издавала самый одинокий стон, какой я когда-либо слышала. Моя матка болезненно сжималась в ответ, как волк, отвечающий на вой. Ее роды шли медленно. Я со страхом ждала следующего приступа ее схваток. Когда ее наконец увезли из палаты, за окном уже занялся рассвет. Рядом со мной захныкал Джейкоб – имя у него появилось после того, как я поговорила с Саймоном по телефону. Я подняла его; у него были маленькие коленки и такие крошечные мочки ушей, каких я никогда не видела. Я попыталась покормить его, но он не хотел брать грудь губами. Он прикусил сосок деснами, боль пронзила все мои нервы, и теперь настала моя очередь вскрикнуть. Женщина рядом со мной заворочалась в постели, повернулась к нам спиной и в ужасе натянула подушку на голову.

Как можно тише я встала, чтобы переодеть Джейкоба. Я ждала, что какашка такого малыша будет маленькой и симпатичной, как эти мочки ушей, но наткнулась на густую, зеленоватую, липкую массу. Я знала, что это меконий, вещество, которое заполняло его кишечник, когда он был в утробе матери, но одно дело – знать, что это такое, а совсем другое – очистить. Отбрасывая салфетку за салфеткой, я подумала, что, наверное, пользуюсь не тем орудием. Наконец на помощь пришла медсестра с толстой мочалкой. Она решила проблему несколькими взмахами, а потом коротко отругала меня за то, что я так долго держала Джейкоба на холодном воздухе. Она была права. Он дрожал. Женщина рядом с нами громко вздохнула. Медсестра запеленала Джейкоба и положила в коляску рядом с моей кроватью. Его маленькие губы дрожали. Полагая, что тепло моего тела быстро согреет его, я подняла его и положила к себе под одеяло. Но тут протянулась проворная рука, и медсестра вырвала его у меня.

– Ne dormez pa sa vecle bébé danslelit, – возмутилась она. – Нельзя спать с ребенком.

Она положила его обратно в коляску. В больнице были свои порядки, не совпадавшие с моими.

Я выписалась из больницы, как только смогла царапать ручкой по бумаге. Врача обеспокоил цвет кожи Джейкоба. Поскольку доктор не видел Саймона – он вылетел ранним утренним рейсом, и его самолет, вероятно, только что коснулся посадочной полосы, – я объяснила, что у отца Джейкоба смугловатая кожа. Такой цвет, казалось мне, служит для кожи природной защитой, и меня даже радовало, что у моего ребенка она есть от рождения.

– Нет. – Врач покачал головой. – C’est la jaunisse[6].

– Желтуха?

– Небольшая. – Большим и указательным пальцами он показал расстояние около дюйма.

Он согласился выписать нас, при условии что Джейкоб будет получать много жидкости.

Через несколько дней меня должна была посетить акушерка. Я отмахнулась, заявив, что она мне не нужна: от одной мысли, что какая-нибудь из этих сварливых медсестер придет к нам домой, мне стало жутко. Я слишком устала, чтобы пережить такое вторжение. Лучше бы мы сами посетили клинику. Я вынесла новорожденного за порог.

Войдя в квартиру, Саймон впал в экстаз. С отстраненным замешательством я увидела, как его лицо растянулось в широкой улыбке, едва он взглянул на спящего Джейкоба. Глаза Саймона сияли, кожа блестела, и он был полон энергии, на мой взгляд, совершенно неуместной. Я умоляла Саймона не будить Джейкоба. Мне хотелось поспать хоть несколько драгоценных минут, но Саймон не удержался. Он расстегнул крохотный спальный комбинезон и осмотрел каждую часть тела ребенка. Он поцеловал маленький животик, сосчитал все пальчики и попытался определить, от кого он унаследовал форму носа.

– Вообще-то, похоже, что от моего дяди Алека, – сказал он.

– Это твой дядя в Йоркшире?

– Дядя Алек не дорос до этого. – Саймон засмеялся.

– Потому что у него был сердечный приступ, – категорически заявила я.

Саймон замолчал: он впервые отгадал по моему лицу, что мои ощущения при родах были больше похожи на смерть.

– Я должен был быть с тобой, – тихо сказал он.

– А что бы ты мог сделать? – Я готова была расплакаться.

– Держать тебя за руку.

– Это решала бы я.

– Потер бы тебе спину.

– Я, и только я.

Молчание. Саймон снова посмотрел на Джейкоба, потом на меня.

Я видела, что его губы зашевелились и замерли в поиске других слов, которые, казалось, застряли у него в горле. Саймон, который никогда не говорил ничего неуместного, сейчас не мог найти слов, которые могли бы хоть как-то утешить меня. Наверное, он наконец понял, что его ребенок чуть не умер. Даже будь он там, он ничего не мог бы сделать.

– Ты поспи, – сказал Саймон, обводя большим пальцем глубокие круги у меня под глазами. Он вынес Джейкоба из комнаты, но мне вдруг расхотелось спать. Меня как будто придавило. Только я отвечала за то, чтобы предотвратить смерть Джейкоба, а теперь только я должна была отвечать за то, чтобы его жизнь продолжалась.

– Может, принесешь его сюда, Саймон? Просто чтобы я его видела.

– С ним все в порядке.

– Через минуту он проголодается.

Я была права. Саймон не был так тонко настроен на потребности Джейкоба, а я, казалось, приобрела этот навык мгновенно. Джейкоб и вправду хотел есть, но он едва пригубил мой сосок. Никакого сильного сосания, о котором я читала в книгах.

Желая помочь, Саймон взбил подушки. Я приподнялась. Мы передвинули Джейкоба чуть правее. Наконец я устала, и меня затошнило.

– Когда ты ела в последний раз? – спросил Саймон.

Я не помнила.

Пока Саймон готовил, Джейкоб уснул. От запаха жареного лука меня мутило, и Саймон выставил сковороду за окно. Я сообразила, что швы у меня сильно болят. И все время ворочалась, не находя удобной позы. Наконец Саймон сообразил, как лучше всего расположить подушки. Две под левое колено и одну под правое, чтобы я не давила собственным весом на швы и могла отдохнуть. Я благодарила его снова и снова. Мне удалось съесть яйцо и выпить стакан воды. В первый раз за все время я надолго заснула.

Когда я проснулась, Джейкоб все еще дремал, а мы сели вдвоем на кушетку.

– А у меня хорошие новости, – сказал Саймон.

