Калья Рид

Мое безумие

© Бушуев А., перевод на русский язык, 2021

© Бушуева Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Пролог

Уэсли

Октябрь 2014 года

Любовь хранит так много секретов.

Как она нагрянет.

Когда нападет.

Где это будет.

Мы ее игрушки, мы бродим по этому миру, не зная, что в любой момент она нанесет удар.

Даже не пытайтесь подготовиться к нему. Боретесь вы с ней или идете в ее объятья добровольно, любовь опутает вас, и когда это произойдет, вы больше никогда не будете свободны.

Я посмотрел на вентилятор, лопасти которого медленно вращались надо мной. Пора собираться на работу. Я это знал. Но мой разум упорно отправлял меня в путешествие по дороге памяти. Я отказываюсь погружаться в прошлое, отказываюсь обернуться назад, хотя и знаю, что поступаю глупо. Хотя моя кровать была пуста, я видел образ моей жены.

Натянув одеяло по самые плечи, она сладко спала. Кончики ресниц касались ее скул. Одна рука лежала на лбу, другая свешивалась с края кровати.

В тот момент, когда я встретил Викторию, я должен был понять: я обречен. Я должен был это заметить. Должен был почувствовать порыв ветра на шее и мурашки на коже.

Но я не почувствовал.

И поэтому я упал.

И упал больно.

Можно сказать, наша любовь была нереальной.

Буквально все в Виктории было загадочным и все же зачаровывало меня. Ее улыбки говорили о потаенных мечтах, губы обещали в будущем только хорошее. В одной своей ладони она держала свои секреты, в другой – мечты. И взглядом призывала меня выбрать что-то одно.

Проигнорировав и то и другое, я предпочел завоевать ее сердце.

Потом она стала моей женой.

Сбросив одеяло, я встал с кровати и подошел к окну. Рывком открыл жалюзи. Облака закрывали солнце. Опустился густой туман и накрыл все вокруг белесой пеленой. Скрестив руки на груди, я подумал, что туман очень похож на мою жену. Она обволокла меня собой, спрятав все так, чтобы я ничего не видел. Я тянулся к ней, но она была той осязаемой вещью, до которой я не мог дотянуться.

Птиц не было слышно. Ни хлопка входной двери, ни урчания автомобильного мотора. Мир молчал, затаив один большой коллективный вздох, ожидая, чем закончим мы с Викторией.

Я заставил себя отойти от окна и продолжил свой обычный распорядок дня. Я принял душ. Побрился. Оделся.

Будь Виктория здесь, она бы все еще спала.

Я взглянул на часы. Было так много всего, что я хотел ей сказать. Но наше время истекло.

На моем телефоне высветилась сегодняшняя дата. Я ощутил во рту горечь. Руки забегали по клавиатуре, я написал ей короткое электронное сообщение. Я никогда не хотел, чтобы дело дошло до этого. Но Виктория не оставила мне выбора.

Прежде чем я успел передумать, я нажал на «ОТПРАВИТЬ», зная, что при самом большом желании никогда не смогу отменить это решение.

Подойдя к двери, я взял сумку. Моя взгляд упал на пустую кровать, и я на секунду задержался. Я был по-прежнему зациклен на ней. Мне казалось неправильным, почти преступным, что Виктории там не было.

Будь она там, я бы наклонился и поцеловал ее в лоб. Я бы сказал, что люблю ее и что мне пора идти. Она бы ничего не ответила, но ее плечи бы напряглись, и я бы понял, что она меня слышит.

А потом я вышел бы из комнаты. В дверном проеме я оглянулся бы через плечо и напоследок бросил взгляд на ее тело, зная, что никогда не пойму свою жену и то, как работает ее разум.

1

Ноябрь 2015 года

– Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять.

Я резко поворачиваюсь и, продолжая считать шаги, иду в другой конец комнаты. Мои ноги начинают болеть. Обычно я здесь не ношу каблуки. Точнее, никогда. Но ради него я их надену.

Он скоро будет здесь. Он приходит почти каждый вечер, но этот вечер отличается от других тем, что я полна решимости заставить его помочь мне.

Я начала готовиться полчаса назад. Я надела мое любимое платье. Простое черное платье в обтяжку. Оно и его любимое. Я расчесывала волосы до тех пор, пока каштановые пряди не легли идеально мне на плечи. Я подкрасила губы. Брызнула духами на оба запястья.

Я привела в порядок свою комнату, разгладила края простого белого покрывала. Сложила одно из одеял Эвелин и накинула его на спинку кресла-качалки в углу.

Я на пару мгновений прекратила расхаживать по комнате и заглянула в колыбельку. На меня смотрят огромные голубые глаза Эвелин. Она радостно гулит и быстро перебирает ножками. Глядя на нее, я улыбаюсь искренней, естественной и чистой улыбкой. В моей жизни все как будто окутано туманом, разобраться в ней невозможно, но это не касается Эвелин.

Очень нежно я ласкаю ее щечку и убираю со лба прядки светло-каштановых волос.

– Я вытащу нас отсюда. Договорились?

Она широко улыбается, как будто понимает, что я говорю. Я накрываю ее маленькое тельце одеялом и целую в лобик. Еще несколько минут, и она уснет столь же быстро, как гаснет выключенный свет.

Кто-то громко стучит в дверь. Та со скрипом открывается, и входит Кейт, медсестра ночного дежурства. Ей за тридцать. Ее волосы всегда собраны в хвост. Лицо без всякой косметики. Она мать троих детей. Каждый раз, когда я вижу ее, вид у нее рассеянный и скучающий. Как будто Фэйрфакс уже сидит у нее в печенках.

Но Кейт не так уж и плоха. В этом месте есть медсестры и похуже ее.

– Выключи свет, – громко говорит она.

Эвелин приоткрывает глаза. Я бросаю на Кейт испепеляющий взгляд.

– Куда ты так принарядилась? – спрашивает она.

– Просто так.

Кейт прищуривается.

– Ладно. Без разницы. Я паршиво себя чувствую, и у меня дома болеет ребенок. Можешь развлекаться хоть всю ночь, мне все равно.

– Если вам нездоровится, зачем было выходить на работу? Вы можете заразить мою дочь, – говорю я.

Она вздыхает.

– Мы бы этого не хотели, не так ли? – Кейт протягивает пластиковый стаканчик с разноцветными таблетками. – Вот, держи.

Не говоря ни слова, я беру стаканчик и бросаю таблетки в рот. Потом послушно открываю его и высовываю язык. Она почти не смотрит. Она берет у меня чашку и швыряет ее в ванную.

– Тебе следует лечь в постель, – уходя, бросает она через плечо, причем довольно громко.

Воспользовавшись моментом, я выплевываю таблетки. Я перестала глотать их месяц назад. Все три года, что я здесь, я всегда принимала эти таблетки.

Я ни разу не усомнилась в их пользе. Они делали свое дело. Благодаря им я блаженно не осознавала окружающий меня мир. Они подавляли все вопросы, что крутились в разных уголках моей головы. Благодаря им все дни сливались в одну сплошную неразличимую череду.

Но в последнее время вопросы звучали все громче. Так громко, что заблокировать их не могли даже таблетки. Вскоре мое тело сделалось вялым, а движения механическими, как у робота. И все это время в моей голове шла нескончаемая война.

Поэтому я перестала принимать таблетки, думая, что вопросы просто исчезнут. Но от этого стало только хуже. Теперь вопросы сопровождают короткие вспышки воспоминаний. Я понимаю, что в моей жизни так много всего, чего я не помню.

Нет, я помню некоторые моменты, но в основном из детства. Семья. Подростковые годы. Колледж. Вручение диплома. Моя первая работа в качестве медсестры.

Но когда я стала Викторией Донован – тут полный пробел. Вокруг этой части моей жизни возведена высокая стена, и я не знаю, как ее обойти.

И я думаю… нет, я точно знаю: единственный человек в мире, который может мне помочь, это он.

– Ты слышишь меня? – Кейт снова появляется у моей двери. – Тебе нужно готовиться ко сну.

– Я не могу. У меня…

– Знаю. У тебя свидание, – вмешивается Кейт. – Бла, бла, бла. Я проверю тебя через час.

Вероятность того, что она сдержит обещание, невелика, но я киваю и улыбаюсь, чтобы она поскорее вышла из комнаты.

Но как только она уходит, я окликаю ее.

– Кейт? – Она оборачивается. – В следующий раз, когда ты войдешь, ты можешь не шуметь? Я пытаюсь уложить дочь спать.

Кейт закатывает глаза.

– Конечно, Виктория.

Как только за ней закрывается дверь, я отодвигаю от стены кровать и заталкиваю таблетки в маленькую дырочку в стене. Она не больше кончика ластика. Я обнаружила эту дырку случайно, когда уронила за кровать лист бумаги. Я не раз задавалась вопросом, как она там появилась. Мне нравится думать, что какой-то другой пациент выковырял ее и делал то же самое, что и я.

Я сижу на самом краю кровати, постукивая каблуками по линолеуму. Часы на стене медленно тикают, как будто в насмешку надо мной, дразня временем, которое я теряю.

Он будет здесь в любую секунду. Конечно, будет. Я снова и снова напоминаю себе, что должна стоять на своем и не уступать его словам. Если следовать этим двум правилам, он не сможет меня соблазнить. И это при том, что, когда он рядом, я превращаюсь в провод под напряжением.

По коже пробегает ток.

Сердце готово выскочить из груди.

Но не все его визиты приятны. Иногда он приоткрывает темную сторону своего сердца и терзает меня многозначительной усмешкой и загадочными словами.

Проще говоря, он – дурная привычка, от которой я никак не могу избавиться. Зависимость, которой, по мнению окружающих, не существует.

«Ваш муж мертв…» – приходят мне в голову слова врача.

Я обнимаю живот и сгибаюсь, заставляя себя глубоко дышать.

Они все ошибаются.

Он не мертв. Это ложь.

Он настолько реален, насколько это возможно. Моя реакция – тому доказательство. Но здесь мне никто не верит. Неважно, сколько раз я говорю им это.

Я резко встаю и начинаю расхаживать по комнате. Мои каблуки стучат по полу. Я считаю свои шаги. Досчитав до двадцати пяти, я начинаю счет сначала.

Мои веки становятся тяжелыми.

Он скоро будет здесь, и тогда я получу доказательства. Одна из медсестер поймает его, и они отпустят меня.

Потому что тогда они увидят, что я не сумасшедшая.

Верно ведь?

Я устраиваюсь на кровати и как одержимая смотрю на часы. Время идет.

10:45

10:46

10:47

Мои веки начинают слипаться. Я то засыпаю, то просыпаюсь вновь, пока, наконец, усталость не берет надо мной верх.

Дверь тихо открывается.

Я поднимаю голову и вижу, как он входит в мою комнату. Я медленно улыбаюсь. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, несколько часов.

Может, несколько минут.

В данный момент важно лишь то, что он здесь. Куда бы он ни вошел, он везде чувствует себя хозяином. Половина усмешки, которая как будто прилипла к его лицу, говорит о том, что он знает, какое влияние оказывает на людей.

Я встаю и смотрю на него. Мои руки теребят подол платья.

Он ничуть не изменился, и я уверена, что он никогда не изменится. Его светлые волосы коротко подстрижены, лицо свежевыбрито. А эти строгие карие глаза!

Хотя свет в комнате выключен, жалюзи открыты, пропуская внутрь полосы серебряного света. Они ложатся ему на лицо, делая его похожим на привидение.

Если бы не морщинки возле глаз, я бы подумала, что он не подвержен времени. Он всегда одет одинаково: белая футболка, джинсы и коричневый пиджак. И неважно, холодно или жарко. Его наряд никогда не меняется.

– Ты скучала по мне, Виктория?

Мои воспоминания то приходят, то уходят, но его голос, его внешность я не в силах забыть. За моими веками возникают яркие картины. Туман слегка рассеивается. Я думаю, что увижу правду, но сцена превращается в старый диафильм. Он мерцает. Мой разум напрягается, пытаясь удержать воспоминание. Появляются черные точки, они становятся все больше и больше, пока не остается ничего, кроме темноты.

Он вновь задает свой вопрос. Но на этот раз в его словах сквозит нетерпение.

Я не спешу с ответом. Какую бы реакцию он ни вызвал у меня, мое сердце и разум всегда будут воевать друг с другом. В одну секунду мне хочется обнять его, умоляя не уходить, а в следующую я борюсь с желанием как можно быстрее убежать от него.

– Да, – наконец отвечаю я.

Я моргаю. Он стоит прямо передо мной. Я застыла в неподвижности. Он так близко, что я чувствую запах его одеколона. Мне хочется уткнуться лицом в его шею, но я останавливаю себя.

– Я тоже скучал по тебе, – говорит он.

Его пальцы скользят по моим рукам и сжимают мне запястья. Одним рывком он заставляет меня подняться с кровати. Его рука обвивает мою шею. Он притягивает меня к себе.

Воздух вокруг нас начинает дрожать. Он притягивает мою голову ближе. Наши губы в паре дюймов друг от друга, и я знаю, что должна решиться: сейчас или никогда. Для того, что я собираюсь сказать, нет ни одной хорошей преамбулы.

– Я ухожу из Фэйрфакса, – выпаливаю я.

Его рука на моем затылке едва заметно напрягается.

Подобное известие должно приносить воодушевление и радость. В Уэсе я не замечаю ни того, ни другого. Он просто улыбается своей самоуверенной улыбкой, как будто знает то, чего не знаю я.

– Почему ты хочешь уйти? Это место – твой дом.

– Уже нет. – Положив обе ладони ему на грудь, я осторожно отстраняюсь. – Они должны тебя увидеть. Им нужно знать, что ты жив. Ты должен мне помочь.

Я смотрю на свои руки и вижу, что они сжаты в кулаки и крепко держат его за рубашку.

Уэс разжимает мои пальцы и отводит мои руки в стороны.

– Я ничем не могу тебе помочь.

– Неправда, можешь. – Мое сердце бухает гулко, как барабан.

Я преодолела первое препятствие. Я не могу сдаться сейчас.

– Я знаю, что ты можешь. Нам с Эвелин здесь не место.

Уэс даже не смотрит в ее сторону. Он сжимает губы и потирает затылок.

– Ты действительно веришь, что если врачи увидят меня, то они тебя отпустят?

– Это подтвердит, что я не лгу.

– Виктория, ты сама довела себя до того, что попала сюда.

– Нет… – Я резко умолкаю. Мне хочется опровергнуть его слова, но, когда я копаюсь в воспоминаниях, я не могу найти дни, предшествовавшие Фэйрфаксу. Там нет ничего, кроме тьмы. Как всегда.

– Ты говорила это еще кому-нибудь? – резко спрашивает Уэс.

Я задумчиво смотрю на него.

– Нет.

– Хорошо. Они ничем тебе не помогут. – Его голос тверд, не оставляя места для споров.

– Тогда кто может? – шепчу я.

Он печально улыбается мне.

– Ни один человек. Никто.

Уэс знает, почему я здесь, у него есть ответы. Я вижу, как они пляшут в его глазах. Если я сумею заставить его слегка приоткрыться, то наверняка смогу уловить небольшую частичку своей правды.

Его руки обвивают мою талию.

– Просто оставайся здесь, – шепчет он мне, прижимаясь губами к моим волосам.

Он прикоснется к тебе, и ты все забудешь, шепчет мой разум. Держись.

Сначала я проявляю силу. Я держусь. Но один поцелуй превращается в два. Потом в три. А к четвертому я позабуду все, что помнила. Любые вопросы, которые я хотела задать ему, уносятся прочь все дальше и дальше. Вскоре я едва могу их различить вдали.

– Ты должен вытащить меня отсюда, – говорю я одними губами.

Он прижимает меня так крепко, что мне становится трудно дышать. Я падаю на кровать, и он тотчас следует за мной. Его тело вдавливает меня в матрас. Он впивается в меня поцелуем. Я пытаюсь все замедлить, но бесполезно. Он с такой силой кусает мою нижнюю губу, что та начинает кровоточить. На секунду я чувствую боль. Он отстраняется всего на дюйм и большим пальцем осторожно стирает кровь.

У меня пересыхает в горле. Его лицо надо мной начинает меняться.

Это медленная метаморфоза.

Его короткие золотистые волосы начинают темнеть у корней. Пряди становятся длиннее, пока не обвиваются вокруг моих пальцев.

Гладкая кожа заменяется черной щетиной, которая трет мне ладони. Очень медленно Уэс поднимает голову. Карие глаза тускнеют, как заходящее солнце, и становятся янтарными. Плечи распрямляются.

Его хватка ослабевает, его руки скользят по изгибам моего тела и останавливаются на талии. Не знаю, что тому причиной, но его прикосновения успокаивают меня, почти защищают. Он улыбается с таким видом, будто – попроси я его об этом – он положил бы к моим ногам весь мир. Я расслабляюсь.

Нет, нет, нет. Так нельзя. Я быстро моргаю, надеясь, что ко мне вновь вернется прежний Уэс. Но лицо не меняется. Мужчина, обнимающий меня, зловещ и опасен, как падший ангел.

– Что не так? – спрашивает он. Голос у него бархатистый и низкий. По моей коже пробегают мурашки. Я в полном изумлении смотрю на лицо незнакомца.

Я зажмуриваюсь и говорю себе, что это просто галлюцинация. Когда я открываю глаза, передо мной вновь лицо Уэса. Однако мое облегчение длится всего лишь мгновение. Я понятия не имею, что произошло только что.

Он хмурится.

– Ты вся дрожишь. В чем дело?

Я глубоко вздыхаю.

– Ни в чем.

Уэс скатывается с меня. Но наши тела разделяются всего на несколько секунд, потому что он тотчас вновь обнимает меня.

– Тебе нужно поспать.

Все, что я вижу – это янтарные глаза.

– Неправда.

– А ты попробуй.

Он переплетает свои пальцы с моими. В комнате воцаряется тишина, но я не могу успокоиться. Внутри меня поселяется отчаяние. Завтра я проснусь и снова буду здесь. И послезавтра. И так до тех пор, пока я с этим что-то не сделаю.

Но время неумолимо уходит. Я слышу вдали слабое тиканье часов. Они отсчитывают мгновения. И все же я понятия не имею, как сломать этот шаблон.

– Помоги мне выбраться отсюда. – Мой голос дрожит. – Пожалуйста.

Он откидывает мои волосы назад и мягко говорит:

– Я люблю тебя. Ты это знаешь. Но я ничем не могу тебе помочь.

«Но я ничем не могу тебе помочь…» Эти слова как будто режут мое сердце пополам. Если вы любите кого-то, разве его боль не должна быть вашей и наоборот? Разве вы не должны делать все, что в ваших силах, чтобы помочь любимому человеку?

Он убирает руку с моей талии, и я глубоко вздыхаю. Голоса начинаются как слабый шепот… я готовлюсь к тому, что вот-вот произойдет. Они превращаются в такие пронзительные крики, что я с трудом понимаю их смысл.

Все, что я слышу, это: «Я ничем не могу тебе помочь».

У меня начинает звенеть в ушах.

Я закрываю уши и зажмуриваюсь.

Матрас слегка опускается. Это он садится рядом. Моей спины касается холодный воздух.

– Останься, – шепчу я в подушку.

Он не отвечает. Я даже не поворачиваю головы. Зачем? Я знаю, что его уже нет.

Голоса становятся такими громкими, что у меня шумит в ушах. Они поднимают такой галдеж, будто пытаются выбраться из моей головы.

Я закрываю глаза. С моих губ срывается стон. До меня начинает доходить: в этом месте есть нечто такое, что делает людей бесполезными. Оно крадет вашу душу и вашу личность.

Я хочу сказать ему именно это, но когда оборачиваюсь, его уже нет.

Но он вернется. Он никогда не покидает меня надолго.

Вполне вероятно, что я схожу с ума. Но еще вероятнее то, что если только я не заставлю голоса замолчать, они сделаются громче и сожрут меня целиком.

При одной только мысли об этом меня охватывает паника и сковывает мое тело. Мои веки сами закрываются, голоса в моей голове усиливаются. Но есть один, который звучит громче других, пока практически не начинает орать на меня. Он прорезает барьер. Слова обволакивают мое сердце. Они делают свое дело, и я чувствую, как мой страх быстро рассеивается.

Я приоткрываю рот, и мои губы мягко шепчут в подушку: задержи дыхание и считай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется… задержи дыхание и сосчитай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется, задержи дыхание и сосчитай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется…

2

– Виктория…

Кто-то бесцеремонно трясет меня за плечо. Я резко открываю глаза и вижу перед собой пару холодных зеленых глаз. Элис, медсестра дневной смены, отдергивает руку, как будто я заразная.

– Пора просыпаться.

Из всех медсестер в Фэйрфаксе Элис хуже всех остальных. С самого первого дня она меня невзлюбила. Ей все безразлично, она бесчувственная, как полено. Как ее держат здесь вот уже столько лет, для меня загадка.

– Ты пропустила завтрак, – сообщает она едва ли не со злорадством.

Я мгновенно сажусь и стираю с глаз сон. Я еще ни разу не проспала. Ни разу. Я люблю встать и одеться до того, как медсестры начнут утренний обход.

– Вы не постучали мне в дверь.

Элис смотрит на меня с едва скрываемым отвращением.

– Я стучала. Но ты не ответила.

Я прищуриваюсь.

Врешь.

У Элис один тон – снисходительный – и три выражения лица: гнев, отвращение и презрение. Она враждебно относится к большинству пациентов, но, клянусь, она как будто задалась целью особенно унизить меня. Думаю, я самая безобидная здесь, но вы никогда так не подумаете, если судить по тем взглядам, которые она бросает в мою сторону.

Я не доверяю тебе, как будто шепчут ее тусклые зеленые глаза. Держись от меня подальше.

– Кроме того, – продолжает она, – ты здесь не первый день и должна знать, когда подают завтрак.

Мне суют под нос еще одну чашку. На этот раз нужно проглотить только одну таблетку, но Элис гораздо настырнее, чем Кейт. Она пристально смотрит мне в рот, поворачивая мое лицо влево и вправо, как будто я кукла.

Я уже готова подавиться таблеткой, когда она, наконец, отпускает меня. Ее взгляд на миг скользит к кроватке Эвелин.

– Одевайся. Я вернусь через несколько минут.

Она уходит, и я слышу, как она бормочет себе под нос:

– Это не место для ребенка.

Как только дверь захлопывается, я вскакиваю с кровати и прячу таблетку в тайнике. Затем оглядываю комнату, нет ли следов визита Уэса накануне вечером.

Я наряжалась специально для него. Я смотрю на свою пижаму и ловлю себя на том, что не помню, когда я успела переодеться. Я бегу к маленькому шкафу в углу. Мое платье висит на вешалке. Прямо под ним – мои туфли на каблуках.

Переодеваясь, я думаю о вчерашнем вечере. Все было слишком реально, чтобы быть сном. В этом нет никаких сомнений. Но у меня нет веских доказательств того, что это так.

Я иду в ванную и умываюсь. Затем поднимаю голову и смотрю на свое отражение. Думаю, мне не помешало бы скрыть темные круги под глазами жидкой пудрой и нанести на щеки немного румян.

Но я этого не делаю. Все это кажется мне мошенничеством, как будто я пытаюсь надеть чужую кожу. Как бы я ни старалась сделать это лицо своим, это мне никак не удается.

Я не знаю, что делает меня той, кто я есть.

Эвелин плачет. Я выхожу из ванной и заглядываю в ее кроватку.

Она плотно завернута в пеленки, но ее ручки сжаты в крошечные кулачки, и она потягивается. Просто удивительно, как такое крошечное существо способно так сильно на меня влиять. Одна ее улыбка, и у меня мгновенно поднимается настроение.

Ее улыбкой я могу любоваться часами.

Я быстро меняю подгузник и надеваю ей чистые ползунки. Закончив с этим, я пеленаю ее, хватаю со стола одну из бутылочек и сажусь в кресло-качалку. Я наблюдаю, как она ест, и тихонько напеваю ей детскую песенку. Она всегда смотрит на меня невероятно яркими голубыми глазами, в которых светятся интерес и доверие, и это самое главное в целом мире. Обожаю такие моменты. Ее маленькое тельце прижато к моему, и я слышу, как стучит ее крошечное сердечко. Меня это всегда успокаивает. Когда она насыщается, я кладу ее себе на плечо и легонько поглаживаю.

Через несколько секунд появляется Элис.

– Готова?

Нет, даже близко нет. Эвелин не отрыгнула. Ребенку нужно отрыгнуть, иначе его будут мучить газики. Но вместо того, чтобы это сказать, я прикусываю язык и нехотя встаю.

– Да.

Элис холодно смотрит на меня. Так, будто я какая-то мерзкая тварь.

– Раз ты проспала, тебе придется пропустить пребывание в комнате отдыха.

– Почему?

– Потому что тебе нужно к доктору.

Моя жизнь здесь течет по расписанию. И оно никогда не нарушается. Завтрак. Комната отдыха. Обед. Терапия. Ужин. Возвращение в свою комнату и немного свободного времени, потому что не успеешь и глазом моргнуть, как медсестры уже идут по коридорам, раздают лекарства и объявляют, что сейчас выключат свет.

По идее, это должно надоесть. Причем очень быстро. Но именно эти моменты вносят разнообразие в унылую рутину этого места. Помогают нам сохранить рассудок.

– Я хочу пойти в дневную комнату.

Все другие в Фэйрфаксе называют это место комнатой отдыха. Помимо приема пищи и групповой терапии, только здесь пациентам мужского и женского пола разрешено бывать вместе.

– Не сегодня. Ты пропустила отведенное тебе время, потому что предпочла отоспаться.

– Я не знала, что у меня есть расписание.

– Так я тебе и поверила.

Я упрямо стою на своем.

– Нет.

– У тебя нет выбора. Ты пойдешь к врачу.

Взгляд Элис говорит о том, что при желании она способна протащить меня за шкирку по коридору. С нее станется.

Я еще ни разу не перечила Элис. Не было причин. Но сегодня она меня довела. Я открываю рот, но, прежде чем успеваю сказать хоть слово, меня прерывают.

– Смотри! Это злопамятная женщина! – Риган, которая ходит кругами вокруг новой медсестры, подскакивает ко мне.

– Риган, что ты делаешь? – произносит Элис своим обычным каменным тоном.

Большинству пациентов этого обычно достаточно, чтобы взять себя в руки. Но не Риган. Она здешняя возмутительница спокойствия. Она появилась здесь всего два месяца назад и уже успела стать рекордсменкой по количеству попыток побега. Она делала это шесть раз.

А ведь на первый взгляд такая безобидная! Зеленые оленьи глаза, нечесаные каштановые волосы до талии. Но в глазах такой безумный блеск, будто она понятия не имеет, где находится. Иногда она носит больничные пижамы с пятнами спереди, но через несколько дней медсестры заставляют ее переодеться в спортивный костюм. В довершение ко всему она обязана носить синий браслет с надписью СКЛОННА К ПОБЕГУ – жирными черными буквами, чтобы было видно издалека.

Сегодня на ней больничная пижама.

Она достает пачку сигарет и постукивает дном пачки по ладони. И, как ни в чем не бывало, достает сигарету. Я изумленно сморю на нее. Как и Элис.

Риган лишь ухмыляется и достает зажигалку. С каждым мгновением она все меньше походит на пациентку и все больше на фокусника. Черт, как же ей удалось пронести мимо медсестер зажигалку?

Перед тем как закурить, она улыбается и вынимает сигарету изо рта.

– Извини. Я не подумала. – Она протягивает мне ту же сигарету. – Народ, кто хочет покурить?

От неожиданности все как будто проглотили языки.

– Элис? Сладкая Мамочка? Никто? – Риган смотрит на Эвелин. – А как насчет тебя, малышка?

Первой приходит в себя Элис.

– Быстро отдай. – Она выхватывает у Риган пачку сигарет и зажигалку и засовывает их в карман. – Ты же знаешь, что в помещении курить нельзя.

– Это кто сказал?

Элис указывает на сестринский пост. На стеклянной перегородке наклеен стикер: КУРИТЬ ЗАПРЕЩЕНО.

Всем известно, что курить можно только после обеда и ужина. И только на улице, на небольшом пятачке и под наблюдением медсестер. Курение внутри здания считается грубым нарушением правил. Риган это отлично знает.

– Хм. Впервые вижу. – Она поворачивается к Элис. – Ты уверена, что эту надпись не наклеили только сейчас?

– Да, уверена, – огрызается медсестра.

– Все ясно. – Риган поднимает руки в знак капитуляции. – Полегче, подруга. Только не надо на меня орать.

– Ты должна соблюдать правила, как и все остальные, Риган, – говорит Элис. Похоже, она нервничает. Она то и дело бросает опасливые взгляды на Риган, как будто перед ней дикое животное, готовое напасть.

– Как же меня достали все эти ваши правила! – сетует Риган.

– Пожалуйся на них своему врачу, – парирует Элис.

– Ты всегда так говоришь. – Язвительность и мрачная ухмылка испаряются с лица Риган. Теперь она по-настоящему зла. Эта девица заводится из-за любой мелочи. – Врачи ничего не делают!

– Ты всегда можешь уйти.

– Я не могу уйти, потому что, как говорит мой врач, я «представляю опасность для себя и окружающих». – Со злобной ухмылкой на лице Риган смотрит прямо на меня. – Послушай, у тебя ведь есть опыт по этой части?

Я отступаю на шаг, затем еще на один. Лишь бы подальше от этой девицы. Вытянув руки, Риган делает шаг в мою сторону.

– Дай мне подержать ребенка, Сладкая Мамочка.

Я пячусь назад. Она наступает на меня.

– Да ладно, – насмешливо говорит она. – Или ты мне не доверяешь? Я хорошая няня. Обещаю, все будет как надо.

Риган смотрит мне прямо в глаза и вздыхает.

– Ладно, проехали. С тобой скучно.

Она медленно пятится. Похоже, она закончила устраивать сцену. Но она быстро выхватывает у Элис сигареты и бежит по коридору. Ее хохот шлейфом тянется за ней.

– Поймай меня, старая карга! – кричит она.

У Элис такой вид, будто она готова убить ее на месте. Она хватает рацию, прицепленную к карману, и зовет на помощь.

– Оставайся здесь, – говорит она мне, а сама бросается вдогонку за Риган.

Я смотрю, как она исчезает за углом.

Я поворачиваюсь в сторону коридора. Похоже, почти никто не обратил внимания на эту сцену. Какая-то женщина высунула голову из своей комнаты и, поглядев по сторонам, снова захлопнула дверь. Обычное явление.

Если Элис думает, что я останусь здесь и буду ее ждать, то она заблуждается. Ее приказ оставаться на месте пробуждает во мне еще больший дух сопротивления.

Держа на руках Эвелин, я спешу по коридору.

Мимо проходит социальный работник. Она разговаривает с одной из самых юных пациенток женского отделения. На вид девушке не больше восемнадцати. У нее испуганный вид.

Она слишком молода, чтобы быть здесь. Меня так и подмывает схватить ее за плечи и сказать, чтобы она поскорее убиралась отсюда. Пока у нее еще есть шанс.

Я ускоряю шаг и оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что все в порядке. Элис по-прежнему нигде нет. Впереди двери женского отделения, как всегда, закрыты. Чтобы пройти через них, нужен пароль. Я пару секунд паникую, но сквозь стекло вижу, как медсестра набирает код. Я замедляю шаг и смотрю в окно справа от меня, делая вид, что любуюсь видом. Она проходит мимо меня, и как раз перед тем, как дверь вот-вот захлопнется, хватаю дверную ручку.

Я уверенно захожу в свое отделение, как будто быть без сопровождения медсестры – это совершенно нормальное дело. Медсестра за стойкой регистрации даже глазом не моргнула, а та, которая сидит слева от меня, уткнулась носом в любовный роман. Начнись здесь пожар, она бы даже не заметила.

Дневная комната – самая большая комната в Фэйрфаксе. Здесь повсюду расставлены столики и всегда полно пациентов. Она могла бы выглядеть и поярче, и поуютней, но нет, стены здесь выкрашены в уныло-белый цвет. На противоположной стене висит одна-единственная картина – горные вершины на фоне заката. Похоже, она висит здесь с того дня, как это заведение только открыло свои двери. Вдоль левой стены тянется ряд окон. Жалюзи открыты, и внутрь льется солнечный свет, поэтому здесь не так уж уныло.

Помимо столовой, это единственное место, где мужчины и женщины собираются вместе. В больнице мы постоянно чем-то заняты – то сеансы, то терапия, то мероприятия, то прием пищи. Все виды занятий выложены перед нами, и мы должны лишь протянуть руку и взять их. Если же вы решите пойти в свою комнату и побыть в одиночестве, можете навсегда расстаться с мечтой покинуть это место. Медсестры будут стучать в вашу дверь каждые пять минут, чтобы «проверить, как вы там».

Стол, за которым я обычно сижу, пуст, и я спешу к нему.

Телевизор включен, но звук поставлен на минимум, а в нижней части экрана тянутся субтитры. Большинство из нас тратят время на просмотр ток-шоу, где женщины сидят за столом и «обсуждают» темы, но, на мой взгляд, это просто постоянный ор. Мы смотрим игровые шоу. Смотрим мыльные оперы. Смотрим новости. Мы смотрим все и вся, лишь бы не зацикливаться на собственных проблемах.

Не так давно эта комната была моим любимым местом в Фэйрфаксе. Я ходила по ней кругами, время от времени останавливаясь, чтобы Эвелин могла выглянуть наружу. Когда она плакала и капризничала, я напевала ей колыбельную.

Но теперь ни один уголок этой комнаты я не назову моим любимым. Я вижу, что это на самом деле. Тюремная камера. Да, она в оборках и рюшах, чтобы создать впечатление свободы, которой тут на самом деле и не пахнет. Эвелин на моих руках начинает ерзать. Я нежно поглаживаю ее по спинке и быстро целую в щеку.

Входные двери распахиваются. Люди все время приходят и уходят, а я обычно не обращаю внимания. Но сегодня я поднимаю голову и вижу, как входит мужчина. Он приносит с собой свежий воздух. Его порыв проносится по комнате, отчего по моей коже пробегают мурашки. Он идет, засунув руки в передние карманы брюк. Сначала я не обращаю на него внимания. Но затем он поворачивается и смотрит прямо на меня.

Мое сердце застревает в горле.

Это тот самый мужчина, в которого Уэс превратился вчера вечером. Я сажусь прямо. Он быстро моргает. Его брови сходятся над переносицей. Он смотрит с недоумением на меня, и я не знаю почему.

Медсестра за стойкой регистратуры здоровается с ним, но он не смотрит в ее сторону. Пациенты и персонал – взоры всех до единого прикованы к нему. У всех одна и та же мысль: почему он здесь?

На лице медсестры, что сидит за стойкой регистратуры, появляется растерянная улыбка.

Взяв бейджик посетителя, он записывает в тетради свое имя. Хотела бы я быть рядом с ним. Я хочу дать имя этому великолепному лицу.

С тех пор как я попала в Фэйрфакс, я научилась наблюдать за людьми. Главное, делать это незаметно. В таком месте нехорошо быть застуканным. Нет, нужно просто украдкой поглядывать, раз за разом. Мне этого обычно достаточно, чтобы создать историю жизни человека.

В лице этого мужчины я вижу силу. Власть.

Опершись локтями о стойку, он наклоняется ближе к медсестре. Она новенькая. Буквально на прошлой неделе закончила недельный курс подготовки. Как же она пялится на него! Я уже вижу: она отдала бы ему все, лишь бы он продолжил разговаривать с ней.

Он что-то говорит, и она качает головой. Я пытаюсь читать по ее губам, но она говорит слишком быстро. Затем незнакомец улыбается ей. Улыбкой, от которой глупеют даже умные женщины.

Медсестра вздыхает и в знак поражения опускает плечи. Затем украдкой оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что никто не смотрит, наклоняется над стойкой и указывает прямо на меня.

Мужчина смотрит в мою сторону. Его взгляд полон решительности. И силы.

Оттолкнувшись от стойки регистратуры, он идет в комнату отдыха. У него уверенная походка, как будто каждый свой шаг он завоевал в упорной борьбе. Подбородок гордо приподнят, глаза смотрят прямо на меня. Мои руки начинает бить дрожь. Кровь отливает от кончиков пальцев рук и устремляется к кончикам пальцев ног. Мое сердце бухает, как барабан.

Бум-бум.

Бум-бум.

Бум-бум.

Каждый новый удар громче предыдущего. Вскоре мне уже кажется, что все в комнате слышат стук моего сердца. Мужчина останавливается прямо перед моим столом. Я прижимаю к себе Эвелин и откидываю голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. Клянусь, это удар прямо в сердце.

– Могу я сесть, Виктория?

Откуда ему известно мое имя? Я отчаянно пытаюсь понять, что происходит. Неужели меня кто-то разыгрывает? Я оглядываю комнату – вдруг из-за угла выскочит кто-то из докторов и скажет, что это всего лишь проверка.

Я не отвечаю, и тогда он приподнимает бровь и садится напротив меня. Затем кладет руки на стол и переплетает пальцы. Они большие, грубые, с мозолями. Ногти неаккуратно подстрижены. Мой желудок скручивается узлом. Я помню эти руки, они держали меня прошлой ночью. Не руки Уэса. Вот эти.

Мы сидим молча, но что именно я должна сказать? Как мне начать разговор с незнакомцем? Я не знаю.

Он пристально смотрит на Эвелин. Затем его взгляд скользит с моей дочери на меня. Я беру Эвелин так, чтобы ее головка лежала у меня на груди, и нежно поглаживаю ее по спинке.

– Извините, мы знакомы? – Мой голос звучит твердо, но вежливо.

Он наклоняет голову набок и смотрит на меня из-под ресниц. Черный изгиб бровей подчеркивает его глаза.

– Я – Синклер.

Я молча смотрю на него. Я знаю, он ожидает, что я его узнаю. Но нет. Мы с ним никогда не встречались. Не считая прошлой ночи.

– Синклер Монтгомери, – уточняет он.

Это ничего мне не говорит. В ответ я лишь пожимаю плечами. Он закрывает глаза. Его губы сжимаются в ровную линию. Я не знаю его, но боль и досада этого человека очевидны. Я бы рада ему помочь. Но как? Я не могу помочь даже самой себе.

– Ты не помнишь меня, – говорит он. В его голосе нет ни гнева, ни обиды, но в его глазах буйство эмоций. Для меня это уже слишком.

– А я должна?

Его губы растягиваются в грустной улыбке.

– Да. Должна.

Это безумие: кто-то смотрит прямо на вас, и в его глазах мелькают тысячи воспоминаний. Вещи, которые вы даже при самом огромном желании не в состоянии вспомнить.

Безумные и ужасные.

– Ваше имя мне не знакомо, – тихо говорю я. Мой язык как будто слишком велик для моего рта, и все, что я скажу, будет звучать жалко.

Синклер.

Его имя Синклер.

С его внешностью и пристальным взглядом это имя удивительно ему подходит. Он улыбается мне. Улыбка медленно расплывается по его лицу, как будто он знает, о чем я думаю.

– Я знаю, что ты меня не помнишь. Вот почему я здесь, – говорит он. – Нам есть что наверстать.

Это кажется слишком… невероятным. Я еще крепче прижимаю к себе Эвелин.

– Вы меня не обманываете? – шепчу я.

Он наклоняется вперед.

– С тех пор, как мы познакомились, я ни разу не солгал тебе, – заявляет он.

– И давно мы знакомы?

Он сглатывает, и я вижу, как дергается его кадык.

– Два с половиной года.

В моих глазах отражается сомнение. Синклер вздыхает.

– Я знаю, что ты мне не веришь.

– Вы правы, – признаю я. – Не верю. Я здесь уже три года. Мы никогда не встречались.

Синклер хмурится. Его взгляд пару мгновений скользит по комнате и снова останавливается на мне.

– Три года? Ты здесь не три года.

Я, разинув рот, смотрю на него. Я готова твердо заявить, что я права. Кому как не мне знать, как давно я здесь, но, копаясь в воспоминаниях о Фэйрфаксе и возвращаясь к началу, я мало что понимаю. Разве все это было в… 2011 году?

Я начинаю злиться. Какой толк от памяти, если она не работает? Я закрываю глаза и растираю висок. Когда же я снова смотрю на Синклера, его лицо смягчается, как будто он видит кирпичную стену, в которую упирается мой разум.

– Ты здесь всего шесть месяцев.

Меня так и подмывает возразить ему. Мне нужны холодные, неопровержимые факты, но у меня их нет. Три года. Я провела здесь целых три года, и если мы якобы такие хорошие друзья, то почему он не приходил раньше? – спрашиваю я.

– С тех пор, как ты здесь, я стараюсь навещать тебя каждый день. – Его губы сжимаются в ровную линию. – Но каждый раз я получал отказ.

– И ты думаешь, что я в это поверю?

– Спроси любую медсестру. Посмотри вчерашний список посетителей, и позавчерашний, и за день до этого. Ты увидишь мое имя на каждой странице.

Я сглатываю застрявший в горле комок.

Мне никто не говорил ни про какие визиты. Меня душит гнев. Разве не мне самой решать, кто может, а кто не может меня навещать?

– Клянусь, я не лгу тебе. – И прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он говорит дальше: – Ты помнишь, что произошло?

Я хмурюсь.

– Вы о чем?

– О твоем прошлом, – прямо говорит он. – Ты помнишь?

Он терпеливо ждет моего ответа. У меня учащается пульс.

– Нет.

– А я помню. – Его голос становится хриплым. – Я могу помочь тебе… если ты не против.

Его предложение и опасно, и соблазнительно. У меня нет доказательств, но я верю, что он знает мое прошлое. Он – его часть.

Я смотрю на стол. Его поверхность покрыта тонким слоем пыли. Я четкими печатными буквами пишу свое имя.

ВИКТОРИЯ.

ВИКТОРИЯ.

ВИКТОРИЯ.

Я ничего не вижу. Просто ряд букв, составленных вместе. Этот человек утверждает, что знает меня, и я невольно задаюсь вопросом, что он видит за моим именем.

– Почему вы думаете, что я вам поверю?

– Ты и моя сестра были когда-то лучшими подругами.

– Были?

Он кивает. Видно, что он колеблется.

– До того, как все случилось.

Он больше ничего не добавил. Неужели это все? Я с трудом подавляю в себе желание протянуть через стол руку и, схватив его за воротник рубашки, потребовать, чтобы он выложил все, как было.

Но вместо этого я просто говорю:

– Тогда почему она не приходит?

– Вначале она пыталась, но, как и меня, ее не пускали.

Сколько же людей не смогли увидеться со мной? Был ли на самом деле такой список? Чья это идея, Уэса или моей матери? Или, может, за этим стоят мои врачи?

– Почему ей не разрешали навещать меня?

Он грустно улыбается мне.

– Потому что это она привезла тебя сюда.

В тот день, когда меня привезли в Фэйрфакс, я помню, как захлопнула за собой дверцу машины и, заслонив ладонью от света глаза, посмотрела на здание. Я помню, как схватила с автомобильного кресла Эвелин. Помню, как подписывала документы о приеме и думала про себя, что, если другие здесь для того, чтобы лечиться, то я здесь для того, чтобы отдохнуть.

Я не помню, чтобы меня кто-то сопровождал.

Похоже, Синклер хочет мне что-то сказать. Он то открывает рот, то закрывает его снова. Его глаза полны воспоминаний. Есть ли в них я?

– Виктория! Что ты здесь делаешь?

Элис. Звук ее голоса подобен скрежету гвоздя по классной доске. Как долго я здесь сижу? Когда она подходит, я вскакиваю со стула. Она смотрит на нас двоих и, наконец, фокусирует взгляд на мне.

– Я велела тебе подождать в твоей комнате. – Не дождавшись ответа, она сурово смотрит на Синклера. – Мистер Монтгомери, вам нельзя здесь находиться. Кто вас впустил?

Синклер встает и, словно башня, возвышается над Элис. Уголок моих губ подергивается, но я борюсь с улыбкой. Приятно наконец-то увидеть, как кто-то стоит лицом к лицу с этой женщиной и не робеет под ее хмурым взглядом.

Он указывает на медсестру за стойкой регистратуры. Та, похоже, готова дать стрекача.

– Она.

– Вообще-то, вам нельзя здесь находиться. Вы должны уйти.

Еще нет. Нет, не сейчас. Впервые за долгое время я чувствую, что кто-то на моей стороне. Я не готова отпустить это чувство.

Эвелин начинает хныкать. Я делаю шаг к Синклеру, но Элис встает между нами. Я спокойный, терпеливый человек, но в этот момент я хочу отпихнуть ее в сторону. Пусть ощутит в себе тот же страх, который она мстительно вселяет в меня каждый день.

Синклер протягивает руку. Его большая ладонь мягко касается моего плеча. Всего на секунду, потому что он тотчас отдергивает ее, но его пальцы все же коснулись моей руки.

– Я скоро вернусь. – Прежде чем повернуться и уйти, он смотрит мне в глаза и тихо говорит: – Если ты никогда не вспомнишь о нас двоих, ничего страшного. Зато я буду помнить всегда.

Сказав это, он уходит.

Элис ведет меня к стойке регистратуры. Она разговаривает с новой медсестрой, явно выговаривая ей за то, что та впустила Синклера. Я пользуюсь моментом, чтобы взглянуть на список посетителей. Его почерк неразборчив, но я отчетливо вижу буквы С и M. Я перехожу к вчерашнему списку и позавчерашнему. Я продолжаю изучать списки, до начала месяца. Его имя есть на каждом листе.

Синклер Монтгомери не солгал.

3

Сегодня у Риган нет вспышки гнева. И никто не ждет меня в комнате отдыха.

Все утро и весь день я до самой последней секунды надеялась, что что-то случится. Но, стоя перед дверью доктора Кэллоуэй, я знаю: мне лучше не оттягивать встречу с ней ни на секунду. Мне не терпится поскорее закончить этот сеанс.

Набрав полную грудь воздуха, я громко стучу в ее дверь.

– Войдите, – громко произносит она.

Я открываю дверь и вхожу в ее кабинет.

У меня нет ненависти к доктору Кэллоуэй. На самом деле она не так уж и плоха. Но я никогда не делилась с ней моим туманным прошлым. И дело не в ней лично. Просто я не доверяю никому из здешних врачей. Они взламывают ваши чувства, и ожидается, что правда выйдет наружу.

Сумасшедший ты или нет, это сложно для любого.

Я не помню, как долго я посещаю ее. Может, несколько месяцев? За это время доктор Кэллоуэй ни разу не пыталась силой вытянуть из меня информацию. В отличие от других врачей, которые до тошноты задают одни те же вопросы. Ваш муж мертв. Расскажите нам, что вы знаете.

Но у всех разные подходы. Некоторые просто мастера разыгрывать меня – сочувственно кивают головой на все, что я говорю, и ведут себя так, будто понимают меня. Мол, да-да. Конечно. Но неизбежно, всегда, всегда наносят последний удар.

В отличие от них она не обращается со мной в лайковых перчатках. В самом начале она задавала общие врачебные вопросы, но спустя какое-то время перестала. Теперь, когда я вижу ее, она непременно спрашивает, как у меня дела. Как поживает Эвелин. Принимаю ли я лекарства. А потом, когда мне больше нечего добавить, она переходит к более легким темам. У нас с ней на самом деле очень хорошие беседы. Как у нормальных людей.

Я знаю, что она была замужем, но теперь в разводе. С первым мужем у нее не сложилось. Уже три года она живет с мужчиной по имени Том. Новое замужество не входит в ее планы. Никаких детей. Она не чувствует себя человеком, пока утром не выпьет чашку кофе. Она ненавидит готовить и часто заказывает еду.

Ей сорок один год, и она любит свою работу.

Ее открытость непривычна. Здесь, в Фэйрфаксе, она исключение. Иногда мы молчим, и это молчание не угнетает и не успокаивает. Это просто… молчание.

Сегодня утром я убедила себя, что, если я скажу доктору Кэллоуэй, что хочу уйти отсюда, все будет хорошо. Теперь же я ужасно нервничаю. Мне боязно озвучивать мои мысли. Вдруг я услышу отказ?

– Доброе утро, Виктория. – Доктор Кэллоуэй слегка поднимает голову, улыбается мне и возвращается к чтению лежащей перед ней бумаги. Не глядя на меня, она указывает на стулья, стоящие под углом друг к другу лицом к ее столу. – Пожалуйста, садись.

Я сажусь, и почти сразу мои ноги начинают нервно дергаться вверх-вниз. Эвелин ерзает во сне, и я перестаю двигать ногами. Я напоминаю себе, что должна это сделать. Должна с кем-нибудь поговорить. Если не ради себя самой, то хотя бы ради Эвелин.

Доктор Кэллоуэй опускает ручку на стол и, наконец, уделяет мне все свое внимание.

– Как у тебя сегодня дела?

Я тотчас покрываюсь испариной. Я не могу дать ей свой обычный ответ: «Все в порядке». Я не в том состоянии.

– Отлично, отлично, – медленно начинаю я. – Можно задать вопрос?

– Конечно.

– Как давно я здесь?

Доктор Кэллоуэй склоняет голову набок.

– Как давно? – повторяет она мои слова.

Я с тревогой киваю. Моя нервозность берет верх. Я прижимаю Эвелин к себе еще крепче и держу ее за ручки.

– Сразу точно не скажу. Надо проверить по документам.

Она смотрит на толстенную папку с историей моей болезни, затем снова на меня, затем на компьютер и улыбается мне.

– Здесь гораздо быстрее.

Ее пальцы летают по клавиатуре. Это занимает всего несколько секунд, но мне кажется, будто годы. Наконец, она разворачивает ко мне экран компьютера. На нем листок моей госпитализации.

Она указывает на самый низ экрана. Я вижу свою подпись и рядом с ней дату: 19.05.2015.

Синклер был прав. Шесть месяцев.

Я снова сажусь на стул, и мой разум начинает работать. Почему я думала, будто я здесь три года? Почувствовав на себе взгляд доктора Кэллоуэй, я поднимаю глаза.

– Почему ты спросила? – деликатно осведомляется она.

– Я думала, что пробыла здесь три года, – честно отвечаю я.

– Три года? – Брови доктора Кэллоуэй ползут вверх. – Это очень долго. Почему ты подумала про три года?

Я пожимаю плечами и отвечаю, что не знаю, но мгновенно слышу голос Уэса. Сначала он очень слабый, но вскоре становится громче. Мне кажется, что его губы касаются моего правого уха, и он говорит: «У нас уже три года совместной жизни…»

Я смотрю доктору Кэллоуэй в глаза.

– Понятия не имею, – говорю я и, прежде чем она успеет спросить что-то еще, быстро меняю тему. – В последнее время мне не дает покоя мысль…

Ну, давай, говори, требует мой разум. Просто скажи, и все!

Доктор Кэллоуэй ничего не говорит, просто терпеливо ждет, когда я продолжу. Боже, мне бы ее терпение. Я нервно облизываю губы.

– Я хочу покинуть Фэйрфакс.

Она воспринимает это спокойно и даже кивает. В ее глазах светится интерес.

– Почему ты готова покинуть Фэйрфакс?

Потому что я чувствую, что схожу с ума. Я хочу вернуть мою жизнь. Хочу снова чувствовать себя нормальной. Нет, я не могу этого сказать.

– Потому что я не хочу быть здесь, – наконец отвечаю я.

Мои слова встречены молчанием. Доктор Кэллоуэй переплетает пальцы и опускает на них подбородок.

– Почему нет? – наконец спрашивает она.

Только ни слова про голоса, шепчет мой разум. Это только все испортит.

Раз уж я решила сказать правду, то должна вести себя осмотрительно. Не хватало, чтобы она решила, то я и вправду чокнутая.

– Может, произошло что-то такое, что подтолкнуло тебя принять это решение?

Я открываю рот и тотчас закрываю снова. Я не могу сказать ей, что перестала принимать лекарства. Так что я сообщаю лишь часть правды.

– Нет. Просто я знаю, что мне здесь больше не место.

Доктор Кэллоуэй пристально на меня смотрит. Я не вижу в ее глазах ни отказа, ни согласия.

– Чтобы уйти отсюда, тебе нужно пройти обследование у меня и у врачебной комиссии, прежде чем мы подпишем документы о выписке. Мы должны убедиться, что тебе значительно лучше по сравнению с тем, какой ты поступила сюда.

Я так и знала. И хотя я была морально готова к тому, какой серьезной будет эта битва, я все равно обескуражена.

Я не говорю ни слова.

Нас окружает молчание. Кстати, это худший вид молчания. Тот, что пожирает меня. Доктор Кэллоуэй выжидающе смотрит на меня, ожидая, что я скажу.

– Если ты уйдешь, я должна быть уверена в том, что с тобой все будет в порядке. Я не возражаю, что тебе, возможно, здесь больше не место, но…

Боже. Ненавижу это мерзкое «но». Может ли хоть одно предложение иметь положительный конец, если начинается с «но»? Вряд ли.

– Но прежде чем ты сможешь достичь этой цели, тебе предстоит потрудиться. Если ты позволишь мне помочь тебе в этом, то я готова.

– Вы хотите, чтобы я открылась и рассказала, как я себя чувствую? – скептически спрашиваю я. Уже от того, что я произношу это вслух, у меня во рту остается горький осадок.

– Нет, не это.

– Тогда что?

– Ничего страшного, Виктория. Я знаю, ты по натуре скрытная. – Она смотрит на Эвелин, и ее улыбка слегка тускнеет. – Ты любишь свою дочь и хочешь защитить ее, но мне нужно, чтобы ты открылась. Мне нужно твое доверие.

Она резко встает. В окно светит солнце, и тень моей собеседницы кажется больше моей. Я машинально вздрагиваю. Доктор Кэллоуэй этого не замечает. Она подходит к шкафу и вытаскивает папку. Сбоку на ней написано мое имя. В ней так много бумаг, что она того гляди вот-вот развалится.

– Это история моей болезни?

Она кивает и открывает папку. Некоторые бумаги скреплены вместе. По краям приклеены красные полоски. К задней обложке прикреплен карман с толстой стопкой фотографий. Она достает несколько штук и держит в руках.

– Я хочу показать тебе несколько фотоснимков.

Я пытаюсь взглянуть на них, но доктор Кэллоуэй прячет их, как будто мы играем в покер.

– Чьи это фотографии?

– Твои. Я начну медленно показывать тебе каждый снимок. Как только ты их рассмотришь, я быстро покажу другие. Если какие-то из них покажутся тебе знакомыми, скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

– Откуда они у вас? Кто вам их дал?

Доктор Кэллоуэй опускает снимки.

– Твоя мать. Когда тебя поместили в Фэйрфакс, она дала их твоему врачу в надежде, что ты вспомнишь… что-нибудь.

– Тогда почему я их вижу только сейчас?

– Потому что каждый раз, когда тебе показывали эти фотографии, ты отказывалась на них смотреть.

Я отказывалась? Не могу вспомнить это, но у меня нет причин не верить доктору.

– Ты готова взглянуть на эти фотографии? – мягко спрашивает она.

Когда кто-то хочет повторить свой путь, с чего ему начать?

С начала.

Проблема в том, что я не знаю, где это начало.

Но вот он, мой шанс вторично прожить жизнь через призму снимков.

Я была бы дурой, если бы отказалась, но еще большей дурой, если бы не начала нервничать. Это квантовый скачок из моей повседневной рутины, и я понятия не имею, чем все это закончится.

Я медленно киваю.

– Отлично, – говорит она. – Пора распутать твое прошлое.

Первое фото: мы с Уэсом в день нашей свадьбы. Держась за руки, идем по церковному проходу. Уэс улыбается мне, а я сияю от счастья. Посмотреть на нас – мы идеальная, счастливая пары. По уши влюбленные друг в друга.

Второе: мы с мамой. Сидим на заднем дворе ее дома. Это тот самый дом, в котором я выросла. Мать держит в одной руке тонкую сигарету, в другой – фотографию. Передо мной стопки фотоснимков, а на столе во внутреннем дворике стоят напитки. Мы обе улыбаемся в объектив.

Третье: я в больнице. На мне больничная пижама. Рядом со мной стоит неизвестная блондинка. Я прислонилась к стойке и выгляжу измученной, но очень счастливой.

Как она и обещала, процесс ускоряется. Один за другим возникают новые снимки, все быстрей, быстрей и быстрей. Вскоре цвета начинают сливаться, и я не знаю, где заканчивается одна картинка и начинается следующая.

У меня кружится голова. Я чувствую себя как на американских горках за несколько секунд до крутого поворота. К горлу подступает тошнота. Я опасаюсь, что меня вот-вот вырвет.

– Хватит, – говорю я. Но картинки сменяются еще быстрее. – Я сказала, хватит.

Доктор Кэллоуэй останавливается на фото, на котором изображены мы с Уэсом, но мой разум этого не видит. Он цепляется за все эти воспоминания, цепляется, как голодное животное за еду. Мое сердце бьется со скоростью миля в минуту. Я не в состоянии сделать глубокий вдох. Стены медленно надвигаются на меня, и я чувствую себя в ловушке.

Память затягивает меня, как в воронку, и я с каждой секундой становлюсь все меньше и меньше, в то время как фото увеличивается в размерах и постепенно окружает меня. Кабинет доктора Кэллоуэй тускнеет. Она все еще говорит, но ее слова уже невозможно разобрать.

В моих ушах стоит звон. По краям моего поля зрения возникает яркий, ослепительный свет и вскоре я вижу только его. Я чувствую, что отрываюсь от настоящего и растворяюсь в прошлом. Мой спортивный костюм растворяется, ему на смену приходит летнее хлопчатобумажное платье. Мои волосы блестят, моя кожа начинает сиять. Легкий ветерок щекочет мне кожу. И на моих глазах Эвелин начинает исчезать. Я кричу ей вслед, но, увы, слишком поздно… Меня уже нет.

4

Май 2012 года

В тот день, когда я встретила Уэсли Донована, я понятия не имела, как сложится моя жизнь. Я познакомилась с ним год назад. Мы столкнулись с ним на улице. Буквально столкнулись. Я торопилась, неся букет цветов, который купила у флориста. Я спешила к своей машине и на ходу взглянула на часы. Я хотела вернуться к себе и еще немного прибраться до ужина с мамой. Цветы я хотела поставить в вазу и украсить ими стол, чтобы мать грузила меня хотя бы одной вещью меньше. Знаю, мне следовало позаботиться об этом раньше. Пять часов – худшее время, если вам надо что-то сделать, но у меня в больнице была поздняя смена, и я вернулась домой около шести утра. Я сказала себе, что посплю несколько часов, но в итоге проспала до трех часов дня.

Водители ждали в дорожной пробке. Гудели клаксоны. Радиоприемники орали на всю мощь. Казалось, будто земля дрожит подо мной. Все это жутко раздражало и отвлекало.

А потом я налетела прямо на него. Он тоже торопился, на ходу разговаривая по мобильному. Телефон выскользнул из его руки, упал на тротуар и, пролетев по бетону, остановился рядом с отверстием ливневой канализации. Мои цветы разлетелись в разные стороны.

– Извините, – посетовал он и опустился на колени, чтобы помочь мне собрать все двадцать роз на длинных стеблях.

Одна за другой те вернулись в бумажный пакет. Передо мной был красавец-мужчина, и он бережно собирал мои цветы. Я тотчас оцепенела и уставилась на него. Его белокурые волосы были коротко стрижены на висках и длиннее на макушке. Все пряди лежали волосок к волоску. Светло-каштановые ресницы касались щек, затеняя карие глаза. Он был гладко выбрит, и его скулы четко выделялись на фоне лица. Он взглянул на меня из-под ресниц, и мой мир изменился.

В один миг.

Он смотрел на меня так, словно хотел овладеть каждой частью меня. Безумием было то, что я была не против. Смутившись, я подняла его телефон и передала ему в тот момент, когда он вернул мне цветы.

– Ваш телефон цел?

Он сунул его обратно в карман, пожал плечами и лениво улыбнулся.

– Не имеет значения. Я могу купить себе новый.

Дрожащим голосом я поблагодарила его, а он, прежде чем зашагать прочь, нежно взял меня за руку. В его крупной ладони та казалась такой маленькой, такой хрупкой.

– Уэс Донован, – представился он.

– Виктория Олдридж.

Его пальцы соскользнули с моего запястья, на миг задержались на моей коже, и он пожал мне руку. Одно простое рукопожатие, и мое сердце чуть не выскочило из груди. Я поняла, что хочу увидеть Уэса снова.

Но тут он сказал мне:

– У вас кровь.

Я моргнула, прогоняя туман, которым он меня окружил.

– Что?

Он поднял мой указательный палец, и я увидела, как по его кончику медленно стекает ярко-алая кровь.

– Должно быть, вы укололись о шип розы, – сказал он.

– Думаю, да, – ответила я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.

Не спрашивая, Уэс нежно взял мою руку и обвязал ее платком с монограммой. Затем, неся мои цветы, проводил до машины. Я уже почти села за руль, когда он прислонился к машине плечом и, нагнув голову ниже, сказал, что хотел бы увидеть меня снова.

Я сказала «да». Конечно, ответила я. Мне казалось, что только полная дура ответит отказом такому мужчине, как Уэс Донован.

Таков был пролог наших отношений.

Уэс был на десять лет старше меня, мне же было двадцать три. Тогда разница в возрасте меня нисколько не беспокоила. Более того, это было еще одно очко в пользу Уэса. Я даже не заметила, как его непоколебимая самоуверенность поглотила меня. В моих глазах Уэс был олицетворением зрелости. Мудрости. Он знал, чего хочет и когда.

У нас было так много общего: книги, даже наше детство. Мы идеально подходили друг другу.

Он был… само совершенство.

Я же хотела быть той, что ухватила себе недосягаемого Уэса. Когда я говорила, он внимательно слушал, впитывая каждое мое слово. Время от времени он выдавал информацию о себе, и когда он это делал, я неизменно чувствовала себя избранной.

Уэс вырос в Маклине, штат Вирджиния. Он сказал мне, что был единственным ребенком в семье. Его родители посвящали ему все свое время. Он усердно учился, закончил Пенсильванский университет. Затем вернулся в Фоллс-Черч, где стал работать в юридической фирме «Хатчинс и Келли». Его целью было стать партнером фирмы.

Через подруг я узнала, что до меня у него было много женщин. Разве меня это беспокоило? Нет. Скорее, я еще больше возгордилась, что он выбрал именно меня. Меня.

Через полгода мы обручились. Мне нравилось быть его невестой. Это было блаженство. Я отказывалась верить, что проведу остаток жизни рядом с ним. Я все время ждала подвоха, что кто-нибудь скажет мне, что все это всего лишь сон.

Мы наметили дату на 18 мая.

Я хвасталась своим обручальным кольцом, с гордостью демонстрируя его всем и каждому. Я ощущала себя победительницей. Возможно, даже слишком высоко задирала нос – я сделала то, чего не смогла до этого ни одна женщина. У меня был Уэс. Но что еще лучше, у меня была его любовь.

Я всегда хотела свадьбу на открытом воздухе, на заднем дворе дома моей матери, вечером, на закате. С белыми стульями и фестонами прозрачного тюля между рядами. В конце прохода будет арка из цветов. Ветви огромных дубов, что росли вокруг нашего участка, будут украшать фонарики.

И я все это получила.

В присутствии сотни наших самых близких друзей и родственников за двумя большими дубами мы сказали друг другу «да». Взявшись за руки, мы прошли по проходу. Казалось, улыбка на моем лице будет сиять вечно. Не знаю, была ли я когда-либо счастливее в моей жизни.

Я замужем.

Мы муж и жена. Мне с трудом в это верилось.

Мои родственники улыбались нам. В толпе гостей были также мои друзья: с одними я вместе росла, с другими познакомилась в колледже. Были там и подруги моей матери по ее клубу. Пришло довольно много друзей Уэса, а вот его родственников можно было пересчитать по пальцам.

Я кивала и улыбалась всем. Мое сердце стучало как бешеное. От счастья я была вся на чистом адреналине.

Идя по проходу, я отсчитывала шаги.

Двадцать четыре шага.

В конце прохода Уэс поднял вверх наши руки с переплетенными пальцами. Фотограф едва успевал щелкать фотоаппаратом, делая снимок за снимком.

Уэс посмотрел на меня. В солнечном свете его белокурые волосы отливали золотом. На лоб упала непослушная прядь. Карие глаза искрились весельем.

Мы оба светились счастьем и даже не пытались это скрывать.

Чего фотограф не уловил, так это того момента, когда мы, пройдя по дорожке, свернули в сторону внутреннего дворика. Кусты роз и прочая зелень на миг скрыли нас от глаз окружающих.

В душе я была этому рада. Единственный миг, когда мы оказались наедине. Я уже коснулась первой ступеньки, когда Уэс схватил меня за руку и, удерживая на месте, прошептал мне на ухо:

– Я буду любить тебя до самой смерти.

5

Июнь 2012 года

– Как поживает счастливая пара?

Я сделала большой глоток лимонада и застенчиво улыбнулась.

– Прекрасно.

– О, Виктория, не красней, – сказала мама, просматривая фотографии. – Теперь вы муж и жена.

Муж и жена. Супруги.

Всего несколько дней назад мы с Уэсом вернулись из медового месяца, проведя две чудесные недели в Париже. Это было блаженство! Мы проводили каждое мгновение вместе, не думая об окружающем мире. Все заботы мы оставили, как только вошли в самолет. И хотя теперь мы снова были дома, вернулись к работе и вновь вошли в повседневную колею, нас все еще окружал заряд электричества. На дежурстве я постоянно смотрела на часы, отсчитывая часы и минуты до того мгновения, когда снова увижу его.

– Взгляни. – Мать подтолкнула ко мне фотоснимок. – Мне нравится, как ты здесь получилась.

Я взяла фото и посмотрела на себя. Я буквально лучилась счастьем.

– Мне тоже.

