Ларс Миттинг

Сестрины колокола

Посвящается моей матери

– И здесь тоже был один из мрачных уголков Земли, – сказал вдруг Марлоу.

Джозеф Конрад[1]

Lars Mytting

SШSTERKLOKKENE

© 2018 Lars Mytting

Originally published in Norwegian by Gyldendal Norsk Forlag AS, Oslo

Published by agreement with agentur literatur gudrun hebel, Berlin

© Ливанова А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

Повесть первая. Внутренние территории

Две девочки в одной коже

Роды оказались трудными. Может, самыми трудными на свете, и это в селе, где роженицам и всегда-то приходилось несладко. Живот был большой, но о том, что мать носила двойню, догадались только на третий день с начала схваток. Как прошло разрешение от бремени, как долго меж бревенчатых стен отдавались эхом крики и каким образом суетившимся вокруг женщинам удалось извлечь детей – все это забылось. Такое и рассказывать неприятно, и вспоминать жутко. Мать порвалась и истекла кровью, и предание не сохранило ее имени. Зато навсегда запомнился изъян у близнецов: с одного бока они срослись от бедер до ступней.

Но и все. А так – дышали, кричали, и с головой у них было все в порядке.

Родители их были с хутора Хекне, так что девочек окрестили Халфрид и Гунхильд Хекне. Росли они дружными, много смеялись – словом, одна радость, а не огорчения. Радость отцу, братьям и сестрам, односельчанам. Сестер Хекне сызмальства научили ткать, и они просиживали у станка дни напролет. Четыре ручонки согласно сновали между нитями основы и утка, да так споро, что и не уследишь, чья рука продела пряжу в нужное место на полотне. Узоры у них выходили удивительно красивыми, часто загадочными, и работы их выменивали за серебро или домашний скот. В те времена и не думали как-то помечать рукоделие, так что позже многие готовы были дорого платить за хекнеское ткачество, даже не будучи уверенными, что это не подделка. На самом известном полотне сестер Хекне изображена была Скреженощь – так местные жители представляли себе Судный день, унаследовав от предков и переиначив Рагнарок, древние северные пророчества о гибели богов. Мол, море огня превратит ночь в день, и на рассвете, когда все сгорит дотла и снова воцарится тьма, живые и мертвые вереницей потянутся по оголенной, ободранной до скального основания земле на суд. Полотно отдали в церковь, где оно и висело на памяти нескольких поколений, пока не пропало как-то ночью при запертых дверях.

Сестры редко покидали хутор, хотя передвигаться им было совсем не так трудно, как можно было подумать. Они ходили как бы на три счета, будто вместе несли ведро, до краев наполненное водой. Чего им не удавалось преодолеть, так это подъема на пути к дому. Хекне стоял на крутой горе, и зимняя гололедица была для сестер смертельно опасна. Но хутор располагался на солнечной стороне, земля рано появлялась из-под снега, часто уже в марте, и сестры выходили во двор в одно время с весенним солнышком.

Хутор Хекне отстроили в этих краях одним из первых, а потому он оказался и одним из лучших. Семье принадлежали два летних пастбища в горах, а на Большом выпасе пощипывало сочную травку стадо упитанных коров. От хутора было всего ничего ходу до богатого рыбой озера Нижнего ущелья, где стоял лодочный сарай, сложенный из девятидюймовых бревен. Но истинной мерой зажиточности было в Гудбрандсдале серебро. Это был своеобразный банковский счет крестьянина, его наглядный и подручный резерв. Хутор и зваться хутором был недостоин, если у владельцев не было серебряных приборов на восемнадцать персон. Торговля же ткаными коврами принесла Хекне серебра на тридцать комплектов.

* * *

Когда близняшки из Хекне стали подрастать, одна из них заболела. Мысль о том, чем это может кончиться – что выжившая будет таскать на себе тело сестры, – была нестерпима их отцу, Эйрику Хекне, и он отправился в церковь молить о ниспослании им смерти одновременно.

Его услышал пастор, и, вероятно, Бог тоже. Смерть пришла к девочкам в один и тот же день, и, предчувствуя кончину, они потребовали оставить их наедине. Отец и остальные дети ждали за дверью. Им слышно было, что девочки обсуждают, как лучше завершить какое-то важное дело. В этот день они закончили ткать Скреженощь. Начинали они эту работу вместе, и Гунхильд собиралась все доделать, когда Халфрид умрет и от ее рук помощи уже не будет. Отец не беспокоил их во время работы, потому как сестер окутывала аура некой значительности, коей ни ему, ни другим, жившим вровень с камнями и водой, было не дано понять. Ближе к ночи из-за двери послышался кашель, а потом стук упавшего на пол бёрдо.

Хуторяне вошли в светелку и увидели, что Гунхильд вот-вот умрет. Сама она, похоже, их не заметила; прижалась лицом к сестре и сказала:

– Ты снуешь широ́ко, я сную близе́нько; когда коврик соткан будет, обе мы вернемся в люди.

Затем притянула руки Халфрид к себе, зажав ее пальцы в своих, приникла к сестре, и так они и лежали со сплетенными пальцами подобно тому, как сплетаются голоса в единой молитве.

Новые поколения расходились во мнении о том, что имела в виду Гунхильд. Ее слова, прозвучавшие на диалекте, толковали по-разному. Сновать – значит и продевать пряжу в основу, и быстро двигаться. Когда их рукоделие отнесли в церковь, пастор записал последние слова Гунхильд с оборотной стороны рамы, на которой закрепили ткань. Но письменный язык не мог объять широты диалекта, и фраза получилась какой-то убогой: ты пойдешь далеко, я пойду рядом, и когда мы доткем ткань, обе вернемся назад.

Похоронили девочек под полом в церкви, и в благодарность за то, что им даровано было умереть вместе, Эйрик Хекне заказал отлить два колокола для церкви. Их стали называть Сестриными колоколами, и звук у них был бесподобно мощный и глубокий. Звон разносился далеко от деревянной церкви, заполняя всю долину, двигался ввысь по горам и отражался от крутых уступов. Когда озеро Лёснес, рядом с которым стояла церковь, сковывало льдом, колокола слышно было в трех ближайших селах – они звучали как слабый перезвон с колоколами их собственных церквей, а некоторые утверждали, что иногда ветер доносил раскаты колокольного звона и до горных пастбищ.

Первый звонарь оглох, отзвонив три службы. Пришлось сколотить помост в самом низу колокольни, там он и становился, залепив уши пчелиным воском и замотав голову и уши полоской кожи.

В звуках Сестриных колоколов не было ничего мрачного или пугающего. Каждый удар исходил из самой сердцевины обещанием несущей лучшую жизнь весны и долго раскатывался мелодичными перезвонами. Эти звуки проникали глубоко в сердце, навевая светлые образы, задевая потаенные струны огрубевших душ. В руках умелого звонаря колокола обращали сомневающихся в примерных прихожан. Объясняли же могущество звона Сестриных колоколов тем, что отлиты они из звонкого металла. В те времена этими словами обозначали серебро, которое по дорого обходившемуся обычаю бросали в расплавленный для отливки колоколов металл. Чем больше серебра, тем красивее звон.

Хитроумные литейные формы, да и вся бронза, уже стоили Эйрику Хекне целого состояния; он отдал за них больше, чем его дочери выручили за свои тканые картины. В беспамятстве горя он подошел к литейному чану и бросил туда все серебряные приборы, а потом, опустошив карманы, швырнул в кипящий сплав две пригоршни серебряных далеров, и они удивительно долго расплывались по поверхности литья, пока не ушли на дно, расплавившись, а на их месте показались пузыри.

* * *

Впервые о том, что Сестрины колокола предвещают беду, заговорили во время постигшего долину гигантского паводка. Снег стаял внезапно и угрожающе, по-летнему черное небо давило и мучило головной болью, и в ночь, когда река вышла из берегов, сельчан разбудил звон церковных колоколов. Зарядил дождь, и хуторяне едва успели покинуть свои дома до того, как их унесло водой. Кряжистые рубленые строения переворачивало вверх тормашками, бушующий поток швырял как прутики бревна из срубов. По озеру Лёснес плыли тяжелые белые комы, глубоко сидевшие в воде, – овцы. Только потом, когда люди прямо под дождем принялись пересчитывать друг друга и всю семью звонаря тоже посчитали, выяснилось, что звонарь к церкви даже не приближался. Пастор пошел проверить, что там такое, и оказалось, что дверь в церковь все время оставалась запертой.

Эйрика к тому времени давно не было в живых. Никому не ведомо, пожалел ли он когда-нибудь о том, что расплавил серебро, но так много этого добра ушло на Сестрины колокола, что хутор не раз оказывался на грани продажи за долги. Была бы возможность разделить Хекне на Верхний и Ближний хутора, так бы и поступили, но участки тогда оказались бы слишком маленькими, к тому же один из них располагался на слишком крутом склоне. В последующие годы два мелких хозяйства в Нижнем ущелье, сдававшиеся в аренду, и Большой выпас забрал в казну судебный пристав, так что за расточительность Эйрика Хекне заплатили его потомки. Кое-что семье все же удалось сохранить; у наследников подрастали свои наследники, и у каждого было собственное мнение об основателе рода. Мало кто считал церковные колокола лучшим вложением серебра: уж лучше бы оно пошло на нужды полей и скотных дворов. Как бы то ни было, эта история служила напоминанием о том, что тяжелый труд сносить легче, чем горе. Каждое воскресенье до хутора доносился утоляющий печали звон колоколов, которые Эйрик по праву называл Дочерними; это название умерло вместе с ним.

Деревянная церковь

Сестрины колокола исправно звенели над селом. Они звонили для живых, для умирающих и умерших, оповещали о венчаниях, крестинах и конфирмациях, о рождественской службе, а когда и о лесном пожаре, наводнении или оползне. В селе редко появлялись новые жители, редко кто покидал его; уехавшие никогда не возвращались, и, будучи детьми, многие думали, что все церковные колокола звучат так же, как Сестрины; так люди, живущие с видом на величественный пейзаж, не замечают в нем ничего особенного.

Колокола висели себе на колокольне, пока в 1880 году вместе со всем селом не были по произволу амбиций ввергнуты в водоворот резких перемен. Одному из колоколов суждено было оказаться под водой, а потом быть поднятым из нее, и оказалось, что единственным человеком, сумевшим повлиять на судьбу колоколов, была юная девушка из рода Хекне. Принесенная ею жертва была не меньшей, чем жертва родителей сестер Хекне, но она принесла ее втайне, и долгое время только один человек помнил о ее поступке. Ведь чтобы сохранить о ней память, требовалось понять, что ею двигало, а для этого нужно было знать предысторию деревянной церкви, прихожанкой которой была девушка, и самого села.

Жители Хекне ходили на службы в церковь села Бутанген, расположенного в узкой пади между Фовангом и Треттеном. В те времена село состояло примерно из сорока хуторов и насчитывало около тысячи душ вместе с арендаторами. Название села истолковывали каким-то запутанным образом, но рассказывать об этом доводилось нечасто, поскольку до этих краев добирались немногие. Между ведущей дальше в горы грунтовой дорогой и селом располагалось узкое, но длинное и глубокое озеро Лёснес с крутыми скалистыми берегами, поросшими лесом. Бутанген, то есть «жилая коса», получил такое название, поскольку являлся единственным местом на озере, где берег был достаточно ровным, чтобы можно было хоть что-нибудь построить. Постоянно здесь никто не жил, но раз уж тут располагался сарай для лодок и пристани и оттуда же зимой осуществлялись перевозки по льду, то и все село назвали так же. Саму церковь возвели выше по склону, отчасти ради того, чтобы ее было видно издали, но еще и потому, что после несчастья в Фованге люди знали, каких дел сильный паводок может натворить с церковным кладбищем.

Крестьянские семьи крепко держались за те клочки земли на склонах долины, которые их предки объявили своими. Некоторые хутора стояли на таких крутых и каменистых откосах, что за три поколения члены семьи едва успевали расчистить три небольших участка под посадки. Зато каменные изгороди возводили настолько высокими, что в Бутангене волкам не досталось ни единой овечки.

Изменения происходили исподволь. Село лет на двадцать отставало от соседних, которые, в свою очередь, лет на тридцать отставали от городских поселков Норвегии, отставшей от остальной Европы еще на пятьдесят. Одной из причин была почти непроходимая местность. Любознательным, если таковые объявлялись, требовалось выбрать тот берег реки Лауген, вдоль которого шел путь на север, а добравшись до фовангской церкви, если им удавалось ее найти и если у них еще не пропадало желание увидеть Бутанген, нужно было подняться по склону долины и двинуться по тропинке на дне расселины до хутора Уксхоль. Дальше тропинка шла по каменной осыпи и была практически невидима глазу. Большинство забирали там влево и оказывались в долине Уксхольдал, где никакого жилья не было. Только если свернешь вправо в определенном месте, перед тобой откроется вид на Бутанген, с церковью на склоне и лежащими окрест хуторами. Но прежде глаз путников обозревал глубокое-преглубокое озеро Лёснес и коварные Лёснесские болота. На этом месте почти все поворачивали назад, а немногочисленные смельчаки сдавались позже, не отыскав тропы и оказавшись ближе к ночи по колено в трясине и настолько облепленными комарьем, что кожа походила на шерсть.

Единицам удалось обогнуть озеро Лёснес или посчастливилось встретить расставляющего снасти неразговорчивого сельчанина и уговорить его перевезти их на лодке. Добравшиеся до места или женились, или погибали от ножа. Но это, конечно, преувеличение: на самом деле жилось в Бутангене хорошо. В речку Брейю, проточившую эту долину, впадало множество ручейков, снабжавших хутора водой. Река и все ее бесконечные разветвляющиеся рукава, протекающие между солнечными, покрытыми пышной растительностью или скрытыми в таинственной тени берегами, сообщали местности какую-то неброскую прелесть. За последней резкой излучиной река мощным потоком вливалась в озеро Лёснес. Пусть склоны этой небольшой долины и были круты и недоступны, зато они защищали ее жителей от ветра и при этом не застили солнца. Если же ехать по ней дальше, можно пообщаться с жителями Бреккома и Имсдала, чаще всего кивнув им издали или приветственно помахав рукой.

К тому же отсюда легко и быстро добираться куда потребуется зимой. Когда озеро Лёснес сковывало льдом, по замерзшей реке и болотам можно катить вниз, к Фовангу. Жизнь сельчан шла в такт с полугодиями. Зимой ездили в гости, договаривались о свадьбах, заготавливали лемехи и порох. Кого-то тянуло в дальние края, но побывавшие в этих дальних краях сказывали, что и там у людей схожие заботы, только, может, справляются с ними чуть иначе, а ради этого стоит ли уезжать. Как ни крути, везде надо вкалывать, а вкалывать можно и дома, где помогут родные и знакомые.

Так уж повелось в этих местах, что чужакам не доводилось влить свои легковесные гены в скрытный характер жителей Гудбрандсдала. Здесь не то что у побережья, где неспешность натуры разбавляли потерпевшие крушение моряки из Средиземноморья. В принявших их портах они на прощание оставляли в животах девчонок подарки – подарки, покидавшие эти животы в образе резвых детишек с угольно-черными волосами. Жители долины продолжали вести скрытую за каменными изгородями жизнь в неспешном ритме смены времен года. Каждый хутор обеспечивал собственные потребности, как отдельное государство, а склоны долины служили неприступной преградой, защищавшей от внешнего мира. Надежный барьер из строевых сосен укреплял веру в то, что лучше по старинке собирать мох, пока не упадешь замертво, чем менять что-то в своей жизни. Им было нипочем ходить по горам, преодолевая распутицу в дождь и слякоть; им нравилось разгребать снег, потому что это много легче, чем копать землю. Богатые хозяева не мешались с мелкой сошкой: в роду поколение за поколением держались за свой хутор. Время не играло никакой роли: начатую умершим членом семьи работу продолжали живые, зная, что потом за нее возьмется кто-нибудь из еще не рожденных. Насыпи из камней, которые начали складывать далекие предки, росли все выше, и потомки использовали те же приемы работы, а то и ту же тачку. Все это выкристаллизовалось в особую манеру говорить, держаться и даже воспринимать и чувствовать.

* * *

Во времена христианизации Норвегии жители Бутангена возвели из ядровой сосны изумительное творение – искусно отделанную замысловатой резьбой деревянную церковь с головами драконов и высоко вознесшимися шпилями. Еды хватало, о времени никто и не думал, так что кропотливой работе по дереву и камню посвящали месяцы и годы. Церковь была достроена в правление Магнуса V, и на лежене вырезали год: 1170. Угловые сваи и вертикальные стойки вырубали из гигантских сосен, которые росли тогда в Гудбрандсдале, и по норвежскому обычаю того времени церковь Бутангена богато украсили изображениями сцен из древних языческих сказаний. Получилось нечто вроде замаскированной под христианство обители вождя времен викингов. Резчики по дереву трудились лето за летом, украшая церковь морскими драконами и другими привычными для древней Скандинавии орнаментами. Наружная стена паперти во всю высоту была декорирована фигурами длинношеих львов, а вокруг полотна входной двери обвился громадный резной змей. По обеим сторонам алтаря стояли деревянные колонны с изображением бородатых ликов древних богов с широко распахнутыми глазами без зрачков. Все это было призвано служить защитой от злых сил, с которыми норвежцы сражались на протяжении столетий. Столяры старались ублажить всех богов сразу на тот случай, если Один и Тор все еще не утратили могущества.

В последующие столетия церковь не перестроили и не разорили. Как нрав селян избежал влияния чужеродцев, так и спрятанное в глуши средневековое строение спаслось от новомодных переделок. Красочный декор не смыли в Реформацию, лишая храмы души; и не наложил свою лапу на церковную утварь пиетизм. Восемь драконов задрали ощеренные пасти к небу, а наружная галерея и внешние стены благоухали смолой и дегтем, которыми их любовно пропитывали столетия напролет.

За пределами села история о церковных колоколах и сестрах Хекне была мало известна. Как-то в начале XIX века в село занесло художника, рисовавшего церковь, но этим он и ограничился. Зато сразу после этого другой человек, не входивший в число спутников художника, с какими-то тайными, по-видимому, намерениями расспрашивал да разузнавал про историю Сестриных колоколов, но и о нем потом больше ничего не было слышно, и вскоре народ засомневался, был ли такой человек вообще. К тому времени деньги на содержание церкви присылать давно прекратили. Приходилось довольствоваться тем, что удавалось наскрести прихожанам, так что по состоянию храмов можно было судить, хорошие ли или тяжелые стоят времена. В этот век долина Гудбрандсдал обнищала, истощенная перенаселением, наводнениями, сухой гнилью, пьянством и вымерзанием посевов. Рамы стеклянных оконцев, отбрасывавших красивый отсвет на церковные скамьи, расшатались, во время службы в них проникал северный ветер. Дранка крыши расползлась, в неразличимые глазом щелки просачивалась дождевая вода. Погода не могла совладать только с церковными колоколами. Вокруг же царила разруха. Вода находила все новые пути внутрь, в сложные конструкции каркаса, в которых мало кто разбирался; из-за трещин, возникавших от лопающегося на морозе льда, стены так рассохлись, что в щели задувал снег. За несколько десятилетий порывы ветра и ливневые шквалы обломали драконам головы: одна за другой они упали на землю и бессильно раскатились между могилами. Да и сама церковь как-то осела без этих драконов, словно в мрачном ожидании беспросветного будущего.

Серебряный звон

Начало этой истории возвестили Сестрины колокола, призывая на службу в первый день нового, 1880 года. Их звон долетел до конюшни в Хекне и вызвал перепалку между двумя из восьми отпрысков семейства.

– Освальд, – сказала Астрид, – подвез бы ты нас!

Брат отвечал, что поздновато она спохватилась.

– Что ты вредничаешь? – не отступала она. – Хватит пререкаться, запрягай сани!

Освальд протянул руку и показал порванную супонь и шлею без застежки:

– Я б и подвез, чего там, кабы Эморт вчерась признался, что попортил сбрую.

– Чать не последняя шлея-то. Поехали!

Из конюшни слышалось фырканье Блистера, лошади долинной породы, на которой они ездили в церковь охотнее всего. Астрид отряхнула солому с нарядной юбки. Освальд пробурчал что-то себе под нос.

– Что ты там зудишь? – сказала она. – Без конца долдонишь про все, чего нам не хватает, чтобы «заново встать на ноги», а сам даже сани запрячь не могёшь!

– Дак рваное все, чё я сделаю-то.

– Ну и ладно, я и пёхом дойду! – сказала Астрид, развернувшись к калитке. – И Клару с собой возьму.

Освальд бросил сбрую на пол.

– Я и пёхом дойду, – повторила Астрид. – А тебе перед отцом отвечать придется. Это ж о нем языком чесать будут, если я на службу не на лошади приеду.

Она заспешила вон. Под ногами поскрипывал снег, Астрид поплотнее обмоталась платком. Едва отворив утром дверь, она поняла, что на дворе не просто холод, а лютая стужа. Крепкие морозы – дело обычное под Новый год. Ветер бил ей в лицо наотмашь словно хворостиной, разреженный воздух больно резал легкие. На самом деле она страшилась идти в церковь: на рождественской заутрене она замерзла там так, что пальцы ног как огнем горели дня три-четыре после этого. Но идти придется из-за того, что древняя старуха Клара Миттинг, приживалка, жаждала послушать службу, но одна, без поддержки, не дошла бы по скользкой дороге.

Между рублеными домами продолжал разноситься мощный звон Сестриных колоколов. Первая серия ударов напоминала прихожанам, что от Хекне до церкви недалеко, но церковка маленькая, припозднившимся трудно будет найти свободное место. Вообще-то у Астрид как старшей дочери на большом хуторе Хекне не было необходимости тащиться по морозу, чтобы помочь такой, как Клара. Но в церковь ходят не только ради псалмов и молитв, бывают и другие причины, и тогда, может статься, лучше сидеть в первых рядах.

Быстро пройдя мимо амбара, она двинулась по расчищенной от снега узенькой тропке к скотному двору, где вместе с коровами жила Клара и кое-кто из работников. Снегу той зимой намело горы, и она услышала, как на сеновале дерутся хуторские коты. Им ведь теперь, когда их владения засыпаны снегом, только и остается пробираться у самых стен. Коты скучали и досаждали друг другу.

Колокола на время замолчали. Еще будучи маленькой, Астрид заметила, что, когда снега выпадет очень много, колокола звучат иначе. Меньше отзвуков давали сельские домишки, приглушеннее звучало эхо, отражавшееся от горных склонов и поверхности озера Лёснес; Астрид словно тянуло ближе к колоколам, прямо в трепещущую сердцевину серебряного звона. Она хорошо знала историю о риксдалерах, брошенных в плавильный чан и подтолкнувших хутор на грань разорения, из-за чего теперь ее отец и братья с досадой поглядывали на лодочные сараи по берегам Нижнего ущелья, отправляясь в долину Имсдал, где рыбачить было вольготнее, но куда путь занимал целый день, а улов никогда не бывал таким богатым, как в ущелье. Двадцатилетняя Астрид была одной из немногих в роду, кто гордился безумным бескорыстием своего предка, но не в ее характере было топтаться на кладбище, беседуя с мертвыми. Думами она всегда уносилась далеко, мысли будто бежали вперед, не успевала она еще их уловить. Бабушка Астрид была против того, чтобы та ходила в воскресную школу, потому что полученные там знания только разожгли бы у нее тягу к новым знаниям, а всем известно, что молодой сельской девушке такая тяга совсем ни к чему.

Никто не мог тягаться с Астрид Хекне, когда она девочкой сновала повсюду и совала нос во все дела, расспрашивала, почему что-то делается так, а не иначе. Перелезет, бывало, через ограду и несется прочь так, что только камешки летят из-под ног, – возмутительная, дурная манера, – а она бежит себе, лишь кусочки мха разлетаются в стороны; бежит туда, где заканчивается полоса возделанной земли и за оградой берег резко спускается прямо к реке. Оттуда видать уже озеро Лёснес, а сквозь расселину в скалах можно, приглядевшись, угадать очертания Фованга и Лосны.

Ей нравилось смотреть в сторону Лосны, ведь она знала, что́ по пути туда увидишь. В те годы оттуда нет-нет да и поднимется облачко пара и угольной пыли – результат непомерных усилий трудяг, укладывавших на участке, ведущем в недоступную даль, аршин за аршином узкие рельсы, не шире ее руки ниже локтя. Люди говаривали, что железная дорога тянется до самой Кристиании и оттуда в Швецию, а потом еще дальше на юг.

Когда Астрид была маленькой, ей казалось непостижимым, что существуют в мире тягловые животные, которым не требуется к вечеру отдохнуть. Она пыталась представить, будто едет на этом поезде, и не могла избавиться от мысли, что настоящая жизнь проходит где-то в другом месте; что каждый день, проведенный здесь, только оттягивает начало этой жизни. Но где такое место, она не знала; эти мечты были всего лишь лестницей, ведущей вверх и заканчивающейся в пустоте. Мысли день ото дня летали в разных направлениях; единственное, что она точно знала, – это что она ищет что-то, а здесь, в их селе, этого не найти. Каждый день, клонящийся к вечеру, знаменовал для нее крушение надежд, ведь ничего нового никогда не происходило. Перед сном в ее душе появлялся еще один грамм горя, и она знала, что накопившиеся за годы граммы сделают ее такой же, как и других девушек, неповоротливой и рано состарившейся.

Повзрослев, Астрид отказала двум завидным женихам, одному из Нордрума, другому из Нижнего Лёснеса. Теперь уж к ней давно никто не сватался, что люди объясняли ее непоседливостью и острым языком. Эти качества были малопривлекательными для неженатых парней с ближайших хуторов, типичных гудбрандсдальцев – высоких, выносливых трудяг, которые лучше промолчат, чем промолвят слово. Да и внешность у нее была необычной. Хотя нужно быть совсем уж уродиной, чтобы в этих местах остаться в девках, – в жены здесь предпочитали брать плотных бабенок с широким задом и сильной спиной, желательно пышногрудых. Астрид же была длинноногая и голенастая, с четко вылепленным лицом и темными курчавыми волосами; где-то еще ее назвали бы хорошенькой. Глядишь, нашелся бы мужичок, что счел бы ее красивой и оценил необычный изгиб бровей, манеру вздергивать подбородок, быстро золотящуюся на солнце кожу. Но после двух отказов общее мнение о старшей девке Хекне сводилось к тому, что она непокорна и своевольна, а всем известно, что жениться надо на привычных к любой работе девушках, которые без лишних слов наточат косу, не пикнув, нарожают детишек и, не успеет после родов остыть послед, прямиком пойдут на скотный двор.

* * *

Помогая Кларе выйти со скотного двора, Астрид обратила внимание на то, что старая одета лучше обычного: одолжила у кого-то башмаки и юбку. Укутанные в сермяжный полушалок и платок, они двинулись навстречу северному ветру. То и дело их обгоняли конные сани, но Астрид смотрела прямо перед собой. Клара, казалось, не замечала холода; без устали ковыляя вперед, она поминутно дергала Астрид за рукав и спрашивала – слишком громко, – кто это промчался мимо. Астрид не успевала отвечать. Детей в семьях рожали так много, что не всем хватало места в санях, не поместившиеся семенили следом на своих двоих. Поди разгляди, кто из них кто, когда лицо замотано платком или куском ткани, а нос и брови заиндевели. До церкви еще идти и идти, а мочки ушей уже сильно покалывало, и Астрид уже страшилась того, как больно будет, когда по возвращении домой обмороженная кожа начнет отходить.

Из обрывков разговоров Астрид уловила, что температура теперь градусов сорок ниже нуля. У них дома градусника не было; старый лопнул, когда они забыли на ночь занести его в дом. И она понимала, что, значит, в ту ночь было холоднее минус тридцати девяти, поскольку ртуть замерзает при этой температуре.

От холода им было не спрятаться. Хотя издали Хекне выглядел вполне достойно, жизнь хутора определялась временем года. Амбар огроменный, но редко полон запасов еды. Годный на дрова лес сильно повырублен, и зимой они могли позволить себе отапливать только один этаж. Темнело рано, и каждый вечер семья сидела, сгрудившись перед очагом, где было тепло и светло. Мужики строгали мелкие инструменты и кухонную утварь, время от времени поднимаясь, чтобы подмести стружку и бросить ее в мгновенно вспыхивающий огонь. Малыши шумно ссорились из-за шкур, в которые они кутались, толкаясь, пихаясь, кашляя и передавая друг другу всякую летучую заразу. Астрид больше всего страдала из-за того, что деться было некуда. Ее ругали, если она порывалась уйти, прихватив с собой сальную свечу: нечего расходовать такой дорогой товар на себя одну. С приходом зимы на село опускалась кромешная тьма, в которой мерещились всяческие ужасы и привидения. Поэтому Астрид ежевечерне сидела у огня в колышущейся массе людей, в окружении тихо подпукивающих младших братишек и сестренок, слушая бесконечно повторяющиеся рассказы стариков, тихое пение престарелой тетушки и строгие окрики матери, призывающей прекратить наконец возню.

Нет, часто думалось ей, хуже всего, что нет простора. И света нет.

Снова зазвонили колокола – напомнить людям, что пора поторопиться. Мощный звон поднимался над снежными сугробами, миновав их, разносился до самых гор, возвращаясь эхом, сплетавшимся с новыми ударами.

– Да, вот старый звонарь, тот был хороший, – пробормотала Клара, когда снова стало тихо и они могли расслышать друг друга.

– Хороший, говоришь? А чё в нем такого хорошего было?

– А он людям святой налет раздавал. Ага, правда. Испросит, бывало, у колокольного духа позволения, соскребет налету да и раздаст болезным.

Клара была родом с хутора Миттинг, еще более захудалого, чем Хекне, и ее с младшей сестрой пристроили в приживалки. Была она совсем уж лядащая, не помнила даже, в каком году родилась, но ясно, что глубокая старуха, ведь даже сестра ее дожила до шестидесяти двух. Всю свою жизнь была Клара доброй и тщедушной малоежкой, от которой в хозяйстве толку мало: ходила по воду да сидела в уголке, вязала, коли прострел не донимал. Еще страдала она малокровием, вечно с голубоватыми кругами округ глаз.

– Не пойму, о чем это ты? – спросила Астрид, поправив на ходу платок. – Как ты сказала-то?

– А вот, святой налет. Ага. Он изнутри на церковных колоколах проступал.

– Так это ж купорос. Вроде ржавчины.

– Ржавчина? Ну нет. В нем такие силы благие. Звонарь, он чашу подставит и соскребает его туда, а потом, когда в чашу на свету-то глянешь, там такое сухое крошево вроде. Добрые силы в этом крошеве, добрые. И могучие. Да уж. В старые времена люди его мешали с жиром. Раны им смазывали. А некоторые так даже и ели. Все одно польза от него была. А ты, Астрид, попроси-ка у нового звонаря, а? Может, поднимется туда да принесет мне святого налету. Чтобы прострел вылечить. Попроси.

– Ну ладно, посмотрим, – сказала Астрид.

– Колокол бьет, вечность грядет, – произнесла Клара.

Астрид поежилась и прекратила расспросы. «Новый звонарь» был звонарем уж лет тридцать, не меньше. По сути, Клара исповедовала ту же самую старую веру, что и дед Астрид, но в голове у нее все смешалось, и не поймешь, то ли ей что-то сей момент втемяшилось, то ли это старинное поверье. Целыми днями она крестилась над молочными бидонами да отначивала кашу для гномов ради того, чтобы задобрить потусторонние силы. Хоть она и была не вполне в себе, обращались с ней хорошо, поскольку многие в Бутангене, и особенно дедушка Астрид, были уверены, что всем людям от рождения даровано способностей поровну, просто проявляются они по-разному и некоторые бывает непросто обнаружить и понять. Дети, которым плохо давалась речь, могли стать непревзойденными музыкантами или резчиками по дереву, слепые умели заговаривать лошадей, а чудаки вроде Клары общались с высшими силами, сердить которые не стоило.

Клара унялась наконец, и они подошли к церкви с ее таким узнаваемым красным шпилем. Стены, обращенные на запад, почернели от смолы, зато стенам, на которые попадало солнце, летний зной придал золотистое сияние. Сверху на эту цветовую гамму лег слой белой изморози, а из отводных труб, выступавших из стен, струился дымок.

«В церкви ли он уже? – спросила себя Астрид. – Так же ли ему холодно, как ей?»

Церковь она изучила хорошо, и того лучше пасторскую усадьбу. Два года она отбыла там служанкой. Один из немногих постов, подобающих старшей дочери со знатного хутора Хекне, хутора, на котором в лучшие времена нашли бы возможность позволить старшей дочери жить в праздности. Два года шитья, мытья и ухода за мебелью. А с прошлой весны все сильнее стало биться сердце за шитьем, мытьем и уходом за мебелью. Пока поздней осенью с ней спешно не рассчитались и не пришлось ей вернуться на хутор Хекне, к сельским трудам.

Теперь же Астрид с Кларой потопали ногами, отряхивая снег, и зашли на паперть, но, когда переступали порог, Клара низко присела и пробормотала что-то о Вратном змее. Астрид, поддерживавшей Клару под локоток, показалось сначала, что та падает, и Астрид пыталась удержать ее.

– А чё ж, ты рази не поклонишься Мидтстрандской невесте? – спросила Клара, ковыляя внутрь со странно подогнутыми коленями.

Оглядев собравшихся, Астрид никого с хутора Мидтстранд не увидела.

– Поднимайся, – прошипела Астрид. – Люди же смотрят!

– К ней с уважением надобно, к Мидтстрандской невесте, – сказала Клара. – Непременно ее привечать. А то осердится на тебя, знаешь.

– Тсс!

– Вратного змея нету, а все едино он тута, – пробормотала Клара.

Астрид тянула Клару за собой. Ей непонятно было, Мидтстрандская невеста и Вратный змей – это одно существо или нет, но спрашивать не хотелось. Клара любила присочинить что-нибудь на ходу, стыдно будет, если она не прекратит бубнить.

Оказалось, что церковь полна.

Постоянного места у хуторян из Хекне больше не было. Пришлось им отказаться от своей скамьи в тот год, когда они затянули с уплатой обувного сбора. Табличку с названием их хутора, прикрепленную к дверце скамьи, закрасили, рядом прикрутили другую. Справа, в мужских рядах, были свободные места, но женщинам следовало садиться слева, а там место оставалось только у самой стены, где всего холоднее. Астрид с извинениями пробиралась туда, волоча за собой Клару; глядя в потолок, люди подбирали ноги под себя.

– Ну ты чё, неужто мне тута сидеть?

– Клара! Давай садись, – тихонько шепнула Астрид, почти не разжимая губ, – ты ж видишь, других свободных мест нет!

– Ну как, а вона впереди-то? – громко сказала Клара, показывая на более удобное место, которое они прозевали; теперь там усаживались две девушки с хутора Ближний Румсос.

Астрид протолкнула Клару к холодной стене, собиралась поменяться с ней местами, но старушка уже устроилась там, бормоча что-то и кивая своим словам.

Заглушая бормотание Клары, зазвонили колокола, и тут ввалилось припозднившееся семейство в восемь душ; в проходе они разделились, и две девчонки нагло уселись с краю, потеснив весь ряд, так что Астрид с Кларой прижали к стенке вплотную. Астрид даже через одежду почувствовала, насколько Клара исхудала, как выпирают кости бедра и плеча.

Люди тряслись от холода, изо рта валил белый пар. Центральный проход едва освещался мерцающими сальными свечами, слышно было только, как тихонько переговаривались прихожане да шуршала сермяга. Только зажиточные сидели более или менее спокойно, завернувшись в меховые полости.

Астрид нравилось в деревянной церкви, но только в теплое время года. Само по себе христианство ее не увлекало, но, когда ей было тепло, она представляла себе, что́ могли видеть эти стены, отыскивала взглядом не замеченные раньше узоры в резных украшениях и красочном декоре, любовалась всей этой красотой, от которой в общем-то пользы никакой не было; и ей нравилось разбирать написанные замысловатыми закорючками эпитафии.

Дверь на паперть затворили. Церковный служка явно старался раскочегарить высокие чугунные печки-этажерки еще с пяти утра, но стены не держали тепла.

Ну что ж, придется терпеть холод. И холод, и напоминание о несбывшейся мечте, которое вот-вот предстанет перед глазами. Придется терпеть это так же, как придется терпеть остаток жизни. Такая уж ей выпала судьба, что толку жаловаться. По-другому не вышло. Вот и сидит она в этот самый холодный день года в доме, который, должно быть, самый холодный у Бога. Ей бы хотелось надеть что-то потеплее, но такой теплой одежды у нее не было; ей бы хотелось любимого, но она сомневалась, что он ей достанется. И еще ей хотелось лета. Лета в конце концов дождешься, в отличие от любимых и одежды. Вообще-то лето вполне заменит и то, и другое. Жаркое солнце, шелест осиновой листвы; намыться до блеска, вольно бродить босиком где захочется.

Послышались раскаты звона к молебну. Трижды по три удара перед началом богослужения. Старый пастор был датчанин, поэтому звонарь следовал датскому обычаю перед началом службы бить в колокол девять раз. После этого до появления пастора воцарялась тишина.

Но Астрид предчувствовала, что в этой тишине к ней посватается старый знакомый. Прижмется к ней и проберется под одежду.

Мороз.

Ага, вот он, невидимый, жестокосердный, как стальное лезвие. Она пробовала съежиться, чтобы кожа не касалась одежды, но из щелей в полу тянуло холодом, пробиравшим до колен, до коченеющих пальцев рук и ног.

Астрид знала, что ее ожидает. Холодина, проникающий сквозь кожу и мышцы, до самого мозга костей. Да что там, промерзает и сам этот мозг, похожий на тот, что они высасывали из вареных овечьих костей после забоя. И стоит холоду там обосноваться, так и засядет во всех косточках; они одеревенеют намертво, потом несколько дней будет не разогнуться.

Вот и он идет наконец. Не идет, а является из потайной каморки и ступает мимо алтаря. Выжидающе. Словно с самого рассвета был в церкви. Облачение, Библия и внимательный взгляд.

Кай Швейгорд.

* * *

Он откашлялся и начал богослужение. Астрид почти сразу заметила, что сегодня у него на сердце особенно неспокойно. Вообще же единственным недостатком, который можно вменить новому пастору, как его наверняка будут называть еще долгие годы, были нескончаемые обедни. Говорил Швейгорд четко и ясно, употребляя высокопарные обороты. При нем службы пошли совсем иначе, чем при прежнем пасторе, чьи проповеди нагоняли сон. Тот старозаветный сухарь, так и не отделавшийся от неразборчивого датского выговора, в проповедях талдычил исключительно о долге христианина и карах, что ожидают верующих недостаточно истово.

Нет, Каю Швейгорду задора было не занимать, задор бил ключом, как рождественское пиво из бутылки. На солнце его лицо быстро загорало, а он любил и рукава рубашки закатать, так что руки тоже легонько бронзовели; он ежедневно брился опасной бритвой, двигался легко и стремительно, мысли выражал понятно и четко, а когда приходилось крестить беспокойных детишек, не боялся, что его забрызжет вода из купели. Он держался иначе, чем другие священники, но не возникало никакого сомнения в том, что он пастор. В соответствии с саном он возглавлял комитет вспомоществования бедным и не гнушался навещать самых неимущих сельчан, а такие, бывало, вдесятером теснились в одной комнате.

Такая о нем шла молва.

Астрид повернула голову, чтобы видеть его лучше. В селе он появился в мае; слуги рядком выстроились перед пасторским домом, встречая его, и она в своем переднике тоже там стояла. Они знали, что он не стар, но и не слишком молод, и ожидали, что он привезет с собой огромный воз вещей, расфуфыренную супругу и выводок детишек, но из повозки легко выскочил веселый мужчина в черном с двумя чемоданами в руках, а больше он с собой почти ничего не привез.

Маргит Брессум тут же рассудила, что это ее великий шанс. Это была голосистая самоуверенная вдова с обвислыми грудями, игравшая совершенно незначительную роль в хозяйстве. Старый пастор лучших слуг забрал с собой, и по прибытии Швейгорда Брессум встала так, чтобы поздороваться с ним первой, прикинулась очень занятой и знающей и назвалась старшей горничной Брессум.

Так на Пасторке, как пасторскую усадьбу окрестили местные, было положено начало новой эпохе. Брессум с важным видом известила, что присмотрела для жилой комнаты новые занавески, спросила нового пастора, желает ли он печенку с кровяной колбасой на ужин, да и вообще, какие у него будут для них пожелания. В семье прежнего пастора было шесть человек, и несколько дней ушло у Швейгорда на то, чтобы убедить старшую горничную Брессум не заводить ради него одного канитель с рождественским поросенком и марципанами. Новоявленный духовный пастырь поведал, что не женат, посмотрел на собравшуюся супругу предшественника и, слегка помедлив, добавил:

– Пока.

Потом оказалось, что такие мелкие обмолвки у него частенько проскакивают. Он мог сказануть что-нибудь вовсе безобидное, но, поскольку при разговоре постоянно окидывал взглядом окружающих, да и во время проповедей тоже, его словам нередко приписывали вредоносную подоплеку. Как бы то ни было, светскую жизнь он вести не собирался, предпочитая «бережливое хозяйствование по средствам». Единственное, чего он пожелал для себя, – это чтобы ему по новомодному обычаю подавали на завтрак куриное яйцо. На скотном дворе отвели угол для птицы, в остальном все шло своим чередом. Надежды Маргит Брессум на то, что ей доведется третировать целую ораву служанок, постепенно угасли, а бурная деятельность свелась к обеспечению пастора тремя ежедневными трапезами. Как она ни раздувала важность этой миссии, продолжая величать себя старшей горничной, руководить ей парой-тройкой девушек, не больше.

Астрид продолжала делать то же, что и всегда: шила, мыла и следила за мебелью в парадных покоях, сажала и пропалывала цветы на клумбах в саду – расторопно и не церемонясь. Иной раз взглянет издали на нового пастора исподтишка, а тот лишь слегка кивнет – и с глаз долой, только фалды развеваются. Так продолжалось до того дня, когда она на отполированном до блеска комоде в прихожей не увидела номер «Моргенбладет». Раз в неделю Швейгорду привозили плотный сверток газет. Он прочитывал их по одной в день, как бы ни хотелось ему узнать, что происходит в мире, и на сколько бы дней ни припозднилась почта.

Итак, на комоде лежала газета. Сложенная вчетверо, полная буковок, сбегавших вниз пятью узкими колонками; Астрид подошла поближе и принюхалась. Типографская краска еще не просохла, и бумага распространяла легкий аромат, напоминавший запах свежих грибов. Астрид торопливо огляделась и развернула газету. «Моргенбладет» состояла из двух больших листов. Первая страница была плотно заполнена тем же готическим шрифтом, что и книга для чтения в летней школе. На другой странице Астрид увидела прямоугольнички, внутри которых текст был набран на языке, который она сначала приняла за иностранный, но быстро сообразила, что это новые буквы – учитель называл их латинскими и характеризовал как «простецкие и кричащие».

Астрид они не показались ни «простецкими», ни «кричащими». Вовсе нет. Прямоугольники, заполнявшие всю газетную страницу, были, должно быть, объявлениями. Большой газетный лист напоминал здание со множеством распахнутых оконцев, из которых долетал то свежий воздух, то загадочные звуки. В Кристиании проводили розыгрыши произведений живописи, устраивали балы и концерты, торговали апельсинами из Валенсии и можно было даже купить яйца английских уток для выведения утят. Продавали скрипичные струны из свежих поросячьих кишок, декоративные растения в горшках, не садящееся при стирке нижнее белье и еще новые французские корсеты: о значении этого слова Астрид только догадывалась.

Она прочитала, что в семь часов можно послушать лекцию об экспедициях к Северному полюсу, и в этот момент напольные часы пробили семь. На лестнице послышались шаги; Астрид сложила газету и вернула ее на комод, но, выходя, столкнулась в дверях с новым пастором; дуновение воздуха из открывшейся двери всколыхнуло уголок тонкой газетной бумаги, и их взгляды встретились.

До этого момента они приветствовали друг друга лишь кивками, теперь же Швейгорд стал без лишних слов и не чинясь отдавать прочитанные газеты Астрид. Заодно он расспрашивая ее о жизни села. О названиях хуторов, об их хозяевах, интересовался, много ли у них детей; задавал вопросы об отношениях между людьми, поскольку он, по всей видимости, никак не мог в них разобраться. Странный у них получался обмен: он хотел получить представление о мелких хитросплетениях местной жизни, а за это дарил Астрид знания о большом мире. Об этом мире она читала с упоением, тянулась к нему обеими руками, а когда газета бывала прочитана и следовало вновь браться за иглу, она все сильнее ощущала себя чужой в этом месте и в этом веке, а позже и в своей одинокой постели.

По воскресеньям она не сводила со Швейгорда глаз. В конце службы он всегда оставлял время для того, чтобы немного поведать о большом мире, коротко пересказывая заметки о событиях в Кристиании и за границей. Но поскольку Астрид прочитывала газеты, она знала, о чем он будет рассказывать, и всю неделю предвкушала эти минуты, словно у них с пастором была общая тайна.

Маргит Брессум сообразила, видимо, что общие интересы могут повлечь за собой нечто более серьезное. Хотя ничего еще не произошло, никто не пытался ничего изменить, ничего лишнего не было сказано.

А все же вряд ли много времени прошло бы, пока что-нибудь не было бы сказано или изменено. Маргит Брессум заявила Астрид, что «больше работы для нее нет», поскольку пастор живет один и запросы у него скромные.

– Вот супруга евонная приедет, тогда посмотрим, – сказала она.

У Астрид дернулись губы, и старшая горничная повернула нож в ране:

– Он, вишь, помолвлен.

Вот тогда-то Астрид и смекнула, что если где-то есть тупик, то должен быть и выход из тупика.

* * *

Наконец подошло время торжественного псалма. Астрид подпихнула Клару, и та с трудом поднялась на ноги. Пришлось помочь ей найти нужную страницу в Псалтыри. Ошибаются те, кто обычай вставать в храме связывает с желанием прославить Господа, подумала Астрид. Встают, промерзнув до костей, чтобы размять ноги и хоть чуточку разогнать кровь.

Клара дышала носом, и от выдыхаемого пара волоски у нее в носу покрылись белым инеем. Хотя она и не умела читать, ей нравилось держать в руках Псалтырь. Служба шла своим чередом, и к следующему псалму зубы у всех стучали так, что слов не разобрать. Пол промерз настолько, что Астрид казалось, будто она босая. А когда она попробовала пошевелить пальцами ног, то вообще ничего не почувствовала.

Началось крещение детей. Крестить под Новый год считалось благом, и своей очереди ожидало девять младенцев. В начале богослужения детишки орали и вопили, но от холода примолкли. Поднесли первого малыша, но церемония все не начиналась.

От купели донеслись приглушенные голоса.

Астрид вытянула шею и увидела, что Швейгорд переложил малыша в другую руку. Костяшками пальцев он разбил лед, образовавшийся на поверхности воды в купели; все услышали, как разнесся хруст ледышек. Потом пастор окрестил мальчика и сказал, что отныне тот воспринят в ряды рабов Господних. Поднесли следующего ребенка; дрожа от холода, произнесли неверными голосами его имена. Церемония не затягивалась, и некоторые, похоже, называли даже не все имена, которые собирались дать ребенку. Последнюю малышку привезли из Трумснеса, и Астрид знала, что ее собирались наречь Юханной в честь бабушки, но отец девочки так озяб, что первый слог не сумел выговорить, и Швейгорд окрестил ее Анной Трумснес.

* * *

Церковь накрыл холодный шквал, и прихожане совсем закоченели. Печи уже выгорели, а церковный служитель не смел возиться с дровами, боясь помешать службе. От сильного порыва ветра заскрипели стены, ледяной воздух ворвался внутрь помещения и едва не загасил свечи на алтаре.

Швейгорда это не остановило. Казалось, он не замечал холода. Наоборот, холод будто придал ему новых сил. Астрид вспомнилось, как они вместе складывали длинную парадную скатерть и его лицо постепенно приближалось, с каждой следующей складкой в нем оставалось все меньше пасторского и появлялось все больше мужского; под их трепещущими пальцами полотно вздымалось и опадало, выставляя напоказ их возбуждение: так с плеском встречаются волна с волной.

Астрид огляделась. Селяне изо всех сил старались не ерзать на скамьях. Они привыкли терпеть. Жизненные невзгоды поджидали их всюду: приходилось переносить и зубную боль, и прострел, и костоед в коленях. Так что они сидели на своих скамьях и терпели. Терпели, хотя щеки сначала побелели, а потом посинели. Ребятишки отсутствующим взором смотрели прямо перед собой, постепенно теряя власть над телом и начиная непроизвольно раскачиваться из стороны в сторону, словно на корабле, подбрасываемом волнами. Когда пришло время петь «Скрылся Старый год в волнах» – один из новых псалмов, слова которого никто еще не выучил наизусть, пальцы у органиста закоченели так, что выводимую им на фисгармонии мелодию многие не узнали и вместо этого псалма пели следующий номер из указанных на табличке.

Один только охотник-медвежатник Халлстейн Хюсе не дрожал от холода: он закутался в шубу, а четверых сыновей накрыл огромной полостью. Клара Миттинг не сумела подняться для пения, и Астрид в полутьме не стала ее тормошить.

С воем налетел новый порыв ветра, сильнее прежнего.

– Скреженощь, – шепнула Клара. – Скоро ужо.

Астрид только кивнула. Старуха съежилась, прислонила голову к стене.

И тут в церковь начал заметать снег. Кристально-белые зернышки оседали на головы собравшихся, на распятие и запрестольный образ, на Библию в руках Швейгорда, и в кои-то веки он прервал чтение.

Люди подняли головы к сводам церкви, откуда опускался снег, и быстро смекнули, что это не снег, а иней. Должно быть, шквал так тряхнул церковный чердак, что изморозь смело и осыпало вниз рыхлой массой.

На пол планировали последние снежинки, некоторые опускались на сальные свечи. Они начинали угасать, шипя и брызгаясь, но вспыхивали вновь.

Кай Швейгорд окинул собравшихся взглядом. Развел руками и громко произнес:

– Воздадим хвалу испытанию, которое нам ниспослано, и выстоим вместе! Это знамение от Господа Бога; примем его, как принимал Божьи знамения Моисей, а я обещаю: к следующей зиме мы будем собираться в лучших условиях. Уже этой весной ожидаются события, которые избавят нас от нищеты.

Потом он неровным голосом продолжил чтение. Астрид пыталась угадать, что он имел в виду. Пару раз она уже видела его таким воодушевленным и разгоряченным, когда он ожидал с визитом главу местной управы или других мужчин в дорогих костюмах.

Она осмотрела продрогших от холода прихожан. Их волосы и плечи покрылись инеем. У многих уже не было сил слушать, а те, что слушали, наверное, сразу же забывали сказанное пастором.

Швейгорд замешкался на кафедре. Они исполнили едва ли половину из объявленных на табличке номеров, но снова налетел ветер, пастору пришлось опять сдувать с Библии снег, и он начал понемногу сворачивать службу, сбив с толку органиста; пришлось сказать ему открытым текстом, что четыре псалма они пропустят.

Последняя четверть часа превратилась в демонстрацию способности Кая Швейгорда черпать новые силы из преодоления трудностей. Слово Господне звонко разносилось между колоннами, явив союз воли и веры. Под конец он под мерцание восковых свечек запел в одиночку.

Когда наконец зазвонили Сестрины колокола, народ повалил вон, стараясь двигаться быстрее, если позволяли закоченевшие колени. То же сделала и Астрид, подталкивая людей вперед и крутя туда-сюда ногами и бедрами, чтобы разошлись, разогрелись мышцы. Ощущение было, будто сама церковная скамья примерзла к попе, а годовые кольца деревянного сиденья впечатались в кожу. Добравшись до прохода, Астрид обнаружила, что Клара за ней не идет. Астрид заторопилась назад и потянула старую за рукав.

В это мгновение жизнь Астрид перевернулась, ибо тот грамм, что еженощно утяжелял ее дух, окрасился с этой секунды в голубоватый оттенок уныния. Одновременно в ее памяти навеки запечатлелась отчетливая картина того, что произошло, когда она сильнее потянула Клару за руку. Тело старушки завалилось вперед и зависло на щеке, примерзшей к церковной стене. Должно быть, в последние мгновения жизни ее дыхание попадало прямо на доски. Тело повисело так немножко, а потом голова с хрустом отделилась от стены и ударилась о скамью впереди.

Услышав вопль Астрид, к ней подбежал церковный служитель, а следом за ним и Кай Швейгорд. Звонарь ничего не заметил и продолжал бить в Сестрины колокола. За всем этим звоном Астрид расслышала лишь обрывки того, что говорил пастор.

– Когда наступит весна, – сказал Кай Швейгорд, приобняв ее за плечо, – и ты, Астрид, и все мы будем освобождены, избавлены от таких страданий.

Утлая лодчонка в бурном море

Церковный служка и третьего, и четвертого января силился подготовить могилу для Клары Миттинг, но земля промерзла так глубоко, что не помогли даже костры, горевшие двое суток подряд. На голову и плечи служки, стоявшего в облаке пара над дымившимися головешками и мерно долбившего киркой землю, падал снег. Зрелище было ужасное – казалось, прямо под церковью разверзся ад. Увидев это, Кай Швейгорд отправил служку прочь, дабы не превращать подготовку к похоронам в потеху для народа.

– Придется повременить с ее похоронами до весны, – сказал Швейгорд.

В очередной раз он столкнулся с дилеммой, которую находил самой мучительной для священнослужителя: когда духовное вынуждено было отступить перед материальным, перед действительностью. В своем служении он ежедневно сталкивался и с тем и с другим, и если одно с другим было не совместить, верх неизменно одерживали силы природы: исполняя победную пляску на крышке гроба, они отбрасывали длинные колеблющиеся тени. Ему хотелось, чтобы было иначе, чтобы смерть была более красивой, более смиренной. Чтобы душа сохранялась в чистоте, чтобы мертвая оболочка не марала ее.

– Как пастор пожелают, – кивнул церковный служка, опершись на кирку. – Но как-то сумнительно, что люди будут столько времени ждать, чтобы умереть.

– Над смертью и холодом ни ты, ни я не властны, – сказал Швейгорд. – Нам как служителям Господа придется все похороны отложить до весны.

Подобное решение далось ему тяжело. Это, пожалуй, было его первой крупной неудачей в Бутангене. Но он чурался выражений вроде «тогда поступим как прежде» или «придется, наверное, вернуться к старому обычаю». Кай Швейгорд ни за что не сказал бы такого. Он был посвящен в сан годом раньше, одним из ста сорока восьми молодых людей.

Сами они не могли выбирать место служения, так что нерадивых и отстающих отправляли в убогие захолустные приходы, в которых огонек веры едва теплился: там они либо должны были стать на путь истинный и направить тем же путем прихожан, либо могли пасть жертвой пьянства и одиночества. Умников и романтиков, слишком добрых или слишком неуступчивых, назначали на посты, где они пообтесались бы под непомерным грузом работы. Кое-кому из выпуска – так называемым поэтам, умильным неженкам или обладателям красивого певческого голоса, эдаким светочам благочестия, – выпадало поступить под начало городского пастора. Середнячки становились капелланами, некоторые вырастали до высоких чинов, остальные перебивались как могли, не оставляя по себе памяти.

И были немногие избранные. Заметные, усердные, но непредсказуемые. Такие часто казались зрелыми не по летам, что-то в них постоянно скрыто бурлило, и пусть даже правописание хромало, но такие были рождены каждый со своим особым дарованием, с разнообразными талантами. Эти не оставались незамеченными и непризнанными, и легкий кивок показывал, что они выделены из общей массы. Такие отчеканены из твердейшего вещества, а края у них острые, и если они за что берутся, то всерьез, – это настоящий сгусток силы воли. Если у таких и находился какой-то изъян, то с возрастом он только помогал формированию неповторимой личности. Этих особенных сразу же ставили приходскими священниками в не слишком большие селения, где процветало пьянство и косность, где царила нужда, а часто и суеверие. Именно туда направляли епископы свои самые отточенные и всепроникающие орудия; таким орудием был и Кай Швейгорд.

В Бутанген его послал хамарский епископ Фолкестад, и они оба понимали почему.

Если он справится со своим служением здесь, то его ждет скорое продвижение по службе. Ибо кто-то из подобных молодых людей – хотя сразу по окончании обучения трудно было предсказать, кто именно, – обязательно дослужится до епископа.

При старом пасторе, да, очевидно, и при всех его предшественниках, середь зимы никого в Бутангене не хоронили. Но Швейгорд ошарашил всех в ноябре, в первую же зиму своего служения здесь, требованием использовать церковные запасы просушенного швырка на оттаивание кладбищенской земли. Местные тут же поведали ему, что в незапамятные времена на хуторах всю зиму хранили своих окоченелых покойников дома, в гробах; даже малые дети и мертворожденные младенцы лежали так месяцами, а рядом шла своим чередом жизнь. К тому же старого пастора похороны, похоже, вообще мало интересовали. Как большинство пасторов своего поколения, на ночное бдение он ездил только к зажиточным крестьянам. Поминальную речь произносил исключительно за плату, а заупокойная служба в церкви стоила и того дороже. Люди старались сделать все своими силами. Сами сбивали гроб, сами дома читали ночами молитвы, сами отпевали покойного, сами провожали его в последний путь на кладбище и сами копали могилу – на свободном, надеялись они, месте. Старый пастор только иногда сонно выглядывал из-за занавески и довольствовался тем, что при следующей воскресной службе символически бросал на могилу пригоршню земли. Гроб к тому времени уже покоился глубоко в земле; пастор, бывало, и имена путал, а поправить его то ли не решались, то ли считали, что теперь уж все равно.

Последствия такого отношения Швейгорд ощутил уже в первую неделю своего пасторского служения, когда ему то и дело приходилось срываться с места на похороны, о которых его никто не известил, и люди уже вовсю орудовали лопатой и киркой. Земля на кладбище была неровная и корявая, будто на недавней лесной вырубке, а поскольку мало у кого были средства на памятник солиднее, чем простой крест или деревянная доска, то немногие помнили, кто и где похоронен. Швейгорд тотчас же строго наказал извещать его об умерших и велел церковному служителю позаботиться о том, чтобы могилы рыли заранее. Как только гроб опускали в могилу, Швейгорд являлся на кладбище и сам бросал горсть земли на крышку гроба, пока он еще не был засыпан. Швейгорд почувствовал, что сельчанам изменения в заведенном порядке не по нраву, а еще больше им не нравится появление незваного представителя власти. Но с приближением зимы выразительное молчание и мрачные взгляды стали менее ощутимы. Люди согласно кивали, когда он говорил, и видно было, что родные покойного ценят его слова утешения и рукопожатие.

Но вот выпал снег, и хотя Швейгорд убеждал себя, что следует соблюдать закон, согласно которому умершие должны быть преданы земле не позже девятого дня, расход дров возрос колоссально, а церковному служке приходилось работать гораздо больше обычного. И вот теперь, оказавшись с телом Клары Миттинг на руках, они вынуждены были признать, что святочные морозы одержали верх над благими намерениями.

Служка ногами раскидал дрова по зашипевшему снегу, собрал обугленные поленья в дерюжный мешок и, пробубнив «ну-ну», принялся счищать сажу с лопаты и кирки.

– Копать зимой больше не будем, – сказал Швейгорд, – но нужно бы построить в селе покойницкую. – Уперев руки в боки, он огляделся будто в поисках подходящего участка. – Сколько же можно мучиться.

Церковный служка как-то сник и постарался поскорее распрощаться.

Швейгорд остался в одиночестве перед зияющей раной в снегу, осыпанной пеплом и торфом. Из нее тоненьким ручейком сочилась талая вода и тут же застывала. К счастью, снова посыпал снежок и накрыл изувеченную землю белой пеленой.

Зима, подумал пастор. Лихая зима. И смерть.

Новогоднее богослужение мало того что не удалось во всех отношениях, так еще и завершилось смертью прихожанки прямо в храме. Ближайшие месяцы тоже дадутся людям тяжело. Нескончаемая череда темных дней, когда не случается ничего хорошего и человека, найдя его слабое место, терзает холод. Горечь утраты, голод, лютая стужа.

Дa, сказал себе пастор. Нужна покойницкая. Эту проблему нужно решить, и решается она просто. Покойники не должны оставаться в жилье. Но прежде всего необходимо заняться этой внушающей ужас церковью. Перед вступлением в должность у него был долгий разговор с епископом Фолкестадом, и пастор был готов к тому, что церковь ветхая – это не страшно, но он не ожидал, что она стоит, как стояла во времена Средневековья. В первый же день его ужаснули чудовищные резные украшения, отражавшие дикие религиозные представления древних скандинавов, и фисгармония, мехи которой постоянно рвались, из-за чего хоралы порой замирали на задушенной ноте. Эта церковь ни на что не годилась; осуществлению его планов она не могла поспособствовать. Страну ожидали неспокойные времена и серьезные перемены. Газеты наперебой сообщали о новых изобретениях, о смене политического курса; сам дух времени радикально менялся на глазах. Новые времена требовали четкого руководства, твердости и душевного здоровья. А эта странная церковь походила на утлую лодчонку, которую треплет волнами в бурном море.

Пастор взглянул на церковь и почувствовал, что весь дрожит. Вчера он отпер дверь и зашел в темную мерзлую пустоту, сел на скамью, где умерла Клара Миттинг, и долго молился за приход и за себя самого. Теперь его снова тянуло туда, на ту же скамью, – читать другую молитву, молить, чтобы Господь придал ему сил.

– Нет, Кай Швейгорд, – негромко произнес он и выпрямился. – Разнюнился, как баба, а время идет. Оружие Господне следует оттачивать ежевечерне, надо дело делать. Найти новое задание для служки. Не опускать рук, осуществляя свой план.

План

Пастор чуть не проболтался о нем, когда во время новогодней службы на Библию посыпался иней, но вовремя спохватился. Так вышло потому, что он готовился произнести эти слова в будущем, и ничего странного в этом не было, поскольку он предвкушал, и очень радостно, как оповестит прихожан о том, что их ожидает. Но время для этого еще не настало: недоставало подписи важного лица, оставалась пара спорных моментов, но это мелочи, и он надеялся, что все разрешится в ожидаемом им ответном письме из Дрездена.

К счастью, пастор был не одинок. Он не раз съездил в Волебрюа побеседовать с главой управы, а управляющий торгово-сберегательного товарищества полностью поддерживал его в том, что действовать необходимо. Но денег в приходе не водилось.

Тогда-то у него и созрел этот план.

Швейгорд поежился и двинулся к усадьбе. Он тщательно взвесил, что в ней оставить как было, а что нет. Жилой дом слишком велик, стар, из подпола дует; ему же, собственно говоря, требуется только кабинет, спальня да библиотека. Он уже дал старшей горничной поручение избавиться от части служанок и работников, однако опешил, когда первой отослали домой лучшую и самую толковую – Астрид Хекне.

Арендатору приусадебного хозяйства он предоставил вести дела как раньше. У того в семье было шестеро человек, да еще несколько батраков. Все они ухаживали за посевами и животными, ходили в горы, а иногда промышляли рыбалкой. Им Кай Швейгорд поручил только обеспечивать ему, когда потребуется, лошадей и возницу да поставку продуктов к столу.

Какая бессмыслица, думал он. Двадцать душ, чтобы обеспечивать жизнедеятельность одного пастора! Все пустующие спальни второго этажа служили постоянным напоминанием, что от него ждут: следовало обзавестись супругой и детьми. Но он не имеет возможности заключить брак; нет, не сейчас, не здесь! Конечно, его помолвка с Идой Калмейер сохраняла силу, но ей приехать, оторвавшись от своих вышивок и язвительных приятельниц, сюда, в глушь? Да она здесь истает и погибнет.

Кай Швейгорд продолжал путь, раздраженный тем, что приходится отказаться от другого хорошего плана. Он никому не говорил об этом, но похороны бедной Клары Миттинг явились бы лучшим поводом перейти к отвечающему современным требованиям обряду погребения, перед которым все были бы равны. Хорошо бы Астрид Хекне оказалась рядом, чтобы расспросить ее о том, как люди могут отнестись к этому. С ней единственной он действительно мог разговаривать, она очень помогала ему разобраться в том, как устроена бутангенская жизнь. Другие служанки разлетались легкими перышками, стоило ему войти в комнату. А старшая горничная, сонная и грузная, гоняла их вовсю своим рявканьем, тяжело топая по всему дому.

С Астрид Хекне все иначе.

Она была не из тех, что смотрят в пол, когда сидят, или не поднимают взгляда от земли, когда стоят; нет, от ее взора ничто не скроется. За собой он скоро заметил, что приходит в отличное расположение духа, доставив ей даже малейшую радость. Одолжи ей почитать старую газетенку – она воссияет как солнышко. Сначала он считал, что занимается просвещением девушки из народа, поставляя пищу скудному уму. Но вскоре обнаружил, что этот ум вовсе не скуден. Совсем наоборот. Она была любознательна, схватывала все на лету и бесстрашно стояла за справедливость. Ему все сильнее хотелось продлить их короткие встречи. Ее улыбка никогда не бывала подобострастной, а казалась чуть недоверчивой, и ему подумалось, что, наверное, не только он учит ее любить ближнего; похоже, ему самому было чему поучиться у нее.

Да, теперь он смотрел на нее другими глазами, и не только как пастор.

Поначалу их разговоры касались только обыденных дел, потом, стараясь понять, что движет местными жителями, он начал расспрашивать ее о жителях Бутангена, об их семейных отношениях. Ей, наверное, стало ясно, что пасторское служение в Бутангене едва ли считается завидным постом. Ему особенно запомнился их разговор после проповеди, в которой он резко обличал людей, в воскресенье работающих на земле. Она без обиняков возразила, что так бывает только в разгар страды или если речь идет о сохранении урожая, чтобы не голодать зимой.

– Чаще всего работать приходится бедным арендаторам, – сказала она. – Особенно если у них нет собственной лошади. Всю неделю они работают на хозяйских землях, а может, только в воскресенье будет вёдро, чтобы можно было поработать на своем участке.

– Что за вёдро? – спросил он.

– Ну, такая погода, когда можно трудиться на воздухе.

Кай Швейгорд возразил, что работа в воскресенье предосудительна и возмутительна, и тогда она заявила:

– Да ну, надо просто перестать возмущаться, и у господина пастора будет одной заботой меньше!

Он опешил. Почесал в затылке. Она так это произнесла, что было вовсе не обидно. Показала, что власть в его руках и он единственный, кто может этой властью распорядиться. Но дала понять, что и она тоже личность и имеет право высказать свое мнение.

– Вообще-то теперь, когда мы исповедуем протестантизм, – ответил он, – церковных праздников не так уж и много. А знаешь ли ты, почему норвежцы когда-то противились христианству?

– Так, наверное, было до того, как приехали вы, – сказала она.

Он не понял, что она имела в виду.

– Я говорю о времени Олафа Святого. Когда вводили христианство. Ведь крестьяне сопротивлялись не только потому, что не хотели отказаться от Одина. Видишь ли, в то время христианская вера была католической. Духовенство намеревалось ввести тридцать семь обязательных церковных праздников.

– Окромя воскресеньев? – спросила Астрид.

– Ну конечно. Тридцать семь в дополнение к ним!

– Так много? Это ж чуть не девяносто дней выходит.

– Вот именно! Четвертую часть года люди не имели права работать! Возможно, в теплых странах, где вести хозяйство не так тяжело, этот запрет приняли как должное. Но у нас на севере такое не годилось.

Она кивнула, со звяканьем убирая на серебряный поднос обеденную тарелку и приборы пастора.

Ох уж это звяканье.

У него возникла мысль, что Астрид собирала бы приборы так же, сиди он у нее за столом. Она вроде бы выросла на довольно известном хуторе, где издавна поддерживали тесные отношения с церковью, дарили колокола и другие ценные вещи, но теперь – по словам старшей горничной Брессум – «дела там идут неважнецки».

– Вера верой, – сказала Астрид, выходя из комнаты. – Но голод и смекалка все одно сильнее.

Видно было, что она считает это само собой разумеющимся; он же крепко задумался.

С тех пор он сквозь пальцы смотрел на воскресные работы во время страды; да и само это слово он узнал от нее. Может, тому способствовало одиночество пастора, но благодаря Астрид он заглянул внутрь себя и за серой краской, в которую для него было окрашено лютеранское мировоззрение, нашел уголок, где билось сердце, уголок, который ему хотелось бы заполнить любовью к живой женщине из плоти и крови.

Уголок, который Ида Калмейер согреть не умела.

Уголок, который он покинул, шатаясь, когда ему однажды довелось побывать там. У портовой девки в Кристиании, старше его лет на десять, шепнувшей ему: «Ты ж еще не настоящий пастор». Он долго пытался вычеркнуть случившееся из памяти. Забыть, как единожды он и его соученики, раздухарившись и глупо кривляясь, вывалились со съемной квартирки одного из них, обкуренные опиумом, и кто-то потехи ради предложил заглянуть в бордель на улице Фьердингсгате. Как он на нетвердых ногах, с кружащейся головой и дурацкой ухмылкой на лице, брел по улице. Забыть ту улыбку в подворотне. Надо же, кому-то и он интересен? Пустую болтовню, с которой все началось: она спросила, где он учится. Свою беззащитность, когда она взяла его руку в свою, а другой погладила по щеке, ее нездоровые эротические намеки; потрясение, когда он осознал, что желание перебороло волю и он последовал за ней в убогую каморку в мансарде, где она принялась целовать его, грубо ласкать пальцами спину, а потом разделась сама и раздела его, оседлала его, обхватив ляжками, и так плотно сжала, что ему казалось, будто он вновь рождается. Забыть секунды экстаза, когда, казалось, мозг полностью отключился, забыть влажные пятна на пожелтевшем постельном белье. Забыть монеты (одна сверх оговоренной суммы, да, та крупная); забыть стыд и бесцельное блуждание по улицам, пока не развеялся опиумный дурман, а после этого – все коленопреклоненные моления о прощении и страхи, что в паху у него вырастут огромные бородавки.

Года два после этого он на пушечный выстрел обходил портовый квартал, если ему нужно было куда-то поблизости. Потом он попытался разобраться в своих впечатлениях, думать о той женщине не как о портовой девке, а как о ночной подруге, но когда его вовсе одолело аскетическое раскаяние, последовал материнскому совету. Или скорее наказу, а не совету: огласить помолвку с молочно-белой Идой Калмейер. На минуту отвлекшись от вышивания, та благосклонно согласилась.

Ида. Часть далеко идущего плана: поскорее стать пастором в городе, потом старшим пастором епархии. С годами его голос будет звучать и на епископских соборах. С ним рядом фру Швейгорд, урожденная Калмейер. Может, бледноватая, зато целомудренная, верная, на нее можно опереться, двигаясь к конечной цели – осуществлению своего призвания. Это важнейшее слово в семье Швейгорд. Слово, затмевающее все другие, оно куда важнее слова «счастье». С самого раннего детства мать Кая, в любой рождественской гостиной самая категоричная, облаченная в самый черный траур вдова, внушала ему, что самое важное в жизни – это призвание.

Фрёкен Калмейер она присмотрела на каком-то светском празднике. Кай видел, как все происходило. Прищуренный взгляд матери, задержавшийся на юной девушке за фортепьяно; быстрые подсчеты в уме, пока мать подносила к губам и опускала на блюдце чашку тонкого фарфора, выдали ее мысли: Кай и фрёкен Калмейер – сочетание выигрышное.

Это был бы брак по расчету, династический союз, латка на прорехе. Прореху являл собой младший сын Кай, несколько несобранный, временами вспыльчивый, неровно успевавший в школе, не дотянувший масштабом до дяди, государственного мужа. Кай не годился в дипломаты, поскольку его самым большим недостатком было то, что он долго копил в себе раздражение, а потом вдруг без видимой причины взрывался. К истории и корням интереса он не проявлял. Сколько можно рассуждать! Действовать надо, по собственному разумению убеждать, не тянуть кота за хвост! Главным лицом норвежской деревни по-прежнему был пастор, и Кай решил, что правильно будет пойти по церковной стезе. Если дядя Кая реформировал Норвегию, строя железные дороги, развивая школьное образование и телеграф, то Кай Швейгорд ставил перед собой схожие цели, но действовать хотел изнутри, облагораживая душу народа и готовя людей к новым временам.

Мать пришла в ярость, узнав, что его отправляют в глухомань, в Гудбрандсдал, но он успокоил ее, объяснив, что Бутанген-то как раз и представляет собой первую ступеньку той карьерной лестницы, которая максимально быстро приведет его наверх, прямо в окошко кабинета престарелого старшего пастора в Лиллехаммере.

Лучше быть королем в крохотном королевстве, чем принцем в обширном! Бутанген – его крещение огнем.

А там он благодаря Астрид Хекне осознал, что от женщины больше пользы не тогда, когда она согласно кивает. Никогда раньше он не чувствовал себя таким одиноким, хотя деревенские не были какими-нибудь бирюками. В селе не обижали своих чудаков и музыкантов, все рады были пуститься в пляс, пусть даже лил дождь или битюг хромал. Но в местных порядках и диалекте разобраться было сложно. Людей, которые здешним обитателям были не по нраву, они называли поперечными; почти обо всем можно было сказать, с руки это или не с руки, а лепый явно не означало нечто противоположное слову нелепый. Только разберешься в одном непонятном обычае, как сталкиваешься с другим. Никогда местные не ответят четко, да или нет. Если не согласны с чем-то, прикидываются тугодумами. Зато если решатся на что-то, работают быстро и умело.

Однажды Кай спросил у Астрид, почему в дождь в церковь приходит меньше народу. Она объяснила, что многие бедняки носят обувь по очереди. Его удивляло, что некоторые семьи никогда не появляются в церкви на праздники. Одежи своей стесняются, сказала Астрид, ведь как раз в праздники это особенно бросается в глаза. Позже он заметил, что в церкви никто не садится на самую дальнюю скамью, и не мог понять почему.

На этот раз она замешкалась с ответом.

– Так ведь потому, что никто не хочет, – наконец сказала Астрид.

– Из-за сквозняка?

– Да нет, потому что… ну, вы уж, пастор, извините меня.

– Да говори же!

– Это скамья для гулящих.

– Что? Для потаскух… нет, для блудниц?

– Да ничё, старый пастор куда хуже говорил.

– Это как же?

– «Скамья для шлюх». Еще и пальцем на девушку покажет, расскажет, что она натворила. «В устрашение и назидание сельским распутницам», – говорил он.

– Да что ты? Я и не знал.

– Он тем ребятам, которые ему не нравились, специально задавал вредные вопросы на экзаменовке перед конфирмацией, чтобы их завалить. А девушек, которые нагуляли детей, заставлял садиться позади. Поначалу, может, для того чтобы они могли выйти покормить дитятко. Они ж в одиночку ребенка ро́стили, помочь было некому. Но когда он на них показывать начал, они просто перестали ходить в церковь.

– Отдельная скамья? Всем на посмешище? Я понимаю миссию церкви ровно наоборот. Конечно, блуд и безотцовщина – это безобразие, но ведь церковь обетует прощение грехов и спасение! В храме должно быть чисто и светло; и там должно найтись место для каждого.

* * *

Мало-помалу новый пастор научился исправнее справляться со своими обязанностями: молебны, крестины и свадьбы проводил без сучка без задоринки. Занимаясь помощью неимущим и прочими благотворительными деяниями, он нередко приходил в отчаяние, но не складывал рук и брался за все новые дела. Когда он последний раз ездил в Волебрюа обсудить церковные вопросы с главой местной управы, к ним заглянул ленсман и спросил, не возьмет ли Швейгорд на себя выплату вознаграждения за отстрел хищников. Собственно говоря, это входило в обязанности судебного пристава или самого ленсмана, но, поскольку участок располагался далеко от Бутангена, куда удобнее было бы всем, если бы Швейгорд взял это на себя. Говорят, теперь так заведено во многих удаленных приходах Норвегии, сказал ленсман. Это избавляет уставших охотников от долгой поездки, позволяя им отдавать силы на противостояние ненасытным зверям, которые режут скотину у бедных людей, лишая тех пропитания. Но Швейгорд совсем не разбирался в том, шкуры и когти каких животных ему показывали. Однако даже он видел, что охотники, принося ему когти самых разных птиц, дружно утверждали, что это когти беркута: за хищника вознаграждение было высоким и равнялось заработку батрака за несколько дней. Однажды охотник принес волчью шкуру, и Швейгорд заплатил, хотя шкура эта была подозрительно маленькой. Швейгорд стал опасаться, что охотники потешаются над ним, а то и хуже – над духовенством вообще. На следующей неделе мужик протянул ему темно-коричневую шкуру росомахи. Пастор попросил его подождать, сказав, что сходит «в комнату, где света больше».

Быстро пройдя по коридору, он заглянул в светелку, где работала Астрид.

– А скажи-ка, – шепнул он, прикрыв за собой дверь, – это шкура росомахи?

Запустив пальцы в мех, она потерла ими волоски на шкуре.

– Это? Да это же овчина. Шерсть-то вона какая мягкая. Надо вот так пальцами против ворса провести, тогда почувствуешь. Вот так. Да не так, а так!

Вернувшись к охотнику-прохвосту, Швейгорд задал ему головомойку и отправил восвояси, не заплатив. Позже один мужик принес ему две шкурки рысят. Их Швейгорд тоже понес смотреть в комнату, где света больше.

– Рысь? – сказала Астрид. – Не-е. Лисята, должно быть. Просто труба отрезана.

– Какая труба?

– Правило. Ну, хвост. Шкуру снимали против шерсти, должно быть, и хвост отрезали, а мех зачесали назад, и получился такой вот клочочек, будто маленький хвостик. Но это лисица.

Пастор попробовал запустить пальцы в мех, как делала она.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил он.

– Как-нибудь потом расскажу. А кто за деньгами пришел?

– Мужчина с хутора, который называется Гардбоген.

– Гм… – сказала она.

Швейгорд вернулся к мужику и внимательно оглядел его. Сермяжные штаны истерты до блеска, обмороженное лицо. Швейгорд охотно заплатил бы за рысь, хотя за нее полагалось гораздо большее вознаграждение, чем за лису. Охотнику он мягко сказал, что тот ошибся, но вот ему деньги за две лисы и пусть приходит опять с очередной добычей.

Постепенно о новом пасторе пошла молва, что он умеет отличить когти петуха от когтей ястреба. Но главное, Астрид объяснила ему, что жульничать с вознаграждением людей подталкивает нищета. Астрид стала для пастора настоящей путеводной звездой в хитросплетениях гудбрандсдалской жизни, и свет этой звезды сиял все ярче.

Пока она не постелила не ту скатерть.

Случилось это глубокой осенью, Швейгорд ожидал к себе для беседы о церковных делах главу управы и директора банка. Согласно традиции, стол для трапезы следовало застелить скатертью в цветах, символизирующих церковный год: фиолетовый, белый, красный и зеленый. Но когда он спустился в столовую, то увидел, что стол накрыт лиловой скатертью для адвента, так что пришлось указать Астрид на это и напомнить, что гости вот-вот пожалуют.

– Помогите мне тогда, чтобы не припоздниться! – сказала она.

Он так и сделал, не задумываясь о том, что выполняет женскую работу. Отошел к торцу стола и приподнял скатерть со своей стороны. Они начали складывать ее; он пытался смотреть, как делает Астрид, ловко управляясь с работой, и повторять за ней: поочередно то захватывая ткань большими пальцами обеих рук, то отпуская ее, она продвигалась вдоль стола, так что складки ложились навстречу одна другой. У него получилось, но им приходилось контролировать свои действия, чтобы работать синхронно, иначе лиловая скатерть съехала бы на пол.

Работая, они двигались навстречу друг другу.

Но тут он неудачно сменил руку, Астрид сбилась с ритма, скатерть натянулась и заколыхалась. Дрожь его рук отдалась в полотне волнами, которые словно от ветра докатились до Астрид, а потом покатили от нее назад, такие же сильные, но уже более частые. Он тяжело сглотнул, не сумев унять дрожь, и они вдруг оказались совсем близко, и чем короче становилась скатерть, тем туже она натягивалась и тем сильнее колыхалась, и Кай, ощущая бессилие, осознал, что ткань своей формой отражает его желание. Так они и двигались вдоль стола, пока не подошли вплотную друг к другу и он не ощутил исходивший от нее аромат. Должно быть, она воспользовалась новым мылом. Так они и застыли, не смея отвести глаза друг от друга, но мгновение промелькнуло, и Астрид выхватила из рук Кая его половину скатерти и исчезла, и только тогда он заметил, что в дверях стоит старшая горничная Брессум.

На следующий день Астрид не появлялась. Нанимать и увольнять слуг было прерогативой фру Брессум. Швейгорду пришлось бы обратиться к ней, чтобы вернуть Астрид. А тогда следовало бы назвать причину, а причину эту вслух назвать было невозможно, а если бы он промямлил что-то другое, защитные покровы спали бы с его плеч и все слуги увидели бы, что под пасторским облачением скрывается пастор в мирской одежонке и что под ней пастор наг.

* * *

Поплотнее запахнув пальто, он двинулся к усадьбе. По пути он обдумывал свой план, в надежде, что на этой неделе доставят наконец письмо из Дрездена. Он торопился и решил брести напрямую, протаптывая дорожку в глубоком снегу, который так и взвихрялся из-под его кожаных сапог с высокими голенищами. На дворе усадьбы он увидел запряженную в бричку лошадь; арендатор беседовал с каким-то чужим мужиком. Зайдя в дом, Швейгорд едва успел притворить за собой дверь, как старшая горничная Брессум известила, что его ждет «кто-то там из Хекне». Он снял шляпу, зажал пальто под мышкой и одолел лестницу в несколько скачков. На табурете возле его кабинета сидела не кто иная, как Астрид Хекне.

Тайна детей гор

Герхард Шёнауэр вышел из зала, где слушал лекцию о декоративном искусстве Мавритании. Он был извещен о желании профессора Ульбрихта побеседовать с ним. Профессору, располневшему педантичному мужчине, было хорошо за шестьдесят. Его лекции по истории искусств нравились Герхарду больше всех других, и он не раз удостоился чести посетить закопченный табачным дымом кабинет Ульбрихта, расположенный в западном крыле здания. Впрочем, это помещение можно было назвать кабинетом только формально: одной из многочисленных привилегий, полагавшихся профессорам Академии художеств в Дрездене, было предоставление в их распоряжение огромных площадей. Этот кабинет, столь просторный, что, приведи кто-нибудь туда лошадь, ее не сразу и заметишь, сочетал в себе черты мастерской, учебной аудитории, галереи искусств и салона. Если же говорить о самом Ульбрихте, то бытовала шутка, что эта лошадь нашла бы там чем подкрепиться. Потолки в кабинете были шестиметровые – это требовалось для посвящения студентов в особенности работы над стенными росписями дворцовых помещений. Письменный стол окружали полки с громоздившимися на них томами в древних кожаных переплетах, грудами листков и пожелтевшими бумажными свитками. Вдоль стен выстроились ряды деревянных подрамников с рисунками и живописью; их было так много, что они занимали половину площади кабинета. Ульбрихт разместил картины даже на потолке: большей частью это были репродукции фламандских художников, но имелись также работы арабских и персидских мастеров. Это просторное помещение казалось тесным, что тоже было своего рода достижением. Опасаясь наступить на какое-нибудь неочевидное сокровище, привезенное профессором из дальних странствий, Герхард с опаской переставлял ноги и не поднимал глаз от пола.

– С Новым годом, герр Шёнауэр! – сказал Ульбрихт и продолжил в своей обычной чопорной манере: – Занятость не позволяет мне уделить много времени разъяснению вам сути дела. Ознакомившись с вашими работами, я заключил, что вы превосходно – да что там! – исключительно хорошо разбираетесь как в орнаментике, так и в архитектуре. Притом что две эти дисциплины весьма отличаются по своей сути.

Герхарду были знакомы профессорские причуды. Вступление прозвучало, теперь профессор, ожидавший вежливого кивка, его получил.

– Пора бы вам уже определиться с направлением дальнейших изысканий, – сказал Ульбрихт. – Позвольте спросить вас прямо: чему вы желаете посвятить себя? Изобразительному искусству или архитектуре?

– Э-э-э, трудно сказать, – выдавил Герхард.

– Дa? А я как раз хочу, чтобы вы сказали!

– Большое спасибо. Просто я плохо умею объясняться вот так – спонтанно.

– Ха-ха, а вы попробуйте! Между нами, герр Шёнауэр, в этих коридорах хватает прожектеров. А для вас было бы полезно серьезно задуматься над тем, к чему вас более всего влечет. Вы редкая птица, скажу я вам! Обладание разносторонними дарованиями имеет свои минусы. Вы рискуете провалиться между двумя стульями, не достигнув вершин мастерства ни на одном из поприщ.

– Больше всего меня привлекает архитектура. Но, пожалуй, и пугает тоже.

– Почему же? Попробуете объяснить?

– Она на виду у всех, так и должно быть. Но если бы я выбрал архитектуру, то…

– То что?

– То мне бы хотелось, чтобы мимо моих творений люди проходили каждый день. И пусть не разглядывали бы их внимательно, но чтобы им нравился их вид в целом и чтобы это не требовало от них никаких усилий. Чтобы проходя мимо здания, они знали, что оно будет стоять на этом месте и через сто лет. Наверное, впечатление от картины глубже, но красивая вилла, особняк, ратуша – они находятся в самой гуще жизни.

– А что с орнаментикой?

– Как бы сказать… Она скорее мимолетна, и ее разглядишь только вблизи. Но мне по вкусу симметрия.

– Гм! Послушайте, Шёнауэр. Календарь со всей очевидностью говорит нам о том, что приближается время учебных поездок. Задам вам простой вопрос: вы обеспечили себе стипендию?

– Мне бы хотелось снова отправиться в Лондон, – сказал Герхард, – чтобы иметь возможность лучше изучить строения, возведенные Реном и Джонсом.

– Понимаю, но я спросил, нашли ли вы средства для такой поездки?