– Что же?

– Полная нагрузка на следующий семестр.

Беспокойство на мгновение покинуло меня. Саймон, должно быть, понял это по моему лицу и сделал вид, что бьет себя кулаками в грудь.

– Твой дружок – добытчик!

– Спасибо… Это такое облегчение… То есть я так рада. Нет, счастлива.

– Так что можешь не беспокоиться.

– На данный момент да.

– Я позабочусь о деньгах, Роуз. А тебе придется позаботиться о Джейкобе.

В его голосе было колебание.

– Но?.. – спросила я.

– Я пытался записать тебя и Джейкоба в клинику рядом с нашим домом. Думал, что заберу тебя в воскресенье.

– Звучит отлично.

– Могло бы быть.

– Так и есть.

– Но ни один из вас не охвачен страховкой Национальной службы здравоохранения.

– То есть?

– Вы не соответствуете требованиям к проживанию в этом году. Мы не можем доказать, что с прошлого апреля ты провела в Лондоне достаточно много времени. Счета, ипотека, муниципальный налог – все это на мое имя.

Я знала, что это чревато последствиями, но слишком устала, чтобы задумываться, какими именно.

– Но мы все равно поедем? – осведомилась я.

– Это рискованно. Если что-то пойдет не так, счет от медиков будет огромным.

Я откинулась назад и постаралась сосредоточиться на административных проблемах. Каждая деталь раскопок была учтена и обработана. Но, поскольку я сейчас была вовлечена в природный процесс, своим собственным проектом я управлять не могла.

Я засыпала, просыпалась, но так и не могла забыться. Мне все время снилось, что Джейкоба больше нет, и я в испуге вскакивала на кровати, чтобы убедиться, что он дышит. Так продолжалось несколько дней – я то включалась, то отключалась. Я видел сияющее лицо Саймона. Задранную кверху попку Джейкоба. Тюбик с кремом для сосков. Крошечный носочек. Боль от швов. Все скользило мимо, как будто происходило не со мной. Теперь я понимала миф об аисте и представляла себе, что Джейкоба принесла птица с длинным клювом. В выдуманной сказке было больше смысла, чем в окружающей меня реальности.

В субботу без предупреждения явилась акушерка. Услышав ее голос, я восприняла его просто как посторонний звук. Акушерка обращалась ко мне. Я смотрела, как двигаются ее губы, но была слишком измотана, чтобы говорить на чужом языке. Я улыбнулась и постаралась выглядеть красивой и доброй, как подобает мамаше. Вскоре Саймон потянул меня за руку. Мы возвращались в больницу. Я была в сознании, но каждый раз, когда я моргала, мир выглядел по-другому. Я видела врача в очках с толстыми стеклами, его лицо было обеспокоенным. Медсестра с длинной толстой косой уколола Джейкоба в ногу, чтобы взять кровь на анализ. Саймон медленно говорил по-английски, то и дело спрашивая у меня французское слово. Нас отправили в специальную палату, где шторы были еще уродливей, чем в предыдущей. Над головой гудели люминесцентные лампы. Кровать откинулась назад. Саймон держал Джейкоба на руках и пытался улыбнуться. Я задремала, а проснувшись, увидела Джейкоба в похожей на аквариум детской кроватке с изогнутыми стенками из прозрачного пластика. Яркие огни освещали его кожу. Это было лечение от желтухи, помогавшее ему выделять молекулы билирубина, которые накапливались в крови. На глазах у него были маленькие непрозрачные очки, но они все время соскальзывали. Я чувствовала жжение от невероятно яркого света, как будто его глаза были моими.

Когда стемнело, медсестры отослали Саймона, сказав, что отцам нельзя оставаться на ночь. Я всю ночь просидела, засунув руку в аквариум и удерживая очки на месте, чтобы защитить наши глаза, а заодно спрашивая себя, куда девается наш билирубин.

Джейкобу стало немного лучше, но нам пришлось остаться в больнице и на следующий день. Каждый раз после того, как я пыталась кормить его грудью, медсестра давала ему бутылочку. Между кормлениями я беспокоилась, как пройдет следующее. Кормить его нужно было каждый час – ему требовалась пища, чтобы бороться с желтухой. На следующее утро нас отпустили домой, но велели прийти в поликлинику для осмотра уже через день. Саймон заговорил о том, чтобы пропустить первую неделю занятий. Я беспокоилась о деньгах, но также очень боялась остаться одна и взять всю заботу о Джейкобе на себя. Роды должны быть естественными, но я была явно нездорова и сама нуждалась в помощи. Не знаю, сказала я это вслух или Саймон что-то почувствовал, но он снял трубку и начал звонить.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Тебе нужна помощница, Роуз.

Саймон нанял девушку по имени Мари, которая жила по соседству. Она должна была готовить, убирать и следить, чтобы я благополучно добиралась до клиники. Она была совсем юной. Я видела, что Саймон смотрит на нее с тревогой. Мы долго обсуждали, не переехать ли нам в Лондон, несмотря на медицинскую страховку, но из-за здоровья Джейкоба это казалось слишком рискованным. Наконец Саймон решил, что, поскольку отстоящие большие пальцы у Мари имеются, она может при необходимости набрать телефонный номер. Он дал ей строгие указания по уходу за нами и проследил, чтобы она записала телефоны акушерки, больницы, Анаис и Кейтлин.

– Тьфу, только не Кейтлин, я ее на порог не пущу, – прорычала я.

– Она уже дважды звонила. Она просто хочет убедиться, что ты в порядке.

– Она хочет засвидетельствовать мою смерть.