– А можно его сделать в формате восемнадцать на двадцать четыре?

– Мам, есть целая стопка фотографий, которые ты еще не просмотрела.

– Не имеет значения. Это мое любимое фото. Я уже это вижу.

Моя мать была на седьмом небе от счастья. Она была типичной женой, которая, увы, родилась на свет не в свою эпоху. Когда женщины сжигали бюстгальтеры и боролись за равные права с мужчинами, она мечтала о том, какая у нее будет семья. И она ее получила: мужа, сына и дочь. Идеальную семью. Ей нравилась замкнутая жизнь домохозяйки, и она ожидала, что я захочу того же самого. Она воспринимала мои годы в колледже как некий бунт, кошмарное черное пятно на моей биографии. Она не понимала, почему я не хочу довольствоваться супружеской жизнью. Я же отказывалась понять, почему до нее не доходит, что я уже довольна тем, что у меня есть.

Впрочем, мое замужество нанесло на это позорное пятно слой чистой, белой краски.

Я продолжала просматривать фотографии, улыбаясь каждой из них. Моя мать была более придирчивой. Надев очки, она внимательно рассматривала каждый снимок, время от времени бормоча себе под нос:

– Кто этот человек? Зачем мне здесь фото незнакомца?

– О! Какая прелесть! – Она показала мне фото. Я наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть. Это был черно-белый крупный план меня и Уэса. Он целовал меня в щеку. Я же закрыла глаза и чуть повернула голову влево. – Это я тоже возьму себе!

Я показала предыдущее фото.

– Ты только что сказала, что тебе не нужно смотреть все остальное, потому что эта твоя любимая фотография.

Мать пожала плечами.

– Я передумала.

Она продолжала перебирать фотографии, я же никак не могла сосредоточиться. Я бросила взгляд на безупречный задний двор моей матери. Вдали садовник подстригал кусты. Спринклеры продолжили увлажнять траву. Перед тем как упасть на землю, крошечные бусинки воды зависали в воздухе. Сразу за верандой находился бассейн, его лазурно-голубая вода сверкала на солнце.

Я могла посчитать по пальцам, сколько раз мы пользовались бассейном и задним двором. Моя мать коллекционер, обожает собирать вокруг себя красивых людей и вещи, но никогда ими не пользуется. Она родилась в обеспеченной семье и за всю свою жизнь не работала ни дня. Зато она жизнерадостный и общительный человек. Она скользит от одного события к другому, а когда событий нет, то сама их создает. В детстве я с трепетом наблюдала за ней; она была совсем не такой, как я! Я не любила суету и обитала в собственном воображении.

Но, несмотря на всю свою общительность, она никогда не была близка к своим детям. Она наблюдала за нами со стороны: всегда рядом, но неизменно на некотором отдалении. Думаю, так и должно было быть.

Но она всегда была начеку, зорко оберегала меня и моего старшего брата Митчелла. Наш отец умер, когда мне было семь лет.

– Теперь, когда вы притерлись друг к другу, скажи, когда вы собираетесь подарить мне внука?

Я поперхнулась лимонадом.

– Внука? Мы женаты всего месяц!

Мать посмотрела на меня так, как будто хотела сказать: И что?

– Дети – в планах на будущее, – быстро поправилась я. – Далекое будущее, на расстоянии нескольких световых лет.

– Виктория, я лишь хочу сказать, что скоро тебе станут сниться розовые и голубые комбинезончики. Это все, чем будут заняты твои мысли. К тому же дети превращают жизнь в чудо.

– То же самое можно сказать и про алкоголь, но это не значит, что я должна срочно бежать и начать пить, – парировала я и даже улыбнулась собственному остроумию.

Увы, моя мать его не оценила.

– Я говорю совершенно серьезно.

– Знаю… знаю.

Впрочем, шутки в сторону: мне хотелось детей. Двух девочек. Я без труда представляла, как люблю моих малышек, как вытираю им нос, как прекращаю их ссоры, когда они совсем маленькие, как назначаю им комендантский час, когда они становятся подростками. Я уже заранее заготовила все эти воспоминания для моих будущих детей. Но в том-то и дело: эти воспоминания могли подождать. Пока же у меня не было желания стремиться к ним.

Я потянулась через стол и взяла мать за руку.

– Пока об этом речь не идет.

Она покачала головой.

– Что ж, очень жаль.

– Я не говорю, что мы об этом совсем не думаем. Я хочу детей. Просто пока мне хорошо вдвоем с мужем. Да, я эгоистка, и я хочу, чтобы он был только моим. – Я улыбнулась. – Разве я не могу какое-то время побыть эгоисткой?

Мать улыбнулась в ответ.

– Конечно, можешь. – Мы вновь погрузились в молчание и начали перебирать фотографии. И вдруг моя мать сказала: – Просто я забыла, как это бывает в самом начале.

Я подняла голову.

– Что?

Она подалась вперед и затушила в пепельнице окурок.

– Ну, ты знаешь… свежая любовь. Жизнь новобрачных. – Она вздохнула и запрокинула голову, подставляя лицо солнцу. – Дивное время.

– Еще какое! – прошептала я.

Во время нашего медового месяца мы с Уэсом дали друг другу обещание. О том, каким будет наше будущее и как мы всегда будем поступать правильно. Через несколько лет мы построим дом нашей мечты. Если мы вдруг поссоримся, мы загладим ссору и никогда не ляжем спать, злясь друг на друга. У нас были планы, и я была исполнена решимости выполнить их все до единого.

Я оглянулась на мать и поняла, что она все это время что-то говорила.

– …И тогда у тебя будет семья и дом, как этот, в котором ты выросла. – Она указала на уродливое строение в стиле английского загородного особняка. Расти в нем было все равно что жить в лабиринте. Я постоянно находила новые уголки и тупики. Думаю, именно здесь родилось мое живое воображение. Между моим братом и мной была такая большая разница в возрасте, что в те дни, когда мои друзья не могли приходить и играть, я заводила воображаемых друзей. Они никогда не жаловались. И не ссорились. Они были в восторге от всех моих игр и идей.

Эх, если бы воображаемые друзья оставались с вами в зрелом возрасте! Наверняка все было бы гораздо легче.

Я не знала, почему мать продолжает жить в этом жутком доме. Я выпорхнула отсюда после колледжа, а мой брат покинул его стены на три года раньше меня. Думаю, ее держали здесь воспоминания. Знаю, она хотела того же и для меня, мне же не хватило духу сказать ей, что у меня нет никакого желания иметь такой большой дом, где можно легко потеряться.

– О чем вы двое говорите?

Услышав голос Уэса, я обернулась. Он закрыл за собой заднюю дверь и стоял, улыбаясь мне. Черная рубашка заправлена в такие же темные брюки. Рукава закатаны до локтей. На часах на левом запястье играют солнечные блики. Он подошел ко мне сзади и обнял меня за плечи. Мой затылок теперь упирался в твердые мышцы его живота.

– Да так, – весело ответила мать. – Просто о том, как тебе повезло с моей дочерью.

Уэс схватил стул и, сев рядом со мной, одарил меня своей восхитительной улыбкой. Той, что подобно магниту притягивала меня и никогда не отпускала.

– Да, мне повезло, это верно.

6

Декабрь 2012 года

Она была вся в синяках.

Ее губа была разбита.

Флуоресцентные лампы ничего не скрадывали; наоборот, резко выделяли каждую отметину. Она прижимала правую руку к груди, не давая мне или доктору Пеллетье осмотреть ее. Я была почти уверена, что у нее растяжение связок.

Доктор Пеллетье был пожилой и грубоватый человек. Но если не обращать внимания на его резкость, вы поймете, что на самом деле он внимательный и заботливый. В течение последнего года мне частенько доводилось с ним работать в одной смене.

В таких случаях время пролетало незаметно.

Он в шестой раз спросил ее, что с ней случилось. Но каждый раз он задавал этот вопрос по-разному. Ее ответ был всегда один и тот же: упала с лестницы. Поскользнулась на мокром полу, когда кто-то из детей пролил воду. Ничего серьезного, просто несчастный случай.

За свою жизнь я так наслушалась самых разных объяснений синяков и переломов, что могла бы написать об этом книгу. По хмурому взгляду доктора Пеллетье было видно, что он чувствовал то же самое. Его глаза ничего не выдавали, но его плечи заметно поникли.

Велев ей немного отдохнуть, он вышел из кабинета. Я осталась и, дождавшись, когда закроется дверь, ободряюще улыбнулась ей.

Ее звали Алекс.

Она была лишь на несколько лет старше меня. Но жизнь обходилась с ней не слишком ласково. Желтоватая кожа, глаза пустые, волосы неопрятно спадают на плечи. Будь на то моя воля, я бы заперла ее в этой комнате, пока она, наконец, не согласилась бы уйти от него навсегда.

В таких случаях всегда бывал «он».

Мне давно пора привыкнуть к ситуациям, подобным этой, но я так и не привыкла. Видеть таких женщин было столь же больно, как и в первый раз. В основном потому, что я пыталась помочь им, пыталась залечить их раны. Но я знала: они сразу же вернутся в объятия насилия. Это было ужасное чувство.

– Тебе незачем оставаться с ним, – тихо сказала я.

Алекс даже не подняла головы. Как будто привыкла к таким словам.

– Есть приюты, в которые можно пойти. Можно позвонить по горячей линии. Там тебе окажут поддержку.

Она вздохнула.

– Все не так просто. – Ее голос был едва громче шепота. Мне пришлось наклониться, чтобы услышать ее. – У нас трое детей. Я не могу просто взять и уйти.

На маленьком столике высилась стопка брошюр – о том, как бросить курить, как бороться с депрессией, брошюры про беременность и домашнее насилие.

– Еще как можешь, – с жаром сказала я.

Женщина фыркнула и соскользнула со смотрового стола. Она положила брошюру в сумочку, но я знала: она ее даже не пролистает. Скорее всего, она окажется в контейнере для мусора возле входа.

Она еще вернется сюда.

А может, и не вернется.

Но если вернется, ее история будет еще короче. Ее настороженность лишь усилится, а глаза станут мертвее, чем раньше.

К сожалению, это не последняя женщина, которую я увижу в таком состоянии. Такие встречи никогда не бывают простыми. Я хотела помешать им уйти. Пыталась убедить их, что действительно можно изменить свою жизнь, главное, решиться.

Но я не смогла.

В конце концов, я вышла из комнаты. Эпизод с избитой женщиной был темной стороной моей работы. Я пыталась думать о светлой стороне: о помощи людям. О возможности утешать их. Это помогало мне ощутить себя полезной, как будто я делала то единственное, что должна была делать в этом мире.

Я шла по коридору, мимо пациентов и медсестер. У стойки одна из моих подруг, Тейлор, как раз расписывалась в журнале смен.

– Я надеялась увидеть тебя, – бросила она через плечо.

– Да? – спросила я, заходя на сестринский пункт.

Она кивнула и оперлась локтями о стойку.

– Хотела узнать, свободна ли ты в субботу. Может, пообедаем вместе?

– Ты хочешь сказать мне, что у нас выходной в один день?

– Именно. Чудеса случаются!

Я улыбнулась.

– Звучит заманчиво. Во сколько? – Мы с Тейлор познакомились в колледже. Несобранная и легкомысленная. Если ей что-то дать, она непременно это потеряет. Зато она была самой доброй и заботливой, из тех друзей, которые всегда во всем будут с тобой рядом.

– Пока не знаю. Позвоню тебе позднее.

Она подтолкнула меня локтем в бок и кивнула в сторону коридора.

К нам шагал Уэс. Он подмигнул мне, как будто точно знал, какие мысли крутились у меня в голове.

Моя подруга вздохнула.

– Он слишком хорош, чтобы быть правдой.

Я была вынуждена согласиться. Шесть месяцев замужества, и пока все как нельзя лучше.

– У него случайно нет брата?

– Если бы был, я бы уже давно вас познакомила.

– Не сомневаюсь.

Наш разговор прекратился, так как рядом со мной вырос Уэс. Я подошла, чтобы обнять его, и он покачал передо мной пакетом с едой навынос.

– Проголодалась?

– Ага. Как волк.

Удивительно, но у Уэса был выходной. Он всегда был одержим работой, но стремление стать партнером лишь добавило к его одержимости совершенно новое качество. Он хватался за каждое дело, которое шло к нему в руки, и с головой уходил в него. Сколько раз мы видели друг друга на ходу, когда он только шел на работу, а я возвращалась с дежурства домой. И хотя в этом не было ничего хорошего, это заставляло нас еще больше ценить моменты, когда мы бывали вместе.

Он нежно погладил мое плечо.

– Когда у тебя перерыв?

– Сейчас.

Постоянные переходы из палаты в палату не оставляли времени скучать или голодать. Только когда у меня заурчало в животе, я поняла, что нахожусь на ногах уже много часов.

– Хочешь пообедать со мной?

– Как ты думаешь, почему я пришел сюда? – поддразнил он.

Тейлор оттолкнулась от стойки.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Я вижу, что я здесь лишняя. До встречи, Уэс.

Пока мы шли к небольшой комнате отдыха в конце коридора, я выхватила у него пакет с едой.

– Здоровый образ жизни. Мне нравится, – саркастически заметила я.

– Для тебя только самое лучшее, – улыбнулся Уэс.

Хаос, царивший вокруг сестринского поста, был далек от этого места. Здесь всегда было тихо, врачи и медсестры пытались хотя бы несколько минут провести в тишине и покое.

Сейчас в комнате отдыха была только одна медсестра. Она сидела на другом конце стола, не отрывая глаз от лежавшего перед ней журнала. По телевизору, подвешенному почти к самому потолку, шла какая-то «мыльная опера», но звук был поставлен на минимум. На другой стене висела большая пробковая доска с пришпиленным к ней календарем. Прямо перед ней стояла полка со старыми журналами. Слева была мини-кухня, где мы обычно разогревали еду. Возле стены позади меня стояли торговые автоматы.

В этой комнате не было ничего особенного, но, как правило, проходя в ее двери, мы бывали такими усталыми и голодными, что нам было все равно. Мы просто хотели немного посидеть, дать отдохнуть отекшим ногам.

Уэс открыл пакет и начал вытаскивать из него еду.

– Когда ты заканчиваешь работу?

Роясь в сумочке в поисках мелочи, я взглянула на часы.

– Примерно через пять часов. Я сказала тебе сегодня утром, что у меня двенадцатичасовая смена.

– Я помню. Я надеялся, вдруг что-то изменится.

– Нет. – Я подошла к автомату с газировкой. – У нас сегодня нехватка персонала.

От запаха жареного картофеля у меня заурчало в животе. Взяв две бутылочки воды, я вернулась к столу и бросила одну Уэсу. Тот поймал ее одной рукой и сел. На несколько минут воцарилась тишина, мы оба набросились на еду.

Другая медсестра, наконец, встала и, выбросив за собой мусор, ушла. Дверь за ней захлопнулась. Не теряя зря времени, я наклонилась и страстно поцеловала Уэса в губы. Он был явно застигнут врасплох, его губы даже не шевельнулись. Потребовалось несколько секунд, чтобы он, наконец, отреагировал так, как я хотела.

Когда я отстранилась, Уэс остался сидеть с ошарашенным видом.

– Для чего это было?

Я пожала плечами и сделала глоток воды.

– Я не знаю, сколько времени мы будем тут одни, и я решила рискнуть, пока оно у меня есть.

Уэс откинулся на спинку стула и сложил на груди руки. В эти мгновения, сидя с таким серьезным лицом, он выглядел едва ли не трогательно. Честное слово, в какой-то момент я была готова бросить работу и пойти с ним домой.

– И когда же закончатся эти сумасшедшие смены?

– Тогда, когда закончится твоя работа, – поддразнила я.

Он улыбнулся и протянул руку, его пальцы переплелись с моими.

– Я серьезно.

В ответ я мягко сжала его пальцы.

– Я знаю. Но это обычная история. Несколько недель сумасшедших смен. Небольшое затишье, а затем снова череда безумных дежурств.

– Только не переутомляйся.

Мне нравилась его забота.

– Не буду. Обещаю.

– Потому что как только ты почувствуешь, что устала, ты можешь перестать работать, верно?

Я встала и выбросила мусор.

– Зачем мне это делать? – спросила я через плечо. – Я люблю свою работу.

– А я люблю тебя. И хочу, чтобы ты была только моей. В этом мире нет ничего, что я не могу тебе дать.

Я шагнула к нему. Его руки тотчас обвились вокруг моей талии, прижимая меня к его телу. Он сжал мое бедро. Я поцеловала его в макушку.

– Я люблю тебя, Виктория.

Его взгляд говорил: это – правда. Пусть на мне больничная пижама, рядом с ним я чувствовала себя красавицей.

* * *

Какое блаженство вернуться домой после двенадцати часов на ногах!

Я с волнением скинула туфли и босиком прошла мимо них, даже не удосужившись поставить их в один ряд с остальной обувью. На кухне было темно, но в коридор проникал свет из гостиной. Было необычно тихо. Странно. Обычно телевизор был включен, просто ради фонового шума.

– Уэс? – позвала я.

Ответом мне была тишина.

Шагая по коридору, я практически не чувствовала ног. Мне хотелось одного: поскорее скользнуть под одеяло и уснуть.

Войдя в спальню, я моментально рухнула на кровать и прижалась щекой к цветастому одеялу. С тех пор, как мы с Уэсом стали жить вместе, нам пришлось искать компромисс по поводу того, какие вещи оставить, что отправить на хранение, а что – выбросить. Его таунхаус был типичной холостяцкой берлогой – начиная с черной кожаной мебели и кончая картинами на стене. Мне нравились яркие цветовые пятна, обилие цветов. Впервые увидев бледно-желтое одеяло в цветочек, Уэс посмотрел на него с ужасом. В конце концов, он уступил, и холостяцкой квартиры больше не стало. Мы сошлись на чем-то среднем, устраивающем обоих, чтобы создать уютное пространство, которое было нашим общим.

Дверь ванной открылась, и из нее, с обернутым вокруг талии полотенцем, вышел Уэс. Мою усталость волшебным образом как рукой сняло. По его бокам стекали ручейки воды. Влажные волосы падали на лоб, с них скатывались капли и струились по лицу, как слезы.

Он вытер волосы и, наклонившись ко мне, сказал:

– Привет. Наконец-то ты дома.

– Наконец-то! Я подумала, что тебе, наверно, не стоило приходить ко мне, чтобы пообедать вместе.

Он вопросительно приподнял бровь.

– Это почему?

– Потому что я считала часы до окончания смены. Чаще, чем обычно.

Я поедала его глазами. Его тело было поджарым, на животе кубики пресса, грудь широкая. Мускулы на спине туго натянуты под кожей. Он вытащил пару трусов-боксеров и повернулся ко мне. Без тени смущения я продолжала смотреть на него.

– Ты устала? – спросил он.

– Да.

– Тогда перестань так на меня смотреть, иначе мне хочется одного – трахнуть тебя.

Уэс завладел моим вниманием, как только вышел из ванной, но теперь я была сражена наповал. Я медленно села, протянула руку и, зацепив пальцем край полотенца, притянула его ближе и хитро улыбнулась.

– Странно, но я больше не чувствую усталости.

Через пару секунд его теплое тело уже лежало на моем, прижимая меня к кровати. Я с закрытыми глазами улыбнулась потолку и обняла его за шею. Я отчаянно хотела, чтобы он поцеловал меня, но у него были другие идеи. Он поцеловал меня в шею. Затем за ухом. Затем в щеки.

К тому моменту, когда его губы накрыли мои, мои ногти впились ему в кожу, оставляя отметины в форме полумесяца. Дыхание сделалось частым и судорожным.

Выждав еще секунду, он, наконец, поцеловал меня в губы. В отличие от предыдущих поцелуев, в этом не было ни ласки, ни нежности. Он был пылким, как будто Уэс думал, что если поцеловать меня достаточно крепко, то, возможно, тем самым он сумеет укротить наше взаимное всепоглощающее желание. Опершись на локти, я ответила на его поцелуй с неменьшей страстью.

Его руки скользнули мне под рубашку, затем вверх по моему животу и властно сжали мою грудь.

Вот что сводило меня с ума. На публике Уэс держал все свои чувства в узде. Наедине со мной он был совершенно другим: диким, необузданным, почти опасным. Он схватил меня так крепко, что его пальцы буквально впились в мою кожу. Он отдавал команды, и я послушно выполняла их все до одной. Узнавать эту неизвестную его сторону было сродни квесту, от которого захватывало дух.

Наш взаимный голод продолжал усиливаться. Я немного замешкалась, снимая топик. За топиком настала очередь трусов. Я протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, и он схватил мои запястья и сжал их так крепко, что я никак не могла вырваться, и поднял их над моей головой.

– Еще рано, – выдохнул он.

Любовная погоня кружила голову, пьянила. Соблазнение было для Уэса игрой, и он отлично в нее играл.

Я улыбнулась, чувствуя, что схожу с ума. Полотенце упало с его талии, и я увидела, насколько тверда его эрекция. Его хватка слегка ослабла. Я высвободила одну руку и обвила его член. Опустив тяжелые веки, Уэс посмотрел на меня. Я сжала пальцы чуть крепче. Его рот приоткрылся, и он резко втянул в себя воздух. Я была не в силах отвести взгляд, даже если бы попыталась.

Уэс всегда стремился быть хозяином всех сторон своей жизни, но в такие моменты хозяйкой была я, и я наслаждалась каждой секундой.

– Я хочу тебя, – простонал он сквозь стиснутые зубы.

Он раздвинул мне ноги и, упершись руками по обе стороны от моей головы, вошел в меня. Я блаженно закрыла глаза и резко втянула в себя воздух.

Боже, как мучительно медленно он входил и выходил из меня! Я уперлась пятками в матрас и выгнулась дугой. А Уэс с собственническим блеском в глазах наблюдал за каждым моим движением.

Внутри меня нарастал экстаз: кровь, словно бешеная, бежала по жилам; кожа стала горячей на ощупь.

Уэс энергично работал бедрами. На его верхней губе и на лбу выступил пот. Его темп ускорился, и на какой-то миг мы ощутили себя единым целым. Наши жизни переплелись, и ничто не могло нас разлучить.

Я закрыла глаза, но за прикрытыми веками видела только Уэса.

7

Ноябрь 2015 года

– Виктория?

Постепенно возвращаюсь в настоящее. Тепло солнечного света на моей коже гаснет. Радость воспоминаний тускнеет и блекнет. На мне снова черные спортивные штаны, серая футболка и халат. Прежний запах исчезает и заменяется запахом лизола.

Это проверка реальности, если такая бывает.

– Виктория? С тобой все в порядке? – Доктор Кэллоуэй с тревогой смотрит на меня.

Я держу свадебное фото.

– Я помню этот день.

– В первый раз?

Я киваю и подробно объясняю, что я увидела. Она все записывает. Ни разу не перебивая меня. Когда я заканчиваю говорить, она кладет ручку и слабо улыбается мне.

Мои руки дрожат, и я с трудом удерживаю Эвелин. Все было так ярко, так реально. Даже не верится, что это было много лет назад, а не сейчас.

– Это замечательно, – говорит доктор Кэллоуэй с широкой улыбкой. – Ты что-то вспомнила.

Я знаю, доктор Кэллоуэй думает о более широкой картине, но мое терпение на исходе. Я готова на все, чтобы выбраться из этого места. Мне нужны мгновенные результаты.

Вытащишь одно воспоминание, вытащишь и все.

– Сколько там фотографий?

Доктор Кэллоуэй перебирает снимки. Явно для показухи. Я знаю: она заранее просмотрела их все до единого.

– Около двадцати.

– Могу я взять те, что вы показали сегодня?

– Конечно. Они ведь твои.

Я кладу фотографии в карман. Я знаю: на фотографии я, но это какой-то сюрреализм – смотреть на запечатленное воспоминание и не помнить момент съемки. Я медленно встаю, не зная, что сказать или сделать. Похоже, Эвелин улавливает мою нервозность. Она смотрит на меня голубыми глазами, выражение ее лица говорит: «Ну как, это тебе вообще помогло?»

Я трусливо отвожу глаза.

– Мы просмотрим все эти снимки? – спрашиваю я доктора Кэллоуэй.

– Если хочешь, то да. Думаю, что они все важны, чтобы помочь тебе вспомнить что-то из твоего прошлого.

Это заставляет меня вновь подумать о том, что я просто обязана к чертям выбраться из этого места. Это солнечная сторона всей этой канители. Я иду к двери. Моя рука зависает над дверной ручкой. Я смотрю на доктора Кэллоуэй, не зная, как выразить свои мысли.

– Что будет, если я вспомню что-то нехорошее?

– Мы разберемся с этим по ходу дела. – Доктор Кэллоуэй улыбается. – Все будет хорошо.

Я киваю и говорю «ладно», но, честно говоря, я настроена скептически. Это три года воспоминаний, спутанных в один клубок. И я должна распутать их все до единого.

Элис ждет за дверью. Не говоря ни слова, я сворачиваю в сторону комнаты отдыха. Она не спрашивает меня, как проходит мой день. Как дела у Эвелин. Или как прошла встреча с врачом. Впрочем, ей всегда все это было до лампочки. Но в данный момент я благодарна ей за это. У меня есть возможность по-настоящему освежить каждое воспоминание. Теперь, когда они вернулись, я ошеломлена тем, что могла все забыть. И если я так легко потеряла приятную часть моих воспоминаний, то что я сделала с плохими?

Я смотрю на свои руки. Теперь я вспоминаю, что когда-то они служили для помощи другим людям: я держала за руки напуганных пациентов, перевязывала раны…

Какая ирония в том, что роли поменялись.

Войдя в комнату отдыха, я сажусь за свой обычный стол, но вместо того, чтобы играть в карты или смотреть телевизор, как все, я разглядываю людей.

Я никогда не задавалась вопросом, как и почему люди попадают в Фэйрфакс.

Новые имена появлялись в списке на дверях ежедневно. Лица приходят и уходят. Я никогда не пыталась познакомиться с ними. Но сейчас это все, о чем я думаю. Вот девушка, раскачивается в углу: неужели она хотела попасть сюда? Или вон та пожилая женщина – кажется, ее зовут Лотти, – которая живет здесь намного дольше меня. Она без остановки поет «Боже, благослови Америку». Что вынудило ее сделать Фэйрфакс своим домом?

Звук телевизора поставлен на минимум. Разговоры медсестер и пациентов почти не слышны. Я всегда думала, что тишина в этой комнате объясняется тем, что мы, пациенты, все вместе затаив дыхание ждем, что будет дальше, но каждый день, когда я здесь без лекарств, я вижу правду.

Здесь нет воздуха.

Мы вдыхаем безумие.

Мы выдыхаем безумие.

А люди вокруг меня? Похоже, им все равно. Никто не ругается с медсестрами и не пытается убежать через окно. Похоже, никто не возражает, что наши движения ограничены, что их отслеживают каждую секунду, чтобы мы никогда не нарушали порядок.

Они сидят и ходят так, будто это нормально.

Не так давно я была такой же, как они. Я закрываю глаза и растираю виски. Всего одно воспоминание, и я уже взволнована. Что будет со мной, когда я верну все свое прошлое? Я уже заранее боюсь.

– Кстати, всегда пожалуйста.

Я так резко отпрянула, что едва не упала со стула. Риган выдвигает стул и садится напротив меня. Сегодня на ней черные спортивные штаны, но она все равно в больничной пижаме. Ее руки сложены на груди и похожи на две тоненькие палки, едва поддерживающие ее. Она выглядит такой хрупкой, как будто в любой момент может сломаться пополам.

– Ты о чем? – спрашиваю я.

Риган закатывает глаза.

– О вчерашнем дне. Я это сделала ради тебя. Это такой прикол, но можешь называть это как хочешь.

– Это было ради меня?

– Более или менее.

Я прищуриваюсь. Проблема Риган в том, что она прикрывает свои слова слоями иронии. Я никогда не могу понять, когда она говорит серьезно. От нее можно ждать чего угодно, что порядком раздражает всех, в том числе и меня. Внезапно она подается вперед, и ножки ее стула громко ударяются об пол. От волнения ее глаза похожи на два темно-зеленых блюдца. Вопреки самой себе, я тоже наклоняюсь вперед.

– Обожаю злить эту чокнутую старую крысу. – Риган поворачивается на стуле и указывает на Элис. Та как раз вышла из комнаты и разговаривает с другой медсестрой.

Риган снова поворачивается ко мне.

– Из-за вчерашнего дня меня заперли в белой комнате.

Я подавляю дрожь. Белая комната – кошмар каждого пациента. Я там не была, но слышала немало жутких историй. Кто знает, вдруг все они были приукрашены для пущего драматизма, но я не жду очереди, чтобы узнать, правда ли это.

– Что ж, – медленно начинаю я. – Спасибо за вчерашний день.

Риган широко улыбается, как будто мы лучшие подруги.

– Не бери в голову.

В этот момент в комнату входит Элис. Риган вскакивает со стула и тычет в нее пальцем.

– О боже! Вот и Аттила-гунн! – театрально кричит она. – Все в укрытие! Спасайся кто может!

Элис сердито смотрит на нее. Хотя ее внимание не направлено на меня, я все равно отвожу глаза.

– Тебе нельзя здесь находиться.

– С какой это стати? – с вызовом спрашивает Риган.

– Из-за того, что ты сделала вчера. Ты потеряла много баллов.

В Фэйрфаксе принята балльная система. Это наша разновидность валюты. Если вы накопите положенные вам десять баллов в день, вы – образцовый пациент. А если потеряете баллы, то потеряете и привилегии. Вы тот, за кем нужен глаз да глаз. Бывали случаи, когда люди срывались из-за потери всего одного балла.

Риган, похоже, наплевать на ее баллы.

– А что я сделала вчера? Что же такого я сделала вчера… хм. – Риган задумчиво постукивает себя указательным пальцем по губам. – Я много чего сделала вчера. Вам придется просветить меня, рассказать, что я такого натворила.

– Вставай.

Не давая ей ответить, Элис рывком поднимает Риган за руку.

– Ну-у-у-у, – ухмыляется Риган. – Если вы и дальше будете так хватать пациентов, то не выиграете конкурс «Лучший сотрудник месяца».

Элис отпускает ее.

– А теперь, прежде чем вернуться в «свою комнату», могу я быстренько курнуть?

– Нет. Ты потеряла право курить.

– Что за фигня?!

– Курение запрещено. Ты знаешь правила, Риган.

Они обе выходят из комнаты, но из коридора все еще доносятся их голоса.

Я нервно смотрю на входную дверь. Это смешно, но я все еще жду, когда в нее войдет Синклер. Я его не помню. По крайней мере, пока. Но я знаю, что он может помочь мне с моим прошлым.

Его глаза преследуют меня.

Прошлой ночью мне снились эти глаза. Они смотрели на меня так же пристально, как и вчера. Но это было не в Фэйрфаксе. Моя память не зафиксировала, где именно. Помню лишь пахнущий цветами воздух и большой стол, разделяющий нас двоих. Его губы шевелились, но я не смогла разобрать ни единого слова. Затем он очень медленно потянулся через стол к моей руке. Все ближе и ближе. Он навис надо мной, а потом я проснулась.

Никогда еще я так отчаянно не хотела вновь погрузиться в сон.

Какая-то часть меня думает, что если он заглянет в гости, то я смогу собрать воедино осколки этого сна. Но время движется вперед.

В этот момент в дверь входит моя мать, как она делает каждую субботу ровно в одиннадцать. Дождь или солнце, она все равно здесь.

Она расскажет мне все последние новости, кроме Фэйрфакса: про друзей, семью, последние события, сплетни. Запретных тем нет. Кроме моего мужа. Стоит мне заговорить про Уэса и его визиты, как она умолкает и пытается сменить тему.

Я вижу, как она записывает свое имя в журнале и направляется к моему столику. Она улыбается мне. Увы, в ней ничего не осталось от той женщины, которая улыбалась мне, когда мы много лет назад рассматривали мои свадебные фотографии. Ее улыбка вымученная, она никогда не достигает ее глаз.

– Рада тебя видеть, дорогая, – говорит мать.

Прежде чем сесть, она подходит ближе и обнимает меня. Меня тотчас обволакивает цветочный аромат ее духов. Затем она отстраняется и придирчиво меня осматривает. В ней ничего не изменилось. Она безупречно выглядит. От черных волос со стрижкой каре, идеально отглаженных черных брюк до темно-синей рубашки и туфель на каблуке.

– Как ты?

– Нормально, – как обычно, отвечаю я.

В глубине души мне не терпится рассказать ей о сегодняшнем дне: о фотографиях, о воспоминаниях. Обо всем. Но если наше прошлое и научило меня чему-то, так это тому, что, по ее мнению, я тоже лгу. Она не верит мне, когда я говорю ей, что Уэс жив.

Она кивает, судорожно сжимая сумочку, как будто другие пациенты выхватят ее у нее из рук.

– Замечательно, – отвечает она.

Она обводит глазами комнату, пару секунд наблюдая, как в углу хрупкая пациентка играет в шашки. Поймав на себе взгляд моей матери, та вскакивает со своего места. Я отмечаю, что подол больничной пижамы доходит ей до колен. Девушка стоит прямо перед моей матерью.

– Бууу! – кричит она.

Моя мать вздрагивает, а медсестра немедленно уводит девушку, велев ей спокойно играть в шашки, иначе с нее снимут баллы. Девушка начинает рыдать. Глубокие, надрывные завывания, от которых болит даже мое сердце. Такие вопли обычно вырываются в коридор, проникают сквозь щели дверей и разносятся по всему зданию. Именно из-за них у психиатрических клиник дурная репутация.

– Я не видела ее там. – Она чистит рукава своей рубашки, как будто пытается стереть с себя сумасшествие.

– Как твои дела? – спрашиваю я.

Мать мгновенно оживляется.

– Превосходно! Вчера был женский обед. Просто прелесть. Тебе бы понравилось.

– Это хорошо, – говорю я, хотя внутри сомневаюсь. Вряд ли бы мне понравилось.

В течение следующих нескольких минут мать грузит меня рассказами обо всем в своей жизни. Если вы думаете, что за неделю мало что изменилось, то вы неправы. Только не у моей матери.

Она вечно перескакивает с одного события на другое.

Я ерзаю на стуле.

– Послушай, я хотела кое о чем с тобой поговорить.

– О чем?

– Просто хотела кое-что узнать о моем прошлом.

– Ну ладно… – медленно соглашается она.

– Какой была моя жизнь до Фэйрфакса?

На ее лице появляется ласковая улыбка. Она протягивает руку через стол и накрывает мои руки своими.

– Она была прекрасной. Абсолютно прекрасной.

Искренность в ее голосе невозможно подделать.

– У меня вчера был посетитель.

Ее плечи напрягаются. Спина становится прямой и жесткой, как шомпол.

– Кто?

– Синклер Монтгомери.

Его имя повисает в воздухе между нами. По ее взгляду видно: она знает, что мне известно про черный список. Но она молчит, не говоря ни слова в свое оправдание.

– У персонала есть список, кто может, а кто не может меня навещать?

– Да, но…

– Кто еще в этом списке? – перебиваю ее я.

Моя мать бледнеет.

– Не поняла?

– Кто еще в этом списке?

– Синклер и Рене.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сдержать злость.

– А почему ты мне ничего не сказала? Разве ты не должна была сказать мне, что существует такой список?

Она закрывает глаза и трет переносицу.

– Виктория, я просто пыталась тебе помочь.

– Как это могло мне помочь?

В ее глазах мелькает раздражение.

– Ты сказала, что ложишься в Фэйрфакс, чтобы отдохнуть и набраться сил, и я хотела убедиться, что ничто или никто не будет тебе мешать.

– Вообще-то, это решать мне.

– Я знаю, знаю. Извини. Я думала, что поступаю тебе во благо.

Судя по боли в ее глазах, похоже, что она говорит правду. Хочется верить, что она искренна со мной.

– Так. – Она улыбается. – О чем еще мы можем поговорить?

– Мы можем поговорить про Уэса.

– Зачем?

– Потому что я пытаюсь покинуть Фэйрфакс.

Ее лицо озаряет улыбка.

– Прекрасная новость, но при чем тут Уэс?

– При том, что мне никто не верит. Ты постоянно твердишь, что якобы хочешь, чтобы меня отпустили отсюда. И вот он, твой шанс помочь мне это сделать.

Она откидывается на спинку стула, как будто я только что попросила ее пожертвовать мне почку. Я вижу, как мысли стремительно вертятся в ее голове. Она хочет мне помочь. Это хорошо заметно. Но согласится ли она?

Это главный вопрос.

– Виктория, – медленно говорит она. – Не знаю, смогу ли я это сделать.

Я смотрю на Эвелин и нежно глажу ее волосики. Мое сердце трепещет, словно птица в клетке.

– Почему нет?

– Потому что он мертв.

Ну вот, как говорится, опять двадцать пять. С чего я взяла, что на этот раз все будет иначе? Я быстро моргаю, пытаясь сдержать слезы.

Я поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза.

– Неправда, – с жаром шепчу я.

– Правда. Его больше нет. Дорогая… – Мать кусает губы и смотрит на стол. – Я опознала его тело.

Она это говорит не впервые. Я не поверила ей тогда, не верю и сейчас.

– Неправда. Этого не было.

Ее рука тянется через стол к моей руке. Я дергаюсь и отодвигаюсь назад. Она громко вздыхает.

– Ты даже не слушаешь меня.

– Потому что ты мне лжешь. – Я наклоняюсь вперед. – Я все время вижу его.

– Давай остановимся и подумаем о том, что ты предлагаешь, хорошо?

– Ты о том, что я прошу твоей помощи?

Мать демонстративно меня игнорирует.

– Если я уступлю и скажу врачам, что Уэс жив, хотя он мертв, то тем самым подтолкну тебя к тому, что ты уверуешь в это.

Я стучу обеими ладонями по столу. Сидящая у меня на коленях Эвелин начинает хныкать.

– Я все равно буду верить в это, хочешь ты этого или нет. – Моя мать сочувственно смотрит на меня, и это лишь подогревает мой гнев. Я невольно срываюсь на крик. – Он приходит каждую ночь в одиннадцать. Он говорит мне…

Мать озирается по сторонам, как будто за нами наблюдают, затем прерывает меня и тихо говорит:

– Тебе нужно успокоиться, хорошо? Я не хочу расстраивать тебя, поверь мне.

Было ли в вашей жизни когда-нибудь, чтобы кто-то обращался с вами, как с несмышленым ребенком? И это при том, что вы взрослый человек? Ужасное чувство. От обиды мое сердце бешено колотится о грудную клетку. Прикусив щеку изнутри, я мысленно повторяю: я права, я права, я права, я права, я права…

Мы обе умолкаем. Мне больше нечего ей сказать, она же ничего не может сделать, чтобы снять напряжение.

– Мне уйти? – спрашивает она в конце концов.

Часть меня этого ждет. Но другая, большая часть, хочет, чтобы она осталась. Если она пробудет здесь дольше часа, если останется на весь день, то возможно – просто возможно, – она увидит Уэса.

– Тебе не нужно оставаться, если ты не хочешь.

– Хорошо. – Она опускает голову. – Тогда я останусь.

Эвелин продолжает хныкать, поэтому я прижимаю ее к груди. Я знаю: она чувствует мое разочарование и гнев. Я делаю глубокий вдох, и постепенно она успокаивается.

– У меня есть еще один вопрос.

– Виктория, если это снова о Синклере…

– Конечно, о нем. Он приходит сюда и заявляет, что знает меня. А потом я узнаю, что ты не хочешь, чтобы он сюда приходил… – Я глубоко вздыхаю и в упор смотрю на нее. – Что ты знаешь такое, чего я не знаю?

– Я знаю, что от этого человека одни неприятности.

– Но…

– Нет, выслушай меня. – Она наклоняется ко мне. В ее глазах застыли отчаяние и страх. – Улучшение, которого ты достигла здесь, в Фэйрфаксе, пойдет прахом, если ты и дальше будешь видеть его. Ты понимаешь меня?

– Кем он был для меня? – шепчу я.

Моя мать в нерешительности.

– Он был спусковым крючком. Был и остается. Остается корнем всех твоих проблем.

– Прошу тебя, перестань говорить загадками и просто скажи мне, – умоляю я.

– Виктория, у меня этого даже в мыслях нет.

Она встает, и я следую за ней, разочарованная тем, что она отказывается мне помочь.

– Я переживу все, что ты скажешь. Это меня не сломает.

Нет, конечно, я немного преувеличиваю, но что мне еще остается?

Мать улыбается и, обойдя стол, протягивает руку. Она касается пальцами моих щек и заправляет прядь волос мне за ухо.

– Виктория, дорогая, оглянись. Ты уже сломлена, а в моем теле нет ни одной клеточки, которая бы хотела увидеть, что ты страдаешь еще больше.

Теперь между нами только молчание.

– Увидимся позже, – наконец говорит она. Поцеловав меня в щеку, она спешит к двери, как будто сам ад наступает ей на пятки.

– Ты поверишь мне насчет Уэса? – кричу я ей вслед.

Она останавливается и поворачивается ко мне.

– Как я могу? Я знаю правду.

Я сглатываю комок. Мне страшно произнести то, что я собираюсь сказать.

– Если ты мне не веришь, то не возвращайся.

От моих слов она вздрагивает, и я тоже.

– Не поверю, что ты это серьезно говоришь.

– Представь себе. Почти все здесь думают, что я лгу. Мне неприятно, что и ты тоже.

Она высоко держит голову и выглядит столь же величественной и строгой, как и тогда, когда я была ребенком. Губы сжаты в тонкую линию. Единственное свидетельство того, что она сердита, это ее пальцы, то, как они вцепились в ремешок сумочки.

– Хорошо, если тебе так этого хочется, что ж, пусть так и будет.

Не добавив ни слова, она разворачивается на каблуках и выходит за дверь.

8

– Всем успокоиться! – кричит одна из медсестер ночной смены.

Она стоит перед телевизором, держа над собой прозрачную чашу. В чаше – маленькие сложенные листочки бумаги, внутри которых написаны наши имена. В комнате отдыха горят все лампы, кроме двух. Шторы задернуты. Столы отодвинуты в стороны, стулья выстроены в три ряда по восемь штук, все лицом к телевизору. По синему экрану медленно ползет логотип DVD. Последние десять минут я наблюдаю за ним, ожидая, когда он переместится точно в угол.

Как же печально, что меня занимают подобные вещи. Каждый четверг вечером – кино. Если спросите медсестру или врача, они скажут, что большинству пациентов «рекомендуется» пойти на киносеанс. Но «рекомендуется» – это лишь нарядная упаковка для слова «обязаны». Если только у вас не идет кровь из глаз и вы не корчитесь в судорогах на полу, вы должны находиться в дневной комнате на киносеансе.

Все вокруг меня смолкают и смотрят на Сьюзен.

– Сегодня вечером фильм нам выберет… – Сьюзен называет квадратик и опускает чашу. – …Луиза!

Когда несколько дней назад эта роль выпала Риган, она выбрала «Прерванную жизнь». Ее заставили выбрать что-то другое. Следующим ее выбором была «Сибил».

Излишне говорить, что Риган больше ни разу не выбирала фильмы.

– Луиза, какой фильм ты хочешь посмотреть сегодня вечером?

Та остервенело трет руки, обдумывая вопрос, как если бы от ответа зависела ее жизнь.

– «Звуки музыки»! – наконец говорит она.

Раздаются хлопки и восторженные визги, и только Риган громко стонет.

– Опять? Мы уже смотрели его раз десять! Мы знаем: Джули Эндрюс умеет петь.

Медсестра закатывает глаза.

– Не имеет значения. Это выбор Луизы.

– Тогда могу я пойти к себе, пожалуйста?

– Нет.

– Я сказала пожалуйста.

– А я сказала нет.

Риган понуро опускает голову. Из всех стульев она выбрала тот, что справа от меня. Не знаю почему, но она, похоже, ухватилась за меня. Если честно, это даже неплохо. По крайней мере, есть с кем перекинуться словом.

«У тебя есть дочь!» – шипит мой разум.

Мгновенно почувствовав себя виноватой, я поглаживаю Эвелин по спинке. Конечно, у меня есть дочь, но иногда приятно поговорить с кем-то еще. Я обожаю сладкую улыбку Эвелин и ее пухлые щечки. Обожаю, как она смотрит на меня, как будто я – центр ее вселенной. Я люблю в ней все, но мне необходимо хотя бы небольшое общение со взрослыми.

Медсестра вставляет диск с фильмом. Пока идут титры, она начинает раздавать пластиковые стаканы с попкорном. Свет выключается, и шорохи стихают. Все устраиваются поудобнее, но ничто, даже Джули Эндрюс и ее мелодичный голос, не в силах вытащить меня из реальности. Я чувствую на себе взгляд Риган, но спину мне прожигают еще чьи-то глаза. Но сколько бы раз я ни оборачивалась, я так никого и не вижу.

– Что такое? – спрашивает Риган.

Я поворачиваюсь к телевизору. У меня на руках ерзает Эвелин. Я быстро целую ее в щеку.

– Ничего.

Риган подбрасывает в воздух зерно попкорна, наклоняется вперед и ловит его ртом.

– Да ладно тебе. Если лгать, то уж лгать красиво. Ты могла бы сказать, что делаешь упражнение на растяжку.

– И ты бы мне поверила?

– Нет, но я бы восхитилась твоей изобретательностью.

Я улыбаюсь и смотрю на телеэкран.

– Сколько тебе лет? – что называется, в лоб спрашивает Риган.

Как же быстро она умеет перескакивать с одной темы на другую! Я даже не поспеваю за ней.

– Невежливо спрашивать, кому сколько лет, – отвечаю я.

Риган подбрасывает очередное зерно попкорна, но на этот раз попадает в Эмбер, девушку, сидящую перед нами. Эмбер анорексичка и находится здесь примерно столько же, сколько и я.

Она тощая, как жердь, и, похоже, ей никогда не выйти отсюда.

– Невежливо спрашивать у старых, – парирует Риган. – Итак… сколько тебе?

– Двадцать семь. А тебе?

– Восемьдесят пять, – невозмутимо говорит она. – Я как «Загадочная история Бенджамина Баттона».

Я невольно улыбаюсь.

– Мне двадцать три, – серьезно добавляет она.

Ее ответ меня ошарашивает. Ей не дашь больше восемнадцати. Может, все дело в ее конституции. Бледная кожа натянута на невероятно узкие кости. А может, дело в ее смехе. Он совершенно неподдельный, как будто она крадет у жизни все ее удовольствия и использует их на всю катушку.

Нет, она, конечно, сумасшедшая, в этом нет никаких сомнений, но иногда мне хочется быть такой, как она. Всего на несколько секунд.

– Малышке нравится фильм? – спрашивает она, подбрасывая еще одно зерно попкорна. Оно рикошетом отлетает от головы Эмбер. Ее худые плечи дергаются, и я знаю, что она вот-вот взорвется.

Я осторожно смотрю на Риган.

– Прекрати называть ее малышкой. Ее зовут Эвелин.

Риган в жесте раскаяния протягивает руки.

– Прости, прости. Ну, конечно, Эвелин.

Но я не верю ей и прижимаю Эвелин к себе еще крепче.

– Эвелин нравится этот фильм?

– Она младенец. Она не понимает, что происходит.

– В этом я полностью с тобой согласна, – отвечает Риган.

Она подбрасывает новые зерна попкорна, и несколько раз те попадают ей в рот.

– У тебя ведь здесь не так много друзей, верно?

– Да.

– Тогда дружи со мной, Сладкая Мамочка. Вдвоем мы будем здешними folie à deux. Как тебе моя идея?

– Что такое folie à deux?

Риган поворачивается и коварно улыбается мне.

– Безумие, которым страдают сразу двое.

Прежде чем я успеваю ответить, Эмбер оборачивается и бросает на Риган взгляд, полный ненависти.

– Нельзя ли потише?

– Конечно, можно, но какой в этом прикол?

Эмбер выхватывает у Риган попкорн. Увидев это, одна из медсестер встает.

– Девушки, – предупреждает она.

– Молчим, молчим, – говорит Риган и очаровательно улыбается медсестре.

Та снова садится, и впервые за этот вечер Риган на несколько минут умолкает. Думаю, что это ее лучший результат. При всей ее ненависти к фильму, она ни разу не оторвала взгляд от экрана. У меня же никак не получается сосредоточиться на чем-то. Я все думаю о своем сегодняшнем разговоре с матерью. Когда я сказала ей не возвращаться, я очень надеялась, что она уступит и скажет, что верит мне. Что она будет рядом со мной, пока я буду медленно перебирать свое прошлое.

Неужели я ждала от нее слишком многого? Может быть. А может, я просто слишком низкого мнения о себе. И мне кажется, что в одиночку мне не справиться с этим бременем.

– Почему ты напугана? Ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю.

Задыхаясь, я оборачиваюсь. Я искренне ожидаю увидеть позади себя Синклера. Но его там нет.

Фильм продолжается. Эвелин крепко спит, и вскоре я тоже начинаю клевать носом. И вдруг за моей спиной раздаются голоса. Один женский, другой мужской. Я мгновенно сажусь прямо и оборачиваюсь. Мне этот голос знаком. Он вызывает во мне отклик.

Мое сердце бухает, как барабан: я вижу перед собой Синклера. Он стоит у двери и разговаривает с одной из медсестер. Он что-то быстро говорит ей. Лицо у Кейт хмурое, но она не прерывает его. Я попросила доктора Кэллоуэй внести его имя в список посетителей, но выполнила ли она мою просьбу? Боже, я так на это надеюсь!

– На что ты смотришь? Ты должна… – Риган оборачивается и, не договорив, умолкает. – А! Высокий, брюнетистый и опасный. Не нужно объяснять.

– Его зовут Синклер.

Вообще-то, я могла этого не говорить, но мне было приятно слышать его имя. Моим губам нравится его произносить.

Мой взгляд перемещается на Риган.

– Ты видела его здесь раньше?

Она кивает.

– Уйму раз.

Я пытаюсь скрыть улыбку, целуя Эвелин в макушку. При мысли о том, что кто-то ищет меня, что кто-то хочет меня видеть, я чувствую себя менее одинокой. Это дарит мне надежду, желание двигаться вперед. Но к этому чувству привязано и что-то еще. Что-то, чего я не осознаю и не могу объяснить.

В комнату входит Сьюзен и жестом подзывает меня. Я встаю. Внезапно я чувствую себя неловко. В меня впились несколько пар глаз, но острее всего я чувствую взгляд Синклера.

От него у меня такое ощущение, что моя кожа вот-вот загорится.

– К тебе пришли, – шепчет Сьюзен. – Но давай побыстрее. Часы посещения заканчиваются в…

– В семь. Да, я знаю.

Она пожимает плечами и возвращается на сестринский пост. Я иду за ней. От яркого света в коридоре я щурюсь. Когда мои глаза привыкают, я смотрю на Синклера. Коридор пуст, и мы здесь одни.

Я не знаю, что сказать. Да, физически я реагирую на него, но это не компенсирует того, что это наша вторая встреча.

Он улыбается. Просто улыбается, но это что-то делает со мной. Это не та улыбка, которой он несколько дней назад одарил медсестру. И это не улыбка друга. Это интимная улыбка, как будто за ней скрываются многие годы моей жизни. Боже, как же это смешно. Немыслимо. Невозможно.

– Как твои дела? – тихо спрашивает он.

Психиатрическая палата 101. Все без исключения будут спрашивать, как у вас дела. Вы же должны найти ответ, который удовлетворит их всех.

Но я не хочу так отвечать Синклеру, поэтому я говорю:

– Мне уже лучше.

На его лице написана искренняя озабоченность.

– В чем дело? Все нормально?

Пациент-мужчина в комнате отдыха поворачивается на стуле и злобно шикает на нас. Я сердито смотрю на него.

Синклер указывает на пространство рядом с дверью.

– Может, перейдем туда?

Я киваю и иду впереди него. Синклер догоняет меня, и теперь мы шагаем плечом к плечу. Тепло его руки перетекает по моей руке прямо к кончикам пальцев. Я смотрю вперед, хотя чувствую на себе его взгляд.

Мой разум мчится со скоростью миля в минуту.

Спроси его о сестре!

Нет, спроси его о себе. Вдруг он заполнит пробелы в твоем прошлом.

Он знал Уэса?

Где он познакомился с тобой?

Это все очень важные вопросы, и я не знаю, с чего начать. Я прислоняюсь к стене и касаюсь плечом доски объявлений. Она вся в листках, напоминающих нам о киносеансе, специальной игре или следующем мероприятии или празднике. Среди ярких объявлений затесалось несколько скучных мотивационных плакатов.

Между нами приличное расстояние, и мой пульс слегка замедляется. Я быстро оглядываю его. Он на добрых шесть дюймов выше меня. Моя макушка находится на уровне его плеч. Мне даже нравится эта разница в росте, хотя на его фоне я чувствую себя карлицей. Рядом с ним меня никто не обидит. Не сделает мне больно. И от этого мое сердце буквально готово петь.

Он в джинсах. Его коричневая куртка застегнута и скрывает рубашку. На пряди черных волос налипли снежинки. Меня так и подмывает протянуть руку и смахнуть снег. А еще я не могу избавиться от ощущения, что я уже когда-то это делала.

– Все нормально? – повторяет он.

Плохо уже то, что я заперта в психушке. Если я скажу Синклеру, что постоянно чувствую на себе чьи-то глаза, что они наблюдают за каждым моим движением, он может больше никогда не вернуться. Я же этого не хочу.

– Все в порядке, – говорю я и поглаживаю ручку Эвелин.

Его плечи расслабляются, и он прислоняется к стене.

– Даже не верится, что я говорю с тобой.

– Я исключила тебя и твою сестру из черного списка. Знай я, что тебя сюда не пускают, я бы попыталась сделать это раньше…

– Я знаю, – перебивает меня Синклер.

Судя по его глазам, это так.

Между нами воцаряется молчание, но не то неловкое молчание, какое бывает между незнакомцами. Его присутствие до боли знакомо мне. Меня не напрягает ни это молчание, ни разговоры о прошлых моментах, когда мы с ним были вместе. Какая-то часть меня уверена: если мы просидим так еще несколько минут, я непременно что-то вспомню о нем. Но я не могу молчать. В ту секунду, как только сегодня вечером он вошел в Фэйрфакс, мое любопытство всплыло на поверхность, задавая вопросы и требуя ответов.

– Твоя сестра когда-нибудь придет снова? – спрашиваю я.

Синклер потирает затылок.

– Рене хотела бы, но… – Он хмурится и задумчиво смотрит на Эвелин. Та в ответ пялится на него. – С тех пор, как ты оказалась здесь, произошло много чего.

Я выпрямляюсь и хмурю брови.

– Например?

Синклер вздыхает и машинально ерошит темные волосы.

– Я здесь не для того, чтобы сбивать тебя с толку.

– Тогда почему ты здесь? – В моих словах проскальзывает намек на отчаяние, но я бессильна его скрыть.

– Чтобы помочь.

Я отворачиваюсь и смотрю на дневную комнату, полную пациентов. Я не хочу проводить здесь дни в ожидании завтрака, обеда и ужина. Я не хочу проводить дни в комнате отдыха, чувствуя, что медленно угасаю. Если я не достучусь до Синклера прямо сейчас, то, значит, не достучусь никогда.

– Я… я пытаюсь вспомнить свое прошлое, – признаюсь я.

Синклер впивается в меня взглядом. У него темные глаза, и они с любопытством следят за всем, что нас окружает. Такие люди, как он, опасны. Да, они тихие и не любят привлекать к себе внимание, зато видят все, что происходит вокруг.

– Это хорошо или плохо? – спрашивает он.

– Вспоминать свое прошлое?

Он кивает.

– Это хорошо. По крайней мере, я так думаю.

Чувство, что за мной наблюдают, никогда не исчезает, и даже сейчас я быстро оглядываюсь. Сьюзен и Кейт сидят на сестринском посту. На нас никто не смотрит.

– Я готова покинуть Фэйрфакс, – признаюсь я.

В его глазах мелькают мириады эмоций, но я вижу только счастье.

– Замечательно.

Я киваю и тщательно подбираю слова.

– В последний раз, когда ты приходил сюда, ты сказал, что пытался навещать меня каждый божий день.

– Верно, сказал, – с чувством подтверждает он.

– Я знаю… Я проверила список на входе. – Я нервно облизываю губы.

Одна его рука касается моей. Меня как будто пронзает током. Я даже вздрагиваю.

Мое тело не слушается меня, и во всем виноват этот мужчина.

– Что ты помнишь обо мне? – спрашиваю я.

– Все. Я помню о тебе все.

Я смотрю на него из-под ресниц.

– Тогда расскажи мне.

Синклер хмурится.

– Когда я был у тебя в последний раз, было видно, что для тебя это потрясение. Я не хочу грузить тебя информацией.

– Ты не грузишь. Это я прошу тебя рассказать мне все.

Синклер усмехается и трет верхнюю губу. Он явно нервничает.

– Да. Ладно. Попробую. – Он прочищает горло и наклоняется вперед. Всего на дюйм. И хотя между нами все еще приличное расстояние, ощущение такое, будто он почти касается меня. – Ты любишь природу и садоводство. Твой любимый цветок – гортензия, и ты терпеть не можешь орхидеи. Твое любимое время года – весна. Ты обожаешь чай. Любишь журналы, где печатают всякие сплетни, и когда ты читаешь хорошую книгу, тебя от нее не оторвать…

Он на автомате продолжает перечислять мои слабости и пристрастия, словно этакая ходячая энциклопедия «Все о Виктории Донован».

То, что он говорит, звучит красиво, но я ничего не могу вспомнить. От беспомощности на глаза наворачиваются слезы.

У меня нет слов. Одна лишь пустота.

Синклер на миг умолкает.

– Хочешь, чтобы я продолжил?

Я думаю, что, если его попросить, он будет и дальше выдавать информацию. Но, отягощенная всеми его фактами, моя голова кажется тяжелой, как свинец.

– Достаточно.

Он все так же пристально смотрит на меня. Почему-то мне кажется, что его вопрос не требует ответа. Но если и требует, я не могу ему ответить.

– Достаточно. – Воздух покинул мои легкие, а мой желудок скрутился так туго, что кажется, будто он никогда не раскрутится.

– Мистер Монтгомери?

Мы одновременно поворачиваем головы к Сьюзен. Она переводит взгляд с него на меня и одаривает нас виноватой улыбкой.

– Часы посещения закончились.

Он быстро кивает ей, на вид спокойный и сдержанный, но я вижу, как его губы сжимаются в прямую линию. Это безумие, но я чувствую легкий трепет от того, что он не готов завершить наш разговор.

– Думаю, мне пора.

В какой-то момент мне кажется, будто он вот-вот скажет или сделает что-то еще. Его глаза ни на миг не покидают меня. Они говорят со мной, произнося: «Попробуй». Попробуй вспомнить меня. Я уже собираюсь, но он прощается и идет к двери.

– Подожди! – Я кладу руку ему на плечо. Тепло, которое передается от его тела моему, подобно удару молнии. И всего от одного прикосновения. Я тяжело сглатываю. – Ты скоро придешь ко мне снова?

Синклер улыбается улыбкой, о которой мечтают все женщины. Той, от которой учащается пульс и пылают щеки.

– А ты как думала? Я не оставлю тебя здесь.

– Хотя я не могу вспомнить, кто ты?

– Тем более что ты не помнишь. Но ты вспомнишь, – уверенно говорит он.

– Откуда ты знаешь?

Синклер пожимает плечами.

– Просто знаю, и все. – На его губах играет тень улыбки. В ней хранится воспоминание, которое я хочу украсть как свое собственное.

Его ответ доставляет мне больше радости, чем я готова признать.

Он снова прощается и уходит. И пока я сижу там, что-то глубоко внутри меня, что-то темное и дремлющее, шепчет мне, что если я хочу восстановить мое прошлое, мне нужен Синклер Монтгомери.

* * *

Позже тем вечером я достаю из кармана фотографии и смотрю на запечатленную на них счастливую пару. Уэс не навещал меня уже два дня. Он как будто знает, что у меня к нему тысячи вопросов, и ему нравится держать меня в напряжении.

Моя дверь открывается медленно и зловеще, и я, не глядя, знаю, что это Уэс.

Наконец-то!

Его тень падает на пол и закрывает половину моего лица. Я как будто каменею и поворачиваю голову в его сторону.

– Как тут моя королева? – спрашивает он. В его словах слышится легкая насмешка.

Мое тело находится в настоящем. А вот мой разум застрял в прошлом, отчаянно цепляясь за воспоминание.

Он стоит, скрестив на груди руки, его пальцы скрыты под бицепсами.

– Ты не собираешься отвечать мне, Виктория?

Я не отваживаюсь посмотреть на него. Такими живыми и яркими были эти воспоминания. От нас двоих у меня перехватывало дыхание, а что теперь? Грандиозное разочарование.

– Нет, – бормочу я.

– Почему нет? У тебя был плохой день?

Все, что он говорит, наполнено осуждением и сарказмом.

Он приседает рядом со мной и смотрит на фотографию. Запах одеколона, который всплыл в моем воспоминании, – точно такой, что сейчас кружит вокруг меня. Я резко втягиваю в себя воздух.

– Ты помнишь тот момент?

Я киваю.

Уэс вздыхает.

– Мы были счастливы.

Жалюзи открыты. В комнату льется серебристый свет и падает на его лицо. В его карих глазах я вижу искренность, смешанную с болью.

– Насколько счастливы?

Уэс не отвечает. Я в отчаянии резко поворачиваюсь к нему. Теперь наши лица на расстоянии всего нескольких дюймов друг от друга.

– Прости, – выпаливаю я.

За что я прошу прощения? Если честно, понятия не имею. Но одно я знаю: случилось что-то плохое, что-то очень плохое, что довело нас до этого момента. Судя по выражению его лица, во всем плохом виновата я.

Неужели все плохое случилось сразу? Или это был медленный спад? Был ли Синклер частью этого плохого? Мой первый порыв – сказать «нет», но я ничего не могу исключать.

– Просто расскажи мне, что случилось с нами, – шепчу я.

Уэс мотает головой.

– Я не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– И то, и другое.

Я закрываю лицо руками и борюсь с желанием в крике излить свою боль.

– Почему? – наконец спрашиваю я.

Я поднимаю голову и ловлю на себе его пристальный взгляд. Искренность мгновенно улетучивается, сменяясь возбуждением.

– Спроси у Синклера.

Я мгновенно напрягаюсь. Уэс злорадно усмехается.

– Что? Думала, я не узнаю, что он навещал тебя?

Я не отвечаю.

– Я все о нем знаю.

– Тогда расскажи. Ты же знаешь, что я ничего не помню.

Уэс вскакивает и нависает надо мной. Я пячусь назад, прочь от него.

– Если ты очень хочешь знать, спроси его. – Он смеется над моим потрясением, но этот смех неискренний, фальшивый, как будто он силится скрыть свою боль.

При мысли о том, что, возможно, именно я – причина этой боли, мое сердце сжимается от чувства вины. Я не понимаю, кем я была и чем занималась, но я точно хороший человек. Я это знаю. Что бы ни случилось, я никогда не стану намеренно обижать Уэса.

– Откуда ты его знаешь?

– Это так важно? – бросает он в ответ.

Нет? Да? Я не уверена. В последнее время каждая моя мысль рассечена и растянута так, что я вижу сквозь дыры правду и ложь на другой стороне. Даже тогда я сомневаюсь в себе. Но если Уэс знает что-то о Синклере, пусть даже самую малость, возможно, это поможет мне вспомнить.

– Я знаю о нем все.

– Лжешь, – шепчу я.

– Какая мне выгода лгать?

Мы в упор смотрим друг на друга. Уэс отвечает за каждое слово, которое он произносит. Все это очень серьезно. Я просто не знаю, правда это или нет.

Эвелин плачет, и я вновь выныриваю в настоящее. Я вскакиваю, подбегаю к кроватке и поднимаю ее.

– Мне нужно заботиться об Эвелин. – Я упрямо не выпускаю ее из рук, в надежде, что он поймет намек и уйдет. Воцаряется молчание, и я думаю, что он останется.

Просто чтобы помучить меня. Но он, наконец, кивает. Он целует меня в макушку. Мне хочется верить, что это жест любви. Очень хочется. Но я не верю. Я закрываю глаза и прикусываю щеку изнутри.

– Виктория?

Я оборачиваюсь через плечо.

– Не верь ни единому его слову.

Таких слов не говорят на прощание. Я хочу знать, почему он это сказал, но, прежде чем я успеваю его спросить, Уэс уже выходит из комнаты.

– Просто остановись, пока ты смотришь вперед, – говорит он. – Если ты обернешься и посмотришь на свое прошлое, ничего хорошего не будет.

– Конечно, будет.

– Что именно?

– Моя свобода. То, что мы с Эвелин выберемся отсюда.

Уэс даже не смотрит на Эвелин. Ни разу. Зато не спускает с меня глаз и печально качает головой.

– Если ты так думаешь, значит, ты и вправду рехнулась, – говорит он.

Дверь за ним закрывается. Я остаюсь в тишине, взвешивая его слова.

9

Только то, что часть фотографий вызвала воспоминания, не значит, что новые снимки произведут тот же эффект. Я слишком нервничаю, чтобы поверить в то, что этот метод окажется действенным.

Когда я устраиваюсь поудобнее напротив доктора Кэллоуэй, я слышу, как стучит мое сердце. Даже Эвелин перестает хныкать и на минуту затихает, чтобы посмотреть на нее.

Моя медицинская карта, похоже, поселилась на столе у доктора Кэллоуэй. Она на самом верху небольшой стопки таких же медицинских карт. Знаю, это звучит нелепо и мелочно, но мне приятно, что моя лежит сверху. Это означает, что она важна и для доктора Кэллоуэй и что в ее глазах я не просто сумасшедшая, каких здесь полно.