Слова не шли с языка. Платить за учебу приходилось очень дорого, и большинство сокурсников получали денежную помощь от богатых родственников, разбирающихся в искусстве. Наличие или отсутствие средств влияло на возможность путешествовать. Состоятельные студенты строили планы один экстравагантнее другого: поехать во Флоренцию или Милан, где целый день рекой льется вино, учиться копировать скульптуры и – что живо обсуждалось вечерами – совершать вылазки в не слишком дорогие, но отличные бордели Ломбардии.

– Когда вы ездили в Лондон? – спросил Ульбрихт.

– Пару лет назад, но пробыл очень недолго. Всего две недели. И еще две недели в Кембридже. Короткая поездка, однако очень полезная.

– Кто же покрыл ваши расходы в тот раз?

Герхард закусил губу:

– Никто, герр профессор. Я оплатил поездку, продав портреты, которые писал вечерами. Я в этом не особенно силен, но справлялся.

– Ну что ж, похвально! Так, значит, вы не нашли благотворителя?

– К сожалению, нет.

– Вы ведь из Восточной Пруссии, верно? Из Кёнигсберга?

Герхард опешил. С чего бы это профессор расспрашивает его о том, откуда он родом? Видимо, Ульбрихт готовился к этой встрече.

– Вообще-то нет, – сказал Герхард, – мои родные живут в Мемеле, это еще дальше на восток.

– Ага, так! Значит, на самой окраине. А скажите мне – в тех местах сохраняются богатые традиции деревянного зодчества, не так ли?

– Да, действительно. У нас используется даже особый вариант русского крестьянского способа возведения бревенчатых домов, с соединением лишь по углам.

Ульбрихт кивнул:

– А скажите-ка, юный Шёнауэр, готовы ли вы к настоящим испытаниям?

Герхард ответил да и, стараясь изобразить восторг, промямлил, что на такой вопрос нет не ответит никто из студентов, по-настоящему увлеченных искусством. И тут же осознал, насколько банально прозвучали его слова.

– Вот это правильный настрой! – воскликнул Ульбрихт, похлопав Герхарда по плечу. – Мне как раз нужен человек, готовый из любви к архитектуре отправиться в очень экзотическое место.

Герхард пробормотал, что он бы с радостью, но…

– Aх, я вижу вас насквозь! – воскликнул Ульбрихт. – О расходах не беспокойтесь. – Он склонился поближе и прошептал: – Расходы покроет королевский дом Саксонии!

Герхард растерялся. Деятельность Академии художеств осуществлялась под эгидой монархии и под личным контролем Альберта Саксонского. Но в устах Ульбрихта это прозвучало так, будто регенту уже известно об этих планах.

– Большое спасибо, герр профессор, но…

– Вдобавок финансовое вознаграждение получите лично вы. И весьма щедрое! Сама поездка займет семь месяцев, поскольку среди прочего там придется заниматься транспортировкой по льду в зимнее время! Ха-хa, вижу, вы заинтригованы! Что ж, раз вы решились сказать да, давайте встретимся здесь завтра.

– И куда же вы намереваетесь меня откомандировать?

– В норвежскую часть Швеции!

– В Норвегию?

– Да-да. Далеко на север. Не беспокойтесь, эти места можно найти на географических картах.

– Но герр профессор – извините, что я так говорю, – о какой архитектуре там можно говорить? Это же отсталая страна, в которой преобладает примитивное земледелие? Мне кажется, эти места ни разу не упоминались в ваших лекциях по европейской архитектуре?

Ульбрихт усмехнулся:

– Вы были невнимательны. Однажды я Норвегию упомянул. Да, конечно, убогая страна, но эти дети гор скрывают одну маленькую тайну.

Высоко поднимая ноги, Ульбрихт переступил через стоявшие на полу гипсовые головы и снял со сломанной руки статуи Саломеи пальто, висевшее там. На голову Саломеи была нахлобучена шляпа, а вокруг шеи обмотан шарф цвета киновари. Разматывая его, Ульбрихт проговорил:

– Сегодня я очень занят, Шёнауэр. Приходите завтра к десяти. Сюда. – Он снял шляпу с головы статуи. – Кстати – я прошу вас не распространяться об этом.

* * *

Не распространяться у Герхарда не получилось. В тот же вечер, но только когда Сабинка уже оделась, он рассказал ей, что собирается в Норвегию.

– В Норвегию? Там же можно замерзнуть насмерть. Она граничит с Гренландией!

– Нет, нет. Это просто часть Швеции. От Гамбурга пару дней на пароходе.

– Ну ладно, а надолго?

– Да нет, на два месяца. Может, на три.

– На три? Три! Невозможно же было выдержать, даже пока ты в Англию уезжал!

И она говорила правду. Он хорошо знал: тот единственный месяц, что он изучал городскую архитектуру в Лондоне и Кембридже, выдержать ей не удалось – проговорился один его однокурсник. Он честно расскажет, что уезжает на целых семь месяцев, позже, иначе она уже теперь заведет себе другого.

– Я поеду не раньше апреля, – сказал он. – И на этот раз мне заплатят. Щедро заплатят.

– Да уж неплохо бы. А то наобещают и не сделают. Ну, иди, пока никто не пришел.

Сабинка относилась к жизни легко. Она была сестрой обнаженной натурщицы из Мерена, одной из девушек, к которым студентам строго-настрого запретили приближаться, но предприимчивые студенты сразу же сблизились с ними. Навестив родителей на Рождество, Герхард вернулся в Дрезден отпраздновать Новый год с Сабинкой на разудалой вечеринке в пивнушке «Линденкруг». Прежде чем войти туда, посетители оглядывались по сторонам – не увидит ли кто-нибудь знакомый. В помещении звенел смех женщин, которых репутация не беспокоила, а внимали этому смеху мужчины, которым эти женщины были по вкусу, но для брака не годились.

Сабинка была толще и плотнее сестры, с огрубелой от работы прачкой кожей рук. Герхард нарисовал несколько портретов сестер, карандашом и углем, но, рисуя Сабинку, старался не давать волю фантазии. Лицом Сабинка вышла красивее сестры, хоть и склонна к полноте. Груди у нее были такие большие, что зимой замерзали. Он опасался, что со временем их красота увянет.

Но сейчас она молода и он молод, они оба молоды, и оба в Дрездене.

Простившись с ней, он направился на съемную квартирку в районе Антонштадт, но не прямиком, а в обход, мимо розовой барочной церкви. Свернул на освещенный двумя рядами газовых фонарей променад, постоял на набережной Эльбы, разглядывая отражавшиеся в воде прекрасные здания. Фонтаны, скульптуры на крышах, фасады домов, которые не портила окраска в голубой и светло-зеленый цвета.

С реки налетел ветерок, погладив его по щеке. За спиной послышался цокот копыт; с дрожек сошла элегантно одетая пара.

Дрезден. Не город, а произведение искусства. Сумма помыслов, слишком великих, чтобы они могли зародиться в голове одного-единственного человека, даже чтобы они могли зародиться в голове целого поколения людей. Красивейший город Европы, единственный, который мог бы сравниться с Флоренцией. В каждое здание вложены амбиции, вкус, деньги и мастерство. Все возведенное менее чем за пять лет считалось малоценным. Тесаный гранит, черепица, штукатурка, медь, известь и краска. Любое новое здание строили с намерением возвести венец творения, пока кто-нибудь – на следующий год – не ставил себе целью создать что-то более впечатляющее. Так столетие за столетием множилась красота.

Он шел, не разбирая дороги, мимо оперного театра, мимо музеев, церквей, концертных залов. Распахнулась дверь кухни какого-то ресторанчика, и его обдало чадом. В съемной квартирке его ждала только пачка печенья.

Наступит день, когда он будет есть и пить все, что пожелает, ходить, куда захочет. Стол накроют, позвякивая приборами, а когда он кивнет, наполовину осушив бокал с пивом, внесут телячье жаркое под ароматным соусом, а официант спросит, не налить ли ему и его спутникам еще.

Герхард Шёнауэр спустился к широкой, величавой Эльбе и остановился, прислушиваясь к плеску волн, вглядываясь в сияние городских огней. Сиял и он – ведь для поездки на север выбрали его! И еще он гадал, в какой норвежский город собирается его отправить Ульбрихт.

Церковные колокола будут звонить, как звонили

Астрид Хекне встала и сделала книксен, а Кай Швейгорд сказал:

– Невзирая на обстоятельства, очень приятно видеть тебя снова.

Вскоре они уже сидели друг против друга за письменным столом. Столешница была пуста, если не считать стоявшей посередине коричневой склянки, на этикетке которой вручную было выведено: «Растирание от радикулита».

– Клара успела использовать только половину, – сказала Астрид, – вот мы и подумали, надобно отдать оставшееся; господину пастору лучше знать, кому пригодится.

Кай Швейгорд взял склянку в руки. Ее содержимое вязко булькнуло. Швейгорд понятия не имел, что входит в состав линимента, действительно ли он помогает. Но он помнил, как в начале лета раздобыл это снадобье, чтобы снять боли у Клары Миттинг.

Значит, он теперь для Астрид господин пастор. Для чего она пришла, собственно говоря? Растирание от радикулита – просто предлог, на самом деле ее подтолкнуло к этому что-то очень важное. Он посмотрел ей в глаза, и на него нахлынули воспоминания о том, как они складывали скатерть. Астрид поерзала на стуле, поправила шаль, а он кашлянул и направил мысли к той теме, на которой им следовало сосредоточиться, – теме сухонькой старушки, умершей в его церкви.

– Клара была неприхотлива, – произнес Кай Швейгорд.

Склянку он поставил на стол, но чуть ближе к себе, словно показывая, что она вновь перейдет к малоимущим.

– Так у нее и не было ничё, – сказала Астрид. – Больше нести нечего.

– Понятно. Ладно. А тебе как живется на хуторе – хорошо ли?

– Спасибо, изрядно. Раньше лучше было.

Он кивнул, хотя и не понял – когда это раньше?

– А сейчас Клара где? – спросила Астрид.

Какие у нее блестящие волосы. Брови дугой, лукавый взгляд, в нем сквозит проницательность. Кай вновь ощутил колыхание скатерти.

Астрид, кашлянув, еще раз спросила, где сейчас Клара.

– А… В сарае, где стоят повозки. В гробу, разумеется. Кто в доме Господа умрет, тому, конечно же, дозволяется ожидать погребения в… ну да, в одном из домов Господа.

– Мы вот приехали забрать ее обратно в Хекне. Я да еще работник.

– Значит, это его я видел. Только… В общем, к сожалению, случилось нечто непредвиденное. Придется отложить похороны до весны. Служителю не удалось раскопать землю, так глубоко она промерзла.

– А… – только и сказала она.

– Мне жаль, что так вышло, – добавил Кай Швейгорд, радуясь, что этими словами передал и то, о чем знали только они вдвоем: что Клара замерзла насмерть во время его службы, – еще и потому, что ее собирались похоронить на новый манер.

– Какой такой новый манер? – удивилась Астрид, и в ее голосе Каю послышалось оживление.

Дa, вот оно, село, показало себя, подумал он. Как она уцепилась за это слово. Будто оно не вполне приличное!

– Я планировал с этого момента проводить церемонию похорон в храме, – сказал он. – Для всех. Не только для богатых крестьян. Клара будет первой в своем… чине.

Астрид склонила голову набок.

– Покойников прям в церковь занесут? – спросила она.

– В городах так делают уже несколько лет. Не вижу причин, чтобы этот обычай не распространить и на сельские приходы. – Он заметил, что она замялась. – Что тебя беспокоит, Астрид?

– Да вот юбка-то у нее, – сказала она.

– А что юбка?

– Клара же одолжила башмаки и юбку, чтобы идти в церковь. Хотела одеться нарядно, как мы все.

Вот она, проза жизни. Стоит ему придумать что-нибудь хорошее, так обязательно что-нибудь помешает – то мороз, то бедность. Будто за ним вечно увивается ухмыляющийся гном в кафтанчике, ковыряет в зубах и вышучивает все новые идеи.

Чужая обувь. Нарядная юбка. Прочно примерзшие к трупу. Он представил себе, как придется поступить. Дать Кларе постепенно оттаять, содрать с нее одежду, обрядить тело в похоронную рубаху и снова убрать в сарай.

– С одеждой и обувью я разберусь, – сказал Кай Швейгорд, отметив, как бодро прозвучали его слова. Так и должно быть, для служителей церкви никакой труд не должен быть в тягость! – Пусть это тебя не беспокоит, Астрид. Можешь через три дня забрать вещи. Я распоряжусь, чтобы все было постирано и аккуратно сложено, – с воодушевлением продолжал он.

Астрид, похоже, несколько опешила, и Швейгорд порадовался тому, каким решительным – и современным! – он себя выказал. Здесь привыкли, что люди сами отвечают за свою жизнь. Вероятно, его предложение взять ответственность на себя могло показаться неподобающе дерзким. Но в то же время он поймал себя на мысли, что, возможно, его предприимчивость не столь уж бескорыстна; не служит ли ее источником менее альтруистическое устремление, а именно мужское желание произвести впечатление.

– А вот еще про этот новый манер, – сказала Астрид. – По покойникам звонить-то будут? Церковные колокола будут звонить?

– Разумеется. Это обязательно. Часть ритуала. И за это не надо платить!

– А что с теми несчастными, что себя порешили?

Он изумился вопросу. Не потому, что не знал ответа; его поразило, что она заглядывает так далеко вперед.

– Это закон оговаривает четко. Теперь они могут упокоиться в освященной земле, но нельзя проводить бросание земли на могилу и держать поминальную речь. Может быть, закон позволяет собрать родных для короткого прощания, это было бы справедливо. Я подумаю над этим.

Должно быть, где-то в его словах прозвучал невысказанный вопрос, потому что Астрид, кивнув, сказала:

– Конечно. Просто мне это только сейчас в голову пришло. Ведь господин пастор наверняка сами знают, что не каждый вытерпит до конца.

Швейгорд потер переносицу. Не складывался у них сегодня разговор, получался натужным и безжизненным. Возможно, она заметила, что он сам на себя не похож, как она выражалась.

– С учетом… гм… существа дела, – сказал он и снова ужаснулся казенному обороту, – обстоятельства случившегося можно было бы использовать как убедительный довод в пользу похорон по-новому, ведь Клара умерла, как бы это сказать, не дома. Ситуация сложилась несколько… пикантная.

Астрид взглянула на него, но промолчала.

– А ты как думаешь? – спросил он.

– А это не просто бусорь? – ответила вопросом на вопрос Астрид, и он с некоторым раздражением, к которому, однако, примешивалось и нечто дразнящее, отметил дерзость, с которой она парировала его определение пикантная диалектным словом, которого он не понял. – Разом все не поменяешь, – сказала она. – Господину пастору не надо забывать, что людям старые обычаи дороги. Когда кто умрет, всегда стараются знатно его проводить. Мы думали попросить старого учителя отпеть Клару перед тем, как она ляжет в землю.

– Проводы не станут менее торжественными, – сказал Кай Швейгорд, – но будут проходить в рамках, определенных церковью. И для бедных тоже.

Он отлично знал, что родственники стараются ради своих покойников. Проблема состояла только в том, что в похоронные обряды вплетались всевозможные дикие обычаи и суеверия. Здесь жгли солому с ложа покойного и пытались предсказывать будущее по направлению, в котором относило дым; а когда гроб увозили со двора, все неотрывно следили за лошадью, тянувшей повозку или сани. Если лошадь, трогаясь, первой поднимала правую ногу, то из провожающих следующим, считалось, умрет мужчина, если левую – баба, и все начинали вертеть головами, гадая, чей черед умирать. Рассказывали ему и о поминках, растягивавшихся на три дня: бывало, и с карточными играми, и с танцами, а то и с пьяными драками – бесстыжие бабы обзывались и таскали друг друга за волосы, у мужиков доходило до поножовщины с жертвами. Худшим Каю Швейгорду представлялся обычай насильно вовлекать совсем малых детей в проводы покойников. Во время ночных бдений детишек вынуждали смотреть на покойников, обнимать их в мерцающем свете фонаря в руках распорядителя, отбрасывавшем тени на стены помещения. Он знал, что одну маленькую девочку в их селе, надерзившую старику и не извинившуюся, приволокли к его телу, как она ни отбивалась, и заставили целовать его, чтобы проститься с миром. Мало того – на полу оставались лужицы трупной жидкости, так можно и заразу подхватить. Подобные традиции привлекали всевозможных чудаковатых плакальщиков, несших черт-те что и истово проводивших обряды, выходившие далеко за пределы христианских обычаев. Но вот теперь…

– Я тут задумалась, – произнесла Астрид, – в книгах пастора говорится что-нибудь о святом налете?

– Как ты сказала?

Астрид повторила слово, стараясь четко выговаривать все звуки.

– Нет, никогда не слышал о таком, – признался Кай Швейгорд. – Суеверие какое-нибудь.

– А Клара говорила, что его соскабливают изнутри церковных колоколов и что он помогает от многих хворей.

– А, понимаю. Очень бы хотелось развенчать подобные представления. Одна из целей, которую я себе ставлю в Бутангене, – это покончить со всеми формами суеверий и проявлений народной фантазии.

– А как же всякое, что лежит в маленьких шкатулочках? – возразила Астрид – Нам про это старый пастор рассказывал, готовя к конфирмации. Останки святых людей. Ногти, пряди волос, костяшки мелкие.

– А, реликвии! Ну, это в основном у католиков. М-м-м, в подобных случаях – да.

– А разница-то в чем тогда между святым налетом и этим? Кто решает, что считать святым?

– Чтобы разобраться в этом деле досконально, короткого разговора не хватит, – сказал он.

Она посмотрела ему прямо в глаза, сложив губы в едва заметную улыбку, и ее ресницы дрогнули. Хоть и не сказала ничего, он догадался, как она собиралась ответить: «Ладно, тогда, может, капельку кофейку не повредило бы?»

Но сказать такое было бы неприлично для них обоих, вот она и не сказала. Он кашлянул, она кашлянула, но что-то между ними проскочило. Они задумались об одном и том же, вместе встретили одно и то же препятствие, и оба понимали, что и другой знает это.

* * *

Он искоса взглянул на часовой шкаф. Только бы не заявилась под каким-нибудь надуманным предлогом старшая горничная Брессум.

– А вот в церкви тогда, после новогодней службы, – осторожно начала Астрид Хекне, – господин пастор говорили про какие-то изменения. Что, мол, все будут «избавлены от таких страданий». Или «освобождены», кажись, так пастор сказали.

«Освобождены? – подумал Кай Швейгорд. – Я так сказал? Не важно – она внимательно слушала!»

– Могу чуть подробнее рассказать, – предложил он. – Нам нужно что-то делать с нашей церковью. Мне бы не хотелось, чтобы об этом начали судачить, но если принять во внимание закон, церковь слишком мала.

– А разве ж не ленсман над церковью главный?

– Нет, не напрямую, но да, на деле ленсман. Закон же гласит, что в храме должно хватать места трети от числа всех прихожан. Я сверился с метрическими книгами. У нас в церкви и десятая часть не поместится. Закон принят еще в 1842 году, хорошо еще, что милостию Божией никто не спохватился и не запретил нам молиться там.

Он замолчал, ощутив глубокую неловкость из-за того, что использовал слова «милостию Божией» в связи с совершенно мирским делом.

– Записи в церковных книгах я стал изучать, как только приехал сюда. У людей так много детей. За шестьдесят лет население села увеличилось вдвое, и это притом, что немало жителей эмигрировало в Америку. А земля родит столько же: собранного не хватает на пропитание всем.

– А разве закон может поделать что-нибудь с тем, что людей много? Или с тем, что зимой многие недоедают?

Кай Швейгорд не мог ее раскусить – казалось, она играет с чувством собственной любознательности, но в то же время оно было окрашено печалью, которую он замечал у многих в этих местах и в которой сквозило приятие тягот жизни и сомнение в том, что жизнь может стать легче.

– Христианство должно показывать путь к новому, лучшему будущему, – сказал он. – Но сама церковь слишком обветшала. Уж и в Лиллехаммере прослышали, что у нас во время службы человек замерз насмерть. Я обещаю, что ничего подобного тебе больше не придется испытать, но прошу больше никому об этом не рассказывать.

– Значит, господин пастор желают перестроить церковь?

– Будь любезна, не обращайся ко мне в третьем лице.

– Нас ведь тута двое только?

– Я имею в виду, что не нужно называть меня господин пастор. Называй меня просто Кай.

– Хорошо, Кай Швейгорд, так, значит.

– Да нет же, я хотел предложить перейти на «ты»! Давай уж пользоваться современными формами общения.

– Да я поняла. Шучу.

– А… И да, я считаю, надо что-то делать с церковью.

– Это что, тайна?

– Ну, скажем так.

– Да пусть, – сказала она. – Я умею хранить тайны.

Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то неизведанного. Ему редко доводилось бывать наедине с женщиной, и что-то незнакомое и радостное рвалось наружу из потаенного уголка, что-то дерзкое, но в то же время отрадно естественное. Он не мог отвести от Астрид глаз и снова поддался непреодолимому желанию приблизить ее к себе, посвятить в свой мир, и он рассказал, что, хотя сейчас похороны придется отложить, он планирует построить покойницкую. Но и это не произвело на нее должного впечатления. Она ни о чем не спросила, не удивилась, выслушала его как-то отрешенно. Она так и сидела в верхней одежде, и он не мог понять, потому ли, что не собиралась задержаться у него, или потому, что еще не согрелась.

Он спросил, не холодно ли ей.

– Бывало и холоднее. Да ты и сам знаешь.

Он встал, достал шерстяной плед в темно-зеленую и черную клетку из шотландского тартана и подошел к ней. Он знал, какова жизнь на хуторах. Люди накрывались небрежно выделанными и резко пахнущими шкурами овец, коз или телят. Его плед по краям был отделан бахромой. Она могла бы носить его как шаль или накрываться им, ложась спать. Прекрасное изделие из шерсти, утонченное, как, собственно, и вся пасторская усадьба с ее изысканной, хотя и несколько запущенной обстановкой: крашеные деревянные полы, окна в мелкую расстекловку, веранда. И вдруг его посетила амбициозная идея – ему страстно захотелось увидеть Астрид Хекне здесь, в этой обстановке, в другом обличье: приодетой, воспитанной. Так меняется сосновая доска, когда ее обстрогают и покрасят.

Пастор чуть замешкался, потому что этот порыв шел от чистого сердца, ничего иного в этом не было, нельзя было толковать это как нечто интимное; и он остановился слишком далеко от нее, пришлось слишком сильно нагнуться и вытянуть руки далеко вперед, протягивая ей плед.

– Мое дорожное покрывало, – сказал Кай Швейгорд. – Мне его подарила моя матушка. Можешь взять его до весны. Я никуда не собираюсь уезжать. А, кстати, прихвати еще и газету. Можешь не возвращать! – Он закусил губу. – Сразу не возвращать. Я собираю подшивку. Но и газету, и плед можешь держать, сколько пожелаешь.

Ему вдруг бросился в глаза газетный заголовок. «Пароход «Финнмарк» попал в шторм и едва не сел на мель».

Астрид провела по пледу ладонью. Медленным, бережным движением. Ее тонкая рука едва касалась мягкой шерсти, будто она погладила Швейгорда по руке, и тонкие волоски на ней легли в сторону Астрид.

– Ладно, спасибо большое тогда, – сказала она, аккуратно складывая плед и газету. – Но надо крепко подумать, прежде чем менять сразу много порядков.

– Спасибо и тебе! – кивнул Швейгорд. – Мы должны идти в ногу со временем. От этого все только выиграют. Была не была, расскажу! Как на духу! Уже скоро, Астрид, у нас будет новая церковь!

Астрид подалась вперед. Кай продолжил:

– Я сразу же, как только приехал в Бутанген, увидел, что нужна новая церковь. Его преосвященство епископ Фолкестад в Хамаре тоже считает, что величайшей внешней преградой отправлению религии являются обветшалые и холодные храмы. Он мне писал, что богослужения не следует совершать в хозяйственных постройках, как это делается много где в Гудбрандсдале.

– А денег-то епископ даст?

– Нет, и в этом-то вся загвоздка, Астрид. Я встречался и с главой управы, и с ее членами. Все согласны, что дело нужное. Но деньги взять неоткуда. Было неоткуда.

Она склонила голову набок, показывая, что готова слушать дальше, но он, сумев обуздать себя, сказал, что не все еще оговорено.

– Но, – добавил он, кашлянув, – церковные колокола будут звонить над селом, как звонили.

И она ушла. Но не воодушевилась, как он надеялся. Наоборот, на вид сразу стала как-то взрослее, непокорнее. Их прощание будто подпортил какой-то дурной запах, распространенный его словами; они прозвучали скорее искательно, чем сердечно, и она не накинула плед на плечи, а зажала его под мышкой и, выходя, сама открыла дверь.

Кай Швейгорд прислушивался к ее шагам, удалявшимся по коридору. Потом повернулся к стоячей вешалке и порылся в карманах пальто в поисках трубки и кисета. Будут звонить. И зачем надо было под самый конец ввернуть самоочевидную вещь? Отложив трубку и табак, он отпер ящик бюро и достал из него копию последнего письма в Дрезден.

Божий перст указал на Норвегию

Наутро Герхард Шёнауэр пребывал в таком возбуждении, что порезался за бритьем, возле самого уголка рта, и по пути в академию то и дело касался ранки языком.

Ульбрихт представил его двум мужчинам, стоявшим в разных концах кабинета и разглядывавшим произведения искусства на стенах. Один из них, обладатель пышных усов по имени Кастлер, сильно попахивал помадой для волос, и Герхард подумал даже, что ослышался, когда профессор обратился к нему как к придворному кавалеру и посланнику королевы. Второй выказывал некоторое нетерпение и на приветствие Герхарда буркнул нечто невразумительное, из чего тот понял только, что это полномочный представитель бургомистра.

– Позвольте, господа, – сказал Ульбрихт и повел их, мелко переступая, к круглому столу, – я начну с того, что, возможно, не всем известно. – Он остановился и простер руку вверх, как бы приглашая обратить внимание на размеры кабинета. – Когда-то это помещение принадлежало профессору Далю. Дa, тому знаменитому норвежцу. Его полное имя – Йохан Кристиан Даль, хотя в книгах обычно пишут просто Й. К. Даль. Принадлежа к числу его учеников, я имел счастье тесно сотрудничать с ним, а по его кончине в 1857 году ко мне перешел как кабинет профессора, так и его должность. Даль прославился как пейзажист, однако не многие знают, что он оставил также множество изображений средневековых зданий, возведенных на его родине. Так совпало, что и я всей душой предан делу изучения культурных корней древних германцев.

Неспешно, словно священнодействуя, он опустил ладонь на большую книгу в богатом переплете, и Герхарду вспомнилось, как он слушал лекцию Ульбрихта о средневековой скандинавской орнаментике. Профессор упомянул тогда, что владеет дорогой книгой с иллюстрациями самого профессора Даля. Книга была отпечатана очень малым тиражом. Наверняка в ней представлены фантастическая резьба по дереву и архитектурные жемчужины.

– Высокочтимые господа, – сказал Ульбрихт, и Герхард сразу понял, что им предстоит долгая и помпезная лекция.

Профессор был так начитан, что выражаться простым человеческим языком разучился. «Даже говоря о погоде, он изъясняется как страница из энциклопедии», – заметил как-то один из соучеников Герхарда.

– Далее речь пойдет о сложившейся в настоящий момент чрезвычайной ситуации в области истории искусств, и даже скорее философии искусств, – сказал Ульбрихт. – Последние образцы непревзойденной европейской средневековой деревянной архитектуры разрушаются, причем намеренно! Я имею в виду, разумеется, мачтовые церкви в Норвегии. В прежние времена эта сумрачная горная страна насчитывала более тысячи таких церквей. Удивительнейшие сооружения, не имеющие аналогов в мире.

– Где? – перебил его представитель бургомистра. – В Норвегии? Шутить изволите?

– Я сам был изумлен, услышав об этом, – сказал Ульбрихт. – Теперь, к сожалению, они почти полностью ушли в небытие. Остается только пятьдесят, и каждый год уничтожают все больше, каким бы безумием это нам ни казалось. Это не стало бы катастрофой, будь мачтовые церкви заурядными строениями, какие мы и ожидаем видеть в убогой Норвегии. Но вот ведь какой парадокс! Сегодняшняя Норвегия являет собой совсем другое общество, чем во времена, когда возводились эти церкви. Сейчас это бедная и перенаселенная страна, но так было не всегда.

– На нас тоже лежит ответственность за сохранение культурного наследия, – вставил представитель бургомистра. – Ваши слова заставили меня вспомнить о том, что происходило в других переживавших упадок и вырождение государствах. К примеру, в Египте или Персии. Как только общество перестает справляться с поддержанием условий существования своих членов на должном уровне, падение нравов наблюдается в первую очередь в культурно-исторической сфере. Египетские разорители гробниц столетиями торговали артефактами, которыми могла бы гордиться их страна; таков ход истории. Достаточно одного человека, в котором в какой-то момент голод возьмет верх над рассудком, и – паф! – всеобщее достояние, древнее сокровище, уже тайно продано на базаре. И я без ложного стыда признаю, что наши музеи являются одними из лучших в мире именно благодаря тому, что в трудную минуту мы нашли время спасти эти сокровища. Дрезден уже служит хранилищем мировой культуры и будет таковым и дальше!

– Непременно! – подхватил Ульбрихт. – Как раз сейчас подобная ситуация, назовем ее египетской, сложилась и в Норвегии. Тысячу лет назад северяне отличались высокоразвитой культурой, но теперь они плодятся как кролики, и о воспитании подрастающих поколений им некогда задуматься. К тому же они голодают, поскольку, занимаясь сельским хозяйством, пользуются средневековыми методами. В целом ситуация в Норвегии много хуже египетской, поскольку там мы имеем дело с систематическим и намеренным уничтожением памятников культуры. Власти даже приняли закон о минимально допустимых размерах церквей, и вкупе с ростом народонаселения это привело к вакханалии разрушений во имя модернизации! Очевидно, все древние церкви пойдут под топор, и уже скоро.

Придворный кавалер Кастлер сдержанно кивнул, как бы соглашаясь пока со словами Ульбрихта. Говорил он мало, но держался так, будто одного его слова достаточно, чтобы даже в самой скромной просьбе было отказано. Одет он был в роскошный двубортный костюм, а на вешалке красовались его блестящая шляпа и пальто с высоким воротником.

– В свое время Норвегия, – напомнил профессор Ульбрихт, – была ведущей морской державой Европы. Мало того, Норвегия была настоящим государством! Береговая линия его материковой части была длиннейшей во всем цивилизованном мире, владычество страны распространялось на Фарерские острова, Исландию, Шетландские, Оркнейские острова и большую часть Гебридских, а также на окраинные области Швеции и на лучший участок побережья Гренландии. Да, множество лиц королевской крови погибло от меча, при дворе и в дворцовых постелях плелись интриги, но страна сохраняла господство над Северной Атлантикой, а властители разных уровней породнились с королевскими домами Европы. Норвежцы были безмерно богаты! И это до наступления нашего злосчастного времени, когда богачи кладут деньги в банк, чтобы получить еще больше денег. В те времена ренты не существовало. Деньги нужно было тратить здесь и сейчас, на что-то осязаемое. Продуктом сочетания денег, власти и желания оставить по себе память, милостивые государи, является искусство! Здания!

Профессор Ульбрихт откашлялся. Он так и не раскрыл иллюстрированное издание. Герхард заподозрил, что он сделает это – в духе своих лекций, – только когда нетерпение слушателей достигнет высшей точки, и морально настроился на долгое ожидание.

– Позвольте мне в кратких чертах пояснить вам, в чем состоят особенности мачтовых церквей, – продолжал профессор. – Христианство пришло в Норвегию поздно, язычники противились переходу в новую веру. Но папа потребовал расширения деятельности миссионеров в этой стране мореходов, поскольку они господствовали на всех морях. Проблема состояла в том, что норвежцы были своенравны, необузданны и преданы своей истово практикуемой естественной религии, ритуалы и обряды которой были детально разработаны, с поклонением агрессивным воинственным богам и с сонмом фантастических легенд и повествований о сотворении мира, знакомым нам по нашему общему германскому наследию. В Ватикане, однако, деньги на поддержку христианизации имелись. Божий перст указал на Норвегию! Так география, католическая вера и мастерство ремесленников сошлись неповторимым образом.

Ульбрихт достал с полки атлас, пролистал его до страницы Норвегии и Швеции и дважды пробормотал какие-то слова. Герхард узнал их: это была обычная прелюдия Ульбрихта к основной канонаде.

– Вот смотрите. Территория Норвегии труднодоступна и малопроходима. Силы природы изрезали сушу, превратив ее в лабиринт, в укрепление с грозными горными перевалами, бесконечно ветвящимися фьордами и бурными реками. Вера в творца не должна была закрепиться лишь в прибрежных городах, – сказал он, тыча пальцем в Тронхейм и Берген, – нет, она должна была проникнуть в глубь страны. – Он передвинул указательный палец к центру карты, мимо плоскогорья Довре, обогнул ту область, где от одного названия до другого было много пустого места, и остановился на Гудбрандсдале. – Вера должна была проникнуть сюда, в средоточие тьмы, в языческие будни. Да уж, чтобы пустить прочные корни в Норвегии, христианству, словно козерогу, приходилось цепляться за скалы. Требовалось построить множество церквей: пусть маленьких, но много.

– Очень интересно, – откликнулся придворный кавалер Кастлер и тут же замолк.

Профессор пробубнил что-то, кашлянул и продолжил:

– Из строительных материалов у них имелось дерево. Причем в избытке, высоченные сосны. Изумительный материал, крепкий и прочный, как нельзя лучше пригодный для тех ремесел, которыми мастерски овладел этот суровый северный народ: судостроение, плотницкое дело и искусная резьба. Их древняя северная вера являла собой в высочайшей степени визуальную религию, они не боялись изображать лик Божий, в отличие от мухамедан. Нет, скандинавский декор богат и выразителен.

– Гм-м, – сказал Кастлер. – И дорогостоящ.

Ульбрихт радостно закивал:

– Да, да! Чрезвычайно дорог – с учетом трудовых затрат. И – теперь я скажу вам нечто действительно занятное – католическая церковь пошла на то, чтобы переход от старой веры к новой совершался постепенно! – Захлопнув атлас и отложив его в сторону, Ульбрихт предположил, что, когда папское духовенство столкнулось со строптивыми северянами, оно выбрало путь наименьшего сопротивления и согласилось на исповедание древних скандинавских верований параллельно католической вере. – Теперь вы поняли, к чему я клоню, – сказал Ульбрихт. – Скандинавский пантеон восходит к нашей великой мифологии. Изумительные повествования и представления о валькириях, об Одине, Торе, Локи, легшие в основу величественного вагнеровского Кольца, – вся наша единая северогерманская культура продолжила существование в христианских церквях. В проповедях древних богов, конечно, не упоминали, но вера в них присутствовала как фон, как своего рода теневая религия! Она приняла форму резных украшений, скульптур, замаскированных рунических надписей, порталов, украшенных великолепной резьбой по дереву. Постепенно большинство церквей утрачивали свои нордические элементы, но некоторые немногие, – произнес он таинственно, – оставались до последнего времени храмами, посвященными двум богам сразу, и тем самым они служат старейшей сохранившейся иллюстрацией древней германской веры.

– А теперь, получается, все это разрушают? – нахмурился представитель бургомистра.

– Мало того! – Ульбрихт развел руками. – Предают поруганию! Церковные шпили сдергивают на землю канатами, кованые детали переплавляют на подковы, двери ризниц устанавливают на входе в хлев, свинцовое стекло вставляют в окошки дворовых уборных, расписные стены колют на щепки для растопки печей. Повсеместно в Норвегии крушат все, что являет собой вершину строительного и художественного мастерства. И наш долг – вот посмотрите-ка… – сказал профессор, взяв наконец в руки иллюстрированный фолиант, чтобы можно было прочитать его название, тисненное золотом на кожаном переплете: «Выдающиеся памятники раннего деревянного зодчества на внутренних территориях Норвегии».

Он перевернул плотную желтоватую страницу, явив первую иллюстрацию.

– Великолепно! Феноменально! – воскликнул Герхард в наступившей тишине. Рисунок представлял собой настоящий шедевр, доказательство того, что действительно хороший карандашный рисунок может произвести сильнейшее впечатление даже на самого пристрастного ценителя искусств. Но рисовальщик и мотив выбрал под стать своему дарованию. Церковь в Боргунде – величественное, гармоничное сочетание остроконечных элементов крыши, орнаментов, взмывающих в небо шпилей и ощерившихся драконьих пастей. Этот стиль был так же чужд ему, как архитектурные достоинства дворца персидского правителя, но это был настоящий шедевр, разительно отличавшийся от нарядных общественных зданий и вилл, которые он сам мечтал проектировать. Вид этой церкви задел в нем какую-то струну; она будто восстала из глубин непокорного и пылающего мира, служа связующим звеном с эпохой саг и ее кострами, с выхваченными из ножен мечами, над которыми властвуют силы ночи и моря.

Профессор Ульбрихт показал следующий рисунок, на котором была изображена кирха Урнес, сказав:

– Обратите внимание на подпись. Это не Даль рисовал, а один из его учеников, некий Франц Вильгельм Ширтц.

Задержав взгляд на Герхарде, он рассказал о норвежской церкви, которую под присмотром господина Ширтца разобрали и транспортировали в Берлин, где предполагалось ее вновь сложить. Однако планы изменились, и церковь собрали в Шлезвиге, в Исполинских горах. Ульбрихт рассказал, каких трудов это стоило, и добавил, что церковь стоит там по сию пору.

– Это Далю удалось. Но он был разочарован тем, как приняла его альбом публика. Мало кто купил его, и ни одна норвежская библиотека не пожелала приобрести хотя бы экземпляр.

Он осторожно пролистнул страницы назад, до предисловия, и процитировал слова Даля о его поездках по родной стране:

– «Когда я вновь посетил Норвегию в 1834 г., на месте большинства этих древних церквей стояли новые деревянные здания, совершенно заурядные. Уже у корней дерева дожидается топор, приговор оглашен».

Профессор рассказал, что Даль строил и более далеко идущие планы, но нехватка времени и денег помешала их осуществлению. Он пристально посмотрел Герхарду Шёнауэру в глаза и, выдержав многозначительную паузу, извлек откуда-то толстую архивную папку.

– И вот я, как джинн из бутылки, могу побаловать вас неопубликованными рисунками Даля.

Ульбрихт походя показал церкви в Рингебу и в Ломе, хотя Герхард охотно рассмотрел бы их подробнее, но профессор листал бумаги дальше, пока не развернул рисунок с изображением церкви, весьма похожей на боргундскую, и произнес благоговейно, словно после долгих скитаний достиг вершины, откуда открывается прекрасный вид:

– Вот она. Одна из самых прекрасных. Бутангенская кирха. В дальнем уголке страны, в глубинке, где бродят медведи и волки. Она осталась в полной неприкосновенности.

Все сгрудились вокруг стола плечом к плечу. Кастлер издал глубокое оживленное «гм-м-м!», словно ему после долгого ожидания повязали на шею салфетку и поставили перед ним блюдо с обедом. Облик этой церкви был еще более выразителен, чем боргундской. Углы заостреннее, головы драконов – не просто стилизованные плоские изображения, а крупные трехмерные скульптуры с длинными извивающимися языками, направленными во все четыре стороны света. Но главной особенностью этой церкви оказались резные украшения. Галереи и коньки крыши были сплошь покрыты орнаментами, но наиболее сильное впечатление производила входная группа фасада, декорированная настолько оригинально, что ей отвели целый разворот. Резьба была достойной того, чтобы отлить ее в золоте: безудержная фантазия, материализовавшаяся с неимоверной точностью. Более впечатляющего шедевра Герхард не видел. Резной декор кишел сказочными животными и покрытыми чешуей ящерами, а вокруг входа обвился гигантский змей, разинутая пасть которого была направлена вовне.

– Этот портал являет собой образцовый пример того, как отправлялась языческая вера, – сказал Ульбрихт. – Сам дверной проем низок и тесен, едва больше чердачного люка. Эти великолепные резные фигуры служили преградой для сил зла, не давая им проникнуть в церковь, – чистая прагматика. Напуганным фигурами духам не удавалось проскользнуть внутрь вместе с прихожанами. Норвежцам казалось, что распятия или Андреевского креста недостаточно, требуется чудище вроде этого, – показал он на змея с оскаленными зубами.

– Боже милостивый, это потрясающе, – произнес представитель бургомистра. – Никогда не видел ничего подобного. Такое мощное сочетание веры и оригинальности. Мы обязаны сохранить ее.

Герхард осмелился проговорить:

– Единственное, с чем я могу это сравнить, – кошмарные создания Иеронима Босха. Здесь же удалось достичь подобного эффекта при помощи долота. Невероятно! Великолепно!

– А к этой церкви к тому же, – добавил профессор Ульбрихт, – прилагается дополнительное сокровище – два овеянных легендой церковных колокола: такое деньгами не оценишь.

Трое господ примолкли. Кастлер пристально смотрел Герхарду в глаза. Взгляд у него был гипнотизирующий, словно у рептилии, но Герхард решил, что, видимо, тот слишком сжился с изображением дракона у Даля. Кастлер так и не поведал, почему саксонский королевский двор уделяет этому делу столь пристальное внимание. Герхард сообразил: ожидают, что он должен сам догадаться.

Ну конечно, кивнул Герхард. Королева Саксонии, Карола Шведская, – дочь наследного принца Швеции, шведка по рождению. Церковь находится на ее родине. Или там союз какой-то у них?

– Так точно, студент Шёнауэр… – сказал Кастлер и, причмокнув, добавил: – Придется вам, похоже, поскорее выучить норвежский.

* * *

Три вечера в неделю он ходил на Лейбницштрассе брать частные уроки. Герр Лорентцен, одутловатый датчанин, говорил на «почти норвежском» языке. Целью себе они ставили овладение строительной (окно, крыша, стена) и имеющей отношение к трудовому процессу (быстрее, рабочее время, дорого) лексикой, а также словами и выражениями, связанными с конными перевозками (недоуздок, шипы, сено), и общением с местными жителями (доброе утро, сельдь, за ваше здоровье). Вскоре Лорентцен уже хвалил ученика за произношение и овладение словарным запасом.

Оптимизм Герхарда подкрепило и попавшее ему в руки последнее издание «Майеровского словаря-компаньона в поездке и дома» – удачно скомпонованной комбинации путеводителя и разговорника в прочной обложке из коричневого переплетного картона, с превосходными складными картами. Герхард продолжал посещать лекции в Академии художеств, читал литературу о скандинавской мифологии, изучал оперы Вагнера. Получив деньги на теплую одежду и рисовальные принадлежности, он съездил в Исполинские горы – присмотреться к мачтовой церкви – и констатировал, что там при ее возведении дали волю фантазии. Герхард спросил Ульбрихта, не стоит ли попросить фотографа запечатлеть церковь в Бутангене.

– Фотоснимки? – возмутился профессор, да так, что при каждом слоге его внушительный живот колыхался. – Эти так называемые фотографические камеры видят только то, что видит глаз. А вы должны постичь саму суть здания. Бережно акцентировать ее, направляя наш взгляд на самое существенное. Линии должны быть четкими и точными, в соответствии с оригиналом. Хорошая бумага из-под лучших прессов Лейпцига и чернографитные карандаши Фабера той твердости, какую вы посчитаете необходимой, – вот что вам потребуется!

Вознаграждение ему посулили щедрое.

– Но куда важнее слава, – сказал Ульбрихт. – Со следующего года имя Шёнауэра станет знаменитым. Подвиг спасения этой церкви войдет в историю!

С Сабинкой он теперь виделся реже. Их объятия перестали быть такими крепкими, длительными и откровенными, как раньше. Им было все труднее найти тему для разговоров, и под конец беседы практически сошли на нет. Сабинка нашла другого; настала весна, Герхард сдал ключи от квартирки на Лерхенштрассе и уехал. Всего через пару часов после того, как надраенный до блеска локомотив сдвинул с места вагоны на Богемском вокзале Дрездена, Шёнауэр сошел в Гамбурге и вечером того же дня поднялся на борт идущего в Кристианию парохода. Через двое суток после отплытия он ступил на берег и застыл там, вдыхая запахи, распространяемые современным транспортом, терпкой солоноватой воды, машинного масла и дыма от сжигания каменного угля. Дал себе время осмотреться и подумать: «Вот я здесь стою со своими тремя чемоданами, и отсюда я вернусь домой с мачтовой церковью».

Кристиания оказалась милым провинциальным городком. От пристани в бухте Бьёрвика он всего за десять минут добрался пешком до частного пансиона сестер Шеэн на улице Принсенсгате и констатировал, что номер его обставлен аскетично, матрас жесток, но пол, ночной горшок и тазик для умывания начищены до блеска и попахивают нашатырем. При выписке из пансиона он получил квитанцию, заполненную таким красивым почерком, что решил сохранить ее. Позже благодаря этой квитанции будет спасена человеческая жизнь, но ни самому Шёнауэру, ни сестрам Шеэн не доведется узнать, что при некоторых обстоятельствах красивый почерк может оказаться решающим фактором в чьей-либо судьбе.

* * *

Чем ближе к Гудбрандсдалу, тем реже объявлялись остановки и хуже соблюдалось расписание. Поезд с дребезжанием взобрался к Хамару, откуда Герхард намеревался отправиться дальше на север колесным пароходом. Но обширное озеро все еще сковывал лед, и продрогшему Шёнауэру пришлось трястись до Фоберга на двуколке. Там он переночевал в холодной узкой комнатенке. Власти, надо отдать им должное, приложили усилия к организации регулярного движения в долине и утвердили постоянные маршруты для дилижансов, но повозка опаздывала все сильнее, а дорога с каждой милей становилась все хуже. В весеннюю распутицу дорожное полотно развезло, экипаж подскакивал на кочках, скользил боком, и в какой-то момент из него вывалились чемоданы. В попутчики Герхарду попались два английских геодезиста с висячими усами. У них оказалась с собой бутылка виски «Белая лошадь», они предложили выпить и Герхарду, но большую часть пути по тесной и темной расселине все провели в молчании. Наконец перед ними раскинулась широкая долина, склоны которой от протекавшей по дну реки и до самых вершин были заняты многочисленными хуторскими хозяйствами. На горизонте над вершинами елей стояло яркое солнце, освещая широкую заледеневшую реку, сформировавшую этот рельеф. С каждым поворотом дороги природа выглядела все более величественной, и Шёнауэра посетила эйфорическая мысль, что он первый из своего круга видит эти места. Каждый новый пейзаж вселял в него непреодолимую потребность выскочить из дилижанса и запечатлеть эту красоту на рисунке, но за этим видом тотчас следовал другой, еще более экзотический, и Герхард понял, что можно прожить здесь много лет и не исчерпать всех мотивов.

Солнце светило слабее, ветер усиливался. Ближе к вечеру Шёнауэра высадили возле фовангской церкви. Уговор был, что у конной станции его встретит кто-нибудь из Бутангена, скорее всего сам пастор. Погода была серая, промозглая, Герхард сильно проголодался, дверь в церковь оказалась заперта, пастора было не видать. Саму церковь, вероятно, недавно реставрировали, выполнив самое необходимое, но не более того. Такими он представлял себе церкви в прериях Америки.

Герхард побрел по снежной каше, задаваясь вопросом, туда ли он приехал. Чемоданы набухли от воды. Наконец он выбрался к хутору, где занимались еще и извозом, но вышел к нему только мальчуган, повторявший одну и ту же фразу, что, мол, скоро кто-нибудь придет. Никто не приходил, но Герхарду досталась миска ячменной каши.

В конце концов перед ним появился сообразительный на вид молодой мужчина, и Герхард спросил его, куда идти, чтобы попасть в Бутанген. Вопрос свой он повторил четыре раза, произнося слова на разные лады и начав уже сомневаться в том, что курс норвежского языка стоил потраченных денег. В конце концов мужчина показал на узкую расселину в отвесной горной стене, обрисовав в воздухе дугу в знак того, что искомое место находится за перевалом.

– Стёжкой иди, – сказал мужчина.

Герхард слово «стёжка» слышал впервые. День уже клонился к вечеру, но он подумал: ну и ладно, значит, так суждено! Можно есть снег. Не так уж и холодно. Пещеры полны сокровищ, охраняемых циклопами. Ну что ж, это самое начало, пусть и утомительное. Об этих передрягах можно будет поведать, разъезжая по Германии с лекциями о норвежских средневековых кирхах: забавный анекдот о серой погоде, боли в спине и вспотевших ногах.

* * *

Через час воодушевления от преодоления трудностей у Герхарда поубавилось. Дорога была изрыта колесами, зарядил мелкий дождь, и временами было вовсе не разобрать пути. Тащить три чемодана оказалось несподручно. На каменной осыпи Шёнауэр потерял дорогу, долго крутился на одном месте и был вынужден повернуть назад. На склонах снег таял, но в тени под ногами ощущался твердый наст. Нигде не было никаких указателей, но по пути ему постоянно попадались небольшие кучки камней.

Потом тропинка вообще пропала. Уже темнело, и он не знал, что делать. Сзади него послышались два женских голоса. Женщины работали: они шли и на ходу наклонялись, поднимая с земли камни и бросая их в кучки. Когда он произнес «Бутанген», они не остановились, но кивнули. Женщины шли быстро, продолжая бросать камни предпочтительно в самые небольшие кучки. Герхард, постепенно отстававший от них, понял, что так они ограждают кромку дороги – наверное, не только ради приезжих, но и ради местных жителей. Шёнауэр шел за ними, и внезапно перед ним раскинулось широкое озеро, а за ним, должно быть, как раз находился Бутанген! Сумерки сгустились в синеву; никогда раньше он не видел подобного освещения, и его безудержно потянуло рисовать.

По склонам долины лепились мелкие хутора. Всюду царил странный покой: лишь кое-где горели едва заметным желтым отсветом окна. Вдали вздымались горы со снежными вершинами. Но что это! Неужто она? Дa! На небольшом выступе спускающейся к озеру горы едва угадывались остроконечные очертания темного строения.

Та самая церковь!

Потеряв женщин из виду, он долго не мог найти дорогу вокруг вытянутого в длину озера. Пока он пробирался через лес, тьма сгустилась, и, поднимаясь к селу, он уже скорее угадывал, чем видел абрис шпиля на фоне неба. Он не собирался сейчас подходить ближе, хотел разглядеть все при дневном свете. Обливаясь потом, едва удерживая в руках чемоданы, он двинулся к ближайшему дому, надеясь, что это усадьба пастора, и решил последовать принятому на родине обычаю, рассчитывая, что здесь поступают так же: подойдя к сельскому жилью поздно вечером, хозяев не будят, а, стараясь не шуметь, укладываются спать на сеновале. Лучше уж отложить встречу с пастором, который, как убеждали Герхарда, был готов «оказать любую помощь», до утра, когда удастся выспаться и отдохнуть!

* * *

С ночевкой он угадал, а вот с пастором вышло неудачно. Ночью Герхард замерз, тело затекло, и когда он неуклюже выбрался на двор, отряхивая с пальто соломинки и пучки тимофеевки, то увидел, что из дома выходит человек в сутане со стоячим воротником.

Торопливо пожав его худую руку, Герхард сказал по-норвежски:

– Я в восторге ожидаю наступления моей существенной работы.

Пастор постоял в раздумье, словно не был уверен в правильности решения математического уравнения. Герхард ощущал неловкость: он долго заучивал эту фразу, но теперь понял, что она ему не вполне удалась ни с точки зрения произношения, ни грамматически.

– Одинокому необходимо было сюда путешествовать, – сказал Герхард. Пастор коротко улыбнулся и кивнул, и далее разговор продолжился на немецком.

– Вы, должно быть, совсем продрогли, – сказал Кай Швейгорд. – Идите в дом, я распоряжусь, чтобы вас накормили горячей пищей и дали переодеться. Чашку бульона? Супа? Мы здесь часто едим кашу, придется вам к этому привыкнуть.

– Прекрасно! Но мне бы хотелось тотчас же приступить к работе. Церковь ведь пустует, правильно я понимаю?

Склонив голову набок, Кай Швейгорд отвечал, что это, должно быть, какое-то недоразумение.

– Мне предстоит провести несколько погребальных служб, но потом мы все обсудим подробно, – сказал Швейгорд. Он отошел было на несколько шагов, но вдруг остановился, повернулся к Герхарду и спросил на правильном, но каком-то незвучном немецком: – Вас действительно прислали сюда одного?

Герхард кивнул:

– Я останусь здесь до зимы. К несчастью, никто не встретил меня там, где договаривались!

Кай Швейгорд подумал немного и вежливо возразил, что Герхард приехал на четыре недели раньше срока.

– Как на четыре недели?

– Да, тут, видимо, какое-то недоразумение. Но ведь это значит, что и времени у вас теперь будет больше.

Он попросил Шёнауэра «не торопиться пока», сказался sehr beschäftigt – весьма занятым – и исчез за калиткой.

Герхард Шёнауэр стоял на дворе, глядя ему вслед.

* * *

Он поразился тому, насколько тут холодно. И в Германию весна пришла поздно, но здесь, похоже, до весны было еще очень далеко. Со двора ему видно было пять-шесть хозяйств с низкими бревенчатыми строениями, будто утонувшими в земле. Главное здание пасторской усадьбы представляло собой каркасный дом с горизонтальной обшивкой. Покрашенный в белый цвет, двухэтажный, вытянутый в длину. Ужасающе невыразительный. Ни намека на орнаментику или декор, если не считать скромные наличники окон.

Властная рослая дама отвела Герхарда в комнату, где он переоделся. Выйдя в пустой коридор, увидел на комоде рядом с чашкой жидкого бульона, из которой поднимался пар, сухую галету.

Норвежское представление о горячей пище.

Герхард Шёнауэр одним духом выпил бульон. На четыре недели раньше. В церкви вовсю идут службы.

Он открыл один из чемоданов, достал этюдник, мольберт, рисовальные принадлежности и вышел из дома. Церковь скрывал от него выступ скалы, зато был виден один конец озера. Зрелище казалось идиллическим, без какой-либо нарочитости. Каждый рубленый дом, каждый клочок земли на крутом склоне свидетельствовали о том, что природа неохотно пустила сюда людей, но теперь у нее с ними заключено соглашение.

Послышался цокот копыт. Приближались три конные повозки с одетыми в черное людьми; чуть позади шли пешком еще несколько, тоже в черном.

Похоронная процессия. Он проводил ее глазами, немного выждал и отправился следом.

Вот она показалась впереди, деревянная церковь.

На вольном просторе. Горделивая, знающая себе цену, древняя. Темно-коричневая, как лесной медведь, украшенная, как корона королевы, упорная, как пилигрим. Церковь будто пребывала в некоем ожидании, словно замок монарха, который всегда в отъезде. Она впечатляла еще больше, чем на рисунках Даля. Может быть, с того времени она слегка просела, однако все равно изумляла. Не слишком великое, но совершенное достижение, результат виртуозного мастерства и буйной фантазии, отточенных на протяжении поколений. Пока и мастерство, и фантазия по неизвестной Шёнауэру причине не вымерли.

Он подошел поближе.

Наибольшее изумление вызывала конструкция крыши. Несчетное число полукровель и четвертушек, соединенных в пленительное целое; ни одна из плоскостей не выпирает, ни одна не теряется, сменяясь следующей. Никогда он не видел ничего подобного, и даже руки у него похолодели, когда он вспомнил, что церковь собираются снести. Как можно было додуматься до такого? Он хотел закричать: такое нельзя уничтожать! Но, подойдя поближе, он ощутил в себе вороватую потребность сказать: ну что ж, церковь как церковь, – и умыкнуть эту жемчужину. В голове у него уже начал складываться первый отчет Ульбрихту. Герхард пытался сформулировать мысль о том, насколько эта церковь не похожа ни на что другое. Словно разошлись два мощных направления в архитектуре, два одинаково талантливых брата – один хотел класть кирпичи, другой валить деревья, – и вот они расстались на перекрестке дорог, и первый отправился к Нотр-Даму, а второй – сюда, и больше они не встретились.

Но что-то тут было не так. Он присмотрелся внимательнее и ужаснулся. У некоторых драконов не хватало голов! Какая трагедия! А ведь именно они служили завершением непокорных линий конструкции кровли, они своим шипением отпугивали силы зла, а после захода солнца вырисовывались драматическим силуэтом на фоне ночного неба.

Почти вся траурная процессия уже скрылась в церкви, и Герхард подошел поближе к каменной ограде, раздумывая о том, что головы драконов нужно бы на всякий случай снять и надежно хранить, предварительно как следует просушив. Случись худшее, умелый столяр-краснодеревщик сможет их воссоздать.

Внезапно он вздрогнул так, что больно вывернул шею. Его застали врасплох три раскатистых удара, таких мощных, будто они принеслись из космоса. Только когда они прозвучали снова, на этот раз трижды, он понял, что это звон колоколов, сверхъестественно гулкий. Эхо отражалось от склонов гор и возвращалось более слабыми отзвуками, отзвуки смешивались со свежими минорными звонами и снова неслись в мир на манер солнечных лучей, отражающихся в призме, с каждым разом все слабее, зато большим числом. После девяти ударов отзвуки утихли, замерли, как тающая болотная дымка, но прозвучавшие ноты настойчиво твердили ему: ты предупрежден.

Своя зимняя птица

Зачем какой-то незнакомец рисует похороны Клары Миттинг? Астрид тянула шею, чтобы разглядеть этого человека за спинами участников похорон. Как-то странно он был одет: в длинное рыже-коричневое пальто с большими карманами и восьмерками из шитья вокруг пуговичных петель. На лоб спадает челка цвета сосновых шишек, вокруг шеи повязан кусок голубой ткани. Его, похоже, вовсе не смущало, что он стоит метрах в тридцати от нестройно поющих псалом хуторян из Хекне и Миттинга. Незнакомец смотрел мимо них, будто кроме него никого на кладбище не было. Перед ним стоял большой мольберт, и время от времени он протягивал руку за чем-то из рисовальных принадлежностей, лежавших на складном столике. Из леса время от времени доносились глухие звуки, когда с елей падали на землю снежные шапки. От костра, призванного растопить промерзшую землю, тянуло дымом.

Кай Швейгорд держал в руках Библию и посеревшее деревянное ведерко с землей. Издали он всегда казался представительным и уверенным в себе, но сейчас, с близкого расстояния, в его глазах видна была растерянность. Он тоже время от времени косился на незнакомца. Вряд ли пастор может заплатить художнику за то, что тот нарисует первые похороны, проведенные по новому обряду? Тем более за картину маслом? Чтобы повесить у себя в кабинете в позолоченной раме на память о начале новой эры?

* * *

Дорожный плед три долгих месяца лежал в дерюжном мешке под крышей сеновала, чтобы до него не добрались ни мыши, ни любопытные ребятишки. Иногда Астрид тайком пробиралась туда, прислонив к потолочной балке приставную лестницу. Даже в самые лютые холода она не пользовалась пледом дома – не из-за того, что он пропах скотным двором, а в общем, пожалуй, именно поэтому. Кай Швейгорд не понимал, как далеко может завести деревенских жителей любопытство. Все, хоть чуточку отличавшееся от привычного, моментально становилось добычей молвы, оценивавшей и обсуждавшей новость так дотошно, словно речь шла о том, как лучше спастись от лесного пожара.

Но Астрид нравилось завернуться в плед и сесть почитать газету, представляя себе, что газета свежая, а она сидит в пасторской усадьбе, и, самое главное, воображая, что напечатанное в газете касается и ее, что и ее мнение о союзе со Швецией и расширении избирательного права имеет значение. Эти фантазии были отчасти игрой, для которой она была уже слишком взрослой, отчасти шансом, которым скоро она уже не сможет воспользоваться, возможностью общего будущего для нее и Кая Швейгорда. В спальне Астрид и ее младшей сестры Олине стены промерзли насквозь, и ночами, когда от холода не могла заснуть, она представляла лицо Швейгорда и вспоминала о пледе, под которым могла бы согреться. Так мысли о Швейгорде дарили тепло.

Иногда мечты увлекали, затягивая ее в самые жаркие дебри. Потому что, хоть Кай Швейгорд и священник, и разговаривать не мастак, он все-таки молодой крепкий мужчина с густыми светлыми волосами. Она позволяла мыслям зайти далеко, представляя себе, что они уже женаты и после ужина праздно лежат рядом, он лукаво улыбается и от него исходит приятный запах. Лежат в постели. Каково это, одинаково ли ведут себя все мужчины? Он бы ложился в отдельной спальне, а к ней приходил? Может, ожидал бы под дверью и сначала говорил что-нибудь или принято просто войти и лечь рядом? И раскрепостишься ли потом так же горячо и радостно, как когда сама запустишь пальцы в себя? Или все делается рутинно, молча, как когда бык, вздыбившись и дергаясь, кроет корову, а та жует себе траву?

Так ей думалось зимой в мечтах о лете, а сейчас холодная весна. Тогда перед мысленным взором вставали цветы, а сейчас перед глазами похороны. А он помолвлен, и все время был помолвлен, и дальше будет помолвлен.

За весну почти все запасы в амбаре иссякли, и Астрид все время хотелось есть. Будущее представлялось серым и безнадежным. Наверное, Кай Швейгорд чувствовал то же самое. Он стоял в нескольких метрах от нее и пел, и выглядел более мрачным и исхудавшим, чем в прошлый раз; в черном пасторском облачении он походил на зимнюю птицу. Он то и дело поглядывал на незнакомого художника, и она поймала себя на том, что делает то же самое. Появление чужака было самым странным из событий этого странного дня.

Вокруг все говорило о скором конце зимы. Последние горки снега оседали и крошились под лучами солнца, а на крышу галереи под стенами церкви уселись два снегиря. А вот церковный служка маловато песка набрал в устье ручья в начале зимы; тропинка, по которой шли скорбящие, покрылась подтаявшим льдом. Люди крепко держались друг за друга не потому, что горевали, а чтобы не навернуться.

Новому пастору костей перемыли изрядно. Люди были недовольны его нововведениями, намерением таскать покойников в церковь. Местные, особенно бедняки, строгали гробы сами в меру своих способностей, и способности эти часто оставляли желать лучшего. Теперь тело подолгу будет лежать в одиночестве и гроб с покойным не обнесут три раза вокруг храма. Люди больше не смогут прощаться с покойными так, как находят нужным. Особенно их возмущало, что теперь умерших будут отпевать не дома, любовно и бережно; нет, теперь дрожащие от холода близкие лишь уныло проголосят над могилой какой-нибудь жалкий псалом. К тому же они не смогут сами выбрать удобное время похорон, чтобы не помешать хозяйственным работам. Говорили, что старый учитель Свен Йиверхауг, наездами преподававший в сельской школе и за долгие годы отпевший своим зычным голосом с сотню покойников, сорвался и накричал на пастора; что теперь придется соблюдать вдвое больше всяческих правил. Все собирались втихаря придерживаться прежних порядков, а уж пастор пусть поступает как знает, когда гроб доставят в церковь. Да и вообще, как это пастор, ранее не встречавшийся с покойным, не знавший его ребенком, не видевший его за работой, в горе и в радости, сможет что-то толковое сказать о нем? Как и почему пришлый священник присваивает себе право распоряжаться жизнью человека, когда она подошла к концу?

Но Швейгорд стоял как скала. Хоронить будут по-новому, и первой – Клару. Церемония в храме была омрачена подозрительностью и недоверием. Однако Астрид показалось, что только самые упорные строптивцы, хоть их было немало, отказывались признать очевидное: Швейгорд воздал Кларе достойные почести. Пусть его недолгая речь, посвященная скрюченной ревматизмом бедной приживалке, была чуть спутанной и не лишенной красивостей, но ему удалось представить ее жизнь в благостном свете. «Вот только правда ли это?» – усомнилась Астрид. Была ли ее жизнь такой, как в проповеди Швейгорда? Он даже упомянул, наверняка без задней мысли, что Клара почила, веруя в своего Спасителя. В могильной тишине, последовавшей за этим, прозвучали только приглушенные «гм-м» скорбящих, оставивших свободным место на скамье у самой стены. Никто не хотел садиться туда, где Клара замерзла насмерть.

Но постепенно Кай Швейгорд разошелся:

– Кларе не удалось поездить по свету. Ее работой было носить воду. И она исправно выполняла ее, не меньше тридцати раз в день, сто метров до ручья и назад. Это значит, что Клара каждый божий день проходила по шесть километров, а за год, получается, добрые сто миль, так что каждый год она могла бы дойти до Москвы, отправившись на восток, или до Парижа, пойди она на юг. Но Клара ни разу не перешла того ручья. Она оставалась здесь, в Бутангене, и сегодня мы вспоминаем ее женское трудолюбие и воздаем ему хвалу.

У родных Клары в горле встал комок. Старики закивали, и даже мать Астрид утерла слезу.

Церемония закончилась немного бестолково, поскольку никто не знал, что последует дальше: нужно ли еще что-то сказать, а если да, то кто должен это сделать. Швейгорд стоял рядом, при нем неловко было говорить без подготовки. Люди заерзали на скамьях, оглядываясь друг на друга. Но тут зазвонили Сестрины колокола, и пастор жестом пригласил тех, кто понесет гроб. Когда его подняли, колокола звонили так громко, что, даже если что-то и было задумано иначе, за их звуком невозможно было ничего расслышать. Родные Клары на всякий случай принесли с собой из Миттинга лопаты, но Швейгорд сказал, что они не нужны – могила уже выкопана.

Наконец все было завершено. Швейгорд бросил на крышку гроба пригоршню земли и начал за руку прощаться с пришедшими. Астрид присела перед ним в книксене, как перед чужим, и простившиеся бурча побрели восвояси, понурившись, поскольку не прочувствовали момент до конца. Пастор вырвал у смерти жало, и существование лишилось остроты: если нет жала, не отличишь муху от осы.

* * *

Астрид сказала отцу, что домой пойдет сама. Дождавшись, когда отъедут повозки, она пошла вдоль изгороди и остановилась посмотреть, что делает художник. Тут из церкви вышел Кай Швейгорд и поспешил к человеку с мольбертом, который продолжал рисовать, хотя Швейгорд сердито размахивал руками. В словах, которыми они обменивались, Астрид не уловила никакого смысла, пока не сообразила, что они говорят на чужом языке.

Краткая вспышка света и волна тепла. Лучик того солнца, которое прячется за солнцем, знакомым издавна; лучик солнца, которое снова спряталось, едва обогрев ее.

Незнакомый человек – иностранец. Первый приезжий из большого мира, которого ей довелось увидеть.

Швейгорд с озабоченным видом вернулся в церковь. Астрид еще раньше краем уха услышала, что сразу после этих похорон пройдут следующие, а завтра земле предадут вроде бы четырех покойников: столько людей скончалось за эту зиму.

Астрид подошла к человеку с мольбертом. Она собиралась незаметно подобраться сбоку, но ей пришлось обходить сугроб, и она оказалась прямо перед ним.

Чужак сделал шаг в сторону, при этом движении взметнулась челка. Двигался он элегантно и с удовольствием, словно совершая легко дающиеся танцевальные па. Перехватив карандаш поудобнее, он приблизил открытую ладонь к мольберту, будто приветствуя большой лист желтоватого картона, надежно закрепленный, чтобы не сдуло ветром.

Это была не картина, а рисунок, и рисовал он вовсе не похороны, а церковь. Астрид встретилась с ним взглядом: ему было, наверное, лет двадцать с небольшим. Кожа чуть смуглее, чем у местных. Лицо любознательное и гордое. В самом низу на листе начерчено нечто вроде масштабной линейки. Галереи и орнаменты вдоль конька крыши прорисованы в мельчайших подробностях, и шпиль тоже почти готов. Он дотошно изобразил несколько пластин дранки, переместив реальность на свою картину.

* * *

Только церковь у него получилась не темной и осевшей, какую они оба на самом деле видели перед собой, а будто недавно срубленной, новой. К тому же на рисунке видно было то, что отсутствовало в действительности: восемь ощеренных драконьих голов, продолжавших линию щипца и готовящихся укусить воздух. Вокруг церкви никаких неухоженных могильных холмиков, а лишь поросший ровной травкой луг да еще ручеек, которого тут отродясь не было.

Они оба уловили какое-то движение возле церкви и увидели, что оттуда снова вышел Кай Швейгорд. Посмотрев на них, он направился к пасторской усадьбе. Незнакомец вновь обменялся с Астрид взглядом, поклонился и сказал что-то на высокопарном датском. Она потрясла головой, показывая, что не понимает.

– Колокола, – повторил он, кивнув на церковь. – Мощный звук!

Вместе с его словами до нее донесся и свежий, чуть кисловатый аромат. Незнакомец рукой показал на складной столик. Там, среди рисовальных принадлежностей, рядом с кожаной папкой с тиснеными словами «Герхард Шёнауэр», лежал мятый кулек, из которого выкатилось несколько янтарно-желтых леденцов. Астрид нарочито медлительно протянула руку, чтобы успеть отдернуть ее, если окажется, что она неправильно истолковала жест чужака, затем взяла один леденец и ушла.

Рассыпавшиеся в прах столетия

Герхард Шёнауэр долго смотрел вслед девушке. Черты ее лица были настолько своеобразны, что ему захотелось нарисовать ее. Она производила впечатление сообразительной и не такой робкой, как другие, кого он видел этим утром. Они-то точь-в-точь соответствовали описанию в Майеровском «компаньоне»: норвежцы – высокий и сильный народ германского происхождения. Они выносливее и медлительнее шведов, но не столь флегматичны, как датчане. Производят впечатление замкнутых и подозрительных, но, если удастся завоевать их доверие, предстанут простодушными и открытыми. Норвежцы замечательные мореходы, у них лучшие в мире лоцманы.

Отложив карандаш, он провожал девушку взглядом, пока она не скрылась из виду. Участники похорон разъехались, остались только двое мужчин – видимо, звонарь и церковный служка, и Герхард терпеливо дожидался, пока и они уйдут. Пастор удалился чуть раньше с едва ли не брезгливой миной на лице – только из-за того, что Герхард стоит и рисует!

Ну вот! Теперь он тут один. Наконец он увидит портал. Ожидание этой минуты поддерживало в нем мужество на протяжении всего долгого и тяжелого пути сюда. Конечно, целостное впечатление от сооружения очень важно, но портал со всем, что на нем отображено – фантастические животные, вера в Бога, – это произведение искусства, слившееся воедино со зданием и предназначенное оберегать его от сил зла; для художественной натуры Шёнауэра это как большущий пакет камфорных леденцов. Портал нужно будет рассмотреть с чувством, толком и расстановкой.

* * *

К тому же Герхард не сразу смог успокоиться. Когда раздался звон колоколов, он, вздрогнув, оцепенел. Будто из пушки палили. Беспокойство не отпускало, даже когда звон стих, и Герхарда вдруг осенило: это из-за тишины. Он прожил в шумном Дрездене несколько лет: стук подбитых железом колес экипажей на брусчатке, крики рыночных торговцев – широкая гамма шумов, в которую он погружался, выйдя из дома. Здесь же все звучало столь приглушенно, что он легко смог бы убедить себя, что никакого Дрездена на свете не существует. Есть только звуки природы. Ржание лошади в конюшне, всплеск воды в лужице, по которой пробежал мальчик. Где-то далеко в лесу удары топора.

Пока шла похоронная служба, Герхард расставил мольберт и штрихами набросал очертания церкви. Прислушался к звукам, доносившимся из храма. Проповедь на угловатом норвежском языке, неуверенно начавшийся псалом – все это в общем и целом вдохновляющие, естественные звуки для его работы, и первый эскиз церкви получился весьма многообещающим.

Оставив мольберт, Герхард подошел к церкви и провел рукой по нагретой солнцем стене. Никогда раньше ему не доводилось прикасаться к таким старым доскам. Они покорежились, потрескались; на коже от них оставались желтоватые круги абсолютно сухой мелкой трухи. Он знал, что это высохшая смола. Можно сказать, физический эквивалент рассыпавшихся в прах столетий. Возраст не оставляет следов на камне, ведь камень сам по себе продукт возраста; но в дереве возраст проявляет себя, как в человеческом лице. Балки основания просели и прогнулись, вжались в камни. Древесина демонстрировала бесконечное множество оттенков цвета, где-то напоминая шкуру гнедого коня, а где-то – вороного, в зависимости от того, какие природные силы воздействовали на нее: лучи жаркого солнца или тень, дождь или снег, а смола, которой ее обрабатывали на протяжении столетий, летом постепенно сочилась вниз, а ближе к зиме застывала.

Неспешно обойдя галерею, он приблизился к каменным ступеням, ведущим к отворенной входной двери, и, отсчитав нужное число шагов и отмерив нужные углы, чтобы оказаться прямо перед входом, зажмурил глаза и осторожно двинулся вперед. Сделал несколько шагов к порталу, расположенному, как ему было известно, сразу за папертью. Постоял немного с закрытыми глазами. Наконец-то ничто не нарушало его покой; когда-нибудь в своих лекциях о норвежских средневековых церквях он будет с выдумкой и темпераментом рассказывать об этом мгновении, о том, каковы были его первые впечатления, когда он увидел портал, который ошеломил бы самого Иеронима Босха.

Герхард открыл глаза. Но?

Никакого портала там не было!

Он застыл на месте, упершись взглядом в здоровенную двойную дверь, выкрашенную в черный цвет. Она была подвешена к топорно отесанным просмоленным доскам дверного проема на грубо выкованных длинных петлях. Ни малейшего намека на резьбу, которую в свое время зарисовал Даль. Фантастических животных извели, от них не осталось и следа.

Шёнауэр попробовал повернуть дверную ручку.

Да что же это такое? Пастор запер церковную дверь.

Слово с подковыркой

Подходя к калитке, ведущей на Пасторку, Астрид Хекне еще досасывала леденец. Камфора. Занятно, будто парусник на фоне солнца. Ей доводилось пробовать камфорные леденцы, когда их завозили в лавку; но по причинам, в которых сама пока не разобралась, она подождала, пока леденец совсем не растает, а уж потом ступила в усадьбу.

Дразнящий вкус вызвал к жизни воспоминания. Сколько ей было, лет десять? А то и двенадцать, но не больше. После ужина отец с таинственным видом извлек на свет кулек из серой бумаги, прошел вокруг стола и положил по одному леденцу перед матерью, каждым из детей и велел им пока не трогать гостинец. В кульке больше ничего не было, себе отец леденца не оставил. Сначала Астрид подумала, что это сахарные карамельки, но леденцы отливали золотом на видавшей виды деревянной столешнице. Отец днем вернулся с ежегодной ярмарки; свой леденец он, должно быть, съел там и спросил у продавца, как их делают. Потому что, когда разрешил им попробовать леденец, он рассказал, что камфорное масло добывают из дерева, растущего во французском Индокитае. Древесину размалывают и варят на пару, а пар как-то собирают в сосуды, где он застывает каплями. Тем вечером она один-единственный раз заметила у отца мечтательный взгляд – когда он произнес «французский Индокитай», один-единственный раз он забыл свою досаду из-за Нижнего ущелья и старого выгула Хекне.

– Хочу туда! – воскликнула Астрид. – Буду делать леденцы. Там, в Индо…

Но она слишком оживилась, рассказывая, как этого хочет; так оживилась, что нечаянно проглотила леденец, только начатый и потому с еще острыми краешками, и почувствовала, как он царапает ее, проваливаясь в живот, где вкус и не почувствуешь, где одни только серые кишки, поглощающие еду. Все смеялись над ней, досасывая свои все еще большие леденцы, и мать тоже. Она надежно спрятала свой под языком и сказала, причмокивая:

– Думаю, это тебя научит довольствоваться тем, что имеешь.

* * *

Леденец во рту у Астрид таял. Округлый и гладкий, как галька в ручье, он постепенно уменьшился до размеров зернышка, потом вовсе исчез, вкус же еще ощущался. Астрид протянула было руку к калитке, но передумала и быстрым шагом двинулась к Хекне. Скоро она нагнала других, кому не хватило места в повозке, проскочила мимо них и побежала вверх, к хутору. Там она шмыгнула на сеновал и достала мешок с газетой и дорожным пледом. Сквозь щели в бревенчатых стенах она видела, что отец и мать пошли в дом, а работники остались распрягать лошадей. Астрид проголодалась, у нее заболела голова, но требовалось сделать это сейчас.

Она не могла разобраться в своем отношении к Каю Швейгорду. На похоронах он был не таким, как обычно, – понукал всех принять новые обычаи, говорил будто от лица Бога. Раньше он казался таким честным и прямодушным. Теперь что-то в нем вызывало отторжение.

Пастор, уже заключивший помолвку с одной девушкой, одалживает дорожное покрывало, принадлежавшее его матери, другой. Собирается строить новую церковь, но сколько Астрид ни осматривалась вокруг, не могла взять в голову, где эту церковь можно возвести. Теперь старую церковь рисует незнакомый художник. Пастор говорит странные вещи. Церковные колокола будут звонить, как звонили. Эта фраза постоянно всплывала в памяти. А еще он придумал предлог, чтобы им встретиться. Ведь одолженное нужно вернуть назад.

Она спрятала плед и газету под шалью и спустилась вниз. От пледа шло тепло, лишнее теперь, по весне, и Астрид подумала вдруг, что так и женщины обходились без мужчин.

Вскоре она уже была в Пасторке.

Два этажа, подвал и чердак. Флагшток, ровные ряды мелко расстеклованных окон. Выбеленное лицо власти и веры в Бутангене. Смерть и конфирмация и крест и крещение. Всем распоряжается Кай Швейгорд.

Он хорошо соответствует этому зданию. Тому, что это здание представляет собой. Как пустынен в зимнее время ждущий весны огород за домом. Нагие ветви старых деревьев, горки снега на изжелта-зеленой траве. Дом словно ждет не дождется, когда тут появится хозяйка.

Ох уж эти мечты. Как чудесно дать им волю. Но самонадеянно, да просто глупо думать, что он может заинтересоваться ею. Да если бы и так, бутангенский пастор не может посвататься к девушке из Бутангена.

Пожалуй, теперь не может. В давние времена мог бы. Хекне оставался во владении их семьи больше четырехсот лет. Жилой дом на хуторе когда-то тоже стоял крепко, просмоленный как положено, на высоком фундаменте, с аккуратно вытесанным гонтом на крыше, и впечатлял куда больше, чем пасторское жилище. Издали хуторские строения еще выглядели ладными, вблизи же было видно, как они расшатались, как неухожены, а серебряных приборов в парадной гостиной на большое торжество не хватило бы.

Сестренки донашивали одежду после Астрид, а у нее самой было только два воскресных наряда, в остальные дни она носила грубые юбки, которые по одной на год выдавались работницам в пасторской усадьбе. Обычно взгляды людей притягивал ее купленный в Лиллехаммере головной платок, ослепительно-белый, с кантом в голубую клетку. Как и многие другие девушки в их местах, она начала носить платок еще до замужества, и он был у нее всегда чисто выстиран и накрахмален. И как платок гордо вздымался над волосами, так и гордость за свой род члены семьи Хекне несли высоко. Говорить ясно и честно, не злословить. Не притеснять арендаторов, принимать приживалов без лишних слов. Вести себя вежливо, никогда никого не унижать. Самое главное наследство, главное величие – верность слову, честное рукопожатие, решимость идти до конца – деньгами не меряется и не утрачивает ценности, пока все до единого в семье Хекне живут достойно.

Расправив плечи, она направилась к главному входу.

Загвоздка в том, как проскочить мимо Маргит Брессум. Крепче зажав плед под мышкой, Астрид, юркнув в боковую дверь, увидела, что старшая горничная стоит к ней спиной на черной кухне, затем бесшумно поднялась по лестнице и осторожно постучала.

Должно быть, он был погружен в свои мысли, потому что, хотя и произнес «войдите», ей показалось, ее появление стало для него неожиданностью. Положив плед на стул возле двери, Астрид сказала, что теперь, с наступлением весны, он ей больше не нужен, а вот и газета для его подшивки, большое спасибо пастору за любезность.

Это слово она выбрала по пути сюда. Любезность. Можно было бы воспользоваться и другими выражениями, поблагодарить за доброту, за доброжелательность, за одолжение или просто-напросто сказать «спасибо», не добавляя ничего. Но ей хотелось найти слово с подковыркой.

* * *

Швейгорд на «любезность» не обратил внимания. Сидел весь серый, слушал невнимательно.

Астрид умолкла. Стены кабинета пастора были окрашены зеленой краской. На одной из них висела в рамке небольшая картина с изображением Иисуса на кресте. Тело какое-то сероватое, глаза воздеты к небу, уголки рта опущены. Мертвые выглядят не так, подумала Астрид. Не так они выглядят.

Она задумалась, приходят ли в голову Швейгорду такие же мысли, когда он устремляет взгляд на распятие. Сомневается ли Кай иногда в том, что вера видит жизнь такой, какая она есть, или он сквозь пальцы смотрит на то, что учение и жизнь расходятся.

Он так ничего и не сказал. Может, слишком резкое слово она выбрала, «любезность»; и так его, видимо, мучает что-то.

– Похороны хорошо прошли, – сказала она. – А молчали люди, поскольку не знали, что надо сказать. А у вас особенно хорошо про ручей получилось.

Швейгорд встал и посмотрел на нее каким-то непонятным взглядом. Потом подошел к окну, выходившему на кладбище. Постоял там и немного расслабился.

– Ну вот, – произнес он, дохнув на быстро, но не надолго запотевшее стекло. – Складывает свои причиндалы. Он для нас человек нужный, но пришлось объяснить ему, что так не подобает.

Астрид осталась стоять у двери, однако вытянула шею, желая разглядеть, что там происходит.

Швейгорд обернулся к ней:

– Он тебе что сказал? Я видел, ты к нему подходила.

Она покачала головой. В окно ей видно было, как незнакомец вешает на плечо мольберт. Закончил рисунок, подумала Астрид, все орнаменты и галереи зарисовал.

– А кто такой этот художник? – спросила она и поплотнее сжала губы, чтобы Швейгорд не учуял запаха камфары.

Швейгорд сжал переносицу пальцами. У Астрид промелькнула смутная догадка о том, что она такое для Кая Швейгорда: нечто вроде сосуда, в который он изливает чувства, в которых ему трудно разобраться.

– Он явился раньше времени, – сказал пастор. – Должен был приехать на четыре недели позже. Я собирался на следующей службе объявить о строительстве новой церкви. А тут вдруг он, со своими карандашами и кистями. И теперь, конечно, поползут всякие слухи.

– Да вообще-то уже, – сказала Астрид, хотя не слышала пока, чтобы на селе судачили про церковь.

– Ну что ж, – сказал Швейгорд, посмотрев на нее. – Все равно скоро пришлось бы рассказать.

Похоже было, что это его уже не слишком беспокоит.

– Ну, хорошо, слушай, Астрид. Художник – хотя он вообще-то архитектор – прибыл в связи с постройкой новой церкви. У нас на нее не было денег. Но теперь наконец пришла благая весть.

Пастор подошел к бюро и достал из него свернутый в трубочку листок бумаги. Астрид переступила ногами, чтобы не стоять в лужице, натекшей с запорошенных снегом башмаков. Швейгорд развернул листок. На нем оказался набросок большого здания с длинным рядом окон. Простое и безыскусное, без всяких украшений и финтифлюшек, и Астрид не поняла, зачем он показывает ей этот сарай, но потом заметила ближе к торцу небольшой шпиль.

– Здесь места много, – сказал Швейгорд. – Всем хватит. Закон будет соблюден, и даже более того.

– Но скажи, пожалуйста, зачем надо было вытаскивать сюда иностранца и зачем он рисует старую церковь?

– Потому что ее придется разобрать.

* * *

Она не нашлась что сказать. Примерно так же она отреагировала бы на известие о том, что надо вычерпать озеро Лёснес.

– Разобрать нашу церковь?

– Дa, Астрид. Так надо.

– Но разве нельзя просто построить новую в другом месте? Ты бы мог выбрать из этих двух, и…

Швейгорд мягко перебил ее, и она поняла, что за мысль не давала ему покоя по ночам. Он ждал, что с ним не согласятся, и заранее готовился дать отпор, формулируя ответы на резкие вопросы, которые сам себе задавал от лица несогласных.

– Мы об этом думали. Но если присмотреться к тому, где в норвежских деревнях возведены постройки, оказывается, что на лучших местах расположены самые древние. Нашему кладбищу тесно рядом с церковью. Но прихожане сочли бы издевкой, если бы новый храм приткнули где-то в тени, под скалой. А здесь, в горах, ровную площадку непросто найти. Нет, это невозможно.

Астрид постояла, собираясь с мыслями. Когда молчание затянулось до неприличия, она сказала:

– У нас на церкви драконьих голов нет.

– Что?

– Он нарисовал головы драконов на нашей церкви, но их там нет.

– А… Дорисовал. Ну, начал уже, наверное, думать о реконструкции.

– О какой реконструкции, господин Швейгорд? Вы раньше ничего не говорили об этом.

Она вздрогнула от неожиданности, когда непривычное для нее слово само собой слетело с языка, и осознала, что готовность произносить нечто подобное вызревала в ней в ночные часы, когда она, лежа у холодной стены, пыталась представить, как разговаривают пасторские жены, привыкшие слушать, как их супруг готовится к воскресной проповеди.

* * *

Швейгорд, наверное, тоже не сразу смог собраться с мыслями. Откашлялся, сложил бумаги, потом снова разложил их на столе; повертел в пальцах карандаш, хотя писать явно не намеревался.

– Астрид, если церковь разбирают, материалы обычно продают на аукционе, по бревнышку. Но много денег так не выручить. Когда ты заходила сюда последний раз, у меня не было окончательной ясности относительно судьбы нашей старой церкви, еще продолжалась переписка. Хотя я в первую очередь сторонник трезвого взгляда на вещи, назовем это здравым смыслом, и прекрасно понимаю, что и старая церковь обладает определенной ценностью. Нельзя позволить, чтобы она закончила свое существование в печке.

– Ну да, можно же ее оставить на старом месте.

Он посмотрел на Астрид и покачал головой:

– Уговор таков: мы продали церковь за цену, пятикратно, если не больше превосходящую обычную. Благодаря этому мы получим средства на постройку новой церкви, которая отвечала бы современным требованиям.

– Так чё ради он старую-то рисует?