Саймон неохотно уехал. Наверное, он добрался и до моей мамы: она позвонила и предложила немедленно приехать. Я убедила ее подождать месяц. Я рассчитывала, что она возьмет на себя Джейкоба, когда я вернусь на раскопки, но каждый раз, хромая к кровати, сомневалась, что когда-нибудь смогу снова приступить к работе. Мои бедра разъезжались так, будто я вот-вот проскользну у себя же между ногами. Я не представляла, что когда-нибудь окрепну и буду способна ходить прямо. Я не могла присесть, чтобы копать, не могла поднимать тяжелые ящики с образцами или даже дойти пешком до лагеря. Появился новый страх: я лишилась физических сил. Такой беспомощной я никогда не была. А тут еще Джейкоб, который полностью зависит от меня. Когда же включится сладостный материнский инстинкт? И поможет мне сохранить жизнь моему ребенку? Меня трясло от ужаса: вдруг он умрет от чего-нибудь, что я сделаю или, наоборот, не сделаю. Наполнявший меня черный страх был так силен, что я стала задумываться, как от него избавиться. Мари приготовила мне омлет. Каким-то образом я вместе с Джейкобом добрела до клиники. Медсестра обнюхивала меня так, что я почувствовала себя собакой. Она быстро обнаружила, насколько сильную инфекцию я подхватила. Не то чтобы я этого не замечала; просто собственное тело казалось мне чем-то второстепенным, руки не доходили, чтобы им заняться. Мне выписали антибиотики, чтобы лечить разрывы, которые не заживали должным образом. Я боялась, что лекарство пагубно скажется на грудном молоке и повредит Джейкобу, и попыталась объяснить свои опасения врачу. Он предложил кормить из бутылочки, но во всех книжках, которые я читала, говорилось, что кормление из бутылочки – не лучшее начало жизни для ребенка. Я не могла просто взять и бросить кормить грудью.

Так и шли дни, сливаясь в сплошное месиво: кормления, смена подгузников, сон урывками, телефонные звонки, осмотры. Мари сфотографировала меня с Джейкобом на руках и отправила Саймону. Я заглянула в ее телефон: было странно видеть это фото. Только что я заполняла собственную кожу, а теперь оказалась вне ее. Женщина в телефоне была усталой и бледной, словно в нее вцепилась гигантская пиявка и медленно высасывала жизненные силы. Осталась только бескровная оболочка. Есть яйца мне уже было невмоготу, а в репертуаре Мари других блюд не имелось.

Однажды позвонил Энди. Он разместился в другой квартире.

– Можно прийти в гости?

– Уже скоро, – сказала я.

– Может быть, сегодня вечером? Кейтлин предложила меня подвезти.

– Она использует тебя, чтобы добраться до меня?

– Извини, что ты сказала?

– Я просто хотела сказать, что сейчас не время для посещений. Мне нужен отдых.

– Все в порядке? – спросил он, булькая каким-то напитком.

– Все хорошо.

– Уверена?

– Главное – высыпаться. Надеюсь, ты не злоупотребляешь газировкой?

– Ловко уходишь от темы, Роуз.

Я не хотела никаких гостей. Мне ни к чему была неуместная забота, отнимающая еще больше сил. Каждый день на несколько часов приходила Мари, чтобы я могла поспать. Всякий раз, когда я ложилась и начинала засыпать, она выискивала себе работу, и я то и дело просыпалась от звука льющейся воды, передвигаемых стульев или шлепанья швабры в ведре.

Наконец Мари взяла выходной. Воздух и вся моя одежда были пропитаны отвратительным запахом лаванды. Я накормила Джейкоба как могла и положила его в колыбельку рядом с моей кроватью. На улице было тепло, но я плотно закрыла двойные двери, чтобы спастись от лаванды. Я думала только о том, чтобы крепко зажмурить глаза и побыстрее заснуть, потому что Джейкоб мог заплакать в любой момент.

Я впала в полудрему, как будто парила где-то над кроватью; но, едва начав погружаться в сон, я снова вскочила. Я наклонилась, чтобы посмотреть на малыша. Жив ли он? Дышит ли? Я удивлялась совершенной форме его губ, завиткам ушей, тому, как его грудь поднимается и опускается при дыхании, и маленьким пальцам, сжатым в крошечные кулачки. Мне казалось, что после рождения ребенка я буду чувствовать себя непобедимой, но вместо этого меня много дней терзал страх. Такой сильный, что мне казалось, будто я падаю в пропасть. Нужно, чтобы ребенок жил. Я страшно устала. Интересно, сколько еще я выдержу.

Нужно было спать. Я еще раз убедилась, что Джейкоб дышит, и бревном свалилась на кровать. Если я засну, мои мышцы бы расслабились и у меня бы не было этой потребности бежать. От чего? Я не знала. Этот огромный страх заполонил меня и стер то, чем я когда-то была и что чувствовала. Тело болело и кровоточило, дневные заботы, словно кровь, просачивались в мои сны, и я уже не отличала их от яви.

Воздух в комнате стал землистым, как будто в ней выросли растения. Густые виноградные лозы обвивали углы старого гаража внизу. Они проросли сквозь старый «Пежо» и вылезли в окна. Побеги врезались в трещину в стене и ворвались в окна квартиры. Они превратились в высокие деревья с толстыми стволами, достигающими потолка. Ветви проломили крышу. Они выросли слишком длинными и вскоре начали падать вокруг нас. Земля лишилась деревьев и превратилась в травянистую равнину. Джейкоб и я лежали в кроватях под палящим солнцем. Наша кожа, слишком тонкая и белая, пошла волдырями. Свет проникал сквозь веки.

Я услышала какой-то шорох, но мое тело отказалось реагировать. Я только зарылась глубже в подушку. Рваное одеяло из листьев и грунта покрыло мое тело. Я погружалась все ниже и ниже. Меня похоронили, и я ничего не имела против. Каждый комок грунта на моем теле приносил прохладное облегчение. Вскоре моя голова оказалась глубоко в земле, и темнота успокоила мои воспаленные глаза. Наконец я оказалась под землей. Было тихо. Грунт покрывал меня толстым слоем. Сквозь меня проросли корни, которые удерживали меня на месте. И где-то вдалеке слышался детский плач. Тоненькие крики, казалось, доносились издалека. Теперь мне снилась кошка за окном. Она мяукала не переставая, и я попыталась прогнать ее. Я повернулась на бок и, наполовину проснувшись, сообразила, что это не кошка. А ребенок в колыбели рядом с моей кроватью. Совсем маленький ребенок. Мой ребенок. Он плакал, и никто не помогал ему. Дома никого не было. Вдруг и проблема, и ее источник ясно обозначились у меня в голове. Ребенок голоден. Ребенок мой.