– Ты готова просмотреть еще несколько фото?

Я нервно дергаю левой ногой вверх-вниз. Доктор Кэллоуэй мгновенно улавливает это движение. Она переплетает пальцы и наклоняется ко мне.

– О чем ты сейчас думаешь?

Я пытаюсь сделать глубокий очищающий вдох.

– О том, что на этот раз фотографии не пробудят никаких воспоминаний.

Доктор Кэллоуэй пожимает плечами.

– Может быть. Мы не знаем. Мы только начали процесс. Я не жду, что каждое фото пробудит воспоминания. Я надеюсь на это, но если нет, то нет. Пока они хоть что-то зажигают в твоей памяти, пусть даже самые крошечные, обрывочные воспоминания, мы на правильном пути. Что ты на это скажешь?

Напряжение частично отпускает меня. В отличие от нервов, но это чувство, похоже, никогда не исчезнет.

– Звучит хорошо, – отвечаю я.

Мы без промедления приступаем к работе. Доктор Кэллоуэй достает новую пачку фотографий, а я нервно баюкаю на руках Эвелин.

Фото номер один: Уэс. Он смотрит в объектив, слегка приподняв брови, удивленно раскрыв глаза, как будто кто-то только что окликнул его. На нем спортивный костюм, волосы взъерошены. Для моей нервной системы это шок: я привыкла видеть Уэса в костюме и при галстуке, здесь же он выглядит просто неряшливо. Я вглядываюсь в окружающее пространство, но я не узнаю его.

Фото номер два: я. Мои руки подняты над головой, я радостно улыбаюсь. Позади меня огромный недостроенный кирпичный дом в окружении строительных лесов. На заднем плане Уэс, он стоит в дверях. Он смотрит прямо в объектив, как и я, но в его глазах столько ненависти, что волоски у меня на затылке встают дыбом.

Фото номер три: я и Уэс. Мы, обнявшись, стоим в дверях нашего дома на фоне пятна света. Я вижу штабеля ящиков возле стены внутри дома. Улыбка Уэса искренняя. О моей такого не скажешь. У меня мертвый взгляд.

Как и в первый раз, процесс ускоряется.

Неожиданно я их слышу. Голоса. Они начинают звучать так тихо, что кажется, будто кто-то шепчет мне на ухо. Громкость медленно нарастает, как и количество голосов. Я пытаюсь заблокировать их, я не хочу их слышать.

Перед моими глазами появляется образ Уэса. Он как будто вырастает из фотографии. Еще миг, и он встает прямо передо мной, на его лице застыло удивление. Комната начинает вращаться. Я как будто на карусели, лечу по кругу все дальше, дальше и дальше. Вскоре все вокруг меня сливается в одно большое расплывшееся пятно. Вокруг меня переливаются призрачные огни.

Они медленно приближаются ко мне.

Я напеваю, пытаясь заблокировать прошлое, но прошлое сильнее меня. Оно протискивается сквозь возведенные мною барьеры и крепко сжимает меня в объятиях. Оно засасывает меня, тянет прочь из настоящего, перенося меня в прошлое…

Последнее, что я помню, – это мои мольбы к прошлому пощадить меня.

Пожалуйста, будь на моей стороне.

10

Май 2013 года

Наша первая годовщина подкралась к нам незаметно, как вор.

Одну секунду мы идем к алтарю, у нас медовый месяц, а в следующую на дворе уже май. Если каждый год брака будет таким, значит, он золотой.

Вместо того чтобы отпраздновать годовщину прекрасным ужином в модном ресторане, мы остались дома. Наш таунхаус быстро превратился в уютный уголок для отдыха от тягот работы и жизни.

Мы заказали домой китайскую еду. Весь стол был уставлен маленькими коробками. Вся эта неделя на работе была изнуряющей. И для меня, и для Уэса. Единственное, что поддерживало меня, это то, что в эти выходные нас ждал юбилей. Мы оба были в спортивных костюмах. Атмосфера была непринужденной и расслабленной, по-другому я бы и не хотела.

– Какие у тебя цели на этот год? – спросила я.

Уэс откинулся на спинку стула.

– Сделаться партнером.

– Конечно, конечно. – Я съела последний кусок цыпленка в оранжевой посыпке и отодвинула коробку.

– Что-нибудь еще?

– Всегда быть счастливым. С тобой. – Он сделал глоток, наклонил стакан в мою сторону и лукаво подмигнул мне. – Как насчет тебя?

В горле у меня внезапно пересохло. Без сомнения, мы были счастливы. Мне казалось, что с каждым днем я люблю его все больше и больше. Но я хотела продлить эту любовь. Я хотела детей. Но еще неизвестно, как Уэс воспримет эту идею. В начале нашей помолвки мы говорили о детях, но всегда в далеком будущем. Для меня далекое будущее было почти рядом. Для Уэса это могут быть еще многие годы.

Не скажу, что это побуждение, это желание возникло из ниоткуда. Оно зрело во мне несколько месяцев. Каждый раз, когда я видела, как какая-нибудь женщина прогуливается с детской коляской, держит в магазине за руку малыша или замечала, как родители в больнице держат руку ребенка, шепча ему на ухо ласковые слова, пока ему накладывали швы или делали укол, часть меня отчаянно мечтала поменяться с ними местами.

Мне всегда казалось, что я никогда не полюблю никого так, как я любила Уэса, но что-то подсказывало мне, что, став матерью, я испытаю совершенно иную любовь. Интересно, каково это, испытывать любовь к другому живому существу?

– Я подумала… – медленно начала я.

Уэс приподнял бровь и терпеливо ждал, когда я продолжу.

– Я подумала… может, нам стоит попробовать завести ребенка.

– Ребенка? – переспросил он. Вопрос был задан без эмоций, как будто я спрашивала, что он предпочтет – помыть посуду или вынести мусор.

Это на миг застало меня врасплох. Я не знала, какова будет его реакция, но в глубине души надеялась, что он хотя бы немного заинтересуется этой идеей. Хотя бы самую малость.

– Ну да, ребенка, – ответила я.

Он тяжело откинулся на спинку стула и недоуменно посмотрел на меня. У меня похолодело внутри, я не ожидала, что все пойдет таким образом.

– Послушай, – медленно начал Уэс. – Мы ведь обещали друг другу быть честными во всем, верно?

Я кивнула. Внезапно мне показалось, что это обещание кусает меня за ягодицы. Страх и дурное предчувствие столкнулись и заплясали на моей спине.

– Я не хочу детей, – наконец произнес он. Затем пожал плечами и криво усмехнулся, как будто это решение нельзя отменить, как бы я ни старалась.

– Никогда?

– Никогда.

Чего-чего, а такого ответа я не ожидала. Я растерянно заморгала.

– Почему?

– Тебе нужна причина?

– Да.

– Да ладно, Виктория. – Он усмехнулся и поднял руки. – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я не хочу детей.

– Я хочу, чтобы ты мне сказал почему. Я не хочу детей, потому что… – Я умолкла. – Заполни пропуски, Уэс.

Он резко встал из-за стола и взял с собой тарелку. Не готовая положить конец этому разговору, я увязалась за ним.

– Скажи мне почему, – настаивала я. – Я хочу поговорить об этом.

– Мы уже поговорили.

– Нет, мы вроде как начали, а потом ты психанул.

– Я не психанул! – Он выбросил оставшуюся еду в мусорное ведро. – К чему вообще весь этот разговор?

– Потому что для меня это важно. Потому что ты спросил меня, какие у меня планы на этот год, и я сказала тебе, и теперь ты злишься на меня. Вот почему мы говорим об этом.

Уэс обернулся и схватился за край кухонного стола. Все флюиды счастливой годовщины мгновенно испарились, уступив место гневу.

Как и у любой нормальной пары, между нами возникали споры. Мы порой не соглашались друг с другом. Но эти моменты никогда не длились долго, чтобы повлиять на наши отношения. Один из нас всегда уступал.

Но в данном случае я была готова сделать исключение. Это было то, чего я действительно хотела.

– Давай оставим эту тему, – раздраженно сказал Уэс. – Ты как та собака с гребаной костью. Впилась в нее зубами и не выпускаешь.

– Тогда просто ответь мне!

– Я не хочу детей, потому что не хочу ответственности, – выкрикнул он.

Тишина. В гостиной орал телевизор, но на кухне было так тихо, что можно было услышать, как на пол упала иголка.

– У меня сейчас дел невпроворот, чтобы думать о ребенке, Виктория.

– Их всегда будет невпроворот. Им конца и края нет! Этак у тебя никогда не будет времени для создания семьи.

– Если нет времени, зачем тогда пытаться? – Он вновь пожал плечами. Этот жест уже начал меня бесить. Он казался мне ленивым, как будто Уэс увидел мое разочарование и обиду, но не хотел тратить время на то, чтобы все исправить.

Я отступила на шаг. Его слова поразили меня в самое сердце.

– Что ж, – выдохнула я, – мне теперь понятно.

– Я бы спросил, не проблема ли это для тебя, но очевидно, что да.

– Конечно, и еще какая! Я хочу детей!

Уэс скрестил на груди руки.

– Ну, ладно, допустим, у нас родится ребенок. Что ты будешь делать, когда он родится? Продолжишь работать и бросишь его?

Его слова были сказаны с такой злобой и ненавистью, что я даже вздрогнула.

– О чем ты говоришь? Я бы никогда не бросила своего ребенка.

Уэс лишь покачал головой.

– У нас не будет ребенка, – сказал он, как отрезал.

Вот и весь разговор. Я повернулась и пошла прочь.

– Виктория! Вернись. – Он догнал меня и обнял сзади. – Извини. Я хочу, чтобы у нашего ребенка было все самое лучшее. Чтобы ему принадлежало все наше внимание. Моя загруженность на работе растет с каждой минутой. Боюсь, я не смогу подарить ребенку любовь и привязанность, которых он, безусловно, заслуживает. Вот и все. Я не хотел тебя расстраивать, понимаешь? Даже если бы мы пытались завести ребенка, оглянись вокруг. Сейчас нас только двое, и этот дом нам уже мал. Нам нужен свой дом – место, где можно свить гнездо.

Уэс нарисовал такую красивую картину. Такую соблазнительную, такую идеальную, что я согласилась.

– Тогда я за две недели уведомлю больницу. – Слова эти слетели с моих губ прежде, чем я успела подумать, то ли я говорю.

Глаза Уэса загорелись.

– Ты уверена?

– Еще как! – с жаром ответила я. Чем больше я думала об этом, тем больше этот шаг казался мне разумным. – Абсолютно.

Уэс шагнул ко мне и, взяв мое лицо в свои ладони, улыбнулся, наклонился и нежно поцеловал. Его поцелуй был полон обещаний и надежд на наше будущее. Когда же мы, наконец, разомкнули наши губы, я прижалась лбом к его груди.

– Значит, мы это сделаем? – прошептала я, уткнувшись лицом ему в рубашку.

– Да, мы это сделаем. Но я не хочу торопиться. Сначала мы построим дом и совьем в нем идеальное гнездышко, который сможем назвать своим.

Предвкушение бурлило во мне, било ключом. Лицо мое сияло счастливой улыбкой.

Обмениваясь каждые несколько минут тайными улыбками, мы вместе взялись за уборку кухни. Протирая столешницу, я бросила взгляд в сторону гостиной. И дважды посмотрела на большую, взятую в рамку, фотографию нас двоих в день свадьбы. Надеюсь, что через год рядом с ней, в такой же рамке, будет и фото нашего малыша. Взяв со стола телефон, я повернулась и посмотрела на Уэса.

– Эй! Посмотри сюда, будущий отец моих детей!

Уэс резко повернул голову, и я его сфотографировала. Если бы мне предложили назвать это фото одним простым словом, я бы назвала его: «До того».

До детей.

До усталости.

До идеальной семьи, о которой я мечтала.

Эта глава нашей жизни подходила к концу. Новая же еще ждала своего написания, но я знала: она будет незабываемой.

11

Август 2013 года

– Ну, что ты думаешь?

Уэс убрал руки с моих глаз и с широкой улыбкой на лице встал со мной рядом. Передо мной было начало нашего дома. Я была здесь лишь однажды, когда мы осматривали участок и когда заливали бетоном фундамент.

С тех пор здесь многое изменилось. Но это по-прежнему был скелет, которому еще предстояло обрасти плотью и стать настоящим домом. Дом был каркасным, некоторые его части снаружи были обшиты фанерой. Даже отсюда мне были видны перегородки будущих комнат и контуры будущих окон.

– В любом случае он определенно отличается от нашего таунхауса.

– Прежде чем ты начнешь нервничать, запомни: строительство дома на заказ может растянуться до восьми месяцев. Но, уверяю, ты не успеешь и глазом моргнуть, как ты, моя королева, будешь здесь жить.

Я улыбнулась его обещанию.

Меня охватило волнение. Я представила себе нашу жизнь и детей, которые могут родиться у нас. Это была картина семейного счастья.

– Хочешь заглянуть внутрь? – спросил Уэс. В голубой рубашке с закатанными рукавами он буквально лучился любовью. Он посмотрел на дом. Тот был его творением. От начала и до конца. Как я могла сказать ему нет?

– Конечно, хочу, – ответила я.

– Мы на редкость удачно выбрали место, – прокомментировал Уэс. – Я разговаривал с подрядчиком, и он сказал, что сенатор Кэррадайн подумывает о покупке участка справа от нас.

Я рассеянно кивнула, пропуская мимо ушей почти все, что он говорил. Потому что мысленно дополняла список дел для этого дома.

Начиная с мая, мы только и делали, что присматривали земельные участки, искали идеальное место для нашего семейного гнезда. Я мгновенно влюбилась в участок на Беллами-роуд. Он примыкал к новому жилому кварталу, где на улице было всего с полдесятка домов. Тихое, мирное место среди большого лесного массива. Совсем не похожее на жизнь в городе, где всегда что-то происходит.

Взявшись за руки, мы вместе перешли дорогу. Здесь не было ни тротуара, ни даже двора. Оставшаяся трава была примята и заляпана грязью. Рядом, совершенно нас не замечая, трудились строители. Переднего крыльца еще не было. Два толстых деревянных бруса выполняли роль импровизированного пандуса, который вел в будущее фойе. Мы вошли внутрь. Одно только это пространство было больше, чем наша кухня и гостиная в таунхаусе, вместе взятые.

Я огляделась по сторонам, на все эти деревянные балки, гипсокартон и фанеру. Увидев справа от себя лестницу с двумя площадками, я тотчас представила ее в готовом виде, со ступенями из красного дерева. С белыми балясинами. Перила будут, как и ступеньки, картину завершат кованые шпиндели.

Хотя нас было только двое, таунхаус постепенно стал для нас мал. Запасная спальня служила кабинетом Уэса, если только ее можно было назвать кабинетом.

Одной из первых вещей, которые он хотел в этом доме, – это полноценный рабочий кабинет со встроенными книжными полками.

Мои желания были скромнее. Я мечтала об открытой планировке. Я мысленно рисовала каждую комнату. Несколько окон. Французские двери, ведущие на веранду. Эркер в главной спальне. Больше всего я мечтала о красивом заднем дворе, утопающем в цветах. Меня вряд ли можно назвать опытным садоводом. В последний раз я пыталась «заниматься садоводством» в детстве, помогая матери. Несколько посаженных мною цветов увяли. После этого я переключилась на комнатные растения и искусственные фикусы.

– Прямо впереди будет гостиная и кухня, – сказал Уэс. – Я поговорил с подрядчиком, и он сказал, что напольного покрытия, которое ты выбрала для кухни, сейчас нет в наличии и, возможно, придется ждать еще пару месяцев. Он предложил посмотреть другие варианты.

Я кивнула, пораженная увиденным, и невольно улыбнулась.

Энтузиазм Уэса был заразителен. Как же не быть счастливой, если счастлив он?

– Давай еще поводим носом внутри, – сказал он, ведя меня вглубь дома.

Мы переходили из комнаты в комнату, тихо наблюдая за тем, как рабочие работали вокруг нас. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и все это время я представляла себе, будто слышу топот детских ног, бегающих по коридору. Эта картина заставила меня улыбнуться и вселила надежду. Я все еще не была беременна.

В глубине души я знала: мне нет причин злиться на себя. Мы начали активно «пытаться» зачать ребенка лишь с начала лета, но мое воображение включилось почти сразу и начало перебирать все вещи, которые могли пойти не так.

Уэс показал мне просторную главную спальню с огромной гардеробной с отдельными вешалками для моих платьев, обуви и сумочек.

– Тебе нравится?

– Еще бы?! Это просто чудо.

– Это все для тебя.

Я с благодарностью улыбнулась ему и медленно обошла комнату.

Далее были две гостевые спальни. Мое внимание привлекла спальня рядом с нашей. Я представила себе мягкий белый ковер под ногами и стены, выкрашенные в успокаивающий желтый цвет. В углу будет стоять кресло-качалка. Рядом белый шкаф с детской одеждой и столик для пеленания. На полу плетеная корзина с игрушками. А прямо перед большим окном белая детская кроватка. Я подошла к будущему окну и выглянула во двор. Траву следовало скосить, но я легко вообразила цветы самых разных оттенков вдоль возводимого белого штакетника. Я увидела гамак, подвешенный между двумя большими дубами. Я поставлю на веранду коричневую плетеную мебель. Это будет моя личная тихая гавань.

Я вновь повернулась к Уэсу. Он смотрел на меня с намеком на улыбку.

– Это была бы хорошая детская, – как будто невзначай сказала я.

Уэс прислонился к дверному косяку и склонил голову набок.

– Ты так думаешь?

– Да, – тихо сказал я. – Я так думаю.

– Но ты ведь не беременна? – спросил он, как говорится, в лоб.

Моя улыбка померкла.

– Нет.

Что это был за вопрос и почему он как будто обрадовался? Его реакция лишь подстегнула мою боль. Я моментально заняла оборонительную позицию.

Не говоря ни слова, я вышла из комнаты. В таком пустом пространстве звук моих шагов эхом отлетал от стен. Я поспешила вниз по лестнице. Уэс бросился за мной по пятам.

– Виктория!

Я замерла на месте и повернула голову.

– Что?

Уэс остановился на две ступеньки выше меня и ухватился за стену и перила.

– Что с тобой не так?

– Что не так? – Я ошарашенно посмотрела на него. – Ты просто просиял, когда я сказала, что не беременна. И ты знаешь, как я хочу ребенка.

Похоже, мои слова задели его за живое. Как будто мы никогда не обсуждали будущих детей. Как будто все мои попытки бросить работу были напрасны.

– Забеременеть в одночасье нельзя. На это может потребоваться время.

– Я знаю, – процедила я сквозь зубы. – Но ты как будто обрадовался!

В пустом доме мои слова отлетали от стен эхом, как будто подтверждая мою точку зрения.

Его губы сложились в тонкую линию. В моих глазах это не должно было перерасти в ссору. Ссориться можно из-за денег или вещей. Но не из-за детей. Он провел рукой по волосам.

– Я пока еще не дозрел до этой идеи, понятно?

– Но всего два месяца назад ты сказал, что мы можем попытаться зачать ребенка. Я не тянула тебя за язык!

– В каком-то смысле тянула. Ты отказывалась оставить эту тему.

Мне было нечего на это сказать. Было ясно одно: каждый из нас сделал из разговора о детях собственные выводы. На первом этаже рабочие пытались незаметно уйти из эпицентра бури. Я ни капли их не винила. Я бы предпочла уйти с ними.

Уэс спустился по ступенькам и встал рядом со мной.

– Разве не достаточно того, что я готов обсуждать идею ребенка?

– Нет. Не достаточно. Рождение ребенка – не покупка машины. Его нельзя обменять на нового, если он тебе не понравится. Это нечто иное.

У меня на глазах его лицо перекосилось от гнева. Его собственные глаза пылали яростью. Его кулак пролетел всего в нескольких дюймах от моей головы и врезался в фанеру рядом со мной. Я машинально прикрыла голову и поспешила вниз по ступеням, а потом испуганно посмотрела на Уэса.

Он посмотрел на уже треснувший кусок фанеры, затем на свой кулак. Похоже, он был потрясен не меньше меня. Он встретился со мной взглядом, и я увидела его лицо – дикое, неистовое, испуганное.

Он бросился вниз по лестнице. Мне стоило немалых усилий, чтобы не отпрянуть назад, прочь от него. В доме воцарилась тишина. В нашу сторону смотрели все строители.

– Извини, – прошептал Уэс и притянул меня к себе. Его руки обняли мои плечи. Мое тело было твердым, как дерево.

Уэс отстранился и взял в ладони мое лицо. Он улыбнулся, но, увы, его улыбка не произвела обычного эффекта.

– Извини, Виктория. Я действительно психанул. Ты знаешь, я люблю тебя. Я тебя люблю.

Я медленно, почти как робот, обняла его. Уэс мгновенно успокоился.

Я не знала, что только что произошло. Но меня это вздернуло. И здорово напугало.

– Мы можем создавать в этом доме воспоминания. Воспоминания, которые останутся с нами до самой смерти. Ты мне веришь? – спросил Уэс.

Я кивнула, но это была реакция вроде коленного рефлекса.

– Непременно. Непременно, – повторял он мне в макушку снова и снова. – Тебе нужен красивый сад? Я позвоню садовнику, и он начнет работы на заднем дворе. Мы сделаем комнату рядом с нашей детской. Что угодно. Все, что ты хочешь.

Обещания сыпались, как из рога изобилия, но моя уверенность в том, что я знаю мужа как свои пять пальцев, дала трещину. Я понятия не имела, что произошло несколько минут назад, и, черт побери, я понятия не имела, как сделать так, чтобы это никогда больше не повторилось.

12

Сентябрь 2013 года

– Смотри не разбей! Он хрупкий!

Уэс взглянул на меня.

– Это просто цветочный горшок, Виктория. Если я его разобью, мы купим новый.

Я прикусила язык. Мы? Почему он сказал «мы», если мы оба знали: этот цветочный горшок пойду и куплю я? Так было с тех пор, как мы взялись за строительство дома. Я думала, что мы определимся с деталями вместе, начиная от таких простых вещей, как ручки для кухонных шкафов, и заканчивая количеством книжных полок в его кабинете.

Я действительно думала, что этот дом станет нашим главным делом. Он должен был стать домом нашей мечты, так почему же Уэс не вкладывал в него столько же усилий, сколько вкладывала я?

Впрочем, это была наименьшая из моих проблем. Раньше мы с Уэсом жаждали поскорее оказаться наедине, пользовались любой минуткой, чтобы побыть вдвоем, но теперь в нем было лишь нетерпение.

Что отнюдь не радовало. Он как будто отсчитывал часы до той минуты, когда сможет поскорее уйти от меня. Я тотчас нашла причину в его загруженности на работе, в том, какой неподъемный груз забот он взвалил на собственные плечи.

Он сказал мне, что это все из-за работы. Из-за сверхурочных часов. Усилившейся нагрузки. Когда же я предложила, что, может, ему стоит как-то разгрузить себя, он сердито посмотрел на меня и сказал:

– Как, по-твоему, я обеспечиваю всю эту идеальную жизнь, о которой ты мечтаешь?

Дом предназначался для нашей семьи. По крайней мере, я так думала. Но вот он здесь, он помогает мне приобрести садовый инвентарь. Наконец мы снова одни. Не хотелось бы омрачать эти мгновения.

На заднем дворе пока ничего не было, но я видела, каким он может стать. Мое воображение рисовало каменную дорожку, цветы и аккуратно подстриженные живые изгороди. Возле могучих дубов на самом краю участка будут стоять садовые стулья. Но самой лучшей его чертой было вишневое дерево. Прямо сейчас оно было в полном цвету. Бледно-розовые бутоны как будто плыли в море зелени. На фоне строительной площадки это было восхитительное зрелище.

Я не могла дождаться приезда садовника.

Хотя я и обижалась на Уэса за то, что он фактически отстранился от принятия решений по обустройству дома, я с радостью взялась за поиски садовника. Вариантов было много, но в конечном итоге я остановилась на Рене Дэвери. Ее личный бизнес представлял собой нечто среднее между цветочным магазином и бюро по разработке ландшафтного дизайна. Тейлор однажды обмолвилась, что у Рене были самые красивые цветочные композиции.

Осторожно поставив цветочный горшок под вишневое дерево, Уэс отряхнул руки и выпрямился.

– Мне пора, – сказал он. – Какие у тебя на сегодня планы?

– Наверное, буду трудиться на заднем дворе вместе с Рене.

– И все?

– И все, – повторила я.

– Отлично. Люблю тебя, – сказал он, рассеянно целуя меня в щеку. Прошли те времена, когда один прощальный поцелуй превращался в два, а затем в четыре.

Я проводила его взглядом. Пять дней назад у нас произошла ужасная ссора. Уэс вернулся домой позже обычного. Я поужинала одна. Затем позвонила ему, но мой звонок был перенаправлен на голосовую почту.

Каждую секунду, пока я ожидала его возвращения, внутри меня все клокотало. Мое сердце наполнялось ненавистью. Ее черная и тяжелая волна накрыла меня с головой. Когда Уэс вошел в парадную дверь, я вскочила с места, и потребовала ответа, где он был.

Мы поссорились, но вместо того, чтобы уступить, как я всегда это делала, я уперлась и упрямо гнула свою линию. Он крикнул мне, чтобы я оставила его в покое, а когда я этого не сделала, быстро развернулся и вышел из дома. Он так и не вернулся. На следующий день он пришел домой и извинился. Сказал, что ночевал в своем офисе. Я не знала, чему верить. Мы впервые легли спать злые и отдельно друг от друга.

Я зажмурилась и глубоко вздохнула.

Когда же я снова открыла глаза, то увидела, как из-за угла дома, держа в руках лопаты и прочий садовый инвентарь, вышла невысокая женщина. Она шагала решительно, как будто ведомая некой целью. Подойдя ко мне, незнакомка резко бросила на землю свою поклажу. Я подождала, когда она поднимет глаза и поздоровается, но она поспешила назад к своему грузовику.

Я несколько минут наблюдала, как она снует между грузовиком и задним двором. Обычно я молчалива и сдержанна, но на этот раз мне почему-то захотелось представиться и поговорить с ней.

Я покашляла, и она, наконец, подняла голову. На голове у нее была бейсболка, чей козырек закрывал верхнюю часть лица. От пребывания на солнце ее кожа была карамельного оттенка, черные волосы собраны в хвост. Даже не видя всего ее лица, поняла, что на нем нет косметики. Она казалась полной противоположностью тем женщинам, в обществе которых я проводила большую часть времени. Уже по одной этой причине я была заинтригована.

– Привет, – выпалила я.

Она приподняла козырек бейсболки и быстро окинула меня взглядом.

– Привет.

– Я знаю, вы новый садовник, но я подумала, что мне стоит представиться. – Я подошла к ней. Она уже опустилась на колени возле клумбы.

– Я знаю, кто вы, – сказала она. Затем сняла перчатки, положила их на обтянутое джинсовой тканью бедро, улыбнулась и пожала мне руку. – Вы – миссис Донован.

Я медленно кивнула и указала на огромное заброшенное пространство позади меня.

– Похоже, вам предстоит много работы.

– Это не так плохо, как вы думаете. Это лишь кажется, что много, но я думаю, что в течение недели смогу высадить цветы и подстричь кусты.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Просто поразительно.

Она пожала плечами.

– Это моя работа, миссис Донован.

– Не надо меня так называть. – Она вопросительно посмотрела на меня. – Не надо называть меня миссис Донован, – поспешила добавить я. – Мое имя Виктория.

– Значит, Виктория. – Она посмотрела на ящики с цветочной рассадой, стоящие аккуратными рядами с ней рядом. – А это цветы, которые, я думаю, вам понравятся.

Я посмотрела вниз. Я понятия не имела, как они называются; я видела лишь яркое разноцветье красок. Я не знала, с чего начать.

– Что это за цветы?

Рене прикрыла ладонью глаза и посмотрела туда, куда я указала.

– Это орхидеи, – ответила она. Я опустилась на колени с ней рядом. Похоже, мой вопрос застал ее врасплох.

– Мне они не слишком нравятся.

– Кстати, мне тоже, – призналась она с легкой улыбкой и протянула мне ладонь, и хотя мы только что пожали друг другу руки, это рукопожатие было наполнено смыслом, как будто я заслужила ее уважение. – Я – Рене.

Вблизи я рассмотрела небольшую бородавку на ее переносице. Кофейно-карие глаза окружали лучики морщинок, такие же легкие морщинки появлялись и в уголках ее губ, когда она улыбалась. Она казалась практичной и уравновешенной – из тех людей, которые говорят то, что им нужно сказать, и идут дальше.

– Вам не обязательно оставаться в этой изнуряющей жаре. Я справлюсь сама. – В подтверждение своих слов она наклонила голову и принялась за работу.

Сказать по правде, работы и впрямь было не слишком много. Я оглянулась через плечо на недостроенный дом. В ушах звенел стук молотков и визг пил. Как и будущий сад, я увидела свой будущий дом: на заднем крыльце коричневый плетеный мебельный гарнитур. На французских дверях на ветру развеваются тюлевые занавески. С балок над верандой свисает корзина с петуниями.

По правде говоря, мне было одиноко, и хотя Рене была не из породы людей разговорчивых, мне нравилось настроение, которое она создавала своим присутствием.

– Я… я могу вам помочь, – сказала я. Она подняла голову. Ее взгляд был пронзительным, как у кошки. – Если вы не против, – добавила я тихо.

Рене задумалась. Но затем указала рукой в перчатке в направлении своего грузовика.

– Пойди возьми перчатки, и я тебя кое-чему научу.

Как мне было велено, я подошла к грузовику и нашла на заднем сиденье пару старых перчаток. Неужели я такая открытая? Или у меня над головой висит указатель, который гласит: «Посмотрите на меня! Мне срочно требуются друзья!»

Наверно, да, потому что она поручала мне подсобную работу, например помочь ей вырвать сорняки вдоль дубов и вокруг соседского забора. Все это время мы обе молчали.

Работая, Рене полностью отключалась от внешнего мира – губы плотно сжаты, брови сосредоточенно насуплены на переносице. Зато она всегда тихо напевала себе под нос. Так тихо, что я слышала ее лишь тогда, когда стояла с ней рядом. Закончив поливать цветы, я отступила и окинула их глазами.

– Мне нравятся эти лилово-синие цветы, – сказала я, указывая вправо.

Рене только на секунду подняла голову.

– Это кошачья мята.

– Кошачья мята, – тупо повторила я.

– Забавное название, правда? Непеталактон в растении манит к себе кошек, дарит им временное блаженство. Считайте это кошачьей травкой.

Я улыбнулась.

– Впечатляет. – Окинув глазами остальные растения, я остановила взгляд на цветах, чьи соцветия показались мне интересными. На кончиках лепестки были золотыми, но ближе к головке цветка золото перетекало в ярко-алый цвет. – А эти как называются?

– Это гайлардия, – моментально ответила Рене. – Они и сейчас хороши, но через несколько недель, на пике цветения, от одного их вида у вас перехватит дыхание.

В течение следующего часа я только и делала, что указывала то на один цветок, то на другой. Рене моментально выдавала мне исчерпывающую информацию. Я улыбалась и одобрительно кивала.

– Вы столько знаете о цветах!

– Это у меня в крови. Я, можно сказать, выросла на заднем дворе, пока мама ухаживала за своим садом.

– Какой ваш любимый цветок?

Рене склонилась над желтыми тюльпанами. Услышав мой вопрос, она выпрямилась и задумчиво посмотрела в землю, как будто потерявшись в своем собственном мире.

– Гиацинт, – сказала она и протянула руку, чтобы коснуться пальцем бледно-розового лепестка. – Они элегантны и поднимают настроение – без них сад не сад. Каждый раз, когда я смотрю на них, меня охватывает умиротворение.

После этого мы перебросились разве что парой слов, предпочитая дружеское молчание. В конце концов Рене вновь принялась напевать себе под нос. Меня это отнюдь не раздражало. Скорее наоборот, ее тихий голос лился как бальзам мне на душу, снимая с моих плеч заботы и тревоги последних дней.

– Вы всегда напеваете?

Рене вздрогнула, как будто забыла, что я рядом.

– Извини. Я не заметила.

– Мне это не мешает.

Рене пожала плечами и продолжила вырывать сорняки.

– Моя мать делает это постоянно. Думаю, эту привычку я позаимствовала у нее, стоит мне погрузиться в свои мысли или когда у меня все валится из рук. Помогает снять напряжение.

Я кивнула. Мне подумалось, что в ее словах есть определенный резон.

Она краем глаза посмотрела на меня.

– Советую тебе попробовать. Отлично помогает. Уж поверь мне.

– В таком случае я буду напевать двадцать четыре часа в сутки.

Слова слетели с моих губ сами собой. Я прикрыла ладонью рот. Я впервые призналась кому-то, что, возможно, моя жизнь не так совершенна, как кажется. Вернуть их было невозможно.

Рене не стала подаваться вперед, ее глаза не вспыхнули жаждой сплетен. Она просто улыбнулась.

– На этом дворе не должно быть никакого стресса. Никаких тревог и забот. Он полностью твой.

– Моя тихая гавань.

– Именно. – Она тепло улыбнулась мне. – Теперь, если хочешь, можешь помочь мне полить остальные растения.

13

Октябрь 2013 года

Я захлопнула дверцу машины и поспешила по дорожке. Я опаздывала. Минут на пятнадцать, не меньше. Часть меня сомневалась, что Уэс вообще приедет. Как обычно, он задержался на работе. У нас была назначена встреча с подрядчиком, работавшим над нашим домом. Уэс вечно уверял меня, что все идет по плану, но я была настроена скептически. Клянусь, каждый раз, когда нам казалось, что мы делаем два шага вперед, мы делали четыре шага назад.

Мне меньше всего хотелось приезжать сюда. Как назло, этим утром мне нанесла визит эта маленькая стерва, тетя Фло. Она никогда не была желанным гостем, особенно в этот раз. Красное пятно на туалетной бумаге было сродни среднему пальцу, которое показывало мне мое собственное тело, говоря: «Кстати, насчет ребеночка… Опять пролет. Удачи в следующем месяце!»

Впрочем, я была вынуждена признать: за последние несколько месяцев дело сдвинулась с мертвой точки. Передо мной был особняк в европейском стиле с эркерами по бокам входной двери и портиком, который поддерживали две белые колонны. Фасад покрывала светло-серая штукатурка.

Рабочий клал перед домом тротуарную плитку. Двойные входные двери были распахнуты. Несколько рабочих заносили в дом стройматериалы. Из глубин дома доносились пронзительный визг дрели и стук молотков.

Я огляделась по сторонам в поисках главного подрядчика. Уэс сказал, что его зовут Синклер Монтгомери.

– Очень приятный человек. Думаю, он тебе понравится, – сказал он мне за завтраком.

– Сомневаюсь, – ответила я.

Хотя я понятия не имела, кого я ищу, не нужно было быть гением, чтобы понять, кто из них Синклер.

Рядом с входной дверью стоял высокий мужчина и о чем-то беседовал со строителем. В черных брюках и белой рубашке с расстегнутым воротником. Закатанные рукава обнажали загорелые руки. На правой стороне рубашки печатными буквами было вышито «СТРОИТЕЛЬНАЯ ФИРМА МОНТГОМЕРИ».

Его иссиня-черные волосы были коротко острижены по бокам и феном уложены на макушке. Кожа цвета меда. Он был высок – даже выше Уэса. Думаю, я была бы ему по грудь. Зато какая это была грудь! Широкая, мускулистая, рельефная. А бицепсы! Как они перекатываются под рубашкой!

Скажу честно: я не ожидала увидеть такого красавца мужчину. Глядя на него, я бы никогда не подумала, что он зарабатывает себе на жизнь, строя дома. С его внешностью и небрежной улыбкой он в буквальном смысле украшал собой мир. Не удивлюсь, если женщины падали к его ногам пачками. Ему не нужно было работать – достаточно пальцем поманить любую и получить все.

Я громко покашляла и шагнула вперед. Он тотчас повернул голову в мою сторону.

– Вы мистер Монтгомери?

– Зовите меня Синклер. – Он протянул большую руку, шершавую и мозолистую. Моя рука тотчас утонула в ней. Сожми он ее чуть сильнее, он бы запросто сломал мне каждую косточку.

Независимо от моих суждений, мои манеры сработали моментально.

– Извините за опоздание. Я потеряла счет времени. Я была…

– Ничего страшного. Все в порядке. – Он посмотрел мне за спину. – Поверьте, вы не опоздали. У меня были клиенты, которые опаздывали почти на два часа. Вот это я называю опозданием. – Он посмотрел через мое плечо. – Ваш муж с вами?

– Он скоро будет здесь. Я введу его в курс дела.

Синклер отступил на шаг и указал на гигантский дом, нависавший над нами, словно скала.

– Вы видите прогресс?

– Прогресс – это ничего не сказать. Он практически готов.

– Не совсем. Но мы определенно движемся к цели.

– Как насчет небольшой экскурсии? Вы, конечно, уже делали это не раз, но теперь мы можем пройтись по подробному списку того, что сделано и что еще предстоит сделать.

Мы переступили порог и вошли в строительную зону. Стены были обшиты гипсокартоном. Но они были обшиты им и в прошлый раз. На моих глазах рабочие устанавливали перила чугунного литья. Мы действительно были близки к завершению.

– Выглядит потрясающе.

Мы переходили из комнаты в комнату. Синклер подробно перечислял виды работ, и чем дольше он говорил, тем пристальнее я смотрела на него. Все мои проблемы и неурядицы, которые я притащила с собой сюда, как будто свалились с моих плеч. У него была естественная манера вести разговор, чем он тотчас расположил меня к себе. Когда я задавала вопрос, он смотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо на меня.

Мы вошли в комнату, которую я назвала детской. Я направилась прямо к окну. Здесь только что установили новые окна. Сложив на груди руки, я заглянула в свой двор и улыбнулась. Он был прекрасен и все больше походил на ту идеальную гавань, о которой я всегда мечтала. Как бы ни хотелось мне присвоить себе все лавры, я знала: это упорный труд Рене. Вдоль забора был создан ландшафт, а кое-где даже высажены цветы.

– Красивый вид.

Я обернулась. Синклер стоял, прислонившись к двери. Он вроде как имел в виду сад, но его взгляд был прикован ко мне. Мое сердце забилось сильнее, но я не отвела глаз, хотя, наверно, зря. Вместо этого я в упор посмотрела на него. Во мне тотчас как будто что-то шевельнулось. А в голове прозвенели предупреждающие звоночки.

Я коротко улыбнулась ему и вновь переключила внимание на задний двор.

– Мои большие планы по поводу заднего двора, наконец, начинают обретать форму.

Он подошел ко мне и встал рядом.

– И каковы они, эти ваши «большие планы»?

Я снова скрестила на груди руки и, склонив голову набок, задумчиво посмотрела в окно. И выложила ему все. Все решения, которые я обычно держала при себе. Когда я закончила говорить, я даже слегка задыхалась, потрясенная тем, как легко и охотно я делилась с ним моими планами.

Синклер одобрительно присвистнул.

– Смотрю, вы все распланировали.

Краем глаза я поймала на себе его взгляд. Мои щеки вспыхнули, и я поспешила сделать вид, что ничего не заметила.

– Дом будет красивым, а сад? Этот сад тоже будет красивым. Без обид.

– Да я и не обиделся, – улыбнулся он.

Между нами повисло молчание. Синклер не отодвинулся от меня ни на дюйм. Он посмотрел в окно.

– Знаете, – медленно сказал он, – вы не произвели на меня впечатления любительницы садоводства.

– Тогда какое впечатление я произвела?

– Владелицы бассейна.

Я вытаращила глаза и машинально придвинулась к нему на пару дюймов ближе.

– Владелицы бассейна?

Он кивнул и продолжил смотреть в окно, прекрасно зная, что привлек мое внимание.

– Обеспеченной женщины, которой нужен безупречный газон и бассейн с гротом. Они тратят на это громадные деньги, но никогда не используют по назначению.

Я кивнула.

– Теперь понятно.

Он недоверчиво просмотрел на меня.

– Неужели?

– Вы только что описали мою мать, – сказала я, слегка наклонившись к нему.

Он засмеялся, я же лишь улыбнулась.

– Вы давно живете в Фоллс-Черч? – спросил он.

– Родилась и выросла здесь. – Я взглянула на него. – А вы?

– Я переехал сюда два года назад. Я вырос в маленьком городке. Он называется Фармвилл, штат Вирджиния.

– Я слышала о нем.

– Возможно, вы единственная, кто о нем слышал. Мои родители до сих пор там живут.

– Вы оставили их там одних? – слегка поддразнила я.

– Не жалейте их. Мои брат и сестра живут поблизости. А еще у меня есть сестра, которая живет в Фоллс-Черч… вообще-то, она ваш садовник.

– Рене? – мои глаза в буквальном смысле вылезли на лоб, но мой разум уже заработал вовсю, сравнивая Синклера и Рене на предмет сходства. Теперь, присмотревшись к Синклеру, я заметила его: оливковый оттенок кожи, иссиня-черные волосы. Высокие скулы.

Синклер просто кивнул, и на его губах заиграла тень улыбки.

– Она ни разу не упоминала об этом.

– Рене не самый разговорчивый человек.

– Я это уже поняла. Сначала я подумала, что раздражаю ее.

– Поверьте мне, если бы вы ее раздражали, она бы вам сразу сказала. Рене выглядит отчужденной, но если узнать ее ближе, она вылезает из своей скорлупы.

– Что ж, запомним.

Мне хотелось, чтобы этот разговор никогда не заканчивался. Было ли это неправильно с моей стороны? Наверное. Я украдкой взглянула на него еще раз. Синклер перехватил мой взгляд. Он улыбнулся, и в уголках его рта появились две складки.

Мое сердце забилось как сумасшедшее. Я была вынуждена напомнить себе, что у меня есть муж. Муж. Мужчина, с которым мне предначертано провести остаток моих дней. Тот, к которому меня привели судьба и мир.

Но почему я так реагировала?

– Вы начали без меня?

Услышав голос Уэса, я вздрогнула. И мгновенно повернула голову влево. В комнату вошел Уэс – в черном костюме, темно-синий полосатый галстук ослаблен. Он обнял меня, быстро поцеловал в голову и пожал руку Синклеру. Хотя между Синклером и мной было приличное расстояние, Уэс подозрительно прищурился.

– Я думала, у тебя там важные дела.

Уэс махнул рукой в воздухе.

– Я ушел рано. Как я мог позволить тебе совершить экскурсию по дому без меня? – Он улыбнулся мне, но улыбка эта не коснулась его глаз. Уэс переключил внимание на Синклера. – Как все прошло?

– Замечательно. Мы как раз заканчивали экскурсию.

– Я поделилась моими планами относительно сада, – быстро сказала я.

– Она обожает этот чертов сад. – Реплика Уэса была такой едкой, почти убийственной. Скажу честно, я оторопела. Откуда это взялось?

– Похоже, он будет великолепен, – ответил Синклер. Дружелюбная улыбка осталась на его лице, но его взгляд заметался между мной и Уэсом.

– Итак, Синклер, сколько нам еще ждать до переезда сюда? – спросил Уэс.

Синклер сосредоточенно нахмурил брови.

– Если вы хотите знать правду, то через месяц.

– Нам придется ждать еще месяц? – переспросил Уэс.

Я посмотрела на него, но он проигнорировал меня. Синклер задумчиво потер нижнюю губу, глядя не то на меня, не то на задний двор.

– Если хотите ускорить процесс, я попрошу строителей поработать сверхурочно. Тогда пару-тройку недель?

– Надеюсь, мы все еще в рамках сметы? – резко спросил Уэс.

Синклер скрестил руки на груди и улыбнулся.

– Да, мы все еще в рамках сметы, – спокойно ответил он, но дружелюбия в его глазах уже не было. Уэс застыл рядом со мной. Повисла неловкая тишина. Уэс откашлялся и взглянул на часы.

– Думаю, нам пора.

– Да. Верно. – Синклер махнул рукой в сторону двери. – Извините, что задержал вас.

В тот вечер у нас не было никаких планов. Мы никуда не собирались. Я понятия не имела, почему Уэсу не терпелось уйти.

Мы спустились по лестнице, Синклер шел за нами. Волоски на моем затылке встали дыбом. Я знала: это он смотрит на меня.

Синклер проследовал за нами через парадную дверь и остановился у моей машины. Прежде чем я села за руль, он протянул мне руку.

– Было приятно познакомиться, миссис Донован.

Манеры требовали, чтобы я пожала ему руку. Но я колебалась: слишком уж пристально Уэс наблюдал за мной.

В конце концов я взяла его руку, и в то мгновение, когда я это сделала, я ощутила, как что-то пронзило мне сердце.

– Взаимно, мистер Монтгомери, – пролепетала я.

Он снова пожал мне руку. Те бабочки, что порхали внутри меня, когда я впервые увидел его, теперь роились тучей, умоляя выпустить их на волю. Я попыталась запихнуть все нежелательные чувства как можно глубже, насколько то было возможно.

– Пожалуйста, зовите меня Синклер.

Я кивнула.

– Что ж, пусть будет Синклер.

Он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем нужно. По крайней мере, этих мгновений хватило, чтобы Уэс посмотрел на нас с подозрением. Я бы солгала, скажи я вам, что мое сердце не забилось быстрее. Я поспешила отдернуть руку и открыла дверь со стороны водителя. Но Уэс не дал мне сесть за руль.

– Поведу я.

– Но твоя машина…

– Я заберу ее позже.

Его глаза были мертвы. Как будто его покинули все эмоции, ушла сама его жизнь. Он был зол, мне же совершенно не хотелось ссориться с ним снова. Вокруг нас были люди, и если ссориться, то наедине, а не у всех на виду.

Я села с пассажирской стороны. Дверь за мной со стуком захлопнулась. Уэс молча смотрел прямо перед собой.

Затем повернул ключ зажигания. Несколько кварталов мы ехали молча. Ни радио. Ни разговоров. Я попробовала опустить окно, просто чтобы услышать ветер.

Хоть какой-нибудь звук.

Но он его закрыл.

Мы остановились на красный свет, и Уэс, наконец, повернулся ко мне.

– Что, черт возьми, это было?

– Ты о чем?

– Ты раньше встречалась с Синклером?

– Что? – Я нахмурилась. – Нет. Никогда.

Уэс мрачно рассмеялся. От его смеха у меня по спине побежали мурашки.

– Не лги.

– Нет!

Светофор загорелся зеленым. Буквально вжав педаль газа в пол, Уэс резко взял с места. Двигатель взревел. Я взглянула на спидометр. Машина разогналась до 55 миль в час.

– Ты мне с ним изменяешь?

У меня отвисла челюсть. Как он мог такое подумать?

– Нет! – Я посмотрела на спидометр. 65 миль. Я испугалась, что он сейчас совершит какую-нибудь глупость.

– Лжешь!

Я обеими руками схватилась за ремень безопасности.

– Неправда! Я впервые его вижу.

– Так я тебе и поверил. – Уэс недобро посмотрел на меня. – Сама знаешь, как он пялился на тебя.

– Уэс, – как можно спокойнее сказала я. – Следи за дорогой.

– Не говори мне, что делать! – крикнул он.

Он был вне себя от гнева и не владел собой. Я понятия не имела, что творилось в его голове. Я знала одно: в таком состоянии он способен на все. Впереди был мост. Я уже видела, как мы срываемся с него.

Самосохранение заставило меня отреагировать. Я сглотнула застрявший в горле комок и коснулась его руки.

– Я люблю только тебя, Уэс, – сказала я самым нежным голосом. – Так что помедленнее. Ладно?

Он стиснул зубы, и я подумала, что он будет и дальше игнорировать меня. Но потом, внезапно, он нажал на педаль тормоза. Взвизгнули шины. Меня швырнуло вперед, мое лицо оказалось всего в нескольких дюймах от приборной панели, но ремень безопасности дернул меня назад.

Тяжело дыша, я обернулась. Ехавший сзади автомобиль погудел и объехал нас. Я хотела выйти, остановить эту машину и попросить водителя – случайного незнакомца – помочь мне. В этот момент это казалось мне единственным спасением.

Уэс рассмеялся. Громким искренним смехом, как будто моя реакция его и впрямь рассмешила. Не веря своим глазам, я посмотрела на него.

Но затем его смех оборвался, и он улыбнулся, как будто я была самым важным человеком в его жизни.

– Не хочешь есть? Лично я умираю с голоду.

Я растерянно заморгала. Как он мог перескочить от нуля до шестидесяти, а затем вновь к нулю?

– Что только что произошло?

– Ты о чем?

Я большим пальцем указала себе за спину.

– Там. Все эти обвинения. В измене.

– Ты имеешь в виду разговор? Ты о нем?

Это не был разговор. До убийства-самоубийства оставались считаные секунды. Неужели он не осознавал, что я на грани?

Внутри меня все кипело. Одну секунду я защищалась. В следующую – вся моя жизнь промелькнула перед моими глазами. А потом… ничего. Мое сердце продолжало биться как бешеное, не желая успокаиваться. Как будто выходка Уэса оставила его в постоянном страхе.

– Итак? Что ты скажешь?

Я медленно повернулась к Уэсу.

– Насчет чего?

– Насчет ужина?

Я сглотнула комок и посмотрела в окно.

– Отличная идея. Значит, ужин.

Я не была голодна, но не собиралась ему это говорить.

Уэс развернулся, чтобы поехать обратно в город. Меня продолжала бить дрожь.

Он потянулся через приборную доску, его рука обхватила мое колено. Он улыбнулся мне той самой улыбкой, которая влюбила меня в него.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Думаю, он верил в то, что сказал. Думаю, он считал, что это любовь.

На красный свет он поерзал на сиденье и посмотрел на меня.

– Только не играй со мной в игры, Виктория. – Свободной рукой он сжал мой подбородок. Подушечка его большого пальца коснулась моей щеки, и я вздрогнула. Он придвинулся еще ближе, и наши губы почти соприкоснулись. Его следующие слова прозвучали мягко и вместе с тем как угроза.

– Ты каждый раз будешь проигрывать.

Потом он поцеловал меня. Я не сопротивлялась. Мое сердце отказывалось верить, что я вышла замуж за чудовище.

14

Декабрь 2013 года

Синклер сдержал свое слово: месяц спустя, ранним субботним утром, мы переехали в дом нашей мечты.

У меня ушло несколько недель, чтобы упаковать наши вещи. Говорят, переезд – одно из самых тяжких испытаний в жизни. Но царивший вокруг хаос – упаковка вещей в коробки, вечные проверки этих коробок в поисках чего-то забытого – отвлекал меня от гнетущих мыслей. Мне было просто некогда зацикливаться на темных пятнах, что медленно проступали на моем браке.

Совершенно некогда.

Вместо этого я сосредоточилась на том, что мне казалось правдой: у каждой пары свои недостатки. Никто не идеален. Поставьте рядом двух людей, и их недостатки мигом станут еще более очевидными. Вот и все.

Мы были совершенно нормальной парой. Да и вообще, последние несколько недель Уэса было не узнать: ни грубости, ни вспышек раздражения. Передо мной снова был тот мужчина, которого я любила. Просто у него бывали плохие моменты. Я пыталась убедить себя в этом, хотя все еще сомневалась.

Уэс припарковал машину на противоположной стороне улицы. Когда грузчики загнали грузовик на подъездную дорожку, я посмотрела на наш дом. Хотя уже середина декабря, погода, похоже, на нашей стороне, на небе ни единого облачка. Чтобы согреться, я застегнула молнию на куртке под самое горло и надела черную вязаную шапочку. Уэс был одет мне под стать. Впервые за долгое время я увидела его без костюма и галстука.

Он улыбнулся мне и протянул руку.

– Добро пожаловать домой, миссис Донован.

С трудом верилось, что желанный день, наконец, настал. Мимо проехала машина, взметая на дороге ворох опавших листьев. Те выныривали из-под машины и, прежде чем медленно упасть на землю, взлетали в воздух.

– Ты готова к сегодняшнему дню?

– Абсолютно.

Взявшись за руки, мы быстро перешли и принялись за работу. Уэс помогал грузчикам, и, когда я тоже попыталась помочь, он улыбнулся и велел мне ничего не делать, лишь говорить грузчикам, куда что поставить. Чем я и занялась. Я стояла посреди фойе со свежевыкрашенными стенами. Окна сверкали чистотой, и в них светило солнце. Входная дверь стояла нараспашку. Грузчики входили и выходили, таская разобранную мебель, коробки, ковры. На моих глазах первый этаж медленно заполнялся вещами. По моей спине прокатилась волна возбуждения. Мне не терпелось поскорее вскрыть все коробки и сделать этот дом своим.

Во второй половине дня мы устроили перерыв, и вот тогда приехал Синклер. Не успел он припарковать машину позади нашей, как по моей коже как будто пробежал разряд тока. Когда он вышел из машины, я встала и, прислонившись к дверному косяку, впилась в него взглядом. Сегодня он был в джинсах и черной рубашке поло. Темные очки скрывали его глаза, делая похожим на тайного агента. Уэс пожал ему руку и, коротко поговорив с ним, жестом указал в мою сторону.

Как только Синклер заметил меня, его губы растянулись в улыбке. Он помахал мне. Я помахала в ответ и тотчас покосилась на Уэса. Тот показался мне слегка озадаченным, как будто он не знал, что ему думать про меня и Синклера.

– Наконец-то наступил день переезда, – сказал Синклер, подходя ко мне быстрым, уверенным шагом.

– Наконец-то, – сказала я с улыбкой.

– Дайте угадаю… вы говорите грузчикам, куда все складывать.

– Откуда вы знаете?

– Вы – королева этого дворца. Разве вы делали бы что-то другое?

Мы несколько мгновений стояли молча. Не зная, что сказать, я прочистила горло и отступила в сторону, давая ему пройти. Синклер снял солнечные очки и повесил их за ворот рубашки. Мне был виден выступ его ключицы и оливковая кожа до самого плеча.

Мой пульс не просто участился. Он как будто взлетел до небес. Он колотился о мое горло, умоляя выпустить его на свободу. И все из-за чертовой ключицы.

Я поспешила отвернуться. Синклер ничего не заметил. Он обошел фойе, критически оглядывая стены и пол.

– Что скажете? – спросил он.

– Красиво, – ответила я. Совершенно искренне. Этот дом действительно был домом моей мечты.

Синклер двинулся по коридору к кухне, я же как будто приросла к месту. Я хотела последовать за ним, но боялась, что Уэс увидит нас вместе.

Я вернулась на свое место у входной двери. Через несколько минут Синклер вновь шагал по коридору. Он вышел на крыльцо и огляделся.

– Как дела? – небрежно спросил он, не решаясь посмотреть мне в глаза.

– Нормально.

– И это все? – улыбнулся он.

Всякий раз, разговаривая с Синклером, я чувствовала, что он как будто что-то ищет. Напряжение не отпускало меня, и это при том, что мне жутко хотелось расслабиться и начать непринужденный разговор.

– Что вы будете делать в выходные? – спросила я у него.

– Наверно, устрою себе отдых.

– Какой же это отдых, если вы приедете к клиенту, – возразила я.

– Поскольку дом закончен, вы больше не клиент. – Он приподнял бровь. – Теперь мы друзья.

Друзья.

Нет, это слово явно не подходит. Друзья не смотрят друг на друга так, как смотрим мы. Между нами не было ничего дружеского, но я кивнула и слабо улыбнулась ему.

– Разве у вас нет семьи?

– Нет. Никакой семьи, – улыбнулся он.

Я уже это знала, но хотела услышать от него самого.

С тех пор как я узнала, что он брат Рене, я частенько как бы невзначай спрашивала ее о нем. Хотела узнать как можно больше. Это было нехорошо, но мое любопытство было сильнее меня. Он был средним ребенком из трех. Холост. Никаких бывших жен. Никаких детей. Никого.

Мне же не давал покоя вопрос: как такое может быть? Почему этот невероятный человек до сих пор один?

– Почему нет? – вырвалось у меня.

– Почему у меня нет семьи?

Я кивнула.

Синклер усмехнулся и пожал плечами.

– Наверно, я еще не нашел свою единственную.

– Обязательно найдете.

– Вы так думаете?

– Конечно.

А потом он посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо было серьезным.

– Может, я уже нашел ее.

От его взгляда у меня перехватило дыхание.

– Может быть.

Гнетущая пауза. Мы оба застыли как статуи. Между нами повисла горстка невысказанных слов.

– Мне пора, – наконец сказал Синклер. – Я рад, что вам нравится ваш дом.

– Да, я в полном восторге.

– Увидимся позже.

Он даже не пытался скрыть намек. Тот прозвучал громко и отчетливо. Это был мой шанс все прояснить. Достаточно покачать головой, и все соблазны, все искусы вмиг исчезли бы. Но вместо этого я кивнула. Я его услышала, услышала его мольбу и согласилась.

В конце дня к нам заехала моя мать. Мы все вместе поужинали, а потом мы с ней приступили к распаковке вещей.

У моей матери явно чесались руки. Она мгновенно превратилась в ту милую маму, которая растила меня. Когда кухня была распакована, она тотчас взялась за гостиную. Она несколько раз просила Уэса выйти к нам и помочь. И хотя он валился с ног от усталости, он не сказал ни слова.

– Мам, уже поздно.

Она встала руки в боки и громко выдохнула:

– Который час?

Я взглянула на часы и простонала:

– Без четверти двенадцать.

– Ой, я понятия не имела, что уже так поздно. – Она оглядела гостиную. Диван и мягкое кресло стояли под углом к телевизору. Перед диваном был расстелен ковер. Лампы включены в розетки, а на столиках стояли фотографии. Осталось лишь повесить занавески и картины.

Мать схватила сумочку и пальто. Мы с Уэсом проводили ее до двери. Если честно, мы опасались, не дай бог, что она оглянется на голые стены, найдет дрель и начнет вешать карнизы для штор.

Я вышла на крыльцо и устало привалилась к Уэсу. Где-то вдалеке лаяла собака. На другой стороне улицы в доме соседа горел свет. Жалюзи были опущены, но я видела движущиеся тени. Вдоль дороги выстроились в ряд фонари. Этот небольшой квартал был таким, каким я его себе представляла.

– Что ж, не буду вам мешать. Отдыхайте. – Мать крепко обняла меня и отстранилась. – Завтра ждите меня с утра для второго раунда распаковки.

– Непоседа, – поддразнила я ее.

Мать уже зашагала к машине, но тут мне в голову пришла одна мысль.

– Мам! – Она обернулась. – Подожди секундочку. Я кое-что забыла. – Я схватила на кухне телефон и бросилась к входной двери.

– Прежде чем уедешь, может, сфотографируешь нас двоих?

Она взяла у меня телефон, но игриво закатила глаза.

– Ты и твои фотографии…

Она отошла на середину дорожки. Уэс положил руку мне на плечо. Моя рука обвилась вокруг его талии.

– Улыбочку… раз… два… три.

Я улыбнулась.

По крайней мере, мне так кажется.

15

Ноябрь 2015 года

Доктор Кэллоуэй записывает все, что я вспоминаю. Ее рука буквально летает по бумаге. Я говорю быстро и понимаю, что ей нелегко, но часть меня боится, что если я не скажу все сию же секунду, то не скажу никогда. Но она поспевает за мной и никогда не просит ничего повторить.

Когда я заканчиваю, она кладет ручку и смотрит на меня.

– Значит, между вами с Уэсом все было непросто.

Вот оно. Я знала, что нам потребуется доверительный разговор врача и пациентки. С кем-то другим я бы попыталась сменить тему. Но, испытывая к доктору Кэллоуэй толику доверия, я отвечаю:

– Похоже на то.

Я убираю волосы Эвелин со лба, и мои руки дрожат. Как будто уловив мою нервозность, она запрокидывает голову и смотрит на меня.

– Две вспышки, и обе на ровном месте… Думаю, тут занервничает любой.

Я смотрю в пол, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями.

– Я была напугана.

Доктор Кэллоуэй молчит.

Я закрываю глаза.

– Это просто не имело смысла. Я не понимала, что происходит. Мне казалось, что я…

Внезапно я умолкаю. Ведь признай я, что мне показалось, будто я схожу с ума, как мои слова будут использованы против меня.

Я встаю.

– Я могу идти?

Моя просьба, похоже, ее не удивляет. Она пожимает плечами.

– Если хочешь.

– Я бы хотела.

Я едва ли не бегом бросаюсь к двери. Я уже почти вышла в коридор, когда доктор Кэллоуэй окликает меня. Я нехотя оборачиваюсь.

Кэллоуэй улыбается мне.

– Страх – это нормально.

Ей легко так говорить, ведь не она окунается в свое прошлое. Ей не нужно переживать его заново. Дверь за мной закрывается. Эвелин ерзает у меня на руках. Вертит головкой влево и вправо. Полностью игнорируя Элис, я спешу в свою комнату. И как только переступаю порог, хватаю со столика бутылочку.

Обычно, когда я даю Эвелин бутылочку, она мигом успокаивается и вновь становится очаровательным ангелочком, которого я так люблю. Сегодня она отталкивает ее, как будто это яд. Я меняю ей подгузник. Я пеленаю ее. Я даю ей соску. Я нежно ее качаю.

Все бесполезно.

Терпение начинает изменять мне. Она продолжает истошно вопить, и вскоре мне уже кажется, что мои барабанные перепонки вот-вот лопнут. Я не могу ни на чем сосредоточиться. Я задыхаюсь. Стены как будто наступают на меня.

– Хватит орать! – кричу я.

Напуганная моим криком, она плачет еще громче. Это не ее вина. Все это не ее вина. Я делаю глубокий вдох, кладу дочь в кроватку и спешу в ванную. Будь у двери замок, я бы точно заперлась. Я хочу побыть одна. Всего одну минуту, когда мне не нужно беспокоиться о том, что медсестры начнут стучать в дверь.

Всего одна минута на то, чтобы все обдумать.

Я сжимаю край раковины и, понурив плечи, глубоко вдыхаю. Затем включаю воду и смотрю, как прозрачная струйка кружится вокруг сливного отверстия. Делаю еще один глубокий вдох, набираю пригоршню воды и ополаскиваю лицо. На ощупь беру полотенце – оно всегда висит слева от меня – и промокаю кожу насухо. Когда я смотрю в зеркало, я вижу себя, но не такой, как на самом деле. На мне та же одежда, что и в тот день, когда мы переехали в дом. Мои глаза, которые обычно совершенно пусты, теперь полны страха.

Я смотрю на юную Викторию.

Она такая красивая, что, когда она мне улыбается, я прислоняюсь к раковине, чтобы не упасть.

Она знает, что ее волшебная сказка не такая, какой она ее себе представляла, но все равно не теряет надежды. Я вижу это в ее глазах. Юная Виктория верила в любовь. Она не знала, что станет одной из тех душ, которые предали.

Она не знала.

Я протягиваю руку и прослеживаю в зеркале черты ее лица. Мое сердце идет трещинами от боли.

– Что случилось с нами? – шепчу я ей.

Она наклоняется. Я напрягаюсь, готовая к тому, что она протянет руку и затащит меня в свою жизнь.

Но она этого не делает.

Я моргаю. Ее образ мгновенно исчезает, и я снова смотрю на себя.

Раздается резкий стук в дверь. Я оборачиваюсь. Внутрь заглядывает медсестра. Слава богу, это не Элис, а гораздо более приятная сестричка дневной смены.

– Просто проверяю, как ты.

Я не готова выйти из ванной. Я не готова встретиться со своей дочерью. Будь у меня возможность просидеть здесь весь день, я бы так и сделала.

– Хочу быстро принять душ, – лепечу я.

Медсестра кивает.

– Ладно.

– Но можно мне бритву? Мне нужно побрить ноги.

Я женщина, мне под тридцать, и я прошу разрешения воспользоваться бритвой. Если не брать в расчет прошлое, наверное, это самое печальное, что я слышала в своей жизни.

Медсестра сомневается. Кто знает, вдруг у меня на уме самоубийство?

– Я не собираюсь резать вены или что-то в этом роде, – поспешно добавляю я.

Наконец она кивает.

– Хорошо, но я должна стоять прямо за дверью.

Она уходит и через несколько секунд возвращается с розовой бритвой. Интересно, у них тут кладовка, под завязку набитая розовыми бритвами?

Я закрываю за собой дверь и включаю душ. Он выпускает холодные струи, но постепенно вода становится теплее. Я быстро сбрасываю одежду и вешаю на крючок на стене. От холодного воздуха я вся покрываюсь гусиной кожей.

Я захожу в душ и задергиваю занавеску. Теплые струи бьют по телу. Мышцы мгновенно расслабляются. Я закрываю глаза и запрокидываю голову, подставляя под воду волосы. Когда они основательно намокают, я медленно поворачиваюсь, чтобы вода намочила каждый дюйм моей кожи.

Это безумная мысль, но мне невольно подумалось, что если простоять здесь достаточно долго, возможно, вся эта тьма вокруг меня – застрявшая внутри меня – смоется. Я начинаю понимать: правда имеет свою цену. И больше всего на свете ей нужен ваш рассудок.

Он заманивает вас обещаниями подарить вам свободу, но если вы посмотрите на мелкий шрифт, то он оставит вас наедине с вашими сомнениями и страхами, и вскоре вы почувствуете, что сходите с ума. Иногда она вмешивается и спасает вас. Иногда нет.

И все, что я переживаю заново, лишь добавляется к старой боли.

Как будто чем больше воспоминаний возвращается ко мне, тем громче становятся голоса. Но порой мне кажется, что они будут звучать громче, пока я окончательно не восстановлю мельчайшие подробности своего прошлого. Потом они умолкнут.

16

На следующий день во время обеда я тихонько баюкаю Эвелин – скорее для того чтобы заглушить голоса в моей голове, чем успокоить ее. Если напевать достаточно долго, то назойливые голоса исчезают. Но я знаю: это лишь временная передышка.