– Потому что ее перевезут на новое место и там соберут заново! Дa-да, правда! В Германии. Он приехал зарисовать эту церковь снаружи и внутри. При разборке каждую до единой балку и доску пометят, и когда озеро будет крепко спаяно льдом, все увезут в Саксонию и там возведут вновь. Ей предстоит долгий путь!

– Куда, куда?

– В Саксонию. В город Дрезден. Я понимаю, что это звучит несерьезно, но церкви переносили с одного места на другое и раньше! И не только из одного норвежского села в другое, а на большие расстояния! Нашей старой церкви подарят новую жизнь, там люди будут посещать ее почти как прежде.

– Но что ж там про нее скажут? Что, мол, за диковина такая? Смеяться будут?

– Нет, нет. Это же немцы! Культурные люди. Мыслители и композиторы. Она будет служить и церковью, и музеем. Можно спросить, слышала ли ты о…

Вопрос замер у Швейгорда на губах, и Астрид поняла, что он боится смутить ее, боится, что она будет вынуждена ответить: «Нет, я об этом никогда не слышала, я не бывала за пределами Бутангена и не надеюсь побывать».

Он предложил ей сесть, а сам, встав спиной к бюро, принялся излагать, как она уяснила из подбора слов и интонации, черновой вариант отрадного известия. Он повел рассказ о художнике по имени Йохан Кристиан Даль, который был профессором в Дрездене и практически в одиночку пробудил в Германии интерес к норвежской старине, особенно к церквям.

– Но в чем я и все духовенство Норвегии едины, – добавил Швейгорд, – так это в том, что восторженные отзывы Даля о разрушающихся храмах не слишком помогли нашему служению. В 1840 году паства одного прихода в Валдресе предвкушала строительство новой церкви вместо старой. Даль узнал об этом. Сначала он пытался помешать планам разрушить церковь, вносил всякие неосуществимые предложения, которые, по счастью, были отвергнуты. Потом, правда, он на собственные деньги купил церковь-развалюху. Ее заново собрали в Германии, в месте, которое называется Восточная Пруссия. Ну и вот, все остались довольны.

Астрид смотрела на него и думала: на этом месте хорошие пасторские жены улыбаются и согласно кивают. Подают кофе в чашках тонкого фарфора, восклицают: «Боже мой!» – и просят рассказывать дальше. Поэтому она сказала только:

– Ну и что?

Швейгорд сглотнул.

– Да ты послушай! В Валдресе только что начал пасторское служение один мой друг. Мы переписываемся. Он упомянул эту занятную историю. И я подумал: «Ага, почему бы не поступить так же?» Мой товарищ утверждает, что в дрезденской Академии художеств следят за тем, что происходит в Норвегии. Интерес к нашей стране там не снижается. Некоторые немцы ездят в Норвегию любоваться природой.

– На охоту, должно? – спросила Астрид. – Не могут же они просто ходить и смотреть по сторонам?

– Еще как могут, – сказал Швейгорд, – некоторые даже просто плывут на корабле и восторгаются видами.

– Но они же, значит, ничего не делают?

– Не делают; это называется «отпуск»! – сказал Швейгорд. Рукой он так вцепился в спинку стула, что костяшки пальцев побелели. Нервничал, значит.

– Эх, везет же некоторым, – сказала Астрид. – А ты был когда-нибудь в отпуске?

– Нет, никогда. К сожалению. И не похоже, что мне это грозит, так много тут требуется сделать. Хотя когда-нибудь, кто знает… Было бы неплохо.

За разговором об отпуске он чуть расслабился. Но пальцы снова напряглись и побелели, когда он сказал:

– Так вот, Астрид. Я выяснил, что Даль, оказывается, однажды побывал здесь и зарисовал нашу церковь. Я не стал мудрить, а написал письмо прямо в академию – пришлось покорпеть с моим школьным немецким – и связался с одним профессором. В результате они предложили щедрую цену, а мы согласились.

– Выходит, господин Швейгорд подсовывает иностранцам полуразрушенную церковь. Ну, ничего себе.

Она сказала это, просто чтобы выиграть время. В ней росло беспокойство, посеянное брошенным им в прошлый раз мимоходом замечанием о церковных колоколах, замечанием, которое будто само сообразило, что оно неуместно, запнулось и съежилось, гадая, обратил ли кто на него внимание или нет.

* * *

Швейгорд пустился в подробные разъяснения, что, мол, такая перевозка зданий дело надежное, но Астрид и сама знала, как это происходит. У них в селе бревенчатые дома нередко перевозили с места на место. Без сожаления сбрасывали травяную крышу, сосновые бревна метили с торца римскими цифрами, выбивали из сочленений и укладывали на телегу. В Хекне на бревнах сеновала и скотного двора в пазах гнезд видны насечки с метками, а амбар, пока не попал к ним, перепродавали и перевозили два раза.

– Нельзя отставать от времени, – сказал Швейгорд. – Подумай хорошенько, как люди страдают в этих развалинах прошлого. Через час начинаются похороны несчастной жены арендатора из Сульфритта, да ты знаешь, конечно.

– Это та, что умерла в родах?

– Дa. У нее осталось шестеро детей. Ее муж и дети не видят ничего торжественного в том, что ее будут провожать в храме, под куполом которого порхают птицы. Нужно обеспечить людям самые элементарные потребности, а не предаваться любованию прошлым. Нужно, чтобы все были сыты! Обогреты! Чувствовали себя в безопасности.

Астрид заметила, как Кай Швейгорд переходит от речи, написанной заранее, к обычному разговору и прислушивается к ее словам, а потом вновь возвращается в себе прежнему, будто читающему по бумаге:

– Желание сохранить старину благородно само по себе, но нередко любоваться подобными объектами приятно со стороны. Тем же, кто вынужден ими пользоваться, не до красот. Наша страна находится на перепутье, от всех требуется полная отдача сил, и христианство служит в этой сложной ситуации путеводной звездой. Мы не можем исповедовать свою веру в окружении покореженных досок языческой поры. К тому же размеры этой церкви не соответствуют закону. Точка.

Астрид снова взглянула на картину с Иисусом на кресте. Что-то поменялось в ее восприятии, и она подумала о незнакомце с мольбертом, умевшем рисовать мир таким, какой он есть, но дорисовавшем отвалившиеся драконьи головы.

* * *

– А можно нам, простым людям, узнать, сколько немцы обещают заплатить?

– В пересчете на нашу валюту получается чуть более девятисот крон.

– Девять сотен крон?

– Дa, это немалые деньги! Перевозку они оплачивают сами. Очень выгодная сделка. В Гарму церковь тоже собираются сносить. Вместе с алтарем, кафедрой и купелью она оценена в 200 крон. Церковь из Торпо продана за 280 крон; церковь из Ол намеревались продать за 600, но сделка не состоялась.

Астрид сглотнула. Работая на старого пастора, она получала семьдесят крон в год.

– Так как же… – начала она.

– Ну как, я настоял на этой цене! Круглая сумма в немецких марках. Правду сказать, немец уже начал торговаться. Пришел сюда давеча и заявил, что в церкви недостает портала.

– Чего?

– Такая рама дверная. Только украшенная разными вьющимися орнаментами. Сказочными животными и ужасающим змеем, если я правильно понял. Очевидно, в свое время ту дверь заменили более широкой и прочной. Что ж в этом плохого, не могу понять. Но не важно. Для нас это радостное событие! Мы получим средства на постройку функциональной церкви, теплой церкви. С четырьмя печами. И столяры сделают одну хитроумную вещь, благодаря которой внутри всегда будет тепло: стены сколотят из двух рядов досок, а промежуток между ними заполнят опилками. Большие окна будет легко мыть, не то что эти кривые бойницы под самым куполом. Я хочу, чтобы людям было видно друг друга!

Она не знала, что и сказать. Он был так разгорячен, так вдохновлен, так рад!

– Надо поискать тканый коврик из Хекне, – вставила она. – Когда будут церковь разбирать.

Он спросил ее, что это такое, и она рассказала все, что знала:

– Там изображен Судный день. Ты же пастор, должен бы знать об этом ковре.

– Непременно накажу людям, чтобы внимательно смотрели, Астрид. Обещаю!

Он говорил и говорил, но слушала она без внимания. Потому что как-то разом все с кристальной ясностью встало для нее на свои места. Она представила новую церковь с жалким шпилем-коротышкой. Если Сестрины колокола повесят там, их звон будет бить по ушам прихожан. Никакой звонницы или другого места для них на рисунке не было.

Теперь она сумела глубоко заглянуть в его душу. Пятикратная цена объясняется тем, что к церкви полагается приданое. Богатое приданое.

Пропавший змей

В течение дня Герхард Шёнауэр несколько раз заводил с пастором речь о пропавшем портале, но у Кая Швейгорда не находилось ни внятного ответа, ни времени на разговоры. Домоправительница Брессум объяснялась, повторяя норвежские предложения все громче и громче, пока Герхард не ретировался, кивнув на прощание. А сказала она, что нововведения пастора – «одна морока да мартышкин труд».

Бродя по усадьбе, Герхард видел, как из пасторского дома вышла девушка с леденцом. Ему показалось, что она чем-то раздражена. Почти сразу же оттуда появился и сам пастор, хмурый и удрученный. Потом Герхард обнаружил, что дверь в церковь отперта. Он успел мельком осмотреть интерьер помещения и убедиться в том, что алтарь на месте, но в этот момент туда зашли, приглушенно разговаривая, участники следующей похоронной службы. Пастор отвел Герхарда в сторону и сказал, что рисовать сейчас было бы неприлично.

Прогуливаясь вокруг церкви, Шёнауэр удивился горкам тлеющих углей на кладбище. Увидев целый ряд свежевырытых могильных ям, он забеспокоился, не разразилась ли вновь эпидемия чумы, но потом сообразил, что могилы подготовлены для сегодняшних захоронений.

Он в расстроенных чувствах отправился прямиком в свою комнату на пасторской усадьбе и заперся там. Ну и ну! Внутри рисовать нельзя, а раз пастор весь день, пока не стемнеет, собирается проводить похороны, то, выходит, и снаружи рисовать нельзя! О приличном ужине по случаю приезда нечего и мечтать – пастор сообщил, что вечером его дома не будет, а на следующий день он наверняка уже с самого завтрака снова будет заниматься похоронами.

* * *

Герхард утешился тем, что ему выделили идеальную мастерскую – небольшой бревенчатый домишко возле амбара, спрятавшийся среди высоких берез. Шёнауэр просто влюбился в него. Старшая горничная заявила, что на пасторской усадьбе распоряжается она, и отправила слуг убрать оттуда всякую рухлядь, старые доски и колеса. На их место поставили грубо оструганный стол, закопченную лампу на китовом жире и кровать. Молодой парнишка сложил возле двери поленицу дров. Вскоре из трубы повалил дым, работница принялась намывать комнату. Вода, которую она выплескивала в снег возле самых стен, была подозрительно темной; поковыряв палкой в оставленных горячей водой промоинах, Герхард обнаружил двух дохлых мышей.

Устроившись поудобнее, он все никак не мог успокоиться. В Дрездене дело представили ему как простое и ясное. Герхард, однако, говорил, что оно не по плечу одному человеку, тем более студенту, а Ульбрихт возражал, что ничего страшного в этом нет: «Герр Ширтц тоже был один. Самое подходящее поручение для студента выпускного курса. Такая удача выпадает раз в жизни. Когда станете архитектором, Шёнауэр, у вас не будет возможности месяцами углубляться в какой-либо предмет. Что касается самой работы – вам же не придется своими руками прикасаться к доскам. Главное, что от вас требуется, – это сделать зарисовки мачтовой церкви и привезти их сюда. Много рисунков! Хороших рисунков! Каждого уголка, каждого бревнышка, и чтобы масштаб был соблюден. Тогда столярам будет на что опереться, собирая здание здесь. Внимательно проследите за процессом разборки, ведите систематический учет отдельных частей строения, а летом отправляйтесь в отпуск, куда душа пожелает. К наступлению зимы возвращайтесь в Гудбрандсдал. Проследуете сюда вместе с грузом и поможете плотникам собрать здание заново».

Ульбрихт ожидал регулярных отчетов о ходе работы, и Герхард с пером и чернилами подсел к столу. Табурет оказался низковат, и он подумал, что надо будет попросить другой. Маленькие оконца пропускали мало света, но, если срубить большое дерево, возвышавшееся рядом на улице, солнечный свет будет сюда проникать.

«Я не понимаю, как можно было избавиться от такого произведения искусства, как этот портал, но боюсь, уже ничего не поделаешь. Холодный прагматизм норвежцев ровно таков, как вы его охарактеризовали, профессор Ульбрихт. Ради модернизации они готовы на все».

Герхард написал, что будет искать пропавшие головы драконов, но не стал упоминать того, что, как утверждал пастор, приехал на четыре недели раньше срока. Он предпочел перейти к хорошим вестям, и среди них к следующей:

«Сестрины колокола на месте, и звук у них словно Божий глас. В Германии они наверняка будут пользоваться успехом. Эти колокола с легкостью перекроют городской шум Дрездена. Их звон заставит людей задуматься, отвлечься от сиюминутных забот. Проникнуться высоким. Он обогатит духовную жизнь культурного города».

Дописав письмо, Герхард никак не мог решиться заклеить конверт. К счастью, он вдруг увидел во дворе Швейгорда. Выбежав из дома, он поблагодарил пастора за то, что ему предоставили сразу и мастерскую, и жилище.

– Хорошо, – сказал Швейгорд. – Вы получите все, что вам нужно, герр Шёнауэр. Давайте поговорим об этом завтра за ужином, а сейчас мне предстоят еще одни похороны.

– Но это не может ждать.

– Понимаю, но завтра у меня будет больше времени.

– Это касается упомянутого мной портала. Когда вы сможете выяснить, что с ним сталось? Может, он хранится в другом месте?

Швейгорд развел руками. Возможно, они не вполне понимают друг друга? Дверь или портал? С морскими змеями, со сказочными животными? Он извинился и ушел к себе.

Герхард вернулся в свой домик, по памяти набросал то, что помнил из рисунка Даля, а потом поймал пастора, уже направлявшегося к церкви, и показал набросок ему.

Швейгорд на ходу покачал головой.

– Такого портала нет, – сказал он. – Во всяком случае, за то время, что тут служу пастором, я такого не видел.

– Но герр Швейгорд, как же тогда профессор Даль мог его нарисовать?

– Я, к сожалению, не могу отвечать за то, чем пятьдесят лет назад занимался Даль, – отвечал Швейгорд, не замедлив шага. Потом чуть более мягким тоном высказал предположение, что Даль мог перепутать эту церковь с другой.

– Но все остальные рисунки Даля удивительно точны! – возразил Шёнауэр. – А там теперь просто высокая дверь.

Когда они подошли ближе к церкви, то увидели, что перед входом ждет не один, а два гроба и две группы прощающихся. Люди явно не понимали, что происходит. Швейгорд все тем же быстрым шагом направился к ним, Герхард с трудом поспевал за пастором.

– Очевидно, вы к нам поздновато собрались, – сказал ему Швейгорд. – Двери почти во всех старых норвежских церквях заменили между 1830 и 1860 годами.

– Зачем?

– Во время службы на Троицу 1822 года в местечке Сулёр произошел ужасный пожар. В огне погибло 130 человек, потому что из церкви можно было выйти только через одну маленькую дверь, открывавшуюся внутрь. После этого все церкви обязали перестроить входную часть, сделав двери больше. Отныне они должны были распахиваться. Но помнится мне, что в Бутангене это указание было выполнено не сразу. Кажется, и это только догадка, что портал, который вы разыскиваете, убрали около 1850 года.

– Но это же трагедия! – Шёнауэр застыл как вкопанный.

– Да что вы говорите! И что вы имеете в виду? Разрушительный пожар или этот злосчастный портал? Нельзя допустить, чтобы люди сгорали живьем в церкви!

– Но, может быть, этот портал еще где-то хранится? Вы не знаете?

– Нет, не знаю! А еще я не знаю, сколько медвежат народится к зиме, сколько лет исполняется бургомистру Мадрида и что подавали на ужин Наполеону в этот же день в 1804 году! – воскликнул Швейгорд и решительно зашагал к ожидавшим его людям.

* * *

Герхард Шёнауэр отрезал кусочек свиного жаркого и, подбирая соус, начертил на тарелке дорожку. Кай Швейгорд, откашлявшись, сказал:

– Сожалею, что наше знакомство началось не вполне удачно. Мне правда неудобно. Моя мать пеняла мне за эту слабость – за мою вспыльчивость. – И добавил по-немецки: – Простите.

Герхард Шёнауэр кивнул и сказал, что принимает извинение:

– Я тоже повел себя слишком mürrisch[2]. Как это будет по-норвежски?

– Ну-у… Несговорчиво или неуступчиво, наверное. Да ладно, не думайте об этом, герр Шёнауэр. Нас всех в трудную минуту немного заносит. У меня еще тут в кабинете вышла стычка, так что… – Он склонился поближе к собеседнику: – Как только найду время, попробую поискать в счетах и церковных книгах сведения о том, что происходило с этим порталом. Но порядок в архиве не ахти какой. Боюсь, навряд ли что найду.

Они молча продолжили трапезу. Швейгорд предложил Герхарду доесть оставшийся на блюде горошек и спросил:

– Может, за ужином будем говорить по-немецки и по-норвежски попеременно? Ведь нам обоим это будет полезно?

– Превосходно.

– Должен признаться, Шёнауэр, оказавшись в этом месте, я все время надеялся, что сюда приедет какой-нибудь образованный человек, с которым можно будет за трапезой делиться знаниями и мнениями.

– Понимаю.

– Вот, позвольте, я налью вам.

– Спасибо. Гм… Sehr gut[3].

– Вы даже не подозреваете, насколько вы правы! Это пиво и называется «Доброе». Его привозят из лиллехаммерской пивоварни. Этот сорт вкуснее того, что мы называем повседневным.

Когда выскочила пробка из пятой бутылки, Кай Швейгорд, подливая в стаканы, сказал:

– Я в своем служении чувствовал себя здесь довольно одиноким. Снос церкви затронет чувства многих. Хорошо, что теперь нас двое.

– Aгa, – засмеялся Шёнауэр, – вам нужен был еще один заговорщик? Соучастник? Что ж, я готов!

Швейгорд снова поднял стакан. Шёнауэр спросил по-немецки:

– Вы ведь собираетесь строить новую церковь. Можно задать вам один странный вопрос? Из чего будут сделаны дверные ручки?

Кай Швейгорд улыбнулся:

– Я понятия не имею. Вероятно, из кованого железа.

– Не из латуни?

– Нет – с чего бы на это тратить латунь?

– Видите ли, она обладает свойством предупреждать болезни. Противостоять бациллам. О них совсем недавно узнали. Немецкие металлурги полагают, что, когда рука касается латуни, возникает слабый электрический разряд. Он и убивает эти бациллы. Чтобы болезнь не распространялась там, где собирается сразу много людей.

Кай Швейгорд просветлел:

– Невероятно! Это ровно то, что я пытался найти. Я полагаю, что болезнь распространяется, когда люди кашляют, прикрыв рот ладонью, а потом здороваются за руку; они так всегда делают, встречаясь у церкви. Я распоряжусь, чтобы все ручки и перила сделали из латуни!

Отпив из стакана, Кай Швейгорд сказал, что на него произвела впечатление мерная лента Шёнауэра.

– Да, она изготовлена из тонкого, но плотного холста, какой производят в специальной ткацкой мастерской Лейпцига. Ткань не тянется. А длина ленты – сто саксонских футов.

– Саксонских футов? Но разве в Германии не ввели метрическую систему? А вообще неудобно, конечно, что фут футу рознь. Что его длина варьируется от места к месту. В Норвегии мы перешли на метрические единицы несколько лет назад. Должен сказать, идея ввести международную систему мне очень импонирует.

– Да, в Германской империи тоже перешли на новую систему, – сказал Шёнауэр, – но те, кто меня сюда отправлял, настаивают на использовании традиционных мер длины. Многие считают, что метрическая система не вполне годится для строительных работ. Размеры в дюймах лучше гармонируют с искусством и столярным делом, поскольку тут приходится оперировать целыми единицами, половинками и третями, вспомните хотя бы золотое сечение. В прежние времена в случае расхождений относительно саксонской меры длины прибегали к специально разработанной процедуре.

– О? Ну-ка, расскажите!

– Четыре доверенных человека, не знакомые друг с другом, должны были по приказу короля встретиться в субботу, за ночь добраться до какой-нибудь случайно выбранной кирхи и ждать окончания утренней службы. Когда после окончания службы из кирхи повалит народ, нужно было отвести в сторону шестнадцать взрослых мужчин, вышедших первыми, попросить их снять правый башмак и поставить эти башмаки гуськом один за другим, пятка к мыску, в том же порядке, в каком мужчины покидали кирху. Потом вдоль всего ряда башмаков выкладывалась тонкая бечевка. Бечевку обрезали и доставляли королю. Ее надлежало сложить пять раз, и получившаяся таким образом шестнадцатая часть становилась новым эталоном фута. Совершенная средняя величина; на ее размер не могли повлиять ничьи интересы. Хитро придумано?

– Невероятно хитро! И разумно.

Когда была опорожнена еще одна бутылка «Доброго» пива, Швейгорд позвонил старшей горничной и попросил подать кофе. Потом Герхард отправился к себе, держа в руках раскачивающуюся масляную лампу. Вечером подморозило, и Швейгорд одолжил Герхарду трость, чтобы тот не поскользнулся. Герхард согнулся, изображая дряхлого старика, и Швейгорд рассмеялся.

Но в глубине души Герхард не мог до конца разобраться в настрое пастора, вручившего ему также ключ от церкви – здоровенную железяку, затертую до блеска и весившую как револьвер. И таким же веским тоном пастор наказал Герхарду во время похорон держаться от церкви подальше. Возражение Герхарда, что вообще-то это его обязанность – рисовать церковь, пробило брешь в поверхностном слое, которым Кай Швейгорд был обращен к внешнему миру. Под ним проступили присущие ему резкость и непримиримость, а уж их никакая латунь не возьмет.

Однажды принесли волка

– Тута пришли с этими самыми, как их, с когтями и шкурами, и денег просют.

В дверях возникла старшая горничная Брессум. Кай Швейгорд закончил фразу и поднял на нее глаза. «С этими самыми». Это выраженьице раздражало его больше всего. Почему нельзя просто называть вещи своими именами. Обязательно как-то со стороны, исподволь. «Не было в лавке этого самого, как его у вас по-благородному называют, солодового шоколаду». «Посыпать ли господину пастору кашу этой самой, как ее, корицей?»

– Я прекрасно знаю, что они должны были прийти, – сказал Кай Швейгорд, чувствуя, что начинает болеть голова. – Попроси их подождать до двенадцати часов.

– Нету у их этих самых, часов.

– И что? В коридоре стоят напольные часы – а, да ладно. Кто там первый?

– А не старшой брат Эвенсена, что арендует у Линдвика, а следующий. Его вроде Коре кличут, не припомню. А нет, Карстен.

– Ладно, ладно. В общем, пусть подождет.

Пастор пересчитал деньги, хранившиеся в серой жестяной коробке. На столе стояли прислоненные к чернильнице карманные часы. Как ему всегда не хотелось встречаться с деревенскими охотниками! Он один против них. Эти косые взгляды. Эти неискренние улыбки.

Повадки карточных шулеров. Запах пота и леса. Сегодня всего этого много будет. Из-за смены погоды на горных тропах образовался наст, и Швейгорд знал, что местные, достав капканы и ловушки, один за другим отправились на охоту.

Теперь он уже лучше разбирался в обоснованности их запросов, но только Астрид умела полностью развеять его сомнения. Только она могла решительно заявить, что это шкура не росомахи, а черной овцы. Только она умела, фыркнув, опознать когти петуха.

Взяв в руку карандаш, пастор составил список дел на неделю. Вышло две страницы.

Еще одна женщина у них в селе умерла в родах. Ее похоронили час назад; гроб провожали муж и девять детишек. Трое из них были обуты в слишком большие башмаки, явно чужие. На отце, лесорубе, лица не было. Зимой он дома почти не бывал, летом пропадал на сплаве. Теперь старшей дочери надо будет заниматься младшими. О школе ей придется забыть, подумал Швейгорд.

Сельская повитуха по прозвищу Фрамстадская Бабка была и опытной, и умелой, но женщинам в возрасте рожать тяжело. Недавно Швейгорд с доктором обсуждали проблемы здравоохранения; речь зашла о родовспоможении, и пастор даже забыл допить свой кофе. Доктор рассказал, что если уж что пойдет не так, то ничего хорошего не жди и что господин Блауманн, окружной врач, практиковавший в соседнем селе, как-то даже оперировал женщину и вынул младенца через живот.

– Иначе было никак, – сказал доктор, – у нее нежные части срослись после предыдущей беременности.

Он пояснил, что женщины, которым вот так вскрывают животы, умирают, но, к всеобщему удивлению, эта мать выжила. Двадцать шесть дней еще прожила, а умерла, когда попробовала подняться, – очевидно, из-за пролежней или тромба.

– В Норвегии никто еще столько не жил после подобной операции, – сказал доктор. – Это совсем недалеко отсюда, в Эйере. В 1856 году. Она и молодая еще была, до тридцати далеко. Это все помнят. Блауманн тоже. Он больше никогда таких операций не делал.

Швейгорд уехал домой в задумчивости. На следующий день он отложил «Моргенбладет» в сторону, спрашивая себя, не с другой ли планеты берутся статьи о других странах. Телеграф, железная дорога, ежедневная доставка почты, прививка от оспы… Скоро, наверное, и рожать будет легче. И здесь, в Норвегии, жить станет легче. Но когда? Вновь и вновь его посещала мысль, что здесь, в Бутангене, он постоянно имеет дело с упорно не желающими уходить пережитками прошлого. Из Европы долетали известия о новых общественных настроениях, разумных веяниях, а в его распоряжении для борьбы с холодом и нуждой, туберкулезом и недоеданием, темнотой и неверием была только кафедра да тощая касса вспомоществования бедным.

Может быть, как раз отчаянием объяснялась гневная вспышка, когда он дал отповедь Шёнауэру. А ведь Кай думал, что избавился от своей вспыльчивости. Пока шла церемония похорон, он досадовал на себя, что свалил в одну кучу ужин Наполеона и народившихся медвежат. Шёнауэр вежлив, конечно, но решительно настроен угодить своим работодателям. Попросил отправить письмо и предупредил, что, раз нет портала, оплата может быть снижена. В контракте одним из условий значилось, что церковь должна быть передана именно в том состоянии, какое отражено на рисунках Даля.

Швейгорд убрал письмо в ящик и решил забыть о нем до приезда почтового экипажа. Портал – еще куда ни шло, вот с церковными колоколами дело обстояло хуже. Ему уже не раз доводилось слышать, что они якобы могут звонить сами по себе. Типичное старинное сказание, какими народ балуется за трапезой. Епископ выразил самую суть:

– Колокола, предвещающие беду? Сила выше, чем Бог? Ты же сам понимаешь, что эти колокола – источник суеверий. Избавься от них. Я распоряжусь, чтобы тебе передали старые колокола от часовни в Гаусдале, там они не нужны!

Пастор подошел к металлическому шкафчику в углу, отпер его и достал приходно-расходную книгу – так называемый церковный стул. Во времена ученья он удивлялся этому названию и долго пребывал в уверенности, что этот документ представляет собой перечень старинных пасторских стульев, под сиденьем которых, в запирающемся отсеке, хранились риза и другие ценные вещи. Но один из преподавателей развеял его теорию, объяснив, что словом «стул» в немецком языке обозначаются просто данные взаймы деньги. Нынешняя приходно-расходная книга Бутангена была заведена в 1798 году; в ней фиксировал денежные операции и Швейгорд. Записи его предшественников по большей части представляли собой неразборчивые каракули. Мало кто надолго задерживался здесь в своем служении, счета велись хаотично и бестолково. Иногда целый год, а то и два не вносили никаких записей. В поисках сведений о том, когда же заменили портал, Швейгорд пробежался по всей этой неразберихе, но колокола интересовали его больше. А еще Астрид упоминала какой-то тканый ковер из Хекне.

Он снова подошел к металлическому шкафу, вынул самый старый «стул» и костяшкой пальца постучал по толстому кожаному переплету. Отливающими коричневым чернилами на нем готическими буквами было кем-то выведено: «Начата в мае 1662 г.». Бумага истрепалась по краям и отдавала плесенью, местами ее погрызли мыши. На первой странице перечислялось церковное имущество. Два церковных колокола, «старых». В память о сросшихся сестрах с хутора Хекне.

Вот так. «Старых». Значит, отлитых задолго до 1662-го. «Сросшихся»? Должно быть, речь об однояйцевых близнецах. К сожалению, церковные книги, пришедшиеся на годы их жизни, были утрачены, но в более позднем списке церковного инвентаря упоминался тканый ковер из Хекне. Пастор продолжал перелистывать темные столетия.

Инвентаризация имущества проводилась раз в двадцать лет, а то и реже. Какие представления о времени бытовали тогда? Он просмотрел эту книгу до конца и снова обратился к самой последней из них. Тканый ковер числится в перечне 1799 года, а в 1823-м уже не упоминается.

Зато запись за октябрь 1844 года гласила: «Вход в церковь, новая дверь и рама».

Но это все.

Пастор в раздражении вернулся к шкафу рыться в ветхих бумагах. Зазеленевший том озаглавлен «Записки пастора». Аккуратный текст до 1810 года, когда, видимо, приехал новый пастор – растяпа, заносивший в эту книгу черновики проповедей и всякую всячину, которая не годилась для остальных книг. Этот писал все что заблагорассудится, не имевшее никакого отношения к делу.

Швейгорд докопался до 1844 года, а там – наконец-то!

Королевским повелением после ужасного церковного пожара в местечке Сулёр в двадцатых годах назначено поставить новую дверь. Дверь высокая. Распахивается наружу. Четыре спесидалера за материал и еще один за работу. Старая дверь и рама от оной с различными языческими образами пожалованы столярам Бергли и Халлуму на истопку. Одна восьмая далера вычтена из их жалованья.

На истопку! Как можно было оказаться настолько близоруким?

Швейгорд выглянул в окно. Уехать отсюда он сможет самое раннее через три, а то и четыре года. Какое-то незнакомое чувство шевельнулось в нем. Это что – сожаление? Нет. Но, возможно, предчувствие будущего сожаления. Мысль о том, что через сорок лет о Кае Швейгорде скажут: «На снос! Как можно было оказаться настолько близоруким?»

* * *

В дверь постучали. Уже двенадцать, сказала старшая горничная. Из-за ее спины тянул руку, в которой лежали лапы с черными когтями, бойкий молодой парень.

– Два каркуна залетели вчерась! – сказал он. – Прям в капкан.

Приготовившись записывать, Швейгорд спросил:

– Карстен? Так тебя зовут?

– Кнут, вообще-то.

Швейгорд кивнул, сделал запись в книге и поднял глаза на парня:

– Дай-ка когти, посмотрю поближе.

Бросив на стол две пары лап с черными когтями, парень уставился в потолок.

Каркун, подумал Кай Швейгорд.

– Это то же, что ворон? Что-то маленькие они, а? – спросил он.

– Ну, молодые, – сказал Эвенсен.

– Молодые птицы так рано по весне? А перьев из крыла ты не принес?

– Не-а, лапы отрезал тока, а остальную дребедень всю повыбросил, – сказал охотник.

Кай Швейгорд встал.

– И каркун, и волк, и росомаха – создания Божьи. Но из-за таких, как они, происходит путаница при толковании Закона Моисея. Слышал о таком?

Парень наклонил голову – то ли да, то ли нет, не разберешь.

– Ты ведь конфирмован? – спросил Кай Швейгорд.

Эвенсен кивнул.

– Плодитесь и размножайтесь и населяйте землю, – сказал Кай Швейгорд. – Это про людей сказано. Не про воронов.

Проконсультировавшись с таблицей ленсмана, он заплатил сыну арендатора за двух воронов. Лапы с когтями он убрал в нижний ящик письменного стола.

Следующим оказался взрослый мужчина. Этот принес пару лап с желтоватыми когтями.

– Орел, – только и произнес он. Порылся в мешке и вытащил здоровенную голову хищной птицы с мощным клювом и бурое крыло.

Кай Швейгорд взял крыло большим и указательным пальцами. Оно было поломано, перья взъерошены. Должно быть, прежде чем испустить дух, орел часами висел головой вниз и бил крыльями, не одну сотню раз хлопнув ими. Теперь убийца принес его останки сюда, к представителю Господа в Бутангене, чтобы получить вознаграждение. Швейгорду с самого начала принятые здесь способы умерщвления казались отвратительными. Обычно использовались ловушки, в которых звери и птицы погибали от голода еще до того, как придет охотник. Орлов и ястребов ловили, поставив в горах высокие столбы с захлопывающейся ловушкой наверху; хищные птицы садились туда, поскольку сверху было далеко видно.

Швейгорд закрывал на это глаза. Люди здесь умирали такой же мучительной и медленной смертью, как и животные. Швейгорд собрался было заплатить, но вдруг сообразил: что-то когти подозрительно малы. Да и голова орла сильно усохла. Вроде другой охотник показывал ему похожую голову пару недель назад?

Швейгорд окинул мужика взглядом. Рукава куртки коротки; двух передних зубов не хватает.

– Ладно, – сказал Кай Швейгорд, швырнул когти в ящик и открыл шкатулку с деньгами.

Следующий добытчик явился из Рёэна со шкурой волчонка.

– Волк? – спросил Кай Швейгорд. – Поздравляю!

Взяв шкуру в руки, он запустил пятерню в мех и провел ладонью против шерсти, потом потер мех в пальцах, как ему показывала Астрид, и отошел к окну. Наморщил лоб.

– Гм… – сказал Швейгорд. – Говоришь, волк, так?

– Ну да, это волк.

– Только вот сдается мне, Рёэн, что это скорее песец. Белый песец. И премия за отстрел песца четыре кроны, а не двадцать, как за волка.

– О…

– Зато одна и та же сумма за молодых и за взрослых животных. Жизнь им дана для одного и того же. Утешайтесь этим.

– Да я когда его уложил, думал, это волк, – сказал Рёэн.

– Нет, песец. Мех короткий. И мягкий.

– А, так разницу-то и не увидеть, пока они еще малые. Значится, не волк?

– Увы, нет. И вот еще что, Рёэн, – сказал Кай Швейгорд, показывая на свой письменный стол. – Видите эту книгу записей?

– Дa. Вижу.

– В этом журнале я веду учет выплаченным премиям. А смотрю я на эту шкуру сейчас и кое-что припоминаю. Вот эти пятнышки – вот здесь, видите? Они ровно на том же месте, что и на шкуре, за которую я выплатил премию Яну Брендену. Он получил как за волка, но теперь я понимаю, что ошибся. Вы тут ничего не путаете? Это не из одного ли помета песцы? Где он вам попался-то, говорите?

– Да в горах, возле Эверли-Хёгда.

– Угу, понятно. Ладно, Рёэн. На этот раз сделаю вид, что поверил. Могли же они быть из одного помета. Я обычно срезаю два когтя с лапы как свидетельство уплаты премии, но господин Бренден сказал, что выкидывает лапы, сняв шкуру. Вижу, вы сделали так же.

– Э… ну… Да, лапы выкинул, да.

– Здесь что – традиция такая у здешних охотников?

– Ну да. Мы тута так делаем, да.

– Ладно, а теперь слушайте внимательно, Рёэн, – сказал Кай Швейгорд, положив шкуру на письменный стол. – Видите это клеймо? Крест показывает, что оно поставлено представителем церкви. Я его макну в красные чернила – вот так, а теперь прижму к шкуре. И теперь всегда так буду поступать. Мне удалось заполучить чернила, в состав которых входит сильная дубильная кислота, так что оттиск не смоется, даже если вам случится промокнуть под дождем.

– А… ну так… ага.

– Теперь можно не опасаться, что шкура намокнет и ее перепутают с другой, за которую премия уже выплачена.

– Не, понял, не.

– Вот ваша премия, господин Рёэн. Поздравляю. Дать вам кожаный мешочек, чтобы сложить монеты?

– В бумажнике свободного места полно; а так спасибо, господин пастор.

– Мы ведь увидимся в воскресенье в церкви, да? Всей семьей придете?

– Можем и прийти.

– Господин Рёэн! Скажите, можете или хотите?

– Ну… Ладно. Хотим, стало быть.

– Тогда до встречи в воскресенье. Счастливого пути домой. Деньги расходуйте с умом. Привет семье.

* * *

А потом Швейгорд рухнул на стул возле стола, на поверхности которого остались клочки пуха и меха. Совершенно ясно, что шкура была та же самая, то есть он дважды заплатил за одного и того же песца, причем в первый раз как за волка. Ну, сделанного не воротишь. Мужик худющий, детишки тоже наверняка тощие. Деньги на выплату премий за отстрел поступали из бюджета провинции; главное – отчитаться за них. Справедливый порядок. Бедняки получают какой-никакой доход; желающие нажиться за счет храма Господня получают от ворот поворот. Тут поможет клеймо. Но ведь наверняка притащат ему когти птицы, которой он отродясь не видал. Придумают новый способ обмана.

У кого просить совета? Понятно у кого.

Не стоит кривить душой, подумал он. Ведь не забылось, не перестало бередить сердце? Капелька пота, блеснувшая у нее на лбу; колыхание полотна скатерти; дрожь внизу живота при виде трепещущей ямочки у нее на горле.

* * *

Ты не кастрированный монах, сказал он себе. И не должен им быть. Для пасторского служения нужны жена и дети. К тому же она сильный человек. С живым умом, сильной волей. И эта воля направлена на то же, на что и у него, – она стремится разорвать круг деревенской отсталости. Астрид не говорит «этот самый, как его, солодовый шоколад». И никогда не скажет. «Солодовый шоколад!» Так она сказала бы. Как бы утверждая, что любой достоин им лакомиться.

Во всей ее повадке сквозило, что она знает цену словам и предпочитает дела. И дела с большим замахом. Новая церковь. А не затеял ли он на самом деле эту историю, чтобы впечатлить не столько епископа, сколько ее?

Эти мысли вытеснили Иду Калмейер в самый дальний уголок сознания. Швейгорд взял лист почтовой бумаги и написал на нем: «Дражайшая Ида».

Потом он сидел и смотрел на эти слова. Правды в них не было.

Две белки, и больше ничего

Они сели за стол поесть тюрю: разломанные плоские лепешки, политые молоком. Отец был немногословен. На этой неделе ему пришлось забить лошадь, славную кобылу по кличке Мира. Ее лягнула в голову кобыла помоложе, одолженная для работы. Настоящая трагедия. Хотя в амбаре шаром покати, конину они есть не стали – не язычники, чать. Ведь рабочая лошадь чином чуть ниже наследника хутора. Так что Миру оттащили по склону вниз, но подальше от ручья, и закидали осыпавшимися с гор камнями.

Астрид оглядела обедающих. Во главе стола отец в черных сермяжных штанах и белой фуфайке. Наверное, все еще думает о кобыле. Годы тяжелой работы не прошли для него бесследно, но, когда летом поднимались всходы, он становился другим. Утром он, похоже, подровнял свои кустистые брови и подстриг бороду, в которой проглядывала седина, хотя ему всего-то сорок с небольшим. Отец подлил себе молока. Потом кувшин следовало передать Эморту, наследнику, чтобы тот, налив, передал его младшим братьям.

Только после того, как молока плеснет себе самый младший из мальчиков, наступит очередь Астрид и ее сестер.

Но место Эморта пустовало, и отец протянул кувшин шестнадцатилетнему Освальду. Не вставая со скамьи, Освальд передвинулся к месту, где обычно сидел брат. Сам же Эморт, сходив в лес легко одетым, слег с горячкой, из носу у него текло. Узнав об этом, мать страшно возмутилась и устроила ему нагоняй: «Сто раз говорила, весна – время коварное! Застудишь легкие, и конец!»

Напротив Астрид Освальд и младшие братья, Лауритс, Ивар и Йалмар, хрустели лепешками. Снова получив в руки кувшин с молоком, Астрид налила немного себе и передала его сестренкам Олине и Мине. На столе стоял один этот кувшин, и теперь уже все поняли, что подливать в него больше не будут. Но никто даже не пикнул. Астрид порадовалась, что посторонние не видят, как у них обстоят дела.

Все-таки Освальд не смог удержаться и промолчать.

– Кот наплакал, – сказал он, кивнув на кувшин.

– А ты чего ждал, если задаешь лошади корм, который заготовлен для коровы? – отозвалась Астрид.

– Когда я ем, я глух и нем, – напомнила мать.

Кувшин перешел в следующие руки. Сестренки Астрид не сводили с него глаз, следя, чтобы никто не налил себе больше других. Только получив свою долю, они перестали замечать что-то вокруг, занявшись поглощением пищи. А столешница как была, так и осталась чистой и гладкой: после голодных крошек не остается.

* * *

Весь день Астрид терзалась сомнениями. Неужели Швейгорд действительно собирается отдать церковные колокола? Казалось, все ее предки, начиная от Эйрика Хекне, восстали из могил и сговорились сделать ее своим глашатаем, и она даже придумала, что сказать: «Господин Швейгорд, позвольте вас спросить – здесь столько Библий и крестов, что говорить можно только правду. Ведь Сестрины колокола не проданы?»

Он наверняка ответит уклончиво: «Ну, дело в том, что…»

«Вы спятили, что ли? Это же дар от нас, от Хекне!»

Постепенно она успокоилась. Не такой же он скользкий ловчила, чтобы утаить подобное? Наверное, продали только само здание церкви. А купель, запрестольный образ, Сестрины колокола – всем этим можно пользоваться и дальше. И еще что-то всплыло в ее памяти – он что-то говорил про портал. Про вьющиеся орнаменты. Про сказочных животных и ужасного змея.

Ближе к вечеру Астрид услышала, как во дворе возится отец, вернувшийся из кузницы. Уловив звуки ее шагов, он пошел медленнее, дожидаясь, когда она нагонит его.

– А дед не рассказывал про Мидтстрандскую невесту или Вратного змея? – спросила Астрид.

– Не припомню такого. А ты это откуда взяла?

– Да Клара болтала.

– Да ну, Господи. И что ж это за Вратный змей – так ты сказала-то?

– Да возле паперти в церкви чтой-то.

– Клара вечно всякое сочиняла. Я одно знаю про паперть: там дверь заменили. Чтоб выше была.

– А когда?

– Да я еще малой был, должно, – мне наклоняться не приходилось. Я в церковь всегда входил с прямой спиной, а остальное меня не волновало. Ладно, сейчас плохо то, что Эморт совсем разболелся.

Астрид с отцом зашли в дом. Эморт лежал отдельно от всех. Он был бледен, потел и жаловался на першение в горле. Выяснилось, что простыл он, расставляя ловушки. Эморт надеялся поймать куницу, но отец, покачав головой, сказал, что ставить ловушку на пушного зверя, когда тает снег, бессмысленно, поскольку это время линьки, а за куниц премия вообще не назначена. К тому же из путаных горячечных объяснений Эморта было не понять, где эта ловушка поставлена.

– Я схожу, поищу, – сказала Астрид. – Я знаю, где это может быть.

* * *

На рассвете следующего утра Астрид проснулась скорее от беспокойства, чем от того, что светало. Она лежала головой к изножью, лицом под самое окно. В этом положении и проснулась. Малышка Олине, округлый ком под полостью на соседней кровати, даже не шевельнулась.

Натянув толстую юбку, Астрид отправилась в густой ельник между Хекне и Сюверрудом. Уже мало оставалось таких старых лесов: почти все повырубили, оставив склоны гор голыми. На хуторах древесина шла и на постройки, и на истопку, и на утварь, и на лодки, и на ограды. Скоро Астрид нашла следы брата, еле заметные на посеревших остатках снега.

Ей нетрудно было представить, что планировал брат, какие деревья выбирал. Эморт сам выковал три капкана на куницу, это была тонкая, красивая работа, а еще они много лет подряд ставили на одном и том же месте ловушки-растяжки. Между четырьмя оструганными жердочками натягивали тяжелую палку, сверху клали наживку, а уж кто туда попадется, заранее не угадаешь. Бывало, находили там и куницу, и горностая, и сороку, и белку, а однажды попалась домашняя кошка, к счастью, незнакомая им. Под лучами солнца, проникавшими сквозь верхушки деревьев, Астрид проверила ловушки, отогнув жердочки. Добычу составили две белки. Не ахти что, но из восьми-девяти получалась хорошая муфта, да и мясо белок вполне съедобно. Последняя белка угодила в капкан совсем недавно, она еще дергалась, и, крепко ухватив поперек тельца, Астрид ударила ее об ствол елки и убила. Потом сложила тушки в холстинный мешок и села отдохнуть на поваленное ветром дерево.

* * *

Снег уже стремительно таял, открыв землю почти повсюду, но холодными ночами капли воды на хвое замерзали, становясь большими ледяными шариками, блестевшими на солнце. Астрид осторожно отломила веточку и отправила ее в рот. Шарики льда моментально растаяли, оставив во рту вкус сосновых иголок. Астрид сунула руки в мешок и согрела их, обхватив пальцами еще хранившие тепло беличьи тельца. В небе летала пара ворон; не обращая внимания на Астрид, они опустились на сугроб совсем рядом с ней и принялись рыться в снегу в поисках съестного.

На отдалении виднелась церковь.

Астрид еще познабливало со сна, и ее не отпускало беспокойство: она пастору не интересна. Не интересна в этом смысле. Газета, она и есть газета; дорожное покрывало – покрывало.

Позади нее с ветки упал ком снега. Скинув груз, ветка мелко закачалась, облачком капель празднуя освобождение от зимней тяжести, и замерла, поднявшись чуть выше.

Астрид шла по лесу, и наст проваливался под ее ногами. Она сделала крюк к озеру Лёснес посмотреть, скоро ли ледоход. C севера озеро сковал серый лед, а у южного конца открылась черная вода, над которой поднимался пар. Дело тут в том, что с этой стороны озеро было очень глубоким и вода долго сохраняла тепло, но когда-то Клара, охая и ахая, поведала, что в южной части озера Лёснес дна нет: там внизу находится ад.

Чтой-то он маленький, этот ад, ответствовала Астрид, раз северная часть замерзает. На это Клара нараспев сообщила: «Огонь да мороз, обое жгут нос».

Как сурово она обошлась с Кларой! Цыкала на нее лишь из-за того, что та кланялась да бормотала всякую ерунду. Астрид показалось, что она снова слышит те звуки – отвратительный треск, когда кожа отлепилась от стены. Глухой стук, когда голова Клары, будто огромное яйцо, сваренное вкрутую, ударилась о спинку скамьи.

* * *

Теперь Астрид скучала по Кларе, скучала по деду; ей недоставало их веры, такой вольной и прощавшей все. Когда больные суставы уже не позволяли деду работать, он сидел возле печки, уложив на колени кота и запустив скрюченные пальцы глубоко в кошачий мех. Он радовался, если для его рассказов находился слушатель, и отпускал Астрид от себя только после того, как та раза два напомнит, что ее ждет работа.

Дед печалился из-за того, что находилось мало желающих внимать его негромким размышлениям о причинах всего сущего – «стародавним загвоздкам», как он это называл. События прошлого он помнил отлично и старался не смешивать правду с выдумками, пусть даже история от этого и выиграла бы. Отца Астрид интересовали только те сведения, от которых могла быть польза для ухода за скотом и выращивания урожая. Дед принимал это, объясняя тем, что времена больно тяжелые: «В черные дни, когда есть нечего, люди не в состоянии мыслить широко. Раньше у нас было время поразмышлять. Задуматься над причинами сущего. Вот как у нас с тобой сейчас, Астрид».

Он показал ей созвездия, обучил погодным приметам, а когда ей было десять лет, рассказал, что ни Буки, ни Кари-Воровки на самом деле нет, что ими просто пугают маленьких детей, когда они начинают делать свои первые шаги. Работа на хуторе требует столько времени и сил, что взрослым некогда следить за играми малышей. Лучше рассказать, что погреб для навоза, чердак и колодцы охраняют эти существа, и если кто отважится сунуть туда нос, то, по крайней мере, будет вести себя осторожно.

Зато кое-какие другие, куда более странные вещи он держал за правду и постоянно возвращался к рассказам о сросшихся девочках у них в роду, о ткачестве и о Сестриных колоколах.

«Жалко как, что все пропало, – сказала однажды Астрид. – Ну, то, что они выткали».

«Давно это было, понимаешь. Купить их ткани – иногда еще их называли фламандскими – приходили со всей округи. Многие клали в колыбельку новорожденным их покрывала, потому что шла слава, будто от них выздоравливают больные. А еще они наволочки нарядные ткали. Но с годами-то все в лохмотья истрепалось. Хотя, может, где и осталось. Я слыхал, кресло-качалка на хуторе возле Думбоса обита тканью из Хекне, так на том кресле сидеть никому не позволяют».

«А у нас ничего не осталось?» – спросила Астрид, обведя рукой комнату, где были представлены плоды ручной работы многих поколений: расписанная цветами деревянная посуда и мебель, резные фигурки, коврики с ткаными или вышитыми узорами.

Покачав головой, дед рассказал, что сам он видел только один ковер, который точно выткали сестры Хекне; этот ковер был подарен церкви и висел там возле купели.

«Это на котором Скреженощь, – добавил дед. – Ты же помнишь, что это такое, Скреженощь?»

Астрид кивнула.

«Это была их последняя работа, – сказал он. – Люди говорили просто – ковер из Хекне. Я его видел, когда совсем мальцом был, и, помню, страшно напужался. А потом он пропал, и никто не знал, куда и как».

Астрид спросила, что там было изображено.

«Был он такой вытянутый в длину и оченно большой, а краски чистые такие, яркие. А на ковре люди спасаются от чего-то, выбегают из больших домов, странных таких. На небе птицы с человеческими головами летят и изрыгают пламя. А в одном углу сестры Хекне выткали себя самих».

«А ты тех птиц напужался?» – спросила Астрид.

«Не, птиц-то не очень. Страшно было от того, что я знал, как этот ковер появился на свет. Ты понимаешь, девочки-то срослись, и поэтому одна чувствовала, что ощущает другая. Одна пощупает вещь, а у другой пальчики чувствуют, какая она. На что одна смотрит, то и другой видать. Сказывали, что они даже дурачились так: одна закроет глаза рукой, а другая поглядит на что-нибудь страшное, так первая аж вздрогнет. Я раз спросил у доктора, может ли так быть; oн сказал, может. Потому, наверное, у них ковры такие чудные получались. Ведь каждая была сразу и одним человеком, и двумя. Но не поэтому мне страшно было смотреть на ковер из Хекне».

«Нет?»

«Нет; а потому, что мне рассказали про тот день, когда они его ткали. Девочки знали, что им предстоит умереть, и ткали вместе до тех пор, пока одна из них не умерла. А другая жила еще несколько часов».

«И ткала, когда ее сестра уже была мертвой?»

Дед кивнул:

«И раз каждая могла воспринимать ощущения другой и видеть то, что видит другая, то она могла заглянуть в царство мертвых, а может, и в будущее».

Дед принялся рассказывать о том, что умеют Сестрины колокола:

«Они попусту не звонят. А остерегают, что рядом бродят объявленные вне закона люди, или предупреждают об оползнях. Звонят, когда надо, чтобы люди очнулись и поступили правильно. Или остерегают о беде, вот как в 1814-м».

Он рассказал, что 5 августа этого года колокола зазвонили сами по себе. Услышав их, люди все как один высыпали на двор и начали готовиться к худшему: выставили охрану, достали кремневые ружья, засыпали пороху в пороховницы. Зоркие мужчины поднялись выше в горы, девушки приготовились трубить в рог, чтобы предупреждать об опасности, а остальные ночью лежали без сна. Но ничего не случилось. Ни в первые несколько дней, ни в последующие. Напряжение спало, и местные умники, собравшись возле церкви, показывали на фундамент – мол, просел с одного угла; вот тогда церковь со шпилем и тряхнуло. Потому и колокола зазвонили.

Через шесть недель в село явился ленсман с известием, что пятнадцать мужчин из их села, которых в начале лета отправили на войну со Швецией, как раз 5 августа участвовали в сражении при Матранде. Все пятнадцать в бою остались целы-невредимы, но позже умерли от кровавого поноса в полевом лазарете укрепления Вингер, по четыре человека в первые три дня и трое в последний.

Дед считал, что колокола однажды предсказали и недород. Потому что позже они не звонили, хотя наступила череда тяжелых лет: зерно не родилось, замерзая на корню. Его и за деньги было не купить. Приходилось есть хлеб из коры.

«Если б они хотели предупредить о той беде, звонили бы каждый божий день».

«Но откуда колокола могут знать, что приближается несчастье?» – спросила тогда Астрид.

Дед спустил кота с колен.

«Когда колокола отливали, Эйрик Хекне бросил в чан не только серебро. А по локону и кусочку ногтя каждой из дочек. Колоколам досталась часть способности предвидеть будущее, которую девушки обрели, заглянув в потусторонний мир. Но никто не знает, насколько далеко вперед видели сестры и когда колокола утратят способность предсказывать будущее. Некоторые говорят, что она будет у них всегда. До самой Скреженощи. А может, мы неправильно понимаем, что такое эта Скреженощь. Вот если бы ихний ковер найти, можно было б лучше понять. Ведь каждое поколение понимает что-нибудь новое, но теряет часть знания о прошлом».

Астрид долго сидела молча, потом спросила:

«А мать их умерла, да?»

«Ой, умерла. Да самым страшным образом. Говорили, что Эйрик сохранил несколько прядей волос своей жены и канатчик вплел их в веревку звонаря».

«А звали ее как?»

Дед молчал.

«Мать тех двух девочек? – не унималась Астрид. – Женку его».

Посмотрев на нее, он покачал головой.

«Имя-то ее забыто, – сказал он. – Но поговаривают, что она иногда является людям на колокольне».

* * *

Дед умер, когда Астрид было пятнадцать. Сумрачная процессия проводила его на кладбище, где он и был похоронен под семейным надгробием. За то, чтобы по нему прозвонили Сестрины колокола, старый пастор потребовал денег.

* * *

Астрид встала и подошла поближе к церкви. В утренней дымке она разглядела место, где был похоронен дед, отцы и матери до него, а также те, что жили еще раньше.

Тут она увидела, что боковая дверь в церковь открыта. Астрид торопливо перешагнула ручеек коричневатой талой воды и перелезла через ограду. Приблизившись к церкви, положила на землю мешок с белками и ловушками и спокойно вошла внутрь, миновав запрестольный образ.

Она впервые была здесь одна, в этой благоговейной тишине, под высокими прохладными сводами, где пахло вековой пылью. Глазу не за что было зацепиться; Астрид осторожно шла в сумеречную даль, слыша отголоски завываний ветра снаружи.

Кая Швейгорда было не видать.

Она едва ли не на ощупь добралась до купели, но было слишком темно, чтобы увидеть, где раньше висел ковер из Хекне. После похорон накануне воздух чуть отдавал трупным запахом.

Астрид двинулась дальше, думая о пасторе и задаваясь вопросом, что же она, собственно, испытывает. Во всяком случае, не глубокую веру. Только стыд за свое прегрешение, за эту дурацкую влюбленность. Стыд заставил ее подойти к скамье, на которой умерла Клара. Далеко впереди угадывались очертания распятия.

Время шло, но сколько она там пробыла, трудно было сказать. Ей почудилось, что рядом кто-то есть, но страха она не ощущала.

Ее глаза начали уже привыкать к полутьме, но в глубине церкви темнота была еще плотной, как вата, и во тьме лишь едва серели тонкие полосы света, проникавшего через оконца под самым сводом. А где же пастор? Он что, просто забыл запереть храм?

Внезапно она почувствовала прикосновение костистого плеча Клары, ее грубой сермяжной шали. И тут же Клара снова пропала.

Астрид не испугалась. Это не привидение. Просто материализовавшееся воспоминание, отпечаток прошлого, коснувшийся ее тела.

И тут она снова ощутила, что в церкви кто-то есть.

Кто-то живой.

Норвежские благовония

Герхард Шёнауэр между тем лежал на рассвете без сна, прислушиваясь к завываниям ветра за окном. Шесть суток прошло с его приезда в Бутанген, и последние ночи он провел так же: мерз, потел, нервничал.

Он поднялся с постели. Дощатый пол обжег ноги холодом. В домишке не обнаружилось ни коврика, ни покрывала; Герхард расстелил на полу пальто, поставил на него ноги и обхватил голову руками.

Сабинка, игривая и беззаботная. Смех, жаркие объятия в постели. Груди, касающиеся его лица. Баварское пиво и Академия художеств.

Он зажег сальную свечку и пробрался к ночной вазе. Вернувшись в постель, обнаружил, что проснулся желудок. Герхард натянул пальто, по утреннему холоду пробрался к уборной во дворе. От непривычной пищи он не узнавал запаха собственных экскрементов, будто в туалете перед ним побывал кто-то другой; ему претила подобная вынужденная близость. Он и раньше задумывался о том, почему запах отходов его собственной жизнедеятельности – пота, экскрементов, кишечных газов – кажется ему интригующим и уж во всяком случае не противным, по крайней мере поначалу, в то время как чужие запахи всегда отвратительны и заставляют отпрянуть. Должно быть, люди таким образом метят свою территорию, думал он. Пахучий след примитивного прошлого, тех времен, пока Бог еще не решил, сделать ли самым развитым видом человекообезьян или гиеновидных собак. Люди, обладатели чувствительных носов, могли ставить пахучие метки в качестве знака: это мое, а все остальное – вражья вонь. Но поделиться этими мыслями с кем-нибудь еще Шёнауэр не решался. А теперь и его собственный запах казался ему чужим.

Он вышел из уборной и остановился перед домиком, не заходя внутрь.

– Просто темно, – пробормотал он. – Просто темно. Скоро на меня прольется дневной свет и вдохнет в меня новые силы. Герр Ширтц в 1840 году справился, и я справлюсь.

Но надежда похожа на яйцо. Кажется, вот-вот встанет во весь рост, ан нет – тут же опрокинется набок.

Занимался день. Шёнауэр оделся и пошел к церкви. Больше никого было не видать; отчетливо слышалось лишь похрустывание его шагов по мерзлой траве.

Последние дни он довольствовался тем, что делал наброски церкви издали, а потом уходил в свой домик и там доводил их до ума. Герхард понял, что этим рисункам суждено остаться никудышными. Он мог часами сидеть и подправлять их, но вид жалких набросков вызывал у него просто физическую боль в подреберье, пальцы отказывались держать карандаш, нервы были на взводе, всякое желание работать пропадало. Здесь не было ничего, что всю жизнь помогало ему справляться с трудностями; ему уже не верилось, что у него вообще имелись какие-то способности. Что-то тяжелое, мощное, какая-то неведомая сила давила на него под этими нависающими скалами на краю леса.

Ужины с пастором превратились в недолгие и немногословные встречи, иногда оживляемые взвизгом ножа по фарфору. Вчера пастор показал Герхарду истрепанную книгу, в которой значилось, что дверь заменили в 1844 году, а портал, вероятно, сожгли.

Открыв замок, Шёнауэр вошел в церковь и почувствовал, как затрепетали ноздри от запаха смолы, пыли и плесени. Крохотные оконца под потолком чуть посветлели в лучах утреннего солнца, но все равно было слишком темно, чтобы рисовать. Взгляд проникал едва до половины помещения.

«Никогда мне не понять, как же эта церковь построена, – подумал он. – Она вся будто срослась воедино, а потом ее пропитали тайным составом, полностью скрывающим следы строительных приемов и способов обработки: ни единого паза или сочленения, выдавших бы идею, лежащую в основе».

Высоко над головой Герхард едва различал уложенные крест-накрест прогоны, все эти балки, встречающиеся под определенным углом и загадывающие загадку о том, что на чем покоится и какой вес удерживает.

Он зашел в ризницу и остановился у окна. Оконные рамы растрескались, на красочных узорах образовались потеки от просачивающейся в щели воды. У себя в Дрездене он думал, что всего-то и надо будет внимательно всмотреться, понять, как устроена церковь, а потом сделать рисунки и рабочие чертежи.

Теперь же он видел, что эта церковь строилась не по чертежам. Ее возводили на глаз, применяя ручной труд. Скорее топором, а не столярным инструментом. Соединяли окоренные бревна при помощи давно забытых умений. Ни следа работы пилой – только тесак, долото и острый нож. Даже пол выложен выровненными досками из колотых клиньями бревен. В носу щекотало от сильного запаха смолы. В здешних церквях благовония не курили. Более чем достаточно было смолы, этого норвежского благовония.

Считайте себя спасителем, студент Шёнауэр.

Он покачал головой. Он ощущал себя скорее не спасителем, а осквернителем гробниц. Преисполненный жажды утешения, приятия, Герхард посмотрел на запрестольный образ, которому тоже предстояло отправиться в Дрезден. Но нет, ничего. Далеко впереди, едва различимый в бледных лучах света, висел Христос, серовато-желтый, как состаренная кость. Спаситель безмолвствовал, глядя поверх Шёнауэра.

«Я не справлюсь, – сказал себе Герхард. – Тут никто не справится. Если церковь разобрать, ее цельность будет утрачена навеки. Я не способен охватить умом все то, что здесь есть. Однако самое главное, ее глубинная сущность, сгинет, когда ее разберут».

Еще один страх дал знать о себе. Страх первого дня в этом месте, когда он услышал церковные колокола. Теперь он был уверен, что они невзлюбили его. Они витали где-то высоко над ним, они жили там, в воздухе, на свободе, в покойном равновесии. Всегда настороже, чутко улавливая любое движение внизу. Нужно бы ему подняться наверх, посмотреть, где они висят, но он боялся задеть колокольную веревку: один неверный шаг, и они отзовутся грозным гулом.

Герхарда еще долго терзали мысли об осквернении святыни. Но внутри церкви царил ночной холод. Шёнауэр пошел и широко распахнул боковую дверь. Внутрь хлынул свет и по-утреннему свежий воздух, но в самые дальние уголки они все равно не проникали.

Наверняка придется ждать еще не меньше часа, прежде чем можно будет приступить к рисованию. По скрипучим деревянным плахам он двинулся в глубь церкви, в густую непроницаемую тьму.

Ему вдруг показалось, что он слышит голоса строителей церкви; он прикрыл глаза, пытаясь представить этих людей. В сумрачной дымке угадывались очертания существ, принадлежавших иному времени. Склонившись над бревнами, эти мастера забытых ремесел топором и ножом строгали и рубили, не зная ни часов, ни календаря; световой день диктовал, сколько времени можно работать. Они неспешно, без всяких дипломов и званий, нарабатывали себе память и славу. Об их опыте свидетельствовали шрамы на кожаных фартуках.

Здесь все дышало тем величием, которое невозможно втиснуть в рамки обязательных программ Академии художеств в Дрездене. Под сводами парило нечто, чего не разбавить воздухом, не разъять на очевидные составные части: незримая душа благоуханного освященного дерева, призрачные испарения, столетиями курившиеся над бременем забот и проблесками надежд. Складывающиеся из чаяний сотен давно почивших людей, надежд столь отчаянных, что в свое время они оказались невыносимыми, но высвободились после смерти и собрались здесь, чтобы витать высоко под сводами.

Тут прямоугольник света, падавшего из боковой двери, пересекла какая-то тень. Легким шагом приближалась едва видимая фигура – нечто, сотканное из темноты в непроглядной мгле; слегка поскрипывали плахи пола.

Фигура ненадолго остановилась, наверное, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку; тихо прошла, словно проплыв, по центральному проходу и уселась на скамью у самой стены.

Мидтстрандская невеста

– Какая красота, – прозвучал мужской голос.

Эти слова гулко отозвались в пустом пространстве храма; Астрид осмотрелась, но никого не увидела. И тут в едва освещенном пространстве между скамьями появился немец, тот самый художник, державший в руках альбом для рисования. На каком-то странном, деревянном датском языке он попросил извинить его, если помешал, и задал вопрос, которого она не разобрала, так что ему пришлось повторить:

– Вы пришли помолиться?

– Нет. Я просто сидела.

– У нас обычно приходят в церковь молиться. Часто на рассвете после беспокойной ночи.

Ей нечего было ответить. Черты его лица в темноте было не различить. Он оглядывался по сторонам с таким видом, будто ожидал кого-то другого.

Так они и сидели в постепенно светлеющей церкви. Он принялся рисовать, сосредоточенно склонившись над бумагой. Внезапно он вырвал из альбома листок, скомкал его и бросил в проход.

– Невозможно! – сказал он.

– Что невозможно?

Он не притворялся, а вправду вскипел. Пройдя мимо него боком, чтобы не оказаться к нему спиной, Астрид приподняла рукой подол юбки, присела и подобрала скомканную бумажку.

Никогда не видала она рисунка чудеснее. Кафедра и запрестольный образ. За много лет она свыклась с их привычным видом, но так никогда их не воспринимала. Он передал рисунку свое понимание того, что видел, и в нем сквозило доверие, заключавшее в себе частицу ее собственного взгляда на прошлое: время не только точит, оно облагораживает.

Он перестал рисовать. Смешался. Она спросила, почему он не может рисовать все так, как оно выглядит, и он ответил, что должен уметь нарисовать и то, что не видимо глазом. Она сразу поняла, что он хотел сказать. Ей хотелось бы подольше посмотреть, как он работает, но у него, видимо, пропало настроение.

«Астрид! – сказала она себе. – Это же человек, который заберет наши колокола! Саму церковь заберет!»

Так и она поднимала с земли красивый камешек. «Я для него, – подумала она, – как муравей под таким камешком».

Немец прошел мимо нее к паперти, и она поднялась, собираясь уйти.

– Это трагишно, – услышала она его слова.

Он стоял перед дверью на паперть.

– Что «это»? – спросила она.

Он встал на то место, где кланялась Клара, и сказал:

– Дверь никуда не годится. Слишком большая! Ни декора! Ни портала! Пропали, уничтожены!

Астрид осенило: входя, Клара не кланялась. Она наклонялась, словно готовясь пройти в низкую старую дверь, как привыкла делать смолоду.

– Дверь – это не так важно, – пояснил он. – А вот декор по периметру… То, что не пускало силы зла в церковь!

– А чего там такое было? – спросила она.

Немец снова схватил свой альбом, и вскоре из-под его карандаша побежал красивый рисунок.

Астрид замерла как околдованная. Ее потряс и сам рисунок, и то, что он так безжалостно обнажал отличие Кая Швейгорда от этого чужака. То, что Кай назвал всего лишь вьющимися орнаментами, в исполнении немца предстало точным воспроизведением мастерской, исполненной богатой фантазии резьбы по дереву.

Одна за другой карандашные линии и штриховка оживали на бумаге. С каждой секундой церковный портал все явственнее открывался ее взору. И по мере этого она все яснее осознавала, что же хотела сказать Клара.

Церковная дверь, дугой изогнутая кверху, была подвешена на широких петлях узорчатого кованого железа. Обширные поверхности вокруг нее были густо населены резными фигурами. Главной среди них был головастый змей, тело которого обвивало дверь с обеих сторон. Да и сама дверь была своего рода произведением искусства: толстая, как бревно, покрытая чешуей, напоминавшей гонт на крыше церкви; а высоко над дверью встретились и грозили кому-то кончик хвоста и ощеренная пасть змея, и то и другое по-своему пугало, но еще сильнее страшило, оказавшись вместе, рядом.

Это же, наверное, Мидгардсорм, подумала Астрид. Она видела его на рисунке в дешевом журнальчике у отца. Она читала про это чудовище и задумывалась, действительно ли раньше верили, будто оно летает вокруг земли и заглатывает корабли, приблизившиеся к ее краю. Отец отвечал, что жители побережья наверняка мыслили иначе, чем те, что селились в долинах: этим-то всегда был виден другой берег.

Рисунок Герхарда Шёнауэра становился все более подробным.

Вокруг гигантского змея извивалось множество узнаваемых сказочных животных, которых Шёнауэр обозначил лишь несколькими штрихами. Эти животные-лианы, тесно свившиеся воедино, предстали перед Астрид как живые. Создания с чешуйчатым брюшком, рогатые и зубастые, ящеры, волки и птицы: пасти ощерены, когти растопырены. Герхард нарисовал дракона, прижавшегося к змею и не сводящего с его головы доверчивого, чуть ли не ласкового взора. Во всяком случае, ласкового настолько, насколько ласково дракон может смотреть на змея.

Мидтстрандская невеста, говорила Клара. Мидтстранд располагался посередине большого участка земли, занятого хуторами рода Страндов. Поскольку Бутанген составлял весь известный Кларе мир, она думала, что Мидтстранд и есть Мидгард. И, не имея представления о драконах, она решила, что, наверное, это невеста змея Мидгардсорма.

Показав на дракона, Астрид спросила немца, так ли это.

– Что? Этот дракон? Невеста? Вряд ли. – И немного красуясь, он рассказал, что основательно изучил литературу о верованиях древних скандинавов, но не помнит, чтобы где-нибудь упоминался этот дракон. – Должно быть, это продукт местной фантазии!

Он осторожно вырвал рисунок из альбома.

– Теперь это принадлежит вам! – сказал Герхард Шёнауэр, протянув листок Астрид.

– Нет, я не могу его принять!

– Это ваше! От чистого сердца! Это же просто набросок!

Она смотрела на рисунок, на котором карандашные линии будто ожили.

Набросок рассказал ей и еще кое-что. Этот человек, подписавшийся как Г. Шёнауэр, не какой-нибудь осквернитель гробниц. Невозможно рисовать так, если не любишь то, что рисуешь. И еще она понимала, что ни у кого из обитателей села не поднялась бы рука уничтожить столь великолепную работу, как этот портал.

Благая весть

Звон колоколов он слышал, но не поднялся из-за письменного стола. Проповедь была написана накануне, но он все правил ее, заменяя то одно, то другое слово, а когда пробовал читать ее вслух, постоянно задумывался. Потому что, произнося слова «радость», или «благо», или «счастье», он спрашивал себя, что они значат в его собственной жизни.

Ему потребовались недели, чтобы разобраться в своих чувствах к Астрид Хекне, и еще недели, чтобы смириться с ними. Ночь за ночью он прислушивался к голосам из потаенного местечка у себя внутри, того темного местечка, где он исповедовался себе в собственных желаниях. Отважившись посетить этот глубоко спрятанный уголок, он всегда видел в нем свет, а на свету – Астрид Хекне. Иногда он заходил туда, закрывал за собой дверь и отдавался своим видениям до тех пор, пока они не начинали походить на животные игрища. Оттуда он возвращался под строгим взором Бога, а образ Астрид обретал лицо столичной шлюхи.

Это неподобающее и необоримое желание вызывало в нем непреодолимый стыд, заставляло вести себя в ее присутствии неловко и по-детски. И в то же самое время желание это было неизъяснимо чистосердечным. Как существует только один Бог, так для него навсегда вспыхнула одна-единственная пламенная влюбленность.

Он заставил себя подумать о том, чего же, собственно говоря, хочет. Ему всегда представлялось, что он женится на доброй тихоне, которая будет незаметно сидеть в уголке. Жертвенной, самоотверженной, разделяющей его взгляды. Ида следовала бы за ним всегда и во всем. Кротко склоненная головка, показной интерес, непременная пара фраз о правильном ведении хозяйства, отсутствие сомнений в самоценности веры – в этом вся она.

Из ее уст не услышишь: «Мир не таков, Кай». Надо признаться, несговорчивость Астрид толкала и его мыслить по-новому. Возмущенно пофыркав для начала, он находил более продуманное решение. Но не подобает ему, пастору, так стремиться заполучить Астрид в жены. Она для этого не подходит. Очень уж резкая. И слишком женственная, и слишком настойчивая. Ей недостает решающего умения умной женщины: чтобы получить желаемое, такая должна убедить мужчину, что он сам додумался до этого. Ему открыла на это глаза мать, и, насколько ему было известно, сама она всю жизнь так и поступала.

Осмелившись подумать о браке с Астрид, он и воодушевился, и ужаснулся. Старшая горничная Брессум вскипит, как кастрюлька с молоком. И это еще цветочки по сравнению с катастрофой, которая ждет их, если с визитом приедет кто-нибудь из начальства. Астрид в нарядном черном платье с кружевным воротником, приседающая, потупив взор, в книксене перед епископом? Немыслимо. Какое уж там смирение; вежливость будет отброшена за пару минут: рассказывай, зачем пожаловал! Недолго ждать неотвратимой постыдной сцены. А как она себя поведет, привыкнув к своему положению? Еще более смело; глядишь, его служение перестанет занимать подобающее ему место.

Снова зазвонили колокола. Он встал, собрал бумаги и вышел в огород. Не годится ему появляться в храме одновременно с прихожанами. Пастор стоял у изгороди, вдыхая свежий воздух, пока последние из них не скрылись в церкви.

* * *

А что скажут дома? Катастрофа! Кай не смел и подумать, чтобы открыться матери. Лишь краем уха уловив слухи, она схватится за склянку с мышьяком.

Конечно, Астрид слишком резка. Но уж какая есть. Можно же, наверное, как-то обуздать ее, разъяснив, что в разных сферах и правила разные и если она жаждет их изменить, то нельзя же разом все. Остроты ума ей не занимать, поймет. И есть в ней некий легкий цинизм, определенная расчетливость, высокий прицел. И еще этот ее диалект. Может, она от него избавится?

Отбросив эти мысли, Кай Швейгорд оглядел раскинувшиеся перед ним места и решил, что долго он в Бутангене не задержится. Даже епископ Фолкестад не вечен. Требования к супруге пастора по мере карьерного роста будут предъявляться все более строгие.

Ну что ж.

Швейгорд быстрым шагом подошел к церкви, открыл дверь в ризницу, подсел к столу и проверил, не перепутаны ли бумаги.

Здесь он просто пережидает. Пережидает в одиночестве, вот и вообразил себе интерес к двум женщинам сразу.

За стеной неспешно вступила фисгармония. Псалом подхватили голоса.

Это из сборника Ландстада. Громче воспой милосердие Господне. Ида Калмейер была и остается самой надежной картой.

Но уже сейчас, едва познакомившись с этой сильной натурой, с Астрид Хекне, Кай понимал, что постоянно будет мысленно уноситься от все бо́льших письменных столов из дуба и думать о Бутангене, гадая, чем же она в этот момент занята, бегает ли за ней выводок детишек, натружена ли спина, в мозолях ли руки – и вспоминает ли она все еще свои мечты.

С ней он стал бы другим. Сколько добра они могли бы совершить. Вот уж точно, что он и она вместе составили бы сумму более высокого порядка; да что там, вся жизнь прошла бы на иной высоте, будь с ним Астрид Хекне.

Но он же пастор, он не может увиваться, соблазнять, подольщаться. Сулить замужество. А потом, надежно сочетавшись браком, расслабиться и показать себя истинного. Он избавился бы от того стыда, стер из памяти лицо той шлюхи, предъявил бы Астрид настоящего Кая Швейгорда, гибкого, задорного.

Но что он может ей предложить? Похоже, единственная ее слабость – это благоговение перед величием. Чувство долга перед ушедшими поколениями. Перед историей. Это затмевает для нее все остальное.

За стеной воцарилась тишина; пастор поднялся и вышел к пастве, чтобы сообщить благую весть.

* * *

– Уже следующей зимой мы будем радоваться новой церкви! – сказал он, окинув собравшихся взглядом.

Прихожане перешептывались, почти не таясь. На службу явилось много народу, и в этот раз после шестого псалма, когда Швейгорд обычно кратко пересказывал новости о том, что произошло в мире, он предупредил, что сделает объявление. Откашлявшись, сообщил, что эту церковь разберут и вместо нее построят новую, просторную и теплую.

Астрид Хекне сидела в первом ряду. Их взгляды встретились, но он сразу же отвел глаза, кашлянул и, глядя поверх голов присутствующих, рассказал, что старая церковь уже продана, а после разборки ее заново возведут в Германии «как достопримечательность».

Он поблагодарил епископа, главу местной управы и управляющего сберегательным товариществом и в ответ услышал негромкие вежливые «хм!..». Потом он сообщил, что новая церковь будет готова к Рождеству, а до тех пор венчания и похороны будут проходить во временной часовне, устроенной в гостиной пасторской усадьбы.

– И кстати, – добавил он, – молодой господин из Германии, который бродит у нас с мольбертом, откомандирован покупателями церкви. Он будет руководить демонтажом церкви и ее последующей сборкой. Обращайтесь с ним хорошо.

Вот и все.

Он собрал свои листочки. Прихожане молчали. Слышались только посторонние звуки: шуршание одежды, стук захлопнутого сборника псалмов, тяжелое дыхание старух.

Взглядом он искал у прихожан поддержки, горячего отклика. Но не дождался. Увидел, что возле двери стоит отец Астрид. Надо бы подойти к нему поговорить, как только он выйдет из церкви, объяснить, какие формальности должны быть соблюдены при передаче колоколов.

Настало время псалма; в своей проповеди он вознес хвалу деяниям норвежского миссионера Энга на Мадагаскаре, и, чтобы восславить его, они затянули «Ниспошли благую весть языческой стране». Сестрины колокола возвестили окончание службы, и пастор увидел, что Астрид замешкалась. Ему впервые послышалось, будто колокола звонят как-то иначе, более мрачно, словно предупреждая об ошибке и поражении.

Свадебный подарок

Каша. Не ахти что для воскресного обеда, но по весне обычное дело. Во всяком случае, ее хватило всем. Не успев доесть свою порцию, Астрид подалась к отцу и, подняв на него глаза, спросила:

– Чего там пастор-то хотел?

Все затихли. Отец не отвечал, и трапеза продолжилась.

Неспешно проглотив пару ложек, отец произнес:

– Хотел узнать, правда ли, что колокола – это подарок от нас. «От семьи Хекне» – так он сказал.

Один Освальд продолжал есть как ни в чем не бывало.

– Он разве не знал этого? – удивилась Астрид.

– Не похоже, – ответил отец.

– Притворяется.

– Ну, хватит! – Мать стукнула ложкой по столу. – Воскресенье! Вздумала тоже, конфирмовать своего отца за обедом!

Отец рассмеялся:

– Дa уж, дай поесть спокойно. А потом приходи наверх, Астрид.

Наверх – это в комнату на втором этаже, где у отца стоял маленький стол и стул и где он хранил карту лесных делянок и квитанции об уплате налогов. В этой же комнате их пороли в детстве, если напроказничают или нагрубят. Наверху дверь закрывалась, а братья и сестры ждали под лестницей, разинув рты. В этой тесной комнатенке висели на стене гибкие, блестящие березовые розги. Астрид последний раз высекли, когда ей было одиннадцать лет. Она выругалась, уронив бидон с молоком. После того как девочкам исполнялось десять, наказывал их не отец, а мать; их больше не стегали по попе, уложив через колено. Мать задирала дочери юбку и била сзади по ляжкам, и била больнее, чем отец.

После еды, поблагодарив мать за обед, Астрид с отцом поднялись наверх. Закрыв дверь, она стала у порога, глядя на розги. Когда отец задумывался о чем-то, то зажимал одну бровь пальцами. Как сейчас.

– Свои дети когда будут у тебя, поймешь, – сказал он, опустив бровь, и кивнул на розги. – Надеюсь, не долго ждать. Из тебя выйдет хорошая хозяйка, Астрид. Надо только поменьше топорщиться, умерить строптивость.

Астрид молчала.

Отец сел.

– Пастор сказал, что колокола отправят вместе с церковью, куда там ее отправляют. Он считает, что они с церковью единое целое.

– Это же не пастору решать.

– Он вполне определенно высказался.

– Это же был дар.

– Вот именно. Дар. И кто получает что-то в дар, может с ним поступать как пожелает. В те давние времена никто и помыслить не мог, что церковь разберут.

– И ты согласишься?

– Мне есть над чем голову ломать, не хватало еще с пастором поцапаться.

– Отец, ты что?! Что ты такое говоришь?! Ты же отлучишь колокола от семьи!

Отец резко поднялся. Подождал, пока она опустит глаза. Моргнув, сел на место.

Слишком поспешно сел, подумала она. Вот Эйрик Хекне разобрал бы церковь прежде, чем до нее доберется Кай Швейгорд, а колокола собственноручно оттащил бы домой, пусть даже ценой собственного позвоночника.

Астрид подошла к небольшому стеллажу за письменным столом. Достала из плетеной корзины трубку с изогнутым мундштуком. Под ней лежала видавшая виды записная книжка. Единственное, что осталось от деда. Она покачала трубку на ладони и положила назад.

Еще на стеллаже стояли переплетенные в толстый том номера дешевого журнала, годовую подписку на который отец получил в награду, когда учитель похвально отозвался о его способностях. На переплете была вытеснена золотая корона – знак того, что это награда от короля. Астрид не раз перечитала все выпуски, внимательно рассматривая рисунки, поражаясь всяким диковинам, о которых рассказывалось в журналах, и гордясь короной. Но эту подписку отец хранил наверху, а не в гостиной, где держал Библию и другие книги. Астрид объясняла это тем, что ее отец и владелец хутора Хекне не всегда могли найти общий язык.

Ну что ж, пора ей уходить.

Отец со вздохом вытащил толстую тетрадь, сказав, что ему нужно записать расходы за эту неделю.

– Тебе обязательно сейчас это делать? – спросила Астрид.

Отец кивнул и сказал, что приходится делать это каждое воскресенье, пока все еще помнится, а иначе ум за разум зайдет.

– Я как отец. Он так же делал. А в остальном я на него не очень похож. Эта непохожесть будет тебе свадебным подарком от меня.

– Я не поняла, ты о чем?

– О том, что тебе лучше выйти за такого, как твой дед, а не как я.

Она не нашлась что ответить.

– Колокола, может, и увезут, – добавил он, когда она взялась за ручку двери. – Зато когда я умру, хутор Хекне останется в роду.

* * *

Под окрики матери Астрид достала коромысло и пошла на ручей. Вообще-то ходить по воду было делом новой приживалки, принятой после Клары, но та слегла больная, ее рвало, хотя желудок был уже пуст.

– Придется тебе, пожалуй, взять это на себя, Астрид, – сказала мать, кивнув ей. – Ты управишься.

Астрид согласилась, не пикнув, поскольку мать сказала «пожалуй» и назвала ее по имени. Эти слова заключали в себе многое. Хекне больше не крупный хутор, а самый обычный. Из крестьянской дочери Астрид превратилась в помощницу по дому, а теперь и в водоношу. Мать трудно было назвать доброй, но и вредной она тоже не была. Никому не давала покоя, всем находила занятие. И дети, и работники так и бегали между скотным двором и закутом. Никто не жаловался. Нытье наказывалось затрещиной: жалобами сыт не будешь, они лишь вызывают желание отлынивать от работы. Мать умело управлялась в доме: «управиться» было ее любимым словом, зато за столом никто не оставался голодным; это лучше, чем если бы она была просто доброй.

Подойдя к ручью, Астрид набрала в ведра воды, отнесла домой, вылила в бочку и снова отправилась за водой. Кларе было не поднять больше половины ведра, вот она и таскалась туда-сюда по натоптанной тропинке дни напролет, год за годом. Домашнее хозяйство шло по накатанной дорожке. Астрид не помнила, чтобы хоть раз в жизни на кухне состряпали что-то новое. Вообще все делалось по старинке. «Если бы у нас в Хекне распоряжалась я, – подумала Астрид, – то нашла бы человека проложить от ручья к дому длинную медную или жестяную трубу». Раз можно придумать, значит, можно и сделать. Длинную трубу, чтобы вода текла прямо к бочкам возле скотного двора и жилого дома, а когда бочки наполнятся, перетекала в другую трубу.

Но медь была им не по карману, женский труд не оплачивался, а отец не желал вкладываться в то, что могло сломаться, когда можно просто отправить бабу за водой.

Она снова наполнила ведра. Коромысло давило на плечи, холодная вода плескала на сермяжную юбку, мокрым подолом хлеставшую по ногам. Возле дома стоял Освальд. Он кивнул в сторону конюшни:

– Не забудь Блистеру четыре ведра. Ему сегодня работать.

Астрид шла прямо на него, не замедляя шага; только когда она приблизилась почти вплотную, он сделал шаг в сторону.

– Эморт сказал, пусть Блистер остается в конюшне, пока ему не перекуют задние ноги, – сказала Астрид, проходя мимо него.

– Эморт болеет; решать буду я.

Она шла дальше, не оборачиваясь.

– Если мы хотим, чтобы Хекне выкарабкался из бедности, – сказал Освальд, – нечего битюгов держать для красоты.

Она обернулась:

– Ну, ты и злыдень! О больном гадости говоришь.

– А ты-то, на себя посмотри. Не такая уж цаца теперь, а? То ли дело, когда щеголяла на Пасторке каждый год в новой юбке. Ну, ничё, пастор-то никуда не делся.

– И что пастор?

– Он на тя запал.

– Запал и запал. А воду сам носи.

Она отвернулась и пошла в дом. Опорожнила ведра и снова отправилась на ручей. Освальд с отцом вывели из конюшни Блистера.

У ворот ей встретился колесник Готтфред Фюксен.

Ступицы колес на нескольких повозках износились вконец. Астрид слышала, как отец сказал, что денег хватит на починку только двух.

Астрид перевернула ведро вверх дном и костяшкой пальца постучала по донышку. Дурацкий старинный обычай: чтобы в ведре не завелась всякая нечисть. Астрид сделала это в память о Кларе. Возле ручья опустилась на колени и напилась из сложенных ковшиком ладоней. Вода блеснула каким-то особым образом.

Куда она подевалась, эта удаль у них в роду, удаль Эйрика Хекне? Отцами, а может, священниками, но всегда мужчинами, все было заведено раз и навсегда. Каждая жалкая крона проходила через их руки. Все их устремления сводились только к насущным нуждам. Словно свободы и величия в мире и не бывало, они утекли из промерзших пальцев, истоптались ногами мычащих коров и кудахчущих кур. Прялка как вращалась, так и вращается, а об узорной вышивке нечего и думать.

Астрид вспомнилась девушка с соседнего хутора. Она была старшей из девяти детей; их мать, вконец измотанная, в сорок лет упала замертво возле лохани с бельем, которое стирала. На следующий день после похорон Астрид зашла проведать подругу. Та стояла возле той же лохани, и на ее лице застыло то же выражение, что у матери. Ей было не до разговоров. Вскоре она пошла замуж за первого же посватавшегося. Через четыре года у нее было двое детей, в животе она носила третьего, а в ее голосе сквозила обреченность.