Сон сменился явью, четкой, с острыми краями. Этот младенец – мой младенец – требовал молока, а я только что уснула, впала в блаженный сон, который мог длиться несколько дней. Я была опустошена. Мои соски казались пулями, застрявшими в груди, они болели от того, что Джейкоб грыз их крошечными, с виду такими безвредными деснами. У меня не было сил. Разум притупился до такой степени, что от него не было никакого толку. Волосы были грязными. От меня дурно пахло. Живот, пустой и вялый, напоминал тряпку. Я открыла глаза и стала ждать. Я надеялась, что он успокоится, но его крики стали только громче. Казалось, наши нервные системы все еще связаны воедино, и его вопли отдавались в моем позвоночнике. Сердце колотилось, кровь кипела. Я быстро поднялась, разъяренная, будто меня кольнули иглой, и вскочила на ноги. Оскалилась и сжала кулаки. С высоты своего роста я посмотрела на маленькое тело в колыбели и потребовала перестать плакать. «Заткнись!» – прорычала я.

Он не заткнулся. Джейкоб даже не открыл глаза, но его плач имел свою цель; им двигал инстинкт. И его инстинкты были диаметрально противоположны моим. Мое сердце забилось еще сильнее. Волосы на затылке встали дыбом. Плечи сгорбились, а мышцы напряглись. Я собрала все свои силы, а их катастрофически не хватало.

Я схватила младенца. Выжить может только один из нас.

27

За пределами норы продолжала бушевать зима. Сердце Дочери стало биться медленнее. Кровь ползла по венам, как густой ил. Она съела все запасы до последней крошки. Телу нечего было потреблять, но оно продолжало питаться самим собой. Не любовь, а голод заставил его жить.

Когда мясо почти исчезло с ее тела, могучие стволы ее бедер превратились в тонкие веточки. На них никогда не вырастут листья. Корни не доберутся до почвы. Солнце за пределами пещеры было слабым и далеким. Луга так и будут спать под густым снежным покровом. Не будет ни зубров, ни копыт, ни сладковатого запаха навоза. Рыба будет жить подо льдом, и никакие медведи не придут ловить ее. Без семьи земля повсюду останется бесплодной и пустой. Ей казалось, что она на Луне.

Смерть подошла совсем близко и манила Дочь. Как и Большая Мать, она чувствовала, что долгий сон в земле принесет большое облегчение. Она наконец-то отдохнет. Но она знала и другое. Теперь ее тело, зарытое в землю, никому не принесет пользы. Она единственная, кто может выжить, чтобы снова принести потомство. Она одна была семьей.

Хотя Дочь могла показаться невнимательному глазу мертвой, ее исхудавшее тело, словно куча веток под деревом, куда уходят только умершие, продолжало вырабатывать тепло. Внимательный наблюдатель, привыкший замечать мелочи, – тот, кто потрудился прижать щеку к ее губам, – ощутил бы слабое дыхание, в котором еще оставались следы тепла. Острый глаз заметил бы подергивание носа, еле видное шевеление волосков, вставших дыбом, чтобы почувствовать воздух.

Луч света упал на ее кожу. Дочь приоткрыла один глаз, и ей показалось, что она смотрит вверх из-под земли. Может быть, это барсук откопал ее тело или гиены пришли, чтобы обглодать ее скелет. Свет заметался. Ее зрение было затуманено, но она поняла, что смотрит на дверь. Небо так долго было цвета снега. Облака прятали солнце. А теперь солнце светило. И небо снаружи было голубым.

Дочь собралась с силами и села. Ее тело, теперь свободное от нужд младенца, могло уделять себе больше внимания, чем раньше. Не то чтобы у нее прибавилось сил, но что-то вернулось – небольшая искра, воля к жизни, словно свет от далекого факела. И еще ей стало жарко. Погода изменилась и дала ей последний шанс.

Двигаясь медленно и осторожно, она потянулась за рогами, которые носила ее мать. И привязала их к голове. Дочь стала Большой Мамой.

Инстинкт

– Роуз?

Разъяренная, я стояла возле колыбели и вдруг услышала звук. Голос я не узнала. Он шел откуда-то сзади, из глубины квартиры. Я держала Джейкоба перед собой, он плакал. Его маленькие плечи были сгорблены. Я сразу вспотела и сжала зубы. Только бы не было этого звука.

– Дай его мне. – Голос пробился сквозь мою ярость. На плече я почувствовала прохладную руку. В квартире было темно. Что это, ночь или день?

Я обернулась. Это была Кейтлин. Она говорила ласково, но твердо.

– Отдохни.

Я отпустила ребенка, позволив ей взять его. Единственным моим чувством было облегчение. Я упала на кровать. Когда дыхание стало ровным, каким-то уголком сознания я отметила, что малыш больше не плачет. Я была так благодарна, что он избавлен от моей заботы, от меня и от того, что я хотела сделать. Что я могла бы сделать. Мое тело отяжелело. Я погрузилась в глубокий сон.

Кажется, прошло очень много времени, прежде чем я резко села и огляделась. Когда глаза привыкли к темноте, я снова увидела ее. Кейтлин. До этого я была уверена, что она мне приснилась. Но она сидела в углу в кресле-качалке. Футболка спереди была измазана грунтом, как будто она приехала прямо с раскопок. Седоватые волосы откинуты назад. Она посмотрела на меня, но не улыбнулась. Она нежно держала ребенка на руках и кормила его из бутылочки с грудным молоком из тех, что хранились у меня в холодильнике. Я поняла, что она разогрела ее как положено, потому что Джейкоб закатил глаза и выглядел совершенно как пьяный, с благодарностью поглощая молоко.

Кейтлин кивнула. Это значило, что мне следовало бы снова заснуть.

Джейкоб выпил всю бутылочку, а я смотрела. Кейтлин прижала его к себе и, действуя уверенно, как эксперт, помогла ему срыгнуть. Я смотрела, как качается ее седоватый хвостик. Она положила ребенка на стол, который я превратила в пеленальный, переодела его и положила в колыбель.

Я сидела на краю кровати. Ноги дрожали, на глазах выступили слезы. Я переживала чувство потери, которая еще чуть-чуть и стала бы моей. Потолок в спальне казался ниже и как будто давил на голову. Стены вокруг изгибались и расплывались. Пол шатался. Я протянула руку, чтобы ухватиться за раму кровати, и попыталась встать. Кейтлин оставалась у двери. Она внимательно смотрела на меня, как будто искала симптомы.

– Зачем ты пришла? – спросила я.

– Хотела рассказать о раскопках, – ответила Кейтлин. – Там все хорошо.

Я смотрела ей в глаза.

– Это ведь неправда?