Но они вернутся. Они всегда возвращаются.

Вокруг меня пациенты либо едят, либо просто размазывают еду на тарелках. Стоит тихий гул разговоров. Некоторые пациенты, как я, все три приема пищи сидят за одним и тем же столом. Остальные садятся где угодно. Они немного говорят, но никогда слишком долго. Большую часть времени мы все едим в тишине. Фэйрфакс не то место, чтобы заводить себе верных друзей.

Риган сегодня сидит напротив меня. Во время еды она почти не произносит ни слова.

– Прекрати свое гребаное мычание! – огрызается она.

Если бы она слышала голоса в моей голове, то, возможно, поняла бы. Я просто смотрю на нее и назло ей напеваю еще громче.

– Серьезно тебе говорю, прекращай! А не то я отрублю себе уши и швырну их в тебя! – Для пущей вящести Риган берет пластиковую вилку и угрожающе подносит к своему левому уху.

– Не слушай ее. По-моему, это красивая мелодия. Что это за песня?

От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Я поднимаю голову и вижу Синклера. Он стоит возле моего стола. Риган опускает пластиковую вилку и нахально пялится на него. Я ее не виню. В черных брюках и рубашке с расстегнутым воротником он выглядит настоящим красавцем.

– Привет, – тупо говорю я.

– Привет. – Синклер улыбается и указывает на пустой стул напротив меня. – Можно сесть?

Я радостно киваю, словно китайский болванчик.

Он придвигает стул. Его ноги слегка касаются моих. Но меня как будто бьет током.

Это его третий визит ко мне. Я ощущаю в груди приятное тепло. Моя бдительность ослабевает. Мое тело расслабляется.

– Что ты напевала, когда я вошел? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами, внезапно смущенная тем, что он застукал меня за пением.

– Просто детская песенка, которая нравится Эвелин.

Его улыбка слегка тускнеет, но я делаю вид, будто не замечаю, потому что моя дочь поворачивает головку и смотрит на Синклера. Она улыбается ему, и когда ей кто-то нравится, этот кто-то нравится и мне.

– Хочешь подержать ее? – предлагаю я.

Синклер откидывается на спинку стула. На его лице застыло удивление. Он бледнеет и задумчиво смотрит на Эвелин.

Риган громко присвистывает.

– Не воспринимай это предложение как шутку, Высокий и Задумчивый Брюнет. Сладкая Мамочка никому не позволяет держать на руках ее ребенка.

Синклер молчит, и мне в душу закрывается нехорошее предчувствие.

– Тебе не нужно брать ее на руки, если тебе это не нравится, – лепечу я.

– Ей хорошо у тебя на руках, – тихо отвечает он.

Чтобы скрыть обиду, я наклеиваю на лицо улыбку. Мне и в голову не приходило, что Синклер может не любить детей. Ничего страшного, правда?

По идее, да. Но не для меня. Я хочу, чтобы Эвелин ему нравилась. Я хочу, чтобы он увидел ее сладкую улыбку и взял на руки.

– По-моему, ты ей нравишься, – говорю я. Синклер неловко ерзает на стуле.

– Разве ей не нравятся другие люди?

Я решительно качаю головой.

– Нет. Она почти ни к кому не идет на руки.

Риган выплевывает воду, разбрызгивая мелкие капли по всему столу.

– Надеюсь, ты шутишь?

Когда я уклоняюсь от ее вопроса и сердито смотрю на нее, она закатывает глаза и, держа обеими руками поднос, встает.

– Как всегда, было приятно пообщаться, Сладкая Мамочка.

Она уходит и начинает изводить другого пациента. Я делаю глубокий вдох и переключаю внимание на Синклера.

Он качает головой.

– Это твоя подруга?

– Риган? Я бы не стала называть ее подругой.

– У тебя есть здесь друзья?

Раньше я бы показала на Эвелин и сказала ему, что, когда со мной моя дочь, мне не нужен никакой друг. Но теперь этот ответ уже не работает так, как раньше. Мне нужен кто-то, на кого можно опереться, кто помог бы мне докопаться до моих воспоминаний.

– Нет, – наконец говорю я. – Здесь нет друзей… но сейчас здесь вы. Ведь вы друг, да?

– И всегда им был, Виктория. – Его рука тянется через стол. На секунду она зависает над моей, но в последний миг он ее убирает и переплетает перед собой пальцы.

Он все меньше и меньше кажется мне чужим. Чувства и эмоции пускают во мне корни и медленно, но верно растут. Перед моим мысленным взором мелькает воспоминание: мы вдвоем гуляем по дому в день переезда. Я ощущаю его рядом с собой, хотя, по идее, мне это не положено.

Мне хочется чувствовать себя виноватой. Порядочный человек всегда чувствует вину. Но это все равно что пытаться выдавить из себя слезы или сочувствие. Если их нет… то их нет, и это делает меня последней дрянью на свете.

Я снова украдкой смотрю на Синклера, но натыкаюсь на его взгляд.

– Я тебя помню, – говорю я так тихо, что, боюсь, он меня не слышит.

Но он слышит. Он тотчас бледнеет, и я не могу сказать, рад он или напуган.

Я должна заговорить, прежде чем храбрость изменит мне.

– Я помню, как встретила тебя возле дома. Для приемки работ, на которую я опоздала, верно?

– Ты не опоздала. Поверь, у меня были клиенты, которые…

– …которые опаздывали почти на два часа. Вот это опоздание, – заканчиваю я за него.

По его лицу скользит легкая улыбка. Он сглатывает комок и проводит обеими ладонями по лицу.

– Это надо же! – выдыхает он. Его руки падают на стол, как гири. Он упирается локтями в столешницу и подается вперед. – Ты еще что-нибудь помнишь?

– Я помню день, когда мы переехали.

– Правда?

– Правда.

Он на миг как будто разочарован. Меня так и тянет попросить его поделиться мыслями. Но я не прошу, хотя он явно думает о нас двоих. Я вижу это по его глазам, по тому, как они смотрят вдаль. Возможно, вспоминает те моменты, которые я только что упомянула. А может, и нет.

Я нервно облизываю губы.

– Между нами есть что-то еще, ведь так?

– Конечно, есть, да и разве не было?

Я быстро моргаю, из последних сил пытаясь сдержать слезы.

– Я также помню твою сестру… Мы с ней дружили, не так ли?

– Все верно. Дружили. Чего я никогда не мог понять, ведь она любит всеми командовать и не лезет за словом в карман. Вы с ней были полной противоположностью друг другу, но неким образом это сработало. – Он на миг умолкает. – Ты боишься все вспомнить?

– Иногда нет. Но чаще да. Не знаю, как я отреагирую на правду. – Я зажмуриваю глаза, потираю переносицу и глубоко вздыхаю.

– Это слишком тяжело для тебя? – спрашивает он.

– Нет.

Да.

Но я ему этого не скажу.

Синклер упирается локтями в стол и наклоняет голову ближе. Я машинально делаю то же самое. Эти зеленые, с золотистыми крапинками глаза смотрят на меня в упор. Они манят, затягивают меня в себя, хотя у меня есть все причины держаться от них как можно дальше. Мои внутренности вновь начинают скручиваться узлом, по коже как будто пробегает ток.

– Расскажи мне что-то, чего я не помню, – тихо говорю я.

Синклер смотрит мне прямо в глаза.

– В самый первый раз, когда я поцеловал тебя, я ощутил вкус твоей души, и она была всем, чего нет во мне… Светом в моей тьме. Радостью среди моих забот. Этот момент навсегда останется со мной. Может, ты и забыла о нас, но я всегда буду это помнить.

От его слов мое сердце летит в тартарары. Я крепче прижимаю к себе Эвелин и задаю вопрос, который, как я знаю, не имею права задавать.

– Синклер, ты любил меня?

Он медленно-медленно опускает руки и буквально прожигает меня взглядом. Мои пальцы невольно начинают дрожать.

– Я любил тебя тогда и люблю сейчас.

17

Возможно, Уэс прав.

Может, мне не стоит копаться в прошлом. Красота первых дней нашего брака постепенно угасала, вырождаясь в отношения, которые неуклонно ухудшались. И если я только-только подхожу к середине нашей истории, то каков ее финал?

При этой мысли я вздрагиваю.

Возможно, время притупило боль и затянуло раны, но теперь я вновь вскрывала их, заставляя себя почувствовать привязанную к моему сердцу боль. Я вспоминаю, что мое сердце больше не бьется. Оно живет словами. Оно в синяках и ссадинах, и иногда мне кажется, что оно вот-вот развалится, но оно все еще живо и говорит:

Мне больно.

Мне больно.

Мне больно.

Но, несмотря на боль, я знаю, что просто обязана все выяснить. Я зашла слишком далеко, и мне нет пути назад… верно?

Плач Эвелин повышается на октаву, и я вздрагиваю. Я кладу ее головку себе на плечо и, шагая по коридору, ласково поглаживаю ей спинку.

– Ничего страшного, – шепчу я. – Все хорошо.

Элис бросает на меня колючий взгляд, но не произносит ни слова.

Кажется, Эвелин только и делает, что плачет. Что бы я ни делала, она все равно продолжает реветь. Я даже напеваю ей на ухо детскую песенку – верный способ заставить ее успокоиться. Но нет. Плач не стихает.

В моей голове крутятся бесконечные вопросы: может, я уделяю ей недостаточно внимания и любви? Может, она больна?

Кажется, чем больше осколков памяти возвращается ко мне, тем сильнее дает о себе знать это странное и ужасающее разъединение, как будто кто-то перерезал соединяющие нас провода. Расстояние между нами продолжает расти. Я понятия не имею, как это остановить.

Прежде чем войти в кабинет доктора Кэллоуэй, я замедляю шаг и беспомощно смотрю дочери в глаза.

– Пожалуйста, перестань плакать, – умоляю я ее.

Она моргает, ее ресницы трепещут. Она тупо смотрит на меня. Плач прекращается, но она ерзает и корчится в моих объятиях, как будто предпочла бы оказаться в чьих-то других, но знает, что этого не произойдет.

– Фэйрфакс – не место для ребенка… – бормочет Элис, прежде чем уйти.

Набрав для смелости полную грудь воздуха, я стучу в дверь и вхожу. Доктор Кэллоуэй здоровается со мной, и я направляюсь к тому же стулу, на котором обычно сижу. Я даже не заметила, как начала воспринимать Фэйрфакс как этакую промежуточную остановку между моей старой жизнью и той, которая дальше ждет меня в этом мире.

Мы проходим через стандартные вопросы, и я даю на них стандартные ответы. Между нами беспокойно кружится энергия.

– Готова к новой партии снимков? – с улыбкой спрашивает она.

Как бы я ни боялась увидеть свое остальное прошлое, я крепко на него подсела. И должна знать все.

– Готова.

– Отлично.

Моя папка уже открыта перед ней. Она вытаскивает всего три снимка.

Первое фото: Уэс и я. Сидим друг напротив друга. Бокал перед моей наполовину заполненной едой тарелкой полон. Бокал Уэса пуст. С улыбкой на лице он подался вперед и смотрит прямо в объектив. Но все это фальшиво, за улыбкой нет никакого чувства, лишь тьма, от которой по моей коже пробегают мурашки. Выражение моего лица совершенно иное. На нем ни тени улыбки. Ни намека на счастье. Я как будто остолбенела, а в моих глазах застыл страх.

– Следующее фото, – говорю я слишком громко.

Второе фото более старое. Края снимка загибаются внутрь, изображение имеет легкий желтоватый оттенок. Это фото маленькой девочки. За ее спиной типичный задник фотоателье. На ней сине-красное клетчатое платье с черным кружевом по подолу. Пухлые ножки в черных колготках. В волосах широкая красная лента с бантом больше ее головы. Она широко улыбается фотографу. Я ловлю себя на том, что в ответ смотрю ей в глаза.

– Это я.

Доктор Кэллоуэй не отвечает. Я нарушаю наш распорядок, но мне приятно, наконец, узнать что-то, прежде чем воспоминания накроют меня с головой. В нашем доме у моей матери имелась увеличенная копия этого снимка в рамке, рядом с портретом моего брата. Она, бывало, смотрела на него с любовью, с легкой улыбкой на лице. В детстве я никогда не понимала смысла этой улыбки, но теперь, когда у меня есть Эвелин, понимаю.

Третье фото: я и Синклер. Я смотрю на нас двоих, и в моих венах ревет кровь. Обстановка – какая-то вечеринка. На переднем плане – воздушные шары и серпантин. Нас окружают счастливые, улыбающиеся лица, люди, которых я не знаю по именам. Похоже, мы с Синклером танцуем. Его руки держат мои, и я кружусь. Подол моего платья приподнят и закручен вокруг меня. Моя свободная рука поднята ладонью вверх, пальцы вытянуты, как будто я пытаюсь ухватить момент. Пряди волос закрывают мне глаза, но я со счастливой улыбкой смотрю на Синклера. Мне виден лишь его профиль, но я вижу ямочку на его щеке и знаю, что он тоже улыбается.

Доктор Кэллоуэй ускоряет процесс. Картинки мелькают вперед-назад, снова и снова. Пусть я помню фотографию себя в детстве, но моя память цепляется за наше с Синклером фото. Я чувствую прохладный воздух. Слышу хлопанье дверцы машины. Откуда-то сзади доносятся голоса.

Постепенно воспоминание засасывает меня.

Я охотно отдаюсь в его объятия…

18

Май 2014 года

Очередной год брака всегда несет с собой ссоры, слезы и разочарования. Однако новая порция счастья, улыбок и смеха неизменно перевешивает все плохое. Всегда.

Но как ни внушала я себе эту мысль, сидя напротив Уэса в ресторане, я поняла: все это фарс. Прошли те дни, когда мы произносили тосты, давали друг другу обещания и говорили о том, что нас ждет в будущем.

Между нами стена. Хотя и прозрачная. Незаметная постороннему глазу. Заметная только нам. Порой я забывала, что она присутствует. Порой бывали моменты, когда я скучала по тому Уэсу, в которого влюбилась, тянулась к нему и… натыкалась на стену.

Эта пропасть возникла не в одночасье. Не подумайте, будто мы в один миг влюбились друг в друга, а в следующий – стали чужими людьми. Чем больше времени проходило, а я не беременела, тем сильнее во мне росли обида и разочарование. Да, Уэс мечтал стать партнером в фирме, но это была не моя мечта. В последнее время он возвращался домой все позже и позже. Я чаще общалась с его голосовой почтой, чем с ним самим. Я все время пыталась понять, как мы дошли до этого, как мы позволили этому случиться. Что было тому причиной? Мое отчаянное желание иметь ребенка? Способность Уэса за секунды перейти от нуля до ста?

Я не знала, и это сводило меня с ума.

Наш брак, который раньше был таким крепким, теперь превратился в обузу. Я вспоминала, как в те дни, когда мы были еще обручены, я, бывало, качала головой, видя, как пары вокруг нас разводились, расходились, разъезжались. Все эти некрасивые ссоры и размолвки! Глядя на них, я всегда думала про себя: с нами этого никогда не будет. Мы не допустим, чтобы все стало так плохо.

Но вот и мы теперь точно такие же…

И мы тоже.

Я задумчиво повозила еду по тарелке и посмотрела на Уэса. Его внимание было приковано к тарелке, как будто для него это был самый обычный день.

Никакой счастливой годовщины. Ни-че-го.

Я не ждала грандиозного праздника или каких-то подарков. Я просто хотела подтверждения. Типа:

– Эй! Мы прожили еще один год вместе. Следующий будет еще лучше!

Но мы почти закончили ужинать, и не похоже, что это признание прозвучит в ближайшее время.

Он вытер рот и, бросив салфетку на стол, посмотрел на меня взглядом охотника, как будто я была добычей, а он – хищником. Я невольно поерзала на стуле.

– Разве ты не собираешься доедать? – спросил он.

– Я не голодна.

– Виктория, Виктория… – усмехнулся он.

– Что?

Он убрал руку и посмотрел на меня.

– Что значит «что»? – сказал он, повысив голос на октаву. – Разве мне нельзя произнести твое имя?

Добрую секунду я смотрела ему в глаза, пытаясь найти хотя бы частичку прежнего Уэса, которого я любила. Но не нашла даже малой частички.

Он усмехнулся.

– Что такое?

– Господи, как же все дерьмово. – Я закрыла лицо руками.

Его глаза вспыхнули от злости и обиды.

– Дерьмово так говорить.

– Но это правда. – Я подняла голову и посмотрела в его бесстрастные глаза. – Ты вообще меня все еще любишь?

– Конечно.

– Ты можешь сказать мне, что любишь меня так же сильно, как и в начале?

– Нет. Могу сказать, что люблю тебя еще больше. – Он произнес эти слова серьезно и с такой убежденностью, что я почти поверила ему.

Почти.

Любовь трехмерна. Она глубока и обширна. Это такое мощное чувство, что само это слово невозможно произнести без того, чтобы оно не отразилось на вашем лице и в ваших глазах.

Глаза Уэса были тусклыми и ничего не выражали.

– Похоже, у нас разные определения любви, – тихо сказала я.

Он язвительно рассмеялся.

– Ты замкнулась в своем гребаном саду. «Этот цветок требует моего внимания!» – передразнил он мой голос. – «А этому нужна вода». «А этому не хватает солнечного света!» – Еще один язвительный смешок. – Отойди от этих цветов и тогда поймешь, что такое любовь.

Я покачала головой.

– Ты злишься на меня? – хрипло спросил он.

Я бы с радостью разозлилась. Злость была эмоцией. Чувством, от которого бьется сердце. У меня же не было никаких чувств.

– Ты злишься, – объявил он и поерзал на стуле. – Прости. Прости меня, хорошо? – Он понизил голос до шепота. Теперь тот звучал мягко и тихо, почти как мольба. – Честное слово, прости, – повторил он.

– Хорошо, – сказала я и, положив вилку на свою все еще полную тарелку, попыталась придумать, как сказать ему то, что я собиралась сказать, причем как можно мягче. Но так и не придумала, а сказать было нужно. Это желание зрело во мне уже давно.

Я сделала глоток воды и откашлялась.

– Я хотела бы вернуться на работу.

В конце концов, я решилась. Я сказала ему.

Его реакция была мгновенной:

– Почему?

– Ты видишь, как на полу ползает ребенок? – ответила я. – У меня нет причин оставаться дома.

– Почему же? Есть.

– Уэс, я несчастна.

Он растерянно заморгал, глядя на меня с недоумением и гневом.

– Ты несчастна в доме своей мечты! Чего еще тебе не хватает? Тебе жмут твои туфли с бриллиантами?

– Мне нечего делать! Я схожу с ума.

– У тебя есть твой сад.

– Которым ты только что попрекал меня.

– Я пошутил. По-моему, ты вполне себе счастлива.

В этом и заключалась проблема. Я даже близко не ощущала себя счастливой.

На людях я была хорошей женой. Я работала волонтером, разливая бездомным бесплатный суп. Я давала деньги на благотворительность. Я записалась в книжный клуб, который собирался в последнюю пятницу каждого месяца. Я устраивала бранчи, куда приходили мои подруги, и мы сидели за моим обеденным столом и сплетничали, делая вид, что все это серьезно нас беспокоит. Мы с Уэсом ходили в гости к друзьям и родне, и он держал себя как истинный джентльмен.

Но в тот миг, как только мы оставались одни, лак стирался, и моя тоска проступала наружу. Посмотри он хоть раз в мою сторону, он бы это заметил.

– Ни о какой работе не может быть и речи, – заявил Уэс. Его голос был тверд. Сказал как отрезал. Возражения не принимаются.

– Ты не можешь решать за меня, что мне делать.

– Гм… Думаю, я только что это сделал.

Моя ненависть к нему была так сильна, что она буквально подмяла меня под себя. Она затуманила мне зрение, и вскоре все было окутано черной дымкой. Мне хотелось убить его. В тот момент ничто не принесло бы мне большего счастья, как увидеть, как он делает свой последний вздох, и знать, что он больше никогда не сможет причинить мне боль.

Если честно, мне было страшно, что я чувствую столько ненависти к одному человеку. Я не испытывала угрызений совести из-за того, что хотела сделать Уэсу больно. Если мне и было за что-то стыдно, то за эти мысли.

Я скомкала салфетку и бросила ее на стол.

– Я в туалет, – пробормотала я, уходя.

– Виктория. Подожди! – крикнул он мне вслед. Я быстро направилась к туалетам. Коридор был узким, с тусклым освещением. Я остановилась и обернулась, зная, что не могу избегать его вечно, даже если бы захотела.

Он, словно хищник, двинулся ко мне и остановился лишь тогда, когда я оказалась поймана между ним и стеной. Я смотрела на него снизу вверх, а он смотрел на меня сверху вниз.

– Почему ты от меня сбежала?

Выражение его лица не изменилось, его голос был обманчиво спокойным, отчего волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Кто ты такой, чтобы контролировать каждый мой шаг? – повторила я дрожащим голосом.

– А почему ты шепчешь? – Он ударил ладонью по стене позади меня. – Если тебе есть что сказать, говори громко! – злобно прошипел он.

– Кто ты такой, чтобы контролировать каждый мой шаг?! – крикнула я, более не в силах сдерживаться.

Это был единственный раз, когда я вышла из себя. Скажу честно, мне тотчас стало легче. Уэс отступил от меня. Он расхохотался как ненормальный и посмотрел на потолок.

– Ты думаешь, я тебя контролирую?.. Это же курам на смех!

Уэс продолжал хохотать, я же незаметно бочком переместилась влево, пытаясь уйти с линии огня.

Но его смех прекратился, а внимание мгновенно переключилось на меня.

– Я построил тебе красивый дом. Я обеспечиваю тебя. Я даю тебе все, что нужно, а ты думаешь, что я тебя контролирую? Любая другая женщина пошла бы на преступление, чтобы получить твою жизнь.

– Да, возможно, в первый год нашего брака. Но не в тот, который сейчас.

Его взгляд был исполнен такой ненависти, что я вздрогнула. Уэс начал расхаживать взад-вперед. Наконец он остановился и посмотрел на меня с решимостью, как будто придумал какое-то решение.

– Ты моя, и я никому тебя не отдам, – объявил он.

Сначала я подумала, что ослышалась. Но он мрачно смотрел на меня и не улыбался, и я поняла, что он говорит серьезно.

Настала моя очередь расхохотаться.

– Я не бездушная вещь! Ты не можешь обладать мной.

Уэс наклонил голову набок.

– Разве это не любовь? Обладать кем-то?

– Нет! – крикнула я, отказываясь верить своим ушам.

– Но ведь это так! – В его глаза вернулся дикий, безумный блеск. – Не смотри на меня так, будто я не понимаю. Ты смотришь на мир сквозь розовые очки, Виктория!

Я не могла понять, кто из нас двоих чокнутый: я, потому что остаюсь с ним, или он, считающий, что любовь равносильна собственности.

Я в знак капитуляции подняла руки.

– Я сдаюсь. Сдаюсь, хорошо? – Я исчерпала все возможности до одной. Их больше не было. Я повернулась и зашагала по коридору. Я не знала, куда иду, знала лишь то, что должна бежать, пока не стало хуже. – Я ухожу.

– Только попробуй, – крикнул Уэс за моей спиной.

В следующий миг его руки сжали мои плечи. Уэс резко развернул меня и пихнул. Я с силой ударилась затылком о стену. Голова тотчас загудела от боли. Перед глазами заплясали черные точки. Я попробовала оттолкнуть Уэса, но это было сродни попытке сдвинуть с места обломок скалы. Его глаза горели садистским огнем, как будто, делая мне больно, он получал удовольствие. Он стиснул мои запястья, удерживая меня на месте.

Я стояла, объятая страхом, и пыталась придумать самый быстрый способ бегства. На губах Уэса играла зловещая улыбка. Он отпустил мои руки, но в следующий миг схватил меня за шею и начал душить. Вскоре в моих легких не осталось воздуха. Мне хотелось упасть, рухнуть на пол без чувств. Сипя и открывая рот, как рыба, выброшенная на берег, я хлопнула его по рукам. Мои жалкие попытки сопротивления лишь рассмешили его. Мне хотелось втянуть голову в плечи и свернуться в клубок. По телу пробежали волны боли. В отчаянии я ударила его по рукам.

Он нажал сильнее, и у меня перед глазами все поплыло.

Этого не может быть.

Не может.

Затем он опустил руки и отступил на шаг.

Я согнулась и, сжав руками колени, попыталась втянуть в себя весь воздух, какой только могла. Мои легкие горели огнем. Боль жгла меня изнутри. Мне хотелось плакать, но слез не было. Я открыла рот. Но слов тоже не было. Лишь судорожные всхлипы.

Я подняла голову и увидела перед собой Уэса. Он смотрел на меня с безразличным выражением лица.

– Найди того, кто любит тебя больше, чем я. Найди его! Где он? – злобно прошептал он. Его пальцы сжали мои руки, больно впиваясь в кожу.

Свет в коридоре начал тускнеть. Уэс раскачивался, и вскоре передо мной было уже несколько Уэсов. Я испугалась, что теряю сознание.

– Он стоит прямо перед тобой, Виктория. Он – это я. Единственный мужчина, который любит тебя.

Его рука легла на мою макушку. На миг я подумала, что он собрался ударить меня головой об стену и убить. В те мгновения части меня было все равно. Но он лишь похлопал меня по голове, как будто я была непокорным домашним животным.

– Я тебя никуда не отпущу. – Его большой и указательный пальцы сжали мой подбородок, заставив меня посмотреть ему в глаза.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Я пыталась дышать. Он пытался сломить мою волю. И все это время мои нервы были натянуты как струна.

Он держал меня так еще пару секунд, но потом я, наконец, не выдержала:

– Ты делаешь мне больно.

– Отлично. – Он отпустил руки и в тот же момент его лоб коснулся моего лба. – Теперь тебе понятно, какую боль ты причиняешь мне. Я люблю тебя, Виктория.

С таким мужем, как мой, мне никогда не понадобится враг.

* * *

На следующее утро я проснулась, плохо понимая, где я. Простыни были жесткими и свежевыстиранными. На мое лицо падал яркий солнечный свет. Все это было как-то неправильно. Я всегда закрываю жалюзи на ночь. Но потом поняла, что я все еще в гостевой спальне. После вчерашнего вечера я ни за какие коврижки не легла бы спать в одной постели с Уэсом. Это все равно что лечь спать с дьяволом.

Около двух часов ночи Уэс постучал в дверь, но я не впустила его.

Я села. На противоположной стене висело зеркало. Даже отсюда мне было видно, что мои глаза опухли от слез. Удивительно, но синяков на шее не было. Если бы не мои одеревеневшие мышцы, я бы подумала, что всей этой ужасающей сцены не было.

Я зарылась лицом в ладони и застонала. После того, что случилось вчера вечером, мне оставалось лишь одно – уйти. Я это отлично знала. И все же я была скована страхом. Мне было страшно жить с ним и одновременно страшно его бросить.

Я не знала, на что еще он способен, и это пугало меня больше всего.

Я откинула одеяло и собралась встать, когда краем глаза заметила какую-то вещь. На соседней подушке лежала темно-синяя коробочка с белым бантиком сверху. Рядом лежала сложенная записка. Я первым делом открыла подарок. Внутри оказался красивый браслет с бриллиантами, который я несколько месяцев назад видела в ювелирном магазине. Как-то раз я обмолвилась Уэсу, что этот браслет – воплощение красоты и шика. Тогда он ничего не ответил, и я просто забыла о нем. Увы, я не ощутила и капли той радости, которую мог доставить этот подарок еще год назад. Во мне ничего не шевельнулось. Я осторожно положила браслет обратно в коробку и взяла сложенную записку. На лицевой стороне беглым почерком Уэса было написано мое имя. Записка была простой:

Прости, я сожалею о вчерашнем вечере. Люблю тебя.

У.

Скользя глазами по небрежным каракулям его инициала, я попыталась представить мужа, которого когда-то любила. Но лишь почувствовала, как эта его часть медленно исчезает.

Мои слезы упали на записку и, смешиваясь с чернилами, начали медленно растекаться по бумаге, размывая слова «прости» и «люблю тебя».

Порви ее! – кричал мой разум.

Желание разорвать записку в клочья было сильным, но я поймала себя на том, что не могу выпустить ее из рук.

Я захлопнула крышку бархатной шкатулочки, вылезла из постели и схватила с комода фотоальбом. Сев на край кровати, я принялась просматривать свадебные фотографии.

Я была потрясена, увидев женщину, которой я когда-то была. Звучит невероятно, но я живо почувствовала исходившее от нее счастье.

Я продолжила листать страницы.

Мое тело было здесь, поддерживая мое существование, но моя душа была где-то далеко от этого дома, этого замужества, этой жизни.

19

Июнь 2014 года

Мне не хотелось выходить из дома.

Мне ничего не хотелось делать.

Мне хотелось одного: лечь в кровать, натянуть на голову простыни и нажать на кнопку «перемотка» моей жизни.

Но все как будто устаканилось. Вспышек гнева у Уэса больше не было. Никого рукоприкладства. Никакой боли. Он извинился один-единственный раз – в записке на следующий день после нашей злополучной годовщины, и все. Уэс делал вид, будто все в порядке и наша жизнь идет своим чередом. Но для меня все было не так просто. Я жила в подвешенном состоянии, не зная, что выбрать – борьбу или бегство.

Я ушла с работы ради нашего будущего, и что я получила взамен? Ничего. Ребенка не было. Последние несколько месяцев я почти смирилась с тем, что его никогда не будет. Несколько месяцев назад я предложила, чтобы мы с Уэсом обратились к специалисту по репродуктивному здоровью. Он быстро прекратил этот разговор. Сказал, что незачем торопить события. Что мы почти не пытались. Я не стала говорить ему, что если бы он уделил нашему браку то внимание, какое уделял вначале, он бы понял, что мы «активно» пытались уже больше года.

Хотя, кто знает, возможно, отсутствие детей было даже к лучшему. От одной только мысли о том, чтобы принести в ту обстановку, в которой я жила, новую жизнь, мне становилось дурно.

В последнее время я оказалась затянута в бездонную черную дыру, где я видела наши с Уэсом хорошие моменты. Я видела, как мы с друзьями сидим за обеденным столом и весело смеемся. Он смотрел на меня с блеском счастья в глазах, и тогда я видела в нем последние оставшиеся крохи добра.

Когда же Уэс был на работе, дом казался невероятно пустым. Благодаря Рене я превратилась в завзятого садовника. Со временем наша с ней дружба только окрепла. У меня было несколько подруг в Фоллс-Черч, но это были подруги-прилипалы – они на какое-то время липли к вам, но, найдя кого-то в их глазах более достойного, быстро исчезали.

Рене была настоящей подругой, я же вела себя с ней по-свински. На этой неделе она слала мне эсэмэски и несколько раз звонила мне. Я ответила лишь на один звонок и на пару ее сообщений.

Она сказала, что если не увидит меня лицом к лицу, то постучит в мою дверь и будет стучать до тех пор, пока я не открою. Так что лучше заскочить к ней в магазин, поздороваться, заверить ее, что со мной все в порядке, и уйти.

Я боялась, что, если останусь слишком долго, она увидит последствия моей ссоры с Уэсом. Следы рукоприкладства. Стыд. Позор. Мне же этого хотелось меньше всего.

Просто оставайся дома. Лучше побыть одной, – нашептывал мне разум.

Желание сдаться и укрыться в доме было выше моих сил. Но я безвылазно просидела дома почти всю неделю и знала, что, если не заставить себя выйти сейчас, потом я этого уже не сделаю.

Как назло, прогноз погоды был неутешительным. Облачность серебристой пеленой затянула все небо. Жара была удушающей, на висках выступил пот, одежда прилипала к коже. Я поймала себя на том, что молю небеса, чтобы те поскорее разверзлись и пролились дождем.

Я припарковалась напротив магазина Рене. В то время дня здесь было довольно тихо. Большинство людей были на работе. Захлопнув дверь машины, я услышала пронзительный детский смех и медленно зашагала к парку. Это был один из лучших парков в Фоллс-Черч – с новым оборудованием для детских площадок, надежным ограждением и павильоном для пикников и вечеринок. Здесь повсюду росли большие дубы, а под ними стояли скамейки, где посетители прятались от яркого солнца.

Я поймала себя на том, что остановилась, задумчиво глядя на сидящих под деревом мам. Все как одна были погружены в свой собственный мир. Время от времени они поглядывали на детей, но тотчас возвращались к своей болтовне. Рядом с одной была коляска. Она двигала ее взад-вперед, иногда подтягивая ее ближе, и улыбалась, когда малыш внутри нее визжал и смеялся.

Неужели это так ужасно, мечтать о ребенке? Похоже, Уэс так и думал. Я могла легко придумать тысячу разных причин, способных разрушить наши отношения. Но мне и в голову не могло прийти, что дети станут одной из них.

Взглянув на меня, одна из мам подозрительно прищурилась. До меня тотчас дошло: я брожу по парку и пялюсь на всех, как чокнутая.

Я быстро развернулась и поспешила через улицу, в надежде скрыться от их взглядов, но все равно чувствовала их на моей спине. Я скрестила на груди руки и ссутулилась. Имей я возможность сложиться пополам, я бы так и сделала. Хотя было облачно, я вытащила из сумочки темные очки и надела их. Это звучит безумно – и, вероятно, жалко, – но за ними я как будто отгородилась от внешнего мира. Пока на мне темные очки, никто из прохожих не увидит мои глаза или мою боль.

Это была гениальная идея. Почему она не пришла мне в голову раньше? Я улыбнулась, глядя на тротуар, и тут же врезалась в стену. Я отшатнулась и подняла голову. И тут до меня дошло: «стена» на самом деле была человеком.

– Извините, – пробормотала я, почти не глядя на него, но затем все же подняла глаза. Я его знала. Это был подрядчик, который построил наш дом.

Он улыбнулся, и у меня внутри как будто что-то оборвалось.

– Виктория, не так ли?

Я сдвинула солнцезащитные очки на темя. Синклер Монтгомери. Как я могла его забыть? Высокий и широкоплечий, как всегда. Солнце было к нему благосклоннее, чем ко мне: его кожу покрывал бронзовый загар. Черные волосы были короче, чем я помнила. На нем были джинсы и черная футболка, под которой перекатывались мускулы.

– Рад вас видеть, – сказал он.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

– А я вас.

Синклер указал на цветочный магазин.

– Вы здесь, чтобы увидеть Рене?

– Да. Я давно хотела ее проведать, но она была занята.

– Лучше смириться, стиснуть зубы и выслушать ее, иначе она проест вам мозг, пока не добьется своего.

В этом я не сомневалась.

Он распахнул дверь и махнул рукой, приглашая войти.

– После вас.

Проходя мимо него, я задела плечом его грудь и уловила аромат одеколона. Запах дерева. Или природы. Или тяжелой работы. Я сделала вид, что не заметила, как забилось мое сердце. Мне не нужно было смотреть в зеркало, чтобы знать, что мои щеки вспыхнули румянцем.

– Виктория! Одна из моих любимых людей! – воскликнула Рене, выходя из-за стойки.

– А меня в этом списке нет? – спросил Синклер.

– Это зависит от… У тебя есть ключи от моей машины?

Он бросил ей связку ключей.

– Лови!

Рене поймала их одной рукой.

– Тогда начну сначала: Виктория! Синклер! Двое моих любимых людей!

– Неплохо, – ответил Синклер. – Но в следующий раз вложи в слова чуть больше чувств.

Синклер положил свои огромные руки на стойку и взглянул на меня.

– Виктория, вы бы так поступили со своим братом после того, как он любезно отвез вашу машину в мастерскую, чтобы залатать шину и заменить масло? – Похоже, вопрос был задан не для того, чтобы из вежливости вовлечь меня в общий разговор. Нет, в его глазах горел неподдельный интерес. Я поймала себя на мысли о том, что не видела его почти год, но ощущение было такое, будто мы с ним расстались только вчера.

Постепенно я расслабилась.

– Я никогда так не обижаю своего брата, – поддразнила я.

– Обманщица, – сказала Рене.

Синклер улыбнулся мне. Почувствовав эту улыбку от кончиков пальцев до мысков ног, я поспешила отвести взгляд.

– Так где ты пропадала? – спросила меня Рене. Синклер вытащил телефон и повернулся к нам спиной.

– Да так, ничего особенного, – уклончиво ответила я. – Просто расслаблялась дома.

Даже для моих собственных ушей мои объяснения прозвучали жалким детским лепетом. Рене нахмурилась и, шагнув ближе, пристально посмотрела на меня.

Она была слишком близко. Мне лучше уйти. Причем немедленно.

– Эй, мы же не на улице, верно? Можешь снять темные очки.

Я отступила на шаг.

– Знаю. Просто я решила зайти на минутку и поздороваться.

– Останься, – серьезно сказала она. – Мне тут нужно кое-что сделать, но я хотела поговорить с тобой. – Она взглянула на Синклера. – Давай пойдем в заднюю комнату и поговорим. Хорошо?

– Хорошо, – ответила я слишком бодро и неестественно. Чувствуя себя пародией на ту, кем я была раньше, я теперь из кожи вон лезла, чтобы доказать, что со мной все в порядке.

Рене вернулась к кассе, а я воспользовалась моментом, чтобы по-настоящему осмотреться. Я уже бывала здесь, но каждый раз, когда я заходила в цветочный магазин Рене, здесь как будто что-то менялось. Внутри магазинчика царил эклектичный стиль, но мне это нравилось. Рене была убеждена, что ничего нельзя выбрасывать, и частенько совершала вылазки в антикварные магазины и на блошиные рынки в поисках интересных находок. Стены были выкрашены в темно-синий цвет. Стена напротив меня была увешана зеркалами разных форм и размеров. По обоим концам длинного деревянного стола, что тянулся вдоль стены, к ней были приставлены две сломанные лестницы. Белая краска по большей части облупилась, но ступеньки были прочными, и на них стояло множество самых разных цветов.

– Хорошо, – сказала я стоявшей за моей спиной Рене. – Давай поговорим.

– Я вернусь через несколько минут, – сказала она, обращаясь к Синклеру.

Тот всплеснул руками.

– А что прикажете делать мне?

– То, что у тебя получается лучше всего: сядь и украшай собой мир, Син.

Шагая следом за Рене, я обернулась на него через плечо. Наши взгляды на миг встретились, и я поспешила отвернуться.

Задняя комната представляла собой каморку с придвинутым к стене столом, на котором стоял открытый устаревший ноутбук с налепленной на экран наклейкой. Рядом со степлером стояла небольшая фотография в рамке, изображавшая Рене и ее мужа и повернутая так, чтобы всегда быть перед ее глазами. Рядом с дверью примостился мини-холодильник. Указав мне на офисный стул, Рене достала из холодильника воду.

– Хочешь пить? – спросила она.

Я вежливо отказалась и села.

Какое-то время мы с Рене говорили о том о сем, но, увы, безобидные темы быстро иссякли. Рене вздохнула и выбросила пустую бутылку в мусорное ведро.

– Так где же ты на самом деле была?

– Дома. Занималась делами.

Рене приподняла бровь.

– Я поняла. Дома. Делами. С тобой все в порядке?

– Все отлично. – Я бодро улыбнулась ей, но улыбка эта тотчас дрогнула, потому что моя душа кричала криком, умоляя меня рассказать Рене правду. Мне стоило неимоверных усилий не поддаться на ее мольбы.

– Все ясно. У тебя все в порядке… – Рене оттолкнулась от стены и задумчиво посмотрела на свои руки, как будто решала сложную математическую задачу. Затем подняла голову и посмотрела мне в глаза. – У вас с Уэсом все в порядке?

Я помедлила с ответом. Всего секунду, но Рене хватило и ее.

– В чем дело? – спросила она.

Теперь настала моя очередь посмотреть на свои руки.

– Мы сейчас переживаем нелегкий период.

Рене сочувственно кивнула.

– Это нормально. Супружество никогда не бывает гладким. Иногда мой муж просто бесит меня, а в другие моменты я просто без ума от него. Но большую часть времени он меня бесит, – игриво сказала она.

Я улыбнулась, оценив ее попытку поднять настроение.

– Как долго он тебя обычно бесит?

Рене нахмурила брови.

– Это зависит от того, насколько я устала. То же самое касается и его. Но дольше всего?

Я взволнованно кивнула, как манны небесной ожидая, что она ответит мне.

– Я бы сказала, что, примерно, когда я открыла свой бизнес. Мы были женаты всего два года. Он сильно переживал, опасался, что я могу прогореть. Честно говоря, я тоже. Но я хотела хотя бы попробовать, посмотреть, есть ли у меня шанс. Мы рявкали друг на друга добрых два месяца, а потом однажды вечером он не пришел домой, и это было нашей проверкой на прочность. Мы приложили все усилия, чтобы преодолеть жизненные неурядицы и не переносить их друг на друга.

Два месяца. Мне два месяца показались бы прогулкой по парку.

– Судя по твоему лицу, это не совсем то, что ты хотела слышать, – устало заметила Рене.

Я тяжело опустилась на стул.

– На самом деле между мной и Уэсом все гораздо хуже.

– До какой степени?

– Если я расскажу тебе…

Рене подняла обе руки.

– Я никому не скажу. Обещаю.

Я кивнула и глубоко вздохнула.

– В последнее время Уэсу приходится несладко. Он пытается стать партнером, но это требует больше времени, чем он ожидал. Он постоянно работает сверхурочно. Мы почти не видимся, и это… напрягает. В прошлом году я думала, что рождение ребенка сделает нас счастливее, чем мы даже могли себе представить. Но этого не произошло. Я ушла с работы… Ради Уэса я отказалась от части себя. Он не хотел ребенка, но я убеждала его… Несколько раз он выходил из себя. Эти вспышки гнева случаются на ровном месте, когда я меньше всего их жду. – Я громко выдох-нула. – И каждая хуже предыдущей, и я больше не знаю, что делать.

Мне всегда казалось, что сказать правду – это все равно что вырвать больной зуб. Но в каком-то смысле я как будто сбросила с себя груз.

– Эти вспышки, – медленно сказала она. – Насколько они… сильны?

Вопрос был задан спокойно. Она не стала спрашивать меня, что называется, в лоб, распускает ли Уэс руки. Но это подразумевалось.

Я подавляла все плохое, что было между мной и Уэсом, и это медленно пожирало меня заживо. Я знала, что должна рассказать кому-то правду, но это было последнее, что мне хотелось сделать. Ведь кому, скажите, нравится обнажать свою боль и унижение! Это все равно что стоять голым перед чужими людьми.

Но Рене была для меня не чужой, и в глубине души я знала: если я хочу кому-то довериться, то этот человек – она.

Я встала со стула и повернулась к ней спиной. Рене недоуменно посмотрела на меня. Порой слова подводят вас. Вы просто не можете подобрать нужные, чтобы описать ситуацию или ваши чувства. И тогда их приходится демонстрировать.

Глядя в стену, я напомнила себе, что могу ей доверять, и подняла подол рубашки до плеч.

Я уловила момент, когда она все увидела, по тому, как она ахнула. Большинство синяков с вечера второй годовщины нашего брака исчезли. Но Рене увидела не синяк, а порез. Когда в ресторане Уэс ударил меня спиной о стену, я натолкнулась на край зеркала. Остался глубокий порез длиной около пяти дюймов.

Прошло всего несколько секунд, но мне их хватило. Я опустила рубашку и быстро обернулась.

На лице Рене был написан неподдельный ужас.

– Что это?

– Краткий обзор моего брака, – пробормотала я.

По ее лицу промелькнула искренняя боль.

– И давно это с тобой?

Я прислонилась к стойке и, пожав плечами, уставилась в пол.

– Не так давно.

– А точнее?

– Относительно… недавно, – пролепетала я, отказываясь думать о вспышках его беспричинного гнева.

– Это просто не похоже на него. Если честно, мне с трудом в это верится, – растерянно ответила она.

– Но это так.

Воцарилась напряженная тишина. Рене начала мерить шагами комнату.

– Это ненормально, – с жаром сказала она.

– Я знаю.

Она резко развернулась и в упор посмотрела на меня.

– Так ты уйдешь от него? – Я не ответила, и Рене не стала скрывать своего разочарования. – Виктория. Нет…

– Все не так просто, – пробормотала я, но даже для моих собственных ушей мой ответ прозвучал неубедительно. Да, я раскрыла толику правды, но я не была готова открыть ее всю. Как мне объяснить ей, что мой страх – это огромный, сильный зверь, живущий внутри меня. Он контролирует все, что я делаю, причем до такой степени, что порой я чувствую себя парализованной и запертой в собственном теле. Решения, которые я когда-то приняла бы в один миг, теперь превратились в тяжелые битвы, в которых мне, похоже, никогда не победить.

Я не могла сказать ей, что чувствую себя жуткой лицемеркой. Сколько раз я видела в отделении неотложной помощи женщин с подозрительными синяками и внимательно слушала, как с их языков слетала отговорка за отговоркой. Мне всегда казалось, что на их месте я не смирилась бы с насилием. Я бы ушла, потому что я была сильная. У меня было чувство собственного достоинства, и я знала, что заслуживаю большего.

И вот теперь я такая же, как они.

Будь у меня возможность найти каждую пациентку, которую я в свое время молча осудила, и просто сказать, что теперь мне стыдно, я бы это сделала.

– Послушай, можешь не говорить мне, что не так. Я сама знаю. Можешь не говорить мне, что я должна уйти. Поверь, что бы ты ни думала в эти минуты, я уже думала об этом тысячу раз.

Рене поджала губы. Я знала: ей хотелось сказать мне тысячу вещей, но она не сказала. За что я была ей благодарна.

Я резко оттолкнулась от стойки и поправила шорты.

– Мы можем оставить эту тему?

– Конечно.

Я схватила сумочку и зашагала к двери, лишь бы поскорее прекратить этот разговор.

– Виктория?

Я медленно повернулась.

– Это не твоя вина, – тихо сказала Рене.

Я подняла голову и сморгнула слезы.

– И если тебе когда-нибудь что-то понадобится, я на расстоянии одного телефонного звонка.

– Я знаю, – ответила я.

Она остановила меня, мягко взяв за руку. Но я все равно вздрогнула.

– Я серьезно. Я всегда готова помочь. Что бы ни случилось.

Когда люди первыми предлагают вам помощь, я верю, что они делают это искренне. Но и наивно. Очень легко раздавать обещания, не зная всей ситуации, и еще проще убежать, когда дело будет совсем швах. Но по взгляду Рене я поняла, она действительно готова помочь.

– Спасибо, – с благодарностью прошептала я. Причем от всей души.

Как только мы вышли из коридора, Рене улыбнулась, как будто ничего не случилось.

– А вот и мы, – объявила она.

Синклер постучал по циферблату часов.

– Вы ведь понимаете, что пробыли там почти тридцать минут?

– Мы говорили.

Взгляд Синклера метнулся с его сестры на меня.

– О чем?

– Извини, неужели ты вырастил вагину, пока я была там, а я не знала об этом? Почему тебя волнует, о чем мы говорили?

Он поднял руки в знак капитуляции.

– Просто спрашиваю. Не нужно отрывать мне за это голову.

– Мне пора, – объявила я.

– Хорошо. Увидимся позже, – бодро ответила Рене.

Синклер пристально посмотрел на меня, как будто разглядывал в микроскоп.

– Увидимся позже, – сказал он, помолчав секунду.

Его слова не были банальной вежливостью. Нет, они прозвучали как обещание.

20

Июль 2014 года

Никто не должен звонить в дверь в восемь утра. Воспитанные люди так не делают. Это смертный грех.

Я перехватила халат пояском и поспешила вниз по лестнице.

– Иду. Иду.

Я быстро посмотрела в глазок. За дверью была моя мать.

Я щелкнула замком, впуская ее.

– Доброе утро. – Мать пролетела мимо меня, веселая, с горящим взглядом, как будто это была середина дня, а не раннее утро. В руках у нее была коробка с надписью «ВЕЩИ ВИКТОРИИ». Она балансировала на ней двумя стаканчиками кофе и бумажным пакетом.

Я не знала, с чего начать, поэтому взяла еду и кофе. Затем указала на коробку.

– Что это?

Мать бросила сумочку и коробку на столик у стены.

– Я тут наводила порядок на чердаке и нашла кое-что из твоих старых вещей. Я подумала, ты захочешь их увидеть.

Такого желания у меня не было, но я пожала плечами. Она глубоко вздохнула и выхватила у меня из рук стаканчик с кофе. Она все еще не объяснила, почему она здесь, и, похоже, не собиралась это сделать в ближайшее время.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, закрывая дверь.

– Просто хотела побыть со своей единственной дочерью.

– В восемь утра?

– С каких это пор совместный завтрак стал преступлением?

С этим утренним визитом явно было что-то не так. Я не знала, что и думать. Обычно мать обожала планировать все заранее. Никаких сюрпризов. Она применяла эту теорию ко всему.

Что-то тут не то.

Я поплелась за ней в кухню.

– Я заказала два стаканчика кофе без кофеина, но похоже, что они перепутали заказ. Была длинная очередь, и я не стала с ними ругаться.

– Ничего страшного. У меня есть сливки.

Я взяла две тарелки, а мать села на кухонный стол и достала из сумки два больших рогалика.

Кофе и углеводы. Боже милостивый, она здесь, чтобы сказать мне, что умирает и ей осталось жить три недели?

– У тебя все в порядке? – осторожно спросила я.

Мать сцепила пальцы и положила руки на столешницу.

– Разумеется. – Она помахала рукой, словно рассеивая мои слова, и посмотрела на французские двери. – Вечно я забываю, какой красивый у тебя сад.

– Ты пришла поговорить о нем? Хочешь обсудить мой сад?

Мать нахмурилась.

– Конечно, нет. – Она откусила небольшой кусок рогалика и вытерла руки салфеткой. – Как ты?

Она укоризненно посмотрела на меня. Тем самым взглядом, каким она смотрела на меня, когда я была подростком, когда знала, что я набедокурила, и хотела, чтобы я призналась.

Я сделала глоток кофе.

– Нормально, – медленно ответила я.

– В самом деле?

– Мама… что на самом деле происходит?

– Уэс говорил со мной, – призналась она.

– О чем? – довольно резко спросила я.

– Он беспокоится о тебе.

– Он беспокоится обо мне, – тупо повторила я.

– Ну да!

Я нетерпеливо помахала рукой.

– Мама, просто скажи мне, что он сказал.

– То, что в последнее время ты стала нервной и непредсказуемой. Что у вас с ним вечно случаются ужасные ссоры. А когда он пытается спокойно поговорить с тобой, ты его не слушаешь.

Я была в шоке. Я видела темную сторону Уэса. Но за целый миллион лет мне и голову не могло прийти, что он попытается настроить против меня мою мать. Это было очередное дно.

– И ты ему поверила? – пробормотала я.

– Разумеется. В последнее время ты ходишь, как будто сама не своя.

– Откуда ты знаешь? – огрызнулась я.

– Вообще-то, у меня есть пара глаз, и они еще зоркие. Ясно, что с тобой что-то не так!

– По законным причинам, о которых ты даже не подозреваешь!

– Тогда скажи мне, – призвала она. – Может, я смогу помочь.

– Это не твое дело, и нет, ты ничем мне не поможешь.

Мать скрестила на груди руки.

– Успокойся. Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться с тобой. – Она встала и, обойдя стол, протянула руки для объятия. Я отступила на шаг. Мое сердце билось так сильно, что я едва могла дышать.

– Он сказал мне, что ты намекнула ему, что несчастлива в браке с ним.

Ну конечно он это сказал!

– Он очень любит тебя. Боже мой, когда я с ним разговаривала, на него было больно смотреть.

Я провела руками по волосам и глубоко вздохнула. Я как будто попала в Сумеречную зону. Все вокруг меня видели прекрасного человека. Никто ни разу не заметил той стороны, которую видела я. Он так хорошо ее скрывал, что я в глазах людей стала лгуньей. Разрушительницей семейного счастья.

– Вы должны дать вашему браку шанс.

– Не надо давать мне советы. Ты ведь не знаешь всей истории.

– Тогда просвети меня. Заполни пробелы.

– Ты мне поверишь?

Она задумалась. Всего на секунду, но я поняла: скорее всего, нет. Она воспринимала мою жизнь, мое замужество как трофей, который она могла всюду носить с собой и хвастаться перед своими подругами. Если же я хоть немного поделюсь с ней тем, что у меня на душе, она в лепешку разобьется, чтобы меня переубедить.

– Я начинаю думать, что живу с чужим человеком.

– Виктория, это курам на смех. Ты…

– Мне можно закончить? – Я всплеснула руками. – Ты еще не выслушала меня до конца, а уже поучаешь.

– Ладно. Продолжай.

– Как я уже сказала, мужчина, за которого я вышла замуж, похоже, не тот, кем кажется.

– Какая разница! – вырвалось у нее. Она ничего не могла с собой поделать. Она была просто обязана высказать свое мнение. – Ради любимых людей нужно быть готовой на все!

Уэс тоже готов на все, лишь бы захватить мою душу и поместить ее в стеклянную банку.

– И я знаю, что ты любишь Уэса, – сказала мать.

– Я люблю его светлую сторону, – медленно призналась я. – К сожалению, даже когда он повернут ко мне этой светлой своей стороной, я невольно задаюсь вопросом, когда снова вернется темная.

– Виктория, ты замужняя женщина. Ты дала обет.

Судя по тому, как моя мать произнесла это четырехбуквенное слово, оно было для нее священно. Священный момент, от которого вам больше не убежать. Не стоит даже пытаться.

– Так ты расскажешь мне, что происходит в твоей голове? – спросила она.

Шли секунды. Мать ждала ответа, а я смотрела на свой недоеденный рогалик, как будто в нем были все секреты моих проблем. Я подумала про короткую записку, которую он оставил на моей подушке на следующее утро. Я подумала о том, что мы с Уэсом живем в разных мирах. Он был уверен, что своим «прости» он стирал все наши размолвки, а его длительные задержки на работе давали мне время успокоиться и прийти в себя. Я подумала о том, что перебралась из нашей спальни в гостевую комнату, лишь бы только Уэс не касался меня, а мне не находиться в одной комнате с ним, и все это в последней попытке защитить себя.

– У него проблема на работе, не так ли? – подсказала мать.

– Да.

– Дорогая, ничего страшного! Время от времени между вами будут вспыхивать ссоры. Это неизбежно. Но это не значит, что ты должна бежать и прятаться. Нужно смотреть каждой проблеме в лицо, и главное, делать это вместе.

– Все не так просто. Абсолютно все. – Я нервно облизнула губы. – С ним что-то не так, мама. С ним что-то очень и очень не так, – добавила я.

– Виктория, это всего лишь твое воображение. Ты…

– Это не мое гребаное воображение! – Я провела руками по волосам, борясь с желанием подергать себя за пряди. Боже, похоже, я действительно схожу с ума. – Ты ни разу не видела его, когда он зол. Это просто не поддается описанию. Его при этом не узнать!

– Виктория, – спокойно сказала она. – Выслушай меня, хорошо?

Я медленно встретилась с ней взглядом.

– Это постоянная борьба за то, чтобы удержать голову над водой. Если ты попытаешься это преодолеть, то вы вдвоем переплывете эту бурную реку.

Мать всегда считала, что у каждой проблемы есть решение, главное, приложить усилия. Но это не была проблема. Это был живой, дышащий кошмар.

– А что будет, если мы этого не сделаем?

Мать в упор посмотрела на меня.

– Тогда, по крайней мере, ты будешь знать, что ты пыталась.

Мне было нечего на это сказать.

– Мне пора. – Она встала и, слабо улыбнувшись, обняла меня. Я была в таком состоянии, что застыла, как глыба льда.

Мать отстранилась и посмотрела мне в глаза.

– Почему ты даже не посмотрела, что там, в коробке, которую я тебе принесла?

Я нахмурилась.

– Старые воспоминания мне вряд ли помогут.

– Ошибаешься, – мягко возразила она. – Они помогают всем нам.

Мы подошли к входной двери. Открыв коробку, которую она принесла с собой, мать вытащила фотоальбом. Похоже, она решила пуститься в воспоминания. У меня не было желания составить ей в этом компанию. Я все еще не пришла в себя от нашего разговора.

Она пролистала первые несколько фотографий, затем вытащила один снимок и протянула его мне. Это была я в детстве.

– Почему ты выбрала этот снимок?

Мать вырвала фотографию из моих рук.

– Думаю, вам двоим стоит подумать о ребенке. – Она провела большим пальцем по глянцевой поверхности фотоснимка. – Ты и твой брат – это лучшее, что было в моей жизни. Вы сблизили нас с твоим отцом так, как я даже не предполагала.

Мать была не в курсе, что мы вот уже какое-то время пытались зачать ребенка. У меня же не было желания посвящать ее в это. Кивнув, я проводила ее до двери, но все это время мое сердце разрывалось на части.

Когда дверь за ней закрылась, я прислонилась к дверному косяку и закрыла глаза. В глубине души я знала: любые извинения, любые подарки и даже ребенок бессильны снова свести нас с Уэсом.

21

Июль 2014 года

– Что ты думаешь об этом?

Синклер взглянул на цветок.

– Черная роза? – Он покачал головой. – Слишком темная.

Я провела пальцами по темно-фиолетовым лепесткам.

– А мне нравится.

– По идее, ты помогаешь Рене составить букет для свадьбы, а не для похорон.

Мы были в цветочном магазине Рене. Тот располагался в центре городка, в самом сердце Фоллс-Черч. Это было причудливое заведение с полосатой бело-зеленой маркизой, знававшей лучшие дни. Входная дверь была выкрашена в черный цвет, краска вокруг дверной ручки отслаивалась. На дверную ручку был намотан звонок. Похоже, людей привлекал внешний вид магазина – скорее всего, он существовал здесь многие десятилетия – и им было любопытно заглянуть внутрь. В теплую погоду прямо у дверей магазина были выставлены растения и букеты.

Магазин был предметом гордости и главной радостью Рене, и то, что она доверила его мне, пусть всего на пару часов, сразило меня наповал. Первые минут тридцать я суетилась за кассой, совершенно не зная, что делать. Синклер появился час назад, такой же невежественный, как и я. Мы составили с ним бесполезную пару.

Погода стояла пасмурная. Небо затянули дождевые тучи, вдали грохотал гром. В магазин заглянул только один клиент.

– Это может быть свадьба. – Я собрала розы на длинных стеблях и протянула их Синклеру. – Вот твой букет. Желаю тебе удачи в твоем будущем неудачном браке.

Синклер поднял бровь.

– Даже не знаю, и как только она все это делает. Я кайфую от всех этих цветов.

– У нее талант, это точно.

– Видимо, и у тебя тоже, раз она разрешает тебе помогать ей создавать цветочные шедевры.

Я пожала плечами и продолжила подрезать стебли черных роз. На Синклере по-прежнему были черные брюки и белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Ее левую сторону украшал логотип его строительной компании. Он пробыл здесь час и, похоже, не собирался уходить. Я не возражала. Мне нравилось, когда он бывал рядом, а в последнее время это случалось часто.

Через несколько дней после того, как мы с Уэсом переехали в наш дом, мы начали разговаривать по телефону. Это были быстрые беседы, но постепенно они становились все длиннее. Вскоре мы уже переписывались по электронной почте.

Синклер ни разу не переступил порог моего дома. Зато мы проводили с ним время в магазине его сестры. Тот был местом наших встреч, и я дорожила каждой секундой. Без Синклера во мне жило что-то зловещее, медленно убивавшее меня. Рядом с ним я оживала. Я могла дышать.

Я была самой собой.

С трудом верилось, что я встретила Синклера всего девять месяцев назад. Казалось, что мы знакомы давным-давно. Мы с такой легкостью говорили друг с другом. Он неизменно проявлял интерес к тому, что я говорю. Мне же было приятно, что кто-то меня слушает.

За все это время между нами не было ничего предосудительного. Между нами как будто пролегала невидимая черта, которую никто из нас не осмеливался пересечь. Но я медленно приближалась к этой черте, и с каждым днем мне было все труднее и труднее не перейти ее.

– По какому случаю ты принарядился? – спросила я.

– У меня была встреча с потенциальным клиентом. Огромный дом на Беллами-роуд.

– Неужели у меня может появиться новый сосед?

Он усмехнулся, и у меня скрутило живот.

– Может, ведь нет ничего невозможного.

Я закусила губу, чтобы скрыть улыбку. Мне нравилось, что Синклер доверяет мне. Когда я спросила его, как прошел его день, он не пожал плечами и не захлопнул офисную дверь. Он не прищурился и не спросил, зачем мне это нужно. Он сказал мне правду. Я очень надеялась, что когда-нибудь, в ближайшем будущем, смогу быть столь же откровенна с ним.

Я собрала стебли и выбросила их в мусорное ведро.

– Как вы ладили с ней в детстве? – спросила я через плечо.

– О, это был кошмар.

– В самом деле?

Синклер кивнул и лукаво усмехнулся. Я уже видела, каким озорным братом он был для Рене.

– В ее комнате всегда царил образцовый порядок. Каждая вещь знала свое место. Все до одной. Если что-то вдруг оказывалось не там, где положено, это был конец света.

– А твоя комната?

– Вечно вверх дном. Это выводило ее из себя. Если ей случалось что-то натворить, вместо того чтобы лишить ее сладкого или забрать у нее какую-то вещь, мать в наказание запирала ее в моей комнате.

Поставив локти на рабочий стол, я улыбнулась и наклонилась ближе. И у Рене, и у Синклера была эта… искра. Люди инстинктивно тянулись к ним, с нетерпением ожидая, что они скажут дальше.

– Бедная Рене, – полушутя заметила я.

– Неправда, – быстро возразил Синклер. – Скорее бедный мир. Или бедный Синклер!

Схватив стоявший у стены веник, я в миллионный раз взялась подметать пол; хотя тот, честно говоря, был безукоризненно чист.

– Наверное, хорошо, что мы познакомились уже взрослыми, – сказала я.

– Почему?

– Похоже, ее жизнь всегда была упорядочена. В отличие от моей, где все было вверх тормашками.

– В самом деле?

Я кивнула.

– Я была младшей. Беззаботной и безбашенной. Если что-то получалось, значит, так и должно быть. Если что-то пошло не так, главное, придумать способ, как это можно исправить. В колледже я так часто меняла специальность, что сбилась со счета. Мне хотелось перепробовать все, и не говорите мне, что это невозможно. Мой пофигизм выводил мою мать из себя. И выводит до сих пор.

– Послушать тебя, ты больше похожа на хиппи, исповедующего свободную любовь, чем на «младшего ребенка».

Я посмотрела на него через плечо и продолжила подметать пол.

– Я лишь хочу сказать, что всего один взгляд на дикую Викторию, и она дала бы стрекача, только пятки сверкали.

– Сомневаюсь. Думаю, тогда ты была такой же красавицей, что и сейчас. – Он произнес слова так тихо, что в первый момент я их почти не расслышала. Что-то вроде шепота – чтобы их осознать, ушла секунда.

Я подняла голову и увидела, что Синклер смотрит мне прямо в глаза. В его глазах я не увидела ни смущения, ни раскаяния. Он произнес эти слова осознанно. Я даже слегка поежилась от его взгляда.

Мы быстро скользили за рамки обычного разговора туда, где нам явно было не место.

Именно тогда я поняла, что Синклер прислушивался к каждому моему слову. Более того, ему было интересно со мной. Не то что мой муж! С самого начала любой наш разговор всегда вращался вокруг Уэса. Нет, он слушал меня, но, в конце концов, все вновь возвращалось к нему. Возможно, я знала это с самого начала. И даже сказала себе, что меня это устраивает.

Скажу честно: это было потрясающе – быть услышанной.

Синклер прочистил горло.

– Можно задать тебе один вопрос?

– Разумеется, – ответила я, откладывая ножницы.

– Ты работала до замужества?

Я остановилась, мои руки зависли над вазой.

– Я была медсестрой.

– Но не сейчас, – спокойно произнес он.

Я кивнула.

– Мы с Уэсом хотели иметь детей.

Мы с Уэсом? Ну и шутка. Чем дальше, тем сильнее я осознавала, что Уэс может провести остаток жизни бездетным, и его это вполне устраивало.

– Но больше не хотите? – спросил Синклер.

– Уже нет.

Синклер прислонился к столу, пристально на меня глядя, как если бы я была тем кусочком пазла, который он никак не мог вставить на место.

– Ты скучаешь по работе?

– Скучаю. – Мой голос прозвучал еле слышно даже для моих собственных ушей. По идее, в этот момент мне полагалось сменить тему, но я снова открыла рот. – Я работала в основном в отделении неотложной помощи. Большую часть времени это был сумасшедший дом. Иногда к концу дня я бывала настолько измотана, что стоило мне положить голову на подушку, как я тотчас вырубалась. Но каждый день всегда приносил с собой что-то новое. Скучать было некогда.

– Ты действительно любила свою работу.

Я кисло улыбнулась.

– Я и сейчас ее люблю.

– Тогда возвращайся.

Я опустила ножницы и из-под ресниц посмотрела на Синклера.

– Увы, это не так просто.

– Конечно, это так просто.

– Неправда. Это очень даже… – Я резко умолкла. В мои слова начало закрадываться разочарование. Я не могла объяснить ему ситуацию. Он не поймет. Никто не поймет.

– Я не пытаюсь разозлить тебя, – сказал Синклер, помолчав.

Я наклонилась над столом и потерла виски. Как же мне хотелось сказать ему правду!

– Понимаю.

Он встал и обошел вокруг стола. Его плечо задело мое. Меня тотчас бросило в жар. Одного прикосновения было достаточно, чтобы внутри меня все как будто воспламенилось. Или же это мое тело так отреагировало на него? Даже с Уэсом я никогда не испытывала ничего подобного. Я хотела убрать руку, но не смогла. Просто удивительно, как во мне зарождались все эти чувства.