«Не хочу, – сказала себе Астрид. – Не заставят».

Она задумалась о церковных колоколах. Может, они и не принадлежат ей одной, но уж скорее ей, чем кому-либо еще на селе. С ними жизнь казалась возвышеннее, бедность достойнее. Их звон служил утешением в нужде и скудости. Ей снова представился Швейгорд, в пасторском облачении и без него. Внезапно ее нерешительная влюбленность запылала, закипела и преобразилась в гнев, и в этом кипении она различила какие-то мерцающие огоньки. Ощутила свое родство с Эйриком Хекне. Взбудоражить всех, опустить серебряные далеры в плавильный чан, оттолкнуться от земли так, чтоб она задрожала.

Астрид поставила ведра на землю.

«Пойду туда, сейчас же пойду. Подброшу в чан своих серебряных далеров. Вдруг да сплавятся в удар мечом. Пусть это безрассудство, зато испробую хотя бы, каково это – поцеловаться с мужчиной».

Просто заблуждение

Кай Швейгорд дочитал письмо от епископа Фолкестада.

Пришло оно в самом начале недели, но пастор не мог заставить себя открыть его.

«Я рад, что теперь люди оповещены о сносе церкви. Употребите все свое влияние к тому, чтобы работы выполнялись без задержки. Новый храм Господень должен быть возведен не позже декабря, желательно и того ранее».

Швейгорд положил письмо на стол, задаваясь вопросом, какие слова подобрать для ответа. «Пребываю в замешательстве» – слишком мягко. Епископ вряд ли благосклонно воспримет известие о необходимости снизить цену из-за того, что недостает портала.

Дверь распахнулась, вошла Астрид Хекне. За ней, громко топая, явилась старшая горничная Брессум. Размахивая руками и едва переводя дыхание, она выдавила:

– Я не хотела ее пускать.

– Что вы расшумелись, Маргит, – сказал Швейгорд, вставая. – Спасибо, можете быть свободны. Присаживайтесь, фрёкен Хекне.

Он подошел к двери и не закрывал ее, пока не удостоверился, что старшая горничная действительно удалилась.

– Нельзя же врываться таким манером, – одернул он Астрид. – Я же… – Он переступил с ноги на ногу и начал заново: – Надо уважать пасторское служение.

* * *

– А вы, пастор, не должны продавать колокола. Он их селу дарил!

– Кто он?

– Эйрик с нашего хутора. Мой предок, очень давний. А теперь, значит, художник заберет их с собой, и…

– Нет, послушай, – начал Кай Швейгорд.

Но Астрид громко продолжила, заглушив его слова:

– И я думаю, ты об этом пожалеешь!

Кай Швейгорд покраснел:

– Астрид, я… двести лет прошло. Даже больше.

– Ты мне показывал новую церковь на рисунке. Но не сказал, что колокола увезут.

Кай Швейгорд пытался объяснить, что он тогда не знал всей предыстории, но отговорки забуксовали на гладком льду, и он сам услышал, как по-дурацки звучит его фраза, что они «в конце концов, просто отлиты из металла».

– Металл металлу рознь, – сказала Астрид. – Тебе-то без разницы, конечно. Но там все наше серебро!

Кай Швейгорд даже подскочил от такой наглости, но сдержался и сказал только:

– Нет, не без разницы. Конечно, они вошли в предание, это память о том, что случилось когда-то давно…

– Вообще-то господин пастор зарабатывает себе на жизнь историей, которая произошла почти две тысячи лет назад.

– Ну, знаете, достаточно! – воскликнул Швейгорд, выставив обе руки вперед ладонями, словно отгоняя привидение. – Я как могу стараюсь – стараюсь осторожно ко всему подходить. Ты бы остереглась, Астрид, потому что твои слова – это поношение, ясно тебе? Дa, настоящее глумление! А я хотел сказать, что колокола – это своего рода достопримечательность. Но главное не это, а то, что в промерзшей церкви умерла Клара.

– Да уж, проповедь была такой длинной, что Клара промерзла насквозь.

– Но я должен был довести службу до конца! Мне что же, следовало распустить людей во время богослужения? На самом деле я три или четыре псалма пропустил, видя, что многие мерзнут. – Он развел руками. – И епископ со мной согласен. Я рассказал ему о предании. Он ответил, что…

– Епископ да епископ. Нечего на епископа валить! Он здесь не появлялся. Откуда бы эти немцы разнюхали, что наши колокола такие ценные, кабы ты им не донес?

Он хотел было ответить, но она опередила его:

– Предание, говорите? Хорошенькое дельце! Продали колокола, прекрасно зная, что́ они значат для всех нас в Хекне. Понятно, вы оба не собираетесь надолго задержаться в нашем селе!

– Что значит – вы оба?

– Ты со своей невестой!

Он вскочил и стукнул кулаком по столу:

– Ну, хватит! Достаточно! Ты понятия не имеешь, чего я хочу от жизни! От пасторского служения! Я хочу творить добро! И не смей – не смей! – втягивать ее в это. Прекратите на меня давить, в конце концов!

Стоя друг против друга по разные стороны письменного стола, они едва переводили дыхание. Он первым заставил себя опуститься на стул. Из чернильницы плеснуло на стол, теперь на дереве останется темное пятно.

– Сожалею, Астрид. Со мной бывает, что я вдруг вспылю. Не всегда умею сдержаться. Но я отходчив.

Он почесал затылок, подошел к двери и выглянул посмотреть, не подслушивает ли горничная Брессум.

Никого.

– В новогоднюю службу крестили девять детей. А в следующие месяцы еще тридцать два, из них пятнадцать незаконнорожденных. Три малыша уже умерли от болезней. Живут все в тесноте, земля не в состоянии нас прокормить. Население стремительно растет, и в критическую минуту храм всех не вместит. Прихожанам необходимы просвещение, разум, руководство! Ты же умная женщина, Астрид. Разве сама не видишь всего этого? Подумай лучше о том, что дар твоей семьи послужит высшей цели, а именно – улучшению условий отправления религиозных обрядов.

– Людям хочется еще и красоты. Чего-то, что украсит жизнь. Ну, не как украшения. А как красота, какую люди почувствуют в себе.

– Ну да. Да, конечно.

– Знать бы, что он про это подумал бы, – сказала она.

– Да кто он?

– Эйрик. Отец сестер Хекне. Теперь и нет, пожалуй, людей, кто думал бы, как он.

– Потому что люди так бедны, что стыдятся своей бедности, – сказал Кай Швейгорд. – Я не припомню, чтобы в кружке для пожертвований когда-либо оказалась монета в пятьдесят эре. Как правило, одна мелочь. Позволю себе такое сравнение: звенят они не хуже тех, что по пятьдесят. Но толку от них мало.

Он видел, что Астрид немного успокоилась. Обхватила подлокотник пальцами. Не порывалась снова вскочить.

– К тому же у меня проблема с этим недостающим порталом. И чего только ждет от меня Шёнауэр? Что я вернусь назад в прошлое и погашу пламя, в котором этот портал сгорел?

Он приподнял чернильницу и поставил под нее небольшую тарелочку.

Кончики его пальцев окрасились в синий цвет.

Швейгорд откашлялся:

– Астрид, хотелось бы мне, чтобы мы… встретились при других обстоятельствах. Более благоприятных, менее сложных.

Астрид нахмурилась. Он продолжил:

– Если бы я не был пастором. Или пусть бы я был пастором, но чтобы мое служение не разрушало того, что тебе дорого. Чтобы мы могли, ну… пойти прогуляться, например.

Он закусил губу, но слово уже вылетело. Прогуляться. С пастором. Это как официальное заявление.

Астрид Хекне встала. Двинулась к Каю, разматывая шаль; сделала еще шаг навстречу, но, видимо, заметила, что стоит под распятием. Замешкалась и снова села. Выглядело это так, будто она к чему-то готовилась, собиралась что-то сделать, но теперь оказалось, что задуманное невыполнимо.

Они смотрели друг на друга так, как в тот раз смотрели друг на друга над скатертью. Кабинет пастора исполнился тишиной. Иисус смотрел со стены в пол.

Она встала и отошла на шаг.

– Что ж, господин Швейгорд, я бы тоже не прочь прогуляться. Но вряд ли так случится. Если только эта сделка не будет расторгнута. Вот тогда мы, наверное, могли бы пойти прогуляться.

«Я ее теряю сейчас, – подумал он. – Я ее теряю».

– Мне следует прислушиваться к доводам рассудка, – сказал он. – Новый шпиль много короче, и колокола будут располагаться значительно ниже. Если мы повесим там Сестрины колокола, они просто оглушат прихожан. В качестве замены мы уже получили два колокола поменьше, они оказались лишними для часовни в Гаусдале.

– А как они звонят-то?

– Вероятно, не хуже этих. Я их не видел. Они хранятся в сарае на берегу озера Лёснес, вместе с другими материалами для новой церкви.

Ничего не говоря, Астрид встала и пошла к двери, но на полпути остановилась и обернулась:

– Не хуже этих? Да быть того не может! Ведь сколько в Сестриных колоколах серебра! У них же серебряный звон. Они серебром звенят!

Швейгорд печально покачал головой, зная, что сейчас из его жизни навсегда уходит бушующий темперамент Астрид; значит, жизнь поблекнет, и трудно было представить, чтобы эта утеря жизненных красок могла быть восполнена в будущем.

– Звенит бронза, Астрид. От серебра звук не становится более звонким. Это просто заблуждение.

Поминальная служба не по канону

Астрид Хекне направилась прямо к Герхарду Шёнауэру, поставившему мольберт возле церкви, между двумя покосившимися надгробиями. Она знала, что ее видно из окна в кабинете пастора, но шла, не оборачиваясь. Как ей все опостылело, опостылела его несговорчивость, могильный холод, рассудочность, мечта о поцелуе, которому, к счастью, не бывать.

– Ключ, – сказала она Герхарду Шёнауэру. – Дай мне свой ключ. – Показав на церковь, сделала рукой движение, будто что-то поворачивает.

Растерянно пробормотав что-то, он полез в карман. Вскоре она уже запирала за собой дверь в ризницу.

«Я должна их увидеть, – думала она. – Я имею право увидеть, пока их не увезли».

Пройдя по центральному проходу к лестнице, ведущей в пустое чердачное пространство, она поднялась туда, спустилась с другой стороны и отворила дверцу позади фисгармонии. Оттуда вела вверх крутая чердачная лестница со ступенями-перекладинами. На площадке, слабо освещенной маленьким оконцем, она увидела две болтающиеся в воздухе веревки, до блеска затертые потными ладонями.

Еще один пролет по приставной лестнице. Подобрав подол, Астрид полезла выше в полутьме. Грубые материалы, тяжелые перекрестья балок. Свет проникал только сквозь щели между досками стен. Будто она совсем в другом здании, не просто более холодном, по-иному пахнущем, а таком, где и мысли в голову лезут другие. Это место по-особому чувствовали только те, кто строил эту церковь.

На случай, если бы заявился Кай Швейгорд, у нее был готов ответ: «Все равно же церковь разберут. Что такого, что я сюда поднялась?»

Она остановилась, прислушиваясь. Никого. Только скрипы и вздохи старых досок. В полутьме двинулась дальше, ладонью нащупывая балки, покрытые пылью и птичьим пометом, и вспоминая забытый было детский страх перед чердаками, куда им не разрешали лазить.

Скоро внутри стало совсем темно, но Астрид почувствовала, что опять выбралась на площадку. Стукнулась головой о какой-то люк, пальца на три приподнявшийся и бухнувшийся на место с гулким стуком. Взлетело облачко пыли и закачалось вокруг головы, обдав ее спертым запахом мертвечины. Она зажмурилась, задержала дыхание, и ей почудились далекие звуки. Далекие не в пространстве, а во времени.

Астрид подождала немного, чтобы улеглась пыль и стало можно дышать. Уперлась затылком в крышку люка и вскарабкалась наверх; казалось, она пробивается сквозь бесплотные сгустки прошлого.

Она выбралась на колокольню и стала там на колени. Пыль, опускаясь, щекотала лицо. Свет едва проникал сюда сквозь щелки, обрисовывавшие крохотные оконца в стенах.

Она опустила крышку люка. В рассеянном полусвете виднелись тяжелые черные очертания колоколов. Они были больше, чем она представляла, и от них исходил резкий запах, напоминающий высохший куриный помет. Медленно, ощупью, очень осторожно подобравшись к оконцам, она приоткрыла их, откинув крючки. Затем продвинулась к колоколам, проступившим теперь более отчетливо: они были серо-коричневого оттенка с зеленоватым отливом. На их мощных боках играли свет и тени. Колокола, казалось, застыли в ожидании. Малейшее движение – и они зазвонят, возвещая об опасности. По их наружной кромке бежали две широкие горизонтальные полосы с цветочным орнаментом. Между полосами шел ряд букв, заросших купоросом.

Астрид присела и заглянула внутрь колокола. Уходящая в бесконечность угольно-черная ночь. Вглядевшись, она увидела, что металл здесь поцарапан. Клара правду рассказывала о святом налете. Теперь Астрид поняла, что рядом с двумя такими колоколами разум съеживается в крохотный комочек.

В оконца дунул ветер, и колокола, скрипнув, скользнули повыше. Вместе с прохладной свежестью внутрь хлынул и дневной свет. Башня слегка покачивалась. Никогда еще Астрид не видела село таким. С этой головокружительной высоты ей были видны оба конца озера Лёснес и обширные болота вокруг него. В другое оконце она увидела пасторскую усадьбу. Внизу, между надгробиями, стоял немец, глазея по сторонам.

Астрид вдруг испугалась, что колокола сами зазвонят, чтобы оглушить ее. Она пошла закрыть оконца, но остановилась, увидев свои следы в слое пыли на полу.

Эта пыль говорила об одном.

Должно быть, Астрид первая поднялась сюда за двадцать, а то и сорок лет.

Пыль мерцала в полосах света, наискось высвечивавших воздух. У Астрид появилось чувство, что на колокольне есть кто-то еще и этот неизвестный чего-то от нее ждет.

На ярком свету тени растворились, буквы, отлитые на колоколах, проступили четче. Разобрав надпись, Астрид задрожала, из ее горла вырвалось рыдание.

«Драгоценной памяти Халфрид и матери ее Астрид».

Тут она услышала тихое гудение, богатый и сложный звук, словно жужжат гигантские шмели, – это гудели колокола. Она слушала, затаив дыхание, пока гул не утих. Потом присела на корточки, провела по бронзе мизинцем и лизнула его. Острый вкус соли.

Астрид осторожно перебралась ко второму колоколу.

«Драгоценной памяти Гунхильд и матери ее Астрид».

Ей открылись звуки, доносящиеся из другого времени: приглушенные ноты, рокот, проникающий все глубже внутрь нее, в самую душу, отыскавший последнюю каплю рассудка и превратившийся в ее голове в женский голос, переиначивший надписи на колоколах в старинное наречие:

«Ты еси их матерь».

Вдруг все вокруг Астрид изменилось. Вокруг похолодело и потемнело, в нос шибанул незнакомый запах; ей почудилось, что кто-то говорит о ней. Изменился воздух, все состарилось; ей показалось, что ее тут ждали. Она почувствовала себя умнее и сильнее; она будто не по часам росла, проживая за несколько мгновений целую жизнь. Перед ней постепенно обретал форму какой-то образ, словно впитывая в себя переменчивую серость пыли и обращая ее в нечто более темное, плотное. Потом он стал невидимым, но не исчез вовсе. Все жилки трепетали в ямке у нее на шее, в висках стучало, и ее вдруг закружило сквозь временные срезы, унося в бесконечность, и образ этот закружило вместе с ней, и в последующей пустоте она замерла, ощущая, что стала наполовину другой.

Ее, безвольную, повлекло к колоколам; ладони обхватили шершавую колокольную веревку. Силы, толкавшие Астрид на это, не велели ей звонить; они просто показывали, что она сумеет, если понадобится. Она ослабила держащие веревку пальцы, и это едва заметное движение заставило бронзу колоколов легонько затрепетать на самых глубоких октавах: звук, залетевший сюда с давно совершенной поминальной службы.

Внезапно колокола преобразились, представ новыми и блестящими, и в изогнутом отражении она увидела себя саму в образе незнакомой женщины из другого времени, в одежде из грубой красноватой ткани, подпоясанной ремнем, украшенным серебром. Руки она сложила крест-накрест на животе. Блеснув в туманном полусвете, бронза вновь предстала матовой и состаренной, и в то же мгновение внутреннее напряжение оставило Астрид, рассеялось, подобно туману, поднявшемуся над озерцом.

Дары Латакии

– Хорошо поработали сегодня? – спросил Кай Швейгорд на приличном немецком.

– Как вам сказать, не особенно. Я пытался… – Шёнауэр кашлянул в ладонь. – Я пытался документировать внутреннюю конструкцию крыши. Но там так темно, а времени так мало. Да и не подобает, наверное, работать в выходной день, хотя, возможно, люди не считают рисование работой?

Кай Швейгорд побарабанил пальцами по столу. Скоро там горничная Брессум подаст ужин? Он никак не мог сосредоточиться, мысли метались между Астрид Хекне и его пасторскими обязанностями. От Иды Калмейер ответного письма не было. Ничего не получил Шёнауэр и от профессора Ульбрихта.

– Но вам, по крайней мере, никто не мешал? – осведомился Швейгорд.

– Нет-нет.

– Никто не беспокоил?

– Нет, никто. Только встретилась та молодая женщина, которая попросила у меня ключ от церкви. Она здесь работает?

– Нет, но работала раньше. Она с того хутора, откуда мы получили в дар церковные колокола. У нее какое-то романтическое отношение к ним. Лучше вам без необходимости не вступать с ней в разговоры.

– А… Я ей нарисовал портал.

– Да? Когда же?

– Несколько дней назад. Она заходила в церковь. С самого утра.

Швейгорд наморщил нос. Этого Астрид ему не рассказала.

Пастор был готов признать, что Герхард Шёнауэр достоин уважения. Но немец ему совсем не нравился. Их застольные беседы не клеились. Поначалу этот человек со своим высоким мольбертом и щегольским пальто казался бойким и легким на подъем, чуть самонадеянным; теперь же он выглядел печальным и удрученным и сетовал на то, что не может уяснить, как устроена церковь.

Вот наконец и старшая горничная Брессум – брякая посудой, она поставила на стол угощение и удалилась. Фарфор был солиднее еды. Этот ужин, как и предыдущие, был состряпан из продуктов, оставшихся с осени. Подпорченная картошка, соленая селедка и толстые лепешки.

Шёнауэр положил себе три картофелины, в задумчивости уронив на стол сервировочную ложку. Они обсудили прочитанное Швейгордом в газете известие, что в Великобритании собираются ввести единое время для всей страны ради удобства пользования расписанием поездов, а Шёнауэр рассказал о своей поездке в Англию. Он принялся излишне подробно описывать систему хранения, принятую в одной книжной лавке Кембриджа, но Швейгорд заставлял себя радоваться тому, что у них гостит человек, повидавший мир.

Но внезапно пастор опустил вилку и нож на стол. Гость специально так долго распинается о кембриджских стеллажах, чтобы не рассказывать о встрече с Астрид Хекне? Что ей надо было в церкви? О чем немец умалчивает?

Первым прервал молчание Шёнауэр:

– Я хотел в качестве благодарности за гостеприимство угостить вас вот этим.

Он вытащил из кармана прямоугольную жестяную коробочку, открыл ее и подвинул к собеседнику.

– Сорт Граузмур, – сказал он. – Покидая Лондон, я купил два фунта, и пока у меня остается еще полфунта.

Поколебавшись, Швейгорд взял коробочку в руки. Трубочный табак?

Поднеся коробочку к носу, он нюхнул два раза, и ему тотчас стало ясно, какая это изысканная смесь. Во время учебной поездки в Копенгаген он и другие начинающие теологи быстро обнаружили, насколько избалованы жители этого города отличными табачными лавками. На площади Амагер, в лавке, которую держал Вильгельм Эккенхольт Ларсен с супругой, Швейгорд накупил табаку с полкило, и каждое слово, прочитанное им после этого в факультетской библиотеке, видел сквозь серо-голубые клубочки дыма ларсеновских смесей, как правило, номер 1864 или 5. Здесь, в Норвегии, их было не достать. Приходилось довольствоваться резковатыми на вкус, щиплющими язык смесями от Тидеманна.

Взяв щепоть табаку, он раскатал его на ладони. Ароматные золотисто-коричневые волоконца собраны, видимо, в Соединенных Штатах, в Виргинии. А несколько жирных черных прядей, от которых исходил насыщенный, чуть ли не приторный аромат, вероятно, принадлежали редчайшим дорогостоящим сортам, доставлявшимся из сирийской Латакии.

Швейгорд набил трубку и раскурил ее.

Ничего не скажешь. Эту смесь изготовил настоящий кудесник. В табаке чувствовалась и крепость, и сила, но поистине завораживающим его делал легкий экзотический привкус. Может, это и есть та самая «тайная добавка», о которой рассказывал Ларсен, – мелко размолотые листья сирийского гибискуса.

Беседа иссякла. Немец тоже раскурил трубку. Сам Швейгорд уже вовсю наслаждался дымком.

Курили молча. Швейгорд ощущал душевный покой и удовольствие, сравнимые лишь с начальной фазой опьянения опиумом.

И тут вдруг снова пришла на ум шлюха из столицы. «Ты ж еще не настоящий пастор».

Швейгорд разом протрезвел. Над жидким кофе горничной Брессум и проблемой сожженного портала витал ароматный дымок. Возможно, и над проблемой посложнее: мужчина, которого он сам пригласил сюда, начинает выказывать интерес к Астрид Хекне.

Швейгорд зажал чашу трубки большим пальцем. Тлеющий табак обжигал палец, но пастор убрал его, только когда огонь потух совсем.

– А что еще сказала та женщина в церкви? – спросил Швейгорд.

Немец вскинул на него глаза:

– А? О чем сказала?

– Oб этом портале. Вы упомянули, что нарисовали для нее портал. Несколько дней назад. А она что сказала?

– Кажется, она его узнала.

– Как? Неужели узнала?

– Дa, и это немного странно. Вы же говорили, что его сожгли сорок лет назад. Она тогда еще не родилась. А может, она просто молодо выглядит? На вид я бы ей дал лет двадцать. Или девятнадцать?

Кай Швейгорд медленно сложил салфетку вдвое и аккуратно промокнул губы.

– Через пару недель отслужу все похороны, – сказал он, жестом показывая, что трапеза окончена. – Сможете тогда приходить в церковь, когда вам вздумается, Шёнауэр. Но до тех пор там постоянно будут проходить службы и подготовка к ним. Так что лучше бы вам ненадолго отвлечься от работы. Не удочку ли я заметил у вас в багаже?

Пятно на стене амбара

Дрожа от холода на сеновале, Астрид пожалела о дорожном пледе: закутаться бы сейчас в него. Дело уже шло к ночи, а она все не могла успокоиться. Когда она пришла в себя на колокольне, все тело у нее занемело. Так бывает, когда проснешься возле погасшего костра.

Постепенно озноб перестал бить ее; но голова осталась чумная. Астрид вяло побродила по двору, заглянула к Эморту, потрогала его лоб рукой. Брат еще сильнее осунулся, влажная кожа покрылась испариной.

– Я нашла твои ловушки, – сказала Астрид. – Две белки принесла.

– А…

– Тому уж несколько дней. Но ты только теперь пришел в сознание.

– А…

Ей хотелось поделиться с братом новостями, но он был слишком плох, чтобы воспринять ее рассказ. Ночь она провела без сна, а наутро, переделав работу на скотном дворе, присела отдохнуть на воздухе. Пережитое на колокольне оставило болезненный шрам там, где никогда не было ни ранки. Кто-то будто выкликал имя Астрид Хекне и требовал от нее действий. На солнышке под стеной прачечной нежились две кошки, зажмурив глаза. Астрид подошла, взяла одну на руки. На неровном стекле в окнах жилого дома играло солнце. На сухой серой стене амбара, возле того угла, что первым прогревался солнцем по окончании зимы, проступило жирное черное пятно. Клара щедро мазала это место маслом каждый год: старинный обычай, призывавший весну. Раньше Астрид злилась на Клару – та изводила масло в то время, когда сильнее всего ощущается нехватка еды. А в этом году никто стену не смазал и погода стояла необычно холодная.

Мысли Астрид перескакивали с одного на другое. С греха и наказания к влюбленности и раскаянию, от любопытства к трепету, навеянному церковными колоколами: она не понимала, чего они от нее требуют. Повинуясь порыву, Астрид побежала в дом, заскочила в кладовку за маслом и жирно смазала стену амбара.

Потом она стала раздумывать над вопросом, который порождал все новые. Почему дед никогда не рассказывал ей о надписях на колоколах? И почему он никогда не упоминал Вратного змея? Вернувшись в дом, она поднялась наверх. Дверь здесь никогда не запиралась, поскольку никто не смел заходить сюда в отсутствие отца. Астрид вошла и, стараясь не смотреть на розги, сняла с полки плетеную корзинку. В ней она нашла книгу с записями деда.

События десятилетий, запечатленные его рукой. Работа в поте лица, натруженные ладони, больная спина, женские тяготы. 1833-й. 1834-й. Посевное зерно. Отел. Налоги. Лошади. Плуги. 1835-й. 1836-й. Арендаторы. Пожар. Посадка картофеля. Арендная плата. Шифер на крышу. Распашка целины. 1842-й. Аренда участка в Халлфарелиа. Ковкое железо. Зубья для бороны. 1844-й. Сделка с Бергли и Халлумом. Два спесидалера.

Астрид нахмурилась. Сделка. Раньше это слово не встречалось. В других местах везде значилось слово «плата». Так… Значит, в каком же году…

– Ты что тут делаешь?

Астрид захлопнула книгу. Отец, чужой, насупленный, скрыл просвет всего дверного проема.

– Отвечай сейчас же, что ты тут делаешь?

– Я читала книгу дедушкиных записей.

– Что с тобой такое, Астрид?

– Просто захотелось ее почитать.

– Нет, не просто. Ты стояла и сама с собой разговаривала.

– Да?

Она думала, что он велит ей уйти. Но он сел.

– В 1844 году, – сказала Астрид, – он купил что-то у двух человек за два спесидалера.

Отец протянул руку за книгой. Прочитал запись и сказал, что в те времена целых два спесидалера были большими деньгами.

– Странно тогда, почему он не написал за что, – сказала Астрид. – А он ведь вел счета так же тщательно, как ты.

Отец снова посмотрел в книгу. Следующая запись гласила, что в Халлфарелиа поселились два новых арендатора и что там построили овчарню.

– Халлфарелиа… – проговорил отец.

Астрид знала, о чем он думает. Этот участок остался у Хекне среди тех немногих, что они сдавали в аренду. Арендаторам, Адольфу и Ингеборге, семейство Хекне особо не докучало. Так уж повелось, говорил отец. Не хотелось притеснять стариков. Адольф с Ингеборгой вырастили шестерых детей, но все они уехали в Америку. Пока обитатели Хекне во время страды гнули спину, Адольф легко отделывался, поставляя в счет арендной платы мясо и рыбу. Так от этого опытного охотника было больше пользы, чем если бы он до изнеможения размахивал косой. Зимой он ставил силки на куропаток, а ранней осенью ему случалось подстрелить оленя. Вот они пировали-то в Хекне. Но Астрид по глазам отца видела, что сейчас он думает не об Адольфе с Ингеборгой.

– Клара тогда в церкви, – спросил отец, – о чем тебе наболтала?

– Она говорила про Вратного змея.

– Не про Черного змея?

– Нет. А это что такое?

– Ничего больше в голову не приходит, что бы походило на Вратного змея. А дело было с овчарней в Халлфарелиа.

– Расскажи.

– Сначала ты расскажи, зачем тебе это надо.

Астрид сообщила ему все, что можно было, чтобы его не смутить.

Отец посидел, помолчал; произнес свое «гм…», потом, снова заглянув в книгу деда, произнес:

– Мне это рассказали давным-давно. Задолго до того, как хозяйство перешло к Адольфу и его женке. Гостил у нас один старик из Миккельслоа. Он сказал кое-что, привлекшее мое внимание. Вернее, я на это обратил внимание из-за отца. Он так странно засмеялся, когда старик рассказывал.

– Это хохма какая-то была?

– Нет, он рассказывал про овец. Я малой еще был, лет восемь-десять. В тот год все овцы в селе болели. Копыта у них гнили, кожа на морде шла белыми пятнами. И так на всех хуторах, много тогда овец полегло. А вот в Халлфарелиа овцы остались здоровы. Все до одной.

– Ну, это же так далеко, – сказала Астрид. – Не заразились, наверное.

Отец покачал головой:

– Я помню, за столом сидим и все как раз говорят, какая, мол, болезнь коварная. А этот старик эдак усмехнулся и говорит: «В Халлфарелиа овцы не болеют, за ними там Черный змей присматривает». А больше я этого выражения никогда не слыхивал.

Рыбалка без наживки

Управившись на следующий день на скотном дворе, все принялись за работу на верхнем участке. Астрид перекладывала скопившуюся за зиму печную золу из бочки в ведра и показывала младшим детям, как посыпать золой оставшийся на земле снег, чтобы он побыстрее растаял. Ей никак не удавалось придумать убедительного предлога, чтобы отпроситься на хутор Халлфарелиа. Но тут небо потемнело, налетела первая в этом году гроза. Это была верная примета того, что пошел березовый сок. Астрид сказала, что идет в березняк возле Халлфарелиа посмотреть, можно ли уже снимать бересту для плетения лукошек. Но сначала следовало сходить за котомкой и наточить нож. Возясь в кузнице с оселком и сталькой, она услышала, как за спиной отворилась дверь.

– Астрид?

В дверях стоял Эморт, бледный и исхудавший. Отступив было на пару шагов, она приблизилась к нему и дотронулась ладонью до его груди.

– Ты чего такое делаешь?

– Хочу проверить, живой ты или нет.

– Живой, живой, – сказал он, проведя пальцем по наковальне. – Встал вот. Уж и снег почти весь растаял!

Обхватив брата руками, Астрид крепко прижалась к нему и сказала, что страшно рада.

– Это ты маслом стену амбара намазала?

Она кивнула и снова обняла его. Потом он вернулся в дом отдыхать, а она отправилась на хутор Халлфарелиа.

Недалеко от него она вдруг заметила впереди молодого немца. В руке он сжимал что-то длинное, обтянутое коричневой кожей. Она замедлила шаг посмотреть, куда же он пойдет. Немец свернул и пошел вдоль ручья, быстро скрывшись в лесу. Зачем ему туда, подумала она, если тропинка ведет по другой стороне?

Она оглянулась. Никого. Сошла с дороги и последовала в том же направлении по другой стороне безымянного, но довольно широкого ручья – одного из многих, сбегавших с гор и питавших озеро Лёснес. А уж оттуда вода устремлялась вниз, к Фовангу, где впадала в Лауген, а дальше уж текла к морю, и там ее становилось так много, что и не знаешь, куда она девается дальше.

Пережитое на колокольне теперь ощущалось не так остро, но все еще было как часть действительности, нечто среднее между мыслью и видением. В своей жизни она нет-нет да и видела в темноте каких-то существ, особенно на горных выпасах, но списывала это на богатое воображение и посмеивалась над рассказами стариков о хульдрах и нечистой силе. Она знала, что бутангенцы столетие за столетием пытались найти объяснение всему непонятному, иначе возникала пустота, заставлявшая сельчан бояться гор и леса. А поскольку мериться силами с природой они были вынуждены в любую погоду, будь они голодны или страдали головной болью, им мерещилось всякое, а потом они находили этому объяснение: ведь хульдра – это нечто осязаемое, в отличие от чего-то загадочного, что скрывает темнота. Всем сверхъестественным созданиям придумывали имена, и чтобы обращаться к ним почтительно, и чтобы пугать ими других. Тогда жизнь могла продолжаться.

Но в Астрид это странное переживание засело накрепко.

Да, жизнь должна продолжаться, но за ней теперь будто кто-то постоянно следовал.

* * *

Ага, вот и немец – копошится в густых кустах на другой стороне ручья; завидев его, Астрид присела на корточки. С собой у немца была тряпичная сумка, то и дело цеплявшаяся за ветки; высвободив ее, он сбился с пути и стал пробираться в сторону, где, как она знала, его ждал крутой откос.

А что, если он потеряется? В Бутанген пришлют другого человека из города под названием Дрезден? В ее мыслях возник Кай Швейгорд, и она нашла горькую забаву в том, чтобы помучить себя воспоминаниями о несбывшемся.

«Не хочешь ли кофе, дорогой Кай? Я так и думала. Пожалуйста, свежезаваренный. Ты не дочитал еще газету? А, спасибо. Смотри-ка, что пишут:

«По-прежнему никаких следов немецкого художника, пропавшего весной в Гудбрандсдале». Ужас какой, правда? Дa, согласна с тобой! Ох, дело уже к зиме. Трава по утрам вся в инее. А знаешь, я даже рада, что мы остались со старой церковью. Такая она красивая и теплая с этой своей деревянной обшивкой, как в Фованге».

И тут немец ухнул вниз с криком, становившимся все тише по мере падения. Под ним обломился кусок скалы, и Астрид услышала немецкие слова, которые не могли быть ничем, кроме ругательств. Потом тишина. Астрид увидела, как он карабкается назад, ворча себе под нос, встает на одно колено и возится со своей странной поклажей. Потом он заковылял дальше; видимо, ушиб колено. Астрид слышно было, где он идет. То отогнутая веточка, пружиня, возвращалась на место; то шуршали под ногами плоские камни. На склонах эти звуки заглушало журчание ручья, но когда немец выходил на ровное место, ей сразу снова становилось его слышно. Пройдя немного вдоль ручья, он выбрался из кустов и вброд перебрался на другой берег.

* * *

Она всегда думала, что если большой мир придет в Бутанген, то накатит уверенно и неодолимо, нахлынет мощным потоком под яркими развевающимися знаменами и поспешит дальше. А когда пыль уляжется, всем станет ясно: настали новые времена.

Но вот сейчас большой мир сидит на камне в образе ссутулившегося молодого немца.

И он один как перст.

Потный, с промокшими ногами, в забрызганных грязью штанах. Отдохнув немного, он снова двинулся вверх по течению, туда, в сторону Даукульпена, или Дохлого омута.

Назван омут был так не потому, что там нашли свою смерть какие-то горемыки, а потому, что рыбачить там было дохлым делом. Вроде бы омут должен кишеть форелью: вода в нем черная, блестящая, и сам он глубокий. Но рыба там никогда не клевала. Поговаривали, что с этим омутом дело обстоит так же, как с одним омутом на Брейхьонна: форели полным-полно, но на крючок ни одна не попадется. Вероятно, там на дне полно вкуснятины, которая рыбе больше по вкусу, чем червяки. Но что это такое, кто ж его знает.

Пошарив в висевшей на плече сумке, немец достал из нее что-то, и вскоре ветерок донес до Астрид незнакомый аромат. В нем трепетали, перекрывая одна другую, богатые пряные нотки, в которых можно было выявить составные элементы, но которые при этом воспринимались как единое целое. Один ингредиент противно отдавал болотом, другой напоминал запах свежескошенного сена, третий компонент ароматной смеси вызывал мысли о Рождестве, а поверх всего этого витало еще что-то, заставлявшее вспомнить газеты Кая Швейгорда. Нет, не запах чернил или бумаги, но ожидание, жившее в этих запахах.

Пора в Халлфарелиа. Если задержаться здесь еще хоть чуть-чуть, потом опоздаешь домой, к вечерней работе на скотном дворе.

Но перед глазами у Астрид маячил немец. Будто редкого зверя разглядываешь вблизи.

Наверное, трубка у него погасла: он раскурил ее заново, а спичку щелчком отправил в сугроб. Трубка гасла раз за разом. Не дело так разбрасываться спичками, подумала она; дома и помыслить нельзя, чтобы тратить больше одной в сутки. Растопив утром печь на целый день, они потом, если надо было, поджигали там хворостину и несли куда требовалось. Астрид сидела от немца ниже по течению; ветер дул в том же направлении, и против своей воли она начала уже получать удовольствие от ароматов, мешавшихся с выдыхаемым чужаком воздухом. Немец достал продолговатый альбом и карандаш, и Астрид забеспокоилась, что он и тут будет стоять и рисовать несколько часов кряду, как стоял возле церкви. Но ветер, будто заметив ее нетерпение, сменил направление и донес это нетерпение до немца. Тот захлопнул альбом, открыл обтянутую кожей поклажу и вытащил оттуда темно-зеленый футляр. Вскоре в руках у него уже была изящная лакированная удочка с потертой пробковой рукоятью и круглой катушкой, из которой он вытянул толстую светло-желтую леску.

Рыбачить сейчас? Течение в реке слишком быстрое, чтобы форель клевала на червяка, это же все знают, да и видно – по реке несется с гор талая вода, в тени еще лежат груды снега. Да и где он взял червяков, земля-то мерзлая еще?

Какой он странный. Опустился на колени возле самой воды, закатал рукава и принялся переворачивать подводные камни. Неужели думает, что под ними что-то найдется? Подошел к голым кустам, нависшим над ручьем, потряс ветки и быстро собрал что-то, опавшее с них, потом достал маленькую латунную шкатулочку и прицепил к леске небольшой крючок с перышками. Поднялся чуть выше по течению, стал поодаль от омута, и светло-желтая леска пошла летать от удочки, но он не давал ей лечь на воду, а с каждым броском отматывал из катушки все больше блестящей лески. Высоко взлетая, она рисовала на фоне горного склона буквы: сначала поперечное «и», которое вытянулось в поперечное «у», а потом, скакнув вперед, превратилось в новое «у» петелькой кверху, и в конце концов леска выпрямилась и стала плоской линией, кончающейся в воде возле кромки льда.

Вскоре он смотал леску и снова забросил удочку. Получалось у него неуклюже: леска часто неровными кольцами падала под ноги, а он торопился смотать ее, хотя крючок попадал куда надо. Видимо, он хотел, чтобы леска обязательно легла красиво, и вскоре Астрид тоже захватил этот процесс, тем более что она постоянно ощущала привычный весенний голод. Она представила, как в воде бьется форель, как она потом подпрыгивает на берегу, а чуть позже скворчит и корчится на горячей сковороде; розовато-оранжевое мясо легко отделяется от костей, вилка, соль, свежесваренная картошка, масло.

Как долго можно наблюдать за человеком, который ловит рыбу там, где рыбы нет?

Очень даже долго, поняла она.

Он снова забросил удочку, поплавок закачался рядом с круглым камнем – сухим и серым сверху, черным там, где до него доставала вода. Удочка согнулась, леска, поскрипывая, побежала из катушки.

Наживка для форели

Перед ним бурлил ручей, питаемый талой водой; сейчас это была скорее речка. Горы вокруг все еще оставались белыми. Очевидно, там, наверху, снег только-только начал таять. Герхард опустился на колени и провел рукой по футляру удочки.

Сегодня он больше работать не будет. Ни пастор, ни церковь явно не жаждали его присутствия. Оставив рисовальные принадлежности в домике, он взял удочку и побрел вдоль берега ближайшего ручья. Эта удочка, осязаемый атрибут цивилизации, изготовлена в Британской империи из тщательно обработанного бамбука, – ровное и гладкое копье, рассчитанное на использование в дальних краях, в суровых условиях, как эти. Он купил эту удочку во время учебной поездки в Лондон: она красовалась в витрине магазина на Джермин-стрит. Из-за нее Герхард совершенно потерял голову, хотя мастерская, где ее изготовили, открылась совсем недавно и не успела заслужить особой славы. Двое братьев по фамилии Харди сделали эту удочку как опытный образец серии, которую торговец собирался назвать «Смаглер», то есть «Контрабандист», потому что она разбиралась на шесть частей и ее было удобно брать в дорогу. Любуясь удочкой, Герхард унесся мыслями на десять лет вперед. Он уже архитектор, разъезжает повсюду, выполняя щедро оплачиваемые заказы на проектирование величественных зданий: комфортабельные гостиничные номера, компактный багаж, включающий принадлежности для рисования и эту удочку; моменты вдохновения при обдумывании планов на следующий день над плавно мчащими свои воды реками.

Тогда в Лондоне он попросил собрать удочку, покрутил ее в руках, чтобы оценить гибкость, и потом уже позволил продавцу снова разобрать ее и упаковать. Удочка была красиво обернута в кусок темно-зеленой парусины с нашитыми на него кармашками разной ширины для разных частей удилища. Парусина с деталями удочки сворачивалась в компактный рулон, сверху украшенный бросающейся в глаза ярко-красной шелковой эмблемой фирмы братьев Харди, и два шнура, при помощи которых рулон стягивался еще плотнее, чтобы легче вставлять его в обтянутый кожей футляр, защищавший удочку в дальних походах.

Герхард был покорен и купил удочку.

Теперь он достал ее из футляра и удостоверился в том, что она не пострадала, когда он упал, оступившись на кромке берега. Распустив шнуровку, полюбовался открывшимися взгляду кармашками: из крайнего левого выглядывала пробковая рукоять, а вправо, словно слова в строке, шли одна за другой все более тонкие части удилища. Вскоре он уже держал в руках элегантную удочку. Он перевернул несколько камней, желая посмотреть, что за мухи там водятся, но решил начать с самой обычной искусственной мокрой мушки «Гринвелс глори».

Он уже почувствовал себя спокойнее. Сделанные с британским перфекционизмом удочки Харди идеально подходят для использования в подобных диких местах. Имитация живого насекомого – честная игра человека с природой.

Насадив мушку, он раскурил трубку. Как чудесно очутиться в облачке пряного никотинового аромата, ощутить, как латакийский табак слегка щекочет нервы, лаская и успокаивая. Из-за того, что здесь все время приходилось успокаивать нервы, табака у Герхарда осталось совсем немного, да и оставшемуся явно скоро придет конец, поскольку, похоже, и пастор все время на взводе.

Забросив удочку во второй раз, он почувствовал, что за ним наблюдают. Что-то мелькнуло под мохнатой елью; закачалась веточка на дереве, хотя другие ветки не шелохнулись. Шум воды утратил монотонность: ручей зашептал странные слова на исчезнувшем языке.

Герхард отбросил от себя эти мысли.

Похоже, рыба тут водится, но клевать не хочет. Нетерпение нарастало, азарт прогнал удручающие мысли о церкви. Он сменил мушку на веснянку «Квил стоунфлай», потом отважился попробовать комарика «Блэк нат», но рыба все равно не клевала. Решив, что форели больше понравятся донные каменные мушки, Герхард насадил «Виндсвепт фебруари ред» и забросил в воду подальше.

Вокруг ни души. Вода феноменально прозрачная. Можно пересчитать все камушки на дне. Ну и страна!

Неожиданно леска отяжелела и натянулась. Удочка Харди выгнулась крутой дугой; леску сильно дергало. И вот Герхард уже тянет из воды чудесную бурую форель. Не особенно большую, но все равно великолепную. Положив удочку на землю, он опустился на колени и схватил рыбину руками.

И тут он услышал в зарослях можжевельника шелест, приглушаемый шумом воды. Обернувшись, он успел заметить ниже по течению мелькание чего-то красного; кто-то подбирался к нему. Поняв это, он впервые в жизни задрожал. Засвербило в затылке, от лопаток вниз по всему телу волнами накатывали мурашки – страх с примесью благоговения. Когда же ему в конце концов удалось моргнуть, ничего красного он не увидел, но рядом была девушка с кудрявыми волосами, которую он встретил в церкви. В той же темной одежде.

«Она?» – спросил он себя. И тотчас ощутил, что его мысль вернулась к нему эхом, словно она задала себе такой же вопрос. Мысли Герхарда и Астрид полетели навстречу друг другу, и они без слов согласились, что это мгновение будет бесповоротно испорчено, если попытаться объяснить его.

– Сегодня не рисуешь?

Он покачал головой:

– Сегодня я ловлю рыбу.

Она села и кивнула ему, чтобы продолжал. Сделав несколько бросков, он застеснялся ее взгляда и скатал леску.

– А откуда ты датский знаешь? – спросила она.

Он не разобрал ее диалектного выговора и попросил повторить, а еще говорить помедленнее. Потом рассказал, что занимался с преподавателем и что еще у него есть вот это, – и достал небольшую книжицу. На коричневом фоне картонного переплета блестело тисненное золотом название: «Майеровский словарь-компаньон в поездке и дома».

Она спросила, как же это он ловит рыбу без червяков.

Посмотрев на нее, на форель, на удочку, на горы позади нее, он достал латунную коробочку с мушками и задумался, обеспечил ли ему курс датского достаточный вокабуляр, чтобы рассказать про мушку «Виндсвепт фебруари ред». Он полез в словарь, но она уже взяла в руки коробочку с мушками и, очевидно, нашла в ней ответ. Вытащила одну мушку, «Сойерс нимф», и принялась внимательно разглядывать ее.

– Пастор не советовал мне много разговаривать с тобой, – сказал Герхард, усмехнувшись.

Она казалась удивленной.

– И я еще не знаю, как тебя зовут. Как твое имя?

Эту фразу он выучил, занимаясь с преподавателем, но, должно быть, как-то не так ее произнес, поэтому пролистал словарик до страницы «Приветствия и вежливые выражения». Она стояла рядом; он показал ей строчку и еще раз прочитал вслух напечатанное там:

– Как твое имя?

– Астрид Хекне.

Они стояли и смотрели друг на друга. Она взяла словарик и принялась листать его. Потом спросила, разузнал ли Герхард что-нибудь о старой церковной двери.

– Это катастрофа, – ответил он. – Пастор уверен, что ее сожгли. Не знаю, что делать; жду ответа из Дрездена.

Астрид продолжала листать книгу.

– Можешь взять почитать, – сказал он. – Оставишь в моем домике, когда тебе больше будет не нужно.

Дрезденские газовые фонари

Когда Астрид Хекне вернулась домой и открыла «Майеровский словарь-компаньон», она уже знала, что в это мгновение ее жизнь разделилась на «до» и «после». Тяга к путешествиям, жажда попасть на поезд, которую она много лет глушила в себе, теперь проснулись с новой силой. Как одна сестра повсюду носила с собой вторую, так и в Астрид пробудились два противоположных желания, которые никогда не смогли бы пережить одно другое. Потому что чему-чему, а уж этому Бутанген ее научил: чтобы уехать, нужна сильная воля; но она же нужна, чтобы остаться.

Словарь-компаньон широко распахнул перед ней дверь в большой мир. Он содержал список фраз, необходимых в путешествии по Норвегии. Начав читать новый столбец, Астрид очутилась в других краях, в Германии, и смогла познакомиться с этой страной, намеревавшейся спасти норвежскую деревянную церковь от Кая Швейгорда.

В конце книжки размещались рекламные объявления отелей, от Швейцарии до Северной Германии. На самой большой картинке был изображен дрезденский отель «Кайзерхоф» с рядом изящных кованых фонарей перед входом.

Чтобы разобраться в немецком тексте, Астрид приходилось постоянно сверяться со словариком в конце книги.

По ночам набережная Терраса Брюля красиво освещается газовыми фонарями.

Светло, подумала она. Ночью светло.

Светло в домах – можно читать. Светло на улице – можно гулять. Это же прямо как в книге Моисея. Когда тьма рассеялась. Можно выйти из дома при малой луне, при встрече узнавать своих знакомых. Освободиться от лесной темени. Темнота – это заговоры от хульдр и лесных разбойников, многочасовое бдение у очага, бесконечный пересказ все тех же историй со все новыми подробностями. Стоит зимней ночью выйти из дома, и сразу мерещится, что рядом кто-то есть.

На свету страх испаряется. Темные углы не скрывают никаких ужасов. Совсем не та зима, когда только и пробежишь от одного дома до другого.

Астрид развернула и рассмотрела карты Северной Германии, Дании, Норвегии и Швеции; разобралась в том, как сделать заказ в ресторане, узнала, сколько стоит поездка на пароходе и на поезде.

Ею овладела неодолимая тяга отправиться в путь, уехать далеко-далеко, погреться на нездешнем солнце. Потянуло куда более мощно, чем когда она читала газеты Кая Швейгорда.

Тут и там на полях она находила пометки, сделанные рукой Герхарда, красивым и разборчивым почерком. В разделе «Практические советы путешественникам» он пытался составлять предложения по-норвежски: «Я ищу улицу до Гудбрандсдала»; «Где могут все свой обед купить».

Между страниц прятался рисунок, датированный январем. Значит, он в тот день сидел там, в том городе, о котором она мечтала, и представлял Норвегию: остроконечные вершины гор, незнакомые, но красивые деревья с круглой кроной; по широкой заснеженной дороге идут лошади, запряженные в повозки, хотя должны бы тащить сани. А вдалеке виднеется церковь.

Зачитавшись советами путешественникам, Астрид вообразила себя одной из них. Придумала кожаные чемоданы, всякий другой багаж, а Герхарда Шёнауэра отправила в обратный путь. У нее на голове был капор с завязками, и она поднималась на борт парохода («Дайте мне дамскую каюту, я боюсь морской болезни»), потом пересаживалась на конные дрожки и давала указания извозчику («Поезжайте быстрее, где ваш хлыст?»), отваживала мошенников («Вы просите слишком много»), прибывала в шестиэтажные гостиницы и просила номер на первом этаже («Я не желаю ходить по лестницам»), потом требовала перевести ее в другой номер, с клозетом, и не унималась, пока горничная не принесет свежего питья, воды для умывания и не закроет за собой дверь.

И все время Астрид возвращалась к рекламе отеля на Террасе Брюля, с видом на променад. На желтый свет газовых фонарей. Нет, не как мотылек, стремящийся к огню. Она видела, как глубоко проникает свет, не только освещая дома, но и просветляя мысли.

* * *

Захлопнув книгу, она вернулась к действительности и вспомнила, что сидит в одиночестве на пыльном сеновале. Во дворе мать гоняла детей и работников, Освальд звал помочь с чисткой рабочих лошадей, рожденных на хуторе и никогда не бывавших в других местах, и ей безумно захотелось вернуться в другой мир, снова предавшись мечтам. Но она знала, что книгу придется вернуть и что скоро уже, на Рождество, когда уедет немец, наступит пресловутое «после», а «до» превратится в затухающий отзвук этой весны.

Астрид подумала о тех двоих, что звали ее замуж. Амунд весной, Сверре осенью, один из Нордрума, другой из Нижнего Лёснеса, солидных хозяйств. В два разных времени года – двое разных празднично одетых мужчин, две встречи возле церкви, два подобающих предложения в парадной гостиной у них дома. Оба кандидата достойные. Тихоня Амунд – более пригожий, пусть даже одного зуба во рту не хватает. Правда, староват немного, ему скоро тридцать лет. Но и Сверре неплох: пусть грубоватый и плотный, зато веселый и одет наряднее.

В общем-то выходило так на так. Она и сама долго не могла понять, почему отказала им. А отказала потому, что вышло бы все одно. Во двор, в постель, на кухню. Матери и бабушки у обоих живы-здоровы. Придется биться за право по-своему организовать работу на хуторе, но, так или иначе, было бы похоже на то, как все шло до нее. Собрать женщин для выпечки лепешек на зиму. Потом Рождество, Пасха, весенняя страда, сбор урожая, снова Рождество.

Работа на земле Астрид нравилась, не в этом дело. Вытащить ягненка, застрявшего при окоте; укротить заупрямившихся коров; в сенокос – с утра до вечера с граблями, потом целыми днями копать картошку, так что не разогнешься, проснувшись. Но она помнила наказ деда: «Подумай, чем тебя будут вспоминать, Астрид. Рассказ о жизни человека, которого давно нет на свете, не бывает длинным. Меня вот, думаю, совсем забудут. А если вспомнят, так только то, что я старался никому не делать зла. Но где и зачем говорить об этом? Да еще надо найти подходящие слова. Людей помнят за то, что отлито в металле или построено из дерева, выткано, нарисовано или написано. И еще помнят зло и глупость, но не по мелочам, а крупные».

Астрид зашла в свою комнатку и достала рисунок, подаренный Герхардом Шёнауэром. Вот, значит, он приехал и пришел в восторг. Oт церкви, которую Швейгорд хочет разобрать. Рисунок был таким красивым, а она ведь видела, что он был создан за какие-то минуты. А за целый день, за месяц, за всю жизнь чего только немец не сумел бы достичь?

Рисунок был исполнен любви. Любви, которой была назначена цена в немецких деньгах, которые называются «марка» и «пфенниг», о чем она узнала из «Майеровского словаря».

В очередной раз она подивилась тому, как много разных мыслей мелькает в ее голове одновременно. Каждая мысль как торопливый муравей. Превращение, случившееся с ней, пока она стояла возле колоколов; чувство долга, страх наказания. Ей увиделось нечто чрезвычайно важное, и она обдумывала это во всех деталях. Воспоминание о моменте, когда колокольня ответила на ее взгляд. Отсутствие следов на толстом слое пыли. Должно быть, последним туда поднимался старый звонарь, чтобы собрать святой налет. А это значит, что никто, даже Кай Швейгорд и художник из Германии, не представляет, как выглядят Сестрины колокола.

Теперь ей стало ясно, как их спасти.

На следующий день, управившись с работой на скотном дворе, Астрид отпросилась из дому и отправилась на хутор Халлфарелиа.

В вашу честь звонницы не возведут

Кай Швейгорд стоял во дворе усадьбы и невидящим взором смотрел прямо перед собой. Еще бы: у него в приходе причин ликовать и кричать «аллилуйя» нет. Благая весть не вызвала восторга – людям было невдомек, что она явилась результатом нескольких месяцев планирования и переписки. Правду сказать, здесь жили не такие тугодумы, как в Эстердале; о тех говорили, что их лицевые мышцы утратили подвижность, поскольку поколение за поколением их приучали не выказывать ни горя, ни радости. Но хвалить в Гудбрандсдале не умели. Одобрение выражали тем, что меньше жаловались. Швейгорд чувствовал: строительством новой церкви озабочен он один.

Кроме того, что-то подспудно бурлило в селе. В последние дни до него долетали слухи, странные такие слухи, что сюда проник Грех. Позавчера две незамужние молодухи родили младенцев ровнехонько в полночь, и ни одна не пожелала раскрыть имя отца. Кто-то, очевидно разъездной учитель Йиверхауг, высказал предположение, что девушки обрюхачены в грехе, потому что они присутствовали на той службе, когда «новый пастор» зажег в церкви сальные свечи. Раньше свечи для церкви изготавливали из пчелиного воска, поскольку пчелы однополы и потому безгрешны. Но пчелиный воск дорог, и при старом пасторе службы шли почти в полной темноте. Швейгорд же отмел предостережения церковного служки, велев ему раздобыть сальных свечей и зажечь их по всей церкви. Возражения служки Швейгорд парировал тем, что хотя они воняют и чадят, зато дешевы и дают сильный и яркий свет, к тому же их можно использовать как алтарные свечи.

А в благодарность за все – беспочвенный богохульственный вздор. Разумеется, с девушками развлекались два ночных ухажера, а то и обнаглевшие владельцы больших хуторов. Да и вообще, пчелы не однополы, вовсе нет. Пастор знал, что они спариваются высоко в воздухе, при этом половой орган самца отрывается и самец погибает, самка же откладывает яйца, о которых не заботится. Вряд ли это может служить примером здоровой семейной или половой жизни. Вздор надо бы разоблачить, но вся эта история недостойна упоминания с кафедры. Кафедры, которую вскоре разберут.

Ко всему прочему и собственная душевная жизнь Кая практически заглохла. Он снова задумался, как бы умилостивить Астрид Хекне. Поиграл с мыслью распахнуть дверь к Шёнауэру, треснуть кулаком по столу и заявить: «А теперь слушай: церковь вы получите в соответствии с договором, но продавать Сестрины колокола я не был уполномочен. Сожалею, цену мы скинем, как и за портал, а недостающие средства добудем иначе!»

Вот как надо бы поступить – мужественно разрубить гордиев узел одним ударом, заделав брешь в другом деле.

И как не раз уже случалось, стоило ему подумать об Астрид Хекне, как вдруг он увидел, что по дороге в сероватом утреннем свете идет именно она. Кай вынужден был с неохотой признать, что эти совпадения – следствие того, что он думает о ней постоянно.

Шла она с целеустремленным видом, и он ощутил вспышку радости, когда она свернула к пасторской усадьбе, а когда зашла в калитку, у него даже руки задрожали от волнения. Посреди двора разлилась большая лужа; обходя ее, Астрид направилась… И куда же? Вместо того чтобы обогнуть лужу со стороны дома и идти ко входу, она обогнула ее с внешней стороны и пошла к домику, в котором квартировал Шёнауэр. Она что, собирается?.. И откуда она знает, что он живет там?

Постучав, Астрид вошла, и в ту же секунду, как она скрылась из виду, Кай Швейгорд исполнился каким-то гадким и горьким чувством. В нем бушевали возмущение, злость и ревность.

Пробыв у Шёнауэра так недолго, что за такое время никакого дела не сделаешь, Астрид ушла.

Досада постепенно отпустила Швейгорда, но ощущение горечи осталось. Времени, что она пробыла там, было слишком мало для разговора, но слишком много для того, чтобы убедиться: немца нет дома. Астрид пересекла двор, отворила калитку и скрылась из виду. Швейгорд торопливо прошел по коридору на другую сторону дома, откуда открывался вид на дорогу, и увидел, что Астрид стоит у поворота. Она явно высматривала кого-то, но потом, видимо передумав, повернула назад, к пасторской усадьбе.

* * *

На сей раз она вошла так тихо, что горничная Брессум ее не застукала, да и сама она не кипела возмущением и не злилась – держалась мирно.

– Доброе утро, Астрид, – без выражения произнес он.

– Господин Швейгорд.

Сухо кашлянув, он провел рукой по волосам и сказал:

– Астрид, не подумайте, что мне безразлично, как разрешится эта ситуация. После нашего разговора я пытался изыскать возможности изменить условия договора. Исключительно ради вас.

– Правда? Но тогда…

– Слишком поздно. За деятельность церкви здесь несу ответственность я. И за соблюдение контракта. Так что все остается в силе.

– Ну, это еще не известно, – возразила она.

– Как так?

– Ты сказал, он ищет портал. Немец.

Кай Швейгорд выдохнул через нос:

– Как я понял, ты это и раньше знала. – Он повернулся к окну. – О чем вы с ним разговариваете?

– С кем? – спросила Астрид.

– С немцем, разумеется. С архитектором.

– А я думала, что он художник, – сказала Астрид.

– Он занимается и тем и другим, – тускло произнес Швейгорд.

– Ты за мной подглядываешь, что ли? – удивилась она.

– Что-что я делаю?

– Раз ты знаешь, что я его искала.

– Просто я видел, как ты шла через двор усадьбы и постучалась к нему.

– Стоял, значит, и подглядывал?

– Я… Это мой… это церковный двор.

– Я с ним не разговаривала. Просто хотела вернуть книжку, – сказала она, показывая ему «компаньон». – Он мне дал посмотреть. Немецкий словарь.

– Вот как. Он тут, оказывается, словари раздает?

Кай не предложил ей сесть. Во время разговора Астрид беспокойно топталась по комнате, и теперь она оказалась возле стены, под распятием, пытаясь ногтем подцепить сухую кожицу мозоли на ладони.

– Когда мы последний раз виделись, я так поняла, что эти новые колокола для церкви, ну те, маленькие…

– Не такие уж и маленькие. Обыкновенные.

– Но их сюда привезли уже?

– Дa. Я же сказал, их по льду зимой доставили. Стоят в сарае.

– Скажи мне, Кай Швейгорд. А если немец перепутает и заберет с собой не те колокола, тебя это очень огорчит?

– Астрид! – Резко обернувшись, он прошипел: – Не впутывай меня в это! Не желаю ничего знать ни о каких жульничествах!

– Какое же тут жульничество, если мы сделаем, чтобы он по своей воле взял не те колокола.

– Каким это образом? Как ему внушить это желание? И я сильно подозреваю, это твое желание?

– Я его уговорю их перепутать.

– Нет, даже слушать не хочу. Что за афера? Не могу же я лишить их не только портала, но еще и колоколов! Да знаешь ли ты, что Герхард Шёнауэр здесь по поручению королевского дома? За церковь платит королева Саксонии. Такие люди ожидают получить то, за что заплатили.

– Он же не видел церковных колоколов! Я поднималась на колокольню, там весь пол покрыт пылью. Значит, никто не знает, как они выглядят!

– Я бы попросил тебя, Астрид, не вести себя в церкви как у себя дома! К тому же у немца есть ключ, он может подняться и осмотреть колокола в любой момент! Да и вообще, он их и так увидит, когда будут разбирать церковь.

– Не увидит, если их обернуть холстом. А потом поставить рядом с новыми. В сарае, где сеновал. И прикрепить ярлык.

– Нет. Это исключено, устроить такой изощренный трюк. И я же говорил, старые велики для новой церкви! Звонарь оглохнет, да и все прихожане с ним!

– В Рингебу есть звонница. Отдельное сооружение для колоколов.

– Фрёкен Хекне, никакой звонницы в вашу честь не возведут.

– Нет, но, может быть, покойницкую, чтобы там хватило места и для колоколов? Мертвые не оглохнут.

Швейгорд с пылающим лицом рухнул на стул. В конце концов он спросил:

– Почему ты думаешь, что немец согласится взять не те колокола?

– Потому что портал не сгорел.

– Что ты такое говоришь?

– Он здесь, у нас в селе!

– Здесь? И все время был здесь?

– У столяров не поднялась бы рука сжечь такую красоту. Они наврали пастору.

– Да уж, врать в вашем селе горазды.

– Колокола подарены. А теперь я этот дар заберу назад. Взамен портала. Тебе всего-то придется проследить, чтобы новые колокола стояли рядом со старыми.

Кай Швейгорд закусил губу. Пожалуй, это можно провернуть. Возможно, немец даже будет доволен таким обменом. Но, похоже, в этой сделке речь идет не только о паре колоколов. Что она отдает в качестве доплаты? В какой валюте платит?

– Так он согласился?

– Нет еще. Скажи только, что даешь добро. На то, чтобы сделать так?

Он сел. «Тебе падать-то, – подумал он. – Ты так одержима спасением этих колоколов, что сама упадешь в плавильный чан».

И он дал ей ответ. Едва заметным кивком.

– Возможно, в тот день, когда колокола будут отправлять отсюда, я буду в отъезде, – сказал он, покачав головой. – Ох, будь осторожна, Астрид. Этот человек…

– Нечестный?

– Нет. Но он приукрашивает действительность.

Они смотрели друг на друга.

– Астрид, я не могу помочь тебе уговорить его. Пастор не может лгать.

– Нет, – откликнулась она. – Зато дама пастора может.

Она решительно направилась к нему, как и в прошлый раз, когда они остались наедине, но на этот раз она не колебалась, а обошла письменный стол, склонилась над вжавшимся в спинку стула пастором и поцеловала его в щеку. Позже он пытался убедить себя, что поцелуй шел от души, что она просто выразила таким образом свою радость; но он страшно боялся, что этот поцелуй окажется прощальным и ядовитым.

* * *

Эту ночь Швейгорд провел без сна, и, судя по пламени сальной свечи в гостевом домике, немец тоже.

Кай встал с постели, сходил за парафиновой лампой, зажег ее и понес к стеллажу. Лампа отбрасывала на половицы неверный свет. Швейгорд снял с полки потрепанный томик, привезенный из Копенгагена. В писаниях Джона Донна он почти всегда находил утешение. К тому же никто из прихожан не читал его, и Кай незаметно вставлял цитаты из Донна в тексты своих проповедей. Он долго размышлял над стихотворением «Человек не остров», потом подвинул лампу поближе и принялся читать книгу «Парадоксы и проблемы», написанную в 1590 году. Там Донн задается вопросом, почему в «наши времена» никто больше не умирает от любви. Поднеся страницы к самому лицу, Швейгорд подолгу обдумывал каждое слово. Донн спрашивал себя, почему в любви всегда больше везет грешникам и мерзавцам. Как обычно, ответ оказался весьма парадоксальным: потому что и судьба тоже продажная женщина.

Пальцы Кая Швейгорда разжались, книга выпала из рук. Он долго смотрел на лампу, пытаясь убедить себя, что Астрид Хекне не стоит потраченного парафина. Потом закрыл глаза. На сетчатке еще долго плясали языки пламени. Задув огонь, он видел в темноте одно и то же – что с открытыми, что с закрытыми глазами.

Сын артиллерийского офицера

Герхард Шёнауэр отложил карандаш. Не получается, и все тут.

Никак не получается. Сначала рисовать церковь было трудно; теперь стало невозможно. Какая-то в ней таится загадка, и ее не разгадать, как не распутать свалявшийся моток ниток. Он не понимал, на чем покоится верхний ряд арок в средней части здания, каким образом крепятся стропила на балках перекрытия и даже принимают ли на себя укосины внешних стен часть веса расположенных выше арочных дуг.

Погода стояла холодная, ужинали молча. К тому же все в нем трепетало, стоило ему посмотреть на шпиль. Попытки сосредоточиться вели к тому, что мысли и впечатления сливались в неуправляемый водоворот, в котором и самыми пугающими, и самыми утешительными образами оказались те, где присутствовала Астрид, девушка с кудрявыми волосами.

Кастлер наставлял его не раскрывать всего, что ему известно, и особенно что он слышал легенду о колоколах. Во время одной из их встреч Ульбрихт потряс пачкой листков, перевязанных бечевкой, – это он обнаружил среди бумаг Даля.

– Неопубликованная рукопись, – сказал Ульбрихт, – o культурной истории мачтовых церквей; написана норвежцем по имени И. Квейлен.

Ульбрихт полагал, что Квейлен сам перевел свой текст на немецкий язык, принятый на международный арене, в надежде, что его издадут в городе книжников Лейпциге, но рукопись раз за разом отвергали, а бумажные листы все сильнее ветшали.

– Уже название никак не способствовало публикации, – сказал профессор, показывая на титульный лист: «Доказуемые и апокрифические записи сказаний и народных поверий, а также личные впечатления метафизического рода, имеющие отношение к старейшим церковным сооружениям на внутренних территориях Норвегии». Автор описывает все церкви, которые посетил Даль, – продолжал Ульбрихт, – и название наводит меня на мысль, что Квейлен следовал по стопам Даля в надежде извлечь из этого выгоду; ведь часть названия прямо взята у Даля, а именно: …in den inneren Landschaften Norwegens – «…на внутренних территориях Норвегии». Местами описание, с длинными пассажами о том, что в старинных зданиях и предметах живут невидимые существа, которых можно вызвать посредством самовнушения, явно представляет собой фантазии и завиральные идеи. Это, естественно, народные предания, но в главе, посвященной нашей церкви, он кристально ясен и приводит конкретные данные. Указаны годы, денежные суммы, фамилии и хутора.

Ульбрихт прокашлялся, прочитал длинное повествование о Сестриных колоколах из Бутангена и положил рукопись на стол. Воцарилась долгая тишина.

– Неплохо, – сказал представитель бургомистра. – Выдумка, чего и можно было ожидать от такого отсталого народа, как норвежцы, но тем не менее совсем отбрасывать ее не стоит. Нам нужно, чтобы церковь посещали, и одно дело – что́ мы можем показать, и совсем другое – что́ мы можем рассказать. Колокола с их звоном превращают эту церковь в объект более высокого порядка, обладающий эзотерической историей. Звон колоколов будет разноситься над городом и напоминать о нашем деянии.

Тогда, в далеком Дрездене с его кафе, с сетью работающих как часы железных дорог, в окружении блестяще спланированных городских кварталов, современных представлений о мире, Герхард усмехнулся вместе с Кастлером и Ульбрихтом.

Теперь его уверенность была поколеблена.

Похоже, ключ ко всему – девушка, встреченная возле омута. Этот проблеск, когда ему показалось, что она одета в красное; забранные кверху волосы; в то краткое мгновение ему открылся то ли сюжет художественного произведения, то ли ее глубинная сущность, а скорее всего, и то и другое. Само же мгновение промелькнуло, исчезнув для окружающего мира и оставив импульс, которому предстоит обратиться в искусство. Что такое произведение искусства, если не запечатленное мгновение?

Вечером он принялся рисовать ее. Но образ девушки невозможно было выделить из того хаоса чувств и эмоций, которые он переживал, пытаясь рисовать церковь. Стрелка его компаса крутилась без остановки. На бумагу просился другой рисунок, требующий от автора отдаться на волю более буйной, более смелой фантазии, где нашлось бы место и девушке, и тем ощущениям, которые он испытывал, глядя на колокольню. Он начал набрасывать какой-то пугающий рисунок, отчасти ради того, чтобы канализовать свой страх и справиться с ним. Да, сказал он себе. Что бы это ни было, но это предупреждение о чем-то, это посланец с размашистыми крыльями, инъекция неразбавленного ужаса. Добавляя штрих то там, то сям, он так и отключился над альбомом, а когда очнулся, лихорадочные видения исчезли, но перед ним лежал готовый карандашный рисунок.

На листе бумаги была изображена женщина с глубоко посаженными глазами, укутанная в одежды до пят. От нее будто исходила притягательная сила, схожая с той, что чувствуешь, подбираясь к самому краю обрыва, чтобы посмотреть, насколько он высок; в то мгновение, когда понимаешь, что падение с этой высоты будет смертельным, ощущаешь внезапное желание шагнуть в пропасть.

Все это на рисунке было. Да. Хороший рисунок. Слишком дерзкий, чтобы показать его в Академии художеств, но один из лучших у него. В этом рисунке была схвачена порывистость девушки.

В Академии художеств Герхарда научили рисовать любые предметы, имеющие неизменную форму. Он умел изобразить на бумаге пароход, локомотив, адмирала, на груди которого красуются ордена, умирающего тигра, церковь. Сердце, мозг, позвонок он тоже умел нарисовать. Анатомию он изучал в облицованном кирпичом подвальном зале, прозванном комнатой ужасов, – в банках со спиртом там хранились головы шимпанзе и змеи, но самое страшное зрелище представляли останки двадцати человек. Некоторые погибли при пожаре, и их иссушенные тела были рассечены поперек, а в застекленной витрине были выставлены черно-коричневые человеческие скелеты жертв тифозной лихорадки, и среди них пять маленьких детей.

Но преподаватели всегда требовали правдоподобия. Они не учили рисовать нечто расплывчатое, туманное, неземное – колебания и трепет – невыразимое ощущение того, что он нарушает покой почивших, без их согласия перенося их образы на бумагу; предчувствие, что некто в царстве мертвых взял его имя на заметку.

А теперь это произошло.

Он снова посмотрел на рисунок.

На этот раз ему удалось передать это ощущение.

На листе была Астрид Хекне, но что-то в ней казалось иным. И это иное, это сияние, было отражением ее человеческой сущности. Но невозможно, чтобы на ней была одежда, ее необходимо освободить от наслоений времен. Она должна предстать обнаженной. Герхард набросал четыре эскиза в полный рост, потом подробно затылок, волосы, которые на одном наброске были распущены по плечам, а на другом собраны в узел на макушке. Затем он попробовал одеть ее в длинное вечернее платье, но опять вернулся к композиции, где она бродит нагой между большими валунами.

Неплохо, сказал он себе. Но рисунок не излучает того магнитного поля, которое исходит от колокольни.

Не хватает цвета; надо писать маслом.

Уже тогда он решил, что возьмет только четыре краски – индийскую желтую для конуса света позади Астрид, жженую умбру в тени и лиловато-коричневый капут-мортуум на ее лице, а все остальные оттенки и черты лица выписать, смешивая три эти краски. И только для платья он использует красную киноварь.

Такие цвета он выбрал сознательно. Эти природные пигменты имеют отчасти непристойное происхождение. Капут-мортуум – «мертвая голова» – изначально добывался из человеческих черепов. Из теории цвета, усвоенной в Академии художеств, он узнал, что индийскую желтую изготовляют из мочи коров, вскормленных листьями дерева манго, а слово «умбра» на некоторых языках означает неясные, эфемерные образы призраков, вроде полтергейста. Тюбик киновари был самой дорогой вещью, которую он когда-либо покупал, поскольку киноварь содержит природный сульфид ртути.

Картину Герхард создал в один прием, как будто он стоял на большом камне у берега и должен был успеть закончить работу до наступления прилива. Убрав руки с запачканными краской пальцами за спину, он отступил на шаг и присмотрелся к своему творению.

Готовая картина не походила ни на что из мира дневного света. Она словно прорвалась из глубин души, из тех дебрей, где гнездится страх, пугающая, как внезапно пропавший нож. Но она не была творением безумца, напротив, в ней всего было в меру, она была хороша. Заканчивая очередную работу, он нередко чувствовал, как по спине бегут мурашки, но на этот раз дрожь била его так же долго, как когда он увидел возле омута Астрид.

* * *

На следующее утро Герхард Шёнауэр затосковал по дому. Прочь из Бутангена, прочь из Дрездена; домой, в большую двухэтажную квартиру над нотной лавкой фрау Хенкель, уютно скрытую за городскими стенами Мемеля; домой, к утренним ароматам из кондитерской через улицу господина Манлихера с сыновьями; домой, к ветру с Балтики, доносившему запахи сладкой выпечки до его окна; домой, в его детскую комнату с фаберовскими карандашами и альбомами для рисования.

Герхард сел в постели и посмотрел на еще не высохшую картину. Его вдруг потянуло рассказать ей, Астрид, о своем доме. O своем родном городе Мемеле, oб отце, артиллерийском офицере берегового форта, o своей матери Ленке, литовке по происхождению, o братьях Винфриде и Матиасе, новоиспеченных офицерах. Сам он был малопригоден для военного дела. Ребенком он просиживал дни напролет над бумагой с карандашом в руке. Друзей было мало, поощряла его увлечение только мать. Оловянных солдатиков, которые капитан Шёнауэр закупал для сыновей в большом количестве, Герхард крутил в пальцах, не представляя, что с ними делать. Каждый год отец килограммами притаскивал домой игрушечные пушки и кораблики, их модели, следил за нововведениями в армиях и флотах разных стран Европы и стремился в миниатюре воспроизвести гонку вооружений дома.

Отец и два старших сына ползали по полу гостиной с мерной лентой, воссоздавая знаменитые сражения. Четко соблюдая последовательность событий, кавалерия, артиллерия и пехота перемещались ровно так, как это происходило в Ватерлоо и Мекленбурге, а чтобы воссоздать особенности рельефа местности, они умыкали книги из библиотеки матери: Мекленбургскую возвышенность образовал уложенный на полу популярный атлас мира Андре, рядом с которым умостились другие печатные издания, каждое последующее чуть тоньше предыдущего. Романы служили для заполнения пустот, а более тонкие отличия в рельефе местности обозначались при помощи сборников стихов или неразрезанных фолиантов, наконец-то пригодившихся хотя бы для этого. Оглушительные пушечные канонады раздавались и с Библии, и с первого издания эпилога Гёте к «Колоколу» Шиллера, а обращенных в бегство французских офицеров добивали саблями или захватывали в плен на «Германе и Доротее» того же автора.

Сотни оловянных солдатиков бились в гостиной, а отец и двое сыновей имитировали глухие пушечные выстрелы горловыми выкриками и размахиванием рук, но вершиной всего этого – или, с точки зрения Герхарда, низшей точкой – явилась покупка отцом маленького жестяного свистка: сидя под столом, он при помощи этого свистка пытался воспроизвести сигнал побудки австрийских войск.

Герхард же в это время корпел над своими рисунками, а позже над холстами.

Отец и сын смирились с тем, что им друг друга не понять; но как-то раз Герхард уселся на пол рядом с солдатиками и нарисовал картину, изображающую битву при Меце.

Отец, не интересовавшийся увлечением младшего сына, был удивлен.

Весьма удивлен.

Избранный ракурс – со стороны линии обороны противника – был единственным, с которого можно было писать исполненные решимости лица атакующих пруссаков, и кроме того, понимал капитан Шёнауэр, эта перспектива щадила чувства зрителя, которому не видно было крови, лившейся на поле битвы позади нападающих: картина показывала линию фронта, решающее мгновение битвы.

Мальчик создал небольшой шедевр. И – в той форме, в какой капитан Шёнауэр был в состоянии его оценить. Шлемы и пики воинов имели верные пропорции, никаких ляпов при изображении знаков отличия офицеров, и делали они на картине то, что и должны делать офицеры. Ребенок ничего не напутал с оружием: рукоять затвора на винтовке Дрейзе с той стороны, с какой надо; штыки нужной длины. Пусть не все удалось со светотенью, с перспективой и анатомией, но для капитана Шёнауэра главным было то, что художник отразил непоколебимый боевой дух пруссаков, в полной мере свойственный и самому капитану, и их благородную уверенность в том, что аморально целиться в людей, выступивших вперед из боевой цепи, в особенности в офицеров. Этот неписаный кодекс поведения в бою не был установлен раз и навсегда, но Герхард каким-то образом сумел донести его смысл до зрителя посредством осторожного использования художественной вольности – эта мораль читалась на лицах пруссаков, идущих в атаку на объединенные силы врага.

Отец крутил усы, потому что видел: картины сына, если он будет рисовать их увереннее и больше размером, могут иметь определенную материальную ценность. Позже Герхард узнал, что как раз батальные сцены, в особенности изображения исторических сражений, являются самым популярным жанром искусства во всей Восточной Пруссии.

Гостиную, где прислуге не позволяли вытирать пыль годами, переоборудовали для других битв: там Герхард рисовал композиции, выстроенные отцом. Эти картины продавали товарищам-офицерам, офицерским собраниям с большими трапезными – да, пожалуй, всем, у кого в интерьер вписалась бы довольно большая картина с изображением батальной сцены; а практически все приличные семьи в Восточной Пруссии и в ее столице Кёнигсберге могли похвастаться именно такими интерьерами. Но через пару лет торговля забуксовала. Рынок, существовавший потому, что картины продавались недорого, и потому, что писал их сын капитана Шёнауэра, насытился. Лошади, строго говоря, слишком уж походили на ослов, а кавалеристы, изображенные им в седлах лошадей, с саблями, занесенными над головой, чтобы косить французов, выглядели несколько неестественными и неподвижными, словно их скрюченными приклеили к седлу. Талант Герхарда нужно было развивать, и когда ему исполнилось восемнадцать лет, он отправился сдавать вступительный экзамен туда, где можно было получить лучшее художественное образование во всей объединенной Германии, – в Дрезден, где учебные программы предлагали такой широкий спектр дисциплин, что интерес к баталистике он вскоре утратил, увлекшись архитектурой и орнаменталистикой.

Это была его стихия.

Это была его молодость.

Но здесь, в этой глуши, в Норвегии, всего этого никто не знал, и получалось, будто всего этого и не было, поскольку некому было выслушать его, ведь по-немецки говорил один пастор, которого интересовали только события в мире.

Оставалась лишь Астрид Хекне, и он знал, что завтра непременно отправится к тому омуту, в надежде, что и она там будет.

«Почему я так хочу этого? – спросил он себя. – Почему мне так важно, чтобы эта норвежская девушка узнала, каков я на самом деле?»

Свою печаль, свое томление и беспокойство, затаенную потребность тела обнять кого-то, найти человека, который поймет и примет, который проявит интерес, – все это он восполнял, рисуя Астрид вновь и вновь; он словно переселил ее к себе, в этот тесный бревенчатый домишко.

Заснул Герхард с альбомом под боком; ее портрет и во сне не оставлял его, представая в видениях, где она лежала с ним рядом. И он знал, что чем больше он ее рисует, тем опаснее она становится.

Клянусь на Майеровском «компаньоне»

Астрид видела, что форель вот-вот сорвется с крючка, и, когда Герхард потянул удочку на себя и опустился на колени, чтобы отцепить добычу, рыбка отцепилась сама и принялась скакать по камням у кромки воды. До желанной свободы не хватало лишь одного удара хвостом, какой-то секунды, чтобы нырнуть в воду. Тогда Астрид бросилась за ней, запустила пальцы под жабры, вытащила рыбину и сломала ей хребет. По рукам Астрид стекала рыбья кровь. Она обменялась взглядом с Герхардом.

Подойдя к еще не растаявшему сугробу, Астрид сунула пальцы в рыхлый снег и терла их, пока они не покраснели и не заныли. Потом потрясла кистями в воздухе и обсушила их о сермяжную юбку, сняла с себя платок и повязала его поаккуратнее. Пока она стояла с непокрытой головой, Шёнауэр откровенно не сводил глаз с ее волос. Когда руки высохли, Астрид присела на камень, взяла в руки эскизник Герхарда и принялась разглядывать рисунки.

Ее домашние сейчас отдыхали после полуденного перекуса, а она поторопилась улизнуть с хутора, стараясь, чтобы ее не заметили. Перебрав несколько рисунков, она добралась до того, где была изображена церковь, и спросила Герхарда, что более ценно, колокола или портал. Покачав головой, он ответил, что сравнивать их невозможно.

– Но я знаю, какова стоимость портала, – добавил он.

– Ну?

– Пришло письмо от тех людей, что отправили меня сюда. Они требуют снизить плату до трехсот крон. Когда я рассказал об этом пастору, он пришел в отчаяние.

Астрид отложила эскизник в сторону.

– Пастор ошибается, – сказала она. – Портал не сожгли.

Герхард Шёнауэр бросил удочку и забегал по берегу, размахивая руками:

– Ты говорить, я полагаю… – Тут он перешел на немецкий, потом снова заговорил по-норвежски. – Портал не сгорел? Он существует? Цел и невредим? Где он?

– Я его видела. Он не поврежден. Его использовали как дверь одного небольшого здания.

Герхард Шёнауэр продолжал бегать кругами и выкрикивать, мешая немецкие и норвежские слова:

– Ты его видела? Ты видела его? Но чего хочет… у кого он сейчас?

– Это место на земле, принадлежащей нашей семье.

Он остановился как вкопанный:

– И ты это знала все время? Но что ты хочешь, какую цену?

– Обещание.

– Обещание денег?

– Нет. Обещание, что ты не будешь смотреть на металл церковных колоколов. Никогда.

– И это все? – Он нахмурился и криво улыбнулся.

Она молча встала.

– Невероятно, – сказал он. – Ты не шутишь? Портал правда существует?

Она кивнула, предоставив тишине подтвердить сказанное.

– Тогда я должен знать, почему нельзя разглядывать колокола, – потребовал объяснений он.

– Потому что так гласит предание. Если неженатый мужчина увидит непокрытыми Сестрины колокола, он умрет.

– Умрет?

– Дa. Умрет.

– Но ведь невозможно разобрать церковь и не увидеть колоколов! И я не могу лгать тем, кто меня сюда отправил. Я должен забрать колокола.

– Зачем же лгать? Церковные колокола будут доставлены в Дрезден. Старинные церковные колокола. Будут ждать погрузки на сани, а с приходом зимы – отправки. Просто нужно сделать все правильно. Как требует предание.

– Это как же?

– Если потребуется Сестрины колокола переместить, надо, чтобы незамужняя женщина из Хекне обернула их в холст. Когда их опустят на землю, следует вокруг каждого сколотить деревянный ящик, а из ящиков можно будет достать колокола, только когда они снова окажутся в церкви. И когда их поднимут на колокольню в Германии, вы должны найти там незамужнюю женщину, чтобы она сняла холст, в который они обернуты, а уходя, закрыла за собой люк на колокольню.

Он наморщил лоб.

– А если мужчина все же увидит колокола, – спросил Герхард Шёнауэр, – от чего он умрет?

– От удара и болезни. Медленно. За несколько недель. Страшно исхудав.

– Ясно, ясно.

– Думаешь, я шучу? Я говорю это не для того, чтобы напугать тебя. А чтобы тебя спасти.

– Но… я не решаю таких вопросов, меня прислал профессор по фамилии Ульбрихт, я должен спросить его!

Она опять сжала губы и покачала головой. Он разобрал удочку, осторожно сложил ее части в футляр и, хотя леска была уже почти смотана, покрутил рукоятку катушки, прислушиваясь к ее дробному пощелкиванию.

Леска скрылась в катушке.

– В любом случае сначала я должен увидеть портал.

– Скоро увидишь, – пообещала Астрид. – Я приду за тобой, когда все будет готово.

Он кивнул, собираясь с мыслями:

– Ладно, пусть будет так.

– Пусть будет так? Ты должен обещать, что так будет!

Его веселый и легкий настрой мгновенно испарился. Взгляд заметался, задергались пальцы. И это продолжалось довольно долго, а когда он вновь посмотрел на Астрид, это был уже другой человек.

– Обещаю тебе, что я никогда не буду смотреть на церковные колокола. Была бы у меня Библия, я поклялся бы на ней. Но на рыбалку я Библию не брал.

– Тогда на этой поклянись, – сказала Астрид Хекне. Он удивленно распахнул глаза, но потом кивнул.

– Почему нет? – сказал он. – Почему бы и нет. – Книга, которую она ему протягивала, была небольшого формата, и они невольно коснулись друг друга пальцами. – Клянусь на «Майеровском словаре-компаньоне в поездке и дома», что никогда не увижу металла Сестриных колоколов. Клянусь нашей с тобой дружбой. Дружбой между Германией и Норвегией.

* * *

Астрид поспешила домой. Еще сильнее взбудораженная, сильнее испуганная. Он согласился. Немец и вправду согласился. Но не с бухты-барахты. До конца ли он честен? А еще ведь есть Швейгорд, ох! Весь день накануне она работала на хуторе как одержимая, только чтобы не вспоминать об этом дурацком поцелуе. Это как-то само по себе произошло; она была так обрадована, что все у нее получилось, что все давно копившееся в ней внезапно вспыхнуло ярким светом. Пастор застыл как вкопанный; от него так и повеяло холодом, а на стене висел Иисус и все это видел, а может, уже определил наказание.

Астрид прибавила шагу.

Возле Рёвлингена она нагнала двух подростков со стадом коз. Они остановились было поболтать, но она, извинившись, проскочила мимо, сказав, что торопится.

Они стояли и смотрели ей вслед.

А куда торопиться-то? С пустыми руками, без короба с берестой позади, без живности впереди.

«От удара и болезни».