Свет из кухни освещал ее сзади, и я видела ее очертания: пожилая женщина, которую я знала, и в то же время другая, молодая, какой она когда-то была. На мгновение молодая одержала верх: чуть выше ростом, с крепким телом и упругой кожей над острыми скулами. Копна рыжих волос, бледная кожа. Она выглядела большой и сильной, казалось, она может все. Видение тут же исчезло, и передо мной снова была Кейтлин. Она стояла у двери и смотрела на меня.

– Это правда, – сказала она.

– Зачем ты пришла? – снова спросила я и двинулась к ней. Слова не могли выразить всего, что нужно было сказать. Было так много вещей, которые невозможно выразить словами. Я стояла достаточно близко, чтобы увидеть слезы на ее глазах. Я слышала ее дыхание, хриплое и неровное.

– Я увидела у тебя признаки…

– Я схожу с ума.

– … Того, что чувствовала сама. Извини, что ничем не помогла тебе, Роуз.

– Я так устала.

Она прикрыла рот ладонью. Из уголка ее глаза вытекла слеза.

– Я чуть было…

– Знаю. Теперь все в порядке.

– Откуда ты знаешь?

– Я потеряла ребенка.

Тут я тоже расплакалась. Ее слезы затопили меня печалью и облегчением. Я обняла ее и крепко стиснула. Тепло наших тел слилось. Я больше не сдерживалась. Я плакала, и когда немного успокоилась, заметила, что она тоже плачет. Ее плечи вздрагивали, и я обняла ее еще крепче. При всей своей усталости я чувствовала, что ее горе сильнее моего.

– А что случилось, Кейтлин?

Еле слышным шепотом она ответила:

– Я была одна.

28

Дочь подставила тело солнцу: вышла из норы и встала во весь рост. Последняя из семьи. Рослая, рыжеволосая, с мускулами, которые заново обретут силу, когда она снова начнет есть. Ее кожа опять будет поблескивать на солнце, как прежде. Она встала и запрокинула лицо. Конечно, это не тепло семьи, но все же тепло.

Плеск воды заставил ее сдвинуться с места. Да, телу нужна пища, но вода еще нужнее, а той, что ей удавалось растопить, не хватало ее организму. Дочь еще не знала, как далеко продвинулся сезон, но услышала, что по стволу дерева стекает тонкая струйка воды. Будь это чуть дальше, она могла бы не дойти. Она упала на колени и стала пить. Туман перед ее глазами рассеялся. Рыжие белки громко болтали между собой. Они первыми заметили, что она начала двигаться. Вдруг у нее есть тайный запас еды и теперь, проснувшись, она укажет, где он спрятан. Их беспокоило что-то еще, но она не могла понять, что именно. Болтовня белок насторожила воробьев, и они тоже начали перекликаться от дерева к дереву, распространяя новость о ее пробуждении среди прочих зверей.

Дочь прислушивалась к окружавшим ее звукам жизни. Она дремала, пила, снова дремала и снова пила, солнце согревало ее кожу, и вскоре она смогла подняться. Она медленно пошла к очагу в центре лагеря. Ей не сразу удалось сосредоточиться, но в центре очага было что-то странное. Она моргнула и присмотрелась. Там стояло странное сооружение. Три высокие палки были прочно воткнуты в утрамбованный снег и связаны между собой сверху высохшей лозой. Рыжая белка взволнованно металась у края очага. Ее движения заставили девушку присмотреться пристальней. Вскоре она поняла, отчего так суетились белки. Очищенные от коры палки были такими гладкими, что белкам не за что было уцепиться. Между палками висел мешочек, до которого они не могли добраться.

В мешочке были куски мяса, немного лесных орехов и что-то еще. Ракушка. Вокруг очага она увидела на снегу следы, будто кто-то что-то искал. Но поскольку она не двигалась, она не оставила на земле следов, по которым ее можно было найти.

Дочь съела мясо. Это был не зубр. Какое-то другое копытное животное, из тех, которых семья не очень любила. Даже не карибу, а тощий олень, который слишком часто и далеко бегал, чтобы нарастить жир на спине. Может быть, не лучший вариант, но это было мясо. Она сидела и ела. Затем, переваривая пищу, поднесла раковину к уху. Там было море.

Не просто какое-то море; это был слабый рокот Моря. Та самая ракушка, которую она дала Струку. Где он? Она огляделась и принюхалась. От ракушки исходил запах. Пальцы Струка оставили свой запах и на мешочке, а еще от него пахло другим телом. Она сунула палец в холодные угли очага и почувствовала тепло прошлых костров. Семья была жива.

Она съела еду, оставшуюся в мешочке, и передохнула у очага.

Теперь ее тело было напитано водой. Ей хватило сил, чтобы надергать кореньев из оттаивающей земли, согретой деревьями. Она убила несколько весенних белок и поджарила их. Потом снова передохнула, чувствуя, как ее мышцы наполняются жизнью.

Осознание того, что Струк жив, как будто пощипывало ей кожу. Вскоре она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы снова попытаться найти его. Днем снег местами таял, а ночью сильно замерзал. Если она проснется рано утром, то сможет идти по весеннему насту.

Но, прежде чем уйти, нужно было кое-что с собой забрать. Она вернулась к норе и выковыряла из снега маленькое вмерзшее тело. Она разожгла огонь, растопила воду и сварила кости, чтобы очистить их. Через некоторое время она дала костям остыть и провела пальцами по маленьким частям скелета, гладким поверхностям и тонким впадинам.

С одной костью она провозилась дольше, чем с другими. Фрагмент предплечья ее ребенка. Кость была изогнута так, что большой палец торчал не в ту сторону, как у Крюка. Она провела пальцем по искривленной косточке.

Дочь зарыла кости рядом с деревом, чтобы ребенок вырос в ствол, но оставила себе кость маленькой руки. Она обвязала ее самой мягкой кожей и прикрепила сверток к поясу. Она будет носить эту кость до самой смерти, чтобы помнить.

После этого она быстро нашла следы Струка.

29

Следы Струка были четко видны на мягком снегу у подножия горы. Дочь знала их так же хорошо, как свои собственные. Она могла с точностью представить себе каждое его движение. Струк шел по твердому насту, не проваливаясь в снег. На ногах у него были защитные чехлы из странной истонченной шкуры, но форма отпечатков и манера переносить вес оставались знакомыми и ясными. Он сам или тот, кто был с ним, подвесил для нее мясо. Он озирался и осматривал хижину. Он что-то искал в лагере. Поскольку Струк искал только глазами, неудивительно, что он не заметил ее норы. Но утром, когда наст был достаточно тверд, чтобы идти, не проваливаясь, он попытался найти ее.