– Я бы сказал, что стараюсь не вмешиваться в твою жизнь, но это неправда.

Вместо ответа я опустила голову и уставилась на дубовый стол.

– Я видел, как он держится с тобой… так себя не ведут.

Синклер оперся локтями о стол, заглянул мне в глаза и наклонился так близко, что наши лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Личина дружбы соскользнула с его глаз, ее сменило откровенное желание. По моей коже пробежали мурашки.

– Ты заслуживаешь лучшего, – хрипло сказал он.

Я кивнула – это все, что я смогла сделать. Я не могла дышать. Не могла говорить.

Что это было между нами?

Любовь?

Взаимная симпатия?

Похоть?

Ни одно из этих определений не подходило даже близко.

Я знала: Синклер чувствовал эту… эту связь между нами тоже. Насупив брови, он скользнул взглядом по моим губам и глазам. Мне было видно биение пульса на его загорелой шее. Его сердце билось так же сильно, что и мое.

Синклер подошел ближе. И я сделала самую безумную вещь: я тоже наклонилась. Но был ли у меня выбор? Я не могла вспомнить, когда в последний раз мужчина смотрел на меня и при этом не считал меня своей собственностью. Мне хотелось быть честной с Синклером и сказать ему это.

– Синклер, я… – начала было я.

Но в этот момент звякнул колокольчик, и дверь открылась. Я как ошпаренная отскочила от стола.

– А вот и я, – сказала Рене, чуть запыхавшись. Таща две большие коричневые сумки, она быстро прошла туда, где мы с Синклером теперь стояли на приличном расстоянии друг от друга. – Это заняло гораздо больше времени, чем рассчитывала.

Я сложила на груди руки, но тотчас опустила их по бокам. Затем снова сложила. И невольно поерзала. Я то и дело поглядывала на Синклера. Он встал и, положив руки на узкие бедра, в упор посмотрел на меня.

– Не бери в голову, – сказала я Рене слишком громко. – Все было отлично.

Поставив пакеты на стол, она вопросительно посмотрела на меня. Ее глаза метались между Синклером и мной.

– От покупателей не было отбоя?

– Да. Был один.

Рене присвистнула.

– Похоже, у вас тут аншлаг, – сухо прокомментировала она.

Я чувствовала на себе взгляд Синклера. Но Рене уже повернулась ко мне. Так что я никак не могла посмотреть в его сторону.

– Что ты купила? – спросила я, указав на сумки.

– О! – Рене взволнованно хлопнула в ладоши и полезла в одну из сумок. – После встречи с клиентом я отправилась на фермерский рынок. И нашла там этот дивный цветок, который, я знаю, тебе понравится…

Она трещала без умолку. Я видела, как шевелятся ее губы, но не могла уловить ни единого слова. Я смотрела поверх ее головы туда, где стоял Синклер, глазами умоляя его не подстегивать то, что уже почти произошло.

– …теперь я постараюсь наведываться туда еженедельно, – заявила Рене, но, пролистав календарь, умолкла. Ее лицо побледнело. Поставив локти по обе стороны календаря, она уставилась на него. – Черт, черт, черт.

Рене испуганно запустила руки в волосы. Я попыталась взглянуть на календарь, но ее руки его загораживали.

– В чем дело?

– Я забыла отвезти цветы.

– Кому? – спросил Синклер.

– Одному клиенту. Совершенно вылетело из головы. У нас с Джеффом на сегодня запланировано свидание.

– Давай я, – вырвалось у меня.

Рене явно этого не ожидала.

– Что?

Эти слова вырвались у меня машинально, прежде чем я осознала, что говорю, но теперь, когда они были произнесены, я поняла: это может быть по-своему прикольно. Или если не прикольно, то хотя бы интересно.

– Да, – подтвердила я, обходя кассу. – Я готова. Нет проблем.

– Я поеду с ней.

От неожиданности мои глаза полезли на лоб. Я резко обернулась и в упор посмотрела на Синклера. Он пожал плечами, мол, подумаешь, но я даже не рискнула встретиться с ним взглядом.

– Ты собираешься доставить цветы? – оторопела Рене.

– Ну да, – ответил Синклер.

– Ты собираешься доставить цветы!

– Да.

– Вместо меня?

– Да!

– Ни разу за все наше детство, юность или взрослую жизнь ты не изъявил желания мне помочь.

– Зато теперь помогаю тебе.

– Да я уж вижу, – с сомнением в голосе произнесла Рене. Брат и сестра больше ничего не сказали, лишь посмотрели друг на друга так, будто все было понятно без слов.

Прошло мгновение, и я покашляла. Рене вынула ключи и бросила их Синклеру.

– И не сильно гони машину. Тормоза у меня хиленькие.

– Рене, расслабься. Хочешь верь, хочешь нет, но я уже водил машину.

Снисходительно фыркнув и бросив на брата пренебрежительный взгляд, Рене в упор посмотрела на меня. В ее глазах застыла добрая тысяча вопросов. Синклер должен был доставить цветы. Необходимости его сопровождать не было. И все же я поймала себя на том, что подбираюсь все ближе и ближе к двери.

– Увидимся позже, – крикнула я через плечо и поспешила к двери. Он мгновенно догнал меня и придержал дверь. Когда мы оба вышли на улицу, я смотрела прямо перед собой. – Думаю, я поеду туда на своей машине.

– Ты уверена?

Подняв глаза на Синклера, я увидела: все напряжение, что постепенно накапливалось в магазине, последовало за нами наружу. Ехать куда-то вместе было не самой лучшей идеей.

Доставка цветов не такое простое дело, как вы думаете. Мы приехали за пять минут до начала вечеринки, что должно было сработать в нашу пользу, но, увы, за столиками уже сидели люди. Дети носились по всему залу, ведя друг с другом ожесточенные баталии воздушными шарами. Именинница, которую, как вскоре выяснилось, звали Барбара, оказалась довольно привередливой особой. По ее требованию Синклер долго переставлял цветочные композиции с одного стола на другой. Казалось бы, все уже было расставлено. Но нет, будьте добры, сдвиньте вот это чуть левее. Или нет, лучше правее. Или немного вперед? Да, вот здесь в самый раз!

Я прислонилась к стене, наблюдая, как внутрь входит все больше и больше людей. Столы были застелены красными одноразовыми скатертями, а под них задвинуты черные раскладные стулья. Всякий раз, когда кто-то передвигал стул, его ножки громко царапали пол. Брр, я каждый раз съеживалась от этого скрежета.

Это было не столько похоже на день рождения, сколько на домашние танцы. Но было забавно наблюдать за родственниками именинницы. Все как один входили тихо, а если и говорили, то о погоде, но, увидев Барбару, улыбались и смеялись, как будто виделись друг с другом не далее как вчера. Я попыталась вспомнить, когда мы с Уэсом в последний раз были в окружении родни. Наверное, на нашей свадьбе.

Глядя на них, я поймала себя на том, что, кроме моей матери, я не прилагала ни малейших усилий, чтобы поддерживать связь с кем-либо из более дальних родственников. Да что там! Я почти не видела своего брата или его семью. Плюс еще несколько двоюродных братьев и сестер были разбросаны по стране. Но я не общалась ни с кем. При этой мысли мне даже стало немного неловко.

Чья это вина, моя или Уэса? Я не горела желанием углубляться в прошлое наших отношений. Чутье подсказывало мне, что если бы я это сделала, я бы прозрела. И увидела бы вещи такими, какими они были. Но тут ко мне подошел Синклер, и я отогнала мрачные мысли об Уэсе.

– Это заняло больше времени, чем я думал.

Он отряхнул руки и прислонился к стене. Нас разделяли всего несколько дюймов. Причем его это совсем не напрягало, как будто мы всегда стояли так близко. Как будто между нами не было моего мужа, моих унижений, страхов и стыда.

– Теперь я проникся новым уважением к моей сестре, – сказал он.

– Я тоже. – Я оттолкнулась от стены. – Все готово?

Синклер кивнул и вытащил ключи. Я схватила сумочку, и мы направились к входной двери, я впереди, Синклер позади меня.

– Нет, нет, нет. Эй, куда, вы двое, идете?

Мы с ним как по команде обернулись. Высоко держа над головой пиццу, Барбара пробиралась сквозь толпу. Диктаторша ушла, ее сменил другой, куда более веселый человек.

– Вы двое должны остаться! – Когда мы ничего не сказали, она схватила меня за руку и помахала ею взад-вперед. – Останься. Будет весело.

Мы с Синклером переглянулись.

– Ты не против? – спросила я.

Синклер изумленно посмотрел на меня. Согласна, субботний вечер на вечеринке в обществе посторонних людей не стоял в верхней части списка моих дел, но это было лучше, нежели вернуться домой к холодному чудовищу, которое, вместо того чтобы бережно хранить хорошие воспоминания, хранило все резкие слова, которые мы с Уэсом швыряли друг в друга.

Возможно, мои сомнения были написаны на моем лице, потому что Синклер слегка кивнул мне и улыбнулся Барбаре.

– С удовольствием.

– Отлично, отлично! – воскликнула она и ушла, что-то крича кому-то в другом конце комнаты.

Синклер наклонил голову и прошептал мне на ухо:

– Ты действительно хочешь остаться или сказала это просто из вежливости?

Не отрывая глаз от людей, я тяжело сглотнула.

– В принципе, мне здесь нравится. – Я посмотрела на него краем глаза и поймала на себе его пристальный взгляд. – Если у тебя уже нет планов на вечер.

Он продолжал сверлить меня глазами.

– У меня нет планов. А у тебя?

Уэс сказал, что задержится на работе. В последнее время его офис в большей степени был его домом, чем тот, в котором он жил со мной. Я отвернулась.

– Нет. Никаких планов.

Скучать, а уж тем более думать об осаждавших меня проблемах, было некогда. Семья Барбары оказалась на редкость общительной. На вечеринку продолжали прибывать гости, и мы из-за нашего стола в углу наблюдали за всеми. Напитки лились рекой, звучали тосты, раздавался смех. Всеобщее веселье было заразительным.

Я допила свою четвертую чашку фруктового пунша, хотя, если честно, с удовольствием пропустила бы что-нибудь покрепче.

– Можно ли опьянеть от фруктового пунша? – задумалась я вслух.

– Если под опьянением ты имеешь в виду высокий уровень сахара, то да.

Я взглянула на Синклера и улыбнулась.

– Этот вечер не так уж и плох, как я думала.

Синклер обвел глазами людей вокруг нас.

– Он был бы еще лучше, если бы мы перестали прятаться в углу.

– В этом разница между тобой и мной: я обычно сижу в углу, а ты любитель поговорить со всеми. – Я слегка толкнула его руку. – Тебе ведь скучно сидеть здесь рядом со мной, я права?

Озорной блеск моментально исчез из его глаз. Взгляд сделался пронзительным, и мне пришлось бороться с желанием отвести глаза.

– Нисколько, – хрипло произнес он. – Мне нравится быть с тобой.

Мое сердце с жадностью схватило его слова, хотя и не имело на это права. Но Синклеру это удалось. Он заставил меня хотеть то, на что мне не полагалось смотреть даже одним глазком.

Я прочистила горло и оглянулась на смеющихся людей. Громко скрипнув стулом, Синклер встал и, возвышаясь надо мной, протянул мне руку.

– Не хочешь? – Он кивнул в сторону танцующих.

Я, конечно, люблю повеселиться, но вертеть попой на глазах у посторонних людей – это не по моей части. Я покачала головой.

– Мне хорошо и так.

– Что-то подсказывает мне, что тебе будет хорошо везде, но давай, будет весело.

Синклер произнес это с легкой улыбкой. Он не догадывался, что его слова поразили меня прямо в сердце.

– Давай, – повторил он. – Тебе не помешает расслабиться.

Я кивнула и, поборов смущение, взяла его руку. Песня была из восьмидесятых годов, я смутно помнила, как мама слушала ее, когда я была маленькой. На нас никто даже не взглянул. Все были заперты в собственном времени, заново переживая свои счастливые дни. Их энергия была заразительной, я невольно улыбнулась.

Однако я все еще колебалась и скованно раскачивалась из стороны в сторону.

Синклер наклонил голову.

– Ты не производишь впечатление человека, который стесняется танцевать.

– Дело не в том, что я не хочу танцевать. А в том, что нас окружают посторонние люди.

Он вопросительно приподнял бровь.

– И ты знаешь… – Я помахала рукой. – Это как-то неловко.

– А вот и нет. То, что это посторонние люди, – главный стимул, чтобы потанцевать.

Я улыбнулась. Синклер был прав.

– Думаешь, что выглядишь идиоткой? Ну и что такого? Ты больше никогда не увидишь этих людей.

– Кроме тебя, – заметила я.

– Кроме меня, – согласился он с лукавой искоркой в глазах. Он протянул руку, и мои ладони утонули в его ладонях. – И обещаю: я буду безжалостно тебя дразнить.

Наши руки – единственные части тела, которые соприкасались, но между нами как будто возник электрический заряд. Высоко подняв их, Синклер замахал ими из стороны в сторону. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Затем он закружил меня. Моя юбка колоколом крутилась вместе со мной, мое лицо сияло улыбкой. Я не могла вспомнить, когда в последний раз мне было так весело.

Прозвучали две песни, затем три. У меня уже заболели ноги. И все же мы продолжали танцевать, веселясь в нашем маленьком мирке. Когда мы закончили, мои щеки пылали румянцем.

– Ну как, ведь неплохо? – спросил Синклер, когда мы вернулись к нашему столику. Его глаза задорно блестели.

– Прикольно, – ответила я, но правда была в другом: танцуя с Синклером, я впервые за несколько месяцев – если не лет – ощутила себя живой.

Увы, моя улыбка моментально померкла. Я поняла: чтобы и дальше поддерживать между нами расстояние, я должна как можно скорее найти в Синклере нечто плохое. По-настоящему плохое, а не мелкие простительные слабости, которые незаметно притягивали меня к нему.

Но, может, так будет всегда.

Что, если влечение это никогда не ослабнет?

– Ты и вправду умеешь танцевать. Я знал, что ты держишься за меня.

Через пару мгновений женщина постарше пригласила Синклера на белый танец. Я не возражала. Сидя за пустым столиком, я наблюдала за происходящим. Вокруг меня были такие счастливые, веселые лица, я же думала лишь том, будем ли мы с Уэсом когда-нибудь на них похожи.

Я вытащила телефон. На экране высветилось: 10:43. Мои глаза полезли на лоб, но не потому, что было уже поздно. Меня насторожили пятьдесят пропущенных звонков. Все как один от Уэса.

– С тобой все в порядке?

Еще раз посмотрев на телефон, я сунула его обратно в сумочку и кисло улыбнулась Синклеру.

– Все отлично.

Он скрестил руки, и я поняла: он видит меня насквозь.

Внезапно я встала.

– Тебе не кажется, что мы засиделись? Уже поздно.

– Конечно. Пойдем.

Мы бок о бок вышли на улицу. Мой разум летал со скоростью миля в минуту в попытке придумать, что я скажу Уэсу, когда вернусь домой. Обычно было невозможно угадать, когда и из-за чего он взорвется, но на этот раз внутренний голос нашептывал мне: «Готовься». Я была неосторожна. Я на время забыла мои заботы, и теперь мне придется за это ответить.

– Все было не так уж и плохо. Я зря опасался, – сказал Синклер.

– Мне тоже понравилось.

– Знаю, я впервые видел, как ты улыбалась.

– Я все время улыбаюсь.

– Нет, я имею в виду настоящую улыбку. Искреннюю.

Я еще крепче сжала ремешок сумочки. Посмотри я на Синклера прямо сейчас, я бы точно уже не отвела взгляд. Поэтому я смотрела прямо перед собой. Но чувствовала, как он буквально пожирал меня глазами.

– Где ты оставил машину? – спросила я его.

Синклер с досадой посмотрел на меня и указал на противоположную сторону стоянки, рядом с черным ходом.

– Вон там.

Я кивнула головой в противоположном направлении.

– А я вон там. Ладно, увидимся позже. Спасибо за вечер, было прикольно, – наобум выпалила я, не зная, что ему сказать. И быстро повернулась, чтобы не выставить себя еще большей дурой.

– Виктория, погоди, – сказал Синклер и схватил меня за руку.

Я мгновенно обернулась и посмотрела ему в глаза.

– От чего ты убегаешь? – спросил он.

От тебя, едва не сказала я. Но в последний миг прикусила язык. Правда – последнее, что следовало сказать. Я отступила на шаг.

– Я ни от чего не убегаю, – сказала я и начала рыться в сумочке в поисках ключей. – Просто уже поздно, и мне нужно домой.

– Лжешь.

Я нервно убрала в сторону бумажник. Где же, черт возьми, мои ключи? Я была на грани отчаяния. Мой разум кипел, перескакивая от одной мысли к другой. И во всем виноват Синклер.

– Виктория, прекрати. Поговори со мной. – Синклер шагнул ближе. Я обернулась через плечо, хотела удостовериться, что за нами никто не наблюдает. А когда повернулась назад, то налетела на Синклера. Даже сквозь ткань я ощутила, как мои соски коснулись его груди. Я резко втянула в себя воздух.

– Виктория, – прошептал он. Мое имя идеально скатилось с его языка, отчего по моей спине побежали мурашки.

Меня захлестнула волна желания. На короткий миг я уперлась лбом в твердую стену его груди. Его тело загораживало мое, и пройди кто-то мимо нас, он бы ни за что не разглядел меня. Я запрокинула голову, и наши взгляды встретились. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Так близко он еще ни разу не был, но я хотела, чтобы он был еще ближе.

Все происходило, как в замедленной съемке. У меня было достаточно времени, чтобы отпрянуть. Но я застыла неподвижно и не отстранилась, даже когда его губы коснулись моих.

Поцелуи, они такие разные. Есть сотня способов поцеловать человека. Но этот? Он превзошел их все.

От мягких губ до наклона головы, когда Синклер взял мое лицо в свои ладони, – он был само совершенство.

Кто угодно мог выйти на улицу и застукать нас, но мне было все равно. Губы Синклера Монтгомери коснулись моих.

Его язык проскользнул мне в рот, и из моей груди вырвался сдавленный стон. Я подалась вперед и крепко прижалась к нему. И меня обвили его сильные руки.

Мне нужно было домой. Меня ждал муж. Но это не имело значения: меня трогал Синклер Монтгомери.

Стоп, немедленно остановись, – кричал мой разум. – Прекрати, кому говорят!

Но я не остановилась; этот поцелуй был сильнее меня. Этот поцелуй как будто сплетал мою жизнь и жизнь Синклера воедино.

Я протянула руки и обняла его. Я хотела, чтобы этот поцелуй длился вечно и никогда не заканчивался. Чтобы я всегда ощущала прикосновение его губ. Мой язык скользнул навстречу его языку. Он убрал руки от моего лица и крепко схватил меня за бедра. Из глубины его горла вырвался стон. Мои ладони были прижаты к его животу, пальцы растопырены веером, чтобы ощутить каждый упругий мускул, скрытый под рубашкой.

Это могло продолжаться вечно. Более того, еще несколько минут, и так бы оно и было, но поблизости раздался смех. Негромко, но и его оказалось достаточно, чтобы вернуть нас обоих к реальности. Мы мгновенно отпрянули друг от друга.

Мои губы горели. Мне стоило немалых усилий не потрогать их кончиками пальцев. Я хотела вернуть этот поцелуй. Хотела, чтобы он никогда не кончался. Словно прочтя мои мысли, Синклер сделал шаг мне навстречу. Я подняла руку. Он застыл на месте как вкопанный. Его руки тяжело свисали по бокам. Сердце шептало мне, что это неправильно и эти руки должны снова обнять меня.

– Не извиняйся. Не говори, что это никогда больше не повторится, – сказал Синклер прерывистым шепотом.

Он почти вплотную подошел ко мне. Теперь нас разделяли считаные дюймы.

– У меня нет выбора, – пролепетала я. – Я замужем.

– Ты замужем… но значит ли это, что ты его любишь?

Когда-то я бы ответила на этот вопрос сию же секунду. Любовь была единственным, что удерживало нас с Уэсом вместе. Раньше любовь была тем, ради чего мы жили. Но сейчас? Теперь ее не было, и я не знала, как ее вернуть.

Я не ответила Синклеру. Он посмотрел мне в глаза, затем отступил на шаг и коротко кивнул.

– Спокойной ночи, Виктория. – По его глазам было видно, что наш разговор еще далек от завершения.

– Спокойной ночи, Синклер.

Я проследила взглядом за тем, как он сел в машину и уехал. Я проводила взглядом задние фары, пока те не исчезли из вида. А когда повернулась, то оказалась лицом к лицу с Уэсом.

Я ахнула, схватилась за сердце и шумно вдохнула. В его глазах застыла злоба. По моей спине тотчас пробежал холодок страха.

– Где тебя носило? – Его голос звучал спокойно и так обманчиво мягко, что я поняла: он видел поцелуй.

– Уэс…

– Где тебя носило? – Он медленно надвигался на меня. Я отступила на шаг назад и быстро огляделась по сторонам. Стоянка была забита машинами, но все их пассажиры были уже давно дома. Впрочем, если закричать достаточно громко, возможно, люди меня услышат.

А может, и нет.

– Я пытался дозвониться до тебя сегодня вечером, но ты на фиг не брала трубку.

Мое горло как будто сжали тисками. Внезапно стало трудно дышать.

– Я была занята.

– Занята? С Синклером? Занята, трахаясь за моей спиной?

Я открыла рот, но Уэс меня опередил.

– Я должен знать, где ты! – крикнул он. – В любую минуту! – Он отступил на шаг, сцепил пальцы за головой и расхохотался, обратив лицо к черному небу. – Я звонил и звонил, а ты не отвечала.

Он нес околесицу, и мне было страшно произнести хотя бы слово. Умом я понимала, что имею дело с ненормальным. Утешай я его или зли, не имело значения. Он все равно психанет, несмотря ни на что. Я оказалась между молотом и наковальней.

– Ну ладно, ладно, – сказала я примирительным тоном, как будто разговаривала с ребенком, лишь бы его успокоить. Попытаться разрядить обстановку, а затем сбежать. – Извини, что не ответила на твои звонки, Уэс.

– Не извиняйся, Виктория! Ты моя жена. Моя! Я не должен спрашивать, чем занимается моя жена каждую гребаную ночь! – крикнул он.

– Уэс…

– Довольно разговоров!

Он приблизил ко мне лицо. Гнев так и рвался из него наружу. Я впервые поняла: то альфа-качество, которое казалось мне таким притягательным в самом начале, имело и обратную сторону, и теперь эта уродливая обратная сторона поднимала голову. В ней не было ничего притягательного. Она была страшна и опасна, я же не могла достаточно быстро уйти. Я сделала шаг вперед, но Уэс перегородил мне дорогу.

– Сначала ты заводишь речь о разводе. Затем заявляешь, что хочешь вернуться на работу. И вот теперь ты развлекаешься за моей спиной, превращаясь в гребаную шлюху. Что ты творишь, Виктория?

Его кулак врезался мне в живот так быстро и неожиданно, что у меня не было времени защитить себя. Я захрипела и машинально схватилась за живот. Уэс отпихнул меня назад. Я налетела спиной на машину, и на этот раз его кулак попал мне в ребра.

Когда мне было шестнадцать и я только начала водить машину, мой брат, дразня меня, сказал, что если мне понадобится защита, я должна зажать ключи вместе с цепочкой между пальцами и использовать их как оружие. Тогда я посмеялась над его комментарием, но теперь это была неплохая мысль. Я открыла глаза и, заморгав, пытаясь отогнать ослепляющую боль, увидела, что, увы, мои ключи лежат на земле и буквально просят меня поднять их.

– Виктория? – Уэс схватил меня за подбородок и вскинул мне голову, заставляя посмотреть ему в глаза. – Если ты оставишь меня, я убью всех, кого ты любишь. – Другой рукой он смахнул мои слезы. – Рене. Твою мать. Даже Синклера. Всех до единого.

– Зачем тебе это делать?

Он недоуменно посмотрел на меня, как будто я уже знала ответ.

– Потому что, если ты бросишь меня, что еще у меня останется?

Не добавив больше ни слова, он зашагал прочь.

На ум приходит жуткий образ: Уэс пожирает мое сердце. Он разрывает его на части, и я чувствую каждую слезинку, как будто она все еще прилипла ко мне.

Я знаю, это ужасно. Но куда хуже то, что это не так уж далеко от истины. Мы с Уэсом пожирали друг друга вместо того, чтобы друг друга поддерживать. Все, что мы знали, отвлекало нас. Продолжи мы этот путь, и один из нас будет мертв.

Не помню, как схватила ключи. Не помню, как села в машину. Помню лишь, как в итоге я рухнула на сиденье и вцепилась в руль, оплакивая то время, когда мы с Уэсом были счастливы вместе.

Мое сердце видело все это и прошептало мне: «Но Синклер Монтгомери целовал тебя. Синклер Монтгомери тебя трогал…»

22

Ноябрь 2015 года

На потолке пятно.

Оно нарушает его растрескавшуюся поверхность, и я машинально пересчитываю рассыпанные по нему перфорированные черные точки. Я лежу уже час, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме страха, который нарастает внутри меня.

Кто я?

Кто я?

Кто я?

Я ненавижу человека, которого вижу в своих воспоминаниях. Мне мучительно оглядываться на них. Это все равно что лежать привязанной к операционному столу, пока с вас медленно сдирают кожу. Вы корчитесь от боли и кричите, моля о пощаде, но вас никто не слышит. Мне так и хочется протянуть руку в прошлое и встряхнуть свое бывшее «я». Сказать самой себе, что должна поступить иначе. Но не могу.

Я протираю глаза и глубоко вздыхаю.

Эта комната стерильна и кричит об одиночестве. Жесткие простыни царапают кожу, матрас скрипит каждый раз, когда я ворочаюсь. Подушка комковатая. После бессонной ночи моя шея затекла и болит. Как вообще я позволила этому месту стать моим домом?

Эвелин громко плачет, и я впервые не тянусь к дочери. Я оставляю ее лежать в колыбельке.

Бездушная мать. Вот в кого я превращаюсь. Но, даже признав истину, я все равно не пытаюсь загладить свою вину. Пусть полежит и покричит.

Мое сердце заморожено. Юная Виктория, ее боль так свежа. Так остра. Я задираю рубашку и смотрю на свои ребра, ожидая увидеть фиолетово-черные синяки.

Но их нет. Пальцы трогают кожу и смещаются влево. Я нащупываю то место, в которое он меня ударил. Я надавливаю на кожу, но чувствую только кость.

Ничего.

Но это было. Это и вправду было.

– Хорошо провела день, Виктория?

Я резко сажусь в постели. В противоположном конце комнаты, прислонившись к стене, стоит Уэс и с любопытством смотрит на меня. Я все еще не пришла в себя после сегодняшнего сеанса.

Мне меньше всего хочется его видеть.

– Как ты сюда попал?

– Я был здесь все время. Ты просто не слышала, как я вошел.

Он врет. Он врет, и мы оба это знаем. Его слова заставляют меня вскочить с кровати. Я дергаю себя за волосы и лишь в самый последний миг заставляю себя не разреветься от боли и отчаяния.

– Тебя не было здесь все время. – Я начинаю мерить шагами комнату, всякий раз считая до двадцати пяти. – Я бы тебя увидела.

– Технически это неправда. Ты слишком многого не замечала.

Я останавливаюсь на полушаге. Наконец-то мы хоть в чем-то согласны между собой.

– Ты прав. Я действительно видела вещи не такими, какие они есть на самом деле.

Уэс щурит глаза и делает шаг вперед. Мой первый порыв – отпрянуть назад, но я вижу Викторию, дрожащую, втягивающую голову в плечи. Викторию, которая прячется в страхе. И я отказываюсь повторять прошлое. Если он сделает мне больно, я закричу, и появится кто-то из медсестер.

– Я кое-что вспомнила, Уэс.

Уэс смотрит прямо на меня. Он наклоняет голову набок и недоуменно смотрит на меня.

– Что именно?

– Вспомнила, как мы вечно ругались. – Я проглатываю свой страх. – И твое рукоприкладство.

Уэс хмурится.

– Я обращался с тобой, как с королевой.

– Нет, – яростно шепчу я.

– Я… – он делает шаг вперед, – никогда… – еще шаг, и он прямо передо мной, – …не делал тебе больно. Никогда.

– Неправда. Ты ударил меня вот здесь. – Я указываю на свою щеку. – И здесь. – Я кладу руку на живот.

– Что тебе говорит твоя докторша? – На мгновение часть яда, которым он когда-то брызгал в меня, вырывается наружу. Вспышка гнева, полные ненависти слова. Они были там всего секунду, а затем исчезли. Но я их увидела, и это самое главное.

– Она мне ничего не говорит. Она показывает мне…

Внезапно я умолкаю. Воспоминания создали трещину в маске Уэса. Я больше не вижу его в прежнем свете, а значит, не могу ему доверять.

– Что ты собиралась сказать?

– Это так важно? Ты же собираешься все отрицать.

– Конечно, это важно! Тебя пичкают ложью.

– Это не ложь! – кричу я.

Я обхожу кровать, стараясь держаться от него как можно дальше, и хватаюсь за край кроватки Эвелин.

– Тебе пора идти.

– Не верь им, Виктория.

– Уходи.

– Я остался верен тебе, когда все другие тебя бросили. Разве это тебе ни о чем не говорит?

– Уходи.

– Когда-нибудь ты пожалеешь обо всем, в чем ты меня обвиняла. Когда-нибудь ты поймешь, что в мире нет никого, кто любил бы тебя так, как я. – Он качает головой, глядя на меня со злостью и разочарованием. Он делает шаг мимо меня, и все мое тело каменеет. – Вместо того чтобы смотреть на меня, – говорит он, – посмотри-ка лучше на себя. Может, из нас двоих злодей в нашей истории – это ты. В конце концов, это ты заперта в психушке. Не я.

Как только он уходит, я пытаюсь закрыть окно. Начнем с того, что, по идее, эти окна невозможно открыть. А вот закрыть обратно – пара пустяков. Я изо всех сил кручу замок, но он не сдвигается с места. Отчаявшись, я делаю глубокий вдох и бьюсь головой о стену. Раньше этот человек был для меня всем, но теперь я вижу, что он моя ахиллесова пята. Я зажимаю уши и кричу.

Своим криком я бужу Эвелин. Она тоже кричит от страха, но я кричу громче.

В мою комнату вбегает медсестра и оглядывается по сторонам.

– В чем дело?

– Уэс был здесь.

Пара секунд, и на ее лице читается облегчение. Мне так и хочется встряхнуть ее, заставить ее увидеть правду.

– Виктория, его здесь нет.

– Да, но он был. – Я подбегаю к ней и хватаю ее за руку. Она пытается отдернуть руку, но я тяну ее к окну. – Он сбежал отсюда, и теперь окно не закрывается.

Она, наконец, выдергивает руку, бросает на меня колючий взгляд и осматривает окно. Я в ярости потираю ладони. Вопли Эвелин утихли. Хорошая мать утешала бы своего ребенка прямо сейчас, но эта потребность, эта навязчивая идея заставить кого-то поймать Уэса – она сильнее меня.

– Что ты сделала с этим гребаным окном? – говорит Кейт себе под нос. Она дергает за замок и, как и я, не может вернуть его на место.

– Я ничего не делала. Это он его испортил! – Я, улыбаясь, показываю на замок, и она смотрит на меня так, будто я действительно чокнутая, но мне все равно. – Теперь понимаете? Это мое доказательство. Он был здесь.

Медсестра опускает руки и пристально на меня смотрит. Я замечаю страх в ее глазах.

– Его здесь не было, Виктория.

– Неправда, он был! А теперь, наверное, стоит прямо под окном и ждет, когда ты уйдешь, чтобы снова проскользнуть сюда.

– Говорю тебе, там никого нет.

Она не понимает. Никто не понимает, и сколько бы раз я ни пыталась им это объяснить, они упорно отказываются слушать, что я говорю. Она возится с окном и через пару минут, в конце концов, запирает его. Она дергает за шнур, и жалюзи падают на подоконник, закрывая чистое черное небо и полную луну.

– Он был там всего несколько минут назад, – слабо говорю я.

На лице Кейт появляется жалость.

– Может, дать тебе что-нибудь, что поможет тебе уснуть? – Она протягивает руку и гладит меня по плечу. – Что ты на это скажешь?

Я вырываюсь из ее рук.

– Мне не нужны лекарства. – Меня так и подмывает сказать ей, что за последние несколько месяцев я не проглотила ни одной таблетки. – Мне нужно, чтобы вы все мне поверили.

Кейт пробует другой подход.

– Почему ты не ложишься? Может, если ты немного вздремнешь, тебе станет лучше?

– Я не ребенок. Вы не можете разговаривать со мной, как с малым ребенком.

– Виктория, ложись, или я позову доктора.

Перевожу: слушайся меня, иначе врач вырубит тебя снотворным.

Гнев гноится во мне, бежит по моим жилам, умоляя выпустить его на свободу. Но я медленно подхожу к кровати. Я ложусь в ту же позу, в какой была всего несколько минут назад.

Как? Как такое вообще возможно? Время тянется медленно, а потом – вжик – и в мгновение ока прошло. Я жутко устала, что меня принимают за чокнутую. Я устала от того, что все думают, будто я лгу. Лежа в постели, я знаю, что не должна отступать перед Кейт, но я слишком устала, и мне все равно.

Кейт подтягивает простыню к моему подбородку, как будто я ребенок, и механически улыбается.

– Хорошая девочка. Умница.

Я лежу неподвижно, как мумия.

– Я загляну к тебе через несколько минут.

Сегодня вечером она точно это сделает.

– Если завтра тебя это все еще будет беспокоить, возможно, тебе стоит поговорить с лечащим врачом, – говорит она.

– Может быть, – тупо отвечаю я.

Кейт идет к двери, но прежде чем выйти в коридор, оглядывается через плечо.

– Тебе нужно что-то еще?

– Нет, – шепчу я.

23

События вчерашнего вечера преследуют меня, словно призрак.

Я всю ночь не сомкнула глаз и теперь расплачиваюсь за это. Мои веки кажутся свинцовыми. Они то открываются, то закрываются снова. Эвелин тоже спала мало, но это моя вина. Я всю ночь держала ее на руках, опасаясь, что Кейт или врач ночной смены нанесут мне неожиданный визит, отшибут мне мозги лекарством или украдут мою дочь.

Громко звонит телефон. Все мгновенно умолкают и смотрят на него. Риган, которая последние полчаса металась перед ним взад-вперед, бросается к нему первой.

В клинике две формы контакта с внешним миром: часы посещений и телефон.

Все – да-да, буквально все – готовы передраться за телефон. Помимо настольных игр и телевидения, здесь это самое желанное развлечение. Это бежевый настенный телефон. За эти годы его шнур натягивали столько раз, что он практически свисает до пола.

Зажав трубку между плечом и щекой и прислонясь к стене, словно девочка-подросток, разговаривающая со своим ухажером, Риган сладким-пресладким голосом говорит:

– Спасибо, что позвонили в отдел психического здоровья Фэйрфакса. Здесь мы не оправдываем убийство или даже мысли об убийстве, но врачи запихнут вам в горло такое количество таблеток, которым подавится даже лошадь. Чем я могу вам помочь?

Она пару секунд смотрит в пол, а затем закатывает глаза. Держа телефон подальше от себя и даже не пытаясь прикрыть динамик, указывает на Элис.

– Это тебя.

Элис встает. На ней нет лица.

– Это кто?

– Сатана. Он хочет знать, почему ты не сторожишь дверь в ад, – невозмутимо отвечает Риган.

Элис закатывает глаза, и Риган смеется. Вскоре по ее лицу текут слезы.

– Вот это прикол, так прикол. То, что мне было нужно… Самое то. – Она смотрит на новую девушку и театральным голосом кричит: – Стелла! СТЕЛЛА, это тебя!

Новенькая вскакивает со стула и хватает телефон.

– Боже. Я здесь, – шипит она, прежде чем поднести телефон к уху, и поворачивается лицом к стене.

Риган пожимает плечами и начинает кружить по комнате. Она всегда полна озорства, в глазах всегда задорный блеск. Но сегодня она вся какая-то нервная, всех задирает. Явно нарывается на скандал.

– Какая же тут скукотища! – драматично объявляет она, обходя столы. Кто-то из пациентов поднимает глаза, но в целом никто не обращает на нее внимания.

Она разворачивает стул, садится на него верхом напротив меня и указывает на стену.

– С этими часами что-то не так.

Медсестра даже не смотрит в сторону часов.

– Неправда, все так.

– А я говорю, что нет! Когда я вошла, было двенадцать пятнадцать. Я уверена, что прошло уже несколько часов, и что же? Они показывают только двенадцать двадцать!

Я вынуждена согласиться с Риган. Такое впечатление, что часы в насмешку над нами идут назад.

– Повторяю, с часами все в порядке, – отвечает медсестра. – А если тебе и вправду так скучно, почему бы не пойти в художественный класс. Он начинается ровно в три.

– Художественный класс? – Риган хлопает в ладоши и насмешливо улыбается медсестре. – Довольно вариантов! Я так взволнована, что сейчас нарисую единорога верхом на радуге.

Медсестра разворачивается на каблуках и уходит.

Мои глаза прикованы к лежащей передо мной книге. Последние сорок минут я раз за разом перечитываю одну и ту же страницу, ожидая, когда слова, наконец, соединятся вместе и я окунусь в прекрасный мир рассказа. Увы, этого не происходит. Над моей головой повисло черное облако, и оно отравляет мне настроение. Я хочу наброситься на любого, кто смотрит в мою сторону. Наверное, в моих собственных интересах – и в интересах всех вокруг – было бы остаться сегодня в своей комнате, но я не смогу усидеть на одном месте, даже если попытаюсь.

Обычно, когда у меня сдают нервы, меня утешает Эвелин. Я беру ее на руки и обнимаю. Но сейчас она впервые с одной из медсестер, и теперь я начинаю сожалеть о своем решении. Утром это звучало великолепно. Эвелин всю ночь проплакала, сколько бы я ее ни утешала. Как будто она тоже поняла слова Уэса, которые он бросил мне напоследок, и теперь тоже мне не доверяет.

Сьюзен, одна из добрых медсестер, предложила присмотреть за Эвелин. Она сказала, что иногда мамам нужно побыть наедине с собой. Я согласилась. Ее шок был очевиден.

Обычно я бы никому не позволила позаботиться об Эвелин. Но Сьюзен протянула руки, и я с предельной осторожностью вручила ей Эвелин. Почти сразу рев прекратился.

Тишина была оглушительной, и с тех пор единственное, что я слышу, это слова Уэса, гулким эхом разносящиеся вокруг меня:

– Что, если из нас двоих злодей в нашей истории – это ты… Что, если из нас двоих злодей в нашей истории – это ты… Что, если из нас двоих злодей в нашей истории – это ты…

Риган откидывается назад, пока ее стул не упирается в стул Ксандера. Причина его пребывания в Фэйрфаксе неизвестна. Знаю лишь, что он болтает практически со всеми и находится здесь дольше меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает его Риган. Причем довольно громко.

– Спокойно читаю! – кричит он в ответ. – Тебе стоит как-нибудь попробовать.

– Ребята, – предупреждает медсестра. – Успокойтесь.

Риган ловит на себе мой пристальный взгляд. Ее стул с громким стуком приземляется на все четыре ножки. Я невольно вздрагиваю. Она кладет подбородок на спинку стула и в упор смотрит на меня.

– Что ты делаешь?

– Смотрю, как ты разговариваешь с Ксандером.

– И давно ты здесь? – ни с того ни с сего спрашивает она.

– Давно, – кратко отвечаю я.

– Сколько? – уточняет она. – Четыре года? Пять? Два? Назови примерную цифру.

Если это ее способ завязать разговор, ей нужно придумать что-нибудь получше. Во мне закипает гнев, умоляя выпустить его на поверхность. Но я изо всех сил стараюсь его подавить.

– Это так важно?

Я прикусываю язык, чтобы не сказать то, что мне известно, но о чем я позже пожалею. Очевидно, я не хочу разговаривать с Риган. Но она остается на месте и смотрит на меня.

– Как твоя дочь?

– Хорошо.

– Где она?

Я сажусь прямо и смотрю на нее.

– С няней.

– То есть Фэйрфакс – это не только психушка, это еще и гребаные ясли. Ну, кто бы мог подумать!

Я не отвечаю.

– Нам нужно в срочном порядке повесить снаружи табличку. Я ее так и вижу. – Она разводит руки, как будто между ними вот-вот возникнет радуга. «Фэйрфакс: пусть у ваших детей день за днем сносит крышу».

Слова Риган идеально сочетаются со словами Элис: «Фэйрфакс – не место для ребенка».

Сама эта мысль вызывает у меня еще большую злость.

Дыши глубже, говорю я себе. Улыбнись и сделай вид, что ее нет рядом. Но мой мир движется по нисходящей спирали. Меня так и тянет сдавить руками шею Риган, просто чтобы она заткнулась.

– Хотела бы я знать, почему ты здесь, – говорит она.

Прежде чем уйти, я кладу руки на стол и наклоняюсь к ней ближе.

– Главное правило Фэйрфакса – никогда не спрашивай у других, как они сюда попали, почему они здесь и как давно. И что-то подсказывает мне, что ты не впервые в таком месте, как Фэйрфакс. Наверняка тебе отлично известны правила.

Я знаю, мои слова задевают ее за живое. Она таращит на меня глаза, но затем медленно улыбается.

– Так может говорить только псих.

Я пожимаю плечами. Возможно, позже я пожалею об этом, но не сейчас.

– Мне кажется, я знаю, почему ты здесь. Хочешь знать?

Я ухожу и бросаю через плечо:

– Нет.

– Ты здесь потому, что ты слабая! – кричит она. Я мгновенно замираю на месте. Кровь отливает от моего лица. Я не оборачиваюсь, но спиной чувствую злорадную улыбку Риган.

– Да-да, ты слабая. Ты тут ходишь повсюду, как будто эта гребаная психушка принадлежит тебе, уверенная в том, что твоя жизнь идеальна, но правда в том, что ты слабая и бесхребетная. Ты – жертва.

Жертва. Риган выплевывает это слово, как будто это яд.

Я не могу больше это слышать и резко оборачиваюсь.

– Заткнись!

Риган улыбается, вскакивает со стула и становится за другим пациентом.

– Этот тип говорит с собственной рукой. Не знает дней. Одним словом – чокнутый.

Она бежит к следующему столу, садится на свободное место и указывает на женщину, которая смотрит на часы.

– Эта думает, что сейчас 1993 год. Курт Кобейн все еще поет, а Клинтон – президент. С ней все ясно.

Затем она медленно встает и смотрит мне в глаза.

– Но ты? Ты видишь себя. Ты говоришь. Ты здесь. И при этом втягиваешь голову в плечи перед всеми, кто тебя окружает. Малейший вызов становится для тебя препятствием, и ты сдаешься. Ты только и делаешь, что таскаешь с собой этого дурацкого младенца…

Риган безбашенная. Риган шумная, вечно прикалывается и тычет носом других в их проблемы, чтобы никто пристально не взглянул на нее и не заметил ее собственных. Я это знаю и все же возвращаюсь туда, где она стоит. Я заглотила наживку.

– Заткнись!

– Ты можешь менять ей дурацкий подгузник. Можешь кормить ее, можешь ее баюкать. Но это ничего не изменит. Хочешь знать почему? – Она наклоняется ближе. – Потому что ты плохая мать.

Ксандер ругается себе под нос. Он не смеется. Сьюзен на сестринском посту, но медленно встает со стула, пристально наблюдая за Риган. Элис улыбается.

Не попадайся на удочку, – говорю я себе. – Это ловушка.

Но это выше моих сил. В моей голове продолжают эхом звучать два слова: плохая мать. Плохая мать. Плохая мать. Они становятся все громче и громче, и вскоре мне кажется, что их в мегафон кричат мне в ухо.

Риган видит мое смятение. Она смеется, сначала медленно, но вскоре хватается за живот, буквально корчась от хохота, и слезы текут по ее лицу.

Глаза мне постепенно застилает красный цвет. Это все, что я вижу. Гнев, кипевший внутри меня уже несколько дней, наконец вырывается на поверхность. Так резко и с такой силой, что я не успеваю подумать о своих действиях.

Я перелезаю через стол и сбиваю Риган с ног. Я застала ее врасплох. Она растеряна, она хватает ртом воздух. Я спешу этим воспользоваться.

Вокруг меня возникает переполох. Ножки стульев царапают пол. Люди движутся. Но я не останавливаюсь. Мои руки сжимают ее горло, сдавливают его изо всех сил.

– А ты сама, Риган? – Я тяжело дышу. – Расскажи мне свою гребаную историю.

Ее лицо синеет. Я продолжаю сжимать ей горло, даже когда вижу в ее глазах страх. Я глубоко вдавливаю большие пальцы в ее кожу.

– Расскажи мне, от чего ты бежишь! – требую я.

Нет, я, конечно, отпущу ее. Клянусь. Я лишь хочу показать ей, что она зашла слишком далеко. Но чьи-то руки хватают меня за плечи.

– Виктория! – кричит позади меня Синклер.

Откуда он взялся?

– Отпусти.

Он пытается оторвать от нее мои руки, но у меня сила двадцати мужчин.

– Говори! – кричу я ей. Риган слабо хлопает меня по руке. Она пытается брыкаться. Синклер оттаскивает меня от нее лишь с третьей попытки. Он завел мне руки за спину, как будто я преступница.

Мое сердце колотится о ребра. Я не могу отдышаться, и знаете что? Мне это нравится.

– Ты ничего не знаешь обо мне, тупая сука! – кричу я.

Две медсестры помогают Риган сесть. Румянец медленно возвращается к ее лицу. Она жадно втягивает в себя весь воздух, какой только может, а потом неудержимо хохочет.

– Браво, Виктория! Наконец-то ты ожила!

– А ты гребаная психопатка.

Похоже, мои слова задевают ее за живое. Я улыбаюсь и открываю рот, чтобы сказать больше. У меня для нее готовы сотни оскорблений, и они ждут, когда я их озвучу. Кто знал, что во мне накопилось столько злости?

Меня вырывают из рук Синклера. Две медсестры оттаскивают меня подальше от Риган. Я сопротивляюсь, брыкаюсь, пытаюсь с ними бороться. Синклер смотрит на меня с болью в глазах, и я знаю: это из-за меня. Эту боль причинила ему я. Меня охватывает паника. Он видел, как я сорвалась. Он больше никогда не вернется. Я снова буду одна, хотя только сейчас начала понимать, кем мы были.

– Синклер! – кричу я. Он не отвечает. – Синклер! Прости.

Медсестры толкают меня по коридору к женскому отделению.

– Синклер, честное слово, прости! – кричу я.

Двери открываются, и я изо всех сил поворачиваюсь, чтобы вырваться из рук медсестер. Но они крепко держат меня. Двери захлопываются, и лицо Синклера исчезает.

Мои ноги становятся ватными, и я позволяю медсестрам затащить меня в мою комнату. Они кладут меня на кровать. Я лежу как статуя и тупо смотрю в потолок.

Перед тем как дверь закрывается, одна из медсестер неуверенно спрашивает:

– Тебе принести Эвелин?

Я поворачиваю голову.

По идее, я должна испытывать отчаянное желание увидеть своего ребенка. Должна, но не испытываю. Я представляю, как держу Эвелин, и каждый раз, когда я смотрю в ее личико, там ничего нет. Что, если бы она была там во время драки? Окутанная темной пеленой гнева, смогла бы я по-прежнему защитить ее? Мне хочется сказать да. Но что-то меня сдерживает. Со мной еще ни разу не случалось такого мощного припадка гнева, как будто я стала совершенно другим человеком.

Наверно, я правильно поступила, отдав дочь медсестре. Это единственное светлое пятно в этой истории.

– Нет.

Дверь за медсестрой закрывается, и я сворачиваюсь клубком. Я чувствую, что разваливаюсь на части.

24

Мне по-прежнему хочется причинить боль… кому-нибудь. Первому, кто попадется мне под руку. В какой-то момент во второй половине дня медсестра приносит мне Эвелин.

Та безутешно плачет. Я подхожу к ее кроватке и смотрю на нее сверху вниз.

Плохая мать, плохая мать, плохая мать…

Я затыкаю уши, отчаянно пытаясь заглушить голос Риган. Сегодня я приму лекарства, которые дают мне медсестры.

Я сделаю все, что от меня требуется.

Я расхаживаю по комнате и тщательно считаю шаги. Моя комната маленькая. Мне ни разу не удается досчитать до двадцати четырех. Я напугала всех в дневной комнате. Я это знаю. Подобные сцены здесь – обычное дело, но со мной такое впервые. Если бы другие могли залезть в мою кожу и ощутить мой страх, они бы меня поняли.

– Что ты сделала? – раздается позади меня голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу перед собой Уэса. Он сидит в моем кресле-качалке. Он раскачивается взад-вперед, и кресло под ним зловеще скрипит. Только этого мне сейчас не хватало! Мне кажется, что я по-прежнему в дневной комнате и слышу слова Риган. Я близка к помешательству, и Уэс способен довести меня до края.

Я не могу от него убежать. Неважно, куда я иду и что делаю, он всегда рядом, наблюдает за мной. Всегда.

– О боже, – произношу я со стоном и закрываю лицо руками. – Оставь меня в покое, – шепчу я снова и снова.

– Боюсь, это невозможно.

Я поднимаю голову.

– Как ты сюда попал?

Уэс перестает раскачиваться и встает во весь рост. Он хмур.

– Как ты думаешь?

Я сжимаю кулаки. И продолжаю сжимать, пока мои ногти не впиваются в кожу. Я не отступаю, даже когда Уэс нависает надо мной.

– Ты заставила меня прийти сюда.

Я пячусь от него на четыре шага назад. Я закрываю глаза и приказываю себе дышать.

– Неправда, – говорю я.

Внезапно Уэс вырастает передо мной. Его руки лежат на моих плечах.

– Нет, заставила. Как ты думаешь, зачем я сюда пришел?

Войди кто-то прямо сейчас в мою комнату, он бы увидел влюбленного мужчину. Заботливого. Встревоженного. Но это роль, которую играет Уэс. Поверьте мне, не ведитесь на это. Это спектакль.

– Ты опять меня обманываешь, – говорю я.

– Зачем мне это делать, Виктория?

Я слышу слишком много слов и голосов. И не по одному, а все сразу. Это мешает думать.

– Я люблю тебя, Виктория.

Я отдергиваю его руки и спешу отойти в другой конец комнаты. Уэс остается стоять на месте. Похоже, он обижен из-за того, что я хочу от него уйти.

– Скажи мне, в чем дело, Виктория.

– Хватит произносить мое имя! – кричу я. Я слишком быстро теряю самообладание. – Ты пытаешься выставить меня сумасшедшей. – Я тычу в него пальцем. – Но из нас двоих сумасшедший ты. Ты, а не я.

Сначала он не отвечает, просто смотрит на меня пустыми глазами. Потом подходит ко мне. Я тотчас напрягаюсь и делаю шаг назад, затем еще один, пока мои плечи не упираются в стену. Все время он не спускает с меня глаз и продолжает надвигаться на меня. Вскоре мы уже буквально на волосок друг от друга. Я бы никому не позволила вторгнуться мое личное пространство.

Но это он.

Уэс кладет руки мне за спину, наклоняет голову и подается вперед. Наши глаза на одном уровне.

– Есть твоя сторона, моя сторона и правда. – Он приподнимает бровь и усмехается. – Как ты думаешь, кому поверят твои медсестры и врачи?

Я ненавижу его. Я ненавижу его за то, что он прав.

– Почему ты напала на эту девушку?

– Ты это видел?

– Конечно. Она сказала, что ты плохая мать. – Его губы подергиваются, и я знаю, что он собирается сказать больше.

Я не могу этого вынести. Я закрываю уши.

Уэс отдергивает мои руки.

– Я с тобой разговариваю! Слушай!

– Ты тоже считаешь, я плохая мать, не так ли? – шепчу я.

– Я это сказал, Виктория?

– Нет. Но ты так думаешь.

– А по-моему, у тебя едет крыша и ты отрываешься на мне. – Я открываю рот, но Уэс кладет на него ладонь. Я мгновенно замираю. – Виктория, я лишь хочу убедиться, что с тобой все в порядке, – говорит он.

Я не верю ни единому его слову. Это все фальшь и притворство.

Он подходит к кроватке Эвелин. Я пытаюсь загородить ему путь, но он слишком быстр. Он смотрит в ее люльку и улыбается. Но улыбка не доходит до его глаз.

– Что ты делаешь? Оставь ее в покое.

Уэс не обращает на меня внимания и берет с тумбочки книжку. «Спокойной ночи, Луна». Это любимая книжка Эвелин, слушая которую она всегда засыпает. Вернее, засыпала раньше. Когда она меня любила.

Но и сейчас мне не нравится, что Уэс держит книгу. Он как будто пытается проскользнуть в воспоминания, в которых ему не место.

Он открывает книжку и листает страницы, читая вслух.

Спокойной ночи… Спокойной ночи… Спокойной ночи…

Он умолкает и улыбается Эвелин.

– Спокойной ночи, никто. – Его слова витают в воздухе, роятся вокруг моей головы, готовые задушить меня.

Я выхватываю книжку из его рук. Меня так трясет, собственное тело не слушается меня.

– Уходи, – мрачно шепчу я. – Немедленно уходи.

Уэс не двигается.

– Уходи, – повторяю я, уже гораздо громче. – Иначе я закричу и позову медсестру.

Наверно, он по моим глазам видит, что каждое сказанное мною слово серьезно, и отступает от меня на шаг.

– Бог предлагает каждому разуму выбор между истиной и покоем. Выбирайте то, что вам нравится, но у вас никогда не будет ни того, ни другого. Запомни, это слова Эмерсона.

Я вздрагиваю.

– Увидимся позже, – говорит Уэс. Но мои глаза крепко зажмурены, уши зажаты ладонями. Впрочем, ущерб нанесен, и я мысленно повторяю:

– Выбирайте то, что вам нравится, но у вас никогда не будет ни того, ни другого.

Я сползаю по стене и сажусь на пол, прижав колени к груди. Рядом со мной Эвелин заходится истошным плачем в своей колыбели.

Я не могу остановить ее плач. Я затыкаю уши и сама кричу от бессилия. Вскоре мои крики переходят в стоны.

Медленно, но верно я чувствую, что разваливаюсь на части. Я больше так не могу. Не могу оставаться здесь. Слушать Уэса. Слышать плач моей дочери.

Это выше моих сил.

В мой мозг начинает закрадываться сомнение. Оно хочет получить там вид на жительство. Хочет построить маленький городок и пригласить всех своих друзей: страх, паранойю, печаль, боль. Я начинаю вслух напевать.

Вот как начинается безумие. Оно медленно-медленно подкрадывается к вам и хлопает вас по плечу. Вы испуганно оборачиваетесь. А затем, когда вы думаете, что все в порядке, оно набрасывается на вас. Хватает вас и тянет вниз, вниз, вниз…

25

– Тук-тук.

Я поднимаю голову. В комнату входит доктор Кэллоуэй. Она несет поднос с едой. Ужин. На подносе в углу белый бумажный стаканчик с моим лекарством.

Она робко улыбается мне и ставит поднос на маленький столик рядом с моей кроватью. Я смотрю на нее, затем на еду, ожидая, что она хочет сказать, но она не говорит ни слова. Лишь садится на край кровати.

Молчание сводит меня с ума. Я готова встряхнуть ее и спросить:

– Почему вы здесь?

Я должна сказать ей, что здесь был Уэс, но не хочу торопить события. Я готовлюсь к своему «наказанию». Оно может быть чем угодно – от пребывания в своей комнате до снятия баллов или запрета мне принимать посетителей. Но я готова постоять за себя. Я не сделала ничего плохого. Я просто отреагировала, как и любой другой на моем месте.

Эвелин, наконец, уснула. Но ее плач продолжает звучать в моих ушах. Потому что, если честно, еще немного, и мои нервы лопнули бы.

Но все, о чем я могу думать в эти мгновения, это где сейчас Риган. Мне кажется несправедливым, что я молча страдаю, ей же все сошло с рук. И я спрашиваю у доктора Кэллоуэй.

– Риган тоже в своей комнате. Схватка не была односторонней. Но…

– Но я первая прикоснулась к ней, – перебиваю я.

Доктор Кэллоуэй кивает и с тревогой смотрит на меня.

– Именно.

– И теперь у меня проблемы?

Пожалуйста, скажите нет. Пожалуйста, скажите нет. Пожалуйста, скажите нет.

– Что ж, я, конечно, не в восторге от твоей выходки. Судя по твоему лицу, ты тоже. Так что потеряешь несколько баллов.

Я поднимаю голову и, когда она больше ничего не добавляет, вопросительно смотрю на нее.

– Посещение библиотеки и прогулки отменяются на неделю.

Мы обе знаем: фактически я отделалась легким испугом. Не припомню, когда в последний раз я охотно ходила в библиотеку.

– Ты по-прежнему можешь принимать посетителей и ходить в комнату отдыха.

Я растерянно моргаю. Я все жду ее ответной реакции, но, похоже, это все. Подозреваю, что мое недоверие написано на моем лице, потому что доктор Кэллоуэй спешит добавить:

– Если бы я думала, что ты представляешь опасность для себя или окружающих, я бы не была столь снисходительна.

– Моя жизнь идет кувырком, – признаюсь я. – Если я что-то и помню, то лишь бессвязными обрывками. Я боюсь, что вы не сможете меня вылечить.

– Как только ты позволишь своей боли стать твоей личностью, вот тогда тебе следует испугаться. В комнате отдыха я видела что угодно, только не сломленную личность. Но, может, ты права. Может, я и вправду не могу тебя вылечить, но это не значит, что я перестану пытаться. Виктория, наверно, в целом мире не найдется ни единого человека, который не был бы раздавлен тяжестью жизни. У тебя все будет хорошо. Я это знаю.

В этом месте невероятно легко ощутить себя запертым и одиноким, но я, наконец, чувствую, что кто-то на моей стороне. Я едва сдерживаю слезы.

– Спасибо, – шепчу я.

Она улыбается, пожимает плечами и указывает на поднос.

– Ты должна поесть. Ужин заканчивается через пятнадцать минут.

Я жадно набрасываюсь на еду. Я даже не смотрю на то, что ем. Это простое механическое действие. Нормальное и рутинное. Все это время доктор Кэллоуэй сидит рядом со мной.

Ну, все, остались только таблетки. Я не кладу их в рот и надеюсь, что доктор Кэллоуэй этого не заметит.

Я знаю: она сидит здесь не потому, что хочет. Ей нужно сказать что-то еще. Я роняю ложку на уже пустой поднос и вопросительно смотрю на нее.

– Прежде чем уйти, я хотела спросить, ты не против посмотреть еще несколько фотографий? – Я открываю было рот, но доктор Кэллоуэй быстро добавляет: – Тебе не обязательно говорить «да». Если тебе некомфортно из-за того, что только что произошло… я понимаю.

– Да, – не задумываясь, отвечаю я.

Да. После того, что только что произошло, возможно, это не самая лучшая идея. Мой разум и без того уже трещит по швам. Мои эмоции бурлят на рекордном уровне. Моя привязанность к дочери с каждым днем как будто ослабевает. Наверное, мне стоит остановиться прямо сейчас.

Пора поставить на всем точку.

Но картины моего прошлого действуют на меня, как наркотик. Постепенно я чувствую, как связь между Викторией Юной и Викторией Нынешней делается все теснее, сближая нас.

Доктор Кэллоуэй достает еще одну стопку фотографий, и у меня учащается пульс. Отчасти от страха, отчасти от волнения. Чего-чего, но этого я не ожидала. И не успела приготовиться к тому, что меня ждет.

26

Август 2014 года

Как бросить мужа – для этого нет ни справочника, ни руководства. Никаких подсказок. Нет «пяти простых шагов». Я чувствовала себя рыбой, вытащенной из воды, барахтающейся и потерянной, но я отказывалась сдаваться.

Если я уйду от Уэса, я сделаю это с широко открытыми глазами, готовая ко всему, что он может швырнуть мне в спину.

Уэс не ляжет брюхом вверх, не притворится мертвым.

Нет, он будет драться до последнего.

И я для начала медленно напоминаю себе три важные вещи.

Я должна быть осторожна.

Я должна его перехитрить.

Я должна выжить.

И вот теперь пришло время для первого шага.

Босиком, на цыпочках, я подкралась к кабинету Уэса и посмотрела на кодовый замок прямо над дверной ручкой. Когда мы переехали в наш дом, Уэс позаботился о том, чтобы повсюду были установлены камеры видеонаблюдения и сигнализация. Камеры были направлены на задний двор и на входную дверь, и еще одна – на гараж. Каждый раз, когда входные двери открывались или закрывались, раздавался звуковой сигнал. Когда двери были не заперты, у вас было двадцать секунд на то, чтобы ввести код, иначе сработает сигнализация.

Я набрала код передней и задней двери: 049319.

Не сработало.

Я попробовала тот же код еще пару раз. После третьей неудачной попытки экран погас. Затем на нем вспыхнули четыре черные точки и сработала сигнализация. Так громко и пронзительно, что у меня зазвенело в ушах.

Единственный раз, когда я слышала вой сирены, – в день, когда была установлена система безопасности. Представитель фирмы, который ее установил, объяснил, что, как только она сработает, охранная компания сразу позвонит либо Уэсу, либо мне. На тот момент Уэс был в суде. Его телефон отключен, и все звонки переадресовывались его секретарю.

Я ждала. Прошло двадцать секунд. Потом минута. Я уже сомневалась, позвонит ли компания вообще, как вдруг дисплей моего телефона загорелся. Я ответила на третьем гудке.

– Алло?

Жизнерадостная женщина по имени Терри бодрым голосом сообщила мне, что с Беллами-роуд, 4376, поступил сигнал тревоги. Все ли там у нас в порядке?

– Да, это была я. Все хорошо, все хорошо. Я миссис Донован. Мой муж на работе, и он попросил меня забрать в его кабинете кое-какие бумаги. Мне казалось, что знаю защитный код, но, похоже, ошиблась. Извините, – сказала я самым искренним голосом.

– Не проблема, такое происходит сплошь и рядом.

На мое счастье, сигнал тревоги отключили.

Терри задала стандартные контрольные вопросы: кличка вашей первой собаки. Девичья фамилия матери. Цвет вашей первой машины. Я все назвала правильно.

– Он давно хочет изменить пароль, но вы знаете, какие они, мужчины, – сказала я с усмешкой. – Мой муж потерял бы голову, не будь она крепко прикреплена к его шее.

Женщина на том конце линии усмехнулась.

– Думаете, я этого не знаю?

Я улыбнулась и позволила себе слегка расслабиться. Я была в шаге от получения пароля. Я это чувствовала нутром.

– Пароль для отключения первой и второй сирены 049319. Я права?

– Да.

– А пароль для третьей: 78910424.

Бинго! Это то, что мне было нужно.

Я быстро записала числа. Это была моя дата рождения в обратном порядке.

– Скажите, это главный пароль?

– Сейчас на всякий случай проверю. – Линия затихла. Было слышно, как Терри что-то быстро печатает на компьютере.

Мой пульс участился. Я знала, что была близка к тому, что мне нужно. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вскоре Терри вернулась на линию.

– Да. Это все коды.

– Огромное вам спасибо, Терри. Вы даже не представляете, как вы мне помогли.

– Пожалуйста. Кроме того, где был бы муж без жены?

– Это точно, – ответила я, сияя улыбкой от уха до уха. Я завершила звонок и, все так же улыбаясь, посмотрела на дисплей.

В самом деле, где был бы муж без жены?

Узнать код домашнего кабинета Уэса.

Я вычеркнула его из списка, и поспешил к нему в кабинет.

Хотя мы прожили в нашем доме больше года, я была в его кабинете раза четыре, не больше. Кроме Уэса, единственным человеком, которому позволялось туда входить, была горничная, но даже тогда он наблюдал за всем, как ястреб.

Я быстро ввела код, который мне дала Терри. Это был мой день рождения в обратном порядке, но я все равно перепроверила числа, прежде чем нажать Enter.

Экран погас. Меня парализовал страх. Неужели я ошиблась? Но затем вспыхнул зеленый огонек и раздался щелчок замка. Дверь медленно открылась. Затаив дыхание, я шагнула внутрь, ожидая, что вот-вот сработает еще какая-нибудь сигнализация или взорвется мина. С Уэса станется.

Но не раздалось ни звука.

Я быстро осмотрела комнату. Темно-синие шторы были отдернуты, впуская свет. Косые лучи падали на стол и пол. За массивным столом на стене висели его дипломы. Висели ровными рядами, рамочка к рамочке.

Тихо тикали часы на камине. На большом столе в левом углу стояли две фотографии: на одной мы с Уэсом в день свадьбы, а на другой – я одна. Я прервала поиски, чтобы взять в руки фото. Я помнила тот момент. Четвертое июля. Мы встречались всего три месяца и проводили выходные у моей матери. Стояла дикая жара. На снимке мои ноги погружены в воду, ладони лежат на полотенце позади меня. Уэс подошел внезапно, окликнул меня по имени и сделал снимок. Даже несмотря на темные очки, видно, что я была безумно влюблена и наивно считала, что наше блаженство продлится вечно.

Но посмотрите на меня сейчас. Скрываю синяки и, как вор, крадусь за спиной мужа.

Я посмотрела на книжные полки из красного дерева напротив меня. Ни пылинки. Иного я и не ожидала. Уэс был дотошен во всем, почти на грани нервного расстройства. Каждая вещь знала свое место, а если ее там вдруг не оказывалось, он тотчас выходил из себя. Я добавила пыль в постоянно растущий список вещей, которые его раздражали.