Она придумала это с ходу. И сама удивилась, как правдоподобно, как веско это прозвучало. Будто забытое бутангенское предание.

Сорок лисьих шкур за верную жену

Кай Швейгорд сбросил немало килограммов этой весной, и причина была не только в том, что рождественские припасы старшей горничной иссякли. Сначала растаял подкожный жир, потом сморщилась кожа, обтягивающая тело. Под сутаной заметно проступали лопатки. Швейгорд выглядел старше своих лет: при плохом освещении его лицо казалось синюшным, кожа на руках заскорузла, став похожей на пергамент, а когда он брился, на шее выскакивали пупырышки.

Ужины с Шёнауэром проходили в оглушительной тишине, хотя тот и приносил великолепную форель, ухитряясь, как ни странно, ловить ее на удочку в это время года. Но окончательно доконала Кая Швейгорда последняя неделя с похоронами. Новый порядок проведения церковной церемонии едва не стоил ему жизни. Он не рассчитал, сколько сил потребует сочинение речей о совершенно незнакомых ему людях, а кроме того, оказалось, что земля и покойник оттаивают в разном темпе. Кладбищенская земля оставалась мерзлой еще долго после того, как под весенним солнцем стаивал снег. Всего пару дюймов под травой – и лопаты утыкались в твердый грунт. Лежавшие же в сараях и на сеновалах покойники давно размякли, над лесными опушками и делянками поплыл запах тлена. Между домами шныряли лисы, день и ночь выли шавки.

В очередной раз силы природы отпраздновали победу, станцевав на крышке гроба, и Швейгорд ночами спал плохо. Иногда во сне ему являлась Астрид Хекне, но, просыпаясь утром, он вспоминал о предстоящих похоронах. Запас дров иссяк, и управляющий усадьбой отправил людей искать в лесу засохшие ели. Прощальные церемонии Швейгорд сократил до минимума, чтобы люди смогли вынести вонь; все двери стояли распахнутыми. В других странах существует обычай обкладывать гроб с покойным пахучими цветами – сиренью, черемухой, ландышами, аромат которых заглушал бы запах мертвечины; сейчас и им не помешали бы цветы, но первая зелень должна была проклюнуться лишь через несколько недель.

Пастору часто приходило в голову, что запах смерти будет преследовать его все лето. Тошнотворный сладковатый смрад разлагающейся плоти, дух благодарно принимающей ее земли. Швейгорд отпевал по шесть покойников ежедневно, оставляя костры гореть даже во время забрасывания могилы землей, в том числе и потому, что аромат дыма приглушал запах гниения, просачивающийся из гроба. Он подумывал о том, чтобы весь ритуал последних похорон провести на свежем воздухе, но устоял и произнес прочувствованную речь над последним в эту зиму покойником в храме.

С трудом переставляя ноги, он добрался до усадьбы, объявил немцу, что теперь тот может работать в церкви, когда ему вздумается, и рухнул на кровать. Проснувшись от тяжелого сна поздно и с головной болью, он попросил у горничной Брессум кофе. Шёнауэр ушел куда-то, и Кай устроился в парадной гостиной с «Лиллехаммерским наблюдателем», почитать международные новости.

Во второй половине дня он уже более или менее пришел в себя.

Достав церковную книгу, подытожил тяготы, выпавшие на долю его паствы. Бушевавшая в январе и феврале инфлюэнца скосила двадцать шесть сельчан. Коклюш и скарлатина унесли жизни девяти детишек. Листая церковные книги назад, он находил все те же невзгоды год за годом. Прежний пастор бесстрастно записывал причины смерти.

Нищенка, найдена мертвой возле Слуварпа. Ребенок Хаугенов, сгорел от удара молнией. Старый бродяга, упал в угольную печь. Ребенок неизвестной матери, найден мертвым. Нагулянный девицей Йенсен младенец, мертворожденный. Эрик и Кнуд Мюр, оба свалились в мельницу на озере Лёснес. Младенец Муэнов, мертворожденный. Старуха, убита бревном, нечаянно уроненным на нее во дворе у Бьёрге.

Дальше подобные сведения записывались уже рукой Швейгорда, но причины смерти он старался указывать в щадящих выражениях и правильно записывать имена. Но не похоже, чтобы условия жизни в Бутангене менялись к лучшему. Незаконнорожденные дети, болезни легких, внезапные смерти, несчастные случаи на работе и в горах. Люди так рано умирают, молодые все чаще уезжают в Америку, а все равно народу слишком много для этого клочка земли. Крестины иногда продолжались по часу; а немало крещеных детей оказывалось на кладбище, не прожив и года. Больше всего пастора угнетала убогость существования местных жителей. Проигранные в покер хутора, лучшее утешение – водка. Непосильный труд в любую погоду, разочарования дома; а ему приходится иметь дело с последствиями всего этого.

Неужели никто не понимает, к чему он стремится?

Он подошел к окну. Какой смысл оставаться здесь, если все идет так тяжело? Взять да и попросить перевода в другой приход, найти место, которое он мог бы назвать домом, перестать ночи напролет отбиваться от страха смерти, суровой природы, непонимания, найти успокоение и силу в разведении цветов, найти ту единственную, которая волновала бы его так же, как Астрид Хекне.

Скорей бы уж эту церковь увезли. Как он устал, как бесконечно изнемог! Из-за того, что эта рассохшаяся, покосившаяся развалюха, где никогда не бывало тепло или прохладно, а только темно и тесно, не намного лучше норы в земле – и это в самые тяжелые мгновения жизни! – из-за того, что она в его сознании была неразрывно связана с Астрид.

Скорбящая мать покидала храм Господень, замерзнув сильнее, чем когда входила в него. Животные содержатся в лучших условиях.

Бросившись на колени, он молил Господа ниспослать ему сил. Да придут лучшие времена, и в помощь этому разум, умеренность и теплая, чистая церковь. «Господь Бог, – молил он, – ниспошли мне понимающую супругу. Дай мне ее. Прошу, дай мне ее».

* * *

На следующий день Кай позволил себе расслабиться, согрев душу трубочным табаком, кофе и «Лиллехаммерским наблюдателем», он пребывал в достаточно хорошем расположении духа, и тут в дверь неуверенно постучали. Посетителем оказался древний старик, живший в крохотном домишке у дороги на горное пастбище. Он рассказал, что в начале зимы, «до Рождества еще», у него умерла жена.

Эти похороны, на следующий день, прошли ужаснее всего. Скукоженный старичок один восседал в первом ряду, а сам Швейгорд с трудом довел службу до конца, так силен был запах. Гроб покрылся пятнами и стал почти невесомым, и церковный служка с помощником поторопились вынести его наружу.

Позже Швейгорд узнал, что муж в тот же день, когда сообщил о смерти жены, побывал в Волебрюа, где продал чуть ли не сорок лисьих шкур, а к пастору завернул уже на обратном пути. Подливая жидкий кофе, старшая горничная Брессум добавила подробностей о том, что в конце зимы происходило в том домишке. Вдовец был заядлым охотником, и с приходом весны запах из сарая привлек лис из окрестных лесов. Каждую ночь они подбирались к строению на расстояние выстрела из древнего охотничьего ружья старика, а до этого ему много лет не удавалось попасть ни в одну. В конце концов лисы стали появляться реже; но только когда отстрелял и освежевал все до одной, он счел, что пора похоронить жену.

Кай Швейгорд поднялся в свою комнату, сорвал с себя рубаху и принялся биться головой о стену. Хотелось дать какой-то выход чувствам, выбросить из головы эту гадость! Если бы он мог хоть на один день отвлечься от всего этого, отправиться в субботу на сеновал, где гуляют хуторяне, ворваться туда, повесить сутану на гвоздик в стене и включиться в веселье: танцевать до упаду, пить из горла, бахвалиться, щипать и щекотать, целоваться, гоготать, пьянеть и глупеть наравне со всеми, не замечая, что замарался. Подпрыгнуть в воздух, щелкнуть пяткой о пятку, приземлиться с громким стуком, показать на сутану пальцем и крикнуть: «Вон он висит, пастор, а я – вот!»

Вот и первая зеленая почка

Мычала корова. Единственная, у которой еще оставались силы мычать. Остальные – тощие, с выступающими мослами, усохшим выменем – пустым взглядом смотрели перед собой. Астрид выпустила из пальцев соски, отодвинула табуретку и поднесла деревянное ведерко к свету. На дне убого бултыхалось на палец молока. Еще две коровы остались недоеными, но они давали так мало, что не стоило и пытаться.

Где-то томится в ожидании Герхард Шёнауэр.

Но коровы ждать не могли. Весна выдалась на редкость голодной, несмотря на то, что в прошлом году собрали неплохой урожай: хуторяне набрали листвы, насобирали мха со скал, накосили травы на самдалских болотах и возили на хутор воз за возом сочное сено. Столько же дал покос на лугах, но теперь сеновал почти совсем опустел, а природа не торопилась просыпаться. Астрид поднялась и пошла к дому.

– Мам. Идем на скотный двор.

Когда дело касалось скота, мать никогда не возражала ей. Зайдя в коровник, положила ладонь корове на спину между лопаток и сжала пальцы. Шкура болталась так, что ее можно было собрать в кулак.

– Кожа да кости, – покачала головой мать.

Астрид показала ей ведро:

– Чуть дно закрывает.

– Вижу. Худо дело.

Астрид с матерью вышли во двор подумать, как быть. Деревья стояли голые, пашни и поля блекло отсвечивали желтовато-коричневым. Так было на всех хуторах, больших ли, маленьких ли. Почва наконец оттаяла, но воздух оставался сырым и холодным, с ночными заморозками и частыми снегопадами, пусть и несильными. В прошлом году к этому времени коров давно уж выпустили на волю, но теперь Астрид не была уверена, что они в состоянии выйти из коровника. Скорее всего, придется поддерживать их с обоих боков. Пару недель назад на хуторе прибегли к последнему средству – начали подкармливать коров лошадиным навозом: желудок лошади не успевает переварить весь корм и хороший овес может пройти через пищеварительную систему и выйти целиком. Но теперь и навозную кучу подъели. Да не так велика была и куча: мелкие арендаторы, отправляясь по домам, не забывали прихватить с собой навоза. Больше всего его оставалось в начале крутых подъемов, где груженым лошадям приходилось тяжело; они останавливались там, чтобы облегчиться, там же наклонялись за навозом и бедняки. Теперь же, весной, пришлось и хуторским детишкам покланяться навозу. Накормить скот в голодное время – искусство, и этим искусством они владели.

Жить среди голодных людей тоже искусство. Можно было поднять бучу из-за того, что мужики задавали корм лошадям за счет коров, но Астрид с матерью не стали этого делать. Чаще других этим грешил Освальд, но и Эморт с отцом поступали так же. Что толку ссориться по мелочам, если они вместе делают общее дело. Если лошади ослабнут, не смогут пахать, то следующая осень станет для них всех последней.

– Придется подняться на Хеллорн, нарезать молодых веточек, – сказала Астрид. – По-другому никак.

Участок Хеллорн, принадлежащий семье Хекне, располагался высоко в горах. Подняться туда можно было только по отвесной круче; до того как в этих местах свирепствовала чума, там жили и люди, и скотина. Но земли, пригодной к обработке, там не осталось – лавина проволокла по склону огромные камни, содравшие почвенный слой, потому участок так теперь и называли, Хеллорн – «каменюги». Но весна наступала в Хеллорне рано. В конце зимы с этих круч постоянно доносилось громыхание снежных обвалов, а оставшийся снег растапливало апрельское солнце. Теперь меж камней пробивались только заросли ивняка и карликовой березы, слишком жиденьких для растопки, но листва служила хорошим кормом для скота, хотя спустить его оттуда в село было непросто.

Астрид собрала узелок с едой, взяла серп, лямку для переноски и отправилась в путь.

Дорога на Хеллорн шла круто вверх, приходилось почти все время карабкаться на четвереньках. Астрид притянула к себе молодую березку и отрезала веточку. Минимальная разница в окраске на самом кончике была едва заметна. Почка. Зеленая почка. Астрид пожевала. Чувствуется вкус. Не пройдет и недели, как появятся первые листочки, если, конечно, вдруг не ударят заморозки.

Она начала среза́ть веточки, охапку за охапкой. К концу дня приехал на повозке Освальд, и они подвезли корм к самому коровнику. Ага, мычат уже! Мать с довольным видом кивнула, и договорились, что на следующее утро Астрид снова поднимется в горы, снесет прутья к проезжей дороге, а к вечеру их заберет Эморт со старым битюгом Бальдром.

– Ты бы позвала кого с собой, – сказал отец.

– Нет, – отказалась Астрид. – Там много не насобираешь, а режу я быстрее, чем корова съедает срезанное. Завтра с утра и пойду.

Вратный змей

Герхард Шёнауэр переложил мольберт в другую руку. Мольберт он прихватил для видимости, на случай, если кто-нибудь попадется по дороге. Следуя указаниям Астрид, он добрался до места, где они договорились встретиться. Она выскользнула из тени и показала ему, куда двигаться дальше. Сама же она пошла лесом. Он боком спустился по отвесному склону и в самом низу, у реки, которая потоком неслась по булыжникам, ломая деревья, он увидел что-то вроде нагромождения плоских каменных плит, но, оказавшись ближе, разглядел, что это низенькие домики, крытые шифером.

Астрид подошла к довольно большому бревенчатому зданию, такому старому и покосившемуся, что бревна топорщились параллельно склонам гор. На просевшей травяной крыше росли деревца. Изнутри слышалось блеяние овец.

– Это же…

– Мы говорим – овчарня.

Он снова посмотрел на Астрид. Внимательно изучая ее одежду тем же взглядом, как когда он втайне рисовал ее. Ее нагота, она такая, какой он ее представляет? У нее нежная кожа, сильные мышцы и при этом четко очерченные изгибы?

Внутри помещение овчарни оказалось странно узким, а потолок – очень высоким. В торцовой стене – небольшая дверь со скругленным верхом, темнее, чем серые бревна стен. Форма была похожа на портал с рисунка Даля, но обрамляли ее грубые доски, а кованые петли были коротенькие и незатейливые.

– Разве это церковный портал?

– Он повернут наоборот.

– Не понимаю.

– То, что тебе нужно, с другой стороны. Узоры были закрыты досками, но мне помогли эти доски снять.

– А скажи, кто здесь хозяин?

– Хозяева – семья Хекне. Правда, живут здесь старики, муж с женой. За это муж приносит нам иногда дичину. Тебе надо отдать им часть выделенных тебе денег, чтобы они могли заплатить за материал для новой двери.

– А ты заходила внутрь? Видела портал?

– Нет. Человек, который здесь живет, оторвал доски, закрывавшие резьбу. Я знаю только, что он сделал это вчера, ну и что раньше этой дверью пользовались в церкви.

В висках у Шёнауэра застучала кровь. Потолок овчарни вдруг показался ему неожиданно еще более высоким.

– Я не хотела, – добавила она, – смотреть без тебя.

Из-за пояса юбки Астрид вытащила огарок свечи и коробок спичек. Дверь была такой низенькой, что едва доставала девушке до груди. Астрид шагнула в сторону и предложила Герхарду войти. Он толкнул дверь, и раздался протяжный скрип ржавого железа и разбухшего дерева. Он услышал блеяние, почуял сладковатый душный запах. Внутри было темно, и он полез в эту темноту, навстречу этому запаху.

Ему вдруг привиделось, будто он ступает в церковь, какой она была много сотен лет назад. Небо зажглось зарей, заря сменилась ночной тьмой и снова зажглась, и ему показалось, что он стоит обнаженным под дождем. Но и это видение промелькнуло так же быстро, и вот он, уже сухой и согревшийся, стоит в овчарне и в мерцании сальной свечи видит лицо Астрид Хекне. Он заметил, что и она пребывает в состоянии транса, но смотрит не на него, а не на портал.

Эта удивительная отрешенность уходила из нее, как уходит лето, неохотно и не сразу.

– Это он, – прошептал Герхард Шёнауэр и замер с открытым ртом, показывая рукой на хитросплетения резных мотивов, обрисовавшиеся в мерцающем свете.

По обеим сторонам двери выгибался гигантский змей; это был не просто узор, вырезанный на поверхности дерева: змей возлежал сверху, он был выстроган из грубо отесанного бревна, толстый и мускулистый. Он кольцами обвивался вокруг двери, и на самом верху из ощеренной пасти высунулся длинный язык, а рядом был занесен для удара мощный хвост. Теперь Герхард разглядел, что на самом деле чудище состоит из сплетения множества змеев потоньше, кусавших друг друга за хвост. Поверхность вокруг них кишела драконами, ящерами, скалящими зубы волками и всадниками с длинными луками.

Сальная свеча замигала и погасла. Овцы время от времени тихонько блеяли, но почти не шевелились, словно тоже превратились в фигурки сказочных животных.

– Погоди, – сказал Герхард по-немецки, когда Астрид хотела снова разжечь свечку. Сквозь щели в стенах просачивался рассеянный свет, и Герхард, встав поближе к порталу, осторожно поднес к нему ладонь и бережно коснулся его кончиками пальцев. – Резьба. Чтобы постигнуть ее, нужно потрогать пальцами. Дай руку.

Она протянула ему руку.

– Чувствуешь, нет, вот здесь? Чувствуешь чешую на ящере?

– Дa. Я – да. Чувствую ее.

– А здесь, извини, вот здесь, наверху – морское чудовище. А вот тут – дракон. А здесь, чувствуешь, вот тут – волк?

Погода и прошедшие столетия сгладили контуры резных фигур, но в темноте, на ощупь, они воспринимались остро и четко, как новые. Астрид протянула ему руку, и он провел ее ладонь вдоль этих первозданных существ: ее пальцы коснулись волка Фенрира и воронов Одина, дотронулись до Нагльфара, корабля в царстве мертвых, выстроенного из ногтей мертвецов. Герхард водил ее ладонь над жарким пламенем, которое то ли потухло, то ли вот-вот вспыхнет, над этим поединком тьмы и света в те времена, когда свет отделился от тьмы; чуть раздвинув свои пальцы, он чувствовал ее горячую руку в своей руке и биение мощных сил в руках их обоих. Астрид с Герхардом следовали в темноте за изгибами змея, под кожей стучала кровь, и они продвигались все дальше и дальше вглубь, бесконечно взмывая в колдовскую высь.

Враги опаснее, чем он сам

Идя через двор, Кай Швейгорд встретил лошадь, запряженную в повозку. В ней лежало что-то громадное, плоское, черно-коричневое. Парень вел под уздцы фыркающего битюга. Рядом семенил Герхард Шёнауэр, не переставая давать указания. Вот он присел позади повозки, потом выскочил справа от нее, пробежал вперед.

Швейгорд узнал лошадь. Она с хутора Хекне. А парень – Эморт, старший сын, наследник.

Самой Астрид рядом не было. Но он догадывался, что без нее и тут не обошлось.

Пастор понятия не имел, во что встала сделка, идет ли речь лишь о подмене колоколов или о какой-то доплате деньгами, а то и хуже – чувствами. Вчера Шёнауэр рассказал, что «один человек из села» предложил продать ему портал, и естественно было в такой ситуации задать массу важных вопросов: с кем заключена эта сделка? Какова цена? И каким вообще образом об этом зашла речь?

Но ни одного из этих вопросов Кай не задал, и от этого вся ситуация выглядела совсем уж странно. Они оба поделились друг с другом полуправдой, в сумме составлявшей ложь. Но что такое солгать королеве Саксонии по сравнению с тем, чтобы солгать Богу?

Ага, вот Шёнауэр попросил управляющего выделить людей ему в помощь. Четыре мужика с трудом сняли портал с повозки и занесли в сарай. В бюджет новой церкви вернулись три сотни крон. Хорошо, что местные не подозревают, сколько именно; каждый из них зарабатывает столько за два года.

Эморт уехал, и Кай Швейгорд с неохотой подошел к Шёнауэру, воодушевленному своим эпохальным достижением – бесценному произведению искусства больше ничего не угрожало. На повозке портал выглядел как груда досок, но теперь его поставили вертикально, и когда Швейгорд подошел поближе, вся обширная поверхность портала будто вернулась к жизни. Сейчас Швейгорд действительно видел перед собой неотъемлемую часть церкви, когда-то изъятую из нее. Резной лабиринт на первый взгляд производил впечатление беспорядочного, но если всмотреться, глаз выхватывал из этого переплетения одного за другим образы существ из туманного прошлого. Гигантский змей вглядывается в вечность, выискивая врагов, таящихся в глубоких стремнинах и темных пещерах – более опасных, чем он сам. Язычество, безудержность, буйство фантазии. Месяцы, нет, годы работы. Кропотливейший труд, тончайшая работа: должно быть, на мельчайшую фигуру уходило столько же сил, сколько епископ тратил на сочинение новогодней проповеди. Бесчисленное множество деталей, и за всем этим единая глубокая мысль.

А ведь это создано семь сотен лет назад. Мощный расцвет творческих сил, рожденный искренней верой. И художник, наверное, здешний; мастер, у которого было много общего с Герхардом Шёнауэром.

В этом месте и сейчас требуется что-то нарядное, прекрасное. Красота, которую люди почувствуют в себе.

Пастор долго смотрел на портал. Можно было бы сохранить его в селе. Выставить где-нибудь на обозрение. Как памятник – вообще-то Кай никогда не любил это слово, – памятник всему тому, чего он не может понять, но что тем не менее имеет определенную ценность. Так же, как, чувствуя влюбленность, он был не в состоянии объяснить ее. Рука об руку по церковному проходу, он в черном, она в новом покупном платье.

За спиной маячил Герхард Шёнауэр. До этого момента Кай не мог понять, что́ Астрид Хекне находит в этом немце. Однако теперь Швейгорд осознал: и у него есть шанс обнажить оружие на том же поле битвы. Когда Астрид наконец получит то, что хочет, она сможет почувствовать произошедшую в нем перемену: способность смотреть на мир шире, чуткость к чужому мнению, которые он старается в себе развить.

Придется разорвать помолвку с Идой Калмейер. Сестрины колокола должны остаться в Бутангене.

А он должен построить для них звонницу и назвать ее в честь Астрид Хекне.

Пастор посмотрел на закрытую дверь и взялся за ручку. Но дверь распахнулась внутрь и стукнулась о стену, к которой ее прислонили, и Швейгорду так и не довелось пройти сквозь портал.

Слово с большой буквы «К»

Они возвращались с омута. Дни наконец стали длиннее, и заметно. Весна вступила в свои права, и с гор струились ручьи.

– Я так рад, – сказал он, – что мы спасли его. Что бы с ним сталось там – ужас, одни овцы вокруг! Я уже написал профессору Ульбрихту.

Она молча кивнула. С самого начала она была уверена, что поступает правильно, но теперь начало подошло к концу. Она спросила себя, кто она такая, чтобы спорить с многовековым опытом поколений, отметать предупреждения деда. В тот день на хуторе Халлфарелиа века обдали ее своим дыханием и спросили: кому, собственно говоря, принадлежит вход в церковь? Может ли вообще вход принадлежать кому-нибудь? Быть чьей-то собственностью может только полотнище двери, но не проем, а без проема и вход не вход. А чьей воле подчиняются церковные колокола? Кто владеет их звоном, разносящимся над берегами рек и склонами гор, кому принадлежит то, что старше тех поколений предков, которых мы еще помним, и что переживет поколения потомков, которые забудут нас?

Но теперь дело сделано, и все решения, все вопросы оставили после себя тревожную пустоту, требующую заполнения. Упорядочились мысли о Герхарде Шёнауэре. В нем были теплота, умение ценить прекрасное там же, где видела его она, одинокая душа, никем не понятая здесь, в Бутангене.

– А правда, что в Дрездене есть ночные лампы? – спросила она.

– Ночные лампы?

– Дa, такие, что светят ночью, и люди могут ходить от дома к дому?

Он сообразил, что лучшим ответом будет, пожалуй, его рисунок. Так появился первый набросок Дрездена, сделанный им для нее.

– И на дорогах уложены камни? Чтобы люди могли ходить так… – Показав на свои башмаки, она провела рукой, будто отрезая голенище.

Он догадался, о чем спрашивает Астрид, только заглянув в Майеровский «компаньон»: она интересовалась, можно ли ходить по улицам в обуви с низким верхом. Куда ему было понять, насколько чуждо ей подобное обыкновение. Ведь здесь это было немыслимо даже летом, поскольку дороги разбиты колесами повозок в грязь, а тропинки идут через ручьи и болота. Астрид спросила, откуда он родом, стала вызнавать, как он обнаружил свой талант, как развивал его, и была разочарована, когда он сказал, что девушек в Академию художеств не принимают. Но Астрид продолжала свои расспросы. Ей хотелось знать, как это на родине ему позволяли не работать на земле, а часами просиживать с карандашиком в руке: что за порядки в этой далекой стране? Как обнаруживаются такие великие художники, как он?

– Какой уж из меня великий художник, – сказал он, – я всего лишь сту… – Он сглотнул. – Я архитектор, – поправился он. – В первую очередь архитектор.

Они замолчали, потому что пробираться по тропинке было нелегко. Астрид специально выбирала путь, где им никто бы не встретился. Они остановились на склоне долины – там еще лежал снег – и словно оказались на распутье между весной и зимой. Наконец-то у нее стало легко на душе.

Все получилось, как она задумала. Сделка состоялась, колокола не пропадут. А она идет рядом с мужчиной, который нет-нет да и покосится на нее, когда думает, что она не видит, и который замедляет шаг, чтобы оказаться чуть позади; а ее тогда тянет заманчивее покачивать бедрами при ходьбе.

Счастье. Это и есть счастье? Ниспосланное ей из далекой страны на юге?

Астрид села на валун и достала «Майеровский словарь-компаньон в поездке и дома».

– Покажешь мне, как говорить по-немецки?

В левой колонке были напечатаны немецкие слова, в правой – норвежские, и он сел слева от нее: получилось, будто они расположились так, желая соответствовать содержанию книги. По очереди показывая пальцем на слова, они учили друг друга правильно выговаривать их по-немецки и по-норвежски.

Астрид открыла страницу со словом «горы» и попробовала произнести «Хохгебирге», но он хотел двигаться по порядку и пролистал назад, к букве «A».

– Abend? – спросила она, а он поправил ее, чтобы на конце звучало «т».

– Вечер, – произнес он, а она попыталась научить его произносить это слово на ее диалекте, «вечор», и оба посмеялись над тем, что у него вышло.

– Aber? – спросила она.

– Да, правильно, – сказал он. – Только можешь произнести «р» более раскатисто?

Она смогла.

– Abergläubisch, – сказала она.

– Суеверный, – произнес он.

– Abfahren, – сказала она.

– Уехать, – перевел он и замолчал.

Они двинулись дальше по словам на «A», но эта буква уже была как-то подпорчена только что произнесенным словом, и они перешли к «В», но скоро им наскучило следовать алфавиту, и они принялись перескакивать от слова к слову как бог на душу положит.

– Штрудель?

– Водоворот?

– Leiden?

– Страдать.

– Lippe, – сказал он.

– Губы, – перевела она едва слышно; оба видели, что на той же странице по-немецки напечатано Leben og lieben – «Жить и любить».

Был его черед выбирать слово, но он медлил, наклонив книгу так, что ей пришлось подвинуться ближе, чтобы было видно страницу, и она почувствовала исходившее от него тепло и коснулась щекой щетины на его подбородке.

Добрались до «N», нашли немецкие слова, означавшие «сигнал бедствия» и «северное сияние». Потом книгу взяла она и вернулась к букве «K».

– Kühnheit? – спросила она.

– Смелость, – ответил он.

– Kurzatmig?

Он кашлянул:

– Запехавшийся.

– Нет, запыхавшийся. Давай снова.

– Запыхавшийся.

– Запыхавшийся, – повторила она.

– За-запыхавший.

Она передвинула палец на следующее слово, и он весь затрепетал, да так, что, наверное, эта дрожь отдавалась глубоко в земле, и отвел глаза, но книга оставалась в ее руках, и никакая сила в мире не заставила бы ее убрать палец со слова с большой буквы «K».

– Kuß[4], – сказала она.

Он помедлил, как раньше перед словом «любовь». Так ничего и не ответив, он обвил ее шею рукой, и «Майеровский словарь-компаньон в поездке и дома» упал на землю.

Его движения вынудили ее откинуться назад и опереться спиной о валун, на котором они сидели. Обхватив его одной рукой, она запустила пальцы ему в волосы; он обнял ее за спину и притянул к себе, и она податливо выгнулась, как веточка ивы.

Теперь она почувствовала, что между поцелуями есть разница. Как есть она между симпатией и влюбленностью. Между кипяченой водой и горным ручьем. Между Каем Швейгордом и Герхардом Шёнауэром.

Кончиком карандаша

Герхард Шёнауэр стоял в церкви.

В конусе света, падавшего на карандашный рисунок алтаря из оконца под самой крышей, ему так и не удалось рассчитать размеры церкви в саксонских футах. Все равно что снять мерку с головы привидения. Он не отваживался оторвать карандаш от бумаги, боясь испортить рисунок. Устремляясь помыслами к Астрид Хекне, он рассеянно кружил по церкви и в конце концов сел у стены на скамью, где увидел ее в утро их встречи.

Шёнауэр прислонился головой к стене и закрыл глаза. Перед его мысленным взором мелькали образы алтаря, кафедры и Андреевских крестов. Ему показалось, что он заснул и вновь проснулся, опять оказавшись в том маленьком хозяйстве, где Астрид показала ему портал: она стояла снаружи в старомодном красном одеянии и рукой предлагала ему пройти внутрь.

Он наклонился, пролез, скорчившись, в овчарню, а выпрямился уже в деревянной мачтовой церкви. В этой же самой церкви, какой она была, когда ее только что построили. Недавно вырубленные сосновые стены сияют белизной. Дерево пахнет смолой и свежей живицей; на полу лежат скобель и плотничий топор, работников не видно, но слышны их голоса – должно быть, люди вышли передохнуть. Крыша еще не настелена, и через планки каркаса светит солнце. Он осторожно пошел дальше, разглядел Андреевские кресты; увидел, как они крепятся к грубым столбам, установленным на полу; посмотрел на галерею и понял, что строители, видимо, работают тут уже два года, а всего такая постройка занимает четыре.

Его перемещение не было физическим: это был полет сквозь столетия, пронзавший годовые кольца прошлого, открывавший миражи забытых событий. Он стоял в бутангенской деревянной церкви, но семью столетиями раньше. Инструментов в распоряжении строителей было немного. Рядом с киянкой лежали вручную вытесанные из твердой древесины длинные гвозди. Остро наточенные топоры и скобели из грубо кованного черного железа. Он очутился в том временном срезе, когда еще не слагали саг, задолго до того, как следы, оставляемые работой ремесленников, сократились до длинной стружки и грубых опилок. И тут послышались тяжелые удары времени, все смешалось в полнейшем беспорядке, и в ночной тишине проследовала процессия с фонарями, танцующими в руках.

Он очнулся.

Поднялся и всмотрелся в арочные фермы в форме подков, связывающие несущие столбы. Понял, каким образом создается впечатление, что пространство внутри церкви кажется вытянутым в длину, – дело в том, что расстояние от столба до столба вдвое больше у продольных стен, чем у поперечных. Понял, отчего перекрестья трифориев не столько поддерживают, сколько вздымают.

Запах смолы мгновенно обрел притягательность; даже поскрипывание половиц зазвучало по-домашнему приветливо.

Он схватил карандаш и накидал набросок. Впервые за долгое время он с довольным видом кивнул, оценивая свою работу. Рисунок был точен в пропорциях, технически выверен и в то же время отражал тусклое освещение внутри здания. Герхард осмотрелся. Его больше не пугали вздохи, доносившиеся с лестничных пролетов, движущиеся в полутьме тени. Он словно готовился переместить здание вместе со спавшими в нем людьми. Это мироощущение отразилось и в рисунках, сделанных им в этот день, вдохнув в них душу. У Герхарда получились не бесстрастные технические иллюстрации – штриховкой и растушевкой он сумел передать все зыбкое и неуловимое очарование этого сооружения.

К исходу дня его стали одолевать мысли об Астрид. Он пытался отогнать одну за другой возникавшие у него идеи, призывая на помощь разум, ведь он же уедет, ему нужно назад, в Дрезден, прочь отсюда, и больше он сюда не вернется. Но сейчас, в этой церкви, дерзкие мысли расцвели с новой силой, видимо, чтобы он понял: они появились не просто так.

Колебания претерпели перерождение в уверенность. В Дрездене его ждали деньги.

Сабинка не ждала.

Когда церковь соберут там, обозначив на табличке имя Герхарда Шёнауэра, архитектурные бюро будут биться за то, чтобы заполучить его к себе. Заработок архитектора обеспечит им существование в Дрездене. И Астрид ведь хочет того же? Она попросила его еще раз нарисовать мост через Эльбу, рядом с освещенным променадом. Рядом с ней он чувствует, как растет сам, это придаст ему решимости, не только при возведении церкви, но и при планировке новых зданий, больших архитектурных проектов. Уже теперь он испытывал потребность создать нечто, что будут помнить не сто, а семьсот лет! Без нее он не художник Герхард Шёнауэр, а лишь копиист Герхард Шёнауэр.

Он должен оставить Сестрины колокола здесь. Но придется взять с собой в Дрезден что-то взамен.

Астрид как представитель легендарного рода должна последовать в Германию вместе с церковью, и, вместе ступив через порог портала, они будут повенчаны во вновь возведенной церкви. Да, и они прошествуют к алтарю – под звон церковных колоколов.

Хитросплетения страстей

Через две недели он подарил ей кольцо и попросил поехать в Дрезден вместе с ним.

Колечко, блестевшее у нее на ладони, являло собой хитросплетение медно-коричневатых металлических нитей, и Астрид увидела в нем Вратного змея в миниатюре: тоненькие змейки крест-накрест, кусающие друг друга за хвост и сплетающиеся в бесконечного могучего змея. Кольцо было сделано из тоненьких крючков от сухих мушек: видимо, он нагрел их в пламени свечи, скрутил вместе, продел в отверстия одних крючков зубцы других и выровнял кольцо молоточком. Кольцо говорило о часах невероятно кропотливого труда, и она увидела в нем доказательство того, что мысль о необходимости сделать это кольцо не поколебалась и не побледнела в нем под воздействием разума, а, напротив, устояла и окрепла. Кольцо немного кололось, когда она надевала его – это все из-за зубчиков, которые он разгладил не до конца, – но оно было так затейливо соединено, что оставалось круглым и не разъезжалось, хотя и не было запаяно. Астрид не могла понять, как он сумел создать такую красоту из того, что было предназначено для совершенно иной цели. Так она и сказала ему и увидела, с каким нетерпением он ждет от нее ответа на совсем другой – главный – вопрос.

– Ну, говори, – сказала она.

Но он заговорил по-норвежски, и она, немного помедлив, взглянула ему в глаза.

– Скажи по-немецки, – попросила она.

Когда он заговорил, у нее мурашки побежали по спине. Он пришел к ней, он пришел сюда, в восторге от клюющей форели, тишины и звезд, таких ясных здесь. Он рассказал, что в Дрездене небо не такое звездное, потому что темнота там не такая плотная.

Она поднялась на мысочки и поцеловала его.

В Кристиании тоже наверняка есть уличные фонари, но зачем мечтать о ней, если можно мечтать о Дрездене? Дa, пусть уж уличные фонари в Дрездене, если на то пошло. «Я погашу Большой Ковш ради лучика газовой лампы, я укрою тьмой Большую Медведицу ради того, чтобы меня целовали под уличным фонарем».

Те два раза, когда к ней сватались раньше, в их дом в Хекне набилось полно народу. Каждый из женихов робко приоткрывал дверь в комнату, где ждали десять-пятнадцать человек разного возраста, и, запинаясь, путаясь в умных словах, высказывали желание переговорить с ее отцом, и все сразу понимали, какое дело привело парня туда.

С Герхардом Шёнауэром, сказавшим «я люблю тебя» по-немецки, было по-другому.

Любить. Этого слова в ее диалекте не было; никто и никогда в Гудбрандсдале не мог произнести его, не почувствовав себя обманщиком, да и она сама никак не могла выдавить его из себя. Оно раздувалось во рту и не хотело возвращаться в легкие, оно звучало не по-настоящему, оно было слишком громким и не отвечало ее натуре. Да, она могла показать любовь делом и жертвенностью, но выговорить это слово было невозможно.

Но боже, до чего же красиво оно звучало на его языке! Да и вообще: какой звучный этот немецкий язык! Когда он как-то рассердился, она слышала, как звенели и сверкали звуки в слове nein – «нет»! Слова выстраивались в горную цепь с остроконечными вершинами, но если содержание приятное, то нет ничего милее немецкого, а когда он произносил по-немецки «Сестрины колокола» – Die Schwesterglocken – и называл ее «фройляйн», в этих словах открывался вид на согретые солнцем склоны долин, а его голос был как трава на этих склонах – мягкая, нежная муравушка, склоняющаяся под летним ветерком, послушная ему, а потом выпрямляющаяся в ожидании.

И как Герхард Шёнауэр сказал «да», когда она попросила его оставить колокола в Норвегии, как они отвечали друг другу в унисон; так и она дала ему ответ в унисон с его «да».

– Дa, – сказала она. – Я поеду с тобой в Дрезден. Дa.

* * *

К вечеру она вернулась домой, поглаживая на пальце кольцо, у которого не было ни начала, ни конца, как не было их у змея, образовавшего это кольцо: не разобрать, которая из голов кусает себя за хвост, и голов этих не сосчитать.

Она повернулась в постели, покрутила кольцо на пальце и представила, что рядом не подушка, а Герхард Шёнауэр.

Ни один мужчина не видел ее наготы. Она и сама не видела себя нагой, всю целиком. Дома у них имелось только одно зеркало в полный рост, в прихожей. Все в ней трепетало и замирало, и ей хотелось, чтобы он ее увидел.

«А ты разве не прекрасен, – подумала она, – когда ты, вскинув глаза к небу, принимаешься листать словарик и шевелить губами, думая, что я не вижу; когда ты пробуешь самостоятельно произнести норвежские фразы и тебе не терпится поскорее выучить их, а «р» у тебя, хоть убей, получается таким беспомощно картавым, и ты слишком тянешь «а».

На листах альбома проступили очертания Дрездена; потом он изобразил Мемель, изобразил родителей и братьев, квартиру, которую они с Астрид займут в Нойштадте, освещенный газовыми фонарями променад на берегу Эльбы. Потом, воодушевленный любовью, он принялся набрасывать картины их будущей жизни, заполняя один листок за другим. Рисовал он молниеносно, а все равно получалось красиво. Рисунками он выражал то, что хотел бы сказать ей, но не умел облечь в слова. Искусно и в то же время просто он показал ей, о чем мечтает: вот их кирпичный домик с верандой; а вот они вместе, Астрид в красивом городском платье с забранными кверху волосами; вот Астрид в постели с разметавшимися волосами и призывной улыбкой. Это уж слишком! Астрид потянулась к листку, собираясь вырвать его из альбома, но рисунок был так хорош, что она передумала. Остальные рисунки были вполне пристойными и еще более романтичными.

Когда рассказать матери и отцу, что она собирается уехать?

Они просто упадут.

Или нет. Наверное, обрадуются, что она выходит замуж. Все три брата матери уехали в Канаду. Многие уезжают отсюда, теперь ее черед. Она будет скучать по Эморту. По горному пастбищу. По коровам.

Астрид не стала задумываться о том, что все может сложиться иначе, отогнав неприятные мысли. Где-то в мире ее ждет что-то хорошее. С Герхардом она найдет то, что ищет, что бы это ни было, и будет держаться за обретенное, делать все, чтобы сродниться с ним.

* * *

Как-то вечером, по пути к озеру Лёснес, где Герхард хотел порыбачить, он рассказал ей, что скоро закончит рисовать церковь. Шли лесом, чтобы их не увидели вместе.

– Там есть где-нибудь мелководье? – спросил он. – Чтобы можно было зайти в воду подальше от берега и попытать счастья там?

Кивнув, она показала рукой на другую сторону озера:

– Там из него вытекает ручей. Чуть левее сложенных на берегу лодок. Но я с тобой не пойду. Мы там будем на самом виду.

Она проводила его до того места, где между стволами деревьев замелькала водная гладь, показала ему, как выйти к отмели, а сама устроилась в укрытии деревьев и наблюдала за ним издали. Герхард бродил в холодной воде, засучив черные брюки до колен, а рукава белой рубахи закатав по локоть, и отливающая коричневым удочка пошла снова и снова выгибаться тугой дугой, бледно-желтая леска скакала в воздухе и выписывала буквы на фоне неба.

* * *

Тем же вечером под покровом темноты она пришла к нему в домик на пасторской усадьбе. Окошко он занавесил своим пальто, а дверь запер.

– Позволь, я снова нарисую тебя, еще лучше нарисую, – попросил он.

Слева от нее он поставил сальную свечу, и собственный профиль она представила себе именно так: солнечная сторона и теневая сторона, а граница между ними – линия, проведенная сверху вниз по середине лба, носа и рта.

Она была одета, но ей казалось, что он видит ее сквозь одежду; и она его видела так же.

– Раньше я думала, – призналась Астрид, – что объяснение есть всему. Но чем больше я силюсь понять, тем меньше понимаю.

– Есть одно стихотворение, – сказал Герхард.

– Какое стихотворение?

– Как раз об этом.

– Я вообще почти никаких стихов не слышала, – вздохнула она.

– «Прекрасно то, что мы видим, – сказал он, – еще прекраснее то, что мы знаем, но далеко превышает своей красотой то…»

– Постой, – попросила она. – Говори по-немецки.

– Я не совсем точно помню слова.

– Не важно.

– Schön ist, was wir sehen. Noch schöner, was wir verstehen. Am schönsten aber, was wir nicht fassen können.

Они задули свечу и улеглись рядом, накрывшись полостью. Чуть в стороне от пасторской усадьбы бежал ручей, вышедший в половодье из берегов. Они лежали и прислушивались к журчанию талой воды.

Потом он принялся ласкать ее, а она – его. Руки забегали по спине, по бедрам, вверх и вниз по животу. Она обнаружила, что, когда касается его тела возле бедер, он начинает шумно дышать, и продолжала свои изыскания, пока оба они не потеряли власть над собой.

* * *

Поутру снова выпал снег, засыпав весеннюю землю белой крошкой.

– Мне домой надо, – сказала она. – Но лучше, чтобы он не увидел моих следов.

Герхард отворил дверь и на руках донес ее до опушки леса, где снег ложился на ветки, а до земли не долетал. Опустил ее на ковер из прошлогодней листвы, и она ланью бросилась в чащу. На бегу она бормотала молитвы, обращенные к Богу, и изводилась мыслью, что их с Герхардом видели.

Астрид проснулась на заре нового трудового дня. Потрогав кольцо, спрятала его.

Выпавший ночью снежок растаял еще до полудня: в тот день весна прочно заявила о себе. Солнце припекало, как в разгар лета, и в полную силу вступила весенняя страда. Ни дюйма земли на участках нельзя оставлять необработанными, и, куда битюгу не добраться из-за крутизны склонов, комья земли приходилось разбивать мотыгой, а потом разравнивать вручную. Перекусить в полдень, передохнуть, а после еды – назад, работать. Голые пальцы в холодной земле. С трудом тянущая груз коренастая лошадь. Походы за молодыми веточками. Вымя беспокойной коровы, ее прохладные сосцы в намытых дочиста пальцах; тонкий звон молочной струи о деревянное донце, он становится громче по мере наполнения ведерка.

Возле церкви – увлеченный своей работой человек то заходит внутрь, то опять выходит на воздух.

Напольные часы в пустой парадной гостиной тихо тикают, приближая неизбежное.

От удара и от болезни

Обычный вопрос, возникающий, когда требуется спустить с высоты крупный предмет: как же его ухитрились туда поднять? С тех пор как Сестрины колокола водворили на колокольню, – вероятно, подняли при помощи четырех люков в полу, которые, будучи откинутыми, образовывали своего рода опрокинутую вниз шахту, – прошли сотни лет. Позднее для звонаря сколотили специальную площадку, которая каким-то необъяснимым образом не опиралась на каркас, но была подвешена за опоры где-то выше, очевидно, рядом с тем местом, где были зацеплены колокола.

И вот теперь Герхард Шёнауэр стоял, всматриваясь в эту точку. Он впервые взобрался на колокольню и взглядом постоянно возвращался к колоколам, туго обернутым несколькими слоями парусины и крепко обвязанным веревками.

Это она затянула узлы.

Герхард смотал одну из колокольных веревок в бухту, но, когда занес нож, чтобы отрезать ее от поперечины колокола, от ветра с громким стуком захлопнулось одно из оконцев. Он распахнул его снова, отложил нож и решил лучше открутить крепление веревок.

Наверх поднялся старый Боргедал. Он произнес «ага» и сказал, что упаковать колокола было дельной мыслью. Они внимательно огляделись, выискивая, к чему бы прикрепить трос. Вокруг в разных направлениях тянулись потрескавшиеся от времени деревянные балки, разбухшие в местах соединений так, что намертво сцепились одна с другой: спрятанные под наслоениями птичьего помета, под колоссальной тяжестью конструкции, они накрепко засели в пазах – каждое бревно держалось, как коренной зуб в десне. После долгих размышлений Боргедал показал на высоко расположенную балку, сказав, что из-за протечек она начала гнить и, прежде чем спускать колокола, надо бы разгрузить ее, а для этого необходимо уже сейчас частично разобрать шпиль.

Снаружи к стрехе приставили высокие лестницы. Вверх по куполу до взмывшего в небо шпиля вскарабкался самый молодой из столяров, и стоявшие внизу зеваки, которых в этот день собралось больше, чем накануне, так и ахнули; должно быть, этот коллективный вдох было слышно и самому парню. Рассмотреть, как он ухитряется цепляться за гонт, казавшийся с земли мелкой рыбьей чешуей, было невозможно. Люди догадывались, что парень поднялся туда, намереваясь снять флюгер, верхняя часть которого уходила так высоко в небо, что была едва видна.

Один востроглазый охотник на оленей разглядел, как столяр карабкается, и рассказал другим. Из поверхности шпиля торчал ряд деревянных колышков. Они свободно сидели в пазах, парень по одному выдергивал их из пазов и ставил в образовавшееся отверстие ногу, потом плевал на кончик колышка, чтобы размягчить древесные волоконца, забивал колышки назад и двигался дальше. Должно быть, оттуда ему было видно все село, но он не помахал им рукой, и заговорить с ним никто не решился. За поясом у него были заткнуты молоток и клещи, но, когда он добрался до середины, налетел порыв ветра, и над могилами разнесся громкий треск, услышанный и зеваками, – парень закачался вместе со шпилем.

Добравшись до самого верха, он накрепко привязался, высвободив обе руки, и принялся за флюгер – красу крыши: стройный, высокий, с восемь полутораручных мечей. На высоту вскарабкались еще двое, приняли флюгер из рук паренька в свои и поразились его неожиданной тяжести. Но удержали, и вскоре он уже распластался на траве. Народ прилип к церковной ограде, не зная, что и сказать.

Всегда думали, что флюгер имеет форму петушка, а оказалось – ворона. С мощным клювом, с хищным и хитрым прищуром глаз; весь изъеденный ржавчиной и, видимо, очень древний.

Тут Герхард Шёнауэр сделал то, чего не следовало делать. Он быстро подошел к флюгеру и как бы присвоил его себе, не дав ни парнишке, ни другим столярам или зевакам времени как следует наглядеться на него: навис над ним, расставив ноги, и измерил складной линейкой, а потом бечевкой прицепил на клюв ворона ярлычок.

Послышался стук и треск ломика, и люди перевели взгляд на рабочих, балансировавших на коньке крыши с ломиком в руках. Там одновременно трудились несколько человек, и смотреть на их работу не надоедало. На землю летели куски дранки, там их укладывали в деревянные ящики, сколоченные другими столярами тут же, на месте. Старый Боргедал стоял рядом с подошедшим Каем Швейгордом, бесстрастно взиравшим на происходящее, а Герхард Шёнауэр едва поспевал записывать номера и размеры отдельных элементов. По мере того как разбирали кровлю, глазу открывалось все больше несущих балок, и он то и дело приостанавливал работы, чтобы зарисовать скрытые ранее детали конструкции. Столярам пришлось гвоздиком прикреплять ко всем демонтируемым элементам кусочки картона, на которых Шёнауэр жирным карандашом записывал шифр, а потом замазывал картонку воском, чтобы защитить от дождя, и все это заносил в журнал в соответствии с головоломной системой букв и цифр. Ближе к вечеру сквозь каркас крыши проглянуло синее небо, церковь вдруг предстала какой-то приземистой, и открылось внутреннее устройство шпиля, которое, как оказалось, состояло из неожиданно грубо отесанного, мощного столба с поперечными растяжками убывающего размера, примерно как скелет гадюки, а за ними можно было различить два замотанных в парусину колокола.

* * *

На следующее утро все инструменты оказались не на своих местах. Смотанная в бухту веревка нашлась в ризнице, а когда столяры размотали ее, то увидели, что на ней завязано семь змеиных узлов на расстоянии четверти жерди один от другого – эта местная мера длины вышла из употребления еще до подчинения Норвегии Данией, но видно было, что ею пользовались во время постройки церкви. Такие странности случались и раньше, когда в старых домах происходили какие-то судьбоносные события, поэтому узлы просто распустили и начали разбирать настил звонаря. Герхард Шёнауэр запретил использовать внутри церкви ножи, топоры и прочие режущие инструменты, так что ни пил, ни топориков у рабочих не было. Столяры попробовали разъединить места соединения, подсовывая в них выдергу, но стоило чуть нажать – и старое дерево начинало зловеще скрипеть.

Одно дело – этот отвратительный звук. Но куда более зловеще звучало дребезжание колоколов. Даже сквозь покрывшую их парусину бронза и хекнеское серебро откликались на тряску, вызванную работами, и стоило поднажать, вонзая железяку, как в церкви зависал мрачный и душный диссонанс.

К самому концу дня удалось спустить вниз настил звонаря. Потом уложили новую балку, с помощью которой собирались опускать колокола.

И тут произошло первое несчастье. Закричал столяр, затем раздался громкий хруст сросшейся и раздираемой на части древесины; балка выскочила из пазов и ударилась об пол с такой силой, что церковь закачалась. Из-под остатков купола взметнулось облако мелкой пыли и заполнило все свободное пространство, так что не разглядишь стоящего рядом. В этой пыльной мути послышался кашель, а потом надолго воцарилась тишина. Затем кто-то из столяров, с головы до ног осыпанных серой крошкой, эдакой новой общей форменной одеждой для них, теперь уж не столяров, а совсем наоборот, отважился пошевелиться, а там и с новой силой приняться за работу, словно это здание было их врагом, и по их голосам и интонациям Герхард понял, что они забыли, что находятся в церкви, и чуть что принимались смачно ругаться. В вышине невнятно гудели колокола. Стоило кому-нибудь загнать выдергу под доску и отковырнуть ее, как эти звуки откликались зловещим тремоло, выносящим приговор каждому движению, нарушавшему вековую тишину.

Герхард Шёнауэр подставил высокую лестницу, чтобы лучше видеть, как пойдет спуск. Новую балку, толстую, как опора конька крыши, специально вытесали из сосны, но, приняв на себя вес первого колокола, который, слегка раскачиваясь, опускался вниз, она слегка прогнулась. Впервые за долгие столетия колокола разлучались, и оба скорбно роптали.

За ропотом колоколов последовал протяжный скрип, завершившийся громким треском. Балка дала знать, что не выдержит, за секунду до того, как лопнула поперечина; ослабившаяся веревка невесомо зависла – и колокол рухнул вниз.

Парусина, в которую он был замотан, зацепилась за что-то и была сорвана как шкура со зверя. На обнажившемся металле заиграло солнце; Герхард Шёнауэр увидел, что колокол летит вниз, а конопляная веревка, не поспевая, вьется следом как змея. Колокол врезался в бревно, разломил его надвое и с той же скоростью продолжал мчаться вниз в том же направлении, увлекая за собой щепки и обломки досок, а потом он вдруг – все это видели – прямо в воздухе поменял курс и понесся прямо на Герхарда Шёнауэра. Тот полетел кувырком считать ступени лестницы собственным телом, колокол за ним, и так они парили в свободном падении, пока колокол не задел грубо вытесанный Андреевский крест и не застрял в нем, Герхард же с мягким стуком шмякнулся на пол.

Вместе с тучей пыли и обломками вертикально вниз обрушилась длинная и тонкая жердь, попавшая в живот молодому столяру, тому самому парню, что снимал флюгер. По полу медленно растекалась кровь, а застрявший высоко над их головами колокол издал протяжный жалобный стон, прозвучавший теперь, когда колокол звонил в одиночку, на более чистой ноте.

Больше ничего не остается

Рабочие похоронили своего товарища на хорошем участке кладбища. Сами выбрали место, сами выкопали могилу и провели церемонию по старому обычаю. Освященной церкви, чтобы отслужить службу по покойному там, у них больше не было. Кай Швейгорд провел бросание земли, но гибель рабочего так потрясла его, что он был сам не свой. Из материалов, которые предназначались для изготовления транспортных ящиков, столяры сколотили длинный шестигранный гроб и под взглядами окружающих украсили его со всем тщанием, на какое были способны, – на крышке были вырезаны великолепные узоры. Когда первая горсть земли упала на резные украшения, витиеватый узор проступил еще отчетливее, как знак того, что хоронят не просто молодого парня, а даровитого столяра.

Герхарда Шёнауэра нашли среди пыли и крови, он был без сознания. Его уложили на повозку и отвезли в пасторскую усадьбу. Он очень долго не приходил в себя, и все забеспокоились, что он умрет от жажды. Когда он наконец очнулся, горничная Брессум дала ему выпить водки от болей, а на следующий день осмотреть его и проверить, нет ли переломов, приехал доктор.

У Герхарда все болело, но его отпаивали водой и жидким супчиком, давали пригубить водки, и через несколько дней он смог вставать, хотя и с трудом. Бедра, грудь, руки у него опухли и были все в синяках, но он, ухватившись за спинку стула, сумел подняться.

Теперь он почувствовал боль в ребрах и суставах рук.

– Сегодня какой день? – спросил Герхард старшую горничную.

– Суббота.

– Никто не приходил, пока я спал?

– Кто бы это мог быть?

Пробормотав что-то неразборчивое, он с трудом выбрался на двор. Ниже по склону стояла церковь. Без крыши, без дверей. Рабочих было не видать. Высшие силы освободили их от этого дела, сообщила горничная Брессум. История про несчастный случай распространилась со скоростью шустрых мальчишечьих ног.

– Что за несчастье? – спросил Герхард.

– Столяр погиб. Самый молодой из них.

Брессум выдала Герхарду трость, и он поковылял вниз по склону. Кладбище походило не то на стройплощадку, не то на место катастрофы: прямо по могилам тянулись следы колес, а в самой церкви, в углу напротив клироса, накрепко засел колокол.

«Я уже видел тебя без одежды», – подумал Герхард, из последних сил карабкаясь по лестнице. Повсюду на матовой бронзе поблескивали царапины, заметные на фоне зеленовато-коричневого купороса. И тут он различил посвящение.

«Драгоценной памяти Халфрид и матери ее Астрид».

Его пробила дрожь. Зажмурившись, он отвернулся. У подножия лестницы валялась изодранная в клочья парусина; он сгреб полотнище в охапку и накинул на колокол, стараясь не смотреть на металл. Герхард был сконфужен и испуган – ему словно пришлось ходить за родной матерью. Болью пронзало ребра, затылок, колени, и ему едва хватило сил замотать колокол тканью.

– Ты останешься здесь, – сказал он. – Обещаю. И ты, и твоя сестра. Не держите на меня зла.

* * *

Пока Герхард Шёнауэр лежал в забытьи, Кай Швейгорд попытался найти других людей для продолжения работы. Но ни в Бутангене, ни в соседних деревнях никто ни за какие деньги не соглашался и пальцем притронуться к церкви.

Он никак не мог уразуметь, с чего это местные по вечерам принялись рассказывать друг другу истории о силе, которой обладала старая деревянная церковь. Прежние взгляды, верования и заблуждения вернулись вновь, словно появившись на опушке леса. Издревле здание церкви служило не просто молельней, но живой защитой, укреплением, не подпускавшим силы зла.

Испытать это на себе довелось каждому. Когда местные жители поднимались в горы, на охоту или к выпасам, они сразу ощущали, что на двух ногах ходят не только люди. На пастбищах жили существа, воровавшие молоко из бидонов или заводившие неглупых, обычно дойных коров в болота. В Пулле и в Осдалене хуторянам пришлось перенести только что отстроенные коровники в другие места, поскольку коровы дико мычали, артачились и брыкались. Люди решили, что коровники поставлены над входом в пещеры какой-то подземной нечисти. Хозяева разобрали строения и возвели их снова метрах в ста от прежнего места – и коровы успокоились.

В самом селе таких проблем не возникало. И понятно почему: это церковь не подпускала злые силы. Службы и слово Господне были только светом в окошке, а от нечисти защищало само здание. Кай Швейгорд уяснил, что на этом зиждется вера всех жителей Гудбрандсдала. Богу они поклонялись вынужденно, а вот свои церкви ставили высоко. И нигде это не проявлялось так явно, как в Бутангене. Теперь же, когда церковь утратила шпиль, пришлось вспомнить заветные заговоры от нечистой силы. Прося покровительства у потусторонних тварей, люди принялись выставлять на порог тарелки с кашей. Пошли слухи о том, что Кари-Воровка, баба в длинной юбке, ростом под потолок и с лицом, закрытым лохмотьями, снова стала по ночам ловить детей, оказавшихся на дороге без взрослых. Люди взялись пересказывать древние предания, в одном из них объяснялось, почему на полях вокруг церкви разбросаны белые валуны: якобы злые великаны в ярости бросались камнями в новую тогда церковь, но в конце концов смирились с тем, что разрушить ее не получается, и ушли высоко в горы, где уже ничего не растет; там они и живут по сей день. Все это давно считалось сказкой, но теперь история получила продолжение: мол, когда в церкви повесили Сестрины колокола, их звон достиг гор и разбудил горного тролля, он-то и бросил три огромных валуна, попавших прямо в Хёйстад-юрет. Сам же тролль перебрался в сторону дальних вершин Грётхёгда и Грохёгда, где до него не долетает звон освященной бронзы.

На протяжении поколений такими историями потчевали детей. Теперь же и рассудительным взрослым казалось, что в их жизнь вторглось нечто чуждое. В развалинах церкви по ночам дрались барсуки и лесные кошки, потянулись сюда из пещер и речных долин и другие существа. Старики вспомнили об обычае класть на голые камни, торчащие из воды в реках и озерах, куски вяленой свинины – съестные дары водяному лоцману, буренькому голому гному, бегавшему на четвереньках и показывавшему рыбе путь к нерестилищам. Кто знает, вдруг это и вправду так? Испытывать судьбу никто не хотел.

Кай Швейгорд замечал, что с каждым днем поведение людей меняется все заметнее. Он видел: люди никак не угомонятся по вечерам, группками скрываются в лесу, обмениваясь кивками, потом появляются оттуда по одному. Устоявшиеся христианские обычаи они соблюдать перестали. Теперь, когда у них не было церкви для проведения церемонии прощания, распоряжения Швейгорда попросту игнорировали.

«Если бы только в домах был свет, – думал он. – Если бы только в каждом хозяйстве имелась яркая лампа, в свете которой были бы видны лица и поучительные книги, я бы покончил со всеми этими заблуждениями за несколько лет». Но с заходом солнца село погружалось во тьму, как и человеческий разум, и до самого восхода повсюду заправляли неведомые силы.

В конце концов Кай Швейгорд отправился в Волебрюа испросить совета у главы управы, и один хуторянин из Хого, воспользовавшись его отсутствием, похоронил старую женщину, не поставив в известность ни пастора, ни церковного служку. Зазвал учителя Йиверхауга, который пел громче и красивее, чем когда-либо раньше, и когда через много лет Йиверхауг умер, люди все равно повторяли сказанное им тем летом: пастор, разрушивший собственную церковь, не может рассчитывать на преданность прихожан.

Кай Швейгорд вынужден был согласиться с этими словами. Ведь ему пришлось самому выносить собственную кафедру, и он понимал, что, когда наконец выстроят новую церковь, ему на долю выпадет иметь дело с затмением разума длительностью не в один, а в десять лет. Вернуть людям здравый смысл будет труднее, чем вытащить корову из трясины. А сейчас перед ним разрушенная церковь, недоверчивые прихожане и ко всему прочему нарушенный договор, поскольку, согласно контракту, именно на него, пастора, возлагалась ответственность за разборку церкви. Уже несколько недель сияло солнце, и такая солнечная погода означала только одно: скоро этому сиянию придет конец и на церковь, лишенную крыши, обрушатся дожди.

Ничего иного не остается: придется звать бергенцев.

Гроб сестер Хекне

На следующий день Кай уехал в Лиллехаммер с намерением отправить первую телеграмму – их будет еще много – в славный Бьёргвин. Вообще-то Швейгорду надлежало явиться с визитом к старшему пастору, но он, заселившись в отель «Виктория», в промежутках между походами на телеграф объедался жирной пищей. Эти обеды – свиное жаркое под сливочным соусом, наваристый гуляш и густой гороховый суп – укрепляли уверенность в том, что план его хорош и вполне осуществим. Он знал, что годом раньше разобрали деревянную мачтовую церковь в епископате Бьёргвин, наивно надеясь возвести ее позже где-нибудь в другом месте. Швейгорд написал старшему пастору епархии и спросил, не возьмется ли та же строительная артель выполнить подобное задание здесь. Стол и кров им обеспечат, лишь бы поскорее приехали.

На несколько недель Бутанген заполонили чванливые бергенцы. Они вели себя совершенно бесцеремонно, и впечатление было, что их человек шестьдесят, а не двенадцать. Вернулся к работе Герхард Шёнауэр: прихрамывая, ходил вокруг, делал зарисовки и заносил в журнал все изымаемые детали. Работами руководил дельный и шустрый мужик по фамилии Микельсен. Он говорил по-немецки, за какой-то час разобрался в системе номеров Шёнауэра и приставил молодого сметливого парнишку из Фаны заняться маркировкой материалов.

Снимали колокола они тем же манером, что и местные столяры, но, как ни странно, у них балка вес колокола выдержала, и уже вскоре Халфрид спускалась вниз, слегка покачивая боками, словно всего-то и надо было попросить ее по-хорошему. По указаниям Герхарда Шёнауэра сколотили транспортировочную клеть с восемью ручками, чтобы ее удобно было нести четырем крепким мужчинам. Они вытащили ее наружу и поставили возле наружной стены. За ней последовала Гунхильд, аккомпанировавшая спуску мрачным минором, заглохшим, когда она с глухим стуком приземлилась.

– Переставьте их в сарай, рядом с новыми колоколами, – сказал Кай Швейгорд. Взгляды пастора и Герхарда Шёнауэра встретились, и они коротко кивнули друг другу.

* * *

Теперь зевак поубавилось. Люди взяли обыкновение заглядывать сюда раз в день. Постоят, уперев руки в бока, скажут «гм» и отправятся восвояси. Кай Швейгорд поймал себя на том, что поступает так же. Хотя он и считал бутангенцев строптивыми и чудаковатыми, ему было обидно, что нагловатые приезжие справляются с тем, чего не сумели сделать сельские столяры. Но он не мог не признать, что бергенцы идеально подошли для этого дела. Мало того что они обладали опытом разборки деревянной церкви, так еще были невыносимо самодовольны и высокомерны, причем не без оснований. Они были уверены, что им любая задача под силу. Эти потомки потерпевших крушение португальских моряков и ганзейцев не верили в хульдру, не пытались глубокомысленно толковать смену направления ветра или странные звуки, долетавшие с гор. Они бесстрастно приглядывались к конструкциям здания, доходили до сути теоретических посылок, лежавших в основе этих конструкций, и всаживали ломик туда, куда требовалось. На пасторской усадьбе они вели себя как хозяева, занимали лучшие спальные места, свободно расхаживали повсюду и выводили из себя Маргит Брессум, поскольку топали по дому в грязных сапогах, а на завтрак, обед и ужин требовали рыбы.

Бутангенская церковь таяла с каждым новым днем. Через пустоты в стенах стало видно, что там внутри. Откуда ни глянь, сквозь стойки каркаса церкви просматривается блестящая рябь на поверхности озера Лёснес. Вскоре строение перестало выглядеть как церковь. Доску за доской, бревно за бревном снимали и укладывали на землю, помечали номером согласно записи в журнале, а затем отвозили в сарай. Бергенцы ухитрялись почти ничего не повредить, и вскоре Кай Швейгорд уже не сомневался: все будет в порядке.

Астрид Хекне он давно не видел. Молодых девушек в селе практически не осталось – всех отправили на горные пастбища ходить за коровами. Рановато для такой холодной весны, но, видимо, местные сошлись во мнении, что нелишне будет отослать девушек подальше от языкастых и прилипчивых бергенцев.

Швейгорд представил, как она на восходе солнца поднимается по дороге на горное пастбище с веточкой рябины в руке, и подумал, что она просто не захотела видеть, как разбирают церковь, и еще, может быть, не пожелала видеть, что он руководит этими работами. Ничего, к концу лета вернется. Село станет другим, она станет другой, и все будет так, как она пожелала.

А он приятно удивит ее новенькой звонницей.

Разборка здания продолжалась. Скоро остались одни опорные столбы, вокруг которых и была выстроена вся церковь: двенадцать высоких, грубых столбов на одинаковом расстоянии один от другого. Они тянулись к небу, и, вероятно, примерно то же наблюдали люди, когда в правление короля Магнуса церковь только начали строить. Теперь эти столбы осторожно, по одному, расшатали, высвободили из опорных лежней и уложили на землю.

Бутангенская церковь прекратила существование. Остался один пол, и никто точно не знал, что скрывается под ним.

* * *

– Пора, господин пастор.

– Хорошо, – сказал отзавтракавший Швейгорд, выходя из-за стола. – Вчера вечером все успели подготовить?

– Все как вы велели, господин пастор.

Они отворили дверь и постояли на пороге, любуясь рассветом.

– Десять гробов? – спросил Швейгорд.

– Мы сколотили двадцать, чтоб уж наверняка. Ничего, применение им всегда найдется.

Швейгорд кивнул, и они двинулись к церкви.

– Немец не мешается под ногами? Хочу проделать все без лишнего шума, и любопытствующие нам ни к чему.

– Да он вроде как спит еще, а старшей горничной дано указание весь день к церкви его не подпускать.

– Служка на месте?

– Ждет указаний. Нас всего шестеро, а масляные лампы мы начистили и залили в них масла.

– Хорошо, – сказал Кай Швейгорд. – Нас ждет очень долгий день.

Подойдя к церковному участку, он оправил сутану, поудобнее ухватил Библию и коротко кивнул Микельсену. Он представлял, что все подполье окутывает гигантская пыльная перина, серая мука забытых деяний прошлого и мерзостных обычаев, скрывающая залежи скелетов и истуканов, копившихся по мере того, как у жителей Бутангена менялись представления о вере. Больше всего пастора беспокоило, что находится в гробах, которые, как он знал, наверняка здесь обнаружат. Лучше всего поскорее рассортировать мертвецов и без лишнего шума захоронить снова. Хуже всего будет, если ночью на место будущей стройки с целью «обеспечить сохранность прошлого» заявится учитель Йиверхауг со свитой и они начнут потрясать керосиновыми фонарями.

Швейгорд задумался о том, как давно сколочены эти гробы, и принялся рыться в королевских указах, которые сохранил прежний пастор. Выяснилось, что хоронить в подполье прекратили в 1805 году, и такой указ он и сам бы издал. Не годится, чтобы здание, освященное ради поклонения верховному существу, использовалось для хранения разлагающихся тел.

Швейгорд покачал головой. Тление. Всю весну его подташнивало от навязчивого сладковатого трупного запаха, а ведь когда-то давно тела тлели под полом неделями. Из-за этого обычая страдало здоровье живых. Тогда это почему-то никого не беспокоило. Или люди были настолько привычны к смерти, что не обращали внимания на запах?

Но, поднявшись на каменную кладку фундамента, Кай Швейгорд очень удивился. За утренние часы рабочие сняли доски с трети площади пола, а пыли под ними вообще не оказалось. Грунт в основании здания походил на покрытую мелкими камешками землю, которая показывается из-под снега ранней весной, пока из нее еще не проклюнутся ростки. Подпол освещался косыми лучами бледного света. Вскоре глаза Швейгорда различили первый гроб: он посерел от старости и раскрошился по углам.

– Отойдите, – распорядился пастор.

Подвернув сутану выше колен, он по короткой лесенке спустился вниз. Подошел к гробу и положил на его крышку Библию.

– Сейчас мы перенесем тебя в другое место, – прошептал Кай Швейгорд, обращаясь к тому концу гроба, где, как он думал, находилась голова. – Покойся с миром и не тревожься.

Швейгорд в холодной полутьме внаклонку пробирался между гробами. Многие растрескались, и из них торчали обломки костей. Некоторые же сохранились настолько хорошо, что было понятно: до недавнего времени указ 1805 года просто игнорировали.

Швейгорд вернулся наверх, к рабочим.

– Можете снимать остальные половицы, – сказал он Микельсену. – И поосторожнее, пожалуйста. Все целые гробы бережно выносите наверх. Не открывайте! А ты, – сказал он церковному служке, – перекладывай кости из старого гроба в новый. По одному скелету в каждый. Если понадобится, распорядись сделать еще гробов. Работайте осторожно, но не затягивайте. Всех нужно снова захоронить до наступления ночи.

Даже бергенцы за этим занятием приутихли. Когда через кладку фундамента переносили первый гроб, он вырвался из рук у одного из рабочих и накренился. Сначала послышался перестук сыплющихся костей, потом покатился череп, глухо ударившись о ножной торец.

Такую оплошность они допустили только единожды. При переноске остальных гробов рабочие старались их не наклонять. Вокруг стояла глубокая тишина, обычная для сухой весенней погоды. Шёнауэр не показывался. Швейгорд, сходив домой, переоделся в рабочую одежду. Вместе со звонарем он ворошил граблями лежащие на земле обломки, выбирая из них монетки, амулеты и прочие мелочи, закатившиеся в щели между досками или припрятанные там на счастье.

К концу дня у церковных стен установили четырнадцать гробов, накрытых серыми покрывалами. Рядом с ними выстроился ряд свежесколоченных пустых гробов, но эти были прикрыты. Работали размеренно почти в полной тишине, так что если кто и останавливался возле ограды поглазеть, задерживался ненадолго.

Микельсен подошел к Каю Швейгорду:

– Мы последний гроб не стали пока доставать. Какой-то он… странный.

– А что с ним?

– Больно уж широкий. Будто в нем лежат два низеньких человека.

– Муж и жена?

– Да что-то он коротковат для взрослых.

– Раньше люди были ниже.

Микельсен кашлянул:

– Нам пришлось его развернуть, вытаскивая из земли, и ничего в нем… не погромыхивало.

– И что это значит?

– Но он не пустой. Тяжелый.

Кай Швейгорд прислонил грабли к кладке. Микельсен пошел впереди, направляясь к углу, где их ждали двое мужчин, стоявших на почтительном расстоянии от странно короткого гроба.

– Вишь, как хорошо сохранился, – сказал Микельсен.

Кай Швейгорд опустился коленями прямо на рыхлые комья земли. Перед ним стоял все еще крепкий, искусно выполненный гроб из гладко оструганных посеревших сосновых досок. В длину метра полтора и почти столько же в ширину. Посередине крышки выпилена маленькая дырочка. Где расположен головной конец, где ноги, было не понять, и к тому же какой-то он маленький был для гроба.

Микельсен присел на корточки:

– Сколочен из ядровой сосны. Она не гниет. Ему может быть очень много лет.

– Я вообще не уверен, что это гроб, – сказал Кай Швейгорд, потрогав пальцами деревянные колышки в крышке.

– Ну что, открыть?

Швейгорд и хотел, и не хотел этого. Словно у него в руке оказался стакан с сомнительной жидкостью. Выпрямившись, он сказал:

– Нет. Не будем их тревожить. Может быть, кости просто спокойно лежат там внутри. Давайте их похороним.

– Их?

Кай Швейгорд кивнул:

– Да. Давайте похороним их.

Рабочие не откликнулись. Кто смотрел в небо, кто ковырял землю ногой. Наконец Микельсен прервал молчание:

– Дело к вечеру, господин пастор.

– Да знаю я.

– Я что хочу сказать… Боюсь, придется ведь работать и когда стемнеет. Гробов-то больше оказалось, чем мы думали.

– Если понадобится, я тоже буду копать вместе с вами, – сказал Кай Швейгорд. – Нельзя на ночь оставлять гробы незахороненными.

До самой ночи на церковном пригорке копали и переносили гробы, и в свете масляной лампы Кай Швейгорд бросил горсть земли на крышку последнего… Странный гроб он распорядился опустить в последнюю могилу с краю, но никак не мог решить, правильно поступил или нет.

Рабочие стали вокруг, сняв шапки.

– Давайте споем «Бог есть любовь», – сказал Кай Швейгорд.

Новое поручение

Нет блаженнее тишины, чем в момент после того, как уберутся бергенцы.

Герхард Шёнауэр стоял, глядя на то место, где больше не было церкви. Припекало солнце, и он ходил в фуфайке с засученными рукавами. Березки сплошь покрылись молодыми листочками. На озере Лёснес плавали утки с утятами.

Переложив журнал из руки в руку, он пошел к сараю, где были сложены материалы. У калитки одного земельного участка ему встретились несколько сельчан. Он вежливо кивнул им, они буркнули нечто похожее на «здрассь». Жужжали комары, мухи и пчелы, сам воздух казался густым и сочным. Шёнауэр и не предполагал, что Бутанген может так прогреться, но теперь сообразил, что тепло удерживают склоны долины, образуя нечто вроде котла. Повсюду шла работа, люди сновали с инструментом в руках, лошади тащили по склонам грузы, паслась домашняя скотина, и теперь, согревшись, все как-то успокоились, перестали хмуриться.

Солнце припекало шиферную крышу сарая. Издалека чувствовался запах смолы. Шёнауэр отпер дверь и вошел. Провел ладонью по балке, украшенной тонкой резьбой, внимательно осмотрел более светлый участок в том месте, где она крепилась к другой балке, порылся в памяти, вспоминая, какой код согласно его системе следует этой балке приписать. Материалы сложили с умом: в середине оставили широкий проход, чтобы зимой было удобно аккуратно доставать и грузить на сани то, что потребуется.

В самой глубине виднелись церковные колокола. Два больших и два поменьше. Он замотал пару меньших колоколов в парусину, а к Сестриным колоколам прислонил несколько длинных досок, чтобы казалось, будто там сложено что-то совсем другое, и вышел назад.

Готово.

У другого берега озера Лёснес два мужика в лодке рыбачили на той отмели, где ранней весной он ловил рыбу на мух. Астрид тогда пряталась в кустах, чтобы ее не увидели. Они до последнего так и встречались тайком. Он знал, что сейчас она в горах, на пастбище, но слух о несчастном случае разнесся повсюду, вряд ли он не достиг и ее ушей. Но она, выходит, не считала необходимым спуститься сюда, к нему.

Герхард обернулся и посмотрел наверх. Даже он привык видеть на этом месте церковь, и сейчас ему показалось странным, что ее там нет. Он не был уверен, что в Дрездене она придется ко двору. В последнем письме Ульбрихт сообщал, что уже подобрано место для ее возведения, оно чудесное, там прекрасный сад, где растут и хвойные деревья. Рядом искусственный пруд, названный в честь королевы, и церковь тоже будет называться Карола-кирхе.

Ему стало грустно. В Дрездене мачтовая церковь не сможет быть тем же, чем была здесь. Да и сам он вернется в Германию другим человеком. Что-то будет утрачено, и как ласточке, лишившейся гнезда, ему казалось, что над кладбищем по-прежнему витает нечто невидимое глазу. В тридцати метрах над землей, где раньше возвышалась колокольня, дрожал воздух, будто пытаясь принять четкие очертания.

Астрид.

Его мысли приняли более серьезный оборот. Какая она всегда непредсказуемая, это основной тон в той поразительной смеси красок, в каких она предстает. Что касается его самого, то теперь, когда ему пришлось обходиться без нее так долго, он уверился в том, что его краски без нее выцветут. Засохнут в тюбике.

Несколько недель назад он написал профессору Ульбрихту, что разборка церкви идет наконец согласно задуманному плану, и попросил разрешения воспользоваться частью выделенных на поездку денег, чтобы посетить родителей в Мемеле и вернуться в Норвегию к тому времени, когда пора будет начинать транспортировку. Пусть эти деньги вычтут из причитающегося ему вознаграждения.

Он блефовал. Домой он не собирался: деньги требовались ему, чтобы купить Астрид билет до Дрездена.

Герхард Шёнауэр поднял лицо к летнему солнцу. Теперь ему не важно было, что за лето он износил всю одежду и обувь и чуть не умер. Главное, что церковные колокола спасены. Он сейчас здесь, здесь он и хочет быть. Спешки никакой нет. Надо пойти и отыскать ее на пастбище. Объявить о помолвке. Получить из банка ценным письмом аванс в счет причитающегося ему по возвращении в Дрезден гонорара. Купить ткань, чтобы Астрид могла сшить себе дорожное платье. А он мог бы арендовать домик на пастбище, утро проводить за написанием пейзажей, днем рыбачить, наведываться к ней, когда будет удобно: горячие любовные свидания под лиловым ночным небом. Старый Боргедал говорил, что, если погода стоит ясная и морозная, дорога по льду озера Лёснес открывается с конца ноября, когда после первого полнолуния накрепко замерзает его северная часть.

Вдвоем. Вместе по льду, в последних санях, навстречу новой жизни.

И какой жизни! Ему страшно хотелось поделиться с ней своими планами. Как это чудесно, что он мечтает разделить с ней грядущую радость!

Герхард поднялся к себе навести порядок в рисовальных принадлежностях и рассортировать рыболовные мушки. Увлекшись, он забыл о времени, и, когда спустился в столовую, Швейгорд уже заканчивал трапезу. Пастор сидел, закинув ногу на ногу, и внимательно читал письмо.

– А, это вы! – сказал Швейгорд. – Ну, с добрым утром.

Пастор подождал, пока Шёнауэр сядет за стол.

– Я получил весточку от профессора Ульбрихта. Да и вы тоже, видимо. – Он кивнул, указывая на белую тарелку Герхарда, где лежал продолговатый конверт с маркой немецкой почты, надписанный знакомым почерком.

Герхард, схватив конверт, вскрыл его столовым ножом.

– Я так понимаю, – сказал Швейгорд, отхлебнув кофе, – что нам предстоит съездить в банк. А потом вам сразу же придется отправиться в дальний путь.

* * *

«Дрезден, июль 1880 года.

Герр Шёнауэр!

Поздравляю Вас с выполнением такого непростого задания. Благодарю Вас также за прекрасные рисунки, приложенные к письму. Мы обсудили его коллегиально, донесли его содержание до придворного кавалера Кастлера и предлагаем Вашему вниманию более выгодный для Вас и более целесообразный план. Формально, для того чтобы выпуститься из академии, Вам необходимо предъявить комиссии несколько произведений искусства; нам же для обоснования значимости возведения церкви в Дрездене требуются подробные и точные изображения других норвежских мачтовых церквей. Люди должны понимать, что мы предпринимаем спасательную операцию исторического масштаба, а не просто переносим с одного места на другое случайно подвернувшееся средневековое здание. Грядущие поколения ждут этого от нас! В Норвегии в ближайшие годы снесут и другие деревянные церкви – вероятно, все, – и это необходимо задокументировать. И Вы уже догадались, наверное, – да, Вы, студент Шёнауэр, доведете до конца свершение Й. К. Даля! Ваше имя навеки останется в памяти тех, кому небезразличны искусство и архитектура.

В Лиллехаммерском банке Вас ожидает щедрая сумма на дорожные расходы. Купите пояс-кошелек, чтобы не беспокоиться на предмет ограбления. Регулярно отсылайте отчеты о ходе работы. Приступайте немедленно. Не тратьте время зря там, где Вы сейчас находитесь. Простеньких пейзажей и зарисовок крестьян с козочками у нас вполне достаточно. Вашему другу пастору мы поручили обеспечить сохранность разобранной церкви. Вернетесь туда к 1 декабря и будете сопровождать транспорт. Не забывайте, что выполняете поручение королевского дома и через посредство придворного кавалера Кастлера подчиняетесь воле королевы Каролы. Любое отступление от этого плана послужит предметом серьезнейшего разбирательства.

Искренне Ваш,

Ульбрихт».

* * *

Герхард положил письмо на стол. На другом листке незнакомым почерком был расписан маршрут предстоящей поездки. Ожидалось, что за четыре месяца он посетит семь церквей, расположенных в различных провинциях Норвегии. От одной до другой несколько дней пути.

– Похоже, нам обоим перевели денег на счета в Лиллехаммерском банке, – сказал Швейгорд. – Мне пришла плата за старую церковь, а вам, как я понимаю, поступили дополнительные средства на путевые расходы. Управляющий распорядится приготовить для нас лошадей и повозки. Ехать можно уже завтра. У вас ведь не осталось здесь других дел?

Что поделаешь

Бревенчатую стену припекало солнцем.

Из дыры в несущей стене сыроварни выскочил Черныш с мышью в пасти. Мышь была еще жива; кот выпустил ее на большой плоский камень и потыкал лапой, чтобы расшевелить. Астрид, встав, прикончила мышь поленом. Мыши страшно докучали ей в домике при пастбище, и Эморт сколотил ящик-переноску для ее любимого кота, чтобы она могла, пристроив его за спиной, взять с собой, когда отправится со стадом в горы.

Кольцо она не стала надевать. Решила, что от грубой работы оно может пострадать, и спрятала в кожаный мешочек. Маленькие крючочки царапали кожу, а без колечка стертая кожа на безымянном пальце быстро затянулась.

Поднимаясь к пастбищу, Астрид лишь раз обернулась посмотреть, как продвигается разборка церкви. От шпиля остался только каркас, гонт с крыши сняли. Вокруг церкви суетились казавшиеся издали крохотными рабочие, и все село выглядело чужим.

Коровы и сами прекрасно знали дорогу, некоторые так рвались в горы, что чуть ли не бегом устремлялись вверх по склонам, ведь их ждали зеленые луга, а еще выше – сочная болотная трава и молодые листочки карликовой березы.

В первый вечер Астрид, не закончив дойку первой коровы, отодвинула табурет и с жадностью напилась парного молока прямо из деревянного ведерка. Все последующие недели она сбивала масло, потом ела его и не могла наесться: масло с лепешками, лепешки, накрошенные в молоко, потом еще лепешки с маслом и молоко с лепешками. Раз в неделю приходил Эморт с Олине помочь ей варить сыр, и все вместе они им объедались.

Черныш опять притащил мышь. Ухватив за хвост, швырнул ее за изгородь. Тут-то Астрид и увидела, что с гор спускается мужчина с ружьем и кладью дичи. Это был Адольф с хутора Халлфарелиа. Завидев Астрид, он повернул к калитке; девушка открыла ему, и он присел, опустив кладь до земли, скинул лямки. Рога были отпилены, поэтому Астрид спросила:

– Это важенка?

– Нет, их еще рано стрелять. Могут отелиться. Это молодой самец.

– А, вот оно как.

– Самцов вообще-то тоже рановато стрелять, – сказал Адольф, – но что поделаешь.

– Да уж, что поделаешь.

– Дa, так ведь и со всем остальным.

Забитого оленя Адольф нес в деревянной раме, которую сам же и сделал; он рассказал, что две ночи провел в горах, прежде чем вышел на след дичи. Астрид попробовала поднять его ружье – тяжелое, заметила она, а он рассказал, что это у него старая однозарядная винтовка «Каммерладер» Конбергской оружейной фабрики. Астрид так щедро угостила его молоком и лепешками с маслом, что он не сумел осилить всего.

– Спасибо, Астрид, – сказал он, отирая губы рукавом. – Больше не могу, и мне как раз хватит до дома.

Они сошлись во мнении, что по пути ему наверняка будет попадаться народ, кто-то, может, и с лошадью: подвезут. Адольф собрался уходить и накинул лямки на плечи.

– Н-да, вот ее и нет больше, – сказал он. – Старой-то церкви.

– Нет, – вздохнула Астрид.

– Странно как-то без нее.

Она молча кивнула.

– Вижу, тебе не понравилось, что ее разобрали.

– С души воротит, как подумаешь, что надо будет возвращаться в село.

– А слышала, как колокол грохнулся?

– Эморт заходил, рассказал.

– Странное дело.

– Точно, странное дело.

Она спросила, успел ли он вставить новую дверь в стену овчарни.

– Успел, – сказал Адольф. – А у тебя все вышло, как ты хотела?

На это она ответила «да», но так, что расспрашивать дальше он не стал. В дорогу она дала ему большой кусок сыра. Этому арендатору была предоставлена большая свобода: невелика цена ради того, чтобы он снабжал их мясом вольных животных вроде северного оленя. Астрид чувствовала: им надо бы еще что-то сказать друг другу, чтобы он пообещал ей что-то. Однако она никак не могла сформулировать, что именно, будто мысль вылетела у нее из головы тотчас, как она осознала: эта мысль такая важная, что надо бы ее записать. Адольф, привычный к тяготам жизни в горах, забрал ружье, порох и оленину и приготовился уходить. Но прежде он снял тушу с рамы и отхватил от нее отличный кусок шейного зареза для Астрид. Она пожарила мясо на сбитом ею же свежем масле, из косточки сварила суп – свежее мясо она ела впервые после Рождества.

На следующее утро упрашивать коров выйти из стойла не пришлось. Они бросились было уплетать травку перед коровником, вовсю работая языком, но она погнала их к болотам, покрикивая и замахиваясь хворостиной. Они шли и вдыхали сменяющиеся запахи – от прохладного благоухания смолы в тени елей вокруг пастбища до горьковатого аромата проклюнувшихся в березовой рощице листочков. Скотина вольготно чувствовала себя на ровной поверхности земли и лениво слизывала росу.