Там были и другие следы. Узкие, небольшие. Они были немного крупнее, чем следы Струка, но очень похожи на них. По этим следам она шла с утеса у места встречи.

Дочь последовала за обоими наборами отпечатков вниз по склону. Похоже, двое шли спокойно. Ничто не говорило о том, что большее тело тащило Струка силой. Время от времени они шагали совсем рядом, словно большее тело держало Струка за руку. Он не чувствовал угрозы, и ей стало спокойнее.

Она начала было идти этой дорогой, когда выслеживала его перед наступлением зимы, но остановилась и повернула назад, прежде чем зайти так далеко. Теперь она шла по следам от реки вниз, туда, где было суше, где снег почти растаял и лежал только в тени большого валуна. Пройдя длинный отрезок пути и сделав привал на ночь, она двинулась дальше. Теперь у нее под ногами щетинилась трава, и деревья стали более раскидистыми. Она задержалась в тени одного из них и перешла к стволу следующего. Когда она оказалась между ними, непокрытую голову обожгло солнце.

Вскоре девушка уловила запах далекого огня. Она бы унюхала его намного раньше, если бы ветер дул в ее сторону. Дочь взобралась на одно из этих удивительных деревьев. Солнце сделало его ветви широкими и раскидистыми, но зима все же заставила сбросить листья. Притаившись и слившись с веткой, чтобы ее не было видно, Дочь выглянула наружу. Вдали она увидела стадо. Точнее, вначале ей показалось, что это стадо зубров, на сгорбленных спинах которых играло солнце. Но вскоре она убедилась, что они не двигаются. И мех, на ее взгляд, был странным – незнакомой формы, с заостренными кончиками и светлого цвета. Рыжий олень? Она не знала. Она попыталась разглядеть их получше и отгадать. Лишь позже она узнает, что это была построенная по-новому хижина, потому что именно в тот момент ее что-то отвлекло. Она увидела движущееся тело. Далеко, очень далеко, но оно двигалось в ее направлении. Это было прямоходящее тело, плотно закутанное в шкуры. Позади шел еще кто-то, одетый примерно так же, но меньше ростом. У него была круглая голова и темные волосы. И хотя она не могла сказать точно, его походка была в точности как у Струка.

Дочь смотрела, как они приближаются. Когда они подошли ближе, она спустилась с дерева и стала ждать рядом с ним. Она понимала, что рискует. Встреча одного вида животных с другим всегда сулила опасность. Но ей хотелось увидеть Струка, и она знала, что, если животное враждебно, он подаст сигнал.

Она сделала несколько шагов вперед и тихо произнесла: «Ароо», чтобы предупредить тела, что она их заметила. Большее тело вздрогнуло, как будто оно не было уверено в намерениях девушки. В этот момент Дочь бросила копье на землю, показывая, что не причинит никому вреда. Она оставалась на месте, твердо упершись ногами в землю. Подняв руку ладонью наружу, она раздвинула пальцы.

Она посмотрела на прямоходящее существо, стоявшее перед ней на двух ногах. Чем-то оно было похоже на Струка: такие же напоминающие мох волосы, такая же угольно-черная кожа, такой же блеск в глазах. Походка была изящной: при каждом шаге ступня слегка выгибалась и бесшумно касалась земли. Но ростом оно было выше Струка, у него были округлые мышцы и выпирающие груди. На шее у него было море, но не одно, а много морей, выстроенных в ряд, как второй ряд зубов. Оно было похоже на семью, хотя и не было семьей.

Тем не менее это тело было ближе всего к семье из того, что она видела за много месяцев. Различия отступили, и она увидела все то же самое. У нее перехватило дыхание, слезы навернулись на глаза, и ощущение чуда затопило грудную клетку.

Женщина не ощущала, что ей угрожает смертельная опасность. Увидев, что Дочь приближается, она резким тоном заговорила с сопровождавшим ее мальчиком. Несмотря на его протесты, она велела ему спрятаться на дереве. Он полез вверх по тонкому стволу, но остался на нижней ветке, чтобы лучше видеть. Хотя мальчик был на дереве, женщина колебалась. В руке у нее все еще было оружие – тонкое копье. Она нервно сжала пальцы на его рукояти. Ей не хотелось выглядеть угрожающе, но и не хотелось остаться без защиты. Она сделала еще несколько шагов и остановилась.

Женщина уставилась на великолепное животное, которое являла собой Дочь. Она не была готова увидеть ничего подобного. Она слышала истории о таких созданиях, но сама никогда не видела их. Хотя мальчик в своей сбивчивой манере подробно описал ей это тело, зрелище потрясло ее.

Если бы Дочь не была истощенной и предстала бы перед ней во всей красе, в охотничьем снаряжении и с лоснящимися мышцами, женщина пришла бы в ужас. Но и сейчас она с первого же взгляда поняла, что она слабее. Ее колени задрожали. Хотя девушка, должно быть, едва не умерла зимой, ее фигура была могучей и выглядела полной сил. Это было существо с более плотной мышечной массой, быстрое и сильное, с мощными чувствами и острым умом. Глаза были глубоко спрятаны под надбровными дугами, и в них трудно было что-либо прочитать. У нее была копна рыжих волос, а из покатого лба росли рога.

От такого зрелища впору было впасть в панику и броситься вперед с копьем, как могли бы поступить другие представители ее племени. Но эта женщина была другой. Она не могла оторвать от девушки взгляда. И потом, она внимательно слушала мальчика. Он рассказывал ей истории о доброте, еде и безопасности, которые это существо дарило ему более года. Сама жизнь мальчика служила этому доказательством. А еще он объяснил женщине, как правильно приветствовать девушку.

Женщина опустила оружие на землю. Любопытство пересилило страх. Она решила поверить словам мальчика. И медленно пошла навстречу девушке, глубоко дыша, чтобы загнать страх подальше в грудь. Подняв правую руку, она повернула ее ладонью наружу. И, как советовал мальчик, раздвинула пальцы.

Она медленно приближалась к девушке, пока не оказалась прямо перед ней. Она ощутила кисловатый запах голодного желудка и маслянистый дух от странного мяса, которое она ела. Женщина посмотрела в глаза девушки. Слезы навернулись на ее собственные глаза. Она прижала ладонь к широкой ладони Дочери. У них под кожей течет одна и та же кровь. Сердца бьются одновременно. Они обе думают одно: «Мы не одиноки».