Все полки были уставлены книгами. Я провела пальцами по их корешкам. Крайне сомнительно, что он читал большую часть этих книг. С тех пор как мы познакомились, Уэс ни разу не произвел на меня впечатления заядлого читателя. Я бы не удивилась, узнай я, что эти книги стояли на полках просто ради интерьера. Внимательно изучив названия, я вытащила несколько книг, в чьих переплетах не было ни единой трещинки. Страницы каждой были гладкими, без загибов. Последняя из выбранных мною книг была о том, как сохранить брак. Ирония от меня не ускользнула. Я аккуратно вернула книги на место, закрыла за собой дверь и снова включила сигнализацию.

Вот уж не думала, что буду шпионить за спиной мужа. Но я знала: мои возможности ограничены. Наши отношения висели на ниточке. Между нами ничего не осталось, и я должна быть готовой ко всему, что будет дальше. Я должна быть хитрее его, должна постоянно быть на шаг впереди.

Я знала: это не бог весть что. Гордиться тут нечем, но без этого никак. Наступали новые времена. Медленно, крошка за крошкой, я возвращала себе мою жизнь.

27

Август 2014 года

Солнечно или пасмурно.

В помещении или на открытом воздухе.

Это не имело значения. Я не снимала темные очки, куда бы я ни пошла.

Суровая реальность моего брака поселилась в моих глазах. Я видела ее всякий раз, когда смотрела в зеркало. Иногда мне хотелось завесить полотенцами все зеркала в доме, лишь бы не видеть правды. И если я с трудом могла смотреть на себя, зачем мне, чтобы кто-то еще видел меня такой?

Но сегодня у меня была реальная причина их надеть. На небе было ни облачка. День был из разряда тех, когда небо выглядит таким безмятежным и лазурно-голубым, что его так и хочется потрогать.

Я вытерла пот с затылка и поспешила в библиотеку.

Я не могла вспомнить, когда была там в последний раз. Может, когда мне было девять или десять? Мы с матерью бродили вдоль рядов книжных полок. Взяв стопку книг, я шла в маленький уголок для детей и погружалась в чтение. Я обожала умиротворение, которое оно всегда приносило с собой. Вот и сегодня оно мгновенно вернулось ко мне. Мои плечи расслабились. Здесь я чувствовала себя в безопасности от той боли, которая теперь преследовала меня, куда бы я ни шла.

Библиотекарь, пожилой мужчина, поздоровался со мной. Я улыбнулась в ответ. Но когда я не сняла очки, он как-то странно посмотрел на меня. Чтобы избежать его взгляда, я ускорила шаг, напоминая себе, что взгляд лучше жалости. Я прошла по рядам в поисках книги по садоводству, которую порекомендовала Рене. Наконец-то я нашла нужный ряд. Освещение было плохим, и мне ничего не оставалось, кроме как снять очки. Встав на колени, я сняла книгу с полки.

Очень быстро мое хобби, садоводство, превратилось в страсть. Я терпеть не могла безделье. Я просто не могла лечь спать, зная, что не сделала ничего продуктивного, но в моем саду я чувствовала себя полезной. В моем саду можно было поболтать с Рене и расслабиться. Я присела и пролистала страницы.

– Виктория?

Я тотчас напряглась. В последнее время всякий раз, слыша свое имя, я готовилась к чему-то плохому. Я продолжала просматривать книги, надеясь, что человек просто сдастся и уйдет.

– Виктория? – повторил женский голос.

Я закрыла глаза и, прежде чем встать и повернуться, сделала глубокий вдох.

– Тейлор? – недоверчиво спросила я.

Я не могла поверить, что это она. Тейлор жила в том же городе, что и я, но с тем же успехом она могла жить на другом конце света. Боже, как же она изменилась! Светлые волосы коротко подстрижены. Энергия, ранее бившая из нее ключом, ослабела. Она выглядела слегка усталой и слегка измученной, зато счастливой, и это все, что имело значение. Обе ее руки лежали на ручке коляски, в которой спала маленькая девочка. На левой руке Тейлор поблескивало кольцо с бриллиантом. У нее были муж и ребенок, я же об этом даже не знала.

Она улыбнулась и обняла меня. Я же думала лишь о том, чтобы поскорее надеть очки, чтобы она ничего не заметила.

– Я так рада встретиться с тобой! Сто лет тебя не видела! – воскликнула она, когда мы отстранились, чтобы посмотреть друг на друга.

– Смотрю, ты не теряла времени даром, – сказала я, с улыбкой указывая на коляску. – Не знала, что ты вообще с кем-то встречаешься.

– Я начала встречаться с этим парнем после того, как ты ушла из больницы. Это был бурный роман. Мы обручились и… – она с любовью посмотрела на спящую малышку, – у нас был небольшой сюрприз.

Моя улыбка начала доставлять мне дискомфорт, но я не дала ей соскользнуть с моего лица, опасаясь, что она больше туда не вернется.

– Как ее зовут?

– Хейли.

– Она очаровашка, – прошептала я.

– А как ты? Вы все еще пытаетесь завести ребенка?

Мне следовало предвидеть ее вопрос. И заранее заготовить ответ, но вместо этого я была застигнута врасплох, не зная, что сказать.

– Да… мы все еще пытаемся, – соврала я. – Мы подумали, что, если это произойдет, оно произойдет, а если нет, то мы будем получать удовольствие от процесса.

Я беспечно рассмеялась, и Тейлор вместе со мной. На секунду я почувствовала себя нормально. Как и моя прежняя версия.

Мой стыд был силен, он претендовал на мою гордость и достоинство. Но и этого ему было мало. Нет, он сочился из всех моих пор и кольцами обвился вокруг меня, словно змея.

Он владел мною.

– Что ж, наслаждайтесь тишиной и покоем, пока они у вас есть.

– Что мы и делаем. – Я заправила прядь волос за ухо и попереминалась с ноги на ногу, стремясь как можно скорее завершить этот разговор.

– Как там у вас с Уэсом?

– Нормально… все нормально. – Я подарила ей очередную бодрую улыбку.

На миг нас окружило неловкое молчание. Тейлор слегка нахмурилась и посмотрела на меня взглядом медсестры. Тем, которым я сама когда-то пользовалась не раз. Она явно как будто почувствовала, что я пытаюсь что-то скрыть. Я испугалась, что она начнет задавать новые вопросы, но меня спасла ее малышка. Хейли зашевелилась, и Тейлор тотчас пришла в движение – дала дочери соску, а меня одарила виноватой улыбкой.

– Наверно, мне пора. Через несколько минут Хейли, если не получит бутылочку, поднимет рев.

Я кивнула, как будто отлично ее поняла.

– Была рада тебя увидеть, – сказала я.

Она выкатила коляску из узкого прохода и слегка улыбнулась мне.

– Я тоже.

Когда она ушла, я подождала несколько секунд, на тот случай, если она обернется, но, слава богу, этого не случилось. Я привалилась к книжной полке и глубоко вздохнула.

Встреча с ней зажгла во мне слабый огонек. Совсем крошечный. Едва заметный. Он мог угаснуть в любую минуту. Но и это было уже что-то. Прежде чем я разревусь, я поспешила к компьютерам.

Ты тоже можешь, – повторял мой разум. – Когда-то ты была похожа на Тейлор – сильная и уверенная – и ты можешь стать такой снова.

В компьютерной части зала было очень тихо. За одним из компьютеров сидел какой-то парень лет двадцати пяти. Я постаралась сесть как можно дальше от него.

Не то чтобы он это заметил. На нем были наушники, и он кивал головой в такт какой-то песне. Посмотрев на него еще разок, я принялась за работу.

Дни, когда я дома пользовалась моим ноутбуком, остались в прошлом. Я не доверяла Уэсу. Ему ничего не стоило влезть в мой компьютер и попытаться найти там все что угодно, что можно было использовать против меня.

Потому я и пришла в библиотеку, чтобы найти что-то важное. Я вытащила из сумочки блокнот, взяла ручку и пролистала страницы. У меня были номера и адреса лучших юристов в округе.

Я побродила по Сети, собирая на женских форумах информацию о том, как расстаться с жестоким супругом. Некоторые страницы были посвящены «первым звоночкам» неблагополучных отношений, но для меня это был пройденный этап.

Если я собиралась уйти от Уэса, мои тылы должны быть надежно прикрыты, и что бы он ни делал, я сама должна быть во всеоружии.

28

Сентябрь 2014 года

С того самого утра, когда ко мне нагрянула мать, я пребывала в напряжении. Мне не нужен был очередной разговор про мои отношения с Уэсом. Да и ей самой, похоже, не хотелось знать больше того, что она уже знала. В противном случае ей пришлось бы столкнуться с чем-то таким, что выходило за рамки ее представления об идеальном браке.

Но сегодня вечером она напросилась на ужин вместе со мной, и я уступила. С Рене мой секрет был в безопасности, но кто знает, вдруг какая-то часть меня захочет поплакаться в жилетку моей матери, надеясь получить ее неизменную поддержку.

Впрочем, нет. Я этого не допущу.

Ужин был в ресторане. Мать без умолку трещала про своих подруг, рассказывая о нудных проблемах их жизни. Я слушала ее вполуха, потому что мой телефон, лежавший в глубине сумочки, продолжал гудеть. У меня же не было ни малейшего желания тянуться вниз и нажимать кнопку «ИГНОРИРОВАТЬ», и уж тем более отвечать.

Не глядя, я знала: все звонки были от Уэса.

– Ты сегодня какая-то притихшая. Как твои дела?

Я жевала как можно медленнее, пытаясь тянуть время.

– Все в порядке, – наконец сказала я.

– Как там у вас с Уэсом? – Мать задала вопрос так невинно, но я знала: это единственная причина, почему она пригласила меня на ужин. Ради нее я хотела соврать, мол, все хорошо. Да что там, как нельзя лучше, и мы до гроба любим друг друга. Ей это понравится. Это будет звучать идеально, поэтому именно так я и сказала.

Мать просияла в улыбке.

– Я же знала, что все наладится. Я отлично это знала. – Она похлопала меня по руке. – Я же говорила тебе, что все пары проходят через испытания.

В ответ я смогла лишь кивнуть.

С момента последней вспышки Уэса прошли месяцы, но это никак не повлияло на наши отношения. Внутри меня по-прежнему жили опасения и страх. Как пара сквоттеров в заброшенном доме, они устроились поудобнее и, судя по всему, никуда не собирались уходить.

Вскоре наши тарелки были пусты, и между нами воцарилось неловкое молчание. Такое, когда невысказанные слова повисают на кончике языка, отказываясь его покидать.

Мать, похоже, тоже это почувствовала. Она громко вздохнула и широко улыбнулась.

– Уже довольно поздно. Мне пора.

Я не стала говорить ей, что сейчас всего полдесятого. Чем скорее завершится этот неудобный ужин, тем лучше.

Мы вместе вышли из ресторана на улицу. Черное небо было чистым, с россыпью звезд. Мимо, держась за руки, прошла пара, явно влюбленные. У меня было искушение остановить их и сказать, что они должны ценить счастливые мгновения, которые вряд ли продлятся вечно. Под портиком мать повернулась и обняла меня.

– Я так счастлива, что между тобой и Уэсом все налаживается.

О, если бы она знала правду! Если бы она только знала, что мое сердце с каждым днем уносится все дальше от Уэса в сторону Синклера. Наш поцелуй запечатлелся в моей памяти. Иногда я могла думать лишь о его крепких руках, о том, как они обнимают меня.

Постепенно я начинала верить, что только с Синклером я вновь почувствую себя прежним человеком.

Мы с матерью расстались, пообещав позвонить друг другу, хотя в мои планы не входило это делать. Шагая через парковку, я поймала себя на том, что дрожу. Я сжимала ключи от машины так крепко, что они оставили вмятины на моей ладони. Ночь после вечеринки не давала мне покоя. Я не могла избавиться от ощущения, что кто-то все время наблюдает за мной. И не имело значения, что на данный момент все было хорошо, потому что мне самой было паршиво.

Я поспешила к своей машине и, сев на водительское сиденье, инстинктивно заперла дверь и глубоко вздохнула. И лишь потом вытащила телефон. У меня было шестьдесят пропущенных звонков. Двадцать одна эсэмэска. И шесть голосовых сообщений. Все до единого от Уэса.

Я глубоко вздохнула и быстро написала ему:

«Скоро буду дома».

Его ответ был мгновенным: «Хорошо».

Дорога домой казалась пыткой. Я думала лишь о том, что меня ждет, когда я приеду туда. Может, пронесет. Может, его не будет дома. А если мне по-крупному повезет, он будет отсутствовать всю ночь.

Я ехала как можно медленнее и даже выбрала живописный маршрут. Я не стала включать телефон. Я не хотела знать, сколько еще раз он позвонит.

Въехав на нашу подъездную дорожку, я остановила машину и застыла, слушая, как работает двигатель. Улица была безлюдной. Машины стояли в гаражах. В окнах горел свет, но жалюзи были опущены. Из этих массивных домов как будто сочился покой.

Давно ли я смотрела на наш собственный дом с трепетом и счастьем? Я воспринимала его как чистый лист. Шанс начать все сначала, построить счастливую жизнь в маленькой счастливой семье. Американская мечта. И вот теперь я едва могла на него взглянуть. Еле волоча ноги, я направилась к заднему крыльцу. Мне не хотелось заходить внутрь. Кто знает, что меня там ждет? Открывая заднюю дверь, я сказала себе, что, если все будет плохо, мне нет нужды оставаться там. Я могу уйти.

Я могу уйти.

Я могу уйти.

Я могу уйти.

Все окна на первом этаже были темны. Я мгновенно насторожилась и машинально протянула руку, нащупывая на стене выключатель. Уфф, нашла.

– Уэс? – позвала я, затаив дыхание.

– Я наверху! – крикнул он. Тон был легкий, даже дружелюбный. Я облегченно вздохнула и бросила на стойку ключи. Скользнув по гладкой поверхности, те остановились рядом с почтой. Это была небольшая стопка, в основном счета. Я быстро их перебрала и застыла на месте, когда добралась до конверта с моим именем. Почерк был женским. Мое имя было написано размашисто, как будто кто-то уже много раз писал его раньше. Обратного адреса не было. Я перевернула конверт и сломала печать.

Записки не было, зато было несколько десятков моментальных фото брюнетки. Будь у меня в этом мире двойник, я бы прямо сейчас смотрела на него. Каштановые волосы. То же телосложение.

Все-все-все.

Она была в самых разных позах, в тонком нижнем белье или полностью обнаженная. На большинстве снимков ее глаза были закрыты. На некоторых – открыты, но казались какими-то остекленевшими, как будто она была под наркотиками.

Я внимательно вгляделась в ковер на переднем плане, пытаясь понять, откуда тот мне знаком. А когда поняла, у меня перехватило дыхание. Я разжала руки, и снимки выпали из моих пальцев.

Все фото были сделаны в кабинете Уэса на работе. Ничто, абсолютно ничто не могло подготовить меня к этому удару. Ощущение было такое, будто мне только что врезали кулаком в живот.

Я медленно собрала фотографии в стопку. Мне было противно даже прикасаться к ним, как будто я подделывала улики. Обиды не было. Все мои обиды давно остались в прошлом. Ступая как можно тише, я поднялась по лестнице. Снимки буквально горели в моих руках.

Медленно шагая по коридору к главной спальне, я силилась придумать, что я скажу Уэсу, но, если честно, у меня отбило дар речи. Я понятия не имела, с чего начать. Я не знала, как он отреагирует. Уэс напоминал мне бомбу замедленного действия, способную взорваться в любую секунду. Невозможно было предсказать, когда, почему и как он взорвется. Просто нужно было быть готовой.

Когда я вошла в спальню, Уэс сидел в коричневом мягком кресле, лицом к телевизору. Столик рядом с ним был завален папками. Некоторые даже были разложены по полу, словно недостающие фрагменты пазла. Уэс снял очки и улыбнулся той обезоруживающей улыбкой, которая позволила бы ему избежать наказания даже за убийство.

– Как прошел ужин? – спросил он.

У меня похолодела кровь. Я не смогла бы улыбнуться, даже если бы очень захотела. Я буквально задыхалась от ненависти.

Улыбка Уэса погасла. Он закрыл свой ноутбук и с тревогой посмотрел на меня.

– В чем дело?

Я сунула ему фотографии, как будто они были боевой гранатой.

– Я получила это по почте.

Он нахмурился, встал и схватил снимки. Он просмотрел только первые несколько. Его лицо побледнело.

– Ты ее знаешь? – осторожно спросила я, хотя, если честно, в тот момент я с удовольствием выцарапала бы ему глаза.

Он стиснул зубы. Я видела, как в его голове закрутились шестеренки. Он попытался вернуть снимки мне. Я отказалась брать их в руки.

– Кто прислал их тебе? – спросил он.

– Сначала ответь на мой вопрос: ты ее знаешь?

– Она моя клиентка.

Мои глаза полезли на лоб. Уэс шагнул было ко мне, но я вытянула перед собой руки.

– Виктория, она моя клиентка, но я бы никогда… – Он помахал между нами злополучными снимками. – Я бы никогда не позволил себе такого.

Я не поверила ни единому его слову. Впервые страх уступил во мне место гневу. Я не собиралась сдаваться.

– Почему их прислали мне?

Мой вопрос явно задел Уэса за живое.

– Я не знаю!

Я закрыла лицо руками. Если мне и требовалось доказательство того, что наш брак распался, то вот оно. Но это ничуть не облегчало мою боль, между знанием правды и ее принятием – огромное расстояние.

– Виктория, ты должна мне поверить. – Руки Уэса легли мне на плечи. С закрытыми глазами я легко представила себе Старого Уэса, в которого когда-то влюбилась. Тот Уэс был той самой причиной, почему мое сердце медленно разрывалось на части. Ведь оно было привязано к тому, Старому Уэсу.

– Виктория! – крикнул он позади меня. – Остановись!

Я выскользнула из-под его рук. Находиться там было выше моих сил. Я поспешила вниз по лестнице. Моей единственной мыслью было поскорее выбраться из этого дома. Куда? Я не знала. Мне просто нужно было все хорошенько взвесить и обдумать.

Я не остановилась. Схватив со стойки сумочку и ключи, я поспешила к задней двери. Мои пальцы сжали дверную ручку. Дверь приоткрылась на дюйм, но потом Уэс захлопнул ее. Схватив меня за руку, он развернул меня к себе лицом. Я спиной ударилась о дверь.

Он не производил впечатление психа. Но он был зол.

– Отпусти меня. – В моей груди сердце стучало как барабан, но я сохраняла видимость спокойствия, маскируя свой страх.

– Я тебе все объясню. Ты же не даешь мне даже слова сказать.

– Потому что объяснять нечего. Эти снимки говорят сами за себя, разве не так?

На секунду его глаза вспыхнули, и он сильнее сжал мои запястья. Но затем внезапно отпустил руки и отступил от меня на шаг. Моя рука тотчас вновь легла на дверную ручку.

– Я не могу оставаться рядом с тобой.

– Куда ты собралась?

– Не знаю… наверное, к маме.

Он по пятам последовал за мной за дверь. Мне было страшно стоять к нему спиной. Он мог в любой момент наброситься на меня.

– Виктория.

Я опустила окно и тупо уставилась на него.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Ты выбрал странный способ это показать, – прошептала я.

29

Сентябрь 2014 года

Дрожащими руками я выключила двигатель и посмотрела на пустую улицу. На лужайках перед домами стояли велосипеды. Машины были аккуратно припаркованы. Кое-где в окнах горел свет. В некоторых домах шторы и жалюзи были открыты, как бы приглашая посторонних заглянуть в их жизнь, но в большинстве окон они все же были задернуты и опущены.

Где-то дальше по улице кто-то стучал баскетбольным мячом. Это место буквально излучало уют. Казалось, достаточно притормозить – и вот он, ваш дом, в котором вы проживете всю вашу жизнь.

Я была в восторге.

Меня здесь ничего не удерживало, но я бы не смогла уехать, даже если бы попыталась. Казалось, мое тело разбито усталостью и во мне не осталось даже малой капельки сил. Впрочем, близость его дома уже оказывала на меня благотворное действие.

Глубоко вздохнув, я открыла дверь машины и посмотрела на его дом. Он был на удивление скромен. Я всегда представлял себе нечто грандиозное. Как те особняки, которые он строит. Но это было простое двухэтажное бунгало. Передняя веранда была маленькой, без мебели. Я заперла дверь машины и пару секунд стояла, борясь с желанием со всех ног броситься по дорожке. Я хотела слиться с домом. Чтобы со стороны все выглядело так, будто я его часть и прожила в нем всю свою жизнь.

Мои каблуки звонко цокали по плитке крыльца. Этот звук показался мне сродни автоматной очереди. Предупреждение, что мне лучше сию же минуту уйти.

Я позвонила в дверь. А потом, на всякий случай, настойчиво постучала. Через несколько секунд дверь открылась, и я увидела Синклера.

Он открыл сетчатую дверь, и я, прежде чем мне изменит храбрость, шагнула внутрь. Скажу честно, я ожидала увидеть холостяцкое логово. Но нет. Стены были со вкусом выкрашены в коричневый цвет. Напротив большого телевизора с плоским экраном стояли две коричневые кушетки. Справа виднелась лестница. Впереди коридор вел, как я поняла, в другие комнаты.

– В чем дело? У тебя все нормально? – Синклер закрыл дверь и повернулся ко мне лицом. Я было открыла рот, но не проронила ни слова. – Серьезно, что случилось?

Он шагнул ближе, и я стряхнула с себя оцепенение. Я не поздоровалась. Я вообще ничего не сказала. А просто обняла его за шею и прижалась к нему.

Я из последних сил старалась не поддаваться чувствам. Я провела бесчисленные часы, убеждая себя, что Синклер Монтгомери посторонний мужчина и таковым и останется, я говорила себе, что нехорошо заглядываться на кого-то, кто не был моим мужем.

Но мне было наплевать. Что-то во мне вырвалось на свободу. Что именно, я не знала, но мне это нравилось.

Я прижалась губами к его губам. Он на мгновение оторопел и даже отступил на несколько шагов, пока не ударился спиной о стену. Но уже в следующее мгновение со стоном ответил на мой поцелуй, и его язык заскользил по моему языку. Все происходило стремительно, но мне и этого было мало.

Этот поцелуй был безумием. Не успела я подумать, что с меня хватит, что я утолила жажду, как у меня открылось второе дыхание. Если мы сейчас не остановимся, одних поцелуев мне будет мало. Но меня уже было не остановить. Мои руки не находили себе места, как будто не знали, где им остановиться. Они скользили по его широким плечам, вниз по рукам, по животу.

А затем Синклер внезапно положил этому конец. Он отстранился и пригладил волосы. Его внутренняя борьба была очевидна – хотя бы по тому, как его взгляд метался между мной и дверью. На какой-то мучительный миг я испугалась, что все закончилось.

Но нет, он вновь шагнул ко мне и взял мое лицо в свои большие ладони.

– Скажи мне нет, и я отпущу тебя прямо сейчас.

Мои руки скользнули на его узкую талию и, на миг задержавшись там, поднялись вверх по его груди.

– Не могу, – прошептала я.

– Тогда сегодня вечером ты моя.

В следующий миг он уже целовал и трогал меня. Он крепко держал мое тело, обвив одной рукой мою талию, а другой – затылок. Мне нравилось ощущать себя в его объятьях. Это было подтверждением того, что я ему нужна, нужна так же сильно, как и он мне.

Мы вышли из кухни. Кровь ревела в моих венах, меня буквально трясло от предвкушения. Пока мы двигались вдоль стены, я схватила подол его рубашки и просунула под нее руки. Мои пальцы жадно гладили его живот. Мышцы под его кожей тотчас напряглись. Мои руки скользили все ниже и ниже, и когда они коснулись пряжки его ремня, Синклер выругался себе под нос.

Мы вошли, как я смутно поняла, в его комнату. Но где мы были, не имело значения; между нами как будто пробегал электрический заряд. Причем такой мощный, что он контролировал каждое наше действие, сводя нас обоих с ума. Синклер подтолкнул меня дальше в комнату.

– Ты сводишь меня с ума, – простонал Синклер.

– Да? – выдохнула я.

Я почувствовала, как он кивнул. Его пальцы прижались к моей шее, удерживая меня на месте.

– Каждый день. Каждый час. Каждую секунду я думаю о тебе. – Его язык скользнул по изгибу моей шеи. Я запрокинула голову и машинально закрыла глаза. – Ты не представляешь, как я этого хочу, – прошептал он.

Я отстранилась от него. Даже в темноте я ощущала на себе его горячий взгляд.

– Тогда покажи мне, – сказала я.

С его губ сорвался стон. Одним быстрым движением он обхватил мои бедра и приподнял меня. Мои ноги обвились вокруг его талии, и мы вдвоем рухнули на мягкий матрас. Я лежала под ним, ощущая биение его сердца, тепло его кожи. Синклер пошевелился, и его член задел низ моего живота. Мое тело инстинктивно выгнулось дугой.

Опираясь на локти, он приподнялся и посмотрел на меня.

– Разденься, – потребовал он.

С этими словами он сам принялся меня раздевать. Я дрожала. Он буквально пожирал глазами мое тело, я же хотела его так, как никогда не думала, что такое возможно.

Внутри и снаружи я горела.

Ловкими пальцами он расстегнул на себе рубашку и быстро ее сбросил. Она еще не успела упасть на пол, как мои руки обвили его, исследуя каждый дюйм его тела – руки, грудь, пресс. За руками следовали мои губы. В эти мгновения для меня во всем мире существовал только он один. Синклер. Мои ногти впились в крепкий треугольник мышц над его боксерами. Я встала на колени, и мой язык скользнул вниз по упругим кубикам. Когда же я из-под ресниц подняла глаза, то увидела, что его голова запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт в экстазе.

Самая эротичная картина за всю мою жизнь.

Закрыв глаза, я расстегнула на нем брюки. От характерного звука скольжения молнии у меня забилось сердце. Еще мгновение, и я прикоснусь к нему. Не дожидаясь, когда его брюки соскользнут вниз, я схватила его черные боксеры и потянула их.

Он перехватил мои руки и заставил меня посмотреть на него.

– Тебе не нужно этого делать.

Цепляясь пальцами за ткань, я посмотрела на него и дернула снова. Синклер шумно втянул в себя воздух. Одарив его полуулыбкой, я обхватила рукой его член.

– Мне нужно это сделать.

С этими словами я взяла его в рот.

Руки Синклера соскользнули с моих плеч и погрузились мне в волосы, крепко прижимая меня к себе. Это лишь еще больше распалило меня.

Из его горла вырвался мучительный стон. Не знаю почему, но от этого звука внутри меня запылал пожар. Я давала, он брал. И наоборот. Я обожала каждую часть этого обмена.

Моя левая рука сжала его член и медленно заскользила вверх и вниз, а мой язык тем временем ласкал его кончик.

– Черт! – крикнул он.

Но я продолжала эту пытку еще несколько минут. Пока не довела его до исступления. Пока он не начал водить мою голову вверх и вниз. Пока я не поняла, что он вот-вот кончит.

– Стоп, – выдохнул он. Я остановилась и взглянула на него. – Иди ко мне.

Он рывком приподнял меня. Я вытерла рот, но не успела даже перевести дыхание, как он стащил с меня трусы. Теперь они болтались на щиколотках.

Синклер переместил меня на матрасе. Я ожидала, что он жадно набросится на меня, но вместо этого он пожирал меня глазами. Его взгляд скользил вверх и вниз, и от него мое тело начало покалывать.

Я обняла его за плечи и притянула к себе. Его идеально очерченное тело прижалось к моему. Его кожа была горячей, обжигая мою, как огонь. Я провела языком по его губам. Он застонал и углубил поцелуй. Когда Синклер что-то делал, он делал это от и до. Он ничего не делал наполовину. Мой рот открылся, и его язык скользнул по моему языку.

Он взял мои руки в свои, поднял их вверх и прижал к изголовью кровати. Мое тело выгнулось дугой. Соски затвердели. Инстинктивно я пыталась прижаться к нему еще теснее. Такого животного голода, какой я испытывала к Синклеру, я никогда не испытывала ни с одним мужчиной. Его пальцы скользили по моей коже, как будто мое тело было шрифтом Брайля и это бы подсказало ему, как мне хочется, чтобы меня целовали, трогали, трахали. Он опустился, и его член задел меня. Все мое тело содрогнулось, как от удара током.

Синклер оперся на локти и, не отрывая от меня глаз, вошел в меня. Полностью. В полной мере. До конца.

Я жадно втянула в себя воздух и, закрыв глаза, откинула голову назад, к спинке кровати.

Синклер начал неторопливо, нарочито медленно входя и выходя из меня, как будто ему принадлежало все время на свете. Каждый новый раз, когда он погружался в меня, клянусь, был глубже предыдущего.

Мы нашли ритм, от которого каждая часть моего тела пела. Он вращал бедрами. Пот капал с его лба мне на грудь. Простыни соскользнули с кровати и свалились на пол. Кровать громко скрипела, как будто прося пощады, но мы не останавливались.

Без предупреждения Синклер обвил моими ногами свою талию, что позволило ему погрузиться в меня еще глубже. Я почувствовала, что растягиваюсь, медленно, но верно освобождая место, и вскоре все, что я ощущала, был он.

Синклер на секунду замер. Он тяжело дышал, как и я. Его ладони легли мне на груди и сжали их с такой силой, что мое тело выгнулось.

– Клянусь, твое тело создано для меня. – Его зеленые глаза впились в мои. Я не отвела взгляд, хотя и хотела.

– Попроси меня остановиться, – потребовал он. Его губы коснулись моего уха.

Резко втянув в себя воздух, я взъерошила ему волосы.

– Давай, Виктория. Скажи, чтобы я остановился.

– Я не могу.

Уголок его рта пополз вверх.

– Именно. – Он с силой вошел в меня. Его лоб коснулся моего. – То, что у нас есть, контролю не поддается. – Синклер улыбнулся влажными губами. Он медленно выскользнул из меня, оставив внутри только кончик, лишь затем, чтобы снова войти обратно в меня. Пытка. Мука. Блаженство.

Мне были видны только его опущенные ресницы, поскольку его глаза были закрыты. Его волосы даже в лунном свете казались угольно-черными. Гладкая кожа была матовой, отчего мышцы под ней казались еще рельефнее. Я видела, как напрягаются сухожилия в его руках. В нем была сила, о которой многие мужчины могли только мечтать.

Он мой. Он целиком и полностью мой, – думала я.

Я так громко стонала, что Синклер прикрыл ладонью мне рот.

– Знаешь, что со мной делают эти звуки?

Я на миг открыла глаза, чтобы посмотреть на него. И увидела его горящий взгляд.

– Они заставляют меня трахаться сильнее, входить в тебя еще глубже, так что ты кричишь мое имя так громко, что его все услышат.

Мои руки, обвивавшие его шею, внезапно лишились опоры. Синклер рывком схватил их и прижал к изголовью кровати. Мои запястья утонули в его огромных ладонях. Он был во мне так глубоко, что я едва могла дышать.

Я уже не владела собой.

Мои пальцы царапали воздух, я задыхалась. Мышцы напряглись, тело выгнулось дугой. Я чувствовала, что кончаю, и это было полное блаженство, какого я никогда не знала раньше.

Мне хотелось закрыть глаза, но я не могла оторвать их от глаз Синклера. В какой-то момент я даже ощутила легкую дрожь паники: эмоции, бурлившие во мне, грозили взорвать меня изнутри.

Это был соитие душ. В нем была важна не столько физическая сторона, сколько пронизывавшие нас чувства. Каждый вдох звучал, как будто усиленный микрофоном.

Мы продолжали смотреть в глаза друг другу, даже когда я кричала и его имя слетало с моих губ.

Наконец Синклер повалился на меня, и я поняла: мое сердце принадлежало ему задолго до того, как я сама узнала об этом.

Ради него я готова умереть. Ради него я готова убить.

Я любила его больше жизни.

Я не могла его отпустить. Я нашла мужчину, который мог раздеть меня одним взглядом. Стоит ему заговорить, как я уже не принадлежу себе.

Он пробудил во мне ту, о существовании которой я даже не подозревала.

30

Ноябрь 2015 года

С момента моей вспышки прошло два дня. Все, в том числе и другие пациенты, обходили меня стороной, глядя на меня как на заразную. Когда вас боятся даже другие пациенты, вы понимаете: с вами явно что-то не так.

Во время завтрака и обеда я держусь тихо, отлично осознавая, что каждое мое движение находится под зорким оком медсестер. Я чувствую спиной холодные глаза Элис, они буквально прожигает дыры в моей одежде. Во время групповой терапии я сижу неподвижно, прижимая к себе Эвелин. Она сидит у меня на коленях, не проронив ни звука. Похоже, она чувствует изменения в моей личности, как ищейка, берущая след.

Сейчас время арт-терапии. Каждый стол в дневной комнате превращен в арт-станцию. На каждом – ножницы с тупым концом, мелки, фломастеры, клей, цветные карандаши. Многие пациенты погружаются в свое искусство. Я никогда не была фанатом рисования или изготовления поделок. Но сегодня я стараюсь. В итоге я получаю радугу, которая выглядит так, будто ее создал кто-то в хорошем кислотном улете.

За столом напротив меня сидит девушка. Она берет у другого пациента степлер. Вытащив скрепку, она пытается нацарапать на своей коже какие-то слова. Медсестры тотчас окружают ее и отнимают у нее скрепку. Девушку выводят в коридор, но я успеваю заметить поспешную попытку членовредительства. Буквы О и Н ясны как божий день, из них вытекает темно-красная кровь.

Какова же остальная часть ее сообщения? Я никогда этого не узнаю. И не хочу знать.

Риган сидит за другим столом. Когда я только вошла в комнату, она подмигнула мне прежде, чем Сьюзен увела меня прочь от нее.

– Очень мило, Виктория. Очень мило, – говорит учитель рисования. Если не ошибаюсь, эта женщина, которая приходит сюда каждый вторник, учитель рисования в местной средней школе.

Я киваю.

– Что это такое?

– Это радуга.

– Но что это означает для Виктории? – Она выразительно хлопает себя по груди. – Что внутри тебя, что есть только свет и цвет?

Ее слова – клише, они как будто украдены из методички. Но я стараюсь принять их близко к сердцу. Да-да. Я наклоняю голову и пристально смотрю на мой безумный рисунок. Но сколько бы раз я ни смотрела на свою радугу, я не вижу в ней света, о котором говорит учительница рисования.

Равновесие в моем мире колеблется. Мысли и воспоминания скользят туда-сюда, и я не знаю, что думать и чему верить.

Сеанс арт-терапии заканчивается. Клочки бумаги подняты с пола. Материалы убраны в шкаф. Дневная комната пустеет. Осталось всего несколько человек. Я одна из них.

В комнате отдыха работает телевизор. Идет какая-то «мыльная опера». Ее смотрят только сидящие здесь медсестры. Я скучающим взглядом таращусь на экран.

Какой-то мужчина о чем-то горячо спорит с женщиной. Та выглядит растерянной и сбитой с толку.

Скрипнув по полу ножками стула, я отталкиваюсь от стола и встаю. Внутри меня бурлит и клокочет энергия и никак не хочет успокоиться. Я расхаживаю из угла в угол. Я чувствую себя никчемной. Бесполезной и праздной. Мне нужно что-то сделать. Если мне никто не поможет, я помогу себе сама.

Моя голова пульсирует от боли. Наверное, мне стоит лечь. Я попросила одну из медсестер дать мне таблетки уже больше часа назад. Я быстро запила их водой. Таблетки не помогают. Боль в голове только усиливается.

Эвелин у меня на руках. Она не кричит. Просто ерзает, постоянно корчится, как будто не может устроиться поудобнее.

Как назло, в этот момент в комнату входит Риган и направляется прямиком в мою сторону. Я тотчас напрягаюсь. Мы не разговаривали с того момента, как я набросилась на нее. Как я и ожидала, она встает ко мне лицом к лицу и улыбается своей обычной ухмылкой.

– Привет, Виктория.

Я тупо смотрю на нее. Из-за нее меня заперли в моей комнате. В данный момент мне меньше всего хотелось бы ее видеть.

Она барабанит пальцами по столу и оглядывается. Ситуация быстро превращается из напряженной в неловкую. Я знаю, что должна извиниться за мою выходку, но не могу заставить себя произнести хотя бы какие-то слова.

– Послушай, я решила простить тебя за… – она берет себя руками за шею и закатывает глаза, – за то, что ты меня душила.

– Я не хотела…

Она выкидывает руку.

– Не надо. Я знаю, что ты хотела. И я знаю, что я это заслужила. Кроме того, ты мне нравишься, так что давай забудем об этом, хорошо? – говорит Риган и протягивает мне руку.

Перемирие с Риган – это все равно что перемирие с самим Сатаной. Но, похоже, все, что произошло в последние несколько дней, так измотало меня, что я протягиваю ей руку и отвечаю на ее рукопожатие.

– Отлично. – Она наклоняется вперед и своим лучшим репортерским голосом говорит: – Ведь теперь тебе лучше?

– Почему ты разговариваешь со мной? Неужели чтобы помириться?

– Ты мне нравишься, Виктория. Ты – как калла среди черных роз. Конечно, у тебя есть свои пунктики, но тебе здесь не место. Кроме того, мы обе чувствуем себя здесь персонами нон грата. Мы с тобой – родственные души, несмотря на наше безумие. Да, ты пыталась меня убить, и если это не разрушит нашу дружбу, я не знаю, что, черт возьми, способно ее разрушить.

Наверно, это одни из самых честных – если не самых добрых – слов, которые Риган когда-либо сказала мне. Секунду я просто молча смотрю на нее.

Прежде чем я успеваю ответить, проходит медсестра и с подозрением смотрит на нас.

– Эй, – медленно говорит она. – Вам двоим разве можно быть рядом друг с другом?

– Расслабьтесь. Теперь мы лучшие друзья, – сладко улыбается Риган. – Более того, я только что закончила расчесывать Виктории волосы и пересказала ей последний эпизод «Скандала».

Медсестра закатывает глаза и идет себе дальше.

Риган смотрит мне через плечо и встает.

– Хмм, похоже, время моего посещения истекло.

Я оборачиваюсь на стуле и вижу, что ко мне приближается Синклер. Я так рада, что мою радость, наверно, можно потрогать. Я думала, он уже не вернется. А если бы он не вернулся, я бы не стала его винить. Даже я испугалась той своей стороны, которая проявилась в тот день. Унизительно, что Синклер увидел меня в самый неподходящий момент. Будь у меня возможность вернуться и повторить все сначала, я бы вела себя иначе.

Он идет ко мне. Он улыбается, но улыбка его натянутая, как будто тот случай измучил его и лишил последних сил. На секунду мне делается страшно, что он здесь лишь затем, чтобы сказать мне, что устал и больше никогда не придет проведать меня. Я этого не переживу.

Прежде чем он подходит к столу, я встаю и делаю шаг ему навстречу. Я не хочу говорить с ним, когда на меня таращатся сразу несколько пар глаз. Я указываю направо, туда, где стоит полка с журналами.

– Пойдем туда.

Пока я лавирую между столами, он следует почти вплотную за мной, и его рука задевает мою спину. От этого прикосновения моя кожа горит огнем. Наконец мы доходим до угла, и я прислоняюсь к стене. Мне стоит немалых усилий не обнять его и никогда не отпускать от себя.

Говорить «привет» или «как дела» просто глупо. И бессмысленно. Чем больше я смотрю на прошлое и на наши отношения с Синклером, тем сильнее нуждаюсь в его присутствии.

Синклер прочищает горло. Он переминается с ноги на ногу, как будто то, что он собирается сказать, доставляет ему дискомфорт.

– Думаю, нам следует поговорить о том, что произошло здесь несколько дней назад.

– А по-моему, нам лучше этого не делать.

– Виктория…

– Я не могу об этом говорить.

– Но я должен знать, что случилось. Я вхожу и вижу, как ты прижимаешь ее к полу и душишь.

Я хватаю себя за волосы и дергаю. Иногда буйство эмоций внутри меня становится невыносимым. Вот как сейчас. Я просто хочу их рассортировать, расставить по местам. Может, тогда мне станет легче дышать.

Синклер берет меня за запястья и осторожно отнимает мои руки от головы. Я поднимаю голову и вижу на его лице тревогу.

– Я хочу лишь одного – помочь тебе. Это все, чего я хотел за последние шесть месяцев. – Его голос срывается на шепот. – Поговори со мной, расскажи, что ты чувствуешь. Я люблю тебя, и любая твоя боль… она и моя тоже.

Услышав от него такие слова, я облегченно вздыхаю. Я хочу, чтобы для него это было важно. Для Синклера Монтгомери.

Я набираю полную грудь воздуха.

– Она сказала, что я плохая мать. – Когда я это говорю, мой гнев отступает и сменяется грустью. Это нелепо. Мы с Риган помирились. Но этот момент – наглядное свидетельство того, что можно простить кого-то, но никогда не забыть его слов.

– Виктория, это неправда, – мягко говорит Синклер. – И ты сама это знаешь, верно?

Я молчу.

– Она просто подначивала тебя.

Я горько усмехаюсь и вытираю со щек слезы.

– Да. Что ж, это сработало. – Внезапно я чувствую себя круглой дурой.

Синклер обнимает меня за плечи и нежно притягивает меня к себе.

– Неправда, ты хорошая мать. И плохой никогда не будешь.

Я поднимаю голову.

– Может, она и права. Она ненормальная, но некоторые из самых ненормальных – самые умные. Они говорят то, что у других в голове!

– Нет, – говорит он тихо, но яростно. – Никогда так не думай.

Я продолжаю говорить, как будто не слышала его слов.

– Когда Риган сказала все это, я взглянула на свои руки и увидела, что Эвелин со мной нет. Я отдала ее медсестре.

– Всем мамам нужен отдых.

– Хорошим мамам – нет. Хорошие мамы всегда защищают своего ребенка.

– Неправда, – возражает он.

Мы молчим. Мне не нужно открывать ему частичку моей души, чтобы он увидел, насколько обидны слова Риган. Он уже внутри меня. Он все это видит.

Я отрываю глаза от пола и смотрю на Синклера из-под ресниц.

– И теперь ты откажешься от меня?

Синклер хмурится. Он выглядит побежденным, его плечи опущены, как будто на них взвалена тяжесть всего мира.

– Однажды я сказал, что не оставлю тебя здесь одну, и я не разбрасываюсь обещаниями.

В ответ я могу лишь улыбнуться.

Синклер оглядывается по сторонам и понижает голос.

– Ты вспомнила что-то еще?

Я киваю.

– Да. Вчера вечером доктор Кэллоуэй показала мне еще несколько фотографий.

В его глазах вспыхивает интерес.

– И что же ты вспомнила?

Я подаюсь вперед. Нас разделяют всего несколько дюймов. Я вынуждена напомнить себе, что мы здесь не одни.

– Тот вечер, когда мы доставили цветы вместо твоей сестры, помнишь?

Синклер оборачивается. На его губах играет лукавая улыбка.

– Ну конечно! – Он пару мгновений молчит. – И ты его помнишь?

– Да. Я помню, как наткнулась на тебя в магазине твоей сестры. Помню, как пришла к тебе домой… Ты не ожидал меня увидеть, и в итоге я осталась ночевать. – Я умолкаю.

– Ты это помнишь?

Синклер опускает очки и смотрит мне в глаза. Сила его взгляда по-прежнему такая же мощная, какой я ее помню. В моем мозгу тотчас происходит короткое замыкание, дыхание застревает в горле.

– Я отчетливо помню тот момент, – хрипло говорит он.

Горячий румянец заливает мне лицо и шею. Эта ночь мелькает в моей голове обрывочными кадрами. Ногти, которые впиваются в его кожу. Губы, скользящие по моему телу. Я стряхиваю эти воспоминания, прежде чем они полностью меня поглотят.

Взгляд Синклера прикован к моему лицу, и я знаю: он тоже проигрывает этот момент в своей голове.

– Ты вспомнила что-то еще?

– Нет. – Я шумно выдыхаю. – Я подхожу к последней черте. Я это чувствую. Я вот-вот узнаю правду, и мне страшно увидеть то, что привело меня сюда.

Я прочищаю горло, мне не терпится сменить тему.

– Учитывая, кем мы были и где мы сейчас. Скажи, ты бы… – Я на миг умолкаю и повторяю снова: – Ты бы сделал это снова?

– Абсолютно. Каждую секунду, – мгновенно отвечает он и тут же спрашивает: – С тобой здесь хорошо обращаются?

– Вообще? Или после «инцидента»?

– И то и другое.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, в целом хорошо. Но все смотрели на меня, как на ненормальную.

– Я не считаю тебя ненормальной. Я никогда так не подумаю, что бы ни случилось.

Никто ни разу не говорил мне таких слов. Ни-ког-да. После них злость отпускает меня.

Я отдаю себе отчет в том, что Синклер всего в нескольких дюймах от меня. Нас разделяет стол, но это ничего не значит. Я ощущаю его рядом с собой. Чувствую его запах.

Я знаю: он тоже это чувствует.

Буквально день назад мне казалось, что я схожу с ума. Возможно, это все еще так, но когда Синклер смотрит на меня, безумие отступает от меня, и я почти чувствую себя человеком.

Мое сердце колотится о ребра, стучит, как барабан. Это прекрасный звук.

Не обращая внимания на окружающих, Синклер протягивает руку. Он так крепко сжимает мое лицо, как будто боится, что я исчезну. Он притягивает меня к себе, его взгляд пылает желанием.

Наш последний поцелуй был жадным и сильным. Мне бы хватило его до конца моих дней. Этот поцелуй медленнее, но в этом чувствуется отчаяние, как будто он пытается проникнуть внутрь меня и найти ту, кем я когда-то была.

Я приоткрываю рот, и Синклер стонет. Меня охватывают эмоции, они овладевают мной, контролируя каждое мое действие.

Я больше не чувствую себя несчастной и одинокой.

Я смелая.

Я храбрая.

Я решительная.

Как и мое прошлое, этот мужчина вдыхает в меня жизнь.

Руки, державшие мое лицо, скользят ниже, его большие пальцы касаются основания моего горла. Прямо там, где бьется мой пульс. Мой язык искусно скользит по его языку, как будто мы делаем это каждый день.

Я больше не хочу терять это чувство. Я машинально сжимаю кулаки, мои ногти впиваются в кожу. Я хочу протянуть руку. Я хочу прижать его к себе. Мне много чего хочется сделать.

Но пока этого достаточно.

И когда его нет здесь и его слова исчезают, у меня есть это.

– Никаких поцелуев, – рявкает медсестра. И для пущего эффекта хлопает в ладоши. Она приближается к нам, и я приоткрываю глаза.

– Вон! – тычет она пальцем в Синклера.

Но тот никак не реагирует и сверлит меня взглядом. Его глаза помутнели, потускнели от похоти, и я знаю, что ему, как и мне, не хочется прекращать наш поцелуй. Мои легкие расширяются, и я жадно втягиваю в себя воздух.

Похоже, ему есть что сказать, но эту стерву-медсестру это не остановит.

– Вам пора уходить, мистер Монтгомери.

– Да ладно! – огрызается Риган. – Это психушка, а не церковная молодежная группа! Такого шоу я не видела уже несколько недель!

Синклер медленно встает. Я не готова к его уходу, поэтому копирую его движения. Он засовывает руки в карманы и, похоже, собирается отойти. Прежде чем я успеваю передумать, я протягиваю руку и останавливаю его.

– Как ты можешь любить такую, как я? Я сижу в тюрьме для сумасшедших. У меня нет свободы, и я не могу вспомнить куски своего прошлого. Как ты можешь меня любить?

– Ты думаешь, что недостойна любви, и ожидаешь, что я тоже в это поверю, но нет. Ты другое произведение искусства, Виктория. Швы на твоей душе неровные и потрепаны по краям. Но ты была создана такой, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Я стою в полной растерянности, не зная, что на это ответить. Синклер грустно улыбается мне.

– Увидимся скоро, хорошо?

С этими словами он уходит. Он идет по коридору, а медсестра все время его ругает.

Я смотрю ему вслед и чувствую, как вокруг моего сердца что-то разбивается.

Слышите биение моего сердца?

Мне больно.

Мне больно.

Мне больно.

31

Мои ноги приводят меня к кабинету доктора Кэллоуэй.

Эвелин осталась со Сьюзен, но мне все равно.

Мне плевать.

Да-да, мне плевать.

Это делает меня ужасной матерью? Абсолютно.

Мой разум – боец на ринге, которого снова и снова бьют словами и объяснениями. Он весь в синяках и ушибах и очень близок к тому, чтобы разбиться вдребезги.

Прежде чем войти в кабинет доктора Кэллоуэй, я стучу. Дверь за мной тихонько закрывается. Я сажусь напротив доктора, сцепив перед собой руки. Мою нервную энергию невозможно сдержать. Она кружит вокруг меня, как пчелиный рой, угрожая атаковать меня в любую секунду.

– У тебя усталый вид, Виктория, – говорит доктор Кэллоуэй. – Ты плохо спишь?

– Я отлично сплю, – бормочу я. Это наглая ложь, но как мне объяснить ей, что голоса в моей голове со временем становятся громче, агрессивнее и требовательнее?

Очень просто: никак.

– Где сегодня твой ребенок? – спрашивает доктор Кэллоуэй. Я вижу в ее глазах легкую тревогу.

– Она со Сьюзен.

– Это хорошо.

– Почему?

– У тебя появился небольшой перерыв, – объясняет она. – Короткая передышка.

Я фыркаю.

– Ну, если вы так говорите.

– Каждому нужно время для себя, – говорит доктор Кэллоуэй. – В этом нет ничего плохого.

– В этом плохо все. – Слова вылетают прежде, чем я успеваю их осознать. После этого я уже не контролирую то, что говорю. Я должна сбросить с себя этот груз. – Хорошие матери любят и защищают своих детей. Независимо от своего самочувствия.

Я внимательно наблюдаю за доктором Кэллоуэй, ища малейшие следы осуждения. Но не нахожу.

– То есть тебе кажется, что ты не защищаешь своего ребенка? Обещаю, что Сьюзен хорошо о ней позаботится.

– Дело не в этом. Просто… просто…

– Что именно?

От бессилия я закрываю глаза, растираю виски и глубоко вздыхаю. Я пытаюсь разобраться в своих мыслях и чувствах, чтобы адекватно объяснить то, что я хочу сказать.

– Просто в последнее время моя дочь не выносит меня рядом с собой, – наконец признаюсь я.

– Что заставляет тебя так думать?

– Она только и делает, что плачет. – Я кладу руки одна под другую, чтобы не ковырять ногти. – Как бы я ни старалась ее успокоить. Как будто… как будто она ненавидит меня.

Доктор Кэллоуэй откидывается на спинку стула.

– Я уверена, что это не так.

Внезапно я встаю и начинаю расхаживать по комнате.

– А я говорю, что ненавидит. В последнее время, всякий раз, когда я смотрю ей в глаза, она как будто не узнает меня. Как будто я для нее чужая.

– Что ты из-за этого чувствуешь?

– Это ужасно! – взрываюсь я.

– Я имею в виду, ты тоже чувствуешь, что отдаляешься от нее?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

– Да.

– И поэтому ты считаешь себя плохой матерью, – говорит она.

Я взволнованно киваю головой.

– Да, конечно.

– У тебя нет причин для беспокойства. – Я бросаю на нее колючий взгляд. Но она лишь улыбается. – Я серьезно. В данный момент ты испытываешь сильное давление, заново переживаешь эпизоды своего прошлого, что не всегда бывает легко во второй раз.

Я провожу рукой по волосам. Я хочу кричать. Хочу плакать. Хочу смеяться. Хочу одновременно делать все и ничего.

Это полная бессмыслица, но сейчас во мне все не имеет смысла.

Доктор Кэллоуэй поворачивает листок и подталкивает его ко мне. Даты и слова сливаются воедино. Я ничего не могу разобрать. Точно я знаю лишь одно: эта временная шкала – безумие в цифрах.

Зачем я это сделала? Зачем открыла ящик Пандоры? Неужели моя жизнь здесь настолько плоха, что я добровольно подвергаю себя этим пыткам?

Так много вопросов, и я не могу дать ни одного честного ответа.

– Я теряю рассудок. Я действительно теряю рассудок, – говорю я, зарывшись лицом в ладони.

После нескольких секунд молчания мои руки безвольно свисают по бокам. Я поднимаю голову.

Доктор Кэллоуэй не произносит ни слова. Ее глаза пусты. Никакого осуждения. Никакой жалости. Но, если честно, на каком-то уровне она должна думать, что я ненормальная. Как и другие врачи.

– Вы считаете меня сумасшедшей?

– Точно нет. Никто не сумасшедший. А вот мир – да, сошел с ума. У всего есть ярлык и место. Но невозможно загнать чувства и реакции каждого в рамки. Особенно реакции. Все люди разные, и каждый по-своему реагирует на ситуацию. Ты невероятно строга к себе. Если бы кто-то вернулся в свое прошлое и был вынужден смотреть и на хорошее, и на плохое, и на уродливое, он бы чувствовал то же самое.

Похоже, она пытается меня утешить. Или применяет ко мне обратную психологию. В данный момент это не имеет значения.

– Вы так думаете? – спрашиваю я.

Доктор Кэллоуэй кивает.

– Конечно. Если честно, я считаю, что ты держишься прекрасно.

Мне очень хочется ей верить. Но мне страшно.

– Ты можешь и дальше это делать, – мягко говорит она. – Ты уже пережила свое прошлое. И можешь сделать это снова.

Я ловлю себя на том, что киваю. Надежда, которая умирала внутри меня, медленно возвращается к жизни.

– Ну что, посмотрим еще фотографии? – осторожно спрашивает она.

– Да, посмотрим еще.

Первое фото – положительный тест на беременность. Сфоткать тонкую полоску бумаги – это просто смех, на грани полной глупости. На миг я возвращаюсь в тот момент. Тест лежал у меня на коленях. Мои руки так сильно дрожали, что мне пришлось сделать несколько снимков, прежде чем получился тот, который не был расплывчатым. На третьем фото мы с матерью сидим за столом на каком-то мероприятии. Мои щеки горят румянцем, и хотя я сижу, невозможно не заметить мой растущий живот, выпирающий под темно-фиолетовым платьем.

Темп ускоряется. Доктор Кэллоуэй меняет снимки так быстро, что одна фотография вываливается из стопки и падает на пол. Я наклоняюсь, чтобы ее поднять. А когда переворачиваю ее, кричу.

По крайней мере, мне так кажется.

В ушах начинается звон, кровь холодеет. Мой разум умоляет меня не смотреть, но я не могу. Все, что я вижу, – это труп. Он лежит на набережной, вода плещется о поросший травой берег. Тело сильно разложилось. Кожа коричневая, грубая, словно кора дерева. Черты лица невозможно различить.

Как будто озеро и рыбы объединили силы, чтобы обглодать тело до самых костей. Там, где должны быть глаза, чернеют две темные впадины.

Я дрожащей рукой машу снимком перед лицом доктора Кэллоуэй.

– Что это?

Она встает и выхватывает снимок из моих рук. Когда она хорошо выглядит, ее лицо бледнеет.

– Понятия не имею, как это сюда попало.

Я знаю: именно это фото заставляет всех думать, что Уэс мертв. Могу ли я их винить? Когда он навещает меня, на нем всегда одна и та же одежда, но на снимке его белая рубашка порвана. Рукав куртки тоже разорван и свисает с руки. Один ботинок отсутствует.

– Зачем вам это фото?

– Виктория, я просматривала эту стопку фотографий несколько раз. И эту вижу впервые.

– Это не он. – Я быстро качаю головой. – Это не Уэс. Это не он.

Доктор Кэллоуэй кивает и медленно обходит стол.

– Просто сделай несколько глубоких вдохов.

– Это он нарочно. Он все это подстроил!

– Кто?

– Уэс! – Я так громко выкрикиваю его имя, что в ушах у меня звенит.

– Просто сделай несколько глубоких вдохов, – повторяет доктор Кэллоуэй.

Разве она не видит, что никакие вдохи мне уже не помогут? Я складываюсь пополам и, положив руки на колени, судорожно хватаю ртом воздух. Я вижу фотографии в идеальном порядке, и самое безумное в том, что этот порядок имеет смысл. И это фото отлично вписывается в их ряд. Но во мне нет ни одной частички, которая была бы готова признать, что, возможно, все правы.

Может, мой муж все это время был мертв и я разговаривала с его призраком?

Может, мое место действительно в Фэйрфаксе?

Фотографии – это далекая мысль, но колеса прошлого уже пришли в движение. Сегодня я не погружаюсь в воспоминания медленно, как раньше. Сегодня они обрушились на меня с такой силой, что я рухнула на колени и закрыла лицо руками.

32

Октябрь 2014 года

Последний месяц я жила у матери. Это была временная ситуация, пока мы с Уэсом не разобрались, что нам делать дальше. Однажды я вернулась в наш с ним дом. Это было днем, когда он сам был на работе и я могла собрать свою одежду.

Я часто виделась с Синклером, но мы жили порознь. Какая-то часть меня страшилась того, что Уэс сделает с Синклером, будь у него такая возможность.

При этой мысли я вздрогнула.

Мое сердце все еще было хрупким, оно медленно пыталось собрать себя воедино, но я любила Синклера. Он знал основные факты, но не знал почему. С меня хватило того, что я была вынуждена признать правду о моих отношениях с Уэсом. Но делиться этим с целым миром? Я чувствовала себя неловко… наивной и униженной.

Уэс каждый день звонил мне и умолял поговорить. Я же каждый день нажимала кнопку «ИГНОРИРОВАТЬ», ибо это было выше моих сил. Я не могла вернуться в его жизнь, хотя и не могла полностью ее игнорировать. Как бы мне ни хотелось спрятаться под одеялом, сжаться в комок, закрыть глаза и заткнуть уши, я должна была взглянуть в лицо реальности.

Еще секунду посмотрев на дисплей, я нажала «ВЫЗОВ». Уэс ответил после второго гудка.

– Виктория? Виктория? – Он запыхался, словно только что подбежал к телефону.

Я для смелости набрала полную грудь воздуха.

– Нам нужно поговорить.

* * *

Я мысленно увидела, как наш разговор идет наперекосяк. Я видела только то, что Уэс злился. Более того, я на это рассчитывала. Вот почему я хотела расстаться во время ужина. На людях. Со свидетелями. Я выбрала ресторан, в который он меня часто водил, когда мы были влюблены, и с которым были связаны приятные воспоминания. С тех пор в наших отношениях было столько мрака, что мне требовалось хотя бы небольшое светлое пятно.

– Прости, что опоздал, – поспешил извиниться Уэс и поцеловал меня в макушку, что он постоянно делал в начале нашего брака, но крайне редко сейчас.

– Ничего страшного.

Уэс не стал объяснять причин опоздания, я же не стала спрашивать. Я уже знала ответ. Работа.

Он сел напротив меня и стал изучать меню. Официант взял у нас заказ. Больше нас ничто не отвлекало.

Мы посмотрели друг на друга. Уэс широко улыбнулся и спросил, как прошел день, похоже, искренне заинтересованный в том, что услышит в ответ. Это обезоруживало.

Но так уж он был устроен: долгие периоды любви и заботы, а между ними короткие вспышки гнева. Если об этом не забывать, я смогу пройти через это.

– Виктория, с тобой все в порядке? Ты немного бледная.

Прежде чем ответить, я допила вино. Мои руки дрожали. Я сцепила пальцы и ждала.

Подали первое блюдо.

Сейчас или никогда, – сказала я себе. – Ты должна ему сказать.

– Я больше не могу так жить, – пролепетала я. Правда способна сделать одно из трех: освободить вас, сломать или дополнить.

Я застыла среди всех трех вариантов, просто ожидая реакции Уэса. Он вытер салфеткой губы и нахмурился. На его лице было написано замешательство.

– Как именно?

– Вот так. Как сейчас. – Я указала на пространство между нами. – Я больше так не могу.

Я напряглась и внутренне приготовилась к взрыву. К вспышке насилия. Но вместо этого меня встретило молчание. Скажу честно, оно застало меня врасплох. Что, если я ошибалась? Может, все вернется на круги своя? Может быть…

Нет, яростно прошептал мой разум. Ты должна это сделать.

Сглотнув комок нервов, я еле слышно сказала:

– Я хочу развода.

Эти слова причинили мне жуткую боль. Но иначе и быть не могло.

Уэс уронил вилку. Его рука скользнула по столу к моей руке. Я напряглась, но в последний миг он отстранился, как будто вел войну с самим собой.

– Никогда не поверю, – хрипло пробормотал он.

Я не ответила, лишь пристально отслеживала каждое его движение.

– Откуда это вообще взялось? – спросил он. Он ссутулился и опустил голову, слепо глядя в свою тарелку. Он ничего не сказал, и стали слышны обрывки разговоров за другими столиками. Думаю, подсознательно он понимал: рано или поздно, но это должно произойти.

Не обращая внимания на окружающих, он протянул ко мне руку. Я тотчас отпрянула. Соприкоснулись лишь кончики наших пальцев.

– Я тебя люблю. Я думал, что между нами все идеально.

Я нахмурилась.

– Идеально?

– Все наши размолвки были из-за работы и из-за того, что ты никак не могла забеременеть…

– Это никак не связано с работой или беременностью, – перебила его я. – Вначале я еще могла так подумать. Но нет, это связано с твоим отношением ко мне.

– Я хорошо к тебе отношусь. Я отдаю тебе все, Виктория. Всего несколько ссор, и ты готова уйти? Да ладно! Я тебя люблю. – Он произнес эти слова печально, как тот, кто несчастен и глубоко страдает.

Это он умеет. Не верь ему. Ни на секунду.

Он сейчас скажет, что ему жаль, как сильно он меня любит, но я знала: тигр бессилен изменить свои полосы.

– Ты пытаешься убедить меня, что в тебе нет любви, чтобы сражаться за нас? – с вызовом в голосе бросил он. В его слова просочилась лишь самая малая капля досады и боли. Учитывая масштаб нашего разговора, он ни на йоту не был близок к тому, чтобы отреагировать так, как я ожидала.

– Конечно, я люблю тебя. Но этого уже недостаточно.

Мой ответ ошарашил его. Он откинулся на спинку стула и уставился на меня своим типичным взглядом юриста, как будто проницательно разбирал меня на части, пытаясь разоблачить мой блеф. Он мог и дальше искать, мог глубоко вникать в меня, до самого мозга костей, но он не нашел бы ничего, кроме правды.

Я очень старательно обдумала свои слова.

– Мы оба больше не счастливы.

– О чем ты говоришь? Между нами все идеально.

Не веря своим ушам, я уставилась на него. Я как будто находилась в Сумеречной зоне. Неужели он бредит? Я медленно наклонилась ближе и понизила голос.

– В наших отношениях нет ничего идеального.

– Да, это проблема, потому что я вижу, что они напряженные. Но я люблю свою жену и готов это выдержать.

– Выдержать? – Мой голос взлетел на октаву, чем привлек к нам взгляды окружающих. – Это то, что я делаю уже год!

– Год? – Уэс фыркнул. – А теперь ты волшебным образом просишь меня поверить в то, что ты несчастна?

– Да, именно это я и прошу.

– Никогда не поверю! Ни-ког-да!

– Я дошла до этого постепенно. Невозможно забыть годы, когда мы были вместе, все хорошее, что было между нами.

– Но если невозможно, оставайся со мной.

Он протянул руку, и на этот раз я испытала сомнение. Мне ничего не стоило уступить – пожать плечами и сказать «окей».

Не доверяя себе, я опустила руку себе на колени.

– Я не могу, Уэс. Если я останусь с тобой, я останусь наедине с болью. Наедине с твоей жестокостью.

– О какой жестокости ты говоришь? Просто в иные моменты я теряю самообладание.

– И именно поэтому я больше не могу быть с тобой.

Мольба на его лице исчезла, сменившись отчужденностью, которую я и ожидала. Похоже, реальность ситуации, наконец, начала доходить до него. И никакое количество «прости» не вернуло нас туда, где мы когда-то были.

– У тебя кто-то есть? – язвительно спросил он.

Я так долго терзалась сомнениями, не решаясь сказать ему правду. Но я отлично понимала: Уэс использует ее против меня, и это выставит меня в невыгодном свете. Меня, а не его.

Я села прямо и посмотрела ему в глаза.

– Это не имеет значения.

– Имеет. И еще какое! Почему ты не можешь ответить на мой вопрос? «Да, у меня есть кто-то еще» или «Нет, у меня никого нет». Два таких простых ответа.

– Ты решил устроить мне допрос с пристрастием, хотя сам встречался с другой женщиной?

Уэс хлопнул руками по столу.

– Я же сказал тебе, я не встречаюсь с ней!

Разговоры вокруг нас затихли. Я почувствовала на себе взгляды. Уэс огляделся и моментально понизил голос.

– Если хочешь развестись, разводись. Я не могу тебя остановить…

Я ждала. Он явно готовился нанести удар.

– Но не рассчитывай, что это будет так легко. – Я в принципе ожидала этот резкий тон, но все равно невольно поежилась.

Уэс попросил счет, а я осталась сидеть. Не потому, что мне ничего другого не оставалось. Не потому, что мне было страшно. Не потому, что мне было грустно. Я осталась, потому что знала: это наш последний совместный ужин в роли мистера и миссис Донован.

Не проронив ни слова, мы вместе вышли из ресторана. Молчание было невыносимо, за ним скрывались невысказанные слова, которые нам обоим хотелось бросить друг другу. Мы уехали на разных машинах. Уэс повернул направо и выехал с парковки в сторону нашего дома.

Я повернула налево.

Я поехала к Синклеру.

33

Октябрь 2014 года

Ни один человек в своем уме не мечтает о разводе. Вы не планируете свадьбу, не проходите через все эти хлопоты, думая про себя: «О, я не могу дождаться развода. Так будет еще лучше!» Это все равно что строить надежды и мечты из стекла и дать им упасть посреди каменоломни.