Тут на Астрид нахлынули мысли о Герхарде Шёнауэре. Она надела кольцо и покрутила его на пальце.

Как неожиданно повернулась жизнь.

Но впереди ей виделась пропасть. Она пыталась представить себя в Дрездене, в Саксонии, в этой стране с другого конца Майеровского «компаньона», и вдруг будто с гор слетело на нее четкое осознание: она хочет уехать во что бы то ни стало. Но если уедет, дорого за это заплатит.

Придется проститься с матерью, с отцом, с сестрой и братьями. Неизвестно, доведется ли ей потом повидаться с ними. Пойдут шуточки про то, что она досталась Герхарду в придачу к церкви. Герхард говорил, что она станет супругой архитектора, но хочется ли ей этого? Звучит так же старомодно, как супруга пастора. И по-немецки она не говорит, и немкой не станет. Подумают, наверное: вот, мол, подобрал заморское чудо; улыбается гостям, но ни слова не понимает. И вообще, что еще там будет по-другому? Как будут проходить дни? Что изменится, если она станет супругой? И такой ли он цельный и чистый, Герхард Шёнауэр, как она надеется? Какие тайны скрываются в нем, в человеке, который рисует мир таким, каким сам хочет его видеть?

Коровы спокойно паслись, другие девушки не предупреждали о появлении медведей или волков, и Астрид отправилась назад, приветствуя попадающихся навстречу знакомых. Вокруг расстилались луга с пасущимися на них стадами, кое-где виднелись охотничьи хижины, сложенные из посеревших бревен: обычное лето на горном пастбище.

Обогнув выступ скалы, далеко внизу Астрид увидела его, в порыжелом коричневом пальто, с удочкой в руках. Он казался чем-то расстроенным: написал записку на клочке бумаги и засунул ее в щель между дверью коровника и рамой. Потом вышел за калитку и, оглядевшись, направился к ручью.

И ей стало ясно, что нужно признаться себе в главном: она обрадовалась, увидев его.

Но достаточно ли она обрадовалась, чтобы уехать с ним в Дрезден?

Он скрылся за поворотом, а она все стояла, глядя ему вслед.

Потом заторопилась дальше. Толкнула было дверь в коровник, но тут дунул ветерок, и записка, написанная Герхардом, упала на землю; следующий порыв ветра подхватил ее и унес.

«Ну, послушай! – сказала она себе. – Вон он идет, Герхард Шёнауэр! Жизнь прямо сейчас кипит, давай, вперед, в это кипение, и отдай ему весь жар, который в тебе есть».

Она побежала за ним следом и сразу почувствовала себя легко и свободно. В следующий миг она крикнула:

– Герхард! – На всю округу крикнула, не беспокоясь о том, услышит ли ее кто-нибудь еще, а потом еще раз окликнула его и помчалась прямиком через крапиву и заросли можжевельника, крикнув еще громче: – Подожди!

* * *

Через оконце в стене к ним заглянуло солнце. Астрид прижалась к Герхарду всем телом; всю ночь они пролежали так. Ей было боязно, что кто-нибудь придет, и тоскливо, потому что ему придется уйти.

– Пойдем со мной, – сказала она ему вчера. – Давай хоть один раз в доме, в тепле. Вот прямо сейчас пойдем туда и останемся до восхода солнца. На одну-единственную ночь.

Он рассказал ей, что ему придется уехать и что он не ожидал этого.

– В последнюю неделю ноября, – добавил он. – Я вернусь. Но я могу писать тебе письма.

– Не надо писем. Просто приходи потом в Хекне. Прямо к нам домой. Мы же с тобой все равно уедем.

Ночью она оседлала его, жадно и рьяно, и сделала то, о чем фантазировала долгими одинокими ночами и что оказалось и осуществимым, и радостным для них обоих. Потом они задремали, и он разбудил ее в час, какого в сутках нет, разбудил, делая то, о чем мечтал долгими одинокими ночами, а в следующий раз она разбудила его, а еще один раз был прямо сейчас, когда они проснулись.

Прижавшись к Герхарду, она погладила его по плечу и легонько сжала в пальцах его руку, руку, которая умела переносить мысли и надежды на бумагу. Астрид знала, что она лучше его умеет переносить мысли и надежды в действительность, и ее мысли вольно закружились в голове, как облачка в небе.

Вчера Герхард уговорил пастора отложить его отъезд на один день. Но на следующее утро в пасторской усадьбе его будет ждать повозка. Следующее утро превратилось в это утро, их теперешнее утро.

Они оделись, и она угостила его густым свежим молоком из бидона, принесенного из земляного подпола.

– До ноября, – сказал он.

Она кивнула, всхлипнув:

– До ноября.

И вот уже его и след простыл, а она знала, что его обуревают те же чувства, что и ее, что он и горюет, и надеется, ощущая, как их увлекает в неизвестность. Он оставил ей удочку, кошелку, в которой носил рыбу, и несколько рисунков. Все это она спрятала за шкафом, а потом вышла на солнце и почувствовала себя как сытая пчела.

Этот день на пастбище выдался теплым и тихим. Но среди ночи она проснулась.

Стояла полнейшая тишина. Астрид оделась в темноте, где только она и была источником звуков. Разожгла огонь, поставила кофейник и подождала, когда пламя погаснет. Вокруг покрытого нагаром кофейника тлели уголья.

И вот тут она почувствовала это.

Почувствовала так же, как почувствовала, что больше нет двух колоколов. Она ощутила его присутствие так же, как ощущала присутствие церкви, которой уже не было.

Внутри себя, в самой глубине, в месте, которого она никогда раньше не знала, ощутила: он побывал там.

Уходит любовь

Она чувствовала боль того, что было, и того, что будет, и когда он вошел в нее до конца, душа ее оказалась в тени свинцово-серой тучи, и это толкнуло ее влепить ему пощечину. Он резко остановился, а она неотрывно смотрела ему в глаза, напугав этим, но потом обхватила его бедра обеими руками и заставила продолжать, и не отводила взгляда с его глаз. Так они и продолжали, перестав ощущать под собой большой плоский камень. Она очнулась, когда на щеку ей упала его слеза.

Они долго лежали на камне. В этом ничего низкого, сказала она себе. Ничего низкого. Все звери спариваются на воздухе. Пусть все случается, когда случается, а не по расписанию – подобно воде в реке, устремляющейся к водопаду.

Его тяжелое тело и исходящее от него тепло, его сила – как много они дарили, вторгаясь в нее! Какую радость испытала она, позволив ему войти в нее.

Она оделась и подсела к нему.

Он сидел, руками обхватив колени. Возле Дохлого омута валялась удочка «Смаглер» работы Харди. Леска высохла. Последние три дня солнце пекло нещадно, под его жаркими лучами плоский камень обсох и согрелся.

Постепенно она пришла в себя. Все случилось так быстро, нахлынуло так безудержно и неотвратимо.

Даже если церковь снесут. Ее саму так просто не снесешь.

– Нам лучше встречаться на горном пастбище, – сказала она. – Я переберусь туда через несколько дней. Вечерами в субботу, если я останусь там одна, зажгу свечку в окне.

– А если не одна?

– Тогда слушай, где звенит коровье ботало. Ищи меня там. У нас с тобой целое лето впереди. После того как ты освободишься.

Он явно не понял ее.

– Или кричи, – сказала она. – Если саму корову найдешь.

Он примолк. Она погладила его по руке:

– Что с тобой?

– Ты не слышала? – спросил он.

– Не слышала чего?

– Мне показалось, церковный колокол звонит.

– Наверное, служба скоро начнется?

– Нет, нет. Рано еще. Вот, опять.

Они встали. Астрид вскочила так быстро, что кровь застучала в ушах, и взбежала на пригорок. Там шум воды не заглушал других звуков, и звон колоколов стал слышен более внятно и казался громче.

В самом же селе Сестрины колокола громыхали так, словно извещали об исполнившемся и предупреждали о грядущем: безумный грохот без такта и ритма, как разбушевавшийся гром, и Астрид вдруг осознала, что колокола звонят не в унисон; впервые она расслышала отчетливую разницу между ними. Звонили два колокола по отдельности, и этот трезвон не прекращался, когда они с Герхардом бегом неслись к церкви. Колокола все звонили и звонили, пока звон внезапно не оборвался.

* * *

Повсеместно царила такая неразбериха, что деревенские сплетницы не обратили внимания на их одновременное появление. Казалось, из домов высыпали все поголовно. Даже давно не встававшие с постели старцы ковыляли по дороге все с той же целью – влиться в толпу вокруг церкви. Люди теснились между надгробиями и разводили руками. Из их бессвязных выкриков явствовало, что Сестрины колокола зазвонили сами по себе. Звонили и звонили без умолку каким-то диким звоном, как припадочные, спугнув птиц с деревьев и выманив из-под каменных изгородей барсуков, бросившихся улепетывать на все четыре стороны. Завыли дворовые псы, а хуторяне, прибежавшие первыми, думали, что будет отслужена какая-то особая служба, но не могли понять, почему на кладбище никого нет и почему не перестают звонить колокола, но обсудить причины этого безобразия и попытаться найти ему какое-то объяснение было невозможно – стоял оглушительный шум. Один бывший капитан кавалерии вспомнил, что вроде было такое установление: бить в церковные колокола, если Норвегия вступит в войну. Раскинув руки, старый офицер призывал народ разойтись и довести до других известие о том, что на них движется неприятельское войско, и этот слух – война! война началась! – молнией разлетелся все на те же четыре стороны, куда разбежались барсуки, и развеян этот слух был только на следующий день. Ребятишки карабкались на каменные изгороди, старцы, прищурившись, орали друг другу в уши, а сплетницы, сбившись в несколько группок – потому что они сплетничали еще и друг о друге и жили в страхе, что сплетня обернется против них самих, – тараторили неслаженным хором.

Тем временем прибежал Кай Швейгорд со звонарем, но ни один из них не захватил ключа, поскольку оба думали, что это другой отпер дверь ключом и полез наверх звонить.

Дикий, безумный перезвон колоколов продолжался громче прежнего, вызывая сейсмические сотрясения, от которых разлетались в стороны мелкие камушки.

Когда пастор и звонарь умчались за ключами, несколько человек отважились проверить, а действительно ли двери в церковь заперты. Двери-то и правда оказались заперты, но теперь вернувшемуся с ключом Каю Швейгорду пришлось продираться к двери сквозь плотную толпу.

И тут случилось то, что сочли дурным предзнаменованием и что влило новую жизнь в дремавшее суеверие, – ровно в ту секунду, когда Кай Швейгорд вставил ключ в замок, звон колоколов затих.

Это видели многие.

Едва ключ пастора вошел в замок, ровно когда металл встретился с металлом, колокола затихли. У всех еще шумело в ушах, далекий отзвук еще пел между склонами гор и разлетался мелкими отголосками эха от вершины к вершине, и как раз перед тем, как распахнулась дверь, три женщины, у каждой из которых первенец умер в родах, услышали тяжкие вздохи, доносившиеся из-под кладбищенской земли, – так они потом уверяли.

Собравшийся народ вслед за пастором хлынул в церковь, и в общей неразберихе виновник происшествия запросто мог выскользнуть из своего укрытия и смешаться с толпой. Но эта мысль приходила в голову лишь тем немногим, кто пытался найти разумное объяснение случившемуся. Особого интереса она не вызвала.

Несмотря на переполох, Кай Швейгорд сумел отстоять службу и обуздать растерянность и панику. Церковь была уже полна, ему удалось убедить людей рассесться по скамьям, и он принялся читать давно подготовленную проповедь – это было прощание с сельской церковью. Он сравнил этот день с точкой, неприметным знаком, в котором мало кто усматривает особый смысл, но которым всегда заканчиваются самые прекрасные периоды литературных произведений.

Швейгорд шлифовал эту проповедь неделями. Она была остроумна, исполнена достоинства и вдохновения, и преподнес он ее внушительно и изящно. Он помнил ее наизусть, ведь он бесконечно репетировал ее в кабинете, где его слушателем была этажная печка. Сочиняя текст, он воспользовался наследием великих европейских клириков и поэтов, позволив себе перевоплотиться в христианского вора-джентльмена: в это воскресенье с бутангенской кафедры прозвучали слова и Мартина Лютера, и Джона Донна. Говоря о будущем, которое ожидало их церковь в чужих краях, Швейгорд рискнул даже дерзко намекнуть на обещанное христианством воскресение из мертвых, но под конец в его речи явно ощущалась горечь, в голосе слышалось страдание и душевная боль, но звучным он оставался почти до самого конца. На слове «аминь» голос у Швейгорда сорвался.

Горечь не была отрепетированной. Она подступила, когда Кай Швейгорд увидел, что Астрид Хекне сидит на скамье, где умерла Клара Миттинг.

В это мгновение он осознал, что опоздал. Не только старая церковь покидала село. Уходила любовь. Когда он закрыл Библию и дал указание звонить после службы, колокола звучали тоскливо и мрачно, и он испугался, что Господь закроет ему двери в глубины собственной души, и, в отличие от Библии, закроет их насовсем.

Повесть вторая. Падение

Еще церковь, но больше не храм

Воскресенье – день для души. Понедельник – день для работы.

Не успело взойти солнце, а они уже собрались – двадцать два жителя села, самые уважаемые мастера, молодые и удалые, старые и многоопытные. Совокупная сумма умельцев во всех ремеслах под надзором Боргедала-старшего, самого искусного на селе столяра; именно так он требовал себя величать, а не мастером-строителем, потому что этим титулом чванились городские – из Лиллехаммера к примеру.

Мастеровым предстояло разбирать церковь, которую их собратья по ремеслу, почти наверняка их же предки, возвели много поколений назад. Час ушел на то, чтобы, упершись руками в бока, трепаться и зевать по сторонам; потом они поднялись на крыльцо, оставили шапки и ножи на паперти и еще час трепались и озирались по сторонам. Пальцем никто никуда не тыкал, но кивали много. Потом вернулись во двор, разбились на тройки и принялись за работу, не начертив никакого плана ни на бумаге, ни хотя бы на дощечке.

Герхард Шёнауэр пытался уговорить Боргедала-старшего, чтобы тот объяснил им: церковь не сносят насовсем, ее соберут заново, разбирать ее нужно осторожно, внимательно следя за тем, чтобы не треснули тонко подогнанные одно к другому сочленения. Боргедал покивал, но никаких распоряжений так и не отдал. На его памяти в селе ни единого хоть на что-то пригодного бревнышка не пропало.

Как и накануне, кладбище окружила толпа зевак, но вели они себя на удивление тихо. Кто звонил в колокола, так никогда и не узнали. Ключи были у многих: у церковного служки, у Герхарда Шёнауэра, да к тому же за долгие годы было выковано немало ключей взамен утерянных, а трудно ли вскрыть замок, выкованный на той же наковальне, что и плуг? Но вот придумать правдоподобное объяснение прекращению звона в тот же момент, как ключ пастора вошел в замок, не удалось, и было ясно, что «самочинный звон» годами будет жить в памяти народной.

В летнюю пору люди располагали свободным временем. С начала лета воцарилась жара: щедро светило солнце, не прячась за облаками; уже в земле был посевной картофель и зерно, неплохой улов принесла первая рыбалка сетями. Теперь появилось новое развлечение – наблюдать за тем, как будут разворачиваться более примечательные события: многотрудный демонтаж старой церкви и возведение новой. Однако долгие годы недорода отбили у людей интерес к таким делам; они не знали радости труда, присущей их предкам. Те, кто замечал этот сдвиг в настрое людей, не решались и не умели вслух сформулировать свою мысль, мол, когда-то они умели так строить, и мы такие же, но теперь мы этого не делаем. Похоже было, что и сами строители думали так же. Да, они собирались строить новую церковь, но, конечно, намеревались срубить ее из бревен, а не возвести дощатую на каркасе.

Инструменты лежали наготове, двери сняты с петель. Все ждали сигнала начинать, как вдруг к старому Боргедалу торопливо подошел Кай Швейгорд и отвел его в сторонку. Строителей попросили подождать, а Кай Швейгорд под их недоуменными взглядами в одиночку поспешил к пасторской усадьбе.

Швейгорд забыл произвести разосвящение церкви.

В кабинете он принялся листать книгу за книгой, собственно, без особой надежды найти описание обряда профанизации. На факультете им об этом ритуале не рассказывали – невозможно же охватить в программе все. К примеру, экзорцизм они пропустили, хотя трое студентов на курсе очень интересовались этим. Хватая с полок книгу за книгой, пастор откладывал их в сторону, даже не закрыв. От Джона Донна сейчас толку не было. Строго говоря, Швейгорду следовало запросить о надлежащей в таких случаях процедуре хамарского епископа Фолкестада, но ждать ответа пришлось бы три-четыре дня.

Швейгорд положил на стол листок бумаги и открутил крышку чернильницы.

Что-нибудь символическое. Что-нибудь запоминающееся. Он невидящим взглядом уставился в стол. Ручка ждала.

«Что, если я совершаю непоправимую ошибку? – Он покачал головой. – О прощении буду просить потом».

Через четверть часа пастор вернулся в церковь с перепачканными чернилами пальцами и листком бумаги в кармане. Отыскав большую восковую свечу, под взглядами строителей опустился на колени перед запрестольным образом. Зажег свечу, поднялся и пошел туда, где под куполом церкви висела фигурка корабля – символ путей веры и верующих и, как все поняли, также символ пути, предстоящего этой церкви. Кивнув на четыре угла храма, Швейгорд произнес:

– Мы благодарим это старинное и когда-то гордое церковное здание за его служение христианской вере на протяжении многих сотен лет. Мы благодарим Господа, хранившего это здание от огня пожаров и разрушений войны, мы благодарим наш храм за то, что он принимал наши смиренные молитвы, наши чаяния и упования, давал приют таинствам крещения и литургии. Мы благодарим это церковное здание за все. И ныне я освобождаю его от этой обязанности.

Набрав в легкие воздуха, Кай поднес поближе к себе зажженную восковую свечу, которую держал обеими руками. Собираясь уже задуть ее, он спохватился и добавил:

– И мы благодарим церковные колокола, собиравшие нас на службы, извещавшие нас своим звоном о радостных и скорбных событиях. Их я тоже освобождаю от их обязанностей. – Он одним духом задул пламя свечи, и капелька воска выплеснулась ему на указательный палец, застыв по краям ногтя.

Тем самым обозначалось, что спустя семь сотен лет христианский дух покинул эту обитель.

Из церкви бережно и молча, как при выносе гроба, вытащили инвентарь, будто желая уберечь его от жестокого зрелища. Сняв шапки, осторожно, удерживая их как минимум в четыре руки, извлекли покрытые декоративной росписью святыни: крестильную купель из стеатита, статую святого Лаврентия, эпитафию немецкому капитану, неизвестно почему висевшую на стене, – все было доставлено в пасторскую усадьбу и сложено в парадной гостиной под наблюдением Маргит Брессум. Каждую четверть часа на дневной свет выносили предметы, которые сельчане привыкли видеть в полутьме, все то загадочное, чем долгие столетия по мере смены представлений о вере люди считали важным наполнять храм и что казалось неподобающим выбрасывать. С удивлением взирал народ на эти вещи, напоминавшие отпущенных из долгого заключения бледных узников, вышедших на свет божий. Здесь были коричневые гербовые львы с золотистой гривой, хранители выписанной золотом двойной монограммы короля Фредерика IV; резной корабль из центрального прохода с парусом из рассохшейся бумаги. Из-под арки перед алтарем сняли главное распятие и понесли было стоймя, пока столяры не спохватились, что очень уж это смахивает на Голгофу, и повезли его в Пасторку, уложив на повозку. Все, все, что пастор Швейгорд не включил в контракт с Дрезденом, расписные и резные предметы, переместили в парадную гостиную.

– Остальное отправится в Германию, – сказал Швейгорд. – Церковные скамьи тоже. – Говоря «остальное», он имел в виду кафедру и запрестольный образ, колонны с изображением Одина и Тора и резные украшения со скандинавской символикой. Все это предстояло перекантовать в огромный сарай на берегу озера Лёснес; сарай ранее специально арендовали для этого и привели в порядок его кровлю. Там инвентарю предстояло храниться до зимы. Приготовили ведра на случай пожара, чтобы быстро натаскать воды из озера.

– За одним исключением, – добавил Кай Швейгорд. – Если найдете свернутую в рулон ткань вроде ковра – она может быть спрятана где-нибудь под полом или на чердаке, не важно, – не трогайте ее. Прекратите все работы и тотчас же зовите меня.

Кивнув, рабочие продолжали освобождать помещение. Им было выдано двести метров парусины. Ткань разрезали на куски и заворачивали в них все, что могло сломаться или разбиться. Чтобы поднять кафедру, потребовались шесть человек. Потом настал черед запрестольного образа, такого ценного, что для него сколотили специальный защитный ящик и выложили его изнутри овчиной. Под алтарем отыскались жертвенная чаша, кадильница и серебряный кубок с гравировкой – знак того, что в подполе вместе со скелетами их могут ждать удивительные находки. Всем обнаруженным занялся несколько озадаченный Кай Швейгорд.

Церковные скамьи выносили, складывая в штабеля, а потом грузили на повозки, и Герхард Шёнауэр тщательно заносил каждую возку в журнал, чтобы в дальнейшем разместить вещи на положенных местах.

После долгого рабочего дня церковь странно опустела и выглядела голой. Каждый шаг отдавался громким, казавшимся чужим эхом. Ковер из Хекне не нашли.

Швейгорд кивнул:

– Ладно. Колокола заберете завтра утром. Осторожно спустите их и поставьте в сарае внизу, рядом с новыми, которые там уже стоят.

* * *

Но в селе поднялось беспокойство. Пока не отвезли в сарай церковные скамьи, люди как-то не осознавали значения происходящего. Похоже было на обычный переезд, и мало кто представлял, каким хлипким и аскетичным строением заменят их церковь. Люди не расспрашивали об этом, зная, что протестовать негоже да никто и слушать не будет. Никому не приходило в голову, что церковные скамьи могут не установить в новом здании, ведь на дверцах были указаны фамилии местных родов. И вот теперь скамьи перемещают в сарай, откуда их потом увезут насовсем. Одну за другой выносили скамьи, на которых читались гордые имена тех, кто на них сиживал: Флюэн, Хинн, Йелле, Хильстад, Румсос. Беспокойство переросло в ропот. Почему-то люди были уверены, что скамьи поставят в новой церкви. А все, что не было снесено в пасторскую усадьбу, означало границу между живым и мертвым.

Из-за этого Герхард Шёнауэр все чаще чувствовал на себе неприязненные взгляды местных жителей. Начать разборку церкви собирались на следующий день, и в воздухе витало напряжение, как перед казнью. В единственном чужаке, немце, видели то палача, то приговоренного к смерти.

Астрид Хекне подобные мысли тоже не оставляли. Она вместе с Эмортом и Олине стояла с краю в группке наблюдающих за происходящим и ощутила тень сомнения, заметив Кая Швейгорда с Герхардом Шёнауэром. Они вместе показались из-за церкви, жестикулируя, кивая и не замечая доносившегося из-за ограды ропота.

Астрид тоже хаживала с ними рядом, шепталась с ними, встречалась с ними.

Эти люди дышали, чувствовали, жили.

Но эти люди увозили, ломали и вообще нарушали сложившийся порядок. Это они разбирали церкви и торговали церковными колоколами. В сапогах с высокими голенищами они проходили мимо стен церкви, в которой молились все поколения бутангенских родов, эти двое словно проходили рядом с оленем, которого нужно было загнать в западню и убить, поставив на колени. Они строили планы, исполняли запланированное, и этот холодок в них, холодок, необходимый, чтобы осуществить все это, веявший от них холодок – вот это и было для нее невыносимо, потому что он отзывался болью в ее лишенной целостности душе, и каждый из них как ножом пронзал ее душу, разрывая ее на части.

Под парусиной ее собственное имя

– Все, что нужно, будет лежать на скамье, – сказал ей Герхард. – Рулон парусины и бухта веревки. Я оставлю дверь в ризницу открытой.

Строители собрали инструмент. Эморт сказал, что сегодня больше не поработаешь – ничего не видно. Олине понадобилось отлучиться в лес справить малую нужду. Астрид сказала им, что хочет в последний раз прогуляться вокруг церкви, и они ушли. Она смотрела им вслед, гадая, не заметил ли Эморт странности в ее поведении.

Люди нескончаемым потоком шли проститься с церковью, кто парами, кто группами, а кто и поодиночке. Астрид знала всех по именам и могла примерно представить, о чем они думают. Постепенно она отстала от всех и, когда оказалась одна у торцевой стены, юркнула в дверь ризницы.

Постояла несколько минут в опустевшей, голой церкви, впитывая в себя отголоски пережитого здесь покоя, праздников и торжеств – всего, что было. Она думала о несчетных прихожанах, сиживавших здесь, – об Эйрике Хекне и обо всех в их роду до него, обо всех тех, чьи имена забылись. Сестры Хекне тоже приходили сюда, наклоняясь в дверях. Каждый житель Бутангена оставил здесь частицу души, и ей казалось, что эти частицы терпеливо собрал кто-то незнакомый, кто все еще находился здесь, внутри, и кто преобразил все вздохи и весь шепот, всю тоску и все счастье прихожан в прозрачную дымку пыли, игравшую сейчас в лучах света из высоких окошек.

Это вынудило Астрид задуматься: возможно ли переместить церковь в Дрезден? А переместить в Дрезден бутангенскую девушку?

«Но я дала ему слово, значит, так тому и быть».

Она зажала рулон парусины под мышкой и пробралась наверх по скрипучим ступеням, мимо темных углов, пахнущих ветхостью, хватаясь за деревянные перила, от которых исходил запах застарелого пота. Ее ладони тоже пахли потом. И вот она уже на колокольне: осторожно раздвигает ставни, чтобы впустить вечерний свет.

Сестрины колокола ждали ее.

Два темных купола, две веревки, прикрепленные к перекладине сверху колоколов, канаты, уходящие в люк, в бесконечное пространство церкви. Серебряная бронза, готовая воспринять малейшее колебание воздуха.

Астрид глубоко вдохнула.

– Не звоните, – тихо бормотала она. – Смилостивитесь надо мной, не звоните, не шумите.

Астрид оглянулась. Провела рукой по колокольной веревке, и ей привиделось, что в светло-серую коноплю вплетены рыжеватые волоски. Значит, она где-то рядом. Да, в ней недостаточно жизни, чтобы показаться, чтобы открылись глаза, шевельнулись губы, но она присутствует здесь душой, следит за происходящим и размышляет об этом.

Астрид присела на корточки, чтобы отцепить язык колокола. Чувство было такое, что она высыпает порох из ружья. Подняла руки к своду колокола, но тут же опустила. Еще раз спросила себя, вправе ли она лишить колокол способности звонить.

И все-таки она решилась. Задрала руки кверху и почувствовала, как ладони прикоснулись к холодному металлу. Вскоре язык, тяжелый и холодный, как гиря безмена, всем своим весом лег в ее руки. Он был подвешен на металлической штанге с изогнутым крюком на конце. Астрид приподняла язык и сняла с крюка, но нечаянно задела им о стенку колокола. В воздухе поплыл низкий гул. Постепенно меняя тональность, звук стих, и она подумала, что если бы он был видим, то походил бы на капающую в воду кровь.

Астрид спустила язык вниз. Штанга колебалась из стороны в сторону, будто она держала в руках молот тяжелым концом кверху. Однако Астрид все же удалось извлечь ее, не поцарапав колокол. Она положила штангу на пол и тяжело выдохнула.

Налетел порыв ветра, и ее закачало. Здесь, наверху, даже самый ничтожный толчок обретал многократную увеличенную силу; перекрестья каркаса шептали при каждом дуновении.

Астрид отерла пот с ладоней, отсоединила язык второго колокола и уложила его так, чтобы было понятно, от какого он колокола. Потом раскатала парусину, привязала ее одним углом к крюку на верхушке Халфрид и попробовала обмотать колокол свободным концом полотнища. При этом Астрид придерживала его за край и старалась не совершать резких движений, поскольку иначе колокол начинал мелко вибрировать. Однако когда Астрид дотянула ткань до половины, парусина соскользнула, открыв надпись «Астрид». Девушке все же удалось обернуть колокол, прикрыв собственное имя, и она подумала, что вряд ли кто-нибудь в целом мире совершал подобное и что она даже врагу не пожелала бы такого.

«Как все быстро меняется»

Кая Швейгорда замучила бессонница. Лето было в разгаре, а ему мерещилось, будто постель овевают ледяные вихри. Воздух налетал порывами, словно какое-то высоченное ледяное создание махало крыльями. Шерстяное одеяло стало казаться неприятно грубым; кожу раздражали жесткие волоски, тоненькие и пронырливые, как лапки насекомых.

Кай спустился на первый этаж, не накинув поверх ночной одежды даже пиджака. Он отворил дверь в яблоневый сад, желая посмотреть, какая погода. Нигде в доме не горел свет, и всюду царила непроницаемая темень – как внутри, так и снаружи. Швейгорд понял, что вышел за порог, только ощутив прохладу.

Яблони отцвели. Он прошел между ними и встал лицом к кладбищу – церкви не было. На земле валялись оставшиеся на ее месте обломки. Все монетки и другие диковины, найденные под полом, он сложил в шкатулку, которую хранил в кабинете. Звонарь по наитию полез пальцами в ямы, оставшиеся на месте столбов, и нашел там маленькие пластины золотистого металла. Их очистили от земли, и оказалось, что на них вычеканены языческие изображения: занесший руку воин в шлеме, свадьба великана и человека.

Швейгорд сообразил, что тут с незапамятных времен поклонялись богам. Здесь располагалось место жертвоприношений, капище может быть. Возможно, чтобы освободить место для мачтовой церкви, снесли языческий алтарь и положили под столбы эти пластины, так что колонны храма новой христианской веры покоились на скандинавских древностях. Или это сделали, чтобы церковь не выпускала прежнюю веру на поверхность?

Не важно. Семьсот лет назад пастор, должно быть, говорил то же самое. «Мы не можем возвести новый храм на худшем месте, чем то, где стоит старый. Сносите!»

Ида Калмейер написала Каю в письме, что «понимает». Письмо было столь же немногословным, как и то, в котором она соглашалась на помолвку. «Ну что ж, – подумал он. – Вернись-ка ты к своему служению, Кай Швейгорд. Дел невпроворот. С любовью или без любви».

В глубине дома скрипнула дверь в комнату старшей горничной, потом из кухни приглушенно донеслись привычные звуки.

– Горничная Брессум!

– Чё пастор пожелают в такую рань?

– Пожелают хорошую тарелку бекона с яйцом и жареной картошки.

– Ясно. Немец уехал, будете теперь изрядно кушать.

– Немец тут абсолютно ни при чем. И кстати, на будущее: кофе заваривайте покрепче. Две горсти бросайте.

– Две горсти на один кофейник?

– А конюху передайте, чтобы к девяти запряг мне двойку и чтоб возница меня ждал. Отправляюсь к господину Гильдеволлену.

* * *

Он придавал большое значение этому визиту, и не без причины. Тех же рабочих, которых первоначально привлекли к разборке старой церкви, подряжали возводить и новую. Но в возникшей неразберихе эта договоренность как-то забылась, и один из местных землевладельцев, Уле Асмунд Гильдеволлен, воспользовался этим и перехватил лучших строителей села для постройки собственного нового дома, да еще выторговав для себя лучшие условия.

Хутор Гильдеволлен был, пожалуй, самым зажиточным хозяйством в Бутангене. В свое время его границы определили по старинке: нового поселенца высадили из лодки с одним топором и огнивом – и тот в одиночку побежал вверх по склону от озера Лёснес, разводя костер за костром и тем самым обозначая свои владения. Но, собираясь отхватить побольше земли, недостаточно обежать большой круг, раскладывая костры; нужно еще носиться между кострами, поддерживая в них огонь, потому что граница считалась установленной только с приходом темноты, к тому же нет смысла набирать земли больше, чем та, на границе которой владелец в состоянии поддерживать огонь. Участок, позже ставший хутором Гильдеволлен, представлял собой огромный прямоугольник, ограниченный озером и вереницей костров, тянущихся до отвесных скал над селом. Этот подвиг остался непревзойденным.

В нынешние времена Гильдеволлен восхищал длинной аллеей белой черемухи, ведущей к жилым домам. Вырастить черемуху в Бутангене было непросто, но хозяин знал один старинный секрет. В его роду привыкли не мелочиться: хозяин велел выкопать с каждой стороны аллеи девяносто ямок и заставил всех работников добавлять в овсянку ягоды черемухи. Эти ягоды содержат немного яда, вызывающего легкое расстройство желудка. Откушав, люди стремглав неслись к ямкам опорожнить кишечник, а потом закидывали экскременты землей. Пока не были засажены и удобрены все 180 ямок, такую кашу подавали каждый день, и к концу лета проклюнулись ростки черемухи.

По этой цветущей аллее Кай Швейгорд и примчался в это утро в свежевыкрашенной пасторской бричке, запряженной парой местных гнедых рысаков. Чисто одетый возница описал круг вокруг флагштока, а потом попросил оказавшегося рядом мальчика привести Уле Гильдеволлена.

На открытой солнцу площадке с великолепным видом на озеро Лёснес шла стройка. Рабочие отвлеклись, приветствуя приезжих поднятием ладони к шапке, и остались стоять. Швейгорд видел, что здесь сделано уже много. Из аккуратно обтесанного гнейса сложен фундамент, а бревенчатый сруб уже доходит строителям до плеч. По традиции они клали его из только что срубленных и окоренных бревен, и желтая сосновая древесина блестела на солнце.

Но Уле Гильдеволлен не вышел встретить пастора, а передал, чтобы тот вошел в дом. Позже Швейгорд узнал, что хозяин хутора вовсе не собирался осадить его, он просто сидел и слушал байки Трунна Стенумсгорда о том, как у него прошли выходные дни. К нему на хутор заявился ленсман округа Эйер, намереваясь разогнать гулянку по поводу удачной сделки, но напился сам и закинул шапку Эйнара Гарверхаугена на крышу. Когда мальчик сказал Гильдеволлену, что приехал пастор и просит хозяина выйти к нему, Стенумсгорд как раз добрался до середины своей истории и заслушавшийся Уле Гильдеволлен отмахнулся от мальчишки, не вникнув в его слова.

Кай Швейгорд вскипел. Впоследствии эта вспыльчивость служила ему когда на пользу, когда во вред, но на этот раз он взорвался не хуже специально подготовленного динамита. Голосом последнего человека на Земле Швейгорд возопил, что если Уле Гильдеволлен сию же секунду не выйдет к нему, то он отходит его палкой! И голос пастора прогремел на весь двор.

На землю с грохотом скатилось тяжелое сосновое бревно. Восемь плотников застыли на месте, разинув рты. Уле Гильдеволлен вышел и извинился, и после недолгой дискуссии возле флагштока договорщики ударили по рукам: рабочие вернутся к Швейгорду. Сначала десять человек, чтобы уложить фундамент, а затем и остальные, как только это будет возможно.

– В любом случае, прежде чем вставлять окна и двери, сруб должен с год просохнуть и дать осадку, так ведь, господин Гильдеволлен?

– Да, так.

– Значит, договорились, – сказал Кай Швейгорд.

* * *

На следующий день, когда предстояло разметить фундамент для новой церкви, объявилась еще одна проблема. Лучшие места для захоронений располагались прямо возле церкви. За несколько сотен лет многие семьи выплатили крупные суммы, и теперь их фамильные усыпальницы размещались именно здесь. На массивных замшелых надгробиях значилось до тридцати имен, но сейчас следовало было убрать эти могилы, чтобы освободить место для церкви большего размера, то есть просто-напросто выкопать из земли останки и перенести в другое место.

– Деваться некуда, – сказал Кай Швейгорд.

Довольно скоро к нему заявились восемь владельцев хуторов, которым в жизни никто не сказал слова поперек. Двое были настроены решить дело полюбовно – скажем, поместить на стене новой церкви таблички, ведь и на самом деле окажется, что почившие предки захоронены под полом новой церкви. Шестеро других отказались перенести надгробия на предложенный Швейгордом пологий солнечный склон. Дело в том, что слухи об этих планах уже дошли до сельчан, и они злословили по поводу того, как лучше назвать это место – Курган богатеев или Денежная горка.

Швейгорд подвел всех восьмерых к фундаменту церкви. Могилы придется перенести в другое место, иначе новая церковь получится не больше старой.

– Это необходимо, – подчеркнул Кай Швейгорд.

Хуторяне стояли молча, сложив руки на груди. Швейгорд огляделся. На кладбище царил – как бы это сказать – совершенный бедлам. Деревянные кресты сильно разрушились, каменные надгробия покосились из-за ежегодного оттаивания мерзлой почвы. Поверхность земли была изрыта кочками и ямками, поскольку десятилетиями люди распоряжались здесь по своему усмотрению. Мало кто копал достаточно глубоко, никто не следил за тем, чтобы могилы располагали ровными рядами, а некоторые из них даже не были ориентированы на восток.

Швейгорд кашлянул:

– Но вы правы, господа. Давайте перенесем ваши захоронения чуть дальше, но чтобы они по-прежнему оставались возле стен церкви. Нет необходимости отказываться от всего, что заведено издавна.

Хуторяне переглянулись. Казалось, они не верили своим ушам: это действительно Швейгорд сказал?

– Но как пастор собирается это осуществить? Мы что, должны мертвецов перенести?

– Мертвецы давным-давно обратились в прах, и прах этот мы не тронем. Мы почитаем их память, а не прах. Мы начертим для кладбища новый план, с более строгим порядком установки надгробий. Чтобы они располагались ровными рядами, между которыми будут дорожки.

* * *

В следующие недели заложили фундамент, привезли хорошие лесоматериалы с вертикальной пилорамы возле Брейя, а чуть в стороне, на крутом склоне, где росли повислые березы, шесть человек с тесаками возводили красивую звонницу. Колокола собирались подвесить под самой крышей, внутри квадратной клети с крупными отверстиями, чтобы ничто не препятствовало полету звука; а вот о том, для чего будут использовать обширное пространство под колоколами, не упоминали. Сельский кузнец выковал дверные петли и непревзойденный по крепости и красоте узоров замок, и его очень удивило, что ручку двери и перила по настоянию Швейгорда заказали из латуни; их должны были привезти аж из Хамара.

Плотников, которым предстояло строить новую церковь, ждала более объемная, но менее вдохновляющая работа. Рассматривая чертеж, они задавались вопросом: не простоватой ли выйдет эта церковь? Какая-то она… голая?

Как бы то ни было, вскоре над селом вовсю стучали молотки. Во время дождя ручейки увлекали между надгробиями опилки, в солнечную погоду ветер доносил свежий сосновый аромат. Через несколько недель каркас был готов и на облака щерился зубьями, как у пилы, ряд стропильных ферм.

– Как все быстро меняется-то, – сказал маленький мальчик, наблюдая за строителями. Он не догадывался, что именно это многих и пугает.

За оградой церкви собирались пессимисты, делясь мрачными предсказаниями. Любой неточный удар молотком, любой синяк на пальце, любое исчезновение лезвия пилы они с жаром толковали как дурной знак. Но Швейгорд строго одергивал их. Он попросил Боргедала проследить, чтобы во время работы столяры не произносили никаких заклинаний, сам же занимался своими церковными делами во временной часовне, оборудованной в парадной гостиной усадьбы. Там он венчал пары, по понедельникам, как всегда, выдавал премии за отстрел хищников, и теперь его больше не называли новым пастором.

Каждый день он приходил посмотреть, как продвигается стройка, и так же внимательно следил за работой церковного служки. Надгробия установили ровными рядами в соответствии с новым четким планом. Строго говоря, стояли они не точно над соответствующими могилами, а поскольку записи, где кто похоронен, никогда не велись, да и обычай посещать могилы здесь не прижился, то никто особо и не протестовал, кроме разве что возмущенно ворчавшего учителя Йиверхауга, но на Швейгорда его протесты действия не возымели.

Землю на кладбище выровняли, подняли повалившиеся надгробия, о которые люди постоянно спотыкались, и к концу лета Кай Швейгорд смог наблюдать ранее невиданную картину: вдову, навестившую могилу мужа. Приговаривая что-то, она положила к надгробию букетик из цветков водосбора и листьев папоротника, потом подошла к кресту на могиле утопшей дочери и оставила там связанные ленточкой кувшинки, собранные, наверное, на берегу озера.

К приходу осени новое здание обрело очертания церкви; стены светлого дерева светились в окружении золотой листвы. Но удары молотка звучали уже не так методично – многим строителям пришлось отвлекаться на сбор урожая, а для них важно было делать свое дело хорошо, а не второпях. Когда же к октябрьским холодам картошка была выкопана, зерно сжато, все убрано в амбары, стройка продолжилась. Но Кай Швейгорд все чаще в эту осеннюю пору спрашивал себя, почему же не появляется Астрид Хекне.

Поперечина

Удивительно быстро настала осенняя темень. А внутри этой темени проросла другая тьма; такая не уходит со светом дня. Астрид погрузилась в ночной мрак, зная, что эту тьму не разгонят даже дрезденские газовые фонари.

Теперь она все чаще вспоминала, и с каждым разом все отчетливее, тот вечер, проведенный с дедом. Этот вечер отчасти сам забылся, отчасти сама Астрид старалась о нем не вспоминать, потому что дед тогда повел себя довольно странно, непривычно, несговорчиво. Но ей вдруг вспомнилось, что́ одна сестра сказала другой. Астрид сложила руки на животе и поняла, почему это вдруг ей вспомнилось. «Когда коврик соткан будет, обе мы вернемся в люди».

Она знала, что есть способы разузнать о нерожденном ребенке, но только в лунную ночь.

Сегодня луна светила ярко.

Прошмыгнув между прачечной и сеновалом, Астрид углубилась в лес. Хутор был по-вечернему сумрачен и безмолвен, животные притихли. Она шла местами, где ее никто не мог увидеть. Осторожно перешагнув ручеек, вышла на дорогу над селом. Прибавила шагу и перестала оглядываться. Узкая дорога запетляла между высокими елями. То налетал, то стихал ветерок, и в такт ему луна скрывалась за облаками и снова выглядывала из-за них. Когда луна пряталась, Астрид, чтобы не сбиться с пути, приходилось искать взглядом просветы между верхушками елей.

В какой-то момент она растерялась, не понимая, куда двигаться дальше, хотя бывала в этом месте много раз. Вспомнила про Кари-Воровку, которая могла неожиданно появиться из леса. Раньше Астрид смеялась над теми, кто верил в это.

Немного не дойдя до развилки, она услышала журчание ручейка и поняла, что почти на месте. Взяла чуть влево, пошла против течения и очутилась на лесной опушке, где стоял бревенчатый домик. Она приготовилась постучаться, но не успела: Фрамстадская Бабка с сальной свечой в руке отворила дверь:

– Пришла Астрид Хекне.

Астрид кивнула, не поднимая глаз.

Молодые девушки приходили сюда в одиночку и по одной-единственной причине: беременность. Сельская повитуха была стара, как вековая сосна, и умела лечить травами. Мучающимся головной болью она обычно советовала пить отвар коры ивы. Непонятно почему, но помогало. Говорили, будто она знает, как остановить жизнь, пока она еще не родилась, но неизвестно было, случалось ли ей применить это знание на деле. Одно точно: эта повитуха приняла в их перенаселенном селе большинство новорожденных. Одни считали, что на ее счету сотен пять родов, другие – что гораздо больше.

Подруга Астрид забеременела в пятнадцать лет и отправилась к старухе, чтобы избавиться от ребенка, пока не поздно. Но Фрамстадская Бабка наотрез отказалась – слишком опасно: придется рожать, занести ребенка в церковную книгу вместе с другими незаконнорожденными и всю оставшуюся жизнь замаливать грех. В день своего шестнадцатилетия девушка родила сына, которому теперь было четыре года. Замуж она так и не вышла, а Фрамстадская Бабка никому не проболталась, кто его отец. Когда повитуха принимала роды, какими бы затяжными они ни оказались, все проходило без ругани и суматохи. Стоило ей показаться на хуторе, и все с облегчением переводили дух. Ей удавалось спасать даже тех женщин, у которых ребенок шел поперек. Как она это делала, никто не знал, потому что в самые трудные моменты она всегда требовала оставить их с роженицей наедине, и чаще всего через час-два слышался крик, дверь открывалась – и за дверью ждала бледная и вспотевшая мать с младенцем у груди. Но, бывало, крик так и не раздавался, тогда повитуха молча уходила с хутора с отяжелевшей акушерской сумкой, и никто не отваживался лезть к ней с расспросами. Оставалось только свыкнуться с этой тишиной.

* * *

Теперь же Фрамстадская Бабка подошла к прялке и принялась прясть, раскачиваясь всей верхней половиной тела.

– Слыхала я, будто можно узнать, мальчик это или девочка, – сказала Астрид.

– Мы и побольше могём узнать.

Старуха подошла к Астрид и взяла ее ладони в свои натруженные руки. Астрид отпрянула – для нее было неожиданно, что повитуха вдруг оказалась совсем рядом с ней. Астрид закачало, ей послышались какие-то позвякивания, что-то из другой жизни, что-то пробивающееся сюда сквозь поколения и теперь оказавшееся вместе с ними в этом домике.

– Сумлеваешься, бедная. Думаешь, чего делать.

– Чай, все девушки сумлеваются. Которые к тебе приходят.

Не выпуская ладоней Астрид из своих рук, повитуха начала напевать. Она славилась знанием всяческих заговоров и ритуалов, которые следовало соблюдать и до, и после рождения. Бабка требовала, чтобы, как только младенец появится на свет и его уложат в деревянное корытце, где он будет спать первое время после рождения, в головной конец корытца положили Псалтырь. Одевать младенца нужно было, начиная с правой ручки, иначе вырастет левшой. Старуха следила за тем, чтобы в воду для купания младенцев бросали уголья, и требовала, чтобы выплескивали ее не раньше следующего дня, когда солнце стоит высоко. Иначе детский запах учует подземный народец и захочет забрать ребенка себе. Особенно важно было соблюдать эти правила теперь, когда село осталось без церкви. Приходилось до самых крестин оберегать новорожденных по старинке. Рядом с девочкой клали ножницы, рядом с мальчиком – нож. Только окрестив ребенка, можно убрать Псалтырь и инструменты, а воду после мытья выплескивать сразу.

– Я слежу, чего в селе-то происходит, – сказала старуха. – Это немец, да? Или пастор?

Астрид, не ответив, убрала руки. Старая усадила ее на табурет и принялась утешать.

– Я просто за советом пришла, – сказала Астрид.

– Совет-то я дам. Но вот здесь страшно тебе, – сказала повитуха, ткнув рукой слева, где сердце, – чего выйдет. Два там ребеночка или один.

– Как ты это видишь? – спросила Астрид.

– А потому что я знаю: у Хекне в роду бывают двойни. Тебе, может, и не сказывали, а твоя прабабка рожала двойняшек.

– Она? – сказала Астрид. – Нет. Не может быть. Никто не говорил мне.

– Потому что брат твоего деда умер, а после она уж не рожала. В роду Хекне об этом никому не сказывали, но я-то знаю, каково пришлось твоему деду. Он все кручинился, что из евонного брата мог лучше крестьянин получиться.

Астрид решилась.

– Мне, главное, узнать, как быть, чтобы не навредить, – сказала Астрид. – Чтоб ты сказала, в каком месяце ребеночек родится. И один или два.

– Будет ли их двое, никто не знает, пока первый не появится на свет. А уж после иногда бывает, что и еще один появляется.

Астрид сглотнула.

– Страшно, – сказала Фрамстадская Бабка.

– Дa, – призналась Астрид. – Никогда мне не было так страшно. А я ведь не из пужливых.

Повитуха спросила, чего же Астрид боится больше всего, а услышав ответ, вздрогнула.

– Можно это как-нибудь? – произнесла Астрид.

– Чего можно – ребеночка вытащить?

– Нет. Можно ли узнать, здоровенькими ли они народятся.

Фрамстадская Бабка снова приложила ладонь к ее животу и начала приговаривать. Потом, вроде как придя к решению, сказала:

– Есть старинный способ узнать. Но ты должна в него верить.

– А это опасно?

Старуха покачала головой:

– Не. Само по себе нет. Но ты ж думать всякое начнешь, вот это и опасно.

– Так что за способ?

– Поперечину нужно оседлать, вот какой способ.

Астрид сказала, что не понимает.

Старуха кивнула в сторону угла, где стоял старинный ткацкий станок. Но это для Астрид ясности не принесло. Фрамстадская Бабка показала на длинную планку, пропущенную сквозь нити основы. Станок был старый-престарый, дерево ссохлось так, что на поверхности продольными неровными выступами обозначились узоры годовых колец. Древесина насквозь пропиталась потом, как веревка у колокола.

Старуха дала ей в руки конец нити. Астрид больше ни о чем не спрашивала, подсела к станку и принялась продевать нить. Нитка была одноцветная, зеленая. Астрид закрепила ее, добавила красную и принялась ткать узор, не задумываясь особо. Ничего не говоря, старуха ушла из бревенчатого домика наружу, в ночную тьму, оставив Астрид одну. Позвякивания, которые послышались ей раньше, все еще отзывались в ушах. Астрид ткала и ткала, не зная, сколько она должна так сидеть и чего вообще от нее ожидают.

Потом старуха вернулась, и Астрид прекратила работу.

– А теперь встань и достань из-за пояса юбки нож.

Астрид вскинула на старуху глаза. Нож был спрятан у нее под шалью, его не было видно.

– Теперь перережь нити основы, – велела повитуха.

– Так ведь я же все испорчу.

– Так надо, – сказала старуха, и Астрид сделала как велено – перерезала нити, и ткань опала. Фрамстадская Бабка вытащила поперечину, вывела Астрид на середину комнаты и просунула поперечину между ног Астрид, как палочку игрушечной лошадки. – Вот так. А теперь скачи на ней. Повыше ее подними между ног. Давай-давай, никто не видит. Вон туда скачи, – распорядилась старуха, в воздухе обрисовав путь.

Астрид так и сделала. Но она даже и не замечала, что скачет: ею завладело ощущение, будто все узоры на ткани, какие могут быть созданы на станке, перекликаются с нерожденной жизнью у нее в животе.

– Скачи, не останавливайся. По кругу скачи.

Бабка остановила Астрид, когда та накрутила шесть кругов:

– Все, хватит. Идем со мной.

Выйдя на двор, она повела Астрид к точильному камню, рядом с которым на траве стоял табурет. В неверном свете луны дорога на пастбище была едва различима.

– А теперь жди, – сказала повитуха, удаляясь. – Если по дороге первым пройдет мужик, родишь мальчика. Если баба, девочку.

– Останься со мной, – попросила Астрид.

– Ты должна быть одна.

– Кто ж пойдет куда вечером? Да и луны нет. Не видно ни зги.

– Ну, ты не понимаешь, что ли? Кто-нибудь явится. Не болтай зря, все испортишь.

И она ушла, с трудом поднимая ноги. Астрид осталась ждать. Ей не сиделось спокойно; вопреки своей обычной рассудительности, Астрид никак не удавалось сосредоточиться, собраться с мыслями. Вот бы поскорей услышать: «Вставай и иди домой». Но тут тучи рассеялись, лес и дорогу осветила луна.

В темноте что-то зашевелилось. Показался мужчина, огромный, тело какой-то странной формы; несет что-то, что ли? Может, тушу животного? Астрид пыталась разглядеть его лицо, но, похоже, он был не из их села.

И тут она поняла, что этот человек вообще не из их или какого-то другого села. Он виден только ей. А когда он подошел ближе, она разглядела, что он ничего не несет. Она увидела, что в одном молодом мужчине крепко засел другой молодой мужчина. Они медленно спускались с гор, двигаясь в каком-то неровном, но общем ритме. Внезапно оба посмотрели в ее сторону. Астрид вздрогнула, вскинув руку, и мужчины упали. Они не разъединились, но с трудом поднялись на ноги, а потом, постояв и посмотрев на нее, постепенно пропали из виду – растворились в воздухе, а перед ней простиралась все та же дорога.

Миновало четыре студеных месяца

Первая снежинка упала в середине ноября, когда Герхард Шёнауэр стоял перед деревянной церковью в Хопперстаде.

Четыре студеных месяца он провел, осматривая норвежские деревянные церкви. Переезды на санях и в повозках, на гребных лодках, пешие переходы, церковные шпили, серая хмарь. Все это смешалось в его голове. Часы унылого черкания карандашом по отсыревшей бумаге, бестолковый распорядок конных перевозок в Норвегии, не просыхающие кожаные подошвы, докучный глубокий кашель.

Но он справился. Сейчас он смотрел на церковь, смотрел на изрядно истрепанную кожаную папку с рисунками и знал, что память об этих строениях сохранена навечно. Цель поездки выполнена, начатая Й. К. Далем работа завершена: Шёнауэр запечатлел все восемь мачтовых церквей для последнего тома «Выдающихся памятников раннего деревянного зодчества на внутренних территориях Норвегии».

Нужно было успеть зарисовать церковь в Гарму. Шёнауэр добрался туда к ночи и обнаружил, что ее уже снесли. Запрестольный образ, инвентарь и доски каркаса были проданы на аукционе и увезены в разных направлениях, и тогда Шёнауэр перевалил на другую сторону гор и зарисовал Рейнли. Полуразрушенная Хедалская церковь пока устояла. Церковь в Оле он зарисовывал, наблюдая, как ее сносят – грубо и безжалостно – и по отдельности продают доски каркаса и обшивки. Угловые столбы с декоративной окраской были куплены, чтобы впоследствии использовать как коньковый брус при строительстве жилого дома. Два столба, украшенные тонкой резьбой, швырнули на подводу, не дожидаясь, пока он их дорисует. Напрасно он тащился в далекий Туфт: оказалось, что местную церковь снесли еще в начале года. Зато там ему сказали, что если он поедет берегом реки Нумедалслоген, то увидит гораздо больше церквей, чем указано в списке Ульбрихта.

Пастор Швейгорд поступил мудро, снабдив Шёнауэра на удивление лестным рекомендательным письмом, благодаря чему его благосклонно принимали на ночлег в холодных мансардах пасторских усадеб, да и сами пасторы были к нему внимательны. Но каким-то ледяным холодом веяло от них, как и от самого Швейгорда. Они стыдились церквей, в которых им выпало служить, и ни один не попросил у Герхарда рисунков. Им страстно хотелось избавиться от древних строений с прогнившими полами, рассохшимися стенами, осыпающимися фундаментами и покосившимися шпилями и поскорей выкинуть из головы память о них. У них других забот хватало: голод, пьянство, самоубийства.

А Шёнауэр все ехал и ехал. Богатые хутора, гордо возвышающиеся на одетых густой растительностью горках, были чистыми и ухоженными. Майеровский путеводитель отрекомендовал Норвегию как старозаветную, но величавую и достойную страну, однако в этой книге не упоминалось, сколь сильно обескураживает установившееся здесь неравенство между состоятельными и малоимущими. Шёнауэр проходил в калитки, сняв шапку, стучался в двери, сидел на табуретах и ждал – час, два, – пока его не допускали к очередному занятому пастору изложить свое дело.

В Боргунде его поселили в теплой комнате и дали спокойно работать, но перед этим на почтовой станции произошло недоразумение, и он два дня ехал в конном дилижансе совсем в другую сторону. Зато это стало последней большой неприятностью в поездке. А так Шёнауэр навострился понимать диалекты, сменявшиеся за каждым ручьем на его пути, и вскоре почувствовал, что справляется и с норвежским языком, и со своим заданием, и кашель ему не помеха.

Так он и бродил со своим мольбертом между могилами под открытым небом. В промозглую осеннюю пору бумага расползалась, пальцы стыли, и теперь, поработав на воздухе часа два, он стал доводить наброски до ума уже в помещении. И постоянно ему повсюду мерещилось одно и то же лицо. Стоило ему увидеть девушку с темными волосами, как сердце начинало биться чаще от мгновенно накатившей радости, которая так же мгновенно гасла, ведь это была не она.

Само собой, не она. Карандашные линии теряли четкость, и нередко вечерами, в свете одинокой лампы, на бумаге проступали ее черты.

Летняя влюбленность в Норвегии, высоко в горах. Вкус ее губ. Данное ей обещание. И эта ответственность. Поручение перевезти церковь. Подменить церковные колокола. Обмануть королеву. Жениться по любви. Два тела на согретом солнцем камне. Еще не высохшие краски на картине. Невидимые силы, таящиеся в ветре и в бронзе.

Он тосковал, работая упорно, и в нем созревал архитектор. Понимание конструктивных особенностей строения, снизошедшее на него в Бутангенской церкви, обрело глубину. Слово «мачтовый» было, собственно, не вполне подходящим, как он теперь понял; следовало назвать эти церкви колонными. Колонны, составляющие их основу, были когда-то гигантскими стройными деревьями. На какую высоту вырастает сосна, такой же высоты мог быть и клирос в мачтовой церкви. Срубив сосны, их располагают по углам прямоугольника. Соединяют Андреевскими крестами, потом укладывают стены и полы, а дальше вздымают клирос, шпиль и стойки крыши на ту высоту, насколько хватит духу. Леса Норвегии безбрежны, рабочих рук сколько хочешь, здания ставят на века.

Конечно, если будущее не внесет своих корректив.

В отсутствие Астрид тоска Герхарда не находила выхода, она копилась на кончике его карандаша и преобразовывалась в творческую энергию, какой он не замечал раньше. Церкви он теперь зарисовывал с невероятной скоростью, с некой порой жутковатой точностью, но в то же время делал это вдохновенно. Потом мачтовые церкви стали ему сниться. Ночи напролет в голове у него мельтешили арки хо́ров, кафедры, порталы и галереи, и постепенно они начали складываться в церковь совершенной формы, обладавшей всеми их характерными особенностями. Внутри этой церкви ему неизбежно являлась Астрид Хекне в изящном прусском подвенечном платье, и однажды ночью, когда спал на жесткой постели в мансарде пасторской усадьбы в Согне, он внезапно пробудился с сознанием того, что ему нужно сделать.

В мерцании масляной лампы Герхард заштриховывал рисунок, который изображал мачтовую церковь, вобравшую самое лучшее от всех, что ему довелось увидеть. Конструкция строгая, ничего лишнего. Линии ложились на бумагу будто сами собой, ведь полгода он ничем другим не занимался, а жил только деревянными церквями и своей влюбленностью, и все это вместе сложилось в уверенность: он сумеет сконструировать современную мачтовую церковь. Документируя старые храмы, он продолжал работать над проектом нового.

Добравшись до конечной точки своего путешествия, Герхард вконец износил башмаки и брюки. Труднее всего для него было стоять на месте, потому что подошвы пропускали воду, и ступни у него побледнели и сморщились. Пальто не спасало от порывов холодного ветра, а в продуваемой сквозняком комнатенке, где его разместили, компанию составляла только боль в горле и простуда. С каждой из церквей, которые посетил, он прощался навсегда. Им предстояла гибель в пламени или под ударами ломика.

Но эту новую церковь действительно можно построить. Обычно собственные рисунки он беспощадно критиковал, но это, сказал он себе, глядя на листки, на которые были затрачены несчетные часы работы, – это само совершенство. Устремленность его церкви к небу обеспечивалась соответствием материала – леса – вере. И величественная, и сдержанная одновременно; такими стали бы мачтовые церкви, если бы их архитектура получила возможность вызревать столетиями. Результат гармоничного развития безудержной игры наклонных поверхностей, выступов кровли. Конструкция более простая, более чистая, с немногочисленными, но тщательно продуманными украшениями. Головокружительный шпиль, высокие и узкие окна, подчеркивающие стремление храмовых сооружений ввысь, – зов, обращенный к небу; колокольня, откуда смогут звонить самые большие колокола – звонить, пробуждая самую заблудшую душу на свете.

* * *

Снежинка прилетела не одна. Вскоре рисунок Герхарда густо обсыпали белые крупинки. Взглянув на тучи над головой, он сложил мольберт и отправился паковаться. Все рисунки переложил калькой, чтобы защитить поверхность от царапин, и картоном, чтобы не помялись. Всю стопку тщательно обернул толстой вощеной бумагой, а сверху промазал жиром, чтобы листки не промокли. Уложил свои работы между двумя деревянными дощечками и убрал в чемодан, который замотал в холст и перевязал веревкой, скрутив из нее ручку.

Нет, конечно, он не забудет Дрезден. Но и Дрезден его не забудет. Приключение обрело направление, обрело смысл: через снега и горы донести столетия норвежской жизни до нынешних и грядущих времен.

Он наконец дал волю своей тоске по дому, но теперь тосковал не по Бутангену, Мемелю или Дрездену, но по своему будущему дому, дому специалиста по церковной архитектуре Герхарда Шёнауэра и его норвежской супруги Астрид, дому с хризантемами на подоконниках, шницелями на тарелках и картинами маслом на стенах, оклеенных обоями. А чуть позже и с сыновьями и дочками, играющими в ручеек.

На гребной лодке Герхарда доставили в самое отдаленное место Согне-фьорда, где он сделал наброски последней старинной церкви на своем пути, церкви Фортума, перестроенной так сильно, что она вполне могла сойти за зерновой элеватор где-нибудь в Соединенных Штатах. Ее внутреннее убранство все еще впечатляло, но рядом стояла новая белая церковь, а старая, холодная и темная, сиротливо ожидала сноса. Пастор сообщил, что ее выставят на продажу с начальной ценой 800 крон. Шёнауэр попросил, чтобы ему помогли добраться до Бутангена, но пастор нахмурился:

– Вы серьезно собираетесь туда?

– Дa. К первому декабря.

– Дорога туда очень тяжелая. Если у вас есть деньги, лучше сесть на пароход и отправиться кружным путем в Кристианию.

– Но ведь поездка на пароходе занимает несколько недель?

Пастор покачал головой:

– Зима на носу; не уверен, что найдутся желающие везти вас через горы. Как я понимаю, вам не доводилось ходить на лыжах?

– На лыжах? Нет. Но ведь настоящих снегопадов еще и не было?

– Здесь, внизу, не было.

* * *

Пришлось ему, чтобы перевалить через горы и добраться до Бёвердала, выложить за проводника и вьючную лошадь двойную плату. На следующее утро они чуть свет тронулись в путь, который едва не стоил Герхарду жизни. Поднявшись так высоко в горы, что деревья там уже не росли, они попали под мокрый и тяжелый снег. Проводник снял с лошади две пары лыж и пошел вперед, почти не оглядываясь на едва поспевавшего за ним Герхарда. Здесь, высоко в горах, они находили дорогу по ограждающим ее каменным знакам, которые стояли совсем близко друг от друга, чтобы можно было разглядеть их даже в самую лютую метель. Погода испортилась почти сразу же, на них обрушилась снежная буря. Повернувшись спиной к ветру, поели вяленой свинины. Проводник сплюнул в снег и сказал, что главное выбраться к Рёйсхейму, тогда они будут спасены.

Ближе к вечеру проводник, обернувшись к Шёнауэру, крикнул, что надо обязательно дотянуть до Рёйсхейма. Герхард изо всех сил упирался палками и брел вперед. Кашель совсем одолел его. Путь показался ему бесконечно долгим, но наконец он услышал в темноте, как кто-то колотит в дверь, а когда проснулся на следующее утро, проводника уже и след простыл.

* * *

На спуске в долину реки Утты не на шутку прихватил мороз. Герхард был плохо одет для этого времени года, он на несколько дней запаздывал, простуда перешла в лихорадку, и поездка обернулась бесконечными муками от холода – в гриве лошадей поблескивали кристаллы льда. Когда возле Фоссхейма они ждали, пока им поменяют лошадей, морозную ночь осветила ясная луна.

Путь навстречу обжигающему холодом ветру продолжился.

Ветер поднялся сильнее прежнего, холод пробирал до костей, проникая под одежду. Дальше путь лежал мимо Бредевангена, по узкой дороге между горными склонами. Ветер гнал Шёнауэра до самой двери постоялого двора, где можно было сменить лошадей; войдя, он рухнул, где стоял. Целый день он лежал в лежку, организм не принимал пищу, и только на следующий день он пришел в себя. Собираясь ехать дальше, Герхард чуть не забыл свои рисунки, вообще был как в тумане, пока, проехав уже почти всю долину Гудбрандсдал, не заночевал в Шеггестаде. Дальше добрался до церкви в Фованге, где не нашел лошадей ехать дальше, и последний участок пути пошел пешком.

Позади него послышался какой-то тоненький металлический звон. Бубенцы. Приближались две перемерзшие каурые лошади. Потом они свернули в сторону и скрылись за гребнем горы, но неожиданно быстро появились снова. На концах волос свалявшейся гривы, чуть запоздало следуя ритму лошадиных копыт, позвякивали ледышки. Лошади тянули сани с двумя веселыми мужиками из Йельстуэна, предложившими подвезти Герхарда. Разговаривать на морозе не тянуло. Когда перевалили через следующий гребень, увидели, что с севера озеро Лёснес схватилось льдом. В более глубокой южной части еще чернела вода, над ней курился пар. Не остановившись проверить, надежен ли лед, возницы во весь опор помчали вперед, и когда подкованные по-зимнему лошади выскочили на лед, стук копыт зазвучал более звонко.

Немного не доехав до места, Герхард поблагодарил мужиков и сказал, что дальше хочет идти пешком. Постоял, оглядывая окрестности. Потом остановился еще раз посередине озера, где он был бы отлично виден Астрид Хекне, и подумал: вот так выглядит возвращение архитектора.

На взгорке, на том месте, где весной он в первый раз увидел деревянную церковь, стояла новая церковь Швейгорда, из светлого неокрашенного дерева. Колокольня выглядела так себе. Просто набалдашник какой-то. Й. К. Даль назвал бы ее, наверное, невыразительной.

А вскоре и у самого Шёнауэра будет чин и опыт, которые позволят выносить подобные суждения.

Похоже, стройка еще не закончилась: слышно было, что там стучат молотком и пилят. Чуть дальше церкви он увидел странное бревенчатое сооружение, назначения которого угадать не смог. Высотой метров семь-восемь, сверху невысокий этаж с крупными отверстиями на четыре стороны света.

Шёнауэр вышел на твердую землю и глянул, что там с сараем. Снег вокруг лежал нетронутым, и Герхард тоже не стал там топтаться. Хитро придумано – не трогать глубоких сугробов под стенами сарая. Это наверняка идея пастора. Лучше, чем опечатать: любой след разоблачит попытку кражи.

Миновав новую церковь, Герхард шел к пасторской усадьбе, собираясь натопить в гостевом домике, побриться и согреться.

А потом отправиться в Хекне, к Астрид.

Войдя в калитку, он удивился дымку, поднимавшемуся из трубы на крыше его домика. Как это мило! Наверное, мужики, которые подвезли его немного, рассказали Швейгорду о его скором возвращении. Может быть, старшая горничная даже постель приготовила?

Увидев следы в снегу возле домика, он нахмурился. Штабель березовых дров рядом с дверью был невысоким, и по количеству валявшейся вокруг коры и опилок он догадался, что топят тут уже несколько дней. Шёнауэр открыл дверь и уловил чужой запах.

Главное здание он уже хорошо изучил, знал, с какой силой нужно толкнуть дверь, как поскрипывают половицы при входе, помнил унылую тишину внутри и строгий взгляд старшей горничной. Но что-то здесь неуловимо изменилось. Дом показался ему каким-то другим. Из парадной гостиной донеслись громкие звуки веселой беседы и хохот, а подойдя поближе, он разобрал, что говорят по-немецки.

Оживленные голоса мужчин с европейскими манерами, произносящих выспренние слова. Самый зычный из них перенес Шёнауэра под высокие своды зала Академии художеств в Дрездене, и он мгновенно стушевался, понимая, что через пару секунд предстанет послушной игрушкой в руках этих людей.

За столом спиной к нему сидел Кай Швейгорд. По левую и правую руки от него, друг против друга – профессор Ульбрихт и придворный кавалер Кастлер, одетые со вкусом в городское саксонское платье. В руках у них были чашки тонкого фарфора, они самодовольно перешучивались, а завидев на пороге его, воскликнули:

– Шёнауэр!

Что действительно насторожило Герхарда, так это нескрываемая радость, с какой Швейгорд выскочил из-за стола и кинулся ему навстречу.

Астрид-кирхе

Растянувшись на постели, Кай Швейгорд вглядывался в пламя очага. В начале ноября он устроил себе спальню в одной из комнат второго этажа. Не только потому, что эта комната была оклеена красивыми обоями с цветочным рисунком в нежных зеленоватых тонах, но потому, что в углу имелся открытый камин – немыслимая для спальни роскошь. На службу приняли новую служанку, и ей было велено в шесть часов утра разводить в камине огонь, стараясь не шуметь, так что теперь пастор просыпался в тепле, при свете горящего в очаге огня. К половине седьмого для него ставили за дверью полный кофейник и печенье. Его утренний ритуал заключался в том, чтобы босиком, в халате, посидеть перед камином в недавно купленном вишневом кресле, наслаждаясь кофе и газетами. Зимой почту доставляли более регулярно, и теперь он мог надеяться каждую среду получать пакеты с «Моргенбладет» и «Лиллехаммерским наблюдателем».

Эти удобства не были роскошью, они были настоятельно необходимы ему, чтобы прийти в себя после ужасного года. Кай поправился на пару килограммов, на лице снова заиграл румянец, и еще до первого снега он успел съездить навестить мать. Он надеялся пробыть у нее некоторое время, но она приставала к нему с разговорами об Иде Калмейер и была просто невыносима в общении. Вернувшись к себе, он переживал из-за того, что его прежнее свободомыслие сменила все возрастающая подозрительность и что ему все труднее становилось сдерживать вспышки раздражения, если что-то шло не по плану. Со всеми его обязанностями, с помощью бедным, с погребальными службами в парадной гостиной, превратившейся в филиал кладбища, с непредвиденными задержками в строительстве дни пролетали незаметно.

Самым странным казусом оказался приход одной старой женщины, жившей на отшибе; в молодости она, видимо, была красавицей. Однажды по окончании уборочной она вдруг возникла на пороге пасторской усадьбы со снопом колосьев. Потупив взор, она еле слышно проговорила, что принесла обмолоченной ржи. Швейгорд сначала не мог уяснить, что ей было надо, но после неловкой заминки сообразил: она хотела исповедаться, но привыкла, что пастор берет за это плату рожью. Швейгорд провел женщину в кабинет, усадил рядом с собой и принял исповедь. Исповедалась она в сущей безделице. Последние годы она начала раскаиваться в давних сношениях с женатым мужчиной, который потом уехал в Америку. Вместе с ней Швейгорд помолился о прощении грехов и отправил ее домой, дав понять, что Господь великодушно отнесется к ее прегрешению, а сноп выставил во двор на угощение певчим птицам, которым вскоре предстояло отправиться в южные края.

Постепенно он приводил дела в порядок. К концу зимы будет достроена новая церковь, и, что немаловажно, Рождество он отпразднует, окончательно распрощавшись с неким немцем. Снова забрезжил свет в тех его мрачных глубинах, которые, как ему думалось, навсегда сокрыты в нем, и он даже допустил мысль, что в борьбе за девушку из Хекне Господь на его стороне.

Астрид не попадалась ему на глаза всю осень. А ведь раньше у нее всегда находился предлог, чтобы встретиться с ним. Когда Швейгорд пытался разузнать, что происходит на хуторе Хекне, то натыкался на стену молчания, даже горничная Брессум не радовалась возможности посплетничать. А потом неожиданно пришло письмо из Дрездена, судя по почтовому штемпелю, сильно задержавшееся в дороге.

«Высокочтимый пастор Швейгорд»… трескучие фразы, ну да, да, студент Шёнауэр, «…возвести вновь в парке Гроссер-Гартен… портал»… ну конечно, Карола-кирхе, ну да, перевозка на санях, Сестрины колокола, ну-ну, – так что?

Они приедут сами.

Сюда.

Профессор и придворный кавалер. Скоро.

Приедут в Норвегию, чтобы ознакомиться с особенностями местного пейзажа и обычаев и сопроводить груз.

«Трудно переоценить пользу ознакомления широкой публики со сведениями о культурной среде, в которой эта церковь была создана».

Они планируют прибыть в начале декабря, подгадав к возвращению Шёнауэра.

Кай Швейгорд закусил губу. Нарушить седьмую заповедь – это одно. И совсем другое – нарушить восьмую, стоя лицом к лицу.

Они непременно спросят о колоколах.

Он тут же отослал ответ, где сообщал, что их письмо пришло с опозданием и что герр Шёнауэр уполномочен показать им местные достопримечательности, но сам он будет вынужден часто уезжать «по делам церкви».

Заявились они вчетвером прямо первого декабря, с кучей багажа. Кастлер и Ульбрихт привезли с собой денщиков, и один из них, энергичный датчанин в коричневом твидовом костюме, находил дело для каждого, кто попадался ему на глаза.

Швейгорда моментально взяли в оборот. Пожелали видеть материалы, портал, церковные колокола и поинтересовались, где же Шёнауэр. Расспрашивали его придирчиво и требовательно, производили впечатление искушенных во всех вопросах, были прожорливы. В Норвегии они собирались пробыть три недели, и пока осуществляются санные перевозки, намеревались поездить по Гудбрандсдалу, а потом вернуться в Кристианию, где уже успели посетить Университетское собрание древностей и осмотреть Тюнский корабль.

Кай Швейгорд кивал и извинялся, о Шёнауэре сказал, что знает не больше, чем они, управляющему велел зарезать свинью для торжественной трапезы, а на следующий день немного утихомирил их, показав портал, который так и хранился в сарае. Однако задержка Шёнауэра становилась уже невыносимой.

– А что церковные колокола, пастор Швейгорд? Где вы их храните?

– В сарае возле озера. Вероятно, их не видно за всеми складированными там материалами. За это отвечал Шёнауэр. Я не посвящен в его складскую систему.

Сославшись на занятость, пастор поспешно направился к новой церкви, но в обед гости снова насели на него с вопросами.

– Этот портал, – сказал Кастлер, – заставляет задуматься об интересном вопросе. Как могло случиться, что дверь открывается внутрь? Это же абсолютно нелогично?

Швейгорд, кашлянув, пояснил гостям, заложившим руки за спину и важно кивавшим, что в Норвегии, как они могли заметить, обычно бывает много снега и что и входить, и выходить проще, если не приходится дверью отодвигать сугроб.

– Кроме того, – добавил он, – часто двери открываются туго. Если они открываются внутрь, можно отворить их пинком. И закрыть, пнув еще раз.

– Гм-м… – сказал Кастлер. – Дa. Первое утверждение логично. А вот последнее не имеет смысла. – Он подошел к двери столовой. – Вот, смотрите. Я же могу просто взяться за ручку и потянуть ее на себя? И не важно, в какую сторону открывается дверь.

Швейгорд нахмурился.

– Чтобы открыть норвежскую входную дверь, требуется приложить силу, – нарочито четко выговорил он, чтобы парировать оскорбительное замечание. – Особенно когда погода меняется. Дверь, которая открывается внутрь, можно толкнуть плечом или пнуть ногой. А если бы она открывалась наружу, у нее просто оторвалась бы ручка, вот и все.

Не успел Кастлер возразить, как Ульбрихт с удовлетворением воскликнул:

– Надо же! Изумительно! Просто фантастическая история на основе реального опыта! Постараемся воспроизвести ее в книге об этой церкви, мы планируем издать таковую.

Швейгорд извинился и вышел к старшей горничной:

– От Шёнауэра ничего?

– Чего говорите?

– Вы Шёнауэра не видели? Он придет? Вы не видели, по льду сюда никто не шел?

– Больше никаких немцев не видела, – ответствовала горничная Брессум.

Чтобы разрядить обстановку, Швейгорд пригласил на кофе старшину возчиков, Монса Флюэна. Через Швейгорда как переводчика он сообщил о том, как предполагается организовать доставку. Вернее сказать, никаких особых планов они не строили, а собирались перевезти каркас, как обычно перевозят бревна, только осторожнее, а хрупкие предметы транспортировать на небольших санях. Флюэн проявил себя наилучшим образом, хотя и не привык пить из маленьких чашек, к тому же потея в своей теплой одежде. Он заверил, что возчики проследят, чтобы материалы не соприкасались и серый налет древности, как он выразился, имея в виду многовековую патину, не стерся.

Флюэн распрощался и ушел, и тут, словно по мановению волшебной палочки, в дверях возник Шёнауэр.

Он исхудал и жутко кашлял. Когда профессор Ульбрихт забросал его вопросами, тот выглядел совершенно ошарашенным.

И тогда до Кая Швейгорда дошло: они не предупредили Шёнауэра. Он всего лишь пешка в их шахматной партии.

* * *

Кай Швейгорд долго смотрел на огонь в очаге; потом допил кофе и выплеснул гущу в очаг.

Он замечал за собой непривычную твердость, и она ему не нравилась. Ему приходилось проявлять ее, чтобы делалось дело. Рядом с Астрид он бы смягчился, стал иным.

Откинувшись на спинку кресла, пастор дал волю фантазии, представив, как просыпается рядом с ней теплым летним утром, которое переходит в знойный летний день, в другом месте, не в этой пасторской усадьбе, а в городе, где есть кондитерская, где почту приносят два раза в неделю, далеко-далеко от старшей горничной Брессум. Там можно будет все время любоваться стройными голыми ножками молодой супруги рядом с ножками покрашенного в белый цвет стула в парадной гостиной; на угловом столике ее рукоделие, отложенное в сторону, потому что им нужно поговорить о важных вещах – о ее рассудительности, о ее способности направлять корабль так, чтобы он не напоролся на шхеры.

Скорей бы новый год, подумал Кай. Все разъедутся, а колокола и Астрид Хекне останутся. Ничего он так не желал, как чтобы его гости убрались отсюда, чтобы вся эта канитель закончилась, чтобы Шёнауэр наплел им наконец ложь про колокола и все это старье увезли подальше, а он бы мог повесить в звоннице Сестрины колокола, готовые звоном возвестить о Рождестве.

Пастор зажег парафиновую лампу, чтобы ни на что не наткнуться в коридоре, в конце которого, на кухне, шуровала уставшая и раздраженная горничная Брессум.

– Вечером нужно сервировать прощальный ужин, – сказал Кай Швейгорд. – Не приготовите ли вы какое-нибудь традиционное немецкое блюдо?

– Мы тута не ведаем никаких традиционных немецких блюд.

– Ребрышки свиные сгодятся вполне. А к обеду начините сосисок. Они это любят.

Горничная Брессум разохалась, мол, нет у них стольких слуг, чтобы обеспечить подобное хлебосольство.

– Ну, пригласите кого-нибудь себе в помощь, – предложил он. – Астрид из Хекне, например. Она же работала тут, когда я только приехал.

Горничная покачала головой и вернулась к стряпне, пробормотав что-то, чего он за громыханием кастрюль не расслышал.

Кай Швейгорд вышел во двор. Брессум вела себя так, будто думала, что для него лучше не знать правдивого ответа. Что она сказала-то? Вроде бы намекнула, что Астрид скоро не сможет выполнять тяжелую работу?

Он пошел в комнату, которую отвели Шёнауэру. Следовало бы переговорить. Обсудить, как действовать дальше. Сегодня хорошо бы вместе посмотреть, как обстоят дела в сарае, а там пора и транспорт снаряжать.

Постучав, он дал Шёнауэру время проснуться; постучал снова. Осторожно приоткрыл дверь.

– Герр Шёнауэр, вы спите? – спросил он по-немецки.

Швейгорд вошел, подняв лампу повыше.

В спальне никого не было, но воздух был спертый: Швейгорд учуял запахи Шёнауэра – в углу стоял ночной горшок. Швейгорд пнул его мыском башмака. На дне заколыхалась темная моча. Но пальто на вешалке не висело, кожаных сапог тоже не было видно.

Уже встал и ушел из дома? Сейчас, в декабрьской темени, простуженный, уставший с дороги? Вчера он выглядел совершенно растерянным – все искал, за что бы зацепиться взглядом.

В неверном свете лампы Кай увидел два открытых чемодана, один с одеждой, а из другого выглядывали бумаги, альбомы для набросков и краски с кистями.

Швейгорд нагнулся и взял в руку кисть. Длинная, разлохматившаяся. Хорошо послужившая, но тщательно отмытая. Мятые, забрызганные тюбики с краской. Сточенные почти до конца карандаши.

Было там несколько видов Бутангена, действительно красивых, на одном хутор Норд-дёлом, на другом, похоже, Спангрюд. Летняя природа, пышная растительность, жизнь в расцвете. Швейгорд понял наконец, насколько умелый художник этот герр Шёнауэр. Чрезвычайно добросовестный. Рисунки были не просто хорошими, а изумительными, и Кай Швейгорд забылся, рассматривая их. Разложил листки на полу, поставив рядом лампу, и принялся разглядывать эскизы незнакомой церкви, высокой и необыкновенно красивой. На этих эскизах, в отличие от остальных, не значилось, где они выполнены.

Каким редкостно великолепным был этот храм! Высокие и узкие готические окна тянутся вверх, к колокольне, где их сменяет ряд окошек поменьше. Словно маленькие огоньки на кончике языков пламени. Стройный орнаментированный портал с широким выпуклым выступом, обвивающимся по периметру высокой двери; изучив рисунок внимательнее, Швейгорд понял, что это змей, но головы его не видно, только извивы вокруг двери, будто змей, обвившись вокруг, нырнул головой в землю.

Где же в Норвегии есть такая церковь?

Внезапно он узнал и склон, и березовый лес неподалеку, и пасторскую усадьбу в верхнем левом углу.

Так ведь она здесь. Шёнауэр поместил ее в Бутанген? Как пышно расцвела фантазия у немца, вдохновленного пребыванием здесь! Сильнейшая досада одолела пастора, когда он понял, какой шанс упустил. Вот бы им такую церковь!

Сверху на рисунке было что-то написано маленькими печатными буквами.

Он похолодел. Потом едва не заплакал. А потом рассвирепел.

«Астрид-кирхе».

Он взялся за остальные рисунки.

Выполненный маслом красивый портрет неприятно узнаваемых Герхарда Шёнауэра и Астрид Хекне на фоне кирпичной виллы. Кай подвинул картину поближе к лампе на полу, но листы цеплялись один за другой и рассыпа́лись по полу, открывая и другие рисунки.

Тут он увидел наконец то, что так хотел увидеть и что в то же время был не в силах видеть.

Астрид Хекне.

Не только ее лицо. Вся она. Без одежды.

Множество рисунков. Какой она была, но какой ему не дано было ее лицезреть. Нагой, юной, умной, улыбающейся. Готовой.

Она улыбалась, как та шлюха в Кристиании. И, как с той шлюхой, раньше его с ней побывал другой.

И теперь ей нельзя поднимать тяжести.

Не видать ему Астрид Хекне обнаженной. Если не считать памяти об этом постыдном мгновении, коленями на полу, в комнате с горшком, воняющим мочой Герхарда Шёнауэра. Этот запах, подумал он, всегда будет с ней.

Для гостей Бутангена

– Большое спасибо за такой прекрасный завтрак, пастор Швейгорд! Молоко и яйца выше всяких похвал! – Кастлер допил кофе и похлопал в ладоши. Денщики уплетали последние кусочки бекона.

Герхард посмотрел вокруг. Встретиться взглядом со Швейгордом ему не удалось: тот сидел себе, потягивая кофе – чашку к губам, чашку на стол – в каком-то странном ритме, как заведенный. У самого Герхарда так разболелось горло, что он едва мог глотать.

– Невозможно не согласиться, – сказал профессор Ульбрихт, промокнув губы салфеткой. – Благодарю сердечно, Швейгорд. Мы получили незабываемые впечатления от встречи с этой страной, с ее снегами, с ее лесами, деревянной архитектурой, детскими зимними забавами и лыжами. Но теперь настала пора вернуться к нашей действительности. Пора, Шёнауэр. Ваше время истекло. Надо пойти посмотреть, как там наши сокровища. Вы даже не представляете, как я вами горжусь!

«Комедию ломают, – подумал Герхард. – Как же я сразу не догадался? Приметили студента выпускного курса, одного из лучших, в жилах которого течет кровь честолюбивого прусского офицера; такой готов месяцами работать, веря, что станет известен. Вырос далеко от Саксонии, не имеет влиятельных родных. И вот эта парочка без предупреждения заявляется в норвежскую глубинку, отдохнуть и развлечься, пользуясь предлогом переноса церкви. Чтобы потом под шумные аплодисменты пойти встретить товарный вагон, который доставит в Дрезден этот раритетный дар для королевы. Профессор и придворный кавалер на пике своих свершений. Когда утихнет свист спускаемого составом пара, приподнимут шляпу и кивнут, приветствуя музыкантов духового оркестра. Броские заголовки в «Дойче альгемайне цайтунг» и «Дрезднер анцайгер». А я – такое же пустое место, как какой-нибудь кочегар».

– Вы такой бледный, такой потный, студент Шёнауэр, – заметил Кастлер. – Вам нездоровится?

– Простыл. Работал на открытом воздухе.

– Ну, ничего, пройдет, – сказал Ульбрихт, похлопав его по плечу. – Вчера вечером я просмотрел ваши рисунки. У двух-трех подмочены уголки, некоторые нужно доработать, но в целом они дают даже лучшее представление об объекте, чем я надеялся. И к Рождеству мы будем дома!

Монс Флюэн ждал за дверью. Когда вышли в прихожую, Кай Швейгорд первым застегнул пальто. Спустившись по каменным ступеням, очищенным от снега к приезду гостей, он повел всех к озеру Лёснес. Стояло ясное, по-зимнему светлое утро, ярко светило солнце. Швейгорд, Кастлер и Ульбрихт в шляпах с высокой тульей шли впереди, снег скрипел под их свежесмазанными кожаными сапогами; за ними шагал Монс Флюэн в черной сермяге. Замыкал шествие Герхард Шёнауэр в своем затертом до блеска пальто. Глубокий, девственно чистый снег вокруг сарая за утро расчистили – должно быть, Швейгорд распорядился; ко входу вела широкая дорожка с высокими снежными бортиками.

– Прошу, господа, – сказал Швейгорд, отступая в сторону.

– Герр Шёнауэр! Ключ у вас. Покажите же нам нашу старинную церковь, чтобы мы могли с ней проститься и пожелать ей счастливого пути!