Человек

Я укладываю Джейкоба в переноску на груди. Ему всего шесть недель, а я с удивлением ощущаю его тяжесть, как будто он набрал фунт за ночь. Теплый осенний день, солнце стоит высоко в небе, но я на всякий случай прихватываю лишнюю куртку, которая вместит нас обоих. Я выхожу с парковки, здесь мне знаком каждый камешек. Иду мимо холщовых палаток и обхожу вокруг площадки. Прихожу на место, встаю у походного стола, как и каждый день, и приветствую всех. Джейкоб в центре внимания. Вскоре приходит Кейтлин, здоровается со всеми и кивает так, что я понимаю: у нее есть новости. Анаис, за прошлую неделю выправившая свою подпрыгивающую походку, забирает Джейкоба, чтобы мы с Кейтлин могли поговорить.

Кейтлин вручает мне глянцевую фотографию. Это черновой макет музейной брошюры. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу скелеты крупным планом: современный человек смотрит в глаза моей неандерталки. Вверху надпись крупным шрифтом: «ЛЮБОВНИКИ». Мне все время казалось, что это их личное дело, в которое мне не следует влезать. А тут они показаны с близкого расстояния и в таких интимных деталях, что смотреть почти невыносимо. Я открываю рот, сама не зная, что собираюсь сказать, но Кейтлин меня останавливает.

– Ги хочет, чтобы ты написала введение, – говорит она.

– Я?

– Да, ты.

– «Любовники»?

– Он хочет, чтобы их называли именно так.

– Но мы же не знаем, кто они друг другу.

– Думаю, зависит от того, какая любовь, – говорит она. – Но он хочет, чтобы первую статью написала ты. Это станет основой нашего общения со СМИ и общественностью. Будем опираться на твою интерпретацию. – Она опускает брошюру и смотрит на меня. – Он считает, что это большая честь.

Кейтлин уходит, кисло улыбаясь, – раньше я бы расценила это выражение как поджатые губы. Она возвращается к столу, где занималась каталогизацией артефактов. Ее неуклюжая доброта наполняет меня теплом. Мы такие разные, но я привязалась к ней. И я слишком многим ей обязана. Что я напишу? Мне кажется почти невозможным представить миру мою неандерталку. Как несколько абзацев могут переломить ошибочное понимание целого вида, длившееся почти столетие? Мне делается страшновато. Нет ни единой мысли. Кормление Джейкоба плохо сказывается на моей физической форме и, наверное, на умственных способностях тоже.

Я слышу треск открывающейся банки.

– Энди?

– Роуз?

Я обнимаю его, подойдя к походному столику.

– Где мой подельник?

Анаис приносит Джейкоба, и мы приступаем к следующей части нашей рутинной работы. Я занимаюсь Джейкобом по утрам. После обеда я приношу его на раскопки и общаюсь со всеми, пока он не будет готов поспать вместе с Энди. Так мы договорились после того, как Энди отметил, что у него с Джейкобом сходный режим.

– Саймон уже вернулся? – спрашивает Энди, осторожно опускаясь в гамак, который Саймон подвесил для него в палатке специально для растяжения мышц спины.

– Нет, он приезжает завтра на долгие выходные.

Энди устраивается поудобнее, и я осторожно кладу Джейкоба ему на живот. И укрываю обоих одеялом, чтобы защитить от прохладного октябрьского воздуха.

– Не слишком тяжелый?

– Сколько в нем сейчас, восемь фунтов?

– Девять.

– Это все мышцы. Получает их от меня. – Энди подмигивает. – Подержишь банку?

Он ерзает в гамаке, и они оба успокаиваются. Я набрасываю на них еще одно одеяло и протягиваю Энди банку, из которой он умудряется хлебать, даже находясь в горизонтальном положении. Джейкоб тихонько агукает, прижавшись к теплому животу, и засовывает в рот кулачок. Я смотрю, как у обоих моментально закрываются глаза, и чувствую прилив нежности. Мой ребенок адаптируется к жизни по-современному: засыпает под шипение газировки.

У меня есть только час или около того, чтобы сосредоточиться, прежде чем они проснутся. Скоро приедет Саймон, но после обеда Джейкоба нужно часто кормить, и я изо всех сил пытаюсь хоть что-нибудь делать. Я сильнее затягиваю эластичный пояс брюк и проталкиваюсь сквозь пластиковый клапан к месту раскопок. В теплом свете лампы мне кажется, что это мой второй дом. Встав на колени, я достаю из чехла кисточку.

Накануне я обнаружила какой-то выступ на той же глубине и в том же квадрате, что и таз моей неандерталки, – как если бы что-то туда уронили, положили или прикрепили еще до начала разложения. Я думала об этом всю ночь, гадая, что бы это могло быть. Теперь я начинаю чистить.

Вскоре я вижу контур и поправляю свой головной фонарь. Эта штука плавно изогнута и имеет всего около восьмидесяти миллиметров в длину. Не могу понять, что это такое: украшение, кусок рога? Если это орудие, то не похожее ни на одно из тех, что я видела. Я сдуваю пыль и медленно принимаюсь за работу. Весь грунт, который я вынимаю, отправляется в лоток для просеивания. О чем же я буду писать? Я смотрю на два скелета. И отпускаю свои мысли в свободный полет, пока чищу.

Я все-таки специалист и не могу зайти так далеко, чтобы считать их любовниками. Но что-то в этом названии мне импонирует. Мы можем сколько угодно считать, что мы выше неандертальцев, и представлять себе, что истребили их, но с какой стати мы стали заниматься с ними сексом? Это более интересный вопрос. И я понимаю, что именно на него Ги хочет натолкнуть публику. Доказательство того, что это происходило, содержится в нашей ДНК. И, поскольку все это сейчас вертится у меня в голове, до меня далеко не сразу доходит, что я только что нашла.

Это обломок кости. Я наклоняюсь и осторожно сдуваю пыль. Хватаю лупу, чтобы посмотреть поближе. Продольный изгиб – это, похоже, физический недостаток. По отчетливой форме я могу судить, что это кость небольшого радиуса, предплечье ребенка, который, вероятно, был примерно в том же возрасте, что сейчас Джейкоб. Края хорошо сохранились. По ширине и угловатой форме я понимаю, что кость, скорее всего, принадлежала неандертальцу, хотя и не могу сказать наверняка.