Но я знала, что должна сделать. В моем сердце была совсем другая история. Она была привязана к прежней версии Уэса – той, что обещала мне все и воплощала мои мечты о счастливом совместном будущем.

– Почему ты напугана? Ты намного храбрее, чем думаешь, – прошептал Синклер мне на ухо этим утром.

Мне следовало запомнить его слова. Запечатлеть их в памяти и закупорить в бутылки, чтобы использовать в такие моменты, как этот.

– Ты готова? – спросила Рене.

Прошла неделя с тех пор, как я сказала Уэсу, что хочу развода, и вот теперь я находилась в Ричмонде, примерно в двух часах езды от дома. Я поступила так специально. Я не хотела, чтобы адвокат знал, кто мой муж. Попробуй я взять себе адвоката в Маклине или Фоллс-Черч, как они бы тотчас наотрез отказались помочь мне с разводом.

Громко вздохнув, я расстегнула ремень безопасности и кивнула Рене.

– Готова.

Это был довольно оживленный район с вереницей больших зданий вдоль улицы. Большинство парковочных мест были заняты. Пешеходы шли по улицам, не поднимая голов и не отрывая глаз от своих мобильников. Никто меня не заметил. Я была всем безразлична. Постепенно напряжение оставило мое тело. В последнее время меня не оставляло ощущение, будто над моей головой висит огромный знак, да еще вместе с мигалкой: «Посмотрите на меня! Я профукала свой брак!»

Через дорогу, прямо перед нами высилось четырехэтажное кирпичное здание. На втором этаже располагалась адвокатская контора «Рэндалл и Фернберг».

Это была юридическая фирма с самой высокой репутацией. Их офис находился на третьем этаже. В лифте мы с Рене молчали. Я кожей чувствовала, как каждые несколько секунд она поднимает на меня глаза. Меня слегка мутило. Когда мы вышли из лифта, Рене на миг удержала меня. Ее руки легли мне на плечи и легонько их сжали.

– Все будет хорошо.

Я кивнула, и мы вошли. Это был типичный офис – обставленный темной мебелью, с белыми стенами и пейзажами в рамках.

Администратор встретила нас улыбкой.

– У меня на час дня назначена встреча с мистером Рэндаллом, – сказала я так тихо, как будто Уэс прячется за углом и заставит меня передумать.

Администратор попросила меня расписаться в журнале посетителей. Я не могла крепко сжать ручку, отчего моя подпись скорее была похожа на волнистые линии.

– Он сейчас выйдет к вам. А пока присядьте.

Журналы на столиках были не первой свежести. В углу прямо перед окном стояли пластиковые стаканчики и кофейник. Я с трудом представляла, чтобы кто-то, войдя сюда, искал утешение в чашке хорошего кофе. Я сама едва могла сосредоточиться на журнале, раскрытом у меня на коленях.

Я подтолкнула Рене и указала на потолок.

– Там небольшое пятно от воды.

– Да, и что ты хочешь этим сказать?

Я наклонилась к ней.

– То, почему его не побелили? Может, эта юридическая фирма скоро разорится и мне стоит поискать нового адвоката, – шепотом сказала я.

– Ладно. Расслабься и не забегай вперед. Это ничего не значит. Ты выбрала хорошего юриста.

– Откуда ты знаешь?

Рене пожала плечами и вернулась к просмотру журнала.

– Я тоже провела свое расследование.

Я ни разу не пользовалась услугами адвоката и была в адвокатской конторе один-единственный раз, когда пришла навестить Уэса. Даже тогда я не обратила внимания на людей в зале ожидания.

Уэс приносил домой дела, но никогда не обсуждал их со мной. Я, в свою очередь, ни о чем его не расспрашивала. А зря. Интересы скольких людей, которые пытались разорвать сложные отношения, представлял Уэс? Это была территория Уэса. Он знал все тонкости закона. Знал, как выигрывать дела и где реально нанести удар.

Мне казалось, я сделала все, чтобы прикрыть мои тылы, но меня неотступно преследовала мысль, что я что-то упустила. Я сложила руки и уставилась на часы на стене. Время как будто застыло. Было душно. Хотя был октябрь, на улице было необычно жарко. Почему у них тут нет кондиционера? Я чувствовала, что задыхаюсь.

Я уже собиралась встать, когда возле стойки администратора остановился невысокий полный мужчина. С седыми волосами и морщинистым лицом, он вполне мог быть моим дедом. Он совсем не был похож на бездушного сухаря-адвоката. Скорее, он выглядел так, будто сошел с полотна Нормана Роквелла.

– Миссис Донован? – Он перевел взгляд с меня на Рене, не зная, кто из нас кто. Я повернула голову и, слабо улыбаясь, кивнула. – Пойдемте со мной, – сказал он. – Я – мистер Рэндалл.

Прежде чем уйти, я повернулась к Рене – та все еще листала журнал. Она посмотрела на меня.

– Что такое?

– Пойдем.

Она опустила журнал.

– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

– Но ведь ты не за тем приехала сюда со мной, чтобы ждать в вестибюле.

Она пожала плечами и взяла с пола сумочку. Когда мы вошли в дверь, мистер Рэндалл лишь приподнял бровь.

Будь то психотерапевт, юрист, врач или бизнесмен, всех их объединяет одно: их офисы. Эти огромные, внушительные столы. Дипломы в рамочках на стене. Пара книжных полок. Всегда одно и то же.

Офис мистера Рэндалла не стал исключением.

Он протянул руку.

– Дуг.

Я ее пожала.

– Виктория. Это моя подруга Рене.

– Приятно познакомиться с вами обеими. Пожалуйста, присядьте.

Я села напротив него. Рене села на другой стул, чуть в стороне. Лучи солнца пробивались сквозь жалюзи, оставляя на полу четкие линии. Я бы с радостью оказалась снаружи, за много-много миль от этого места. Но я зашла слишком далеко. И должна завершить начатое.

– Чем я могу быть для вас полезен?

– Я хочу развестись, – выпалила я. Я ожидала, что мне тотчас станет лучше, но у этих слов был дурной вкус. Меня чуть не вырвало.

Он кивнул, с совершенно растерянным видом.

– Понятно. Но сначала давайте рассмотрим основные факты.

Я нерешительно кивнула и бросила взгляд на Рене, но она была растеряна не меньше меня.

– Ваше полное имя?

– Виктория Изабель Донован.

– Девичья фамилия?

– Олдридж.

– Дата рождения?

Вопросы продолжились. Я отвечала на каждый, ожидая, что мои нервы успокоятся, но, увы, этого не произошло.

– Как зовут вашего мужа?

– Уэсли Донован.

Мистер Рэндалл оторвался от своего блокнота, снял очки и вздохнул.

– Что ж, это все меняет.

– Это как же? – раздраженно спросила Рене.

Мистер Рэндалл ответил на ее вопрос, хотя и смотрел на меня. Я судорожно вцепилась в стул. Я уже знала, что он сейчас скажет.

– Я знаю вашего мужа, миссис Донован. В зале суда… ему лучше не переходить дорогу.

Рене тихонько фыркнула.

Мистер Рэндалл неловко поерзал на стуле.

– Сколько лет вы женаты?

– Два с половиной года.

– И вы ни разу не обращались за психологический помощью?

– Нет.

– У вас есть общие дети?

– Нет.

– Собственность?

– Да.

– Два десятка вопросов. Не много ли? – выпалила Рене.

В отличие от Рене, я знала, что это часть процесса. Похоже, она уже была в бешенстве.

– Это стандартные вопросы. Я должен получить от вас как можно больше информации.

Рене откинулась на спинку стула и кивнула ему.

Мистер Рэндалл взглянул на меня своими грустными голубыми глазами.

– Если вы подаете прошение о разводе, требуете от супруга возмещения убытков или алименты и так далее, скорее всего, он будет сопротивляться. И сделает все для того, чтобы вы вышли из развода ни с чем.

– Я это знаю.

– Опять же, я не пытаюсь вас отговорить. Просто я считаю своим долгом довести до вашего сведения, к чему вам нужно быть готовой, еще до начала бракоразводного процесса. Все не так легко. В идеальном случае вы подаете иск. По неоспоримым причинам. Вы берете адвоката. Вы улаживаете бумажную сторону дела и подаете документы. Суд выносит решение. Это в большинстве случаев. Но иногда все бывает не так гладко. Случаются скандалы. Вам нужно быть готовой ко всему.

Я кивнула.

Судя по его лицу, он сомневался. Он прочистил горло.

– Каковы основания для развода?

– Я не хочу, чтобы они оспаривались.

У меня был мой дневник и фотоснимки той загадочной женщины, которая могла бы поддержать меня, если бы мне пришлось доказывать мою правоту. Но мне хотелось одного: оставить этот брак и, наконец, уйти.

– Между вами имели место бытовые ссоры?

Я заколебалась, и он набросился на мое молчание как лев.

– Пожалуйста, будьте честны.

Он и Рене уставились на меня, и я поняла: сопротивление бесполезно.

– Да.

– Есть доказательства? Вы когда-нибудь вызывали полицию? Подавали жалобу?

– Доказательства есть, но я не хочу усложнять задачу. Я просто хочу раз и навсегда разорвать с ним отношения.

– Я вас понимаю, – терпеливо ответил мистер Рэндалл. – Но все может пойти не так, как вы планировали.

Я глубоко вздохнула и устремила взгляд в окно. Последовало долгое молчание.

– Вы все еще хотите двигаться дальше? – мягко спросил он.

Я судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза.

– Да.

Мистер Рэндалл удивился моему ответу. Он уронил ручку и встал из-за стола.

– Ну что ж.

Следующий час был занят тяжелым артобстрелом вопросов и заполнением безумного количеством бумажек. Какие документы будут поданы и что от меня потребуется. Когда я встала, чтобы уйти, моя голова шла кругом. Но я преодолела одно препятствие, и на данный момент этого было достаточно.

Когда пришло время уходить, он встал и пожал мне руку. Готова спорить на что угодно, но я увидела в его глазах крупицу уважения.

– И что теперь? – спросила я.

– Что ж, Уэса уведомят о том, что вы подали на развод. Вы не можете лично вручить ему документы. В большинстве случаев это может сделать за вас кто угодно.

– Я это сделаю – вмешалась Рене.

Я бросила взгляд в ее сторону.

– Есть ли другой вариант подачи документов? – спросила я.

– Конечно. Это может быть сделано по почте. Он получит их в почтовом отделении. Но, на мой взгляд, лучший вариант – это персональное вручение, когда документы вручают супругу лично. Это также означает, что суд может иметь личную юрисдикцию над супругом.

Я нерешительно кивнула.

– Давайте поступим таким образом.

– Отлично. Как только ему вручат документы, вы получите уведомление.

– И что будет после этого?

– После этого мы вместе рассмотрим все ваши общие активы или непогашенные долги. Какие вещи из вашего дома вы хотите оставить за собой, а какие – нет. Будет назначена дата суда. Вы предстанете перед судьей. И если все пойдет гладко, то этим все и завершится. Останется бумажная работа.

– А если не пойдет?

Он с хмурым лицом пожал плечами.

– Тогда этот развод может занять годы.

Пока мы шли к машине, меня била дрожь. По дороге домой мы с Рене молчали. Я смотрела в окно, разрываясь между радостью по поводу того, что поступила правильно, и страхом того, что все это закончится полным провалом. Следующие несколько дней я точно проведу в жутком мандраже, ожидая, когда мне скажут, что Уэс получил уведомление.

Это было еще одно препятствие, но и оно было преодолено. Я знала, мне должно полегчать. Частично так оно и было. Помимо того, что я уведомила Уэса, что подаю на развод, само по себе заполнение документов было одним из самых сложных моментов этой ситуации. И таким же болезненным, как я и ожидала.

– Ты молодчина, я горжусь тобой, – подбодрила меня Рене.

Я не ответила.

– Знаю, это звучит мелодраматично, – продолжила она. – Но я говорю это абсолютно серьезно.

Рене вздохнула и похлопала меня по руке. Я продолжала смотреть в окно, глядя на поток машин, чувствуя, как тяжесть ситуации все сильнее давит на мои плечи.

За время нашей совместной жизни я сполна открыла для себя уродливую сторону моего мужа и потому знала: расслабляться рано. Чутье подсказывало мне, что скоро она станет еще уродливее.

34

Ноябрь 2014 года

В туалете «Уолмарта» я сделала тест на беременность.

Подождать десять минут, пока я вернусь домой, чтобы пописать на эту чертову полоску, было бы сродни подвигу. Я должна была выяснить это прямо сейчас.

Дрожащими руками я вытащила тестовый набор из коробки. Сколько раз я делала этот тест, изо всех сил надеясь на положительный результат, но всякий раз меня ждало разочарование.

Теперь же я не знала, чего мне ждать и чему радоваться. Из всех моментов в моей жизни, когда я могла забеременеть, этот был самый худший. И все же мысль о том, что я беременна, что одно из моих заветных желаний может, наконец, осуществиться, перевешивала все доводы против.

Писая на полоску теста, я тупо смотрела на исчирканную рисунками и надписями дверь кабинки. А пока ждала результатов, прочитала, что Бритни шлюха, у Энни и Девина любовь до гроба, а Саванна, Кейли и Люси – лучшие подруги.

Боже мой, и как только меня угораздило делать это здесь? Неужели я действительно хотела узнать эту судьбоносную новость, когда женщина в соседней кабинке выговаривала сыну, чтобы тот не писал на стены?

Краны включались и выключались, кто-то громко кашлял. Мне было все равно; мое внимание было приковано к этой тонкой белой полоске. На упаковке говорилось, что нужно подождать три минуты. Всего три коротких минуты, но для меня они растянулись на целых три года.

Мои ноги подкашивались. Я приказала себе: «Дыши!» Все будет хорошо. Независимо от результата. Главное, не бери в голову. Мои нервы были натянуты как струна. Наконец осмелившись взглянуть на тест, я увидела положительную полоску. Я несколько раз моргнула, ожидая, что горизонтальная линия исчезнет и откроет правду. Но она никуда не делась, осталась прежней.

В отличие от моей жизни.

Забавно, как такая мелочь, как тест на беременность, способен перевернуть вашу жизнь.

Я схватила сумочку и, держа в левой руке тестовую полоску, поспешила из туалета.

Рене ссутулилась над магазинной тележкой, просматривая сообщения на телефоне. Увидев меня, она выпрямилась, ее глаза вспыхнули любопытством.

– Ну что?

Слова застряли у меня в горле. Я лишь кивнула и передала ей полоску. Ее глаза тотчас полезли на лоб. Она посмотрела сначала на меня, потом на тест.

– Ты рада? – осторожно спросила она.

Да, по идее, мне полагалось радоваться. Быть на седьмом небе от счастья, но мне было страшно.

Я судорожно пыталась произвести в уме вычисления. Какая у меня задержка? Я никогда не отслеживала свои месячные. Как и большинство женщин, я полагалась на свое тело, считая, что оно знает лучше меня. Похоже, что уже неделя.

Мне так кажется.

Я взяла тест и снова посмотрела на результат.

– Рада, – ответила я. За этим последовал обмен объятиями и слезами. – Только не говори своему брату.

– А когда ты ему скажешь?

Я сунула тест в сумочку.

– Скоро. Через пару-тройку часов. Но мне нужно время, чтобы все осмыслить.

Прежде чем мы вышли из магазина, я купила еще десяток наборов для тестирования. Как будто первый был недостаточно ясен.

Я думала лишь об одном: как Синклер воспримет это известие. Между нами все было прекрасно, лучше, чем я даже могла мечтать. Чего не сказать про нас с Уэсом. Верный своему слову, он делал все, чтобы отравить мне жизнь. Неделю назад он съехал из дома и вскоре после этого объявил, что хочет выставить дом на продажу.

Я не возражала. Дом заслуживает того, чтобы в нем жила счастливая семья. Но ему этого было мало. Задолженность по кредитке? Расплачивайся сама, ведь это ты потратила эти деньги. Мелочи, порой самые простые, улаживались целую вечность. Часть вещей он потребовал себе: картины, ковер, нашу большую двуспальную кровать. Кресло в гостиной. Ах да, еще телевизор с плоским экраном. Единственное, что не вызвало у меня никаких возражений, – это вещи из его кабинета.

Он цеплялся за все, что попадалось ему в руки. Синклер видел, через какие унижения я была вынуждена пройти. Мое терпение истощалось. Дни тянулись мучительно медленно. Если бы не Синклер, я бы сошла с ума.

Вишенкой на торте стали мои отношения с матерью Уэса. Вернее, наши прежние отношения. Сын нарисовал Ли Донован совершенно иную картину. Она была возмущена, шокирована, обижена и буквально окрысилась на меня за то, что я решила уйти от ее сына. После двух разговоров, в которых она заявила мне, что я-де прикладывала недостаточные усилия и, возможно, проблема во мне, я перестала отвечать на ее звонки.

Я не сомневалась, что к настоящему времени половина Фоллс-Черч знала, что мы с Уэсом разводимся. Более того, у меня были все основания предполагать, что Ли выставила меня в самом невыгодном свете. Я постоянно напоминала себе, что если это и есть самое худшее, то мне крупно повезло. И это работало.

До нынешнего момента.

* * *

Я сидела на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати. Вокруг меня, словно фрагменты пазла, были разбросаны все десять тестов. Жаль, что на самом деле все не так просто! Тогда бы я переставила несколько кусочков, и они тотчас встали бы на свои места и я получила бы ответ.

Я посмотрела на телефон и пролистала список контактов. На дисплее высветились имя и номер Синклера, как будто требуя позвонить ему. Я понятия не имела, как он воспримет эту новость. Еще одна жизнь в наших отношениях – она могла или скрепить их, или оттолкнуть нас друг от друга, Я боялась, что случится последнее. Мне искренне хотелось верить, что он воспримет это известие с радостью, но мой прошлый опыт лишил меня оптимизма. Я привыкла к плохому, а не к хорошему.

Позвонили моя мать и Рене. Я перенаправила оба вызова прямиком на голосовую почту и, пока мне не изменило самообладание, сама набрала номер Синклера.

Он ответил со второго звонка.

– Привет.

– Привет, – сказала я срывающимся голосом.

Он моментально уловил мой страх.

– В чем дело?

Я сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Мой взгляд был прикован к полоске теста. Я знала: как только эти слова будут произнесены, назад их уже не вернуть.

– Я беременна.

Молчание.

Я нахмурилась.

– Ты меня слышишь?

– Да, слышу. – Еще одна пауза. – Погоди, дай мне прийти в себя.

Моя левая нога начала подпрыгивать. У меня никак не получалось успокоиться. Я провела руками по бежевому ковру, говоря себе, что все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Я услышала, как закрылась дверь, и через несколько секунд Синклер сказал:

– Ты уверена?

– Да. Я сделала первый тест в «Уолмарте», а затем сделала еще десять, когда вернулась домой.

– Ты сделала первый тест в «Уолмарте»?

– Мы можем сосредоточиться на чем-то одном? – огрызнулась я.

– Конечно. – Синклер вновь помолчал. – Ты беременна.

Даже в трубку я поняла: он улыбается.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что это – лучшая новость, которую я когда-либо слышал.

Я нервно рассмеялась и машинально опустила руку на талию. Его слова вселили в меня надежду и мужество. Заставили меня поверить, что все будет хорошо.

С улыбкой на лице я взяла с пола один из тестов.

– Я до сих пор не могу в это поверить.

– Я тоже.

В трубке воцарилось молчание. Мы оба погрузились в свои мысли, а затем он сказал:

– Ребенок… ребенок!

Его радость увеличила мою собственную в тысячу раз.

– Спасибо, что так хорошо воспринял эту новость, – сказала я.

– Ты ожидала, что я расстроюсь?

– Да, – честно призналась я.

– Как можно из-за такого расстраиваться, Виктория. Это лучшая из всех новостей. Наша жизнь и вправду начинается.

– Я люблю тебя, – прошептала я.

– И я тебя люблю. Все будет хорошо. Мы справимся с этим.

Я поверила ему. Это было единственное, что у меня осталось.

35

Январь 2015 года

Тысячи снежинок танцевали в воздухе, мягко падая вокруг меня. Я осторожно шла по тропинке, и снег хрустел под моими ногами. Наконец дойдя до крыльца, я глубоко вздохнула и потопала ногами, стряхивая с ботинок снег. Затем прислонилась к двери и начала рыться в сумочке в поисках ключа от дома.

Но дверь открылась сама, и сильные руки затащили меня внутрь. Я оказалась в объятиях Синклера. Я ощупала каждую его мышцу. Меня обволакивал запах его одеколона. Его теплое дыхание ласкало мою шею.

Его губы прижались к моим губам. Напряжение оставило меня, руки безвольно повисли по бокам. Он как будто задался целью выпить меня до дна. Как будто боялся, что я ускользну от него. Каждое жадное движение его губ, каждый вдох, то, как его язык скользил по моему языку, говорили о том, что он пытается сполна насладиться каждым мгновением.

Я зеркально отражала каждое его движение. Мы были в полной гармонии.

Мои пальцы впились в него с новой силой, притягивая еще ближе. Целовать его – этого должно быть достаточно. Быть в его объятиях – должно быть достаточно. Но только не для меня. Я не знала, смогу ли я когда-нибудь сказать, что я сыта его ласками.

Я обняла его еще сильнее, и он буквально впился в мои губы. Его руки заскользили вверх по моему телу, по ребрам, мимо лифчика, и, наконец, остановились на моей шее. Внезапно Синклер отстранился.

– Привет. – Его голос был бархатистым и чувственным. Он тянул меня, притягивал ближе, как будто на моей шее была невидимая петля.

– Я хочу тебя, – сказала я, не размыкая наших губ.

Он замешкался всего на секунду. Его лоб упирался в мой. Никто из нас не сдвинулся с места. Мое дыхание участилось. Я забыла, что может сделать с нами желание. Внутри меня как будто пылал огонь. Пламя лизало мне кожу, и та покалывала, как будто по ней пробегал ток.

Он усмехнулся, и этот звук царапнул мою кожу. Это подстегнуло меня. Мое тело била мелкая дрожь.

– Соскучилась по мне? – спросил он.

– Да.

Коридор за моей спиной вел в его спальню, но до нее было слишком далеко. Думаю, Синклер был того же мнения, потому что повел нас к дивану, сел первым и потянул меня за собой. Я верхом уселась ему на колени.

Он был подо мной. Этот сильный мужчина был подо мной и принадлежал мне. При этой мысли у меня по спине пробежали мурашки. Я с трудом могла это терпеть.

Я попыталась быстро справиться с его одеждой, но мои руки дрожали, пальцы меня не слушались.

Синклер потянулся и выключил лампу. Нас мгновенно окутала темнота. Я тотчас почувствовала себя увереннее, полагаясь исключительно на прикосновения и слова. Эти две вещи заставляют вас работать усерднее, но конечный результат, то, как оживает ваше тело, того стоит.

Мое пальто упало на пол, за ним быстро последовала остальная моя одежда. Я сбросила туфли. Они с громким стуком упали на пол.

Его руки обвились вокруг моих бедер. Мои ладони скользнули по его плечам и спине. Я запомнила каждый мускул, ощущение его теплой гладкой кожи. Я поцеловала его в шею и легонько укусила.

– Помедленнее, – хрипло прошептал он мне на ухо.

– Я пытаюсь, – прошептала я.

И я не лгала. Увы, мое тело не отвечало на мою мольбу, взяв контроль полностью на себя, пока не осталось ничего, кроме безумных прикосновений и поцелуев. По идее, это должно быть опасно, но нет, это лишь пьянило. В этом отключении разума был свой смысл. Тело лучше знало, что ему нужно.

Синклер приподнял бедра, чтобы я стянула с него брюки. С легким, как шепот, прикосновением мои пальцы скользнули по его телу, изучая мускул за мускулом. Когда они добрались до его «боксеров», он застонал. Я взглянула на него из-под ресниц и улыбнулась. Мои пальцы зацепились за резинку. Он резко втянул в себя воздух. Я была так близка к тому, где мне хотелось быть! Достаточно опустить руку всего на пару дюймов вниз и обхватить его. Я сопротивлялась желанию.

Я чувствовала на себе его взгляд. Он буквально прожигал меня глазами, отчего я поежилась прямо у него на коленях.

– Не надо, – прохрипел он. Его руки крепко сжимали меня, словно я была его собственностью. Он резко выдохнул. – Не торопись. Мне от этого ничуть не легче.

– А когда между нами что-то было легко? – прошептала я.

Пробежав пальцами по моим волосам, он взял мое лицо в свои ладони.

– Пусть это продлится как можно дольше. – Он опустил руки, и те скользнули по моей шее. Его прикосновение было легким, как перышко, нежно скользящим по моему телу. – Я хочу этого так же сильно, как и ты, – прохрипел он.

Его руки скользнули мне за спину и уверенным движением расстегнули бюстгальтер. Две тонкие бретельки, которые удерживали его, соскользнули по моим рукам. Чашечки были низкими, почти обнажали грудь. При этой мысли я машинально выгнула спину. Бюстгальтер упал между нами. За ним быстро последовали трусы.

Синклер наклонил голову и поцеловал кожу над моим пупком. Я довольно улыбнулась. Он же продолжил двигаться все выше и выше, пока не достиг желобка между моими грудями.

– Обожаю твои веснушки, – прошептал он, уткнувшись носом мне в грудь.

– Правда? – прошептала я в ответ.

Когда он кивнул, его губы коснулись моей кожи, и я едва не застонала.

Я не могла дышать. Не могла даже пошевелиться; его прикосновения воспламеняли меня, изнутри и снаружи.

Он знал мое тело как свои пять пальцев. Он взял мою грудь в ладони. Она идеально легла в его руки, как будто я была создана для него. Наверно, так и было. Кто знает, возможно, у каждого в этом мире есть кто-то, кто идеально подходит ему, как фрагмент пазла, вставленный на свое место.

Его губы обвились вокруг моего соска. Когда же его язык коснулся самого его кончика, я застонала. Он несколько мгновений ласкал его, затем переключился на второй. Каждая секунда была одновременно и пыткой, и небесным блаженством – лучшей прелюдией к тому, что последует дальше.

Наши тела соприкоснулись, и я мгновенно промокла. Синклер хотел растянуть эту прелюдию как можно дольше. Но только не я.

– Давай, – прошептала я. – Сейчас.

Я наклонилась и поцеловала его со всей страстью и похотью, какие у меня были. Руки Синклера обвились вокруг моей талии. Он сел, и я плотно прижалась к нему всем телом. Кончик его члена терся о самую чувствительную мою часть. Я простонала и прижалась к нему еще крепче. Он поймал мои бедра. Это была настоящая пытка.

– Я не готов, – почти прохрипел он.

– А я готова.

Синклер усмехнулся.

Он не принуждал.

Он не делал больно.

Не доминировал.

Он позволил мне взять инициативу, отлично зная: всего одно его прикосновение, и я его. Он приподнял меня и поставил на колени лицом к себе. Это была единственная пауза, когда было слышно наше надрывное дыхание.

В следующий миг он вошел в меня – уверенно и мощно.

Вошел на полную глубину, на какую только мог. Я не чувствовала ничего, кроме его пульсации внутри меня. Мое тело было у него в плену. Он что-то прорычал мне в ухо, и у меня по коже пробежали тысячи мурашек. Он знал, как двигаться. Как работать бедрами. Когда ускорить темп, когда замедлить.

Каждый поворот, каждый подъем моего тела приносили все больше удовольствия. Подо мной Синклер едва контролировал нас обоих. Я же упивалась его наготой. Он был полностью мой. Мои руки скользнули по его животу. Его мускулы мгновенно напряглись в ответ. Я улыбнулась, с восхищением наблюдая, как бедра Синклера ритмично устремляются навстречу мне.

– Помогай мне, Виктория, – прошептал он сквозь стиснутые зубы.

Секс с ним был сродни его поцелуям. Чем быстрее он двигался, тем быстрее я теряла рассудок. Вскоре я не могла думать ни о чем другом.

Моя голова была запрокинута. Глаза закрыты. Каждый мускул в моем теле натянут, как струна. Я вцепилась в спинку дивана, и наши с Синклером тела двигались в унисон.

– Я люблю тебя, – еле слышно прошептала я.

Это была та любовь, в которой я могла широко раскинуть руки и не почувствовать себя стесненной. Я могла дышать полной грудью, и воздух никогда не будет затхлым.

Я могла жить в этой любви.

Затем я разжала руки и закричала так громко, что у меня заболело горло.

Лоб Синклера уперся мне в грудь, а сам он в последний раз мощно и глубоко вошел в меня. Из его горла вырвался стон. Честное слово, я никогда не думала, что так приятно смотреть, как мужчина теряет контроль над собой, и знать, что это ты довела его до исступления.

С шумом втянув в себя воздух, Синклер открыл один глаз и улыбнулся мне. По нашим телам, смешиваясь, ручьями стекал пот, создавая общий запах, который знали только мы одни.

Несколько секунд мы оба жадно хватали ртами воздух, пытаясь отдышаться, после чего он сказал мне, что я единственная женщина, которая смогла поставить его на колени. Для меня же все было наоборот.

Синклер как будто выжег на мне свое клеймо.

Теперь я была его собственностью.

Как будто прочитав мои мысли, Синклер поднял голову и, посмотрев мне прямо в глаза, взял мое лицо в свои большие, мозолистые ладони.

– Ради тебя я готов на что угодно, – сказал он.

И я ему поверила.

* * *

Позже, когда мы приняли душ, переоделись и легли в постель, мы с Синклером перебрали детские имена. Я была лишь на четвертом месяце. Было еще слишком рано говорить, кого я носила под сердцем, но я была почти уверена, что это девочка. Я чувствовала это нутром. Синклер же был уверен, что это мальчик. Телевизор был включен, и на наших лицах плясали отблески экрана. Когда мы были вместе, время не существовало. Оно было за дверью, ожидая той минуты, когда сможет снова наброситься на нас. Но здесь мы были от него свободны – равно как и от всего остального, что преследовало нас в нашей реальной жизни.

Эти моменты – единственное, что не давало мне сойти с ума. Развод продвигался черепашьими темпами, настолько медленно, что иногда я была готова сбежать с Синклером далеко-далеко и начать жизнь в новом месте. Я была уверена, что так будет проще.

Я перевернула страницу книги и просмотрела имена девочек на букву Э.

– Мне нравится Эвелин, – сказала я. Синклер вопросительно поднял бровь. – Тебе не нравится?

– Я должен подумать.

Я погладила живот.

– Мы могли бы называть ее Эви.

– Ты могла бы, – согласился Синклер и перекатился на спину. Закинув руки за голову, он задумчиво посмотрел в потолок.

Последние несколько дней мы перебирали имена, то и дело подбрасывая друг другу варианты, как будто это была игра. Но я ни на чем так и не остановилась. Ни одно имя меня пока не зацепило. Я решила, что пойму, как только услышу правильное имя. Тогда все моментально встанет на свои места.

Я вновь погрузилась в изучение списка имен, как вдруг из ниоткуда Синклер крикнул:

– Эвелин Монтгомери!

Моя книжка взлетела в воздух, а я сама чуть не упала с кровати.

– Что это было?

– Я проверял имя на вкус.

– Для чего?

– В какой-то момент нам придется выкрикнуть имя нашего ребенка. И мы должны найти то, которое легко кричится.

Я моргнула и уставилась на него, как будто у него выросло три головы.

– Попробуй сама, – посоветовал он.

– Ты шутишь.

– Совершенно серьезно. Попытайся.

Я легла и уставилась в потолок. Я сделала вид, будто не замечаю Синклера, однако чувствовала на себе его взгляд.

– Перестань улыбаться, – сказала я. – Из-за тебя я чувствую себя дурой.

Он закрыл рукой глаза.

– Хорошо. Я не буду смотреть на тебя.

Я улыбнулась, глубоко вздохнула и выкрикнула ее имя.

Синклер опустил руки и, выгнув бровь, посмотрел на меня так, как будто спрашивал: ну как? Что ты думаешь?

– Мне это нравится. Подходит идеально. Но мы никогда не будем на нее кричать.

– Что-то подсказывает мне, что до нас миллионы родителей заявляли то же самое, – сказал Синклер. – Почему ты так уверена, что будет девочка? – спросил он спустя мгновение.

– Мне так кажется. Она так сильно пинает меня. Как женщина, которая хочет заявить о себе.

– Но если будет мальчик…

– Не будет.

– Ублажи меня на секунду, Вик. Если это мальчик, какие имена тебе нравятся?

Синклер отказывался знать пол ребенка. Сказал, что предпочитает сюрприз. Я же очень хотела знать. Я должна была знать. Во время последнего сеанса УЗИ врач сказала, что невозможно четко разглядеть, мальчик это или девочка, но она предсказала девочку.

– Ну, так как? – не унимался Синклер.

Я села и закрыла книжку с именами.

– Мне нравится Питер.

– Питер?

Я кивнула.

– Пожалуйста, не выкрикивай это имя.

– Ладно, на сегодня хватит выкрикиваний. Сделаем это в другой раз.

– Хорошо. – Я обвела пальцами буквы на обложке. – Так… тебе нравится Питер?

Синклер пару секунд молчал.

– Да. Оно подходит. – Он протянул руку и, притянув к себе, легонько укусил меня за палец. От неожиданности я даже слегка вздрогнула. – Я тебя люблю. Твое имя написано в моем сердце… ты это знаешь? – спросил он, уткнувшись мне в волосы.

– Правда?

Он кивнул.

Я протянула руку и начертила на его груди букву V. Синклер даже не шелохнулся, сжимая в своих ладонях мое лицо. Я медленно, буква за буквой, написала свое имя. Я видела его, как если бы оно было написано чернилами. Оно было идеально и никогда не смотрелось лучше. Я наклонилась и запечатала его поцелуем. Веки Синклера были опущены.

– Иногда ты меня пугаешь, – сказал он.

– Это почему же?

– Слишком много власти. Ты опасная женщина.

– Во мне нет ни грамма опасного.

– Кто бы говорил. Ты влюбила меня в себя. Вся власть в твоих руках.

– Я люблю тебя, – прошептала я.

Я не лгала. Так оно и было.

Я поцеловала его. Нет, не нежно, а так жадно и глубоко, как будто хотела передать ему часть себя. Миллионы ударов сердца в этом мире, и я знала: кто-то слышит мои. Я знала, что я услышана.

Наконец, я обрела любовь, в которой не было боли, и ничто в этом мире не могло бы отнять ее у меня.

Я прильнула к нему, прижала голову к его груди, слушая ритмичное биение его сердца. В эти тихие моменты я ощущала внутренний покой, но порой мною владел страх. Страх, что мы встретились в самый неожиданный, самый неподходящий момент. Кто знает, вдруг на нас с самого начала лежало проклятье, а мы даже не подозревали об этом.

Я отказывалась представить себе жизнь без Синклера.

– Как ты думаешь, мы переживем это? – спросила я.

– Конечно, переживем. – Он погладил мою руку. – Никогда – слышишь – никогда не сомневайся в нас.

Но как объяснить Синклеру, что я боялась не его? Я боялась того, на что был способен Уэс.

Через несколько минут Синклер выключил телевизор и свет. Мы легли в постель. Я уже почти уснула, когда Синклер прошептал мне на ухо:

– Если ты вдруг когда-нибудь усомнишься в нас, тебе достаточно прижать ладонь к груди и почувствовать свое сердце. Пока оно бьется, моя любовь к тебе жива.

Я приложила ладонь к сердцу. Синклер положил сверху свою руку.

– Бьется? – спросил он.

– Бьется, – прошептала я в ответ.

36

Март 2015 года

– По сравнению с этими дамами я чувствую себя сущим слоном, – пробормотала я матери.

Мы с ней приехали на женский обед, вернее, на ежегодный бранч в соседнем загородном клубе. Все эти застольные посиделки устраивались под предлогом сбора денег для многочисленных благотворительных организаций, но на самом деле самые богатые женщины в Фоллс-Черч просто собирались вместе, чтобы посплетничать.

Но даже так я отправилась туда по одной-единственной причине, и причиной этой была моя мать. Я посещала это мероприятие почти каждый год, начиная с шестнадцати лет. Пока все вокруг потягивали шампанское, я сидела рядом с ней и пила воду. Время от времени подруга моей матери делала мне комплимент, а моя мать сидела и сияла.

Но в этом году все было иначе. Подойдя к нашему столику, я увидела, как взгляды присутствующих уперлись в мой живот, скользнули к моему лицу, а затем снова вниз. После чего дамы спешили отвернуться и возобновить оживленную беседу с соседями по столу.

Меня заклеймили как ужасную жену замечательного мужа. В их глазах я была шлюхой. Этакой современной Эстер Принн. Дайте этим дамам несколько минут, и я не сомневаюсь, что они пришили бы мне на платье алую букву «А»[1].

– Меня здесь не должно быть, – сказала я одним только уголком рта.

Высоко держа голову, мать улыбалась направо и налево.

– Ты останешься. Пусть говорят.

Нас проводили к нашему столику, накрытому красивой бледно-розовой скатертью. Посередине в стеклянной вазе стоял потрясающий букет цветов. Хрустальные бокалы для шампанского сверкали и искрились. И на каждой тарелке была карточка с именем гостьи. Найдя карточку с моим, я с глубоким вздохом опустилась на стул и погладила ладонью живот. Казалось, еще недавно я была беременна без видимых признаков, а потом вдруг – бац! – на всеобщем обозрении.

Такое впечатление, что ребенок использовал мой мочевой пузырь в качестве резиновой игрушки. И если это всего через шесть месяцев, то что будет в самом конце беременности? Тем не менее в глубине души я знала, что буду скучать по этим моментам. Настырный голос в моей голове твердил, что каждый толчок крошечной пятки – это вверх счастья. Каждый мышечный спазм. Каждый побег в туалет. Потому что они неповторимы.

И их нужно прочувствовать сполна.

Через два столика слева от меня сидела мать Уэса. Каждые несколько секунд я чувствовала на себе ее взгляд. Но сама ни разу на нее не взглянула. Неудивительно, что наши отношения быстро испортились. Чью бы сторону она заняла, пока тянулся бракоразводный процесс: бывшей невестки или ее идеального сына?

Ясное дело, что не мою.

Но шокировало другое – то, как быстро она распространила слух. Она не жила в Фоллс-Черч, но это явно не имело значения. Она как будто была одержима, рассказывая эту историю на свой лад, чтобы у ее драгоценного сына над головой всегда оставался сияющий нимб. Окружающие, словно стервятники, с жадностью налетали на ее рассказы, что в очередной раз доказывало: ничто так не объединяет женскую компанию, как хорошая сплетня.

Моя мать не одобряла моего решения развестись. Она снова и снова пеняла мне, что я должна постараться все уладить. Но пусть хоть кто-то вне нашей семьи попробует плохо отзываться о ее дочери! Пусть пеняет на себя. Она рассказывала свою версию любому, кто был готов ее выслушать, и всегда заканчивала разговор твердым заявлением:

– Не следует верить всему, что слышишь.

В результате большинство женщин стояли там, красные, как вареный рак, и сконфуженно что-то лепетали в свое оправдание.

Нет, мы с матерью, вероятно, никогда не сойдемся во взглядах по большинству вещей, но если я могла рассчитывать на ее уважение, то, наверно, это оно и было. И с готовностью его приняла.

На подиум, чтобы произнести речь, вышла ухоженная блондинка. Все вежливо захлопали. Она начала свою речь, но я тотчас же отключилась. Попивая воду, я оглядела зал. Там не было никого, с кем мне бы хотелось поговорить. Абсолютно бездарно потраченный день. Я могла бы уйти прямо сейчас, и никто этого не заметил бы.

Через несколько минут речь закончилась. Я автоматически похлопала вместе со всеми. Сразу после этого был подан ланч – небольшие порции сезонного салата, жареный лосось и спаржа.

Дамы вокруг меня медленными, изящными движениями резали лосось. Я же едва сдержалась, чтобы не проглотить мою порцию за один раз. В считаные минуты съев все, я отодвинула тарелку.

Насытившись, я лениво обвела взглядом обеденный зал. Все, как и прежде, все как всегда.

В дверном проеме промелькнуло красное пятно. Я выпрямилась на стуле и вытянула шею. И тогда я увидела ее. Наши взгляды встретились. Она испуганно посмотрела на меня и ушла.

Я вздрогнула, и мои колени стукнулись о стол. Моя мать что-то сказала, но я пропустила ее слова мимо ушей.

Мое сердце забилось быстрее.

Этого не может быть.

Я вскочила со стула.

– Виктория, – сказала мать. – Что ты?..

– Я сейчас вернусь, – рассеянно ответила я.

Так быстро, как только могла, я направилась в дальний конец комнаты, не отрывая глаз от брюнетки. Один раз она оглянулась через плечо и, увидев, что я иду за ней, в ужасе вытаращила глаза и ускорила шаг.

Я столкнулась с какой-то с женщиной, а затем с официантом, который нес поднос с шампанским, но постаралась не упустить ее из виду.

Из обеденного зала я уже почти выбежала трусцой.

– Эй! – крикнула я вслед ее удаляющейся фигуре. – Эй, подожди!

Она бросилась через вестибюль и резко свернула направо в сторону туалетов. Люди оборачивались и удивленно смотрели на нас обеих. Мне было все равно. Я должна была поговорить с ней. Прежде чем она выскользнула за дверь, я схватила ее за руку.

Она остановилась как вкопанная, медленно повернулась и посмотрела мне в глаза. Это была она: женщина с фотографий.

Из моих легких мгновенно вышел весь воздух.

Я не могла пошевелиться.

Я не могла думать.

Я не могла дышать.

Сейчас, когда я увидела ее во плоти, наше сходство поразило меня еще больше. Те же темные волосы, ниспадающие на плечи. Те же ярко-синие глаза, как у меня.

– Кто ты? – прошептала я.

Женщина вздрогнула и повозилась с ремешком сумочки.

– Мелани. – Она подняла на меня глаза и поморщилась, как будто звук ее имени причинил ей физическую боль, а затем медленно кивнула. – А ты – Виктория.

Я кивнула и рассеянно погладила себя по животу. Мелани буквально пожирала меня глазами.

– Я давно хотела с тобой познакомиться, – призналась я.

– Откуда ты меня знаешь? – прошептала она.

Мне меньше всего хотелось упоминать те злополучные фотографии, но что мне еще оставалось?

– Твои фотоснимки… их кто-то прислал мне.

Она тотчас побледнела и даже не пыталась скрыть свою вину. В другое время и в другом месте я, не задумываясь, дала бы выход моему гневу, высказав ей все, что думаю по этому поводу. Но в тот момент меня охватила страшная печаль: сердце нам обеим разбил один и тот же человек.

– Почему ты пришла сюда?

Похоже, мой спокойный тон и слова сразили ее наповал.

– Я хотела извиниться перед тобой. – Она нервно сглотнула и сморгнула слезы. – Сначала я не знала, что он женат.

– И давно вы с ним знакомы?

Мелани выглядела слегка растерянной, как будто не знала, то ли сказать мне правду, то ли солгать.

– Почти год.

Одно дело признать, что ваш брак распался и что любовь уже давно выпорхнула в окно, и совсем другое – услышать такое.

– Но вот уже несколько месяцев, как я ушла от него! – поспешила добавить она.

– Это уже не имеет значения. Мы с Уэсом разошлись. – Она посмотрела на меня большими глазами, полными вины. – Не из-за тебя… хотя это определенно сыграло свою роль.

– Извини. – Ее глаза наполнились слезами.

У меня не было ненависти к Мелани. Я не воспринимала ее как разлучницу или злодейку. У меня и в мыслях не было заклеймить ее такими словами. Кто знал, что ей наговорил Уэс? А он явно наговорил много, потому что она выглядела еще более подавленной, чем я.

– Где ты с ним познакомилась?

На несколько секунд воцарилось молчание. Я уже было решила, что она проигнорирует мой вопрос, но, наконец, она заговорила.

– В двух словах не ответишь. – Ее голос звучал еле слышно. Я даже наклонилась к ней ближе, чтобы разобрать слова. – Я встретила его на улице. Мы столкнулись с ним на улице, и я, можно сказать, потеряла голову. – Она горько улыбнулась. – Он всегда был полон уверенности в себе. Я любила это его качество.

Это признание выбило из меня воздух. По идее, мне не должно быть больно, но почему-то было. Я кивнула. Я слишком хорошо ее понимала.

– Он сказал, что любит меня, – сказала она, тупо глядя в пол. – И я ему поверила.

– Я тоже ему верила.

Возможно, какая-то часть моего сердца все еще кровоточила от измены Уэса, но я видела, что для Мелани это все еще свежая рана. Она по-прежнему любила его.

– Это его ребенок? – спросила она.

Я поспешила прикрыть рукой живот.

– Нет, – быстро ответила я. – Не его.

– Понятно. – Она как будто вздохнула с облегчением.

– Ты собираешься вернуться к нему?

Она переминалась с ноги на ногу.

– Нет. Точно нет. – Ее слова прозвучали неуверенно, как будто у них подкашивались ноги и они вот-вот упадут.

– Он делал тебе больно? – прямо спросил я.

– Н-н-нет, – заикаясь, пролепетала она.

Ее ответ говорил сам за себя.

– Тебе лучше уйти от него, – настойчиво сказала я. – Он страшный человек.

– Что ты имеешь в виду?

– Он убьет тебя вот здесь. – Я мягко постучала по ее груди, там, где билось ее сердце. Она вздрогнула. – А потом, когда от тебя ничего не останется, он задушит тебя, и твой последний вздох будет принадлежать ему.

Где-то в коридоре раздался смех. От неожиданности Мелани буквально выпрыгнула из кожи. Она испуганно оглянулась и отпрянула от меня.

– Мне надо идти, – прошептала она.

Я так крепко схватила Мелани за руку, что она поморщилась. Мне было о чем ее спросить. Я не дам ей уйти – я была слишком близка к тому, чтобы распутать прошлое Уэса. Мелани вытащила связку ключей, и я увидела, что у нее дрожат руки. Прежде чем повернуться и уйти, она бросила на меня последний взгляд.

– Извини. – У нее перехватило горло. – Честное слово, извини.

Мелани сначала медленно попятилась от меня, а затем едва ли не бегом бросилась по коридору. Я пошла за ней, ничего не говоря, но не давая ей скрыться из виду.

Я проводила ее взглядом. Выйдя из вестибюля, она отмахнулась от швейцара и поспешила к старой «Королле». Она вырулила со стоянки, как будто за ней по пятам гнался сам дьявол. И даже ни разу не оглянулась на парадный вход, чтобы проверить, смотрю я, как она уезжает, или нет. Думаю, она знала, что я стояла там.

37

Ноябрь 2015 года

После ужина я медленно бреду в свою комнату.

Момент, когда я сообщила Синклеру, что беременна, ярко запечатлелся в моей памяти. Мы были так счастливы. Полны стольких надежд. Я смотрю на свою дочь. Эвелин была его ребенком. Все это время она была его ребенком. Тогда почему Синклер не был рад ее видеть? Почему не попросил подержать ее? Почему не приласкал?

Приблизившись на два шага к своему прошлому, я была вынуждена сделать двадцать шагов назад. Сколько раз я напоминала себе, что, прежде чем я достигну чего-то хорошего, мне придется пройти через что-то плохое, что в конце туннеля есть свет, главное, как следует присмотреться.

Увы, я больше не вижу этот свет и боюсь, что никогда не увижу.

С меня довольно воспоминаний. Я по горло сыта Фэйрфаксом.

Но все мои мысли со скрежетом тормозят в тот момент, как только я сворачиваю за угол. Я в нескольких шагах от своей комнаты, но знаю: что-то не так. Медсестер, которые обычно толпятся у сестринского поста, нет. Несколько пациентов стоят возле своих палат. Некоторые – небольшим кругом. Тем не менее взгляды всех устремлены в мою сторону. Новая девушка отворачивается, и, когда я смотрю на нее, она начинает хихикать.

Не обращая на нее внимания и на предупреждающие звоночки в моей голове, я спешу в свою комнату. Дверь открыта. Медсестры тихо переговариваются между собой. Увидев меня, они отступают в сторону, и я вижу Элис.

Она зловеще улыбается и протягивает мне горсть таблеток.

– Что ж, а вот это интересно. – Она подходит ближе. Я выхожу в коридор. Однако этого недостаточно. Стены как будто надвигаются на меня, уменьшая мои шансы сбежать из этого места. – Это как минимум шесть, а то и семь недель приема таблеток.

Нет смысла отрицать, что они мои. Я серьезно смотрю на нее, готовясь к тому, что она скажет дальше.

Остальные медсестры выходят за дверь. В том числе Кейт. Она не осмеливается посмотреть мне в глаза. Предательница.

– Подобные вещи не должны оставаться безнаказанными.

– Моего доктора нет. Вы ничего не можете сделать, – говорю я.

– Возможно, ее здесь нет, но нарушение правил не может остаться безнаказанным, – с апломбом заявляет Элис. Волосы на моем затылке встают дыбом.

– Вы ничего не можете мне сделать, – повторяю я.

Элис качает головой и улыбается. Ее улыбка не предвещает ничего доброго.

– Согласна, не могу. Но дежурный врач может. – Она протягивает руки. – Дай мне ребенка, Виктория.

Я инстинктивно прижимаю Эвелин к себе.

– Нет.

– Отдай ее мне.

– Нет.

Элис хватает Эвелин за живот и дергает. Я не выпускаю дочь и шлепаю Элис по рукам. Но ее хватка сильнее моей. Она вырывает у меня Эвелин и прижимает ее к груди, как будто это ее ребенок, а не мой. Малышка тотчас же просыпается и громко плачет от страха. Элис улыбается.

Я больше не в силах сдерживаться. Я – сила, с которой нужно считаться. Я не могу успокоиться, даже если попытаюсь. Я бросаюсь на Элис. На сей раз она выглядит напуганной. Отлично.

Даже она должна знать: нельзя отнимать ребенка у матери. Это все равно что тыкать палкой в спящего медведя. Последствия вам вряд ли понравятся.

Я слышу вокруг себя громкие голоса. Кто-то хватает меня за талию, пытаясь оттащить прочь. Я вытягиваю руки и цепляюсь за воздух. Элис не выпускает из рук мою дочь.

Мою дочь.

Не знаю, испытывала ли я раньше столько ярости. Она пугает даже меня.

– Верни мне ее! – истошно кричу я.

Еще больше пациентов начинают выходить из своих комнат. Мне наплевать. Я продолжаю орать на Элис, крою ее самыми отборными ругательствами. Ее самодовольная ухмылка слегка меркнет. Что ж, спасибо и на этом.

Чья-то рука зажимает мне рот. Я впиваюсь в нее зубами. Кто-то вскрикивает, и рука исчезает. Затем меня тащат по коридору. Я сопротивляюсь. Я извиваюсь, брыкаюсь, размахиваю руками.

Элис следует за мной по пятам, как будто это похоронная процессия и она готовится предать меня земле.

– Ты не можешь забрать ее у меня! – повторяю я. – Не имеешь права!

Но, даже произнося эти слова, я сомневаюсь. Сейчас девять часов. Доктора Кэллоуэй на работе уже нет. Она не может мне помочь. Сворачиваем за угол. Палат пациентов становится все меньше. Мне уже доводилось бывать в этом коридоре и раньше. Это та часть Фэйрфакса, где вы вряд ли хотели бы оказаться. В самом конце коридора – белая комната.

К нам подбегает дежурный врач. Он так молод, что напоминает мне Дуги Хаузера. Он понятия не имеет, кто я и какова моя ситуация. Ничто из этого не работает в мою пользу. Но он, похоже, напуган мной, его взгляд мечется от Элис к Кейт и обратно.

Я тотчас хватаюсь за свой шанс.

– Не позволяйте им забирать мою дочь, – умоляю я. – Пожалуйста, разрешите мне вернуться в мою комнату. Пожалуйста.

Молодой доктор явно в шоке.

– Она уже несколько недель прячет таблетки в стене, – говорит ему Элис.

– Заткнись! Заткнись! Это не твое дело! – рявкаю я.

Дуги открывает дверь в белую комнату. Мне еще ни разу не было так страшно. Страх такой мощный, что я готова пополам согнуться от боли.

Я делаю последнюю попытку уломать его.

– Не надо. Прошу вас, не надо. – Мой голос понижается до шепота, и даже для моих собственных ушей звучит, как голос ребенка, умоляющего своих родителей не ставить его в угол. – Пожалуйста, не делайте этого.

Но Элис подначивает его, говорит, что я вышла из-под контроля. С виноватым видом посмотрев на меня, он втыкает мне в вену иглу.

Лекарство действует не сразу. Но все равно довольно быстро. Мое тело как будто становится невесомым. Я знаю, что должна пошевелить ногами и оказать сопротивление, но не могу.

Я чувствую себя легкой, как перышко. В моем воображении я вижу себя парящей в небе. Я медленно опускаюсь к земле. Воздух танцует на моей коже. Я смотрю на белый потолок. Я улыбаюсь и закрываю глаза.

Последнее, что я слышу:

– Фэйрфакс – не место для ребенка…

38

Я хороший человек.

Я знаю.

Мне здесь не место.

Сколько времени прошло: несколько минут? Часов? Дней? Я не знаю. И это самое страшное. В комнате, где нет никаких звуков, время стоит на месте. Дыхание становится прерывистым, а сознание – мерзким, злым существом. Оно исходит внутри вас гноем, ожидая удобный момент, чтобы обратить ваши слова на вас и посмотреть, как вы страдаете.

В белой комнате вы становитесь своим злейшим врагом.

Очнувшись, я растерянно смотрю на свое тело. Мой спортивный костюм куда-то пропал, теперь на мне больничная пижама. На моем правом запястье синий браслет. И зеленый. Я не знаю, что они означают и почему они вообще на моей руке. На обоих написано следующее:

ДОНОВАН, ВИКТОРИЯ

5-19-2015

# 5213627

Для этого нет причин. Зачем их на меня надели?

Я знаю свое имя.

Это курам на смех.

Но, возможно, это сделано специально.

Возможно, они знают, что у меня едет крыша и я забуду свое имя. Возможно, они так мне помогают.

А может, и нет.

Может, они задумали какую-то подлянку. Например, решили дать мне такой сильный наркотик, что моя память будет стерта, и я не буду знать, кто я, что я делала и кого любила.

А может, они просто хотят лишить меня рассудка. При этой мысли я начинаю колотить в дверь и кричать, чтобы меня выпустили. Теперь у меня болят руки. Наверняка будут синяки. Горло саднит от крика.

Все четыре стены в белых квадратах. Я пересчитала их несколько раз. Число никогда не бывает прежним. Потолок белый, полы тоже белые. Здесь нет никакой мебели. Просто одеяло в углу и маленькая плоская подушка. Эти две вещи смотрятся здесь инородными телами, как будто кто-то в самую последнюю минуту решил придать белой комнате немного «уюта».

Я сижу в углу комнаты, спиной к стене, как можно дальше от двери. Я знаю, что я здесь одна, но я чувствую на себе взгляд, отслеживающий каждое мое движение.

Никто не заглядывает сюда, чтобы проверить, что со мной и как. Неужели они решили оставить меня здесь гнить вечно? Я хочу сказать нет, но меня уже терзают сомнения.

Я слышу детский плач, правда, очень слабый. Мой пульс стремительно учащается. Я мысленным взором вижу Эвелин, лежащую в своей колыбельке. Она напугана, а меня нет рядом, чтобы ее утешить. При этой мысли меня тошнит. Будь она здесь прямо сейчас, я бы протянула руку и посчитала удары ее сердца. И тогда бы я узнала, что я жива. Я бы знала, что у меня есть шанс выйти отсюда живой.

Плохая мать… плохая мать… плохая мать…

Я не знаю, что делает мой мозг… вспоминает темные моменты из прошлого. Как бы я ни старалась не обращать внимание на эти слова, у меня это не получается, потому что их подкрепляют события настоящего. Я плохая мать. Я допустила, что у меня забрали моего ребенка. Я недостаточно боролась с медсестрами и врачами.

Я многого чего не сделала.

Меня так сильно трясет, что у меня стучат зубы.

Казалось бы, ничто не может сравниться с безумием и страхом, душащим меня, но низкий недобрый голос в моей голове говорит мне, что я ошибаюсь.

– Почему ты не можешь просто выслушать меня? – кричу я и смотрю в глаза Уэсу. Он стоит справа от меня, и его колени касаются моей руки. Я хочу дернуться, но я в ловушке.

Он убирает волосы с моего лица и заправляет их мне за ухо.

– Я же сказал тебе оставить все это в покое, не так ли? Все это время я пытался уберечь тебя.

Я подтягиваю ноги к груди и упираюсь лбом в колени. Его здесь нет… его нет… его нет.

Все это только у меня в голове. Вот что происходит, когда страх берет верх.

Но он здесь. И все в нем настоящее.

– Они забрали ее, – шепчу я. – Они отняли у меня мою дочь.

– Сама виновата. – Голос Уэса, еще мгновение назад полный участия и нежности, становится жестоким, угрожающим. – Я планировал для нас такую прекрасную жизнь. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли?

Может, если закрыть глаза, если заговорить с ним, он просто исчезнет?

– Закрой глаза и сосчитай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется, – повторяю я.

– Прекрати! – рычит он.

Я не прекращаю. Более того, мой голос звучит громче с каждым словом.

– Скоро все закончится, еще до того, как начнется…

– Прекрати!

Он хватает меня за руки. Он трясет меня, кричит, чтобы я заткнулась.

Закрой глаза и сосчитай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется. Закрой глаза и сосчитай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется.

Закрой глаза и сосчитай до десяти. Скоро все закончится, еще до того, как начнется. Закрой глаза…

39

Дверь со скрипом медленно открывается.

Я даже не пытаюсь поднять голову и вслепую шлепаю по стене снова и снова. Звук моих шлепков об обивку – единственное напоминание о том, что я все еще жива и присутствую на этом свете.

– Виктория, мне очень жаль. – Доктор Кэллоуэй наклоняется ко мне и опускается рядом со мной на колени. На ее лице написана озабоченность. Я тупо смотрю на нее. – Я не знала, что ты была здесь всю ночь. Я бы никогда этого не одобрила.

Она кладет руку мне на плечо, но я отдергиваю его. Я на грани полного помешательства.

– Мне очень жаль, – повторяет она.

Доктор Кэллоуэй предлагает мне руку, но я встаю самостоятельно. Она не закрыла за собой дверь, и теперь мне слышны слабые голоса медсестер и пациентов.

– Как долго я здесь сижу? – Мой голос срывается на хрип.

– Всего на одну ночь. Не более девяти часов.

Невозможно. Такое ощущение, что прошли годы. В следующий момент я вижу перед собой Эвелин.

– Где моя дочь?

Доктор Кэллоуэй протягивает перед собой руки.

– С ней все в порядке. Все в порядке.

– Где она? – Мой голос полон отчаяния. Я не поверю, пока я не увижу ее собственными глазами. Самая страшная часть этой комнаты – разлука. Я бесчисленное количество раз слышала плач моей малышки. Но спустя некоторое время, не знаю точно когда, ее рыдания стихли.

И тогда я начинаю опасаться худшего. Я знаю, это звучит невероятно, но когда я пыталась нащупать собственный пульс, говоря себе, что если я найду его, то моя дочь все еще жива, я не нашла его.

– Где она? – кричу я.

– Виктория, с ней все в порядке. Но мне нужно поговорить с тобой о том, что я обнаружила в твоем деле. Я… – Губы доктора Кэллоуэй шевелятся, но я не слышу ни единого слова. Их заглушает биение моего сердца. Я стараюсь слушать. Честное слово.

Но мой разум вопит, что я должна немедленно найти свою дочь, я просто обязана это сделать. Нырнув под ее руку, я выбегаю в коридор.

– Виктория! – кричит мне вслед доктор Кэллоуэй.

– Хочу убедиться, что с ней все в порядке! – кричу я и бегу по коридору. Мне не нужно много времени, чтобы добраться до своей комнаты. Дверь моей комнаты настежь. Один взгляд внутрь, и я знаю: Эвелин там нет.

Я спешу в комнату отдыха. Коридор пуст. Рядом с запертой дверью открыта комната отдыха. Медсестра вводит группу женщин.

Она совершает ошибку, оставив одну из дверей открытой. Я вбегаю через нее в комнату отдыха. Все тотчас поворачиваются ко мне. Наверно, я похожа на маньячку. Но мне наплевать. Моя внешность – последнее, о чем я думаю.

Где она? Где она? Где она? Я оборачиваюсь по кругу и вижу Элис. Она стоит возле медсестры. Моя дочь у нее на руках.

Моя дочь.

Элис видит меня. Куда только подевалась ее мерзкая ухмылочка, когда она уговаривала доктора сделать мне укол. Она явно боится. Боится меня.

– Верни мне моего ребенка. – Стоит словам слететь с моего языка, как у меня возникает ощущение уже виденного. Это сбивает меня с толку, но всего на пару секунд. Я хватаю свою дочь, готовая, если придется, убить за нее.

Я крепко прижимаю малышку к себе. Она плачет. Я пытаюсь ее успокоить, но она заходится в крике.

– Посмотри, что ты наделала…

Голос Уэса шепчет мне на ухо. Я резко поворачиваюсь. Его там нет. Телевизор, как обычно, включен, но его никто не смотрит. Настольные игры остановлены.

Книги лежат на столе, и на меня смотрит десяток пар глаз.

И тогда я вижу его. Он снаружи, идет вдоль здания. У всех на виду.

Я делаю шаг вперед, но он исчезает из поля моего зрения, и я застываю на месте.

– Нет, нет, нет… – шепчу я. Только не снова. Я этого не допущу. Пусть не надеется легко сбежать отсюда, пока я заперта в этой тюрьме. Я иду в столовую. В этой комнате жалюзи всегда открыты, пропуская яркий белый свет, и в данном случае они дают мне хороший обзор Уэса.

Руки в карманах, глаза по-прежнему смотрят вперед. На губах зловещая ухмылка.

Мой шаг соответствует его шагу. Коридор передо мной раздваивается, уходя вправо и влево. Прямо передо мной возникает черный ход, куда медсестры ныряют на перекур.

Я упираюсь плечом в дверь. Та открывается, но мгновенно срабатывает сигнализация.

– Эй! – кричит позади меня медсестра. – Немедленно вернись!

Но я уже на улице. Я тотчас пускаюсь бегом. Уэс уже ушел довольно далеко. Он бежит к лесу, прокладывая себе путь в высокой траве.

Босиком и с дочерью на руках бегу за ним. Я слышу позади себя голоса, но не останавливаюсь.

Я нутром чувствую, что это coup de grâce, «удар из сострадания», и все, что случилось до этого, вело к нему. В моей голове прочно засела одна мысль: я должна догнать Уэса. Сухая трава хрустит под моими ногами. Сердце стучит так часто, что мне страшно, что оно вот-вот вырвется из груди.

Сирена между тем звучит все громче и громче. А потом я слышу голос Синклера. Он кричит, чтобы я остановилась.

Неужели ему непонятно? Я нескольких недель подряд пыталась распутать прошлое, развязать все узелки и знала, что близка к тому, чтобы вернуть свою прежнюю жизнь. Она была уже совсем рядом. Достаточно протянуть руку и прикоснуться к ней.

– Уэс! – кричу я. – Стой!

Но он продолжает бежать. Мои мышцы горят. Я готова рухнуть на землю и жадно хватать ртом воздух.

Но мы неумолимо приближаемся к деревьям, а в следующий миг они поглощают меня, обступая со всех сторон. Трава уступает место влажной земле, усыпанной листьями, хвоей и сломанными ветками. Они царапают мне ноги, но я почти не замечаю боли. Мое тяжелое дыхание смешивается с завыванием сирены. Я спотыкаюсь о кочку. Мне ничего не стоило запахать носом, но в последний миг я восстанавливаю равновесие.

Эвелин кричит. На этот раз я чувствую биение ее сердца. Оно стучит так же безумно, как и мое.

Но Уэсу на это наплевать. Он перепрыгивает через стволы упавших деревьев. Скользит вниз по склонам.

Синклер все еще бежит за мной и продолжает выкрикивать мое имя. Я спиной ощущаю тяжесть его взгляда.

Облака закрывают солнце, и я погружаюсь в непроглядную тьму. Поднимается ветер, деревья раскачиваются из стороны в сторону. Пряди волос падают мне на лицо, застилая обзор, и я нетерпеливо убираю их назад.

Мы бежим дальше. Я не знаю куда и что будет дальше. Уэс бежит впереди меня, петляя между деревьями, перепрыгивая через толстые ветви, как будто делал это уже много раз прежде. Наконец деревья редеют, и на поляне передо мной стоит небольшая хижина. Уэс вбегает внутрь и оставляет дверь открытой.

Я колеблюсь.

Но потом все-таки вхожу. Я надрывно дышу, я готова рухнуть от упадка сил. Но я останавливаюсь как вкопанная, как только вижу, куда я попала. Со стен мне улыбается мое лицо. Здесь нет ни одного квадратного дюйма, который бы не был покрыт фотоснимками. На некоторых из них только я. На других – мы с Уэсом на протяжении наших отношений.

Внутри крошечная хижина являет собой копию главной спальни в нашем старом доме. Та же кровать с балдахином. То же покрывало. Тот же ковер. На комоде у стены висит наша свадебная фотография в серебряной рамке.

Это похоже на аттракцион. Я не удивлюсь, если пол подо мной сдвинется, открыв взору потайную комнату, в которой меня ждут новые сюрпризы.

Уэс громко хлопает в ладоши. Я оборачиваюсь.

– Поздравляю, что добежала сюда. – Он стоит, сунув руки в карманы, и покачивается на пятках. – Скажу честно, на какой-то миг я усомнился, что у тебя хватит духа встать и уйти. Оттолкнуть тех женщин с дороги. – Он присвистывает. – Но ты отчаянная.