Подойдя к сараю, они пропустили Герхарда вперед, и он отпер дверь. Теперь, на холоде, запах смолы и старого дерева едва чувствовался. Вялый выдох дракона, последнее дуновение здешней жизни, с которой он прощался. Позади Шёнауэр слышал нетерпеливое бормотание. Скинув сапоги, господа проследовали за ним по узкому проходу между сложенными материалами.

Запах лета, подумал Герхард. И этот запах, и аромат Астрид Хекне. Забыв о том, что не один, забыв на мгновение свое потрясение от встречи с Астрид в утренние часы, он на несколько секунд полностью погрузился в созерцание. Казалось, вся церковь отразилась в осколках разбитого зеркала. В лучах света, проникавших сквозь щелястые стены сарая, виднелись резные украшения вперемешку с полусгнившими деревяшками, а потом он постепенно различил резную колонну позади церковной скамьи и сонм нумерованных картонок – с изобретенной им самим хитроумной системой кодов.

Кастлер с Ульбрихтом, восторженно тыча пальцами по сторонам, громко обсуждали увиденное, но Шёнауэр не воспринимал смысла их речей. Он увидел, что там и сям на деревянном полу лежат кучки снега – снега, принесенного на чьих-то подошвах. Кто-то побывал здесь утром. Дверь за его спиной была распахнута настежь, так что солнечный свет освещал весь проход до самой задней стены, к которой был прислонен запрестольный образ. В полутьме поблескивали сваленные в кучу позолоченные резные гирлянды. Кастлер протиснулся мимо Герхарда, двигаясь дальше; за ним последовал Ульбрихт.

Остановившись, они молча оглядывались по сторонам; им казалось, будто они попали в бункер какого-то банка. Ульбрихт приподнял парусину, чтобы получше рассмотреть резную колонну; Кастлер так и замер у кафедры, кивая головой; потом они склонились ближе друг к другу и перекинулись несколькими фразами. Кастлер показал рукой в дальний угол сарая, освещенный неясным светом, проникавшим сквозь щели между досками.

– Ага, – кивнул профессор Ульбрихт. – Знаменитые церковные Сестрины колокола.

Он указал жестом на два небольших колокола, стоявших ближе к ним.

У шедшего следом Герхарда сердце забилось в груди, когда он увидел, что кто-то отодвинул доски, скрывавшие Сестрины колокола от посторонних взглядов. Потеснив других, он подошел к паре меньших колоколов, обернулся к Ульбрихту с Кастлером, но не успел вымолвить и слова, как Швейгорд, шагнув вперед, сказал:

– Нет-нет, вы ошибаетесь, герр Шёнауэр!

Взяв в руки нож, он разрезал узел, которым Астрид закрепила веревку на парусине.

– Вот Сестрины колокола, – сказал Кай Швейгорд. – Гости Бутангена должны получить то, что причитается им по праву.

Он подергал за парусину, и она соскользнула с серебряной бронзы, обнажив надпись, идущую по выпуклой кромке. Ближе всего к ним, в месте, откуда буквы на раздетом колоколе убегали в сумрак, едва различимо читалось последнее слово: «Астрид».

Бескровные месяцы

Герхард обещал ей Дрезден. Кай обещал ей прогулку. Но Астрид Хекне знала: нет, не выйдет; ничего этого не будет. И как только она осознала это, в ней взыграло непоколебимое упорство. Она сторонилась других, уходила на скотный двор; перестала задавать вопросы, потому что ответы все равно никакой роли не сыграли бы.

Живот рос и рос. Раньше, чем это стало заметно, она призналась родным. Отец расстроился, мать разгневалась. Эморт расплакался вместе с Астрид, Освальд покачал головой, младшие ничего не поняли.

– Да уж, удружила ты нам, – сказала мать, и этим все было сказано. Нагулять ребенка дело не похвальное, но для обычных людей это было в общем-то меньшей бедой, чем заворот кишок у рабочей лошади.

Однако для девушки из рода Хекне, да еще и старшей среди детей, дело обстояло иначе.

Ведь хотя крытые шифером крыши покосились, а потолок в коровнике прогнулся, славный род Хекне по-прежнему уважали, главе семьи не смели перечить. Арендаторы знали, что их не выкинут из дома, а кузнец – что ему за работу заплатят.

В этом замысловатом узоре черным пятном оказалась она. Она, бегавшая в лес с чужаком. Может, и удастся выдать ее замуж, но уж вряд ли удачно, к тому же чтобы начать новую жизнь с новым мужчиной, придется ей оставить ребенка на попечении родителей.

На следующий день после встречи с Фрамстадской Бабкой Астрид по опавшим листьям побрела вдоль берега ручья к плоскому камню, на котором они с Герхардом нежились в счастливые дни. За день он под лучами солнца по-прежнему нагревался; Астрид села на камень и помолилась. Потом опустилась на колени возле Дохлого омута. Неподвижная черная вода казалась бездонной. Астрид легонько ткнула пальцем в свое отражение, прямо в глаз; невозможно было разобрать, то ли палец показывал вниз, то ли ее уже поглотила вода и она показывала вверх на саму себя, и она подумала: «Вот такой они меня увидят, когда найдут».

Сжав пальцы в кулак, она ударила себя по лицу; пронзив водную гладь, кулак разбил ее отражение, только брызги полетели. Еще долго в воде колыхалось ее искаженное лицо. Астрид встала и ушла, не дожидаясь, пока оно сложится в привычные черты.

В следующие дни она часто поглядывала в сторону высокого здания, в котором, как она знала, в тепле сидит хорошо одетый Кай Швейгорд. Недалеко от новой церкви, чуть ниже по склону, выросла звонница, и Астрид корила себя за то, что не согласилась, когда он приглашал ее прогуляться. Такая прогулка относительно скоро завела бы их обоих в центральный проход церкви, под очи старшего пастора.

Но для них звонили бы лишь маленькие колокола.

* * *

Месяцы проходили бескровно, потом грянули холода. Живот рос, озеро покрылось льдом, и вот настала эта декабрьская неделя. Безрадостная неделя, когда вернулся Герхард Шёнауэр.

Но ему хватило мужества, которого недоставало Каю Швейгорду. Хватило мужества появиться у Хекне. Одному пройти среди сугробов, где его было отлично видно издали. Громко постучать в дверь и сообщить ей плохую новость, действительно плохую новость, а потом, глядя в глаза, выслушать ее плохую новость, действительно плохую новость.

Он по-прежнему хотел сдержать обещание. Он по-прежнему обещал ей Дрезден. Но люди, подрядившие его на это дело, явились в пасторскую усадьбу, надзирают за ним, и он не вполне представляет, как они теперь планируют осуществить отъезд. В его словах слышались нотки отчаяния, и Астрид понимала, что Герхард Шёнауэр готов сдержать слово, но сейчас не в состоянии сделать это. Когда она рассказала ему, что ждет ребенка, он мучительно сжался под бременем ответственности, отчаяние переросло в страх. Когда они расстались, она была рада, что он ушел, поскольку тяжесть выпавших на их долю испытаний была столь велика, что, если бы они слишком близко подошли друг к другу, земля не выдержала бы и разверзлась у них под ногами.

Астрид просто стояла и смотрела ему вслед. Отмахнувшись от домашних, закрылась у себя в комнатке и там уже представила себя на улицах Дрездена. «Со мной там будет двое детей, голодных детей, и как я их там, в Дрездене, прокормлю?»

Вскоре она узнала о поступке Кая Швейгорда. В прежние времена она ворвалась бы к нему в кабинет с вопросом: не забыл ли он, кем был Иуда Искариот?

Она помнила слова деда. Зло ли, глупость ли, не в мелочах, а по-крупному, тоже долго не забываются.

– Ты еще за это заплатишь, – пробормотала она. – И для вас, герр Швейгорд, наступит Скреженощь. И ваше лицо прячется где-то на ковре из Хекне.

* * *

На следующий день Астрид снова добрела до Дохлого омута. Ее шерстяные чулки сплошь облепило снегом. Она вышла на лед, хрустнувший под ее ногами, опустилась на колени, рукавом сгребла снег в сторону и устремила взгляд в черную воду, где отражалось ее лицо, но корка льда на воде мешала различить нечеткое отражение. Астрид выглядела как на незавершенных набросках Герхарда.

Вокруг тишина и снег. Никогда больше не зазвонят в Бутангене Сестрины колокола. Что предвещал их звон, когда они с Герхардом стояли у камня возле омута? Что появление детей неизбежно, уготовано судьбой? Или что ее ждет беда?

Ночи не приносили облегчения. Она ворочалась в постели, то пытаясь найти выход из ситуации, то погружаясь в отчаяние. Перебирая мысленно картины возможного будущего, она отгоняла их от себя, пока они вновь не возвращались к ней все в том же безнадежном виде, чтобы опять исчезнуть; она ощущала себя как голодный ребенок в напрасных поисках пищи.

Может, ей стоило пойти к возчикам, напроситься следом за ним поехать в Дрезден? Какой щелчок по носу ожидает ее там? Прикинув все за и против, она ощутила прилив жара от представившейся ей еще одной возможности: Америка. В таком случае следует поехать, пока дети не родились, а то придется раскошелиться на три билета.

Лучше остаться на хуторе, положиться на то упорство, которое она в себе ощущала. Она здешняя, судачить о ней будут, но ей достанется не так сильно, как тем бедным девушкам, которым приходится выживать в одиночку, получая работу только на время страды. Она видывала таких: сами орудуют граблями на поляне, ребеночек, завернутый в старую одежду, лежит на краю леса, а они носятся туда-сюда, чтобы дать ему грудь. Конечно, были такие женщины, что справлялись в одиночку, но они от такой жизни делались злыми и вечно ходили недовольными, и она чувствовала, что тоже может стать такой.

Астрид взяла в руку колечко, подаренное Герхардом, и покрутила его в пальцах. «Не поступай так со мной, Господь Бог, – подумала она. – Смилостивись. Не навреди им. Деткам моим».

Тридцать человек в меховых полушубках

Возле сарая стояли коренастые местные лошадки, запряженные в сани. Рядом топтались одетые в меховые полушубки мужики, в большинстве своем с пышными висячими усами – извечной приметой умелых перевозчиков на большие расстояния.

Задача была им под силу, план понятен. Предстояло сделать около трехсот возок. Восемь саней, по четыре возки в день. Десять дней. Сперва до Фовангской церкви, там перевалка на сани больших размеров. Дальше вниз по Лосне, бесплатными пассажирами по заснувшей реке, по льду такой толщины, что не услышишь, как дышит и бьется текущая подо льдом вода. Выбраться на берег в Треттене, доехать до Лиллехаммера и снова на лед, через озеро Мьёса до Эйдсволла, где поклажу перегрузят в товарные вагоны и помчат в Германию через Швецию. Заминка вышла только с перевалкой грузов в Хамаре, потому что у разных участков железной дороги и владельцы были разные, и ширина колеи, и возчики засомневались, достаточно ли надежны товарные вагоны, чтобы доверить им такой ценный груз, ведь их тормозами управляют вручную.

Первый участок пути самый трудный. По озеру Лёснес грузы возили одним и тем же манером многие сотни лет – по крепкому, гладкому льду в северной части озера. Переезд по льду совершался споро, на ура, а вот дальше приходилось попотеть, карабкаясь по крутым склонам к Лёснесским болотам. Подвезти напрямую удавалось только легкие грузы. Сани потяжелее приходилось волочить вдоль берега до речного устья в южном конце озера. Это путь тяжелый: пар, поднимающийся над водой, инеем оседал на лошадях, преображая их в белогривых коней нечистой силы.

Ну, начали. Держа лошадей под уздцы, возчики какое-то время водили их перед сараем туда-сюда, чтобы как следует утрамбовать площадку. Утром здесь работали десять человек; ожидалось, что в течение дня подойдут еще двадцать. Вытащили сани. Возчики споро, не давая воли чувствам, вынесли разобранную церковь на снег, чтобы распределить груз сообразно его особенностям. Столетиями удерживавшие церковь столбы, старые и узловатые, того же рыжеватого оттенка, что и лошади, на белом снегу казались беспомощными и какими-то потерянными.

Ожидаемо собралась обычная толпа ротозеев, взгляды которых метались от новой церкви к сараю. Когда внушительная процессия запряженных в сани лошадей под напевный звон бубенцов съехала на лед, не сбавляя скорости, зевак потрясла не скорость езды или величественность зрелища, а сама глубинная новизна события: никогда раньше отсюда не отправлялся такой большой караван. Чугунные печки, оконное стекло, полотнища для пил были в Бутангене привозными товарами и, раз оказавшись здесь, оставались навсегда, пока не рассыплются от старости или не будут съедены ржавчиной.

Герхард Шёнауэр вел учет тому, на какие сани укладывают разные материалы разобранной церкви. Он ни на кого не смотрел, говорил мало. Профессор Ульбрихт и придворный кавалер Кастлер, облаченные в шикарные медвежьи шубы, приобретенные за большие деньги у Халлстейна Хюсе, держались поблизости.

Первые сани с грузом, принайтовленным разлохмаченными пеньковыми канатами, без промедления тронулись с места – прочь из села, в широкий мир. За ними тут же последовали вторые, не потребовалось ни указаний, ни разъяснений. Через несколько часов сани вернулись, и во второй половине дня Герхард Шёнауэр пристроился на одни, желая поехать посмотреть, как обстоят дела в Фованге. Там он тоже внес в журнал свои пометки. Один из долинных коней, здоровенный битюг, спокойный и добродушный, повадился тыкаться Герхарду мордой в спину. Герхард гладил его, и ему казалось, что гладит он обросшую шерстью гору. Местные битюги напоминали ему рабочих лошадей Мемеля, возивших к пристани бревна и доски из лесов у границы с Россией; они безучастно бродили вперед-назад всю свою жизнь, не ожидая благодарности, да и не умея принимать благодарность.

За вечерней трапезой профессор Ульбрихт, в сером костюме, с выглядывающим из-под жилета галстуком, объявил, что на следующий день они с Кастлером собираются в Лиллехаммер. Они поедут за санями, везущими портал, остановятся в отеле и займутся «культурно-историческими изысканиями в регионе». Выяснилось, что в разъездах по долинам они насобирали целый сундук трофеев. Эти сокровища, догадывался Герхард, придутся как нельзя более кстати в Дрездене, под коньячок и под байки о дальних странствиях. Узорчатая деревянная посуда, охотничьи ножи с серебряными накладками, резные вязальные спицы и ковши для муки и каши, серебряные же свадебные украшения и вышитые женские шапочки.

Поблагодарив за ужин, они вышли из-за стола, чтобы пораньше лечь спать. Герхард Шёнауэр остался сидеть. Кай Швейгорд проводил их в прихожую, запер за ними и остановился в дверях столовой.

– Посмотри на меня, – сказал Шёнауэр.

– Смотрю.

– В глаза смотри. Ты понимаешь, что натворил? Понимаешь?

– Ничего в них особенного нет, – возразил Кай Швейгорд. – Забирайте. Бронза как бронза.

Герхард Шёнауэр встал, закашлялся и подошел к Швейгорду:

– Ты думал, я рохля. Мазила трусоватый.

Кай Швейгорд фыркнул:

– Идите спать, герр Шёнауэр. Несете невесть что. Соблазнили невинную девушку, а теперь в кусты. Я это называю подлостью, и пусть колокольный звон напоминает вам о ней в вашем Дрездене.

Они неподвижно стояли, не сводя друг с друга глаз.

– Ты об этом пожалеешь, – сказал Герхард Шёнауэр. – Уж настолько я тебя изучил. И скоро ты увидишь, на что я способен.

Он ушел, а Кай Швейгорд все продолжал стоять, глядя на свое отражение в окне гостиной.

* * *

На следующее утро Кастлер с Ульбрихтом уехали, удостоверившись в том, что возчики знают, какая пара колоколов должна отправиться в Германию; они забрали с собой выполненные Герхардом изображения церквей, «чтобы изучить их особенности при хорошем освещении». Денщик-датчанин раздавал указания, размахивая руками, и вот они уже в санях, веселые и беззаботные. Удобно устроились, завернувшись в медвежьи полости, предвкушая удовольствие от этой поездки словно от рождественских катаний.

Герхард Шёнауэр продолжал свое дело.

Сутолока и шум уже не отвлекали его. Кряхтенье работяг, поднимавших тяжелую поклажу, фырканье лошадей, скрип полозьев, звонкий топот копыт по льду, а с высоты и чуть со стороны – нескончаемый стук молотков на стройке новой церкви. Журнал заполнялся строчка за строчкой; сани отъезжали, увозя все новые грузы, и в вечерних сумерках выражение лица Шёнауэра было трудно истолковать. Время от времени он поглядывал в сторону Хекне, вспоминая тот день, когда колокол вдруг поменял направление в воздухе и полетел прямо на него, и понимал, что в таких делах ждать совета можно только от высших сил.

Возле Фовангской церкви росли горы подвозимых материалов, аккуратно вырубленных коричневых бревен, будто привезенных из заколдованного леса, но теперь их предназначение стало другим. Мужики, не сетуя, возили грузы, потели, втаскивая лошадей вверх по склонам, и мерзли, спускаясь вниз. Запорошенные снегом мужчины и лошади выезжали с опушки леса с частями старой церкви и оставляли их возле другой, более новой. Поскольку присутствие Герхарда требовалось и возле сарая, чтобы вести записи в журнале, и в Фованге, чтобы следить, где что разгружают, его каждый день возили туда и обратно. Лошади научились сами находить дорогу, и потому пару раз в сторону дома, когда лошади трусили по промерзшим болотам налегке, он доехал один.

Грузовые сани сновали взад-вперед как челнок ткацкого станка, на котором ткут ковер с изображением церкви, и в один прекрасный день Герхард Шёнауэр самостоятельно сопроводил небольшой груз. Пробыл несколько часов в Фованге и вернулся назад. То же самое он проделал и на следующий день и вернулся с журналом, в котором появились новые строки. Так и пошло, и все остальные стали воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Его спина приноровилась к аллюру подбитой шипованными подковами лошади, неизменно обходившей стороной крутой склон у того берега озера, рядом с которым над тянувшимся далеко мелководьем осталась незамерзающая полынья, где он рыбачил в то лето, когда все было совсем по-другому.

Еще не все кончено, думал он, вглядываясь в воды озера Лёснес.

Кое-кто может еще махнуть зазубренным хвостом.

В серой ледяной каше

Наконец сон укрыл ее дорожным покрывалом, и ей снилось, будто она подходит к манящим своей красотой цветам, но они вдруг опутывают ее колючими ветвями. Потом внезапно оказалось, что сейчас зима и она идет по озеру Лёснес к тому месту, где лед совсем тонкий, а вода затягивает ее в пучину вместе с детьми.

К середине ночи кошмар отпустил ее. Нежная рука погладила по щеке, так могла бы ее погладить мать, будь она доброй, но это была другая женщина, несущая в себе тяжелую утрату. Астрид поморгала, и ей почудилось, что эта незнакомка присела к ней на кровать и сказала: «Ты не такая, ты не выйдешь на лед озера Лёснес».

«Ты не такая. Я не такая».

Она заснула и спала хорошим и глубоким сном, а проснулась на рассвете, и ей послышался звон церковных колоколов.

Она села в постели.

Над Бутангеном били колокола. Но не так, как когда в них звонят; сейчас это был какой-то нескончаемый гул – удары разносились над озером, отражаясь от крутых берегов и сталкиваясь с собственным эхом, множась с каждым раскатом. И казалось, будто колокола постепенно укутывают во что-то; вскоре остался слышен лишь слабый отзвук, а когда Астрид бросилась к окну и увидела густую пелену снега, то почувствовала в животе толчки и тут же поняла, что звон ей не почудился.

Она действительно слышала Сестрины колокола.

* * *

Люди видели черную лошадь, с бешеной скоростью промчавшуюся по льду озера Лёснес и скрывшуюся в морозной дымке; позади нее по льду волочились оглобли. Когда в конце концов удалось коня остановить, пришлось с полчаса медленно водить его туда-сюда, чтобы не надорвался. Зеваки сбились в кучку, возчики возвратились к Фовангской церкви, и из разрозненных разговоров сложилась первая версия этой истории: должно быть, сани с Сестриными колоколами опрокинулись на крутом склоне у южного конца озера Лёснес, где оно было глубже и не замерзало, а Герхарда Шёнауэра утянуло под воду. Колокола тряслись, когда их кидало из стороны в сторону на склоне, их гулкий звон не прекращался и под водой, стихая по мере погружения ко дну, где они онемели навеки. Трудно было сказать, в каком именно месте лошадь выбежала на лед, поскольку тепло, поднимавшееся от незамерзающей полыньи, на берегу оставило немало непокрытой земли, а снег подальше от берега на ширину в несколько метров был плотно утрамбован санями и лошадьми.

Снег не переставая падал огромными ленивыми хлопьями; попадая на открытую воду, он таял и превращался в ледяную кашу; во всех же других местах свежевыпавший снег, по своему обыкновению, служил пособником беглецов, скрывая под толстым белым покрывалом следы ног и полозьев.

Несколько смельчаков пошли по льду в сторону темной воды, над которой стелился пар, посмотреть, не плавает ли там тело немца, но никто не отважился приблизиться к самой кромке: черная бездна напоминала о конце света, как его представляли в те времена, когда даже мудрецы думали, что земля плоская.

Двое мужчин раскидали снег вокруг лодочного сарая и вытащили оттуда лодку. Постепенно светало, снегопад просвечивал сероватой тенью, но видимость все равно была совсем плохой, надежды отыскать тело было мало. Мужики поплыли на веслах вдоль берега в курившемся пару ничейной полосы между обломанными краями льдин и чистой водой, и постепенно движения весел перестали различаться в серой дымке снежной каши и морозного пара. Оставшимся на берегу лодку то на пару секунд становилось видно, то она снова полностью скрывалась. Время от времени слышался громкий скрежет, когда киль наталкивался на лед, и как раз в такой момент, когда лодку было не видно, раздался крик. Гребцы подняли из воды пеньковый канат, а когда погребли назад, к берегу, то почти у самой земли нашли плавающий у поверхности воды журнал в кожаном переплете. Открыли его, и струйки воды потекли по подписи человека, появившегося здесь в апреле: «Герхард Шёнауэр».

* * *

В тот же день, с той же скоростью, как когда Сестрины колокола отливали, обрела форму и окончательно закрепилась легенда о последнем часе этих колоколов. Утро сплотило людей в уверенности, что эти колокола – точно принадлежность их села, ведь это случилось прямо сейчас, на их глазах, и старая история о колоколах сплелась с новой. Потребность понять произошедшее вызвала к жизни всевозможные догадки, и как в декоре деревянной церкви смешались представления о старой и новой вере, так и в этой легенде оказалось намешано всякого. Люди все как один были уверены, что таким образом Бог воспротивился тому, чтобы колокола увезли из Бутангена. Многие ожидали, что в ближайшее воскресенье услышат звон Сестриных колоколов из-под воды. Истории передавались от одной группки возбужденных сельчан к другой, многие крестились, и никто не заметил, как Астрид Хекне вышла на лед озера Лёснес и приблизилась к самой кромке воды. Большинство вообще были уверены, что подводными течениями Шёнауэра затащило под лед или прибило ко дну, так что вряд ли его тело могло всплыть в том месте, где он упал в воду.

Она пошла туда, поскольку хотела там быть.

Она стояла на краю узкой и тонкой кромки крошившегося льда возле открытой воды, где над снулой рябью подрагивала морозная дымка. Она пришла сюда, потому что эта узкая полоса напоминала ей о том, где она пребывала в своей земной жизни: между безопасностью и бедой.

– Там покоится ваш отец, – сказала она детям. – Должно быть, колокола звонили по нему, пока он погружался на дно, и помнить его таким будет легче. Я буду приходить сюда, и мне будет хорошо от мысли, что он рядом с нами.

Сравнительно легкая смерть

Предания прорастают из слухов, как из семян, легко разносимых ветром и дающих скорые всходы. Пока даст корни правда, слухи успевают отцвести и превратиться в правду в своем праве, потому что самые невероятные фантазии были же кем-то высказаны, а то, что было кем-то рассказано, – это тоже правда, пусть рассказанное и не соответствует действительности.

Первое, о чем стоило задуматься, – это как же слаженная рабочая артель, которой руководили умелые возницы, мастера санного фрахта, собаку съевшие на распределении и креплении грузов, допустила молодого чужака, иностранца, в пургу везти самую драгоценную поклажу в одиночку, не отправив сопровождающих ни впереди, ни сзади, чтобы в случае чего они могли прийти на помощь? Вторым подозрительным обстоятельством было то, что распустились крепления. Колокола были крепко-накрепко принайтовлены возчиками, обладавшими сорокалетним опытом работы, и крепления должны были удержать колокола даже в опрокинувшихся санях.

Когда Монс Флюэн и двое самых опытных возчиков артели оказались на месте, где случилось несчастье, они всерьез задумались над этим. Флюэн послал в Лиллехаммер за профессором Ульбрихтом, а сам пешком прошел весь путь от сарая до рокового места. Хотя следы полозьев замело снегом, он несколько раз присаживался на корточки и рылся в снегу, выходил к обзорным точкам, откуда можно было замерить расстояния и углы, стаскивал шерстяную варежку, обхватывал рукой подбородок и указательным пальцем постукивал по губам. Вскоре ему доложили, что накануне герр Шёнауэр вел себя странно и что утром он настойчиво просил погрузить оба колокола на одни сани. Тогда загрузили еще двое саней, собираясь отправить все три экипажа одним караваном. Но тут заволновалась черная лошадь, запряженная в сани с колоколами. Она стронулась с места, и немец бросился на сани, но не сумел – или не захотел – остановить лошадь, продолжавшую бег. Чуть позже лошадь и сани промелькнули между деревьями на другой стороне, потом загудели церковные колокола, а лошадь примчалась назад.

Обвинения в адрес Шёнауэра воспринимались с трудом; чтобы уловить их суть, требовалось разбираться в таких понятиях, как «шпрунт» и «хакамора», «копылья» и «вязы», а также быть хорошо знакомым с рельефом местности на дальней стороне озера, ездить по которой обычно избегали. Складывалось впечатление, что Герхард Шёнауэр сам подстроил крушение, а потом или сбежал, или утонул. Но все эти подозрения были слишком легковесными, чтобы заставить сомневаться в громкой истории, распространявшейся столь же беспрепятственно и повсеместно, как и колокольный звон, а именно что вмешались высшие силы и довершили то, что пытался сделать один из колоколов, падавший в церкви, – лишили жизни человека, пытавшегося их похитить. Это объяснение пришлось сельчанам больше по душе, опровергнуть его было невозможно, оно заключало в себе и проявление заднего ума, и осуждение. Казалось совершенно немыслимым, чтобы Шёнауэр сам погубил дело, ради которого он с энтузиазмом и неимоверным тщанием трудился с апреля. Должно быть, истина состояла в том, что этого человека наказал Господь. И мало того: его видели вместе с Астрид Хекне, а она с того самого хутора, что даровал колокола, и теперь она ждет ребенка.

Но возчики не прекращали поисков и обнаруживали все больше подозрительных моментов. Они нашли затоптанную в снег веревку обвязки, перерезанную ножом. Прекратив работу, договорились, что продолжат, только если им пообещают оплатить все сполна; они стояли на том, что покойный Шёнауэр специально утопил свой груз.

И как раз тут дело повернулось другим боком. Спохватились, что пропал Арвид Налле, дурковатый парень, которого нельзя было оставлять одного. Утром он вместе с братом отправился посмотреть на рабочих лошадей, но в суматохе куда-то подевался. Народу на лед набежало много, и брат хватился Арвида не сразу. Люди увлеченно подзуживали друг друга, а брат Арвида громко звал его, бегая среди толпы, и в конце концов заметил его в лесу на другом берегу озера. Тот брел по колено в снегу с северной стороны, где ему совершенно незачем было болтаться, и волок за собой что-то тяжелое и неровное. Оказалось, это насквозь промокшее пальто, которое смерзлось в бесформенную ледышку с какими-то красными продолговатыми пятнышками. Арвид тащил пальто за рукав, и оно оставляло в снегу глубокий след. Когда же Арвид подошел совсем близко, многие узнали рыжее пальто Герхарда Шёнауэра с вышитыми вокруг петель восьмерками.

Арвид Налле объяснялся бестолково, но с помощью брата удалось выяснить, что пальто было найдено у северного берега озера. Сельчане потянулись туда длинной, но редкой вереницей, самые шустрые впереди, медлительные в конце. Зевак набралось с сотню, и, добравшись до места, они вынуждены были признать, что день выдался не таким уж занятным. Потому что одно дело – поучаствовать в становлении легенды, материал которой податлив и охотно меняет форму, не оказывая сопротивления, и совсем другое дело – лицезреть замерзшего в снегу человека.

Съежившись и обеими руками прикрывая пах, он лежал лицом вниз на убогом ложе из еловых лап, в промокших сапогах, со льдинками в волосах, а рядом валялась кучка хвороста – вероятно, он намеревался развести костер. Из его пальцев выпал и валялся на снегу разбухший спичечный коробок с немецкой этикеткой. Жители гор протолкнулись поближе, опустились на колени возле тела без верхней одежды и поведали, что переохлаждение обманывает чувства: жертва мороза ощущает жар и начинает срывать с себя одежду. Постепенно изнурение притупляет способность мыслить, и бедняга погибает сравнительно легкой смертью.

* * *

Но высшие силы, что бы под ними ни понимали, имели иные виды на Герхарда Шёнауэра, им было недостаточно просто дать ему скончаться возле озера Лёснес на глазах у девяти десятков любопытствующих. Он бормотал что-то по-немецки, беспомощно ворочался, словно просыпающаяся от зимней спячки муха на подоконнике, не в состоянии ни защитить себя, ни понять, где он, что с ним и наблюдают ли за ним. Народу собралось достаточно, чтобы донести его до тех же саней, с которых скатились Сестрины колокола, и довезти до усадьбы пастора, где их встретил мрачный и неузнаваемый Кай Швейгорд. Шёнауэра отнесли в спальню, Швейгорд сам раздел его и приказал, чтобы печку раскочегарили не сразу. Посмотрев на ступни и руки Шёнауэра, Маргит Брессум сказала, что надо послать за доктором и попросить, чтобы тот прихватил с собой пилу: похоже, придется ампутировать.

Швейгорд опустился на корточки и обхватил ступни Шёнауэра руками.

Долго сидел так. Потом обхватил руками ладони Шёнауэра и так же долго не выпускал их из своих рук.

– Принесите распятие из моего кабинета и повесьте над его постелью.

Старшая горничная сделала, как было велено.

– Никакой пилы, пока не будем точно знать, что без этого не обойтись, – распорядился Швейгорд.

Расстроенная старшая горничная, бестолково мечась по комнате, задернула занавески и принялась подметать перед печкой.

– Да не надо, – сказал Кай Швейгорд. – Приведите Астрид Хекне. Будет ходить за ним.

– Ее? Сюды? Что такое говорит господин пастор?!

– Я знаю, что говорю.

– А люди-то чё скажут?

– Спит пусть в соседней комнате, пришлите ей туда еды и дайте ключ от двери. Меня не волнует, что скажут люди. С этого момента важно только то, что говорит Господь Бог.

* * *

Кай Швейгорд стоял на коленях в спальне.

А теперь еще и убийство, подумал он. Если Шёнауэр умрет, это будет расцениваться как убийство.

Незадолго до этого в пасторской усадьбе появилась Астрид; он узнал звук ее шагов, донесшийся из коридора, но не отважился встретиться с ней. Так и сидел в одиночестве, такой мертвенно-бледный, что поломойка, заглянув к нему, не осмелилась войти. Пастор сидел, мучаясь раскаянием за то, что предал Астрид Хекне и самого себя. Все, что раньше сулило возможность счастья, рассыпалось и было втоптано в пыль. А теперь что уж, с тем же успехом он мог бы пытаться приделать к прошлогодней рождественской елке опавшие иголки.

Сложив ладони, он постучал костяшками больших пальцев по лбу так, чтобы в голове зазвенело.

«Дай ответ, – молил он. – Дай мне ответ, Господь Бог, почему в моих жилах течет эта черная как деготь жижа? Зола, уксус и желчь. Скажи мне, как избавиться от этого. Скажи мне, могу ли я вообще быть пастором, хочешь ли ты, чтобы я был пастором?»

Грубые доски пола. Голые стены. Погасший очаг.

«Да отвечай же!»

А ведь он прекрасно знал и сам говорил об этом в проповедях, что особенность веры состоит в том, что вера только тогда является верой, когда не дает ответов и не приводит доказательств. Но дух сопротивления прочно засел в нем эдаким булыжником, и он не знал, сколько места этот камень занимает – может, заполняет его целиком и слой земли, на котором могло бы что-то произрасти, обманчиво тонок.

В очередной раз Кай открыл свою зачитанную книгу, и это не была Библия. «Не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит по тебе».

* * *

На следующее утро Ульбрихт с Кастлером пребывали в очень дурном расположении духа. Швейгорд попытался ублажить их, объясняя, что вряд ли справедливо упрекать Герхарда Шёнауэра за досадную случайность, из-за которой утонули колокола.

– Искренне сожалею, – сказал Кай Швейгорд. – Но ничего не поделаешь. Контракт не нарушен.

Он рассказал, что Герхард Шёнауэр, несмотря на простуду и головную боль, продолжал работать так же педантично и упорно, как и в первый день своего пребывания в Бутангене. А теперь он лежит в горячке и не в состоянии рассказать, что же произошло, но вероятнее всего, на склоне сани напоролись на припорошенный снегом пенек и опрокинулись, а когда Герхард пытался удержать покатившиеся вниз колокола, то и сам очутился в воде.

– Нам нужно с ним поговорить, – сказал Кастлер. – Где он?

– Он в забытьи, – напомнил Швейгорд.

– Мы все же попробуем! – сказал Ульбрихт.

Швейгорд велел горничной увести Астрид из комнаты больного, а потом проводил туда посетителей. В комнате стоял чужой тяжелый дух, сам же Шёнауэр лежал весь в холодном поту под белыми простынями.

– Вы нас не оставите ненадолго, герр пастор? – спросил Кастлер.

Профессор и придворный кавалер долго оставались наедине с Шёнауэром. Когда они спустились в гостиную, Ульбрихт сказал:

– Ему нужен хороший врач. Срочно. И надо найти церковные колокола. Мы объявим награду. Оповестите людей, что, если Сестрины колокола найдут в течение двух дней, мы заплатим по сотне крон за каждый. Идите, ищите! Да поживее!

Кай Швейгорд ответил:

– Сомневаюсь, что их можно найти. Не представляю, что произошло, но озеро Лёснес очень глубокое. Я вот что скажу: для новой церкви нам доставили два колокола из другого прихода. Могу предложить вам их как замену.

– Как замену? – произнес Кастлер.

– Как равноценную замену. Колокола на колокола.

Кастлер долго смотрел на пастора, затем улыбнулся, не разжимая губ, и фыркнул. Гости отбыли, не сказав, куда едут и зачем.

На следующий вечер Каю Швейгорду почудилось за окном какое-то движение. Далеко-далеко в темноте, на другой стороне озера Лёснес, мелькали желтоватые всполохи света. Словно вдоль берега кто-то ходил с факелами. Запахнув поплотнее пальто, он спустился к пристани, где уже собрались другие сельчане, недоумевавшие по поводу происходящего. Четверо мужчин пошли было по льду озера на тот берег посмотреть, в чем дело, но факелы погасли, и четверка вернулась назад, так и не разобравшись, кто там был.

Конверты в Песне песней

Герхард Шёнауэр очнулся в ту же ночь, но Астрид не узнал. Ей удалось влить в него капельку молока. Пробормотав что-то по-немецки, он, весь дрожа, откинулся на подушки. Астрид заперла дверь и улеглась рядом с ним, стараясь согреть его, промерзшего насквозь. Она прижималась то к его груди, то к спине, пока ей самой не становилось холодно. Тогда она вставала у самой печки и ждала, пока ее кожа снова не согреется, и так продолжалось всю ночь напролет. Герхард сильно обморозил пальцы, и она засовывала его ладони себе под мышки, клала их на живот, поближе к деткам, все время меняя положение его рук, чтобы они оставались в тепле.

Потом его пробил горячечный пот. Он попытался сесть, но снова заснул. С рассветом она оделась, не рискуя больше оставаться нагой, отперла дверь и пересела на табуретку.

Маргит Брессум принесла кофе и убрала ночной горшок. В дверь снова постучали, и Астрид пригласила фру Брессум войти.

– Это я, – сказал Кай Швейгорд.

Войдя, он остановился у порога. Он был в сутане. Глаза Астрид перебегали с Кая Швейгорда на Герхарда Шёнауэра. Сглотнув, она встала, но Швейгорд покачал головой и попросил ее сесть.

– Колокола, – произнесла она. – Ты…

– Прошу, ничего не говори, Астрид. Мне много в чем приходится раскаиваться, так что этот вопрос может решиться только между мной и Господом.

Подойдя к постели больного, он спросил, принимает ли тот пищу. Астрид рассказала про молоко. Откинув перину с ног Шёнауэра, Швейгорд стал разглядывать его пальцы.

– Профессор с придворным кавалером подозревают, что он нарочно утопил колокола, – сказал Швейгорд. – Но не понимают зачем.

– Дети же, – ответила Астрид.

– Что?

– Он это сделал ради детей.

– Почему «детей»?

– Их двое. Я знаю, что двое. Мне Фрамстадская Бабка видение послала.

Повисла пауза.

– Ты думала уехать вместе с ним? – спросил Кай Швейгорд.

Она сказала, что именно так и собиралась поступить.

– Теперь ты не сможешь поехать с ним в Дрезден. Немцы знают, что колокола подарены семьей Хекне. Они догадаются, что он сделал это ради тебя.

– Я хочу быть с ним. Но у нас нету денег на дорогу.

– Ему придется вернуться за тобой позже. Но…

– Что «но»?

Кай Швейгорд покачал головой:

– Он очень плох. Не знаю, оправится ли. Для тебя и для… детей было бы лучше, чтобы они были законнорожденными. Понимаешь?

Она сказала, что понимает.

– Придется мне отправиться следом, – сказала она. – Раз он сумел добраться из Дрездена в Бутанген, то и я доберусь из Бутангена до Дрездена.

– А ты хочешь выйти за него замуж? – спросил Кай Швейгорд, и в горле у него появился ком, отчего слова прозвучали неразборчиво.

Астрид, посмотрев на Герхарда, ответила:

– Я хочу выйти за него замуж.

Разумеется, она хотела замуж за такого, как он.

Кая Швейгорда затрясло, но, сделав над собой усилие, он принял подобающий вид и сказал:

– Времени у вас в обрез. Немцы, возможно, приедут уже сегодня, с доктором и санями. Герхард им нужен, чтобы возвести церковь на новом месте. И это может спасти ему жизнь.

Шёнауэр заворочался в постели.

Астрид встала, подошла к зеркалу и провела ладонью по волосам. Этим усталым движением она будто простилась с прошлой жизнью.

– Я хотела, чтобы в церкви. В покупном платье. При свечах. Чтобы выйти из храма под колокольный звон.

– Все обернулось не так, как могло бы, – сказал Кай Швейгорд. – И виноват в этом я один. У тебя ведь нет кольца, наверное, но…

– Кольцо у меня есть, – возразила Астрид.

– Пошли за мной, когда он очнется, – попросил Кай Швейгорд, поднимаясь. – Тотчас как очнется.

* * *

Астрид пошла за своей воскресной одеждой, а когда мать спросила, что она такое задумала, она ответила, что раз уж у них нет церкви с алтарем, к которому отец мог бы ее проводить, чтобы отдать под венец, то пусть они продолжают заниматься своими делами. Они не поняли, что дочь говорит серьезно, и она вернулась в пасторскую усадьбу одна. К этому времени Герхард сумел сесть в постели и хоть и с трудом, но мог уже между приступами кашля выговорить несколько слов подряд. Старшая горничная уложила волосы Астрид высоким узлом, а для Герхарда принесла костюм, оставшийся от ее покойного мужа. Потом Астрид услышала в коридоре шаги. Это пришли ее отец, Олине и Эморт.

Поддерживая Герхарда с обеих сторон, они помогли ему дойти до импровизированной часовни в парадной гостиной. Венчающиеся и приглашенные заняли места перед оставшейся от старой церкви утварью.

Кай Швейгорд вышел вперед. В Библию, между первой и второй строфами Песни песней, были вложены два небольших конверта со свидетельствами о заключении брака.

Астрид с Герхардом были обвенчаны, стоя в центре комнаты в бледном зимнем свете, падавшем из окна. На словах «браки совершаются на небесах» голос Кая Швейгорда сорвался.

Астрид Хекне положила руку ему на плечо, и, когда они все трое таким образом соединились друг с другом благодаря ей, она попросила:

– Пожалуйста, повтори это по-немецки.

Кай Швейгорд кивнул и завершил венчание на родном языке Шёнауэра. Герхард сказал Астрид Хекне «да» и надел плетеное колечко на палец ее правой руки. В легких у него сипело и булькало.

Чуть позже они остались вдвоем. Прижавшись к нему, она прислушивалась к его дыханию. Собрав все силы, он повернулся к ней:

– Астрид…

– Да, Герхард?

– Прекрасно то, что я вижу, – сказал он по-немецки.

Собирайся в Дрезден

В этот вечер на дальнем берегу озера Лёснес снова метались факелы. На следующее утро стало ясно, что поисками занимаются по крайней мере восемь человек. Руководит ими Кастлер и незнакомый мужчина в черном пальто, поразительно высокий. Видевшие этого человека вблизи обратили внимание на его изрытое оспой лицо: кожа походила на перестоявшую и забродившую кашу.

Бутангенцы выступили в эти дни единым фронтом, что было непривычно. Никто не захотел одолжить чужакам лодку, с которой можно было бы спустить драгу; ни у кого не нашлось места для ночевки, никто не продавал съестное, и уж конечно, ни у кого не оказалось сухих дров для костра. То, что нашелся Шёнауэр, люди восприняли по-разному. Одни полагали, что так ему колокола отомстили; другие считали его спасителем колоколов; кому-то он представлялся провинившимся человеком, принявшим наказание, кому-то – героем, но как бы то ни было, погрузившийся в безмолвие участок на озере являл собой место погребения колоколов, и коснуться воды над ними веслом приравнивалось к осквернению могилы.

За чужаками постоянно следовала толпа; многие придумывали себе срочные дела, которые требовали поездки на лошади или на лыжах, причем обязательно перед носом у приезжих. По льду озера так и тянулся народ, не давая утихнуть потоку слухов о том, кто что сделал или сказал. Вроде бы к концу дня у кромки воды нашли обломок доски. На ней плотницким карандашом был указан вес в фунтах, благодаря чему догадались: это обломок обшивки колокола. Но больше ничего не было найдено, и тем вечером факелов на том берегу не видели.

На следующее утро все перевернулось.

Оказался взломанным лодочный сарай, без спроса была взята лодка, а на дальнем берегу стояли кучкой пять человек в радостном воодушевлении. Они стояли, окружив церковный колокол. Он еще хранил в себе тепло озерной воды, и снежинки, опускаясь на бронзу, таяли.

– Вот ты и здесь; собирайся в Дрезден, – сказал один из пятерых.

Это они нашли Халфрид. Она лежала на боку, как подстреленная олениха.

* * *

Пасторская усадьба погрузилась в тишину. Слышны были только шаги старшей горничной и звяканье кофейников. На дворе вовсю мело. Дверь спальни на втором этаже была заперта. Молодые выбирали имена для своих двух деток.

В этот день грянула оттепель, возвещавшая приближение Рождества. И в эту мягкую погоду на конных санях по липкому снегу в усадьбу пастора заявился денщик-датчанин забрать Герхарда Шёнауэра.

Датчанин сказал Каю Швейгорду, что Халфрид залегла на мелководье, чуть не докатившись до места, где дно резко опускалось. Вероятно, второй колокол покоится на глубине не меньше двадцати метров, ведь вся отмель была тщательно обследована. Денщик сообщил, что объявление о награде остается в силе до тех пор, пока не будет найден второй колокол. Если же его не найдут, то на следующий год на его поиски сюда пришлют людей.

Сельчане чутко отслеживали каждое движение, и когда сани с Герхардом Шёнауэром выезжали с пасторского двора, по обе стороны дороги выстроились люди, тепло прощаясь с ним на диалекте, который он теперь прекрасно понимал.

Все обитатели пасторского дома высыпали наружу. Кай Швейгорд и Астрид Хекне проводили Герхарда до самых саней и теперь стояли чуть поодаль друг от друга, молча провожая сани взглядом, пока они не скрылись в морозной дымке над озером.

«Я теряю его сейчас, – подумала Астрид, когда сани съехали на лед. – Сейчас я его теряю».

Выбравшись на другой берег, сани и лошадь повернули к провожающим боком, но до них было слишком далеко: не разглядеть, обернулся ли Герхард Шёнауэр попрощаться с Бутангеном.

Сплошняки

В новой церкви оставалось доделать только кое-какие мелочи; теперь, когда повсюду вокруг лег глубокий снег, визг пилы и стук долота звучали приглушенно. Но работа шла медленно, выполняли ее очень тщательно дотошные мастера, давшие пастору понять, что раньше Рождества церковь готова не будет и что придется, пожалуй, всю зиму доводить тут все до ума. Кай Швейгорд согласился с таким раскладом. Он ежедневно приходил посмотреть, как продвигаются работы, но в основном проводил время возле камина в своем кабинете.

Вскоре у людей появилась новая тема для разговоров.

Мороз крепчал. По домам расходились уже в кромешной тьме. Овцы в тот год не нагуляли достаточно жира, так что и дома приходилось сидеть в полумраке: сальных свечей не хватало, а те, что были, едва теплились, и в их неверном свете вечерние россказни обрастали все новыми и все более невероятными подробностями. Земля промерзла на большую глубину, зато Кай Швейгорд увидел наконец плоды своих трудов: гробы с покойниками заносили в звонницу и запирали там.

В парадной гостиной он одного за другим крестил младенцев – их народилось так много, что ему с трудом удавалось не перепутать их имена. На рождественское богослужение пастор пригласил всех в Фовангскую церковь, но он уже достаточно хорошо изучил селян, чтобы понимать: придут немногие. Зимой до Фованга было рукой подать, если звали поплясать или перекинуться в карты, а вот ехать на мессу оказалось ужасно далеко. Никому не хотелось чувствовать себя бедными родственниками, усаживаться на скамьи, согретые другими, вдыхать испарения чужих людей. Так что рождественскую мессу в эту злосчастную зиму Кай Швейгорд отслужил в полупустой церкви, и это с неизбежностью породило выражение «Бутангенская месса», то есть богослужение перед кучкой людей, с гуляющим от стены к стене полупустого помещения эхом.

Но в глубинах озера покоилось нечто, на что селяне могли положиться, – некая мощь, отлитая из скорби и тоски. И вот пошел слух, что когда второй колокол достигнет пределов той далекой страны, что называется Саксонией, и когда там заново отстроят старую церковь и вознесут на колокольню Халфрид, то Гунхильд отзовется, жалобно и печально зазвонив из-под воды. Так сестры и будут перекликаться: происходящее в Дрездене будет находить отзвук здесь, и наоборот, тамошний колокол зазвонит, случись что важное в Бутангене.

В январе к легенде о Сестриных колоколах добавилась последняя и – как выяснилось позже – важнейшая глава. Деревенский дурачок Арвид Налле, тот самый, что нашел Герхарда Шёнауэра, рассказал, что какой-то голос выманил его на лед. Что он, мол, заготовил для голодных птичек традиционный рождественский сноп и хотел поставить его в том месте, где он нашел замерзающего немца. Его сестры сочли это блажью, поскольку птиц там никто сроду не видал, да и сам Арвид слишком бестолковый, чтобы отпустить его туда одного. Но перед Рождеством у них было столько дел, что Арвид все-таки ускользнул туда в одиночку, воткнул шест со снопом в глубокий снег и побрел домой. По дороге он, по своему обыкновению, сосал налипший на варежку лед и озирался по сторонам, и вдруг со стороны незамерзшей части озера Лёснес послышались какие-то звуки. Сначала он подумал, что это плещется вода, но потом разобрал в перешедшем в шепот плеске свое имя.

Он подошел к самой кромке льда, и там голос стало слышно отчетливо. Голос был женский, голос взрослой женщины. Видеть он ее не видел, но не испугался, поскольку говорила она на бутангенском наречии. Похоже, Арвида она узнала. Женщина сказала:

– Сплошняков как народится семь подряд, две сестрицы с колокольни зазвонят.

Арвиду поверили: так часто бывает, что дети, которым не дается счет и письмо, наделены другим, более редким даром. Окончательно же убедило людей слово «сплошняки», ведь Арвид не мог придумать его сам. Многие, даже очень старые, покачали головой и сказали, что не знают такого слова, но на соседнем хуторе принимала роды Фрамстадская Бабка; рассказы об этом происшествии дошли и до нее, и ей вспомнилось, что она слышала это слово от своих предшественниц, старых повитух, и этим древним словом называли то, чего в округе не случалось долгие десятилетия.

– Сплошняки, – сказала она, – это мальчики, которые родятся у матери подряд, без девочек между ними.

Это пробудило в людях надежду. Они переглядывались и спрашивали себя, а нельзя ли и в самом деле воссоединить колокола: один вернуть из далекой Германии, а другой поднять из глубин озера Лёснес. При этом они никак не могли решить, что же труднее. И вот некоторые принялись судачить о том, что Астрид Хекне ждет ребенка, но дальше этого они уже не пытались загадывать.

Примерно тогда же – и по времени так близко, что она никак не могла слышать историю Арвида, – шестнадцатилетняя Гюда Бростад, вполне себе сообразительная, бегом примчалась домой почти ровно с такой же историей. В ее рассказе голос прозвучал из уст женщины в длинной красной юбке, звавшей подойти по льду поближе; ничего пугающего в ней не было, она повернулась к Гюде и произнесла то же самое, что слышал Арвид. Гюда сказала, что женщина говорила «обыкновенно», а поскольку девушка нигде за пределами села не бывала, самые башковитые додумались, что это существо говорило на бутангенском наречии. Кто-то спросил прямо, не Астрид ли Хекне видела Гюда, но на это она отрицательно покачала головой.

Гюда Бростад рассказала почти то же, что и Арвид Налле, но с небольшой поправкой. Гюда настаивала на том, что женщина сказала «два подряд». Расхождение объясняли тем, что на местном диалекте слова «семь» и «два» звучат похоже, но поскольку число «семь» больше, то вывод напрашивался один: только семеро сплошняков смогут снова свести Сестрины колокола вместе.

Потом эту женщину видели на льду еще несколько раз. Вскоре у нее появилось прозвище: ее называли то Красная Юбка, то Зимница, но прижилось другое – Колокольница. Некоторые вспомнили, что старушка Клара Миттинг, занимавшая на земле так мало места, имела привычку бормотать это немудреное прозванье.

Архитектор среди архитекторов

Герхард Шёнауэр ждал, когда взойдет солнце. Поспал пару часов, во сне видел ее и детей. Снова проснулся. Все несколько недель, пока он метался в горячке, ему было очень страшно засыпать, потому что, когда изнеможение в конце концов одолевало его, он погружался в кошмарный сон, где пробирался сквозь снежно-белый норвежский ад. Это был сон с падающими в церквях колоколами, с обмороженными дочерна ногами, с девушкой без лица, ищущей в воде своих детей. И он разом просыпался, окоченев от ужаса.

Много дней Герхард провалялся больным в постели, даже не зная, где эта постель. Врач решил, что можно обойтись без ампутации обмороженных пальцев на руках и ногах, но радости от этого было немного, поскольку, стоило Герхарду чуть немного замерзнуть, они мгновенно теряли чувствительность и не слушались его. По прибытии в Дрезден Шёнауэра, чтобы справиться с воспалением легких, определили в городскую больницу на Фридрихштрассе. Пролежав там все рождественские праздники, одним январским утром он проснулся и заговорил сам с собой по-норвежски, желая удостовериться, что весь прошлый год ему не приснился. Кончики пальцев горели как в огне, и он поспешил попробовать, сможет ли еще рисовать. Через три недели он управлялся с карандашом почти как прежде. Из больницы его выписали, но воспаление легких никак не проходило. Грудь будто сдавливало, дышал Шёнауэр с сипением, время от времени его бросало в жар.

Только одно воспоминание поддерживало его дух. Ее лицо. Рисунок стоял в рамке на ночной тумбочке, где прежде Герхард держал портрет матери. Как только церковь соберут на новом месте, он получит вознаграждение. И тогда назад, в Норвегию. Увидеть детей. Навести порядок в делах. И снова сюда, вместе. На первом же поезде, на последние деньги.

Он обещал ей это в двух своих письмах. В обоих ответных посланиях она сообщала о своем согласии.

Теперь Шёнауэр, стараясь не шуметь, спустился из мансарды и вышел в зябкую утреннюю сырость. Он снова поселился в прежней комнате на Лерхенштрассе, и когда ему после всех забот выпадала свободная минутка, он радовался уличному шуму, из-за которого это жилье сдавалось так недорого. Звуки города были такими домашними, такими привычными. Громыхание железной дороги, побудки в казарме заглушали северную тишь, которая никак не хотела его отпускать.

Его подошвы постукивали по брусчатке, от этих звуков он тоже отвык; в Норвегии под ногами повсюду мягко. Грязь, снег или трава не расскажут, что кто-то ступал по ним.

На левой стороне улицы располагалась площадь. Солдаты бегом неслись на построение, торопясь занять нужное место в шеренге, опасаясь нагоняя от офицеров, и Шёнауэр, вспомнив, что так и не собрался написать отцу и братьям, огорчился. Он пересек Каролаплац и взошел на мост Альберта, выгибавшийся высокой аркой, обеспечивая движение речных судов. Герхарду нужно было всего лишь подняться по этой пологой дуге, но это потребовало от него напряжения всех его сил. На мосту, опираясь на перила, стояли пятеро мужчин. Герхард видел их тут каждый день: они ловили рыбу в проруби, согреваясь спиртным и передавая бутылку друг другу, а когда под мостом проходила баржа, сматывали леску.

Здесь, за Эльбой, было ветренее, воздух казался прохладнее, и Шёнауэр ощутил першение в груди, предварявшее приступ кашля. Согнувшись, он вытащил из кармана рыжую склянку с микстурой, набрал жидкости в рот и еле успел проглотить ее, как закашлялся. Когда он спускался по скату моста с другой стороны, его башмаки скользили на льду не потому, что подошвы были гладкими, а потому, что он едва держался на ногах.

Центр Дрездена просыпался. Шёнауэр легко вписался в атмосферу пробуждавшегося города, лавируя между пешеходами и конными извозчиками, минуя полусонных дворников с длинными метлами, кафе, в которых зажигались огни, продавцов газет и полицейских констеблей, надзиравших за происходящим. В большом городе не принято оборачиваться на любое громкое слово. Здесь, в этом огромном произведении искусства, коим, бесспорно, является Дрезден, отдельный человек превращается в крошечный винтик, слишком мелкий, чтобы его заметили. Ближе к парку Гроссер-Гартен звуки города затихли, и вот уже вокруг Герхарда высокие хвойные деревья. Он миновал серый дом, возле которого каждое утро замедлял шаг, потому что там кто-то всегда упражнялся в игре на духовом инструменте, на гобое; должно быть, музыкант одного из филармонических оркестров города.

Сегодня гобоя не было слышно, свет в окне не горел.

Герхард пошел дальше.

Подойдя к озеру Каролы, он увидел высокий дощатый забор, окружающий стройплощадку. Забор поставили отчасти для того, чтобы воспрепятствовать воровству, отчасти ради эффекта неожиданности – все будут потрясены, когда увидят наконец отстроенную церковь. Скорее всего, забор нужен для того, подумал Герхард, чтобы скрыть от посторонних глаз сложности, возникшие при возведении норвежского деревянного храма.

Из будки у ворот вышел ночной сторож, седовласый мужчина в темно-зеленой форме дворцового служителя. С подстилки поднялась красивая овчарка и подошла к Герхарду, виляя хвостом.

– Ты ей нравишься, – сказал сторож.

Кивнув, Герхард присел на корточки:

– Она мне тоже нравится.

Поднявшись, он прошел в ворота.

Перед ним стояла Бутангенская церковь, а точнее, ее скелет, и сама она выглядела так же невзрачно, как скелет. «Дрезднер анцайгер» опубликовала обширную статью о церкви, упомянув в ней лишь имена Ульбрихта и Кастлера, как если бы они самолично, презрев многочисленные опасности, отправились в Норвегию и ради прославления королевы Каролы спасли от уничтожения и скудоумия аборигенов деревянную церковь. Герхард же представлял собой нечто вроде живой багажной квитанции, и, как догадывался, потом он окажется таким же бесполезным, как любая старая багажная квитанция. Дело в том, что, хотя все материалы и рисунки были доставлены в целости и сохранности, журнал, содержащий записи об учете отдельных частей здания, пропал в водах озера Лёснес. Как только Герхарда выписали из больницы, ему поручили разобраться в материалах и заново составить их перечень. К сборке здания приступили всего через несколько дней, в значительной степени наугад.

Уже был заложен фундамент из грубо отесанных каменных блоков – прекрасная работа; к небу вознеслись двенадцать колонн. Герхард начал называть их именно так, а не столбами. Но затем церковь стала упорно сопротивляться возведению. Материалы лежали в сараях или под брезентом и ждали. Древние и покореженные, почерневшие или коричневые, цвета светлого дерева там, где они должны были сочленяться с другим бревном – в местах крепления, в которые они теперь не желали вставать. Пазы оказались слишком тесны: в один из пазов бревно входит, а в месте следующего крепления оказывается перекрученным под совершенно неправильным углом. Рабочие уж пробовали и так и сяк. И без того подозрительный, Кастлер от посещения к посещению брюзжал все больше, несмотря на то, что Герхард раз за разом повторял, что балка H38 должна прилегать к арке клироса F21. Работу выполняли восемь столяров; сколько они ни рассматривали рисунки Шёнауэра, так и не могли уяснить принципа, глубинного замысла этой церкви. Были они упрямы и самонадеянны, а некоторые еще и глуповаты.

Халфрид поставили на хранение в подвал городского музея, вместе с многочисленными статуями из Греции и Италии. Про церковные колокола Герхард рассказал, что лошадь что-то испугало, а кто-то – вероятно, не желавший, чтобы церковь увезли, – подрезал веревки креплений. Когда сани опрокинулись, транспортировочные клети с колоколами соскользнули со своих мест. Он пытался направить их прочь от воды, но с двумя сразу ему было не справиться: он не удержал их, ударился и, упав в воду, потерял сознание.

Ульбрихту пока удавалось успокаивать Кастлера. Сделанные Герхардом зарисовки мачтовых церквей он похвалил, но обязал его надзирать за возведением церкви как можно внимательнее, напрячь память и вспомнить, куда точно должны встать отдельные части строения. Затем ему будет выплачено вознаграждение, он сможет вернуться к учебе и сдать выпускной экзамен.

– Далее вы будете вольны, – сказал Ульбрихт, – заниматься тем, чем только пожелаете. Как архитектор среди архитекторов.

Герхард покачал головой. Он пытался найти в себе хоть тень того боевого настроя, который переполнял его в декабре на озере Лёснес, когда он собирался привезти сюда и церковь, и свою нареченную. Он присел на церковную скамью, поставленную в центре стройплощадки. На распахнувшейся дверце скамьи высокими и нарядными золотисто-коричневыми буквами было выведено родовое имя владельцев хутора, заплативших когда-то за постоянное место в церкви: «Вестад».

Герхард принялся внимательно просматривать рисунки, глядя то на них, то на штабеля строительных материалов, словно сверяя свое положение с картой. Снова закашлялся. Кашель рвался из самой глубины легких; сначала казалось, что он скоро прекратится, но за кашлем последовало першение, возвещавшее о начале нового длительного приступа, который сотрясал Герхарда так, что стало мельтешить в глазах, и ему пришлось, выпустив из рук карандаш и рисунок, схватиться за спинку церковной скамьи.

Он услышал, как у ворот залаяла овчарка. Эта хорошо обученная сторожевая собака редко подавала голос – она быстро научилась узнавать всех рабочих артели. Но сейчас она не унималась, и из-за забора до Шёнауэра донеслись чьи-то громкие голоса.

Герхард пошел к воротам, спрашивая себя, кого это принесло в такую рань.

– Господин Микельсен? – едва выговорил Шёнауэр. – Это вы?

– Разумеется! – сказал Микельсен. – Нам же хотелось посмотреть, как обстоят дела с нашей церковью! – Он показал рукой на мужчину, стоявшего рядом с ним: – Помните моего компаньона?

Герхард кивнул, пытаясь справиться с приступом кашля.

– Господи помилуй, – сказал Микельсен. – Как же вы исхудали, герр Шёнауэр!

Все трое стояли, глядя друг на друга. Микельсен в новом длинном пальто и шляпе с высокой тульей; под пальто на нем был зеленый парчовый жилет, на фоне которого выделялась серебряная цепочка карманных часов. Его спутник был облачен в коричневый костюм в тонкую красную полоску и плоскую шляпу.

Сторож подтянул цепочкой собаку к себе и пропустил их обоих на стройку.

– Кто за вами послал? Ульбрихт?

– Никто! – гордо ответил Микельсен. – Мы вчера вечером приехали из Лейпцига. В Лейпциге норвежцев пруд пруди, – сказал он, и его картавые «р» так и раскатились над стройплощадкой. – Наш великий бергенский композитор Григ постоянно наведывается туда со своей дорогой Ниной. В этом городе у них есть близкие друзья, в том числе один врач, герр Зенгер. Он совсем недавно заключил помолвку с девушкой из Олесунна, которая изучает в Лейпциге музыку. Они побывали и в Дрездене, где ходили смотреть, как прибытие материалов для церкви приветствуют флагами и духовой музыкой.

Герхард вопрошающе посмотрел на них. Микельсен пояснил:

– Я узнал об этом из письма, адресованного нашим общим знакомым. И мы поняли, что вам потребуется помощь. Как поняли и то, что немцы лишь в крайнем случае обращаются за советом. Уж бергенцу ли не распознать высокомерие и заносчивость с первого взгляда!

Они подошли к церкви. Микельсен наклонился, разглядывая фундамент, потом прошелся взглядом снизу вверх по столбам, время от времени многозначительно хмыкая и вздыхая, и в конце концов спросил:

– Церковь на поезде везли, да?

Герхард кивнул:

– И потом на грузовом судне.

– Гм…

– Не хочет она складываться как надо, – сказал Герхард. – Как будто ей не понравилось, что ее перевезли в другое место.

– Разумеется, не понравилось! – воскликнул Микельсен. – Мы разобрали церковь в Норвегии весной. А теперь пытаемся возвести ее снова зимой и в другом климате.

В воротах показались трое рабочих из строительной артели. Внимательно оглядев Герхарда с двумя незнакомцами, они отошли к сарайчику и остановились, выжидая.

Компаньон Микельсена достал из кармана трубку и, повернув ее в руке, указал черным бакелитовым мундштуком на двенадцать высоких столбов.

– Проблема в том, – сказал он Герхарду, – что мачты перекрутились. Не погнулись, а перекрутились. Если взглянуть на них сверху, то можно увидеть, что места соединения повернуты под не совсем правильным углом. Но усачи, конечно же, этого не видят, – сказал он, кивнув в сторону рабочих, стоявших возле сарая с инструментами. Эти разбираются только в соломенных крышах да в баварском пиве.

– Так что же – придется ждать лета? – спросил Герхард. – Чтобы они повернулись как надо и встали на место?

Микельсен покачал головой:

– Нет, придется нам предпринять одно трудоемкое и рискованное дело. Использовать пар и стяжные ремни. Отведи нас к своему начальнику, чтобы договориться об оплате.

* * *

Прошло несколько недель, и столбы возвели заново. Свое место между ними заняли арки, и тогда церковь вновь явила себя взору Герхарда Шёнауэра. Она обрела прежние пропорции, обрела жизнь и с каждым днем росла у него на глазах.

– Получится ли как надо? – спросил он Микельсена.

– Дa. Теперь дело быстро пойдет. С крышей, конечно, придется повозиться. Но они справятся.

– Вы уверены?

Микельсен кивнул:

– Ты сумел переместить мачтовую церковь, Герхард Шёнауэр.

Герхард взошел на крыльцо. Постоял на огромной каменной плите, которую привезли из Бутангена и разместили на прежнем месте, перед входом. Заглянул внутрь, ступая по временному грубому дощатому полу, и опустился на деревянный ящик в дальнем конце, примерно там, где сидела Астрид Хекне, когда они встретились в церкви.

Он посидел, посмотрел по сторонам. Через планки каркаса просвечивало вечернее небо. Но формой здание уже напоминало церковь и обладало уже церковной мощью. Герхард, сложив руки, помолился за Астрид и детей.

Снова закашлялся, согнувшись в три погибели.

Надо ехать туда. Помочь ей.

Там, в Бутангене, он только плечами пожимал, когда заводили беседы о смерти, его это не касалось; теперь же, когда коснулось, он понял и то, какие испытания приходилось переносить Каю Швейгорду. Теперь Герхарду все в жизни виделось не черным или белым, а нюансами, оттенками серого. Шёнауэр знал, что теперь, после всех испытаний, он сумеет отобразить эти оттенки, что в нем вызрел великий художник и что ныне он взвешивает в своих руках еще и мертвое, и живое: ему предстоит вывести в жизнь двух сыновей.

Эти мысли едва начали обретать форму, как он почувствовал, что приближается новый приступ кашля. Кашель набросился на него как галопирующий конь и сбил с ног.

Потом он долго сидел в церкви, прислушиваясь к сипению в своих легких. Он вспомнил день, когда приехал в Дрезден и увидел Академию художеств. Здание было таким огромным, что ему потребовалось десять минут, чтобы обойти вокруг него. Пришлось даже перейти на другую сторону Эльбы, чтобы осознать, насколько на самом деле громаден этот темный колосс. Шёнауэр стоял там и любовался крышей, увенчанной гигантским сияющим стеклянным куполом, освещенным изнутри, так что небо над ним окрасили зеленоватые и красноватые блики. На вершине купола стоял, балансируя на одной ноге, позолоченный Эрос с факелом и распростертыми крыльями. Герхарду вспомнилось, как в тот его первый день в Дрездене он вернулся к зданию, желая получше рассмотреть колонны на фасаде. На каждой из них было высечено имя, а буквы вызолочены:

Штайнбах – Леонардо – Дюрер.

Он никак не мог понять, почему на самой крайней колонне никакого имени не оказалось, там был только ровно отшлифованный участок, как будто работу не завершили.

Сидя теперь внутри каркаса старой церкви, он понял наконец, для чего было оставлено это место.

Здесь должно появиться имя мастера, и этим мастером может стать он сам.

Его имя проскользнуло на колонну. Его чествовали за церковь Астрид. Последнее дыхание тысячелетней традиции возведения мачтовых церквей, овеявшее его и вдохновившее на создание здания, которое останется в веках.

Воспоминания о мачтовой церкви, какой она стояла в Бутангене, наложились на зрелище, появившееся перед его внутренним взором. Ему привиделось, будто шпиль возводимой церкви тянется вверх, и с высоты до него донесся звон одинокого церковного колокола, даровавшего ему прощение.

Здание церкви ширилось, разрастаясь в стороны и все выше и выше, наклон крыши обретал форму, как у церкви Астрид. Вся структура растягивалась, вздымалась; встали на свои места готические окна, сквозь свинцовое стекло заиграли краски, а когда это видение рассеялось, Герхарду показалось, что он сидит один в церкви, спроектированной им самим, и это ощущение осталось с ним, когда он, сложив руки, упал ничком, архитектор среди архитекторов.

Кесарево сечение

Бутанген окутало сухим морозным воздухом. Над озером Лёснес северный ветер кружил в танце рыхлый снег. В иссиня-черной тьме дети катались на санках, рассекая полозьями снег: они разгонялись на крутых берегах так, что слезы брызгами летели из глаз, а визги так и неслись по склонам.

У подножия санки влетели в сугроб, малышня с хохотом вывалилась туда же. Дети чуть не сбили с ног мужчину, который ловко увернулся и продолжал путь, не обращая на них внимания. Смех замер у детей на устах, когда они увидели выражение лица этого человека; играть сразу им расхотелось. Ведь они знали, что у кого багаж самый легкий, тот приносит самую тяжелую весть.

Это был разносчик почты. Обычно он направлялся прямиком на почтовый двор, но в этот раз пошел к Хекне, потому что увидел среди писем толстый конверт с черным траурным кантом и со штемпелем Лейпцига.

* * *

Весь вечер и все следующее утро она оплакивала его. А перестала, только испугавшись, что судорожные всхлипы навредят детям.

«Сколько бы ты мог совершить, – думала она. – Ты, и я, и мы. День за днем, и еще много дней. Твои дарования и твои силы – все в один миг разлетелось в прах. Твоя улыбка, твои руки, голос, так мягко выговаривавший немецкие слова. Сколько чистых холстов не дождалось тебя, сколько объятий, сколько детей, сколько замахов удочкой. Чем только ты мог бы заполнить часы, дни, недели, годы. Но тебя закопали в землю и ушли, рядом с тобой гниют чужие люди, ты мертв и одинок, и никто там не скажет по-немецки: «Я люблю тебя».

Она долго сидела над его ящиком с принадлежностями для живописи, ящиком, который хранил ту жизнь, какая, надеялась Астрид, будет у них. Она взяла в руки альбом и стопку рисунков, нашла тот, на котором они стоят возле каменной изгороди, он и она, герр и фрау Шёнауэр, их дети, их кирпичный дом. Нашла жуткую картину с изображением того ужаса, который она пережила на колокольне; эта картина свидетельствовала о том, что никто не умел так глубоко заглянуть в ее душу, как он.

К вечеру она взяла себя в руки. Собрала волю в кулак, как собирали в кулак свою волю и принимались за ежедневный труд поколения женщин после обвалов и наводнений, после чахотки и кровавого поноса, после заморозков, уничтожавших урожай, и после пожаров.

Письмо прислал человек по фамилии Микельсен. Конверт открывали и снова заклеили. Листок был исписан с обеих сторон, а в конце стояла подпись Микельсена. Писавший представился и рассказал, как встретился с Герхардом и как они несколько недель работали вместе. Все это соответствовало содержанию последнего письма, полученного Астрид от самого Герхарда. Но Герхард не писал ей, что сильно болен. Микельсен же сообщил, что Шёнауэра положили в городскую больницу с тяжелым двусторонним воспалением легких.

* * *

«В тот день мы прекратили работу и поехали с Герхардом в больницу, но по пути он потребовал зайти в банк. Мы говорили, что ему надо скорей к врачу, но он все же добрался до стойки, хотя кашлял так сильно, что сначала ему не хотели выдавать деньги. Он снял восемнадцать марок и шестьдесят три пфеннига, а я их обменял, как следует из двух приложенных квитанций, на норвежские кроны. Насколько я понимаю, это сумма, причитающаяся ему от академии».

* * *

Астрид смотрела на ассигнации. Вот так выглядит действительность. Деньги умершего человека. Через два дня после визита в банк он скончался и был похоронен на кладбище Альтер-Анненфридхоф в присутствии Микельсена, рабочих артели и профессора Ульбрихта.

Она вложила письмо и квитанции между страниц «Майеровского словаря-компаньона», но снова и снова перечитывала короткую записку, написанную тем же Микельсеном.

* * *

«Дорогая Астрид, я пишу это письмо на Лейпцигском почтамте. Вчера вечером мне пришли в голову кое-какие мысли. Герхард рассказал, что ты в положении. Что в твоей семье бывали близнецы. Что ты беспокоишься, не повторится ли с тобой история, случившаяся в роду. Лейпциг расположен недалеко от Дрездена, и я многих тут знаю. Недавно я посетил немецкого врача-акушера, помолвленного с норвежкой. Он постоянно бывает в Кристиании по приглашению Национального госпиталя и весной снова собирается туда. Его имя Макс Зенгер. Многие годы он занимался совершенствованием одного способа родовспоможения при осложненной беременности. Он называется кесаревым сечением. К сожалению, пока этот метод сопряжен с большим риском. Я взял на себя смелость описать ему твою ситуацию, и он не возражает против того, чтобы принять у тебя роды. Осведомись о нем в Родильной клинике в Кристиании.

Твой друг, Микельсен».

Овца легше не родит

– Он умер, говорят, – сказала Фрамстадская Бабка.

Астрид кивнула и вошла. Не мешкая, сняла шаль. Старуха положила руку ей на живот, пощупала; переместила руку на другое место и ощупала таким манером всю округлость.

Астрид спросила:

– Их ведь двое, да? Детей.

Фрамстадская Бабка покачала головой:

– Кто ж знает. Вполне может быть просто крупный малец. Пока роды не начнутся, не узнаем.

– А никаких нет знаков?

Фрамстадская Бабка крякнула:

– Кроме поперечины, никаких. И ты же знаешь, что она тебе сказала.

– А ты веришь поперечине?

– Что она показывала, то сбывалось. Много раз.

– Больше половины?

– Гораздо больше.

– Она сказала, что их двое, – сказала Астрид. – Два мальчика. И мне было видение.

Фрамстадская Бабка нахмурилась, что было почти не заметно на ее изрытом морщинами лице, подвинулась на стуле ближе к краешку и предложила Астрид, если та хочет, рассказать, что ей привиделось.

– Они вроде как… воедино шли. Будто один другого нес.

– В гору или с горы?

– С горы.

– Поклажу какую несли или еще что?

– Не. Один другого вроде как прижал к себе и тащил.

Покачав головой, старуха сказала, что не знает, что и думать.

– Может, он тебе со своим духом-двойником показался. Или ты увидела уже бывшее, или только предстоящее. А годков-то им сколько было, тем двоим?

– Да вроде как мне сейчас. Или чуть постарше.

Фрамстадская Бабка прокашлялась, сняла две чашки с крючков под навесной полкой и подошла к закопченному очагу в углу комнаты, над которым на тонкой цепочке был подвешен закопченный чайник. Приподняв чайник, она наполнила чашку кофе и протянула ее Астрид, потом налила и себе. Кофе был терпкий, но горячий.

– Важно прислушиваться к знакам, – сказала Фрамстадская Бабка. – Но и полностью полагаться на знаки тоже нельзя. В колоколах ить твое семейное серебро, так, может, ты заглянула на какую потустороннюю дорожку своего рода, увидела след рядом со своим собственным. Я так думаю: ты своих детишек увидела, но это не значит, что они срослись.

– Я… я тут разузнала, – сказала Астрид, – про одну операцию. Если роды идут не так, как надо, детишек вынимают через разрез на животе.

Астрид надеялась, что старуха скажет: «А с чего бы им пойти не так?»

Но та промолчала, и Астрид содрогнулась.

– Это ты про кесарево, что ли? – спросила Фрамстадская Бабка. – Даже и не думай.

– Но есть ведь доктора…

– Астрид, Астрид! Чё они в своей Кристиании могут, чего мы не могём? Дитя должно выйти тем же путем, каким вошел отец. А если не захочет выходить, так тут дело такое… Я б и не хотела тебе этого показывать, да придется, я так смекаю.

Фрамстадская Бабка вышла на середину комнаты и ногой оттолкнула лоскутный коврик. Под ним оказалась крышка люка в подпол. Бабка присела на корточки, откинула крышку и достала серую сумку. Вытащила из нее странную какую-то кочергу. Не подошла с ней к Астрид, а показала издали. Инструмент этот был из сероватого металла, весь потемневший, в пятнах. Рукоять длинная и тонкая, а загнутый конец раздвоен и сформован, как большие кухонные ложки.

– Пока я тут у вас на селе акушеркой, меньше баб-то преставляется. Знаешь, должно. И знаешь тоже, что если что не так, ну там дитятко поперек лежит или у матери кровь пойдет, то я прошу всех выйти. Люди думают, что это я не хочу, чтобы мне мешали. Но нет, это я потому, что мне надо эту штуковину достать, а о ней никто прознать не должен.

– А что это такое?

– Акушерские щипцы.

– Зачем щипцы?

– Мне с ними проще ребеночка вытащить. Эти шведские, их в Омутсфорсе выковали. Тута у нас в Гудбрандсдале восемь повитух, у кого есть такие. А вот эти мои спасли жизнь сорока роженицам – о как! – а то и боле.

– А чё ты их прячешь?

– А то, что закон мне запрещает такие иметь, тем более пользоваться ими. У нас в стране только докторам разрешено ими пользоваться, и я тебе верно скажу: доктора эти ой как не любят их брать, да почти никто из них и не умеет.

Фрамстадская Бабка убрала щипцы назад. Смотреть на них было страшно, и Астрид боялась даже подумать о том, как ими пользуются, и уж тем более о том, каково это, если ими пользуют тебя.

– Все одно мертворожденные бывают, – еле слышно сказала Астрид.

– Дa, – кивнула Фрамстадская Бабка. – Не все от нас зависит.

– А тогда ты тоже щипцами их достаешь?

– Астрид, если дитя застрянет, я его достану. Не волнуйся. Достану.

* * *

Больше Фрамстадская Бабка ничего не захотела об этом рассказывать. О чем Астрид не узнала, так это о том, что на самом дне сумки повитухи лежали другие инструменты, инструменты, которые закон разрешал ей использовать, но о которых никому на селе лучше было не знать. Эти бабка доставала, когда щипцами ребенка не выходило извлечь. Тогда главное – спасти мать. Иногда ребенок становился поперек, иногда шейка у него обматывалась пуповиной. А бывало, застревал на полпути или уже был мертв, а мать лежала без сознания. В таких случаях приходилось бабке шарить по самому дну своей акушерской сумки, доставать такие инструменты, на которые ей и смотреть-то было страшно, хотя большинство из них она сварганила сама. Самым удобным был большой крюк, накрепко прикрученный к концу ивовой ветки с ободранной корой, которую повитуха время от времени вымачивала в воде, чтобы сохранялась гибкость. Другой инструмент походил на акушерские щипцы, но вместо ложек он заканчивался скругленными ножевыми лезвиями. Чаще всего, однако, она прибегала к помощи крепкого плетеного шнура, который шел на изготовление рыболовных сетей. Захватив ребенка шнуром, бабка тянула шнур туда-сюда, расчленяя тельце. Она всегда делала это одна, и всегда обе ее руки были заняты, иногда она успевала почувствовать, что ребеночек жив, прежде чем жизнь покидала его, и всякий раз после такого ей мерещились ночами звуки падения влажного и тяжелого на пол или в ведро. Собираясь с духом перед таким делом, она всегда клала ладонь на живот матери и нарекала ребенка, не важно, жив он или нет. Она давала им устаревшие имена, Болетта или Якуп, запеленывала останки и прятала в акушерскую сумку, а людям говорила всегда одно и то же: что ребеночек умер задолго до рождения, смотреть там не на что. Правда же заключалась в том, что она забирала их к себе домой и хоронила на цветочной поляне недалеко от своего домишки; под цветами покоилось тридцать деток, которых она достала таким образом.

А вот матери, они выживали. В ее руках в живых оставались почти все. Она извлекала младенцев, выскребала остатки детского места, не повредив матку, и на следующий год бабы снова беременели. Продолжали рожать каждые полтора года, пока возраст не становился в конце концов препятствием для зачатия плода.

* * *

Тем вечером Астрид ничего этого не узнала. Фрамстадская Бабка закрыла крышку люка, отошла к окошку и выглянула во двор.

– Ну, мне пора, – сказала Астрид.

– Не едь в Кристианию.

– Но они ж не просто так докторами стали?

– Не след мужикам видеть роды. Неправильно это. И собирать родящих баб в одном месте тоже неправильно. Горячку подхватят и отправятся на тот свет. Когда одна из двадцати, а через пару месяцев, глядишь, и каждая четвертая помрет. Я так думаю, хворь всякая в воздухе или в крови от одной к другой перескакивает. С утра вроде здоровехонька, а за день такая горячка взгонится, что ничего и не сделаешь.

– А здесь разве не бывает такого?

– Нет. В нашем селе не бывает. Мы рожениц одну к другой не подпускаем и цельный день моем да намываем все подряд. Потому я и прошу всегда кипятку да тряпок. Пусть старые лоскуты, лишь бы чистые. А мужики чё ж в этом понимают? Напялят фартуки да заляпают их кровью. Раньше точно так было, и я бы не рисковала, навряд ли теперь-то лучше стало.

У Астрид слезы наворачивались на глаза.

– Да не боись, Астрид. Ничё они тама не умеют, чего бы я не могла. Овца легше не родит, коли ее в Кристианию пригонят.

Прогулка

В конце февраля в Бутангене установилась мягкая погода. Астрид сидела у печки на втором этаже и вязала крохотную кофтюлю, первую из двух. Непривычно ей было сидеть без движения. А детки, один спокойный, другой беспокойный, толкались все чаще и сильнее.

Вдруг Астрид услышала шаги в коридоре ниже этажом, и в ней тут же проснулась невозможная надежда, что это Герхард, – еще не изжитый рефлекс, который скоро будет изжит.

Пришел мужчина. Сначала она различила ритм шагов, потом услышала, как по лестнице поднимается отец. Она выпрямилась и отложила спицы в сторону.

Отец постучался, коротко стукнув разок, и сказал, что к ней посетитель.

Им мог быть только один человек.

Да, внизу, в коридоре, стоял он, с запорошенными снегом плечами. Хозяева молча уставились на него; молодежь разинула рты. Выходит, пришло время бутангенскому пастору выполнить свое обещание и пригласить ее на прогулку, поняла Астрид.

Она завернулась в шаль и зашнуровала башмаки. Они вместе пошли прочь со двора, но, пока впереди не показалось озеро Лёснес, перекинулись лишь парой слов.

А там он спросил ее, когда ожидается разрешение от бремени.

– К концу апреля, – ответила Астрид.

Покосившись на пастора, она сообразила, что он пытается произвести в уме расчеты и понять, в какой же из летних дней его надежды обратились в ничто, и поторопилась исправиться:

– А может, и раньше. Не знаю, точно ли девять месяцев должно пройти, как сказано в Библии.

– В Библии? Я и не знал, что в ней говорится о беременности. Впрочем, я не все знаю, о чем в ней говорится.

– Да всем известно, что это длится девять месяцев. Надо только сосчитать время от благовещения Марии до сочельника.

Они приблизились к новой церкви, и Кай протянул Астрид огромный ключ. Отряхнув снег, они взошли на паперть, и Астрид отперла дверь. Солнечный свет щедро освещал высокие своды и стены, отделанные светлым деревом. Печки были не растоплены, и они оба не стали снимать варежки.

– Странно так, все пахнет новым, – сказала Астрид, озираясь по сторонам.

– Сюда скоро приедет епископ, – сказал Кай, – освятить церковь. Пока что это просто здание. Столяры говорят, им осталось доделать кое-что по мелочам, но они это твердят с Рождества.

Астрид двинулась вперед, к алтарю, но на полпути спохватилась и остановилась. Провела рукой по спинке скамьи, сколоченной из той же светлой сосны, что и пол.

– Аккуратно сделано, – сказала она. – Как ты хотел.

– Ну да, аккуратно.

– Но?..

– Но надо было не такую строить.

– А какую?

– Такую, как нарисовал Герхард. Я видел его рисунок.

Она подошла к окну – из него открывался великолепный вид на озеро Лёснес. Ближе к берегу возвышалась звонница. Ее бревенчатые стены еще сияли белизной; звоннице нужно будет просохнуть с год, прежде чем можно будет ее просмолить. До самого входа в нее снег был расчищен лопатой. Видать, туда принесли что-то тяжелое, оставив глубокие следы.

Швейгорд подошел чуть ближе, остановился и потрогал подоконник, еще не обшитый рейкой. Потом развернулся и направился к строгой, выкрашенной в белое кафедре, и к старинной купели из затертого стеатита; казалось, она тут не к месту. Только новый заалтарный образ играл яркими красками. Над ним висел простой темный крест.

Швейгорд пожал плечами.

– Сожалеть легко, – сказала она. – В новом всегда чего-то не хватает, из-за старого всегда расстраиваешься.

Он неуверенно кивнул. Она посмотрела на него и поняла, что эти слова, такие простые и очевидные для нее, были для него утешением и что он хотел бы слышать такие каждый божий день.

– Знала бы ты, как я сожалею, – сказал Кай Швейгорд. – Он умер из-за меня.

Она сказала, что он слишком строг к себе.

– Ты нас подвел, Кай. Это так. Но и я тебе добавила проблем. И ведь Герхард сам вывалил колокола в воду, а уж они увлекли его за собой.

– И все же… Именно я подтолкнул его к этому.

– Как же это вышло? Объясни, пожалуйста?

Кай Швейгорд не сумел дать ей ответа. Он молчал так долго, что Астрид поняла: он рад, что она пощадила, спросив, не почему он так поступил, а как это вышло. Он откашлялся:

– Не знаю, сколько еще я пробуду здесь пастором. И останусь ли я вообще пастором.

– Да ты серьезно ли? Ты же столько всего успел.

– Как-то все навалилось. Никто не может заставить меня продолжать нести пасторское служение. Что бы я ни делал, какие бы благие намерения ни имел, все оборачивается во зло.

– Ты для нашего села самый лучший пастор. Крут немного, но люди ожидают, что у пастора должен быть характер.

– Возможно, из меня вышел бы неплохой учитель.

– Здесь, в Бутангене?

Он покачал головой:

– Где-нибудь далеко отсюда. Может быть, в Америке. Говорят, в Бруклине есть норвежцы. Много.

Астрид рассказала о письме от Микельсена и о том видении, которое посетило ее у Фрамстадской Бабки.

– Если что, – сказала она, – если случится худшее, ты должен прийти и крестить их у меня в животе.

Он кивнул:

– Тогда мне нужно знать имена.

– Йеганс и Эдгар.

– Хорошо, но почему именно эти?

– Герхард хотел Эдгара. У него вроде был такой знакомый.

Кай Швейгорд не спросил, придумали ли они женские имена. Сказал только:

– А Йеганс – это кто-нибудь из Хекне?

– Нет. Или да. Он уже давно умер. Он попал в нашу семью совсем маленьким с одного хутора в Довре. У его матери не было возможности его растить. Он взял фамилию Хекне и стал умелым зверобоем и охотником. Это у него я научилась разбираться в звериных когтях и шкурах.