Я гляжу на череп неандерталки с того места, где я сижу рядом с ее тазом. Она моя постоянная спутница, но она смотрит на кого-то другого. Она лежит в грунте, глядя в глаза… кому? Сыну, любовнику или, может быть, даже врагу – современному человеку, это все, что можно сказать наверняка, – который когда-то лег или был уложен рядом с ней. Кости ее рук протянуты, будто она хочет обнять или чтобы обняли ее. Его руки вытянуты таким же образом. Поза убедила меня, что они знали друг друга. Для них самих или для тех, кто их похоронил, они не отличались друг от друга.

Что мы потеряли? Я смотрю на пластиковую дверь, чтобы убедиться, что никто не войдет. Все, что я слышу из палаток снаружи, – это тихое похрапывание Энди, похожее на звук пилы. Я наклоняюсь, чтобы опереться на подушечки, которые разложила, чтобы защитить грунт вокруг нее. Я приближаю лицо к ее черепу и наклоняюсь, чтобы заглянуть в глазницы.

Какое-то мгновение я ничего не чувствую. Я жду и постепенно начинаю согреваться. Эти каменные стены сохранили ее в безопасности. Это они излучают дневное тепло – как будто это тепло ее тела. У нее была такая же кожа, как у меня. Та же кровь текла по ее венам. У нас обеих бьется сердце. Никакой разницы нет. Я знаю, что если бы мне посчастливилось встретиться с ней, я бы посмотрела ей в глаза и узнала ее. И может быть, она узнала бы меня. Ведь мы так похожи.

От автора

Я всегда была очарована неандертальцами, но в детстве они казались мне такими же далекими, как динозавры. В школе меня учили, что они были эволюционным шагом между обезьянами и нами – волосатые, ворчащие увальни, которые вымерли, потому что были хуже нас, пали жертвой на пути нашего вида от примитива к совершенству.

В 2010 году группа генетиков секвенировала геном неандертальца и сделала необыкновенное открытие. Современные люди европейского и азиатского происхождения унаследовали от 1 до 4 процентов своей ДНК от неандертальцев. Большинство ученых сходятся во мнении, что это говорит об относительно позднем скрещивании двух групп. Мы не более развитая версия неандертальцев, мы их близкие родственники.

Но мы-то считаем, что мы истребили неандертальцев, а вовсе не занимались с ними любовью. Так как же люди и неандертальцы вступили в контакт? Ответа мы не знаем, но романист должен рискнуть и его придумать.

В поисках правдоподобного ответа я изучила новейшие научные труды о неандертальцах. Вокруг почерпнутых из них сведений я и строила свою работу, используя их как набор правил для ограничения творческой фантазии. Кроме того, я воспользовалась своим походным опытом, чтобы представить, что мог чувствовать человек, который хотел выжить в пустыне более сорока тысяч лет назад.

Но даже с учетом недавних открытий в истории неандертальцев остается много загадок. Как говорит Роуз, отношения, чувства, взгляды – это все не каменеет.

Тем, кто хочет больше узнать о неандертальцах и о том, что сегодня думают об эволюции нашего вида, я рекомендую несколько своих любимых книг:

Dimitra Papagianni and Michael A. Morse, The Neanderthals Rediscovered: How Modern Science Is Rewriting Their Story (New York: Thames and Hudson, 2015).

Thomas Wynn and Frederick L. Coolidge, How to Think Like a Neanderthal (New York: Oxford University Press, 2012).

Ian Tattersall, Masters of the Planet: The Search for Our Human Origins (New York: Palgrave Macmillan, 2012).

Svante Pääbo, Neanderthal Man: In Search of Lost Genomes (New York: Basic Books, 2014).

Lydia Pyne, Seven Skeletons: The Evolution of the World’s Most Famous Human

Fossils (New York: Viking, 2016).

Yuval Noah Harari, Sapiens: A Brief History of Humankind (New York: Harper, 2014).

Sarah Blaffer Hrdy, Mother Nature: Maternal Instincts and How TheyShape the Human Species (New York: Ballantine, 1999).

Благодарности

Сердечно благодарю вас, Ася Мучник, Риган Артур, Зиа Москоне, Эшли Марудас и Карен Лэндрииз, Little Brown; вас, Кристен Кохрейн, Кьяра Кент, Эми Блэки, Шарон Клейниз, Penguin Random House Canada; и моего литературного агента Дениз Буковски.

Я благодарна Джону Ши, профессору антропологии из университета Стоуни-Брук в Нью-Йорке, и Хилари Дьюк из университета Стоуни-Брук за то, что давали мне бесценные консультации по вопросам науки, которая лежит в основе большей части этого романа. Благодарю также Адриана Хаймовича из Йельского университета, который отвечал на мои многочисленные вопросы о ДНК. Этой книге очень помогли вдумчивые комментарии Ювала Наха Харари. Книги Иэна Тэттерсейла помогали мне ориентироваться в науке, и я высоко ценю его готовность отвечать на мои вопросы.

Роман Барбары Гауди «Белая кость» придал мне смелости, чтобы написать эту книгу.

Последняя по порядку, но не по значению благодарность моим первым читателям и тем, кто твердо верил в меня: это Элизабет Бойден, Майкл Бурн, Джим Булл, Дэйв, Бен и Макс Кэмерон, Иэн Кэмерон, Сюзанна Кэмерон, Венди Кэмерон, Шонна Догерти, Лори Грасси, Даниэль Гидеон, Ли Энни Грэхем, Эми Фишер, Кит Лоутон, Сара Мэрфи, Линдси Оутред, Анжелика Палоцци, Эмили Сьюэлл, Лора Тисдел, Мелисса ван дер Вагт и Сара Райт.

1

Пер. И. Гуровой, Е. Коротковой.

2

Даже во времена расцвета численность неандертальцев измерялась всего лишь сотнями тысяч. Они были разбросаны по обширной площади современной Европы и Азии. Но в период жизни этой семьи общее число представителей их вида можно было пересчитать по пальцам двух рук.

3

Неандертальцы не знали родства по отцовской линии. Моногамия не считалась добродетелью, поскольку могла ограничить деторождение при низкой численности населения.

4

Я рожаю (франц.).

5

Как вы себя чувствуете? (франц.)

6

Это желтуха (франц.).

Content

Клэр Кэмерон
Последняя из древних

Словарь

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

От автора

Благодарности

1