Кай Швейгорд повторил имена и пообещал не забыть их.

– Первым родится Йеганс, – произнесла Астрид. – Он лежит внизу, и он очень беспокойный. Эдгар толкается редко, зато сильнее. Я хочу, чтобы ты крестил каждого из них его именем, даже если они срослись и если я отдам Богу душу.

Они смотрели в разные стороны. Помолчав, Астрид сказала, что ей пора возвращаться.

– Еще только одно… – Кай Швейгорд приблизился к ней. – Если бы все сложилось иначе и если бы герр Шёнауэр не утонул в озере, то я мог бы… то я бы хотел…

Она кивком дала ему знак продолжать.

– …то я сложил бы с себя духовный сан и признал отцовство.

Она несколько раз моргнула:

– Но это же неправда.

– Нет. Но и не ложь.

– А так разве можно?

– Можно, когда правды больше, чем неправды.

– Кай, дорогой. Я уже ничего не понимаю. Скажи мне: что же тогда правда?

– А правда то, Астрид, что я… что я… – Он кашлянул, опустив глаза.

– Не можешь решиться выговорить это?

– Нет, не могу, – сказал он, покачав головой. – Но я купил кольцо. Настоящее. Еще в начале лета.

На этот раз уже она не смогла поднять на него глаза. За стенами церкви завывал ветер, налетевший с озера; казалось, это к ним пытается прорваться здравый смысл.

Здравый смысл подсказывал, что вряд ли ей суждено выбирать среди множества поклонников. Что нужно хвататься за предложение, которое сможет гарантировать ее детям достаток. Что нужно вновь вызвать к жизни влюбленность в Кая Швейгорда, молодого пастора, когда-то с двумя чемоданами соскочившего с повозки.

Она хотела спросить, думал ли он о чем-то подобном, когда сделал все возможное, чтобы обвенчать ее с Герхардом. Не подталкивала ли его подспудно мысль, что пастору негоже брать в жены девицу, нагулявшую двоих, но что жениться на вдове он может?

Но он, конечно, достаточно настрадался, и она ничего этого не сказала.

– Кай. Мне скоро родить. Я смогу разобраться в своих чувствах, только когда дети появятся на свет. Не будем торопить события. – Рукой в варежке она провела большим пальцем по бороздкам колечка. – Я вышла замуж за умирающего. Если при родах что-нибудь случится, с мертвой женщиной обвенчаться ты не сможешь. Но кое-что я тебе расскажу про обручальные кольца.

– Что же?

– На безымянном пальце женщины хватит места для двух колец.

Они пошли дальше по проходу между скамьями, но он не подал ей руки, чтобы она могла опереться на нее. Подойдя к паперти, он остановил ее и сказал:

– Я хочу знать, простишь ли ты меня. Сможешь ли ты простить меня?

Сняв варежки, она схватила его руки в свои:

– Ты это заметишь. Это я могу тебе обещать, Кай Швейгорд. Если я тебя прощу, ты не сможешь не заметить этого, правда.

Отзвук старой бронзы

Февраль сменился мартом, и Астрид стало тяжело ходить. Младших детей предупредили, чтобы они не обсуждали ее положение, и если она вступала в разговор, все сразу замолкали. Беспокойство овладевало ею задолго до отхода ко сну, не отпускало в ночные часы и пробуждалось до рассвета. Она тревожилась о том, где же рожать.

О том, что ее ждет после родов.

О своем ответе Каю Швейгорду.

О молве, которая только что не влетала в окно.

Судьба вцепилась в нее мертвой хваткой, словно все давно было предрешено. Астрид не так страшило то, что ее жизнь может закончиться, сколько то, как это происходит: действительно ли все кончается, когда кончается жизнь, или ты попадешь в другое место, откуда будешь наблюдать за тем, как растут твои дети? Как бы ей хотелось, чтобы дед был жив или чтобы кто-нибудь из стариков не был занят по хозяйству, а посидел рядом с ней на постели.

Дом проснулся. Открывались и закрывались двери, приносили дрова и воду. Астрид сидела, прислушиваясь к привычным звукам: шороху мышей в стенах, лаю дворовой собаки. Она дождалась, пока все не позавтракают и не уйдут, а потом подошла к отцу.

– Отвези меня к уездному лекарю, – попросила она.

– К доктору?

– Я хочу понять, что мне делать. Расспросить об одной операции.

Отец, может, и слово-то это слышал чуть не в первый раз. Она рассказала ему про письмо и про немецкого врача, но поняла, что отец по горло сыт немцами и несбыточными надеждами, и не стала донимать его своими страхами, что детей она носит двоих и что они срослись.

Отец кашлянул.

– Я тут собирался в Волебрюа, приглядел там одну лошадь, – сказал он. – И надо бы мне поскорее туда съездить, а то ее продадут другому. Так что завтра утром будь готова, Астрид. До света. Поедем не торопясь, чтобы не навредить тебе. Дорога-то вся в колдобинах. Да ты и сама знаешь.

* * *

– Вот что, госпожа… – Уездный врач склонился над книгой записей.

– Хекне, – сказала Астрид. – Я вдова. Я снова взяла девичью фамилию, когда муж умер.

– И почему же?

– Если детям придется расти без меня, им будет проще с тутошней фамилией. И еще не хочу, чтобы они меня забыли.

Уездный врач не вполне понял, что она имела в виду, но уточнять не стал. Он ограничился общим осмотром и сказал, что, судя по размерам живота, она ожидает крупного мальчика. Никаких щипцов он не упомянул. Астрид продолжала расспросы, и доктор, раскурив трубку, отвечал ей весьма обстоятельно. Но она никак не унималась, и в конце концов он перебил ее, сказав:

– Насколько я понимаю, ваша повитуха не все рассказала. И очень мудро поступила. Мамочкам лучше не знать всего о предстоящих родах. Не все знания в этом деле на пользу. Но мне интересно, она вам рассказала о деструктивных приемах?

Астрид покачала головой.

– И тоже правильно. Но раз уж вы настаиваете, то извольте. С акушеркой вы в надежных руках. Если ребенок не выходит, она приложит все усилия к тому, чтобы вас спасти. Правда, за счет ребенка. Его пришлось бы извлечь. Мертвым. Через родовые пути. По частям. Вот что значит «деструктивные». Подробнее я не буду объяснять. Вы выживете и сможете рожать еще.

Схватившись за голову, Астрид смотрела в пол.

– Такие дети все равно нежизнеспособны, – сказал доктор. – И с чего вы взяли, что их двое? Я ведь сказал: скорее всего, это просто крупный мальчик.

– А в Кристиании, – произнесла она, – вроде есть большая родильная клиника. С докторами.

– Там, как и здесь, роды принимают акушерки. За доктором посылают при необходимости. Но вы-то живете здесь! Надо будет, я приеду. Вы же не собираетесь уехать в Кристианию и дожидаться родов там?

Астрид спросила, что там за болезнь такая ходит. Доктор ответил, что повитуха, видимо, имела в виду родильную горячку, но с ее вспышкой уже справились.

– А что с этой операцией?

– Нет. Нет. Вы не найдете ни единого врача, который согласился бы ее провести. Чтобы мать выразила готовность с радостью пожертвовать жизнью ради того, чтобы детки родились здоровыми. Я подозреваю, вы именно этого хотите? Нет. Мне даже сама мысль о таких операциях претит. Пресловутого кесаря якобы вырезали из утробы матери, но это не так. Известно, что его мать не умерла, она дожила до старости. Если бы ее разрезали, она бы не выжила.

– А почему тогда это называется кесаревым сечением?

– Потому что слово «кесарь» похоже на слово «рассекать». На латыни.

Астрид встала, собираясь уйти.

– Все будет в порядке, – сказал доктор. – Случись что, выбор за вас сделает акушерка или я. Мы спасем вас и от смерти, и от сомнений.

– Но не от горя.

– Нет. Горе мы не излечиваем, но и не мешаем горевать.

Вечером Астрид с отцом молча отправились домой. Лошадь была продана накануне вечером, и они стояли на мартовском ветру возле Фовангской церкви несолоно хлебавши. Она взглянула на озеро Лауген, на текущие из него на юг воды реки, в сторону Кристиании, и они тронулись в путь, форсировать горки по дороге в Бутанген.

* * *

Вечером Астрид достала «Майеровский словарь» и спросила себя, как поступил бы Герхард. Не тот Герхард, который красиво рисовал и ловил рыбу на мушек. А тот, который ради нее рисковал жизнью.

На пол с шелестом слетел тонкий бумажный лист. Квитанция за оплату ночевки в частном пансионе сестер Шеэн в Кристиании. Почерк женский, красивый и разборчивый. Не так уж и дорого. Она прикинула, как эта цена соотносится с деньгами, оставленными ей Герхардом, и со стоимостью родов в Кристиании по расчетам уездного врача. Выйдя за дверь, постояла на пороге, всматриваясь в темноту. Сквозь непроглядную темь едва пробивался мерцающий отсвет из окон на одном из соседских хуторов. Озеро Лёснес, горные склоны вокруг, леса и кладбище окутала ночь.

На следующее утро Астрид повязала голову платком, спустилась к пристани и вышла на лед. Еще не все озеро схватилось льдом, и, подойдя к кромке, Астрид то и дело слышала плеск воды из-под густого морозного тумана.

Астрид вышла на противоположный берег. Следы саней, оставленные перевозчиками старой церкви, теперь почти полностью скрылись под снегом, кое-где виднелись только углубления от полозьев. С тех пор ничего тяжелого тут не возили, и она по глубокому снегу побрела к тому месту, где Герхард вывалил в воду церковные колокола.

Он рассказал ей, где они покоятся: возле отмели, где он рыбачил в то лето. Он пытался сделать так, чтобы оба колокола затонули у самого края глубоководья: воды там было метра два-три, и колокола можно было бы достать потом. Халфрид покатилась по отмели, а вот Гунхильд опрокинулась набок и ушла на глубину.

Что еще поведали ему Сестрины колокола? Сказали ли, что довольствуются своей судьбой? Столкнулись друг с другом старое и новое, и зазор между ними был столь мал, что Астрид прижало с обеих сторон. Может быть, ей придется распрощаться с Бутангеном; а через несколько недель, может быть, распрощаться и с жизнью.

Внезапно налетел порыв мокрого снега, и так же быстро ветер стих.

Она увидела, что поодаль, где уже было глубоко, по воде расходятся круги вокруг крохотного пузырька, какой бывает, когда у поверхности ходит рыба, и ей вспомнилась привычка Герхарда наклонять голову, готовясь забросить удочку.

В воздухе дрожала горестная нота, созвучная с ее собственным отчаянием. Казалось, что вода и приглушает эту ноту и что сама эта нота исходит из воды. Астрид вдруг зашатало, пришлось шагнуть в снег, чтобы удержаться на ногах. Зашевелились, забили ножками в животе дети, но ей показалось, что к этим движениям добавилось нечто новое – жесткий такой толчок, но за ним последовали привычные тычки и пинки. Потом все успокоилось, но очень скоро она опять ощутила мощный, нетерпеливый удар, словно ее близнецы сговорились. Словно было у них три ножки на двоих, а не четыре.

Страх накатывал на нее со всех сторон. Как далекий приглушенный звон, в реальность которого она сначала отказывалась поверить, но который звучал снова и снова, пока ей не пришлось признать, что да, звенит, и каждый удар все сильнее и ближе, как отзвук старой бронзы, как гул весеннего ледохода, как дробный перестук мелких камушков перед обвалом. Страх наступал и давал о себе знать все настойчивее, и она знала, что ей от него до родов не избавиться, что с этой минуты страх отравит все, пропитает воздух, которым она дышит, еду и воду; запах крови и образ креста.

Дом поникших голов

Она-то думала, что увидит величественное здание из камня, где царит наука и яркий свет. Но как только она вошла в Родовспомогательное заведение Кристиании, закрыла за собой дверь и оказалась в полутемном, пропахшем сыростью холле, где старшая акушерка велела ей подождать, она со всей ясностью осознала: это не дом радости.

Это дом поникших голов, маеты и страданий.

Дом, случившееся в котором позже упоминать будет нельзя. Дом, где в жизни женщин происходят судьбоносные события и где им внушают, что следует помнить свое место в царстве животных.

Сев на табурет у входной двери, Астрид ждала так долго, что проголодалась, а когда спросила у дамы в белом халате, скоро ли придет старшая акушерка, та удивленно ответствовала, что она и есть старшая акушерка и что ей никто не передавал, что ее ждут. Астрид провели в тесную комнатку с серыми стенами и попросили подождать. Она осталась одна, и из-за не до конца закрытой двери смогла услышать слова: «Ну, пусть она ее опрашивает». Новая женщина была длинная и носатая и тоже в белом халате. Она удивилась, услышав, откуда приехала Астрид, а когда Астрид сказала, что она вдова и даже может предъявить свидетельство о браке, восприняла это с недоверием. Женщина заносила все сведения в журнал. Она спросила, знает ли Астрид, в какой день произошло зачатие, и уверена ли она в том, кто является отцом ребенка.

– Четко говори, а то я ничего не понимаю, – перебила она Астрид, едва та раскрыла рот.

Астрид сдержала готовый сорваться с губ резкий ответ и постаралась говорить по-городскому. Наконец женщина распорядилась:

– Ну, давай письмо.

Астрид сказала, что не понимает.

– Письмо! – повторила дама, протягивая руку. – Все приходят с письмом.

– От кого письмо? – спросила Астрид.

– От службы призрения бедных, – отвечала дама, продолжая сидеть с протянутой рукой. – Если собираетесь бесплатно получить у нас помощь, требуется письмо.

– У меня свои деньги есть, – сказала Астрид.

Дама смерила ее взглядом с ног до головы и уперла руки в бока:

– На сифилис проверялась?

– Вы чего такое спрашиваете?

– Раз ты сюда пришла и у тебя есть деньги.

– Нет у меня ни письма, ни сифилиса, – сказала Астрид. – Но мне нужно попасть к доктору.

– Ах вот как, к доктору?

Дама втянула в себя воздух и выдохнула через нос. Затем поднялась и ушла, что-то бормоча.

Время шло.

Никто не предложил Астрид уйти, никто не предложил остаться. Она встала. Болела спина. Астрид походила по комнате и увидела сбоку на столе книгу. Там была глава «Многоплодная беременность», в которой значилось: чем ниже уровень развития животного, тем оно плодовитее, а чем оно меньше размерами, тем короче беременность и тем ниже жизнестойкость плодов.

К тому времени, когда из коридора послышались шаги, Астрид успела прочитать довольно много. Пришла старшая акушерка.

– Понять не могу, чего ты сюда заявилась ни с того ни с сего, – сказала она. – Это заведение предназначено для жительниц Кристиании, и рожать здесь стоит денег. К тому же приходить сюда нужно, когда подойдет срок. Чего ты дома-то не стала рожать?

– Потому что я слышала про одну операцию. Если роды сложные.

– А с чего ты взяла, что у тебя они будут сложными?

– Потому что деток двое, – сказала Астрид.

– Никто не может знать, двое их или нет, – мягко отозвалась акушерка. – Никто. Вероятно, это просто крупный мальчик. Теперь получается, зря ты приехала в Кристианию. Два дня небось ехала?

– Три. Но когда дело о спасении детей, это не долго.

– Но ты же совершенно здорова, насколько я вижу!

– Есть один доктор, – сказала Астрид. – Из Германии. Господин Зенгер.

Они стояли и смотрели друг на друга.

– Так ты слышала про господина Зенгера?

– Он знает про меня и про то, что я должна родить. А я знаю, что его жена норвежка и что этой весной он собирался принимать в Центральной больнице.

* * *

Похоже, тут не понимали, что с Астрид делать дальше. Еще одна акушерка отвела ее в смотровую и обследовала. Нечего даже и думать о том, чтобы послать кого-нибудь разыскивать доктора Зенгера. Врачи принимают в той больнице, к которой приписаны, и за ними не посылают, пока «не будут испробованы все обычные методы». Астрид спросили, когда она почувствовала первые предвестники, и снова о том, когда был зачат ребенок. Потом переглянулись.

– Еще три недели, – сказала Астрид.

– И где ты собираешься провести это время?

– В пансионе. Я сама заплачу.

Воцарилась тишина. Небось они и раньше такое видали, подумала Астрид. Если уж беременная что решит, то переубедить ее трудно.

– Здесь тебе придется лежать в одной палате с другими женщинами. У нас есть отдельные и двухместные палаты, но их мало, и стоят они значительно дороже.

Она задумалась о запахах. О стонах. О хождении туда-сюда, когда другие будут пытаться справиться с болью в спине.

– Ты деревенская, с гор? – спросила акушерка.

Астрид кивнула.

– Значит, наверняка работала на хуторе?

Астрид снова кивнула.

– Вот прямо до последнего?

– Дa.

– Ясно. Если ты носишь двоих, роды начнутся задолго до истечения девяти месяцев. Вообще-то я думала предложить тебе отправиться домой, но теперь тебе остается только вернуться в пансионат. Сюда приходи, когда начнется. Читать умеешь?

– Хорошо. Дa, я умею читать.

– Можешь взять у нас книгу, только верни потом.

Астрид поблагодарила ее. Уходя, она увидела, где находится приемная Общества призрения отказных детей. Рядом с входной дверью.

* * *

Во дворе вспотевшие мужики грузили на тачку снег. Они соскребли снег возле стен, взяв в руки метлы, вымели остатки снега на улицу. Там он быстро обретал грязно-серый цвет из-за цокающих вдоль улицы конных дрожек. Проехала грубо сколоченная телега, груженная звякающими бутылками. Ее тянули два рабочих битюга.

Астрид подумала об Эморте с Блистером. Они довезли ее до Лиллехаммера, а там выяснилось, что лед на озере Мьёса подтаял под весенним солнцем, так что дальше нужно было добираться ночью, когда подморозит. По льду озера, под огромной луной, летели с ветерком. Полозья и лед пели в унисон, по гладкому льду – звонко, по насту – скрипуче, где сверху просочилась вода – беззвучно. Ближе к Скрейя лед уже не держал, пришлось выбраться на берег, на ухабистый проселок, но Астрид устала так, что у нее даже бояться сил не осталось, а когда проснулась в санях, оказалось, их уже распрягли. Двое возчиков в шубах угостили ее какао с кусочком шоколада и сказали, что они уже в Эйдсволле. К утреннему поезду они не успели, но, по их словам, до Кристиании дорога хорошая и они могли доставить ее туда раньше и дешевле, чем вечерний поезд.

Пока меняли лошадей, Астрид успела посмотреть на рельсы железной дороги – две темные полоски, уходящие за поворот.

К исходу дня они добрались до конюшни на улице Эвре-Вогнманнсгате, как ее назвал возчик, и когда Астрид сошла с саней, у нее закружилась голова. Мимо мчались пролетки, люди были одеты не так, как в Норвегии, дома, на Астрид никто не обращал внимания; вокруг нее во всех направлениях шумел город, про который она читала в газетах Кая Швейгорда. Где-то в этих каменных домах с толстыми стенами и высокими окнами они и проходят, эти художественные аукционы, лекции об экспедициях в северные моря, балы с апельсинами из Валенсии. К ней прибился какой-то бедно одетый парнишка и помог ей отыскать частный пансион сестер Шеэн. Это оказалось совсем рядом, но, когда они пришли, Астрид догадалась, что провожатый ждет денег, и дала ему один эре. Она записалась как Астрид Хекне и раздумывала, не стоит ли ей упомянуть Герхарда, но пришла к выводу, что в этом городе никому нет дела, умрет постоялица или снова появится у них, держа на руках ребенка.

* * *

На следующий день Астрид снова отправилась в Родовспомогательное заведение, и старшая акушерка рассказала, что там пытались разузнать о докторе Зенгере у его знакомого врача, но пока ответа не получили, а если бы ее случай его заинтересовал, он бы наверняка ответил. Чтобы унять боль в пояснице, Астрид отправилась бродить по улицам, но старалась не уходить далеко от пансиона сестер Шеэн.

На стенах угловых домов продолговатые таблички указывали названия улиц, и ей приходилось идти мимо высоченных зданий, задрав голову. Они походили на самоуверенных расфуфыренных женщин: хочешь знать, что такое красиво, бери пример с нас! Она чувствовала себя как гладкий камешек в реке, на минутку показавшийся из воды. Отойдя немного дальше, Астрид уловила запах соленых волн и гниющих водорослей. Этот запах был ей незнаком, но она сразу поняла, пахнет морем, а где пахнет морем, там должны быть корабли.

Возле пристани в Бьёрвика стоял в ожидании пароход – высоченная громада, черная и сумрачная, единственным украшением которой служила продольная красная полоса. Он тяжело и мощно нависал над вяло плещущей о его борта водой, отдающей прогорклым машинным маслом и жирным чадом. Куда ни кинь взор, повсюду толпы людей, торопящихся по своим делам, и до Астрид им не было никакого дела. Эмигранты. Целые семьи с самодельными сундучками, на которых были написаны их имена: там, где помещалось все их имущество. Когда очередь двигалась, они дружно перетаскивали сундучок на новое место, мелко семеня и цепляясь за рукава друг друга, чтобы не потеряться.

Но у Астрид по-прежнему ломило поясницу и не было сил и желания задумываться об этом. Она повернула назад, а едва успев войти к себе, почувствовала: вот оно.

Сначала с внутренней стороны бедер ее будто обожгло, потом ей стало там холодно, и она вытянула голову, желая за выступающим животом разглядеть, что происходит, и вывернула ступни в щиколотках так, чтобы воды не намочили башмаков. Когда она подошла расплатиться, женщина за стойкой вытаращила на нее глаза, захлопнула журнал регистрации и сказала, что сама сейчас проводит ее, что за эту ночь платить не надо и пусть пришлют за ее багажом. В Родовспомогательном заведении Астрид уложили на койку в приемном покое, и молодая акушерка в отглаженном голубом халатике, представившись фрёкен Эрьявик, сказала, что опросит Астрид снова, поскольку полученные в прошлый раз сведения неполны.

– У тебя есть деньги с собой?

Астрид кивнула.

– Я запру их в сейф. Ты, кажется, хотела в двухместную палату?

– Если в ней еще есть место. Мне бы не хотелось в общий зал.

– А ты знаешь, что это стоит четыре кроны за ночь?

– А цена одинаковая, будет у меня один ребенок или два?

Карандаш фрёкен Эрьявик остановил бег по листу бумаги. Акушерка взглянула на Астрид и сказала, что если родится двойня, то дополнительной платы за второе родоразрешение с нее не возьмут.

– У тебя здесь в городе никого нет?

– Никого.

– А отец ребенка? Его имя известно?

– Он бы хотел, чтобы было известно, если бы дожил до этого дня.

Эрьявик опустила голову. Астрид продолжила:

– Он был архитектор, и мы поженились, но потом он умер. Его фамилия Шёнауэр, но я хочу, чтобы мальчиков крестили под фамилией Хекне.

Акушерка кивнула и записала название города, где родился Герхард.

– Мы и имена выбрали, – сказала Астрид. – На случай, если они родятся слабенькими и надо будет поскорее их крестить.

Для этого графы в анкете не было, и фрёкен Эрьявик приготовилась писать на полях. Почерк у нее был аккуратный, карандаш заточен хорошо.

– Йеганс и Эдгар, – сказала Астрид. – Йеганс тот, что выйдет первым.

– Значит, если родится только один, это будет Йеганс?

– Дa. Тогда это будет Йеганс.

– А если родятся девочки?

– Не родятся…

– Что?

Астрид кашлянула:

– Гунхильд и Халфрид. Гунхильд – та, что снует близенько.

– Что?

– Нет-нет. Я просто хотела сказать, что Гунхильд первая. И если родится только одна.

– Красивые имена. Ну вот, я все записала.

– А что со мной? – спросила Астрид.

– А что с тобой?

– Где меня похоронят, если что-то пойдет не так?

– Ах вот оно что. – Фрёкен Эрьявик замялась. – Неожиданный вопрос.

– Я хочу со всем разобраться.

– Не надо думать об этом. Все будет хорошо.

– Мы же только что записали имена на случай, если не все пойдет хорошо.

– На Христовом кладбище, – сказала фрёкен Эрьявик. – Тут недалеко.

– А надгробие будет? Чтобы они могли меня найти, если я умру?

– Ты о родителях?

– Нет, о детях.

Фрёкен Эрьявик, положив карандаш, потерла пальцем бровь.

– Я не знаю, – вздохнула она. – Но все будет сделано как положено.

– А если дети умрут, – спросила Астрид, – тогда что будет?

– Тогда – если мы заподозрим, что так может случиться, – пригласим пастора, он их окрестит при необходимости. Если пастор не сможет, мы сами окрестим. А позже церковь утвердит крещение. Когда вы вернетесь домой.

– Если дети умрут, что с ними сделают?

– Не надо себя мучить этим сейчас. Тебе вредно волноваться.

– Я только тогда волнуюсь, – сказала Астрид, – когда мне не рассказывают всего.

– Ну ладно. Их тоже похоронят на Христовом кладбище. И в освященной земле, конечно.

– У меня в узелке лежат две кисти для живописи, – сказала Астрид. – Положите их в гроб к детям, если они не выживут.

Повисла пауза.

– Вот еще что, – сказала фрёкен Эрьявик, доставая другую книгу, более толстую и более потрепанную. – Поскольку вы вдова, я должна спросить, есть ли у вас виды на будущее с кем-нибудь, кто сможет вас обеспечить?

– Да, есть.

– Но вы не помолвлены?

Астрид покачала головой.

– Тогда к тебе скоро подойдет дама из Общества призрения отказных детей. Она расспросит тебя про то, в состоянии ли ты обеспечить уход за ребенком или его лучше передать на воспитание другим людям. Там свое дело знают. Работают четко и без суеты. Знают состоятельных людей, готовых стать хорошими родителями. Заботиться о ребенке как о своем родном.

Фрёкен Эрьявик осторожно закрыла книгу регистрации, сказав, что торопиться с этим не надо, но в течение следующего дня вопрос следует решить. Она проводила Астрид в комнату на втором этаже и показала ее кровать. Вторая кровать была не занята, и акушерка сказала, что, если Астрид повезет, туда никого и не положат, тогда Астрид сможет рожать в этой палате. Акушерка взбила перину, аккуратно постелила ее, подложила под спину Астрид дополнительную подушку и закутала ей ноги в шерстяное одеяло, а потом сходила за кофе, и они сидели вместе и пили его. Допив, Астрид спросила:

– От доктора Зенгера не было известий?

Фрёкен Эрьявик, покачав головой, ответила, что ни о каком докторе Зенгере не слыхивала.

* * *

Ночью схватки усилились. Акушерка спала, время от времени в палату заглядывал санитар. Часов у Астрид не было, стенных часов в палате тоже не было, и чтобы понять, как долго длятся схватки, она принялась считать свои вдохи и выдохи. Получалось, что схватки участились. Одна выдалась ужасно сильной, но дети выходить не хотели. Астрид знала, что ей остается делать то же, что роженицы делали испокон веков.

Терпеть. Ждать.

Тут ее прихватило просто невыносимо. Она доковыляла до уборной в коридоре и долго сидела там, пока не поняла, что неверно истолковала сигналы своего тела, а когда вернулась в палату, обнаружила там пожилую акушерку и какую-то незнакомку. Эта женщина, одетая в светло-зеленый расшитый жакет, сидела на краешке соседней кровати, а рядом с кроватью Астрид стояло несколько больших чемоданов и голубая картонная коробка, перевязанная шелковой лентой.

– А это кто такая? – спросила незнакомка, показывая на Астрид.

Женщина была уже немолода, хорошо за тридцать, она несколько раз сглотнула, как бывает, когда сильно наплачешься. Волосы у нее были уложены в высокую прическу – явно недавно и так красиво, что вряд ли она могла сделать это сама. Акушерка закупорила пузырек, а женщина схватила ее за полу халата и воскликнула:

– Меня должны были положить в отдельную палату! Я платила за отдельную.

– Вас переведут в отдельную, – пообещала акушерка. – Через пару часов будет готова. Как только рассветет. Я же говорила.

– А… Ну ладно.

Акушерка вышла. Астрид села в постели, стараясь устроиться поудобнее. На соседку она не смотрела и ничего не говорила. За окном стемнело. В комнате были большие окна с выцветшими занавесками. Подул легкий ветерок, и они легонько заколыхались. Больше ничего не происходило.

Женщина всхлипнула.

– Извини, – произнесла она. – Извини, что я так раскапризничалась.

– Да ничего, – сказала Астрид.

– Я не привыкла быть одна.

– Тогда, наверное, не стоило проситься в отдельную палату?

– Я хотела сказать, что не привыкла находиться вместе с людьми, которых не знаю.

– Я тоже, – кивнула Астрид.

Женщина собиралась что-то ответить, но у нее начались схватки, и слова не пошли с языка. Когда же ее отпустило, она уже забыла, что́ хотела сказать.

– Ты сюда тоже сегодня ночью попала? – спросила Астрид.

– Дa. Раньше срока началось.

– А… У меня тоже.

Соседка не отвечала.

– Ты с западного побережья? – спросила Астрид.

– Да, из Мёре. Но последние десять лет я живу за границей.

– Но рожать хочешь здесь, в Кристиании?

– Ты не понимаешь, что ли? Отстань от меня! Скорее бы уж подготовили мою палату!

Женщина снова заплакала и никак не могла справиться со слезами. Поэтому, а еще и потому, что никто не зашел к ним – вероятно, здесь плач был столь же привычным звуком, что и шаги, – Астрид сползла на пол и уселась поближе к ней.

– Прошлые тоже так начинались, слишком рано.

Астрид спросила, что значит прошлые.

– Все другие женщины родят. Только не я. А мне уже тридцать два. Я его разочаровала. Я знаю, что он разочарован.

– Твой муж?

– Мы вообще-то еще двенадцать дней назад собирались вернуться домой. Но он уехал в Лэрдал ловить лосося и задержался там. Я живу у тетки на Бюгдёй. И вот сегодня вечером началось. Малыш рвется наружу. Ему надоело сидеть в животе. А этот ловит себе лосося!

«Вот они, мужчины, в каких мы влюбляемся, – подумала Астрид. – Ухитряются рыбачить ранней весной в холодной воде».

Теперь настал черед Астрид испытать схватки. Потом у них обеих схватки пошли чаще и стали длиться дольше, это их сблизило, и между приступами боли они разговорились. Женщина сказала, что ее зовут Элисабет, она дочь окружного судьи и познакомилась со своим будущим мужем в гостях, куда были приглашены восемь английских рыбаков, любителей лосося. Они стали переписываться, и осенью того года, когда ей исполнилось двадцать два, она уехала вместе с ним.

– Он казался таким необыкновенным. На том первом званом обеде я услышала, что он принимал участие в аннексии Трансвааля, а я не знала ни что такое аннексия, ни что такое Трансвааль и была покорена. А теперь он собирается купить чайную плантацию на Цейлоне и забрать меня туда.

– Это в Африке?

– К югу от Индии. Маленький остров.

– А сейчас вы живете в Англии? Моему мужу Лондон не понравился, – сказала Астрид.

– Нет, мы ближе к Шотландии.

– А…

Астрид задумалась. Потом принялась расспрашивать Элисабет об их доме и его расположении.

– Там правда три этажа?

– Дa. Дом каменный, но само место ужасно пустынное. Его это не волнует, потому что совсем рядом есть реки, в которых водится форель. К счастью, в охотничий сезон у нас бывают гости. В тех местах полно куропаток и фазанов, и муж с приятелями охотятся, а мы, женщины, в это время можем вволю наговориться.

Потом она попросила Астрид рассказать о своей беременности.

– Как ты сказала его фамилия, Шёнберг?

– Шёнауэр.

– И он зарисовывал церкви?

Астрид кивнула.

– Мало найдется таких, кто под конец года зарисовывает церкви.

– Да вообще мало тех, кто зарисовывает церкви.

У женщины снова начались болезненные схватки, а Астрид задремала. Когда пришли известить, что готова отдельная палата, сквозь занавески ярко просвечивало солнце. Элисабет подошла к Астрид и призналась, что вообще-то не хочет уходить, но предстоящее ей лучше пережить в одиночку.

– Удачи тебе, Астрид.

– Тебе тоже всего самого лучшего, Элисабет.

– Спасибо.

Они попрощались за руку. Потом дверь открылась снова, вошли две девушки с выпирающими животами, на вид обе не старше четырнадцати лет. У обеих волосы еще не высохли после тщательной помывки. По тому, как держалась акушерка, Астрид поняла, что сами они желания помыться не проявили. Девушки трындели напропалую, не обращая внимания на то, что в палате есть еще кто-то. Притащили третью кровать, со скрежетом проехавшую ножками по полу.

«Вот так, – подумала Астрид. – Вот мы тут и лежим. Кто не хочет детей, у того они родятся. А кто хочет, никак не может родить».

* * *

Она заснула, а когда проснулась, тех девушек рядом уже не оказалось, и тут накатила такая сильная схватка, что Астрид зарычала от боли. Наконец-то началось. Акушерка принесла держатели для ног. Астрид отвратительно было лежать в этой позе, будто вывернутой наизнанку, с липкой кожей и взмокшими волосами, потной, гадкой и злой. Ближе к ночи пришли к мнению, что ребенок лежит поперек, и, как бы она ни поворачивалась на койке, как бы ни тужилась, выходить он не хотел. Ее живот отказывался повиноваться, ей приходилось тужиться, напрягая мышцы, о существовании которых она почти забыла, мышцы, которые она чувствовала натруженными только после ночей, проведенных с Герхардом Шёнауэром. Вспомнив о нем, она закрыла глаза и перенеслась в другую реальность – увидела Дрезден, о котором мечтала. Астрид уже подошла совсем близко к променаду, но тут приступы вернули ее в действительность, и боли в пояснице заставили газовые фонари Дрездена погаснуть.

Когда она очнулась, опять горел свет, и она сначала не поняла, где находится, но потом сообразила, что уже ночь и горит огромная карбидная лампа на стене. Астрид видела ее как в тумане, перед глазами у нее плясали желтоватые всполохи. Ей казалось, что в ней будто застряла тяжелая рыбина. Внезапно пламя лампы закрыла темная фигура, затем она исчезла, но появилась другая, и Астрид услышала звяканье металла по металлу, и что-то упало на пол, и это что-то с полу подняли.

И тут она страшно перепугалась.

Потому что услышала мужские голоса.

И давно она так?

Около полутора суток. Акушерка говорила что-то про зев матки.

Что за несколько часов шейка совсем сгладилась.

Дa, значит, она полностью раскрыта. И что, она не в состоянии вытолкнуть ребенка?

Нет. Сама она думает, что детей несколько. Но откуда ей знать-то.

Она долго была в беспамятстве. Бормотала всякие странные вещи.

Что именно? Нет времени рассусоливать. Говори без обиняков!

Она думает, что они срослись. Вроде у них в семье было такое.

Господи помилуй. Это была бы сенсация. Наверное, этого нельзя исключить?

Нет. Но нельзя исключить также, что там у нее три плода.

Вы так думаете?

Да конечно нет. Я пытаюсь научить тебя справляться с ситуацией спокойно и хладнокровно, здесь и сейчас. Работать, исходя из того, что представляется наиболее вероятным, и из того, что нащупывают пальцы. Делать то, что следует. Попробуй-ка еще раз. Чувствуешь, что лежит ближе всего?

Чувствую что-то влажное. Мягкое и влажное.

Это его ягодицы. Ножки загнуты к животу. Отойди-ка. Я влезу рукой и расправлю ножки.

Астрид почувствовала, как что-то шевелится у нее внизу живота, не понять, где именно, что-то толчками тянет какую-то раздувшуюся болезненную массу. Голоса вокруг нее заглохли, и Астрид поняла, что вообще не воспринимает никаких звуков.

Очнувшись, она почувствовала себя лучше. Снова стали различимы голоса. Поморгав, Астрид ясно увидела стоявших рядом мужчин, старого и молодого. А потом узнала и старшую акушерку.

Голова не выходит. Назад пути нет.

Что делать-то?

Щипцы неси. Самые новые. Ага. Так.

Ну, где ты там?

Да нету здесь этих щипцов.

Ну, неси тогда те, которые мы брали прошлый раз, непонятно, что ли? Их недавно забрали в другую родильную.

Астрид снова впала в забытье, а очнулась от того, что хлопнула дверь. Увидела, что вошел мужчина, одежда которого была чем-то выпачкана; в вытянутых руках он что-то нес.

Астрид распахнула глаза и моментально пришла в чувство.

На продолговатом жестяном поддоне лежали щипцы, длинные и склизкие, как сервировочные щипцы на блюде, на котором подают мясо.

Врач схватил щипцы в руки, но не удержал, и они брякнули, упав на жестяной поддон. Он перехватил их поудобнее, стараясь поровнее держать длинный инструмент. Металл потускнел и был весь в пятнах, в свете карбидной лампы на нем поблескивала не до конца засохшая кровь. Астрид услышала, как скребет по полу отодвигаемый табурет. Врач поднял щипцы повыше, и она увидела, что между ложками щипцов тянется нитка слизи. Когда врач развел ложки шире в стороны, нитка отцепилась и качалась туда-сюда, пока не прилипла к рукояти.

– Не дам совать в меня это! – закричала Астрид. И стала тужиться изо всех сил.

* * *

Откуда-то издалека до нее донесся крик ребенка, и что-то с трудом, но все же выскочило на свободу и впустило ей в нутро прохладное дуновение свежего воздуха. Она чувствовала, что из нее течет, но не видела, много ли, а потом услышала, как звяканье капель в подложенное судно перешло в журчание.

Давай-ка теперь постарайся сосредоточиться. Сердцебиение определяется?

Не знаю.

Не знаешь? Подвинься. Этот шел ягодицами, значит, они лежали, наверное, уткнувшись шеей и головой друг в друга.

Это как?

Подбородок к подбородку. Вот поэтому первый и не выходил. А теперь она потугами обоих сразу выталкивает.

Выскальзывает из рук. Руки-то все в крови. Отойди-ка, отойди! Дай-ка я! Нет, постой. Что же это такое?

Она стала тужиться снова.

Астрид Хекне собралась с силами, которые снизошли на нее откуда-то издалека, с крутых склонов и безлесных вершин, словно были переданы от всех ее предков по материнской линии, начиная с сестер Хекне. Она была измучена, ей было страшно, и единственное, что могло бы ее успокоить, это мужской голос, голос мужа, говорящего по-немецки, но этого голоса она так и не услышала, и в конце концов первобытные силы взяли верх, и в том, что она делала, не осталось места ни мыслям, ни словам.

Повесть третья. Кому-то на долю выпадает быть этими людьми

Ты снуешь широ́ко

К груди Астрид Хекне прильнули два мальчика, и она надеялась, что они начнут сосать, пока не поздно. Вот вы и здесь, подумала она. Наконец появление на свет обрело смысл. Они лежали рядышком у нее на груди и потягивались как ленивые котята, каждый по-своему изгибая тельце, смотрели ей в глаза, потом друг другу в глаза, потом вокруг себя; в эти первые часы жизни, когда мать и брат для каждого из них не были чем-то более необычным, чем кувшин с водой на столе и занавески на окне.

– Йеганс, – сказала она. – Наконец-то ты вышел, и они тебя не повредили. Уже вовсю шевелишься так же безустанно, потягиваешься так же медленно, как и в животе, но с каждым часом двигаешься все свободнее и дотягиваешься ручками и ножками дальше. Ты создан для движения. И все-таки это ты будешь сновать близе́нько. А ты – Эдгар. В твоем личике я узнаю его черты. Черты твоего отца. Как ты играешь со своими пальчиками, будто ищешь кисточку. Это ты будешь больше привязан ко мне, но тебе предстоит сновать широ́ко.

Эдгар заворочался, закопошился, и движения у него были как у человечка, который долго еще не поймет, что можно ходить на двух ногах. Она склонилась к ним поближе и сказала:

– Я уж думала, плохо дело. Но это не так. Дело плохо у меня, зато вы сможете выкарабкаться.

Малыши прильнули каждый к ее груди с обеих сторон. Когда она почувствовала наконец, что из нее к ним побежала пища, то забылась дремотой. Когда же снова очнулась, рядом сидела фрёкен Эрьявик.

– Плохо дело, да? – пробормотала Астрид.

– Лежи-лежи, не шевелись. Опять кровь пойдет.

– А вы заходили в соседнюю палату?

– Дa. Ее ребенок не выжил.

Астрид сглотнула:

– Но обоих она не сможет взять?

– Нет. И ее мужу об этом нельзя рассказывать.

– Тогда сделаем, как договорились.

– Ну, спи, Астрид. Завтра решим, как лучше поступить.

Она задремала было, но вскоре распахнула глаза и всплеснула руками.

– Не надо волноваться, – сказала Эрьявик. – Я здесь. Я за ними приглядываю. Они не упадут.

– А они точно здоровые? Вы их хорошенько осмотрели?

– Да я редко вижу таких красивых и сильных мальчиков. Ты можешь гордиться.

– Не очень-то они похожи друг на друга, да?

– Нет, не похожи. Каждый хорош по-своему. Дай-ка я поправлю подушку у тебя под спиной.

– Видите, как у него волосики вьются?

– Точно как у тебя. А у этого прямые. Как у отца?

– Дa. Как у отца. Вы там были, когда они появились?

– Я там была все время. Один из докторов упал в обморок.

Астрид ненадолго забылась.

– Фрёкен Эрьявик?

– Дa, Астрид.

– Я про наш разговор.

– Не бойся. Молоко малыши получат.

– Нет, после этого.

Акушерка поерзала на табурете и взяла Астрид за руку:

– А счастье – это, наверное, что-то недолгое, но большое?

– Дa.

– Нет, оно не такое.

– Нет?

– Оно длится гораздо дольше. И оно еще больше.

Астрид притянула детей к себе, обхватила их затылочки своими ладонями и так и заснула.

* * *

В глубоком сне прошлое и будущее разделились, и между ними открылся просвет. Там она увидела себя саму, одетую в сизо-голубое пальто из плотной ткани, на железнодорожной станции дома, в горах. Кондуктор, протянув ей руку, помог сесть в вагон и проводил до купе – маленького, чисто вымытого отсека, чуть отдающего хлоркой. Друг против друга стояли шесть глубоких мягких кресел с высокой спинкой, обитых светло-серой тканью. В том месте, где к спинке прилегала поясница, вшита подушка. Астрид расслабила руки, вытянула ноги и нашла для себя удобное положение. Разглядывала суету на перроне и радовалась тишине в купе.

Эдгара и Йеганса с ней не было, в путь собралась только она одна. Прозвучал свисток, и она почувствовала, как лопатки понемногу прижимает к спинке сиденья: это поезд тронулся, демонстрируя силу, достаточную, чтобы изменить мир. Поезд набрал скорость, они промчались по зеленому лугу и въехали на мост. Ей видно было, как поезд отражается в такой знакомой зеленой воде реки по левую сторону: длинный ряд окон, в отражении которых должно где-то быть и ее лицо, невидимое, потому что они в движении, но все равно отразившееся там. Тело гудело. Она представляла себя частью этого движения, этого постоянного стремления вперед, быстрого и равномерного, такого приятного, что когда она доберется до того места, куда едет, то почувствует себя отдохнувшей. Вперед, вперед, вперед…

Они мчались на большой скорости. Просвет увеличился, и в нем показалась другая, незнакомая страна. Весь мир открывался перед ней в окошках справа и слева. Надвигались тучи, и она плотно завернулась в пальто, и вот они уже под самыми облаками, и она вжала было голову в плечи, но спохватилась, вспомнив, что в поезде тепло и сухо, непогода здесь не страшна. Капли воды наискось скользили по оконным стеклам, и вскоре погода наладилась.

Потом она оказалась в гостиничном номере. День клонился к закату, небо темнело, окутывая сумерками незнакомый город за окном. Она вышла на улицу и увидела, как один за другим загораются желтым неверным светом два уходящих вдаль ряда фонарей, все дальше и дальше от нее; фонари висели на металлических столбах и обрисовывали в темноте повороты дорожки. Астрид нерешительно ступила на нее, но остановилась под фонарями, разглядывая проходящих мимо людей. Потом пошла по этому светлому пути, который привел ее к реке. Фонари на ее берегах отбрасывали на поверхность воды подрагивающий отсвет. Лицом к воде стояли памятники знаменитым людям. Она прошла между ними к мерцающим силуэтам скульптур на поверхности реки. Тут пробил церковный колокол, и она увидела в маленьком озерце отражение деревянной церкви из Бутангена. Снова зазвонил колокол, и в звучащем мираже, сплетающемся из нот, Астрид послышался отклик его далекой сестры.

Муравьи да мушки, вот кто мы такие

– Я думал предложить господам сигары, – сказал епископ Фолкестад. – Это не значит, что мы с вами такие уж гедонисты. Но это дело стоит отметить.

В пасторской усадьбе Бутангена сидели за столом пятнадцать празднично одетых мужчин. Они откушали обед из четырех блюд, среди которых был бульон с мясными фрикадельками и коровий язык с овощами, выслушали девять речей и провозгласили столько же тостов, каждый раз умеренно выпивая. Фолкестад продолжал:

– Вот скажите, господин Швейгорд: сколько времени вы уже здесь? Три года?

Кай Швейгорд поднял взгляд от недоеденного ромового пудинга:

– Только-только два, господин епископ.

– Два? Да, действительно. И это тем более впечатляет! Сколько вы всего успели! Какое благолепие – находиться в новой церкви. Наблюдать, как прихожане осматривают ее с удовлетворенным изумлением. Надежные столпы веры, которые понесут ее в будущее. Звонница, правда, странновато выглядит без колоколов, но ей ведь нашли применение в качестве… м-м-м… покойницкой. Ну что же, теперь будет уместно отметить ваш личный вклад в это дело. Господин бургомистр, господин управляющий сберегательного товарищества, высокочтимые гости, поднимем же бокалы за Кая Швейгорда!

Фитили в масляных лампах под потолком были накануне подрезаны, так что лампы светили ровно и ярко, и когда собравшиеся поднесли бокалы к губам, коричневый херес заблистал сквозь шлифованные хрустальные грани, отливая золотом. Потом бокалы беззвучно опустили на стол, и по рукам пустили коробку с сигарами. Бургомистр и управляющий молокозаводом с довольным видом закивали, обнаружив, что им предлагаются гаванские сигары от Конрада Ландгорда. Один за другим присутствующие брали из коробки сигару и с удовлетворением вдыхали ее аромат. Описав круг вокруг стола, коробка добралась до Кая Швейгорда, сидевшего по правую руку от епископа.

Вдруг из коридора донеслись приглушенные звуки голосов. Швейгорд прислушался. Хлопнула входная дверь. Кай подскочил так, что ножки стула с визгом проехались по полу.

Епископ посмотрел на него:

– Что-то срочное?

– К сожалению, да. Я тотчас вернусь.

Закрыв за собой дверь гостиной, он поспешил на кухню. Там женщины покрасневшими руками мыли посуду в воде, от которой поднимался пар. В углу стоял великолепно украшенный миндальный торт в форме пирамиды, и старшая горничная Брессум с некоторым удивлением спросила, не пора ли уже нести его.

Кай Швейгорд, покачав головой, кивнул в сторону коридора.

Она вытерла пальцы передником и последовала за ним.

– Я слышал, там кто-то пришел, – сказал он.

– Да это Эморт из Хекне.

– Что такое?

– Да она в Кристианию уехала.

– Что вы такое говорите? В Кристианию?

– Чтобы родить. Астрид взбрело, что ей срочно надо туда, и ему пришлось отвезти ее в Лиллехаммер.

Кай Швейгорд вздохнул:

– Когда это было?

Маргит Брессум кашлянула:

– Да уж несколько дней. Ехали без остановки, так что, когда он собрался назад, полозья уже никуда не годились, а лошади были вконец измотаны.

– А зачем он сейчас сюда явился?

– Да по ихнему обыкновению, этих Хекне.

– Это что значит?

– Я так поняла, Эморт обещал ей, что сообщит вам про нее. Но их матери, видать, стыдно стало, она не хотела, чтоб на селе прознали, что она туда уехала.

Кай Швейгорд стоял в коридоре.

На подоконнике проснулся мотылек. Перед званым обедом женщины распахнули окна, чтобы выветрился чад. Должно быть, насекомое всю зиму пролежало в какой-нибудь щелке, теперь же оно расправило крылышки и запорхало вокруг лампы. Швейгорд собрался было прихлопнуть его газетой, но удержался и, поймав, выпустил в весенний вечер. Рассмотрев насекомое на свету, увидел, что это бабочка с ярко окрашенными крыльями.

Из парадной гостиной донесся вежливый выжидающий хохоток, и пастор вернулся к праздничному столу. Гости уже обрезали кончики своих сигар, но из вежливости не раскуривали их, дожидаясь Кая. Раскрытая коробка стояла возле его тарелки. Он извинился перед собравшимися, а когда обрезал свою сигару, епископ оторвал от книжечки картонную спичку и поднес к кедровой палочке, прилагавшейся к каждой сигаре; палочка вспыхнула ярким и чистым пламенем. Епископ обнес кончик сигары этим огоньком, и она разгорелась – ровно и основательно. Остальные последовали его примеру, и вскоре к лампам потянулся дымок, закружившийся широкими кольцами в струях горячего воздуха.

Кай Швейгорд не сводил глаз с ламп и говорил мало. Две служанки принесли серебряные кофейники, предлагая подлить желающим кофе.

Швейгорд, прикрыв чашку ладонью, отрицательно покачал головой, а когда девушки вышли, поднялся и произнес:

– Господин епископ, господин бургомистр, глубокоуважаемые гости. Я благодарен вам за все ваши хвалебные речи сегодня и за всю ту поддержку, которую вы мне оказывали целый год. Но произошло нечто непредвиденное, и это напрямую касается моих обязанностей как пастора, поэтому я вынужден вас покинуть. Мне крайне неудобно, но я очень прошу вас не расходиться и желаю вам прекрасного продолжения вечера.

Сказав это, он спокойно пошел к двери; удивление собравшихся сменилось замешательством. Он поклонился им от двери и еще раз извинился, а потом кинулся вперед по коридору, схватил сапоги с высокими голенищами и пальто и бросился к сараю, возле которого управляющий усадьбой и двое работников торопились запрячь лошадей.

* * *

До Кристиании он добрался поздним вечером следующего дня, и к тому времени, как он явился в Родовспомогательное заведение, уже давно стемнело. Швейгорда провели к Астрид. Она лежала под тонкой белой простыней, закрывавшей ее от ступней по самое горло. На высоком подсвечнике горела одинокая свеча.

В покойницкой она была единственной.

Кай Швейгорд стоял и смотрел. Волосы чистые; глаза закрыты. Руки лежат вдоль тела, и простыня совсем немного топорщится над животом.

Сначала он метнулся было согреть ее, ведь ей же, наверное, холодно под тонким саваном, в этом промозглом сером подвале. Но тут же спохватился, что ей уже никогда не будет холодно. Остановившись на полпути, он не смог сдержать слез. Санитар, проводивший его сюда, вышел, оставив его одного.

Кай плакал тихо, без всхлипов. Подойдя ближе, взял ее руку в свою, посмотрел на ее лицо и подумал, что живой она выглядела иначе. Казалось, она спит и видит сон, и он подумал, что вот если бы им довелось жить вместе, он бы проснулся как-нибудь ночью, может быть, уже этим летом – лета ждать недолго, – и лежал бы, опершись головой на руку, и смотрел бы на нее такую в постели. А наутро она рассказала бы ему, что ей снилось. Но она заснула навсегда и навсегда останется для него такой, а ему придется состариться без нее.

На ее другой руке поблескивало кольцо, которым с ней обручился Герхард Шёнауэр. Кай обошел вокруг ложа и достал из кармана латунную шкатулочку с кольцом. Но приподняв ее безымянный палец, не смог заставить себя сделать это.

Убрал золотое кольцо в шкатулочку, сложил ей руки на груди, погладил по волосам, наклонился и поцеловал ее в губы.

Всю дорогу сюда он молился за нее, неизменно со сложенными для молитвы руками, за исключением тех участков дороги, когда на ухабах трясло так сильно, что приходилось держаться. Теперь он снова собрался сложить ладони для молитвы, но пальцы не хотели распрямляться, они складывались в кулак. Кай Швейгорд отошел к ножному концу ложа и поднял глаза к зарешеченному подвальному оконцу. Сквозь тусклое стекло едва проглядывала полоска неба между домами напротив, и к этой полоске неба он обратился, сказав:

– Ты думаешь, Ты так велик. Велик и всесилен. И все же приносишь нам только горе. Ничего, кроме горя.

Он попытался сорвать с шеи колоратку. Всю дорогу он не снимал воротничок, потому что он придавал вес его словам, когда он просил людей поторопиться. Но сейчас у него так дрожали руки, что он никак не мог подцепить его, а потом дернул так, что пуговица отлетела в сторону. Он швырнул колоратку на пол, припечатал ее ногой и снова обратил взгляд к небу:

– Не надо было забирать такого чудесного человека. Не надо.

Весом всего тела он навалился на ногу, припечатав колоратку к полу.

– Эта твоя Библия… Там одни несчастные. Все в поисках смысла. Слепые глупцы, которых мы обязаны чтить. Потому что они во всем слушаются Тебя. Муравьи да мушки, вот кто мы такие, муравьи да мушки, зажатые в твоих пальцах.

Позади него отворилась дверь, в нее заглянула санитарка. Он рывком обернулся к ней, и она поторопилась скрыться.

Он снова посмотрел в крохотное оконце и произнес:

– За Тобой ничего не стоит. Я не буду спрашивать, слышишь ли Ты меня, потому что Ты не существуешь! А я-то строил эту церковь во имя Твое. Пусть стоит. Но только потому, что крыша без дыр стоит дороже креста.

Подойдя к Астрид, он погладил ее по щеке. Потом опустил глаза. Пол здесь намывали с хлоркой, и доски так пересохли, что его слезы оставляли на них маленькие блестящие метки.

Вошли две женщины, и одна из них сказала, что ему пора уходить.

* * *

Йеганс унаследовал губы своей матери, но глаза и подбородок отца. Он лежал в палате с шестью другими новорожденными, а на ленточке, обвязанной вокруг запястья, было написано его имя. У него были темные, слегка вьющиеся волосы, как у Астрид, и он все время подтягивал коленочки под себя, а потом толкался ножками. Когда Кай Швейгорд склонился к мальчику, тот встретил его взгляд и не отвел глаза, и они долго смотрели друг на друга. Кай осторожно протянул Йегансу палец, и малыш ухватился за него кулачком. Пальчики у него были тоненькие, как тесемочки, но сжали палец Кая крепко. Малыш был одет в мягкую вязаную кофточку на трех пуговках и широкие шароварчики на резинке, и Кай узнал цвета пряжи, которая мелькала на спицах у Астрид.

Он покашлял, пытаясь избавиться от кома, мешавшего ему говорить, но ком так и остался у него в горле, из-за чего голос прозвучал странно, когда он, оглядев детей в других кроватках, спросил:

– А кто из них второй?

– Какой второй? – спросила санитарка.

– Разве она не двух родила?

Та покачала головой:

– Я заступила вчера вечером, и мне только про этого ребенка говорили.

Кай Швейгорд снова откашлялся, чтобы голос не дрожал, но заметил, что санитарка и не ждет, что у него это получится.

– Она была уверена, что родит двойню, – сказал он.

Санитарка бросила взгляд на стенные часы, показывавшие половину второго ночи. Каю разрешили побыть с Йегансом еще немножко, но вскоре санитарка сказала, чтобы он подождал ее в коридоре, а сама ушла куда-то. Довольно скоро она возвратилась и тогда уже смогла рассказать больше.

– Родила-то двойню, – сказала она. – Но роды растянулись на трое суток, и когда она наконец родила, всех отпустили домой отдохнуть. Сначала один врач пришел, потом еще два. Им тут пришлось… много поработать. Должно быть, последний слабеньким родился. Она потом еще жила, но позже у нее снова открылось кровотечение. Этот ребенок вышел первым, вот он-то и выжил.

Кай Швейгорд спросил, крестили ли второго ребенка, прежде чем он умер.

– Да. Конечно. – Она переминалась с ноги на ногу и не хотела говорить, где теперь находится тельце.

– А вторая кофточка куда делась? – спросил Кай. – У нее было с собой два набора детской одежды.

– Вот уж не знаю. Наверное, отдали тем, у кого не было.

– Дa? Это кому же?

– Вам лучше дождаться утра, когда все придут.

Из комнаты рядом слышались голоса, и голоса эти перекрывал то ли рык, то ли клекот.

Кай кивнул в сторону комнаты, где лежал Йеганс, и спросил:

– А чем же его кормят? Ну, откуда молоко?

Женщина удивленно посмотрела на него:

– Кормилица приходит, как же еще.

Подошла акушерка постарше и сказала, что, если у него еще остаются тут какие-то дела, лучше подойти днем.

– Вы же слышите, мы все заняты на родах, – сказала она. – Для этого мы здесь и находимся.

Проводив Кая Швейгорда к выходу, они заперли за ним дверь.

* * *

Собираясь, он впопыхах не захватил с собой багажа. Заселился в пансион, а с утра, посетив цирюльника – он оказался первым клиентом, – прямо от него отправился в Родовспомогательное заведение.

– Вы же Швейгорд, дa? – спросил распорядитель. – Кай Швейгорд?

– Да, это я.

– А… Мне передали, что вы заходили. И я правильно понимаю, что вы желаете забрать тело и захоронить его дома?

– Дa. И еще я хочу оплатить кормилицу, чтобы она сопровождала ребенка в поездке. Я отвезу его на хутор к родителям его матери, пусть растет там.

– Они согласились? – спросил распорядитель. – Заниматься ребенком?

– Разве вы не так же поступили бы? – ответил вопросом на вопрос Кай Швейгорд. – Это же их внук.

Распорядитель порылся в бумагах.

– Она была одинока, – сказал он.

– Одинока? Она была замужем по закону!

– Вдова, сказано тут. Она подписала заявление. O том, что, если сама она умрет, следует передать ребенка в приемную семью.

– Дайте-ка мне это заявление.

Распорядитель опустил бумаги на стол.

– Здесь есть только то, что записала акушерка, опрашивая ее. Сам документ передан в органы попечительства над сиротами, и к тому же его содержание конфиденциально.

– Ну, так позовите эту акушерку, послушаем ее.

– Она трое суток не спала, ее здесь нет сейчас. Вообще нет никого из тех, кто принимал роды.

– Я могу подождать, – сказал Кай Швейгорд.

Его собеседник заерзал в кресле. Покрутил в пальцах нож для разрезания писем, хотя так рано утром на его письменном столе писем еще не было. – Покойная начала писать вам записку. Ее акушерка нашла. Непонятно, что она хотела написать.

– Так что там сказано? В записке.

– Вот, смотрите. – Он протянул Каю лист бумаги. – Почти ничего. Сожалею.

«Дорогой Кай. Йеганс…»

– Видимо, на этом силы покинули ее. Она умерла из-за возобновившегося кровотечения. У нее матка невероятно перенапряглась. Такое бывает при затяжных родах. Потом ей уже никак не сократиться. В таком случае ничего не поделаешь. К сожалению.

Кай Швейгорд сидел, глядя на листок. Написано слабеющей рукой. Всего три слова. И все же она нашла в себе силы написать «дорогой».

– А немец, врач, приходил? – спросил Кай Швейгорд. – Зенгер?

Распорядитель удивился:

– Зенгер? Нет. За ним и не посылали. Он не состоит у нас в штате. Но из Центральной больницы прислали лучшего специалиста с ассистентом, они сделали все возможное. Детей они спасли, но ее спасти было невозможно.

– Детей, сказали вы?

– Дa. Как вы и предполагали. Но один из них – тут такое дело… – Он сказал, что второго ребенка похоронили безотлагательно, поскольку незачем кому-то видеть таких покойников. Вероятнее всего, его погребли по принятому обычаю под гробом взрослого покойника, но сейчас главное, что имеется еще и живой ребенок, а он – Кай Швейгорд – не упомянут как доверенное лицо ни выжившего ребенка, ни покойного.

– Вы хоть крестили его? Крещение по необходимости провели?

– Дa, естественно, если он родился живым. Но как я уже говорил, сейчас никого из тех врачей и акушерок здесь нет.

– Это был мальчик? Второй?

Распорядитель снова сверился с бумагами:

– Дa. Насколько мне известно, мальчик. Тоже мальчик.

Кай Швейгорд, встав, оперся обеими руками о письменный стол:

– Это так называемое заявление можете убрать подальше. Ребенка я увожу с собой, и Астрид Хекне я увожу с собой. Я сейчас не в пасторском облачении, но я приходский священник в Гудбрандсдале, и Астрид Хекне была моей прихожанкой. Она будет похоронена дома, а Йеганс Хекне будет занесен в церковную книгу моего прихода.

* * *

Тремя сутками позже на берегу озера Лёснес остановилась конная повозка. Весеннее солнце давно уже превратило лед в серую кашу. В длинные сани были запряжены две лошади. Под черным покрывалом явственно угадывались очертания гроба. Швейгорд сидел рядом с возницей. Позади них расположилась замотанная в шерстяную шаль пухлая краснощекая девица, державшая на руках маленького ребенка. Во время пути разговаривали мало, и на лицах возницы и кормилицы читалась сдержанная растерянность людей, которым обещаны хорошие деньги за выполнение неприятного поручения и которые не до конца понимали, насколько неприятным оно окажется на деле. Когда добрались до пристани, возница отказался ехать по льду, потому что не увидел там свежих следов полозьев.

– Я лошадьми рисковать не хочу, – заявил он. – Тут уже несколько дней никто не ездил.

– Переправить гроб необходимо, – сказал Кай Швейгорд. – Понятно?

Возница кивнул, а потом отрицательно покачал головой.

Кай Швейгорд сказал, что в таком случае возчик и кормилица пусть идут в обход, а он сам проведет лошадей с гробом по льду. Если они провалятся, пусть возчик заберет себе четырех лучших лошадей из пасторской усадьбы, а кормилица может засвидетельствовать их договоренность.

– Но лед не провалится, – добавил Кай Швейгорд.

– Вам это точно известно? – спросил возчик.

– Я знаю, и все тут. Сегодня не провалится.

Кай Швейгорд взял Йеганса на руки, что-то спокойно прошептал ему и дал ходу лошадям. Полозья застревали в рыхлом месиве. На берегу остались кормилица с возницей, и когда они увидели, что сани благополучно пересекли озеро, то и сами отважились пройти по льду. Но Кай Швейгорд не стал дожидаться их. Он двинулся вверх по склонам, к пасторской усадьбе. Как и в тот день, когда увозили Герхарда Шёнауэра, собрался народ. Швейгорд отметил, что сельчане видят его насквозь и понимают, что он везет домой Астрид Хекне, и он подумал: вот она, правда, и ради Астрид ее нельзя скрывать, и Йеганса тоже нельзя скрывать. Он обнял ребенка покрепче, и тогда малыш вытянул ручку, будто хотел ухватиться за вожжи, но оказалось, что нет, он тянулся к Каю. Швейгорд сменил позу и взял ручонки мальчика в свою руку, и в это мгновение он выбрал свое будущее.

Все вокруг кивали ему и заглядывали в глаза, и он проникся уверенностью, что они хотят видеть его своим пастором и никто не собирается вставать ему поперек дороги. Он сумел выстроить свою жизнь, выстроить ее среди них. Ничто в этой жизни невозможно использовать во зло, и единственное, в чем его можно было упрекнуть, так это в том, что он влюбился.

Астрид Хекне была первой, с кем прощались в новой церкви, а Йеганс Хекне стал первым, кого в ней крестили. Возница уехал накануне вечером, и той зимой больше никто не пересекал озеро Лёснес на санях. Кормилица осталась. Это была пышущая здоровьем особа из Халдена. Кай Швейгорд велел горничной Брессум давать ей есть, сколько та захочет, и разместил их с Йегансом в хорошей спальне. Сразу по приезде он сам сходил на хутор Хекне и сообщил родным Астрид, что им предстоит похоронить дочь и крестить внука. Через несколько часов оттуда прислали гонца с известием, что родители Астрид против того, чтобы ребенка нарекли Йегансом, но Кай Швейгорд сказал, что такова была воля Астрид и Герхарда Шёнауэра, а значит, спорить тут не о чем.

Собственно говоря, Кай должен был только подтвердить крещение, но он разбудил кормилицу в пять утра; они пошли в церковь, где над мальчиком полностью совершили обряд крещения. Швейгорд также отслужил небольшую церемонию для невыжившего брата. За Эдгара он молился по-норвежски и по-немецки, доступными ему словами выразив печаль в связи с тем, что никто уже не узнает, как могла бы сложиться жизнь этого ребенка.

На следующий день Каю Швейгорду кусок в горло не лез.

Он похоронил Астрид на солнечном местечке возле новой церкви, прямо под скатом крыши, ронявшей капель, так что могилу питала вода, омывшая купол церкви, и согласно поверью, о котором она как-то рассказала ему, такая вода становилась святой. Произнося прощальное слово, Кай Швейгорд с трудом мог отделить себя как человека от себя как представителя церкви.

– Многим из нас будет недоставать Астрид Хекне, – начал он. – Бесконечно недоставать.

Он говорил о ней и о Герхарде Шёнауэре, о том, как прекрасно, когда двое любят друг друга, и ни единого раза не упомянул ни Бога, ни Христа, но повествовал о мужестве, выдержке и силе воли, а под конец собрался с силами и сказал:

– Астрид Хекне не первая и не последняя из умерших в родах. Она отправилась в Кристианию, веря, что врачи спасут ее и детей, которых она носила, но так далеко наш мир еще не продвинулся. За каждым крохотным шажком вперед, который делается человечеством, кто-то из людей не поспевает. Кому-то выпадает на долю разделить их участь; на этот раз это выпало на долю Астрид Хекне.

Его голос сорвался, и рыдание вернулось от стен эхом. Его взгляд упал на ее гроб, и он втянул в себя свежий лесной запах деревянной церкви, страшась того, что новые колокола не смогут звонить достаточно громко, чтобы заглушать скорбь.

Восход солнца

Кай Швейгорд так и не попросил прощения за богохульство у тела Астрид Хекне. Он не стал ни главой епархии, ни епископом и отклонял все предложения о продвижении по службе. Зато он стал лучшим приходским священником из всех, что служили в Бутангене. Всю неделю напролет он трудился с восхода до заката, и редко случалось, чтобы сельчане, проходя поздно ночью мимо церковной усадьбы, не увидели света в кабинете пастора. Службы, подготовку к конфирмации, похороны и венчания он проводил в сдержанной и бесстрастной манере, скорее как управляющий, чем как проповедник. Все, что касалось жизни Бутангена, он отражал в церковных книгах строчку за строчкой. Из чернильницы он черпал и слова скорби, и слова радости; с его пера на бумагу переходили рождения, венчания и уход в мир иной. В Боге он все в большей степени видел ненавязчивого работодателя, с которым у него заключено двустороннее соглашение о том, чтобы он жил долго и продолжал служение без вмешательства со стороны. С Господом они сошлись в решении, что снова переговорят через сорок лет, и Швейгорд обещал испросить у Господа прощения, если окажется, что в смерти Астрид Хекне имелся смысл.

Следующим летом он заказал у двух плотников гребную лодку из крепкой еловой древесины, обшитую внакрой. Ее спустили в озеро Лёснес. Сельчане стали величать ее просто пасторской лодкой, и она стояла там с веслами наготове, причем Кай был уверен, что никто не воспользуется ею без спроса.

Он начал в одиночку ловить рыбу дорожкой, надолго выходя на своей лодке в озеро. Пребывая на природе, он находил в ней больше знаков единения с человеком, больший смысл, чем очерчено в Библии.

Деятельностью школьного учителя он остался недоволен, поэтому сам основал воскресную школу, в которой к Библии почти не обращались. Он учил детей правописанию, мировой истории, географии и иностранным языкам, а если его спрашивали, зачем он это делает, то отвечал, что, когда Бутанген станет частью большого мира, вполне возможно, что языком этого мира для него будет немецкий или английский.

Он тщательно отслеживал рождение мальчиков, чтобы узнать, не подрастают ли где-то сплошняки, но больше пяти подряд ни разу не родились, а после пятого на свет появилась девочка. Однажды летом он прослышал, что на другом берегу озера Лёснес поставили палатку шестеро молодых людей из инженерного училища в Германии; они на несколько дней одолжили лодку для рыбалки, но люди видели, что они ищут лотом что-то на глубине. Швейгорд переплыл озеро, собираясь побеседовать с ними, но палатки уже не обнаружил, а на следующее лето чужаки не появились.

* * *

Йеганс Хекне пошел шести месяцев отроду. И уже не останавливался. Шел и шел вперед, не разбирая дороги, словно искал кого-то, и было ему невдомек, что сам он таким образом отдалялся от других людей. Его часто находили в зарослях карликовых берез на склонах выше хутора Хекне. Иногда он взбирался на каменную изгородь, шедшую вдоль самого края обрыва, и, бывало, у Эморта уходило столько времени на поиски мальчугана, что он не успевал выполнить свою работу на хуторе.

Кормилицу через два дня отослали домой; Кай Швейгорд заплатил ей как за целый месяц и обещал помогать деньгами, сколько потребуется. Больше он ничего сделать не мог, ведь по закону опекать ребенка должна была семья Хекне. По большей части за Йегансом ходила приживалка, которую взяли на место Клары Миттинг. Вскармливали малыша парным козьим молоком. Поначалу женщина окунала тряпочку в молоко, а потом выжимала ее в рот младенцу; позже он научился сам сосать лоскут. Довольно скоро он стал сам, сидя на полу, обмакивать тряпочку в молоко. Эморт хотел брать молоко от одной и той же козы, пока ребенок не сможет есть прикорм, но, почему у него возникло такое желание, объяснить не мог; сам же он был так завален работой, что ему не удавалось проследить, молоко которой из коз давали мальчику.

Когда Йеганс подрос, приживалка перестала с ним справляться; своей необузданностью он напоминал Астрид. Когда ему исполнилось два года, его отправили к Адольфу и Ингеборге в Халлфарелиа, за что им платили половиной туши свиньи два раза в год, давали шерсть на вязание одежды да еще деньги на одну пару обуви раз в два года.

В день, когда мальчугану исполнилось три, в Халлфарелиа постучался Кай Швейгорд. Открыв пастору, хозяева увидели, что он принес небольшой чемоданчик, продолговатый кожаный футляр и старую холстинную сумку. Кивнув Адольфу с Ингеборге, пастор попросил оставить его с ребенком наедине. Уходя, он забрал с собой и всю свою поклажу, но рассказал, что вещи, принадлежавшие отцу и матери малыша, будут храниться в пасторской усадьбе до тех пор, пока он не подрастет.

У Адольфа была старая лайка по кличке Пелька, и она повсюду следовала за Йегансом. Следующей зимой Адольф смастерил для мальчика пару лыж. Сделал он их по старинке: длинную лыжу, чтобы скользить, и короткую, чтобы отталкиваться. Эту вторую, которую он называл «друголыжа», он обернул в оленью шкуру ворсом наоборот.

Йеганс встал на лыжи. К середине зимы снегу намело столько, что Пелька могла передвигаться только скачками и так выматывалась, что в конце концов Ингеборга стала в тихую погоду лыжи припрятывать, а доставать только в снегопад. Тогда вечером они могли найти Йеганса по следам. Когда он научился говорить, то чуть ли не первыми его словами были огонь, деревья, снег, собаки и ножи. Так он и рос в Халлфарелиа, не задумываясь о том, где его мать или отец.

* * *

Летом того года, когда Йегансу исполнилось шесть, он заболел. Его обметало сыпью, поднялась температура, он слег и бормотал что-то неразборчивое. Ингеборга боялась, что он не выживет. С этим известием Адольф отправился в Хекне, а там услышал, что все тамошние ребятишки переболели этим или чем-то похожим и выздоровели. Тогда Адольф отвез Йеганса в пасторскую усадьбу, посоветоваться с Каем Швейгордом. Они знали, что если послать за доктором, то целый день уйдет у гонца на дорогу туда и еще один день, чтобы доктор добрался сюда, да и то если повезет и не окажется, что он уехал куда-нибудь к другому больному. Чтобы не мучить ребенка, Кай Швейгорд попросил управляющего с повозкой объехать озеро и ждать их на другой стороне, а сам перевез Йеганса в пасторской лодке на веслах.

До Волебрюа они добрались поздно вечером, и доктор нашел, что у Йеганса болезнь, которую в деревне называют «обмет», но в его ученых книгах она упомянута как корь; однако, как ее ни называй, она опасна. Лекарства от нее нет, остается только ждать и надеяться, чтобы ребенок с сыпью выжил пять дней.

Дело было в пятницу, и воскресная служба не состоялась. Пастор и Йеганс остановились в пансионе; еду им оставляли под дверью, чтобы не разносить заразу. На седьмой день сыпь начала сходить. По прошествии недели они отправились домой, и Йеганс прожил несколько дней в пасторской усадьбе. Его устроили в той же комнатке, где в свое время поместили его родителей, и старшая горничная Брессум поила его теплым молоком и кормила мелкими кусочками жирной грудинки, а потом ставила сковородку на печку в этой же комнате, подбирала горбушкой хлеба жир и скармливала больному до последней капли.

Через несколько дней Йеганс уже играл в яблоневом саду, но прежняя пружинистая выносливость, которой он отличался в Халлфарелиа, к нему пока не вернулась. Адольф и Ингеборга приехали его навестить; договорились, что он вернется к ним в ближайшее воскресенье после церковной службы. Потом Кай Швейгорд отвел Адольфа в сторону, чтобы поговорить о будущем мальчика.

Ближе к вечеру Кай предложил Йегансу выйти в озеро Лёснес в пасторской лодке половить форель на блесну. Удочка, которую он взял для этого, была изготовлена для лова дорожкой на озере Мьёса: полтора метра длиной, негнущаяся, словно дуло ружья. Кай предполагал, что мальчику с ней не справиться, но Йеганс сосредоточился и сообразил, что нужно делать. Он выпустил леску из огромной катушки, и они поплыли. Кай Швейгорд забеспокоился – уж слишком ребенок был молчалив.

– Ты у меня не разболелся? Может, вернемся?

Йеганс покачал головой.

– Тут что-то есть, – сказал он, глядя в воду.

Кай Швейгорд объяснил, что это, наверное, блесна задела дно; что таким способом они поймают либо большую рыбину, либо ничего, а теперь они поплывут на глубокое место, где водится самая крупная форель.

– А как узнать, что рыба клюнула? – спросил Йеганс.

– Леску дернет.

– А сильно?

– Еще как. Если на крючок попадется форель, сразу заметишь. Я тебя уверяю. Невозможно не заметить.

Они снова замолчали. Кай Швейгорд сидел и смотрел на Йеганса Хекне. Тот делал все так, как ему говорили, но сам не стремился поделиться тем, о чем думает или чего хочет. Он походил на личинку бабочки, которая обретет яркие краски, когда наступит ее время.

Кай Швейгорд нарушил тишину, кашлянув:

– А у тебя дома есть карандаши и бумага?

– Есть один карандаш, – сказал Йеганс и показал мизинец: – Во какой.

– Я тебе привезу новый. И бумагу. Попробуй научиться рисовать.

– Зачем мне рисовать?

– Дети должны пробовать себя в разных занятиях. Чтобы понять, к чему их тянет. Я уверен, у тебя обнаружится талант к рисованию. Если хочешь, можешь попробовать, когда мы вернемся в усадьбу, я тебя пущу в свой кабинет.

– Ладно.

– Я договорился с Адольфом. Когда тебе исполнится семь лет, можешь на выходные приезжать в усадьбу. Сначала научимся читать и красиво писать. Потом считать, а со временем попробуем разговаривать на языках людей из других стран.

– Каких стран?

– Англии и Германии. Но не сразу обеих, а по отдельности. А в будние дни тебя будут учить работе на хуторе.

Мальчик переложил удочку в другую руку и облокотил ее о планширь.

– Ты не замерз? – спросил Кай Швейгорд.

– Я сейчас не хочу больше рыбачить, – сказал Йеганс.

Кай Швейгорд, выбрав весла, взял удочку и подмотал леску. Приняв удочку из рук Кая, мальчик положил ее на дно лодки, а сам подвинулся назад, приблизившись к Каю вплотную. Тот обхватил руки ребенка своими, чтобы согреть. Потянувшись за рюкзаком, он сказал, что пора подкрепиться шоколадом, купленным у лавочника в Волебрюа.

– Тебе нельзя простужаться, Йеганс. Ты только что переболел.

– Да. Укрой меня дорожным пледом, пожалуйста.

– Что ты сказал?

– Я сказал «да».

– После этого. Что ты после сказал?

– Да ничего.

Кай Швейгорд сидел, не шевелясь. Рюкзак всю дорогу оставался крепко затянутым шнуром. Прежде чем отправиться на рыбалку, Кай по какому-то наитию положил в рюкзак дорожный плед, пролежавший до этого несколько лет в шкафу. За эти годы Кай ни разу об этом пледе не упоминал. Расправив клетчатое покрывало, он закутал в него Йеганса, а потом сложил руки на его плечах, на манер перевязи. Достал бутыль с густым черничным соком и налил чашку. Мальчик выпил сок до дна, и они какое-то время сидели в лодке, глядя в одну сторону, а потом Йеганс откинулся назад и заснул, а Кай Швейгорд обхватил его руками и так и сидел, разглядывая отражавшиеся в воде озера картины.

Проснувшись, мальчик захотел продолжить рыбалку. Они развернули лодку, выбросили блесну и поплыли. Вскоре удилище задергалось, и Кай Швейгорд дал Йегансу выбрать леску, сам же стоял наготове, чтобы втянуть добычу через планширь. Размером рыбина оказалась как рука мальчика от кончиков пальцев до локтя. Она была темно-коричневой в красную крапинку и билась так сильно, что вся лодка ходила ходуном. Кай спросил Йеганса, не хочет ли он сам добить рыбу, но мальчик ответил, что пусть лучше Кай покажет ему, как это делается. Швейгорд взял в руки небольшой молоток с полированным закругленным бойком и пристукнул форель одним ударом между глаз. Когда Йеганс подрастет, Кай расскажет ему, что англичане называют этот инструмент priest, что означает «пастор», поскольку пастору часто приходится видеть умирающих. Сам же Кай не видит оснований называть этот инструмент иначе как просто молотком, но ему кажется, лишать прекрасную форель жизни лучше таким способом, чем ножом, – никакой крови.

Они долго любовались рыбиной. Йеганс разглядел все красные пятнышки на ее боках. Кай Швейгорд сказал, что их можно будет сосчитать, если они вечером сядут поучиться числам. Мальчик сидел и поливал рыбу водой, зачерпывая ее со дна лодки, чтобы форель оставалась такой же блестящей, какой была живой. Потом они снова наживили блесну, и взгляд Йеганса заметался от снулой форели к наживке, которая поблескивала на кончике лески, мальчик явно ждал чего-то еще. Кай Швейгорд спросил, кем он мечтает стать, когда вырастет.

– Охотником, как Адольф.

– А…

– И рыболовом, как ты.

– Понятно. А ты не хочешь выбраться в мир, посмотреть, что там есть?

– Нет, не хочу. Я буду сновать близе́нько.

Кай Швейгорд поднял весла.

– Где ты такое слышал? «Сновать близе́нько».

– Мама так говорила, – сказал Йеганс, не отводя взгляда от поверхности воды.

– Твоя мама? Когда же?

– В комнате, где я спал.

Кай Швейгорд не двигался, пока с весел не перестала капать вода. Лодка потеряла скорость, и Йеганс обернулся посмотреть, в чем дело. Они взглянули друг на друга, а потом на леску, которая уходила в воду под все более крутым углом по мере того, как грузило все глубже погружалось в пучину озера Лёснес.

* * *

В ту же ночь, когда Йеганс отправился домой, Кай Швейгорд проснулся с ощущением, что в спальне кто-то есть, но ему не было страшно, он знал: ему не нужно ни от чего защищаться. Ночь выдалась безлунная, и в комнате было темно. Он сел в постели и собирался чиркнуть спичкой, но вдруг понял, что не желает знать, что́ скрывает тьма. Жить, веря в то, что прячется в темноте, было и чище, и глубже; его восприятие обострилось. Он улавливал легчайшие колебания воздуха, едва заметные изменения температуры – все то, что сопровождает движения человека: родное дыхание, тихие шаги босых ног.

Он позвал ее по имени.

Шаги затихли, но он услышал слабый шорох легких одежд. Осознавая сокровенность ожидания, он стащил с себя ночную сорочку и кожей ощутил тепло дыхания и прикосновение тела.

Когда он проснулся, ее не было, но он испытывал удовлетворение и отвагу и уже с нетерпением ждал следующей ночи.

Он зажег парафиновую лампу, оделся и пошел к себе в кабинет. На протяжении недели он карандашом оставлял в журнале черновые заметки, чтобы затем перенести их в церковные книги как можно более красивым почерком. Теперь он подкрутил фитиль лампы и снял с крюка на стене, под распятием, ключ от письменного стола. Пошарил ладонью в верхнем правом ящике, где у него хранилась церковная книга. Но сверху на ней лежало что-то незнакомое; пальцы нащупали небольшую латунную шкатулку, обычно лежавшую в самом дальнем углу ящика. Там хранилось обручальное кольцо, купленное им в то исполненное надежд лето.

Он осторожно открыл шкатулку. Кольца в ней не было.

Оставив шкатулку открытой, Кай Швейгорд встал и наконец улыбнулся.

* * *

Еще не рассвело, когда он спустился к озеру, сел в лодку и оттолкнулся от берега. Греб в темноте наугад, не сверяясь со створами, чувствуя лишь легкое покачивание лодки и слыша одни только всплески весел.

Втянув весла в лодку, он откинулся на спину. Тело продолжало ощущать это колеблющееся, эластичное ничто, каким представала вода в этой кромешной тьме. Черная вода под черным небом, заполненным черным воздухом. Хотелось дышать и дышать им. Никаких расстояний не существовало; Швейгорд соприкасался со всем сущим.

Он лежал так до восхода солнца, пока не увидел, где именно на озере Лёснес оказался. Ночь уступала место дню, над водой поднимался, окутывая его, серый туман. Вскоре солнце разогнало туман, и из него выступили расположившиеся на берегах озера Бутангенские хутора. По воде пробежала легкая рябь, Швейгорд почувствовал, как солнце согревает одежду, волосы, лицо и руки, согревая и всех тех людей, которые ему не были сейчас видны, и умерших тоже.

* * *

Читатели, знакомые с местностью, где расположены хутора Векком, Трумснес и Брекком, а может, и с плоскогорьем Довре, найдут в вводной части много известного им о сестрах и о церковных колоколах, поскольку в основу этой части положены местные предания, записанные Иваром Клейвеном и другими энтузиастами. Те же читатели обратят внимание на то, что многие из упомянутых в книге фамилий встречаются в Гудбрандсдале, особенно на старых хуторах в Фованге. Совпадения с действительностью случайны или безобидны. Описания на странице 9 вдохновлены статьей Ханса Онрюда 1900 г., а книги Гуннара Бугге, Петера Анкера и Хокона Кристи послужили важным источником для описания истории церкви. За помощь в работе над книгой я приношу искреннюю благодарность Ларсу Сместадмуэну, Перу Бёр-Далю, Эвену Ховдхаугену, Инге Аспхоуг, Уле Кристиану Бундену, работникам литейной мастерской «Ульсен Науэн», доктору Симоне Фуггер фон дер Фер, Уле Вестаду, Эве Авхьерн, Ансгару Сельстё, Ингебьёрг Эверосен, Асбьёрну Фретхейму, Леви Хенриксену, Гюри Русте, шиномонтажной мастерской Эльверума, Тиро, Карлосу Соэге и Арвиду Нордквисту, Гудрун Хебель, Оддвару Аурстаду и всем сотрудникам издательства «Гюльдендал», и, разумеется, Ранди Миттинг, и, как обычно, Туве, Хедвиг и Сельме. Кроме того, огромное спасибо многочисленным великодушным помощникам, имена которых не названы, но которые сами знают, кого я имею в виду.

Примечания

1

Перевод А. В. Кривцовой.

2

Неуступчиво, брюзгливо (нем.).

3

Очень хорошо, прекрасно, добро (нем.).

4

Поцелуй (нем.).

Content

Ларс Миттинг
Сестрины колокола

Повесть первая. Внутренние территории

Две девочки в одной коже

Деревянная церковь

Серебряный звон

Утлая лодчонка в бурном море

План

Тайна детей гор

Церковные колокола будут звонить, как звонили

Божий перст указал на Норвегию

Своя зимняя птица

Рассыпавшиеся в прах столетия

Слово с подковыркой

Пропавший змей

Однажды принесли волка

Две белки, и больше ничего

Норвежские благовония

Мидтстрандская невеста

Благая весть

Свадебный подарок

Просто заблуждение

Поминальная служба не по канону

Дары Латакии

Пятно на стене амбара

Рыбалка без наживки

Наживка для форели

Дрезденские газовые фонари

В вашу честь звонницы не возведут

Сын артиллерийского офицера

Клянусь на Майеровском «компаньоне»

Сорок лисьих шкур за верную жену

Вот и первая зеленая почка

Вратный змей

Враги опаснее, чем он сам

Слово с большой буквы «К»

Кончиком карандаша

Хитросплетения страстей

От удара и от болезни

Больше ничего не остается

Гроб сестер Хекне

Новое поручение

Что поделаешь

Уходит любовь

Повесть вторая. Падение

Еще церковь, но больше не храм

Под парусиной ее собственное имя

«Как все быстро меняется»

Поперечина

Миновало четыре студеных месяца

Астрид-кирхе

Для гостей Бутангена

Бескровные месяцы

Тридцать человек в меховых полушубках

В серой ледяной каше

Сравнительно легкая смерть

Конверты в Песне песней

Собирайся в Дрезден

Сплошняки

Архитектор среди архитекторов

Кесарево сечение

Овца легше не родит

Прогулка

Отзвук старой бронзы

Дом поникших голов

Повесть третья. Кому-то на долю выпадает быть этими людьми

Ты снуешь широ́ко

Муравьи да мушки, вот кто мы такие

Восход солнца

Примечания