Я стою совершенно неподвижно и хватаю ртом воздух.

– Готов поспорить, тебе интересно знать, почему мы здесь. Не так ли?

В ответ я лишь киваю.

– Я хотел показать тебе, где я жил все это время, – объясняет Уэс. Для большей убедительности он поднимает руки и широким жестом обводит тесное пространство. – Тебе нравится, как я тут все обустроил?

Он делает шаг мне навстречу, и я машинально пячусь. Мною движет инстинкт самосохранения. Уэс же смеется над моим страхом.

– Почему ты так напугана? Я не причиню тебе боли. Я на твоей стороне, Виктория. Я просто пытаюсь помочь тебе все вспомнить.

Между тем голос Синклера звучит громче. Меня утешает мысль, что скоро я не буду здесь одна.

– Ты не хотел мне помочь! – кричу я. – Ты нарочно делал все так, чтобы другие думали, что я придумываю твои визиты.

– Неправда. Я каждый раз входил в Фэйрфакс и выходил из него. Я не виноват, что их служба безопасности – полный отстой. Между прочим, я пришел к тебе, потому что ты мне не безразлична.

Мое дыхание постепенно успокаивается – в отличие от моего сердца.

– Ты лжешь.

– Опять же, это неправда. Я переживаю за тебя. Я тебя люблю.

Я тычу в него дрожащим пальцем. Сейчас не время все вывертывать наизнанку и выставлять меня сумасшедшей.

– Ты просто рехнулся.

– Ну-ну, прекрати. Это дешевый трюк, Виктория. Все люди слегка чокнутые. Иначе в этом мире не выжить.

– Зачем ты это делаешь?

Он подходит ближе, пол под ним скрипит.

– Ты моя жена. Я тебя люблю.

Одержимость в его глазах и словах – она говорит о том, что этот цикл никогда не завершится. Мне никогда не убежать от этого человека. А если я когда-нибудь и убегу, то разве что на глубину шесть футов под землю.

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет.

Синклер врывается в дверь. Он смотри на меня и его грудь вздымается. Я же слишком напугана и не могу сдвинуться с места. Он делает несколько шагов в мою сторону, но увидев Уэса, останавливается. Его лицо бледнеет.

Но тот непробиваем.

– Гость номер три прибыл. Отлично. Осталось подождать еще одного.

– Уэс? – недоверчиво спрашивает Синклер.

– Что стряслось, Монтгомери? Ты как будто увидел привидение?

– Что ты делаешь здесь?

– Почему все задают один и тот же вопрос? Или ты последние несколько недель не обращал внимания на Викторию? Любовь всей нашей жизни жаждет правды. Что ж, я ей предоставлю правду.

Он продолжает говорить, но мое прошлое ждет меня. Притаившись надо мной, оно гудит, словно пчелиный улей. Жужжание становится громче с каждой секундой. Меня оно еще не коснулось, но я уже чувствую жало его правды.

Забавно, всего час назад я мечтала сбежать. Мечтала найти правду, смело протянуть руку и схватить ее. Но теперь я в ужасе. Внезапно мне становится трудно дышать. Сердце колотится чаще. Голова начинает кружиться.

Мое зрение начинает размываться, голоса из прошлого все громче звучат в моей голове. Я пытаюсь сосредоточить внимание на Уэсе.

– Сначала я подумал, что мы все должны воссоединиться в доме. Ведь именно там мы все встретились. Именно там началось предательство. Там же все должно и закончиться, верно? Но я ошибся. Все началось не там. Совсем не там.

Время едва ползет. Воздух становится густым. Затхлым. Я словно дышу прошлым.

– Понятное дело, что ты зол, – говорит Синклер Уэсу. Он разговаривает с ним, как с закатившим истерику ребенком. – Но давайте подумаем ясно.

– Что, по-твоему, я делаю? Фактически, похоже, я единственный в этой гребаной комнате, кто мыслит ясно. – Он смотрит на меня, как будто пытается околдовать. – Виктория – катализатор. Она начало и конец всего.

И это все. Пять простых слов.

Пять секунд, чтобы их произнести.

Пять секунд, чтобы уничтожить.

Одну секунду Уэс стоит в другом конце комнаты. А в следующую бросается ко мне. Вытянув руки и растопырив пальцы, он налетает на меня.

Я падаю навзничь. Воздух вырывается из моих легких. Но мне нельзя беспомощно лежать на полу. Я должна как можно скорее прийти в себя. Должна отреагировать. Столкнуть его с себя. Защитить Эвелин.

Увы, слишком поздно.

Его пальцы сдавливают мою шею, сжимая ее все сильней и сильней. И чем сильнее он давит, тем шире становится его улыбка.

Я закрываю глаза и вижу вспышки боли. Крики агонии. Кровь. Я вижу, как мои руки хватаются за грязь. Я вижу, как закрываю глаза.

Я считаю вдохи.

И насчитав шесть, теряю сознание…

40

Май 2015 года

По-моему, все в этом мире проходит полный круг.

Одни жизни заканчиваются.

Начинаются новые.

Иногда круг соединяется, когда вы делаете последний вдох. Иногда это случается раньше, но я обещаю вам, что кусочки соприкоснутся, и когда это случится, все будет другим.

Глава про Уэса и Викторию, наконец, подошла к концу. Сегодня вечером он пришел раньше обычного и подписал документы о разводе. У меня с души как будто свалился камень. Официально на нашем браке была поставлена точка.

На прошлой неделе я занималась тем, что собирала вещи. Нужно было все перебрать, разложить по коробкам и заклеить скотчем. Завтра я уеду. Кабельное ТВ и Интернет были отключены. Тишина настолько нервировала, что я открыла свой ноутбук и включила фильм, лишь бы услышать хоть какой-то шум.

Было странно видеть дом таким голым. Когда я в последний раз видела его таким, я была полна оптимизма и надежд на будущее. И хотя сейчас я уезжала с теми же двумя эмоциями, я была уже не так слепа. Я знала: дорога, по которой мы с Синклером пойдем вместе, не будет гладкой. На ней будут ухабы и кочки.

Но я любила его. Что еще важнее, я ему доверяла.

У нас все будет хорошо.

Отложив губку и сделав небольшой перерыв в мытье поверхностей, я с задумчивой улыбкой посмотрела в окно кухни. Буквально за несколько дней до этого Уэс уехал в командировку. В день отъезда он прислал мне еще одно электронное письмо. В конце концов, он согласился подписать документы о разводе. Пообещал, что сделает это, когда вернется.

Сначала я был настроена скептически. Мне хотелось поверить ему на слово, но если моя история с Уэсом чему-то и научила меня, так это тому, что Уэс большой любитель играть в интеллектуальные игры. Но на этот раз он сказал правду. Он приехал, и его ключ, как в старые добрые времена, повернулся в замке. Увы, когда он вошел на кухню, я оторопела, потрясенная его внешним видом.

Его было не узнать. Обычно собранный и подтянутый, этим вечером Уэс выглядел развалиной. Волосы торчали дыбом, как будто он часами дергал и теребил их. На лице – дневная щетина, глаза налиты кровью.

Он огляделся по сторонам. Его глаза были полны давних воспоминаний.

– Где бумаги? – спросил он.

– Вон там. – Я указала на кухонный островок и прислонилась к раковине. Я, словно жгут, с такой силой обернула вокруг руки тряпку, что это угрожало нарушить мое кровообращение. Уэс вытащил ручку. Думаю, он уже миллион раз прочитал документы, но все равно просмотрел их все. Дойдя до последней страницы, он поднял голову и, наконец, посмотрел мне в глаза. Я выдержала его взгляд.

В глазах застыла мука. Он то открывал рот, то вновь закрывал его, как будто вес слов давил ему на язык. Он на миг закрыл глаза, а затем подписал документы.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Уэс скрестил руки на груди и недоверчиво покачал головой.

– Что такое? – тотчас ощетинилась я.

Он пожал плечами.

– Ничего. Просто… просто я не думал, что до этого дойдет. Я знаю, что любовь может угаснуть, что браки рушатся, но я и подумать не мог, что это когда-нибудь случится с нами.

– Я тоже.

Уэс еще пару секунд смотрел мне в глаза, затем вытащил ключи от машины.

– Мне пора.

Через несколько минут он ушел. Остались только я да ветер, с воем рвущийся в дом, и остервенело стучащий по оконному стеклу дождь. Погода была ужасной весь день, и не было никаких признаков того, что она улучшится. Всего час назад в Фоллс-Черч и всех близлежащих городках было объявлено штормовое предупреждение.

Небо озарила вспышка молнии. Прогремел гром. От неожиданности я даже вздрогнула.

Но даже в темноте я видела каждый цветок на моем заднем дворе. Я знала, где растут розы, а где каллы. Цветы – это единственное, по чему я буду скучать. Я вложила в них столько любви, столько заботы. Я пыталась убедить себя, что, куда бы я ни переехала, я смогу посадить и вырастить совершенно новый сад и что теперь рядом со мной будет Эвелин. Я буду учить ее всему, что знаю о цветах.

Я похлопала себя по животу и несколько раз успокаивающе погладила. Она тотчас пнула ножкой, и я улыбнулась. У нее впереди долгая счастливая жизнь.

Я быстро заполнила другую коробку и заклеила верх. В ней были сложены кастрюли и сковородки, и в одиночку я не могла ее поднять. Сдвинув ее по полу в угол, я глубоко вздохнула и оглядела почти голую кухню. Примерно через час все будет упаковано, и на сегодня можно будет поставить точку. Было одновременно и горько, и приятно видеть дом пустым. Скажу честно, я была охвачена волнением. Я начинала новую жизнь – с Синклером и нашим ребенком. Вновь посмотрев на свой живот, я в очередной раз с нежностью погладила его.

Внезапно входная дверь открылась. Я резко вскинула голову и увидела перед собой Уэса. Он принес с собой запах дождя и порыв холодного воздуха. По моей коже тотчас пробежали мурашки.

– Что ты здесь делаешь?

Он захлопнул за собой дверь и с мертвым взглядом в глазах вошел в комнату.

Я прислонилась к дверному косяку и не спускала с него глаз.

– Я тут немного подумал…

– О чем? – По моей спине пробежал холодок страха.

Уэс громко фыркнул и принялся листать бумаги. Я потянулась за папкой, но он отдернул ее.

– Уэс, – настойчиво сказала я. – Дай их мне.

Когда он дошел до последней страницы, у меня перед глазами уже плыло. А с этого момента все полетело под откос. Уэс посмотрел на меня, он оставался внешне спокойным. Но глаза… его глаза были двумя темными омутами ненависти.

Внезапно мой язык как будто распух. Мне следовало его успокоить, пока все окончательно не вышло из-под контроля.

И я сказала правду:

– Уэс, ты только что подписал бумаги. Обратного пути нет.

Он рассмеялся, как будто я рассказала ему анекдот.

– Ты довольна? – Уэс указал на мой живот. – Но нет, между нами еще не все кончено.

– Я ухожу, – сказала я, скорее себе самой, как будто в подтверждение того, что это правильный план, правильный путь.

Уэс взял бумаги и шагнул ко мне. Я даже не шелохнулась, хотя и предпочла бы в это мгновение быть от него как можно дальше. Встав прямо передо мной, он поднял листы и разорвал их пополам, а затем швырнул на пол.

Уэс ухмыльнулся и посмотрел на меня сверху вниз. Пока он был само спокойствие. Но я знала: он как покрытый паутиной трещин лед. Еще пара секунд, и трещины вскроются. Я поймала себя на том, что дрожу.

– Ты все спланировала заранее. Скажу честно, я в шоке. Впрочем, теперь ничто в тебе не должно меня больше шокировать, не так ли?

– Уэс…

– Значит, ты готова начать новую жизнь, а меня бросаешь за ненадобностью, не так ли?

Его взгляд был мертвым, безжизненным. От ужаса кровь в моих жилах застыла. Полное отсутствие эмоций. Ему ничего не стоит сделать мне больно или даже убить, и в нем ничего не дрогнет. Я должна попытаться уйти. Краем глаза я покосилась на дверь в нескольких шагах от меня.

– Почему ты на меня так смотришь? – Он медленно двинулся на меня. – Почему ты смотришь на меня, как будто это я во всем виноват? Я просто говорю правду.

– Ты говоришь бессмыслицу, – шепчу я.

– Наоборот, я говорю разумные вещи, Виктория.

Небольшими шажками я медленно приблизилась к прихожей. Моя сумочка стояла на столике рядом с дверью. Я могла схватить ее и выбежать за дверь.

Уэс двигался за мной, медленно преследуя меня, как будто я была его добычей.

– Чем ты так расстроена, Виктория? Странно, почему правда всех так раздражает? А? Почему все думают, что им будет больно? Я прошу: скажи мне правду. Скажи мне все, ничего не скрывая!

Он протянул руки, и я испугалась, что, когда он их снова опустит, они коснутся моего тела.

– Уэс. – Я вытянула перед собой руку. – Ты злишься. Я понимаю… – Я улыбнулась и попыталась сделать глубокий вдох. – Но давай посмотрим на вещи трезво и не будем кричать.

– Да, я кричу, и это твоя вина! Это ты довела меня до этого, потому что ты начало и конец всего, не так ли?

Я не могу правильно ответить на его вопрос. Любой ответ был бы неверным. Мне казалось, будто из комнаты высосало весь воздух. Мое терпение лопнуло. Я повернулась на пятках и бросилась в кухню.

– Ответь мне! – крикнул он мне вслед. Я кожей чувствовала, как его слова тянутся ко мне, как они вонзают мне в спину свои ужасные когти.

И тогда я бросилась к своей сумочке. Но Уэс меня опередил и, схватив ее, швырнул об стену. Я вздрогнула, глядя, как ее содержимое летит на пол.

– Скажи мне, о чем ты думала сегодня вечером. – Он расхаживал взад и вперед, сверля меня взглядом. – Неужели ты думала, что какая-то бумажка волшебным образом позволит тебе исчезнуть из моей жизни? Ты так думала?

Я не ответила.

На какой-то миг кухонный остров разделял нас, но затем, прежде чем я успела отреагировать, между нами уже ничего не было. Уэс повалил меня на пол. Я тяжело упала на правый бок и даже вскрикнула. Волна боли прокатилась по всему моему телу. Из глаз посыпались искры. Назовите это материнским инстинктом, но я мгновенно схватилась за живот. Ребенок тотчас пнул ножкой, и этот легкий пинок взбодрил меня, дав мне достаточно сил, чтобы ползти назад, к двери.

На глаза навернулись слезы. Свет над головой слегка расплылся. Я не могла лежать и ничего не делать. Я должна бороться. Не за себя, а ради моей малышки. На меня нахлынула некая невидимая сила. Я никогда не узнаю, что это было. Неужели просто материнский инстинкт, требующий защитить того, кого я люблю? Так или иначе, но я исхитрилась поднять колено и со всех сил врезать ему коленом в пах. Уэс с громким стуком полетел на пол. Я попыталась встать, но боль была невыносимой. И я поползла.

Мои ключи лежали на полу, всего в нескольких шагах от меня, там, где они выпали из моей сумочки. Все, что мне нужно было, – это схватить их и как можно быстрее уйти. Но мои ноги меня не слушались, а моему телу хотелось совсем иного. А именно, свернуться клубочком и ждать, когда эта боль пройдет. Я ползла медленно, как черепаха.

Позади меня, бормоча себе под нос проклятия, застонал Уэс. Затем он сел и для поддержки ухватился за край кухонного островка. И в этот момент на пол с громким стуком упал нож.

Уэс уставился на острое лезвие, а затем… на меня.

Уходи, уходи, уходи! – кричал мой разум. Я повернулась и потянулась к ключам.

Уэс что-то кричал, но я не разобрала его слов. Тогда он схватил меня за руку и больно крутанул ее. Я вскрикнула, а в следующий миг моя рука была крепко прижата к спине.

Я никак не могла защитить себя. Нож опустился, и меня пронзила жгучая боль. Казалось, будто плоть горит и медленно-медленно плавится. И что это никогда не закончится.

Уэс выронил нож и, улыбаясь, посмотрел на меня Он тяжело дышал, я же едва дышала. Я прижала ладонь к животу. Мне казалось, что если надавить достаточно сильно, кровь вернется в мое тело и рана сама заживет. Но нет, кровь сочилась сквозь мои пальцы. Я посмотрела на Уэса – с болью и упреком. Уэс отпрянул от меня. Он точно бы отскочил еще дальше, если бы не врезался в холодильник.

– Посмотри, до чего ты меня довела! – крикнул он. Его глаза были полны страха и паники. Он смотрел на кровь с голодом и восхищением.

Зажмурив глаза, я надавила на рану и поморщилась. Боль усилилась.

Уэс заметался по комнате, крича мне, что это я вынудила его. Что это полностью моя вина. Что я была его женой и должна была ею остаться.

Вскоре боль начала отступать, тело как будто сделалось невесомым.

А затем он взглянул на меня через плечо. И тотчас в ужасе вытаращил глаза, как будто впервые меня увидел. Затем схватил мой телефон и набрал 911.

Разговаривая с оператором, он ерошил волосы и так крепко сжимал пряди, будто собирался вырвать их. Полным ужаса голосом он сказал оператору, что я поранилась. Ножевая рана. Сильное кровотечение.

Оператор что-то говорил, но Уэс смотрел на меня и улыбался леденящей кровь улыбкой. С телефоном в руках он медленно подошел ко мне и опустился рядом со мной на колени. До ножа можно было дотянуться, но это не имело значения; кровь уже пролилась.

Я подумала, что это конец. Моей жизни и жизни моего ребенка.

Уэс соскользнул на пол, сел рядом со мной и уставился в потолок. Единственными звуками были мои стоны и голос оператора:

– Сэр? Вы слышите меня? Мне нужно, чтобы вы ответили мне.

Мы молчали. Я бы не смогла ничего сказать, даже если бы и попыталась. Перед моими глазами уже плыли яркие огни, тысячи оттенков желтого. Такие прекрасные.

– Вы слышите меня? Сэр?

Молчание.

– Сэр, я должен знать, все ли в порядке. – Уэс убрал волосы со лба, нажал отбой и бросил телефон. Я хотела отклониться, но голова не слушалась.

– Посмотри, до чего ты меня довела, – повторил он.

Он раз за разом повторял эту фразу. А потом широко раскрытыми глазами посмотрел на меня. В его голове рождалась идея. Я не могла даже пошевелиться.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала я.

Он поднял нож.

– Теперь ты ненавидишь меня, не так ли?

Уэс вложил нож мне в руку, но мои пальцы отказывались крепко сжать его.

– Ну, давай, – убеждал он меня. – Сделай это. Я знаю, тебе ведь хочется.

Я покачала головой. Моя одежда пропиталась моей собственной кровью. Меня трясло. Глаза Уэса были широко раскрыты и полны отчаяния.

– Сделай это! – крикнул он.

Нож упал на пол. Уэс склонился надо мной и провел рукой по моей щеке.

– Все, что я делаю, Виктория, я делаю для тебя. Разве ты не видишь, как я тебя люблю?

Я то проваливалась в черноту, то вновь выныривала на поверхность. Голос Уэса звучал все тише, а потом и вовсе умолк.

Не знаю, как долго я пробыла в таком состоянии. Я не могла открыть глаза. Мне было так больно, физически и эмоционально, что я почти онемела. И эта онемелость пугала, вселяла в меня ужас. Чтобы заблокировать его, я начала напевать. Я напевала, потому что это напоминало мне о том, что я еще жива.

Я все еще дышала.

Во мне все еще была жизнь, которая зависела от меня.

Я отказывалась верить, что именно так все закончится. Дождь между тем полил еще сильнее.

Я медленно перекатилась на бок и встала на четвереньки. Меня мгновенно пронзила ослепляющая боль, от которой перехватило дыхание. Не обращая внимания на звук капающей на пол крови, я поползла к ключам.

Прежде чем выползти на улицу, я оглянулась через плечо, чтобы в последний раз посмотреть на свою старую жизнь.

Уэс уже стоял, тупо глядя на размазанную по полу кровь.

Я приказала себе дышать. Я не должна думать о нем. Я подняла руку и слабо повернула дверную ручку. Дверь приоткрылась, и я выскользнула на заднее крыльцо. На то, чтобы спуститься по ступенькам, у меня ушло несколько минут. Дождь хлестал по моей коже, смывая с моих рук кровь. Ветки с треском ломались под моими ладонями, царапали мне кожу. Но я почти не замечала боли. Я продолжала ползти. Я считала свои шаги.

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Волосы черным занавесом падали мне на лицо. Я убеждала себя, что если буду двигаться дальше, то впереди меня ждет хорошая жизнь. Да-да, такая хорошая. Я сказала себе, что теплая субстанция, из-за которой верх моей пижамы прилипает к моей коже, – это просто дождь.

На мне не было крови.

Не было боли.

Ничего.

Я была в полном порядке.

Я стала напевать громче.

Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Двигаться становилось все труднее и труднее. Земля была все ближе и ближе. Кончики моих волос волочились по траве. Я начала напевать громче и вскоре уже пела во весь голос.

Восемнадцать, девятнадцать, двадцать…

Вскоре в поле зрения возникла моя машина. Я нажала на кнопку разблокировки, но, видимо, мне не хватило сил, чтобы она сработала.

Двадцать один, двадцать два, двадцать три… Мне нужно во что бы то ни стало двигаться, но у меня уже кружилась голова.

На счет двадцать четыре мои колени подкосились, и я тяжело рухнула на землю. Моя одежда пропиталась водой, сырость пробирала меня до костей. Казалось, будто мое тело из последних сил борется, пытаясь остаться в живых. Но что-то внутри меня капитулировало. И оно умирало.

Под моей щекой была лишь чернота и прохладная влажная земля. Я закрыла глаза и, прижав руку к животу, стала тихо напевать красивый гимн.

Мои глаза начали закрываться. Я сделала последний вдох, и мир вокруг меня потемнел.

41

Май 2015 года

Где-то вдалеке плакал ребенок.

Моя голова безвольно склонилась набок. Глаза постепенно приоткрылись узкими щелочками. Зрение было нечетким, его как будто застилала белая пелена. Я открыла веки шире, и картинка прояснилась. Плач тоже утих.

Бип, бип, бип…

К моему телу тянулись провода. Вокруг руки плотно обернута манжета тонометра. Но я не могла найти источник звука.

Затем надо мной склонилась женщина в больничной пижаме. Я вздрогнула, и ее холодная ладонь легла на мою руку.

– Вы проснулись, – прошептала она. Ее губы растянулись в широкой улыбке. – Вы очень долго спали.

Я украдкой оглядела комнату. В ноздри ударил запах дезинфектанта. Запах больницы. Стараясь сохранять спокойствие, я продолжила разглядывать комнату. Жалюзи были открыты, впуская внутрь яркий солнечный свет. На подоконнике были цветы и воздушные шары со словами «Выздоравливай скорее». Или «Молюсь за тебя». Или «Думаю о тебе».

Я сглотнула. Это было нехорошо. Еще как нехорошо. Я взглянула на медсестру, и в глазах у меня был один только страх.

– Что случилось? Почему я здесь? – Я попробовала сесть, но мгновенно ощутила резкую боль. Меня как будто пырнули в живот. Я шумно втянула в себя воздух и схватилась за перила рядом со мной. Медсестра вернула меня в лежачее положение.

– Лежите. – Ее голос прозвучал тихо и ласково. – Вам некуда спешить. Отдыхайте и поправляйтесь.

Ее голос успокоил меня, но ее слова вселили в меня тревогу.

– Что случилось? – прошептала я. Ее рука замерла на моей руке, а мягкая улыбка потускнела.

– Я сейчас приведу вашего врача.

– Подождите…

Она направилась к двери, но, прежде чем выйти, улыбнулась. Увы, ее улыбка показалась мне натужной.

– Ваша мама здесь. Она будет рада узнать, что вы проснулись.

Бип-бип-бип…

Я заозиралась по сторонам в поисках источника звука.

– Что это такое?

– Это кардиомонитор, дорогая. – Я тупо посмотрела на нее. – Я пойду приведу вашу мать, – сказала она в последний раз и ушла.

Дверь за ней закрылась. В палате было тихо, за исключением непрерывного писка медицинского аппарата и моего прерывистого дыхания.

Сделав большие глаза, я повернулась и уставилась на кардиомонитор. Звук сделался громче. Я зажмурилась, но перед глазами у меня все было малиново-красным. Я слышала крики. Я кожей ощущала злость Уэса, такую сильную, что та могла задушить меня. Я чувствовала страх и боль.

И это все.

– Дорогая!

Я приоткрыла глаза и увидела, что ко мне спешит мать. По ее щекам текли слезы. Под глазами темные круги. Никакой помады. Волосы зачесаны назад. Я впервые в жизни видела ее такой. Она выглядела совершенно другим человеком, но взгляд ее глаз, полный заботы и силы… это была моя мать, которую я знала и любила. Как хорошо, что в этом мире хоть что-то не изменилось. При этой мысли я крепко сжала ее руку.

– Я так переживала за тебя.

– Мама, – прохрипела я. – Ты должна сказать мне, что случилось…

– Тсс… – Она убрала мои волосы за ухо. – Поговорим позже.

– Но я не…

Как вдруг за моей дверью раздался шум. Услышав мужской голос, я оторвала голову от подушки. Я точно слышала его раньше. Вот только где? Этого я не помнила.

Дверь открылась, и в дверном проеме мелькнула загорелая рука и темные волосы, но потом мужчину оттащили.

– Сэр, вам туда нельзя!

– Дайте мне ее увидеть! – прорычал он, но дверь уже захлопнулась перед ним.

Моя мать встала и поспешила к двери. Но приоткрыла ее лишь на дюйм.

– Вы не имеете права не впускать меня! – кипятился мужчина.

Я хотела встать и в очередной раз попыталась это сделать. Да-да, я пыталась. Но я не могла даже пошевелиться. Боль была слишком сильной. Она пронзила мое тело до самого живота, и у меня вновь перехватило дыхание. Моя мать поспешила захлопнуть дверь, но я все равно услышала, как она сказала:

– Уходите немедленно. Оставьте ее в покое.

– Кто это был? – спросила я.

Мать остановилась и пристально посмотрела на меня. Она переводила взгляд с меня на дверь и обратно, и ее рот то открывался, то закрывался.

– Кто это был? – повторила я.

Она помахала рукой, как будто отгоняла муху.

– Никто. Никто. Там абсолютно никого не было.

– Мама…

– Дорогая. Клянусь. Никого не было.

Как и детский плач, голос начал стихать. Я слышала лишь приглушенное шарканье подошв и приглушенный гул голосов. Кто знает, вдруг этот голос звучал лишь в моей голове?

И я ей поверила; ведь мой разум был пуст. В нем не было ничего, а здесь она предлагала мне утешение. И я с жадностью набросилась на него, как голодный ребенок.

Моя рука скользнула по больничным простыням и крепко сжала ее руку. Я знала одно: это была боль. Я чувствовала ее глубоко в груди.

Мать убрала мне волосы со лба, как она это делала, когда я была маленькой.

– С тобой хотел поговорить доктор.

– О чем?

Она заколебалась.

– О твоем состоянии.

– Мама… – Я глубоко вздохнула. – Что произошло?

Она сделала большие глаза. Ее рот открылся, и на миг я подумала, что она собирается сказать мне правду, затем кто-то громко постучал в дверь. Она отстранилась и посмотрела на дверь, как наседка, готовая защищать свой выводок.

В комнату вошел старик в белом халате, и ее плечи опустились.

Он посмотрел на меня, и лицо его прояснилось. Это был пожилой лысеющий мужчина с брюшком и румяными щеками. Он напомнил мне Деда Мороза. Для врача он выглядел слишком счастливым, слишком дружелюбным.

– Что ж, похоже, моя пациентка, наконец, проснулась, – сказал он, подходя ко мне ближе, и протянул руку. – Доктор Уэнделл.

Я ответила на его рукопожатие.

– Привет, – тихо сказала я.

Еще раз улыбнувшись, он открыл медицинскую карту и сел на стул рядом со мной. Моя мать села с противоположной стороны, крепко держа меня за руку, как будто это был спасательный круг.

– А теперь я хотел бы поговорить с вами о том, что произошло… – Его губы продолжали двигаться. Моя мать испуганно посмотрела на меня. Но я не слышала ни слова.

Мысленно я видела лишь пятна красной крови. Ее было так много! Куда ни посмотри, все вокруг меня было в крови.

Мои руки и тело были пропитаны ею. А еще мне было больно. В моем животе поселилась жгучая боль, от которой я задыхалась.

Не обращая внимания на врача, я спустила одеяло до бедер, потянула вверх больничную рубашку и увидела на животе уродливый шрам.

И тогда я поняла правду.

Мой ребенок. Самая лучшая вещь в моей жизни исчезла.

Мой ребенок.

Мой ребенок.

Мой ребенок.

Моего ребенка не было.

– Поверьте, мне тоже жаль… – Доктор дружески похлопал меня по руке. Я онемела. – Я говорю это совершенно искренне.

Мать вытерла мне слезы.

Я покачала головой. Писк зазвучал быстрее. Врач взглянул на аппарат.

Я все ждала, когда один из них скажет, что это просто дурацкая шутка. Ждала, что в палату войдет медсестра с тугим свертком в руках.

Но этого не произошло.

Врач встал. Писк усилился.

– Виктория, – тихо сказал он, – прошу вас, успокойтесь.

Успокоиться? Это как? И как он мог ожидать от меня, что я успокоюсь? Мой ребенок мертв.

Все пропало.

Врач заговорил с моей матерью. Но, опять же, вполголоса.

Он вызвал медсестру. Та прибежала, и через пару минут доктор ввел мне в капельницу очередную дозу лекарства.

– Нет, – простонала я. Мои губы задрожали. – Мой ребенок…

Я недоговорила и вновь погрузилась в темноту.

Дайте мне моего ребенка, дайте мне моего ребенка, дайте мне моего ребенка…

Через три дня меня выписали из больницы. Меня заставили пройтись по палате – врач хотел убедиться, что мой шрам от кесарева сечения заживает нормально. Всякий раз, когда он пытался заговорить со мной о моей потере, я затыкала уши. Я отказывалась это слышать. Каждый час был для меня сущей пыткой.

В день выписки я ничего не чувствовала. У меня был разрушенный брак. Муж, который, по словам врача, умер.

Я потеряла ребенка.

Но было… было и что-то еще. Огромная часть моих воспоминаний была вырезана и украдена у меня. Впрочем, какая разница. Если они ушли, значит, я с ними не справилась. Наверняка на то имелась причина.

Готовясь к выписке, я сказала матери, что она может оставить цветы себе или же подарить их кому-нибудь. Я не могла на них смотреть. Я никого не впускала к себе, кроме матери или Рене. Мать хотела отвезти меня домой, но я сказала ей, что меня заберет Рене. Я боялась, что не вынесу жалостливых взглядов матери.

Я вышла из дверей больницы в пижаме и с разбитым сердцем. Я дышала, превозмогая боль, и пыталась убедить себя, что это не страшно. Я не решалась посмотреть на швы.

Ничего страшного.

Ничего страшного.

Ничего страшного.

Всю дорогу до дома я сидела как каменная статуя. Я смотрела на людей и дома, но ничего не видела. Все вокруг было черно-белым.

Весь мой мир лежал в руинах. Как же несправедливо, что все остальные люди такие… счастливые. Почему бы им не пострадать вместе мной? Не почувствовать эту боль? И когда все это закончится?

Ничего страшного.

Ничего страшного.

Ничего страшного.

Чем дольше я мысленно повторяла это, тем лучше мне становилось. Я закрыла глаза и представила свой беременный живот. Это была хорошая мысль, и на секунду я смогла дышать.

Рене и моя мать были согласны в одном: они не хотели, чтобы я оставалась в доме. Но я осталась. Все остальное в мире было украдено у меня, был лишь этот дом.

Рене изо всех сил пыталась переубедить меня, но я стояла на своем. Мы въехали на мою подъездную дорожку. Я открыла глаза и посмотрела на дом. Я увидела свой дом и больше ничего.

Я отперла входную дверь и вошла в прихожую. В ноздри мне тотчас ударил запах дезинфектанта. А еще там стояла мертвенная, гробовая тишина. Неестественная, какая бывает после чего-то ужасного.

В доме было пусто, но повсюду громоздились коробки. Мать сказала, что я собиралась выставить дом на продажу и переехать. Я с трудом себе это представляла. Мы с Уэсом построили этот дом, чтобы создать прекрасную семью. Зачем мне куда-то переезжать?

Рене схватила меня за локоть.

– С тобой все в порядке?

Я осторожно стряхнула ее руку и слабо улыбнулась.

– Да. Просто нужно включить радио или телевизор. Здесь слишком тихо.

– Все упаковано, но мы можем посмотреть видео на ноутбуке.

Я поднялась по лестнице. Боже, как же здесь пусто! Я почему-то представила мужской голос и смех. Он эхом разносился по прихожей, и меня начал бить озноб.

– Надо будет распаковать некоторые коробки.

Рене не ответила. Я остановилась, обернулась и посмотрела на нее через плечо.

– Давай не будем спешить.

Я не ответила. Мы вошли в главную спальню. Здесь было совершенно пусто. Но жалюзи были открыты, и солнечный свет заливал пол. В воздухе плясали пылинки.

– Где мои вещи?

– Понятия не имею. Большинство вещей упакованы и готовы к отправке. Придется спросить у твоей матери.

Уже этого было достаточно, чтобы вывести меня из себя, но я была полна решимости остаться. Я уронила сумку посреди комнаты. Нас с Рене окружала неловкая тишина.

Она прислонилась к дверному косяку, глядя на меня.

– Тебе не обязательно оставаться здесь. Ты можешь поехать ко мне домой. Или остаться с…

– Это мой дом. Мое место здесь.

Рене задержалась у меня до полуночи. В конце концов, я сумела уговорить ее помочь мне распаковать кое-что из вещей. Полотенца. Несколько тарелок, ложки, ножи и вилки. Одно пуховое одеяло. Она предложила остаться со мной на ночь, если я захочу.

Я сказала, что хочу побыть одна.

– Хорошо, – вздохнула она. – Пожалуй, я пойду. Я тут подумала, что могу ненадолго приходить каждое утро. Правда, потом мне нужно будет на несколько часов в цветочный магазин, но я могла бы приезжать к тебе часам к пяти-шести. Я разговаривала с твоей матерью, и она согласна оставаться с тобой во второй половине дня.

– В этом нет необходимости. Я справлюсь сама.

Рене вздохнула и взяла сумочку.

– Неправда. Я буду приезжать сюда, нравится тебе это или нет.

– Чем ты сможешь помочь мне здесь?

– Я…

– Ничем, – перебила ее я. – Мне просто нужно побыть одной.

– Знаю… но я не хочу оставлять тебя здесь одну. Я беспокоюсь о тебе.

– Мне нужно побыть одной. Хотя бы несколько дней, хорошо?

Она пристально посмотрела на меня, но затем кивнула.

– Но я приеду в конце недели. В любом случае.

С этими словами она уехала.

Странно. Казалось бы, сейчас я как никогда должна была опереться на чье-то плечо. Но я была раздавлена горем и болью и просто хотела побыть наедине с собой.

Чтобы все хорошенько обдумать.

В ту ночь тишина показалась мне невыносимой. Я лежала посреди комнаты, тупо смотря фильм на экране моего ноутбука. Мои уши начали болеть, затем звенеть, и вскоре я услышала какие-то далекие крики.

В конце концов я не выдержала. Я прошла по коридору в детскую. На меня мгновенно снизошло умиротворение. Шторы были открыты, впуская лунный свет. Вдоль стен высились штабеля коробок. Кроватку сложили, но матрас был вынут, и его прислонили стене.

Мне это казалось странным. Матрас должен быть внутри кроватки. Я хотела, придя сюда, увидеть красивую комнату, которая ждала, когда в ней появится красивый малыш.

Я включила свет, задернула шторы и взялась за работу. Ни одна коробка не осталась нетронутой. Вскоре одежда уже висела на вешалках. Я вернула матрас на место. Кресло-качалку сдвинула в угол. Накинула на его спинку желтое, вязанное крючком покрывало. Поставила на пеленальный столик лосьоны и подгузники. Но пока ничего не повесила на стену, так как понятия не имела, в какой коробке лежат гвозди и молоток. Завтра я их поищу и тогда развешу картины.

Я не знала, который час, но трудилась, пока все не вернулось на свои места. Когда остались две последние коробки, я, наконец, села, прислонилась спиной к кроватке и подтащила одну себе между ног. Она не была заклеена. Картонные закрылки просто прижаты друг к другу. Сбоку черным перманентным маркером было написано «ВЕЩИ ВИКТОРИИ».

Стоило ее открыть, как в нос мне ударил затхлый запах. Я брезгливо поморщилась и прикрыла нос футболкой. Внутри не было ничего, кроме множества разных поделок. Детские платья, которые я, по всей видимости, носила в детстве. Небольшой альбом с моими фотографиями. В самом низу лежала красивая кукла.

Я ахнула и потянулась к ней. Я вспомнила эту куклу. В детстве я повсюду таскала ее с собой. Ее звали Эвелин. У нее были прекрасные голубые глаза. Румяные щеки. Белое платье с кринолином. Юбка помялась, но само платье было в первозданном виде. На ногах – крошечные красные туфельки.

Глядя на нее, я улыбнулась самой широкой улыбкой. Когда-то эта кукла доставляла мне столько счастья! С ней не было связано ни одного плохого воспоминания. Я сложила прочие вещи моего детства обратно в коробку, но Эвелин оставила. Ее место рядом со мной. Я встала и посадила ее в кресло-качалку.

– Твое место здесь, не так ли?

Она лишь улыбнулась.

Наконец меня сморила усталость. Но мне не хотелось покидать эту комнату. Взяв из голой главной спальни одеяло, я поползла обратно в детскую. На этот раз, лежа посреди комнаты и подтянув под самый подбородок одеяло, я уснула.

* * *

Я проснулась через несколько часов.

В первые мгновения я ничего не помнила. Я забыла обо всем, что произошло, Но затем реальность напомнила о себе, и мне как будто дали под дых.

Я не плакала.

Не рыдала.

Не дышала.

Я просто свернулась клубочком и уставилась на другой конец комнаты. Боже, как же мне было больно! Но эта боль не остановится на мне. Стоит ее отпустить, как она нападет на всех остальных. И я держала ее глубоко внутри себя.

* * *

Прошел еще один день.

А потом еще один. Я почти ничего не ела и еще меньше спала. Звонили Рене и моя мать. Я сказала им, что все в порядке. В дверь постоянно кто-то звонил, но я не отвечала.

Иногда в дверь даже колотили, и казалось, что этому грохоту не будет конца.

Мои веки то открывались, то закрывались. Я спала всего по два-три часа, а потом снова становилось темно.

Так длилось несколько дней.

– Что мне делать? – спросила я у Эвелин.

В последнее время я много с ней разговаривала. Она никогда не отвечала, но на этот раз заплакала.

Я села прямо и поползла по полу, пока мое лицо не оказалось на уровне лица Эвелин. Она моргнула, глядя мне прямо в лицо. Ее руки потянулись ко мне. Пальчики раздвинулись. Она хотела, чтобы я ее обняла. По моему лицу медленно расплылась улыбка. Стоило мне поднять ее, как она прижалась головкой к моей груди. Впервые за несколько дней я ощутила себя счастливой. Умиротворенной.

Чем дольше я держала ее, тем сильнее билось мое сердце. Я слышала, как оно бьется в гармонии с этим прекрасным младенцем.

Эвелин. Моя прекрасная малышка Эвелин.

По моим щекам текли слезы. Это был мой ребенок. Я никогда не теряла ее.

– Привет, дорогая, – нежно прошептала я. Она смотрела на меня своими прекрасными голубыми глазками. Весь остаток ночи я прижимала ее к себе. Несколько раз я погружалась в дрему, но ненадолго. Я была не в силах отвести от нее глаз. Моя дочь.

Рано утром, еще до рассвета, Эвелин завертелась в постели. Я спустилась вниз и приготовила ей бутылочку. В тишине дома я кормила ее. Это был верх блаженства.

Так продолжалось еще несколько дней. Я была на седьмом небе от счастья. Все постепенно становилось на свои места. Острая, ноющая боль в груди начала исчезать.

Я могла дышать, не задыхаясь.

Я чувствовала, что я важна.

Что я необходима.

Любима.

И это лучшее чувство в мире. Как вдруг однажды раздался звонок в дверь. Я не знала, какой был день. Дни для меня начали сливаться воедино, и мне было все равно.

Я открыла дверь.

– Рене! – Я встретила ее радостной улыбкой.

Она смотрела на меня. Почему-то в ее глазах застыл ужас.

– Привет. – Стоило ей увидеть у меня на руках Эвелин, как ее улыбка исчезла. Мгновенно.

– Входи. – Я открыла дверь шире. – Входи. Познакомься, это Эвелин.

Она шагнула внутрь, но держалась на расстоянии, как будто опасалась подойти ближе.

– Кто это?

– Моя дочь, – гордо сказала я.

– Твоя дочь? – повторила она.

Я взглянула на нее.

– Да, – медленно ответила я.

Рене уронила сумочку и вытаращила на меня глаза. В них почему-то читался ужас.

– В чем дело? – Я крепче прижала к себе Эвелин. – Ты пугаешь меня.

Она не ответила, лишь невероятно крепкой хваткой схватила меня за плечи.

– Тебя нужно вытащить из этого дома.

– Со мной все в порядке. У меня есть Эвелин.

– Верно, у тебя есть Эвелин. Но разве ты не хочешь, чтобы она немного прогулялась?

Я нерешительно посмотрела на Эвелин.

– Ну, не знаю…

– Зато знаю я. – Рене взяла меня под руку и попыталась вытащить меня за дверь. Я упиралась, отказываясь сдвинуться с места.

– Я не могу, – заявила я. – Эвелин нужно автокресло.

Рене вздохнула.

– Ладно. Давай посадим ее в автокресло.

– Мне нужно захватить с собой упаковку памперсов.

Рене слабо улыбнулась.

– Конечно. Как же без этого.

Я засуетилась, собирая все необходимое.

В шкафу в передней нашлось автокресло. Я вытащила его и очень осторожно усадила в него Эвелин. Она на мгновение заплакала, предпочитая сидеть на ручках. Я улыбнулась и поцеловала ее в щеку.

– Отлично, – сказала Рене на удивление бодрым голосом. – Ты готова?

Я встала и подняла автокресло с Эвелин.

– Ага.

Стоило мне выйти на улицу, как мне тотчас захотелось вернуться внутрь. Я ощущала на себе чей-то взгляд, наблюдавший за каждым моим шагом. Я испуганно заозиралась по сторонам и поспешила к машине. Там я пристегнула Эвелин и убедилась, что с ней все в порядке.

Захлопнув заднюю дверь, я торопливо села на переднее сиденье. Но прежде чем пристегнуться, я обернулась, чтобы увидеть, как там Эвелин.

– Куда мы едем? – спросила я.

Рене задним ходом выехала с подъездной дорожки.

– Хочу показать тебе одно место, которое я нашла. Думаю, тебе там понравится.

– Как оно называется?

Она ответила мне, когда мы уже ехали, очень серьезно на меня глядя.

– Фэйрфакс. Думаю, тебе там понравится.

42

Ноябрь 2015 года

Последнее воспоминание. Последний момент.

Последнее все.

Моя финишная черта. Но радости нет. Правда, которую я подавляла дни, а то и месяцы, обрушивается на меня со всей силой. Я падаю на колени, из моего рта вырывается гортанный крик.

– О господи, о господи, – причитаю я. – Мой ребенок.

У меня на руках Эвелин. Наконец-то я вижу ее такой, какая она есть. Пластиковая кукла с безжизненными глазами и вечной улыбкой на лице. Внезапно я роняю ребенка на пол и смотрю, как она падает.

Эта кукла мне не дочь. Тот ребенок, что принадлежал мне, был убит. Я поднимаю голову. Из-за этого человека.

Внутри меня все болит. Невозможно дышать, не прижимая руки к груди. Сгорбившись, я закрываю глаза. Я хочу криком изгнать боль из своего тела, но это бесполезно. Мои муки только усиливаются.

– Хватит орать. – Уэс расхаживает взад-вперед, глядя на меня пустым взглядом.

Это выше моих сил. Рядом со мной Синклер. Я окаменела от шока, я не в силах даже пошевелиться.

Я как будто парализована.

– Хватит орать. Хватит орать. Хватит на фиг орать! – Уэс бросается ко мне. Я пячусь, пока моя спина не врезается в стену.

Синклер протягивает руку.

– Уэс, давай поговорим спокойно.

– Я спокоен, – отвечает тот и улыбается, как будто мы просто компания старых знакомых. – Я совершенно спокоен. В отличие он нее. – Он укоризненно тычет в меня пальцем.

У меня в голове все путается.

Я думала, что хуже уже не может быть. Что потери ребенка достаточно, чтобы я покатилась вниз. Даже сейчас я борюсь с желанием не отступать от воспоминаний и полностью их игнорировать.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, задыхаясь.

Синклер делает шаг вперед.

– Виктория, послушай меня…

Уэс прекращает расхаживать и переключает внимание на Синклера. Кончик ножа смотрит ему прямо в грудь. У меня холодеет кровь.

– Почему небо синее? Зачем нам для жизни нужен кислород? Можно свести себя с ума, пытаясь найти все ответы, но просто знай: это должно было случиться. Но, похоже, тебе этого не понять. Ты предпочитаешь видеть во мне злодея. Нам всем в жизни требуется злодей, не так ли? Тот, на кого можно свалить все свои проблемы. А ты… – Он качает головой, словно разочаровавшись во мне. – Ты похожа на жертву. Тебе нравится играть роль жертвы, потому что, пока тебе есть кого обвинять, тебе не нужно смотреть на себя и на то, что ты сделала. – Его глаза горят предвкушением, как будто он приберег лучшее напоследок. – Что ж, я скажу тебе правду.

43

Уэсли

Май 2015 года

Воспринимать мир можно одним из двух способов: как друга или как противника. Выберите первый путь, и вы обречены. Вы будете вечно повторять что-то вроде: «Такова жизнь». Или мое любимое: «Выше нос, приятель. В следующий раз будет лучше». Но следующего раза не будет, и к тому времени, когда вы это поймете, вас уже нет.

Я выбрал менее торный путь. Тот, которым люди боятся идти. Но жизнь – это гигантская игра в шахматы, а мир – мой противник. У каждого хода есть мотив. Я всегда начеку.

Шагая этим путем, вы узнаете очень многое. И вскоре жизнь начнет восхищаться вами. Тут и там она будет кидать вам подсказки, и ваша задача – подобрать каждую и собрать их, как камни.

Вот чему я научился у жизни: когда улыбаться. Как привлечь к себе и что сказать в нужный момент. Это также показало мне, что вы никогда не нанесете ответный удар, когда вам больно. Вы ждете.

Через это ожидание прорастает и укореняется семя терпения. Оно успокаивает, велит вам смотреть и ждать, хотя у вас так и чешутся руки отреагировать. Когда вам хочется схватить боль противника и отобрать его силу. Но терпение велит вам ждать; вы не хотите, чтобы ваш противник что-то заподозрил.

Вы позволяете ему жить, совершенно не осознавая, что все время вы отслеживаете все, что он делает. Вы узнаете о нем все, что нужно знать.

Скоро… скоро наступит момент, когда можно будет нанести удар.

А ваш гнев? О, он никуда не делся. Но вы еще не пустили его в ход. Вы лепите его, придаете ему форму, крутите его так и этак, зная, что чем дольше вы его сдерживаете, тем яростнее он пылает. Не волнуйтесь, в конце концов все получится.

Когда все сказано и сделано, когда вы выпустите свою боль на свободу, она ударит вашего противника с такой силой, что жизнь вытечет из него, как кровь из раны.

А жизнь Виктории была вокруг меня.

Она покрывала мои руки, заливала пол, пачкала столешницы. На одном белом шкафу сталась полоска ее пальцев, и она тянулась вниз, вниз, вниз. Но это было не так, как я хотел. План А – мой лучший план. Тот, на создание которого я потратил годы, пошел насмарку, и теперь мне нужно следовать плану Б.

Я медленно-медленно встал и напомнил себе, что у нас с Викторией будет прекрасная совместная жизнь. Я понял это в самое первое мгновение, как только увидел ее идущей по улице, такую милую и рассеянную, и ничто в мире не могло удержать меня от нее. Включая момент, как этот.

Я любил ее. Она была красивой куклой, такой открытой и воспитанной, но столько всего скрывала!

Она буквально околдовала меня.

Моя красивая кукла оказалась гораздо хитрее, чем я думал. Она как будто поняла, чего я от нее жду, и доказала, что она для меня идеальна. Я поднял нож. Не раздумывая, я быстро провел им по руке и с довольной улыбкой наблюдал, как темно-красная струйка стекает по моей руке и капает на пол.

Я порезал себе другую руку. Начала собираться лужа крови, и я на коленях подполз к ней, чтобы ее кровь смешалась с моей. Как я и думал, копы были уже рядом. Я слышал слабый, но нарастающий вой сирен.

Я встал и выронил нож на пол. Кухонные шкафы, дверца духовки – все было забрызгано кровью. Несколько капель успели попасть на стол.

Но ни капли не упало на документы о разводе. Это была впечатляющая сцена. Я был согласен любоваться ею весь день.

Ведя кончиками пальцев по стене, я нехотя поспешил к двери. Я шлепнул ладонью по другой стене, глядя, как красные пятна окрашивают белые стены. Затем я побежал в прихожую, к задней двери. Убедился, что она открыта. Не до конца, а только слегка. Еще до этого я схватил туфли Виктории и снял свои.

Ее кровавый след тянулся по веранде и по ступенькам. Под проливным дождем он медленно бледнел, становясь водянисто-красным, и стекал с края веранды. Я надеялся, что она жива. Мы ведь еще только начали.

Я пересек лужайку и перепрыгнул через забор, окруженный деревьями и высокой травой. Сирены звучали ближе, и я продолжал бег. Они не станут искать меня, по крайней мере, сейчас, а когда все же начнут поиски, я буду прятаться прямо у них под носом.

Адреналин пронизывал меня с такой силой, что я ощущал себя стремительно летящей торпедой. Я почти не чувствовал землю под ногами, не обращал внимания на ветки и мокрую траву.

Холодный дождь хлестал мне в лицо. Я улыбнулся и ускорил темп. Вскоре впереди замаячил силуэт заброшенной фабрики. Мои ноги начали болеть, но я бежал дальше. Чем ближе я подбегал, тем лучше различал граффити на красном кирпиче. Несколько окон были заколочены, но большинство просто разбиты, а в оконных рамах торчали осколки стекла. Завод был огорожен, на воротах висел замок.

Я резко взял вправо и побежал вдоль огромного здания, пока не увидел серый, видавший лучшие дни «Форд Таурус», скрытый от посторонних глаз. Схватив спрятанный над покрышкой ключ, я открыл багажник. Моя спортивная сумка стояла там, где я оставил ее несколько часов назад.

Переодеваясь, я думал о том, что сейчас происходит в доме. Я живо представил себе, как там наверняка уже орудуют двое или трое полицейских. Возможно, уже прибыла карета «скорой помощи», и ее мигалка отбрасывает вокруг калейдоскоп цветов. Дом и окружающий участок обнесут желтой полицейской лентой. Копы вызовут дополнительный наряд. Викторию, если только она не умерла на обочине дороги, наверняка уже доставили в больницу. Вскоре туда приедет коп, чтобы допросить ее.

Полиция начнет обыскивать местность. Соседи начнут выходить из домов, любопытствуя, что происходит. Медленно начнет распространяться слух, и к завтрашнему утру репортеры, журналисты, съемочные группы и фотографы уже будут стоять лагерем вокруг дома. Прекрасный дом на Беллами-роуд удостоится должного внимания.

Я улыбнулся и бросил окровавленную одежду в спортивную сумку, которую убрал обратно в багажник.

Дверь машины захлопнулась за мной. Ожил двигатель, и я выехал на дорогу. Это был решающий момент. Я не должен был бросаться в глаза. Пусть все думают, что я – просто местный житель, который едет куда-то по своим делам.

Я рефлекторно сжал руль и то и дело стрелял глазами между дорогой и зеркалом заднего вида в поисках чего-либо подозрительного. Но ничего не заметил. Поездка шла гладко, и вскоре я проехал мимо Фэйрфакса. Внутри горели лишь несколько окон. Парковка была практически пуста, если не считать медсестер ночной смены, чьи машины были припаркованы рядом.

Проехав еще милю, я сбросил скорость и свернул направо, на гравийную дорогу.

Вода начала заполнять выбоины на неровной дороге. С обеих сторон меня окружали деревья, и вскоре гравий уступил место мокрой земле. Передо мной была лишь полоса от следов шин. Я столько раз ездил этой дорогой, что выключал фары. Поездка была тряской; рытвины с каждой секундой становились все глубже, но постепенно деревья начали расступаться в стороны. Впереди, спрятанный посреди леса, показался крошечный домик, о существовании которого никто не знал.

Лично мне это нравилось. Это был мой оазис.

Мой дом.

Сверкнула молния и на мгновение осветила крыльцо. Элис стояла там, скрестив на груди руки и ссутулившись, как будто была готова сложиться пополам.

Как только я вышел из машины, она бросилась мне навстречу по ступенькам.

– Где ты был?

– Как ты думаешь, где я был? – бросил я через плечо и вытащил из багажника спортивную сумку.

Рядом с домиком стоял старый хлипкий сарай – казалось, дунь на него, и он развалится. Я зашагал прямиком к нему. Элис увязалась за мной. Я буквально кожей чувствовал, что она нервничает. Если она намерена так психовать весь вечер, то пусть лучше уйдет прямо сейчас. Она только все испортит.

– Почему ты так долго? – не унималась она.

– План А не сработал.

– Что случилось?

– То, что случилось, даже лучше, чем я мог надеяться, – бросил я через плечо.

– А по-моему…

Я сердито обернулся.

– У нас нет времени на болтовню. Подожди меня внутри. Дай мне десять минут, и я буду готов.

– Готов для чего?

– Уйди, кому сказано.

Наконец, Элис развернулась и зашагала обратно к домику. Я вытащил из заднего кармана связку ключей и быстро нашел самый маленький. Даже сильный запах дождя не мог сравниться с тем, который вырвался из сарая. Любой другой на моем месте скривился и зажал бы нос. Некоторых наверняка вырвало бы.

Но только не меня. Я лишь шагнул внутрь и посмотрел на два тела. Они выглядели такими умиротворенными, как будто спали. Забавно, как всего несколько часов назад оба были живы, полагая, что впереди у них еще многие годы. Но нет. Обоим было отведено на этой земле короткое время. Они наверняка это знали.

Я бросил сумку на землю и задумчиво посмотрел на девушку. Она назвала мне свое имя. Правда, я его не помню. Да и какая разница?

Она была моей второй куклой – реквизитом, если можно так выразиться.

Но теперь мой реквизит был бесполезен. Я переключил внимание на мужское тело и, скрестив руки на груди, усмехнулся. Это тело было крайне важным. Лишая его жизни, я наслаждался каждой секундой.

Позади меня скрипнула дверь. Я повернулся и увидел Элис. Конечно, я мог спрятать тело. Я мог загородить его и сказать ей, чтобы она убиралась. Или же я мог покончить со всем этим и раскрыть ей свой план. Ее глаза привыкли к темноте. Она шагнула вперед и посмотрела мимо меня. Реакция не заставила себя ждать. Она кричала так громко, так истошно, что у меня зазвенело в ушах.

– А нельзя ли без истерик? – спросил я. Она уже действовала мне на нервы.

Она сделала шаг вперед и трясущейся рукой указала на тела.

– Что ты сделал?

– Может, ты все же успокоишься? – Я повернулся и убрал со лба женщины прядь волос. Таких темных, таких блестящих. Прямо как у Виктории.

– Она еще жива. Я еще не решил, что с ней делать.

– Мне плевать на женщину! – крикнула Элис. Она указала на мужчину. – Я думаю о нем!

– Ты можешь думать о нем до посинения, но это ничего не изменит. Он мертв, – честно сказал я.

Элис трясло. По ее лицу текли слезы. Она со страхом посмотрела на меня. Но по какой причине? Я был ее сыном. И я все делал правильно.

– Ведь это твой брат, – сдавленно прошептала она. – Твой близнец.

Я встал и вытер с джинсов грязь.

– Мы не росли вместе.

Неужели ей так трудно хоть ненадолго перестать плакать и выслушать, что я ей говорю. Что раздражает меня больше, чем эмоции? Слезы. Они бессмысленны и действуют на нервы.

Она бросилась вперед и наклонилась над трупом Уэса. Она протянула руку, чтобы потрогать его, но в последнюю секунду отдернула.

– Я должен был это сделать. Неужели тебе не понятно?

Элис побледнела, отпрянула от стола и прижала подушечки ладоней к глазам, как будто пыталась стереть представшую ее взору картину. Будь у меня такая возможность, я бы залез ей в голову, чтобы понять, почему она так бурно реагирует.

– Фэйрфакс – не место для ребенка… Фэйрфакс – не место для ребенка… Фэйрфакс – не место для ребенка… – бормотала она снова и снова.

Вот почему я не жалел Уэса. Да, мы были близнецами, но на этом сходство заканчивалось. Его Элис отдала. Меня оставила. У ног Уэса был целый мир.

Моя жизнь вращалась вокруг Фэйрфакса, где работала Элис, а мой родственник был пациентом. Но, как ни странно, в глазах Элис золотым мальчиком был именно он.

Я ни разу не ощутил укола совести, наблюдая за ним и Викторией в ожидании того момента, когда я смогу нанести удар. Мне просто хотелось хоть что-нибудь у него отобрать. И я отобрал.

Если кто-то и был виноват во всей этой ситуации, так это сам Уэс. Он повернулся спиной к жене, и я с легкостью вошел в его жизнь. Как будто так и должно было быть.

Я бы любил ее сильнее.

Я был бы для нее идеальным мужем.

В конце концов, она меня поблагодарила бы.

Мое терпение лопнуло. Я шагнул к Элис и крепко схватил ее за плечи.

– Хватит лить слезы.

Она чуть приподняла голову и посмотрела на меня.

– Тебе станет легче, если я скажу, что он умер быстро?

В этом мире люди бывают жестоки. Уэс мог встретить гораздо худший конец, чем тот, которого он удостоился. Мне ничего не стоило растянуть его смерть, заставить его страдать. Но я этого не сделал. Я просто подошел к нему сзади и ударил ножом выше сердца, прямо в артерию.

Быстро и эффективно.

Если хорошенько задуматься, я его пощадил.

– Сколько можно! – Я схватил ее за плечи, развернул и вытолкнул за дверь. Но она продолжала рыдать, и я тряхнул ее изо всех сил. – Прекрати, кому говорят. – Я указал на сарай. – Я должен был это сделать, понятно?

– Но…

– Никаких но. Я должен был. Виктория вынудила меня.

Ее глаза вспыхнули гневом. И он весь, до последней капли, был направлен на Викторию. Я улыбнулся и опустил руки.

– Не плачь, у тебя все еще есть я.

Я быстро вернулся к машине и начал собирать вещи. Все это время она стояла неподвижно перед сараем. Я был вынужден обойти ее, а когда пришло время забрать тело, взглянул в ее сторону, вытащил пару туфель Виктории и протянул ей.

– Надень.

Она взяла их, но держала как можно дальше от себя, как будто они были бомбой замедленного действия.

– Зачем?

– Ты хочешь, чтобы я тебе все разжевал и потратил попусту время, или же ты хочешь помочь мне, а я объясню тебе все позже?

Элис закусила нижнюю губу, а затем медленно прижала туфли к груди. Когда она посмотрела на меня, ее глаза вновь сделались холодными, и я понял: ненужные эмоции ушли. А еще я знал, что в ее лице у меня есть союзник.

И эта женщина меня вырастила!

После этого все заработало, как хорошо отлаженный механизм. Я расстегнул на сумке молнию и, достав чистую одежду, быстро разделся. Холодный воздух коснулся моей кожи, но я ничего не почувствовал. Адреналин с такой силой бежал по моим жилам, что меня не пугали никакие преграды.

Переодевшись, я надел латексные перчатки и принялся менять на нем брюки. Рубашку на нем пришлось оставить. Но брюки нужно было поменять. На нем должно быть равное количество его крови и крови Виктории.

В конце концов, на то, чтобы переодеть Уэса, у меня ушло три минуты и пятнадцать секунд.

Это был мой личный рекорд.

Ему не хватало последнего: мобильного телефона. Я вытащил его из спортивной сумки и сунул ему в задний карман, предвкушая момент, когда его найдет полиция.

Копы его точно найдут. Прочтут его электронные письма. Проверят телефонные звонки. Весь их брак разберут на мелкие части. За ответами они обратятся к Виктории. Лично мне все это по фигу, главное, быть на шаг впереди них.

Пока Элис терпеливо ждала в машине, я завернул тело Уэса в одеяло и, взвалив на плечо, перенес к машине. Пришлось немного потрудиться, но, в конце концов, мне удалось запихнуть его тело в багажник. Я сорвал с рук перчатки и быстро сел за руль.

Дождь утих и теперь легонько стучал по лобовому стеклу и крыше машины. Я уже собрался свернуть на дорогу, когда мимо, с включенными сиренами и мигалкой, пронеслась полицейская машина, летя туда, что когда-то было домом Виктории.

Пронаблюдав в зеркало заднего вида за тем, как удаляются полицейские фары, я свернул направо и поехал к озеру. Мои губы тронула улыбка. Я нажал на газ.

Выше нос, Виктория.

Твой следующий раз вот-вот начнется.

44

Ноябрь 2015 года

Я с ужасом смотрю на него, на этого незнакомца. У меня нет слов, чтобы выразить то, что я чувствую. Как будто кто-то вырвал мое сердце из груди, оставив на его месте зияющую пустоту. Как раз в тот момент, когда я думала, что хуже уже не будет.

Меня гложет чувство вины. Оно сердито шипит, напоминая, что я подвела не только своего ребенка, но и Уэса.

За весь мой брак я ни разу не усомнилась в его происхождении. Я просто не думала об этом. Он был копией своих родителей. Воспитанный, чистый, ухоженный.

Обворожительная улыбка. Я же привыкла воспринимать его как злодея. Как психопата. Как причину моей боли. И все это время я ошибалась. Осознание этого наполняет мое сердце мучительной болью.

Как я могла ему не поверить? Как я могла подумать, что он способен на такое зло?

Однако мой разум упорно отказывается в это верить. Это будит воспоминания, проделывает дыры во всей истории.

– Это невозможно.

– Разве? Уэс вечно работал, ему было не до тебя. Экскурсия по дому, ужины, встречи с Синклером – все это Уэсу было не нужно. И я взял эти моменты на себя. Тот факт, что он работал в мою пользу, был просто счастливой случайностью.

Нет, нет, нет. Не верь ему, – умоляет мой разум. Но в глубине души я понимаю: этот монстр прав.

– Ну, так что ты думаешь? – непринужденно спрашивает Натан. – Я хорошо рассказал свою историю? Ты счастлива, что теперь у тебя есть ответы на все вопросы?

Я молчу.

Синклер хватает меня за руку и пытается тащить за собой, но Натан протягивает руку и удерживает меня. Кончиком ножа он забрасывает волосы мне за плечо.

Синклер застывает как вкопанный, я тоже.

Лезвие в считаных миллиметрах от меня. Одно неверное движение, и он может положить этому конец. Я должна дать ему отпор. Пошевелиться, но какой в этом смысл?

Натан нежно улыбается мне.

– Тсс… не плачь по мне. Теперь все уже лучше. Я родился от психа. Я вырос в Фэйрфаксе и выжил. И ты выжила.

На лице Элис не дрогнул ни один мускул. Она смотрит на стол пустым взглядом.

– Мы созданы друг для друга, – говорит он и тянется ко мне. Я невольно вздрагиваю. Я прячусь за Синклера, лишь бы быть как можно дальше от Натана, и натыкаюсь спиной на стену.

Он смотрит мимо Синклера, как будто его там нет.

– Почему ты так смотришь на меня, Виктория? Я сделал это ради нас! – кричит он.

Меня начинает трясти, причем так сильно, что я почти бьюсь в конвульсиях.

– Перестань на меня так смотреть, – стонет он.

Наконец, он, теребя свои волосы, отступает. Но ножа не выпустил. Тот все так же крепко зажат в его руке. Я чувствую себя ходячей развалиной, вокруг меня повсюду острые края моей жизни, но весь этот крик… все эти воспоминания, которые все это время стремились соединиться вместе, встали на свои места.

– Ты должна винить только себя, – говорит Элис. Она стоит рядом с Натаном. На ее лице написана ненависть. – Ты вынудила его это сделать.

– Это почему? – спрашиваю я. Я не верю собственным ушам.

– Ты платила ему черной неблагодарностью. Ты никогда не ценила Натана так, как он того заслуживал! – Она смотрит на него с нежностью. – Ты никогда не была достаточно хороша для Уэса и определенно недостаточно хороша для Натана. Так что я ему помогала.

– В чем именно? – Мой разум вот-вот рассыплется на мелкие кусочки.

– Я впускала его в Фэйрфакс, чтобы он мог увидеть тебя, и незаметно выпускала обратно, – медленно объясняет она, как будто разговаривает с ребенком. – Чтобы ты поверила, что это Уэс. Тебя следовало наказать за то, что ты изменяла Уэсу, и за то, что Натан был вынужден прятаться от всего мира!

Я не сомневаюсь: Элис искренне верит каждому слову, которое исходит из ее уст. Но для меня это просто беспорядочная масса, она крутится в моей голове, еще больше сбивая меня с толку.

– Ты неблагодарная сучка! – кричит она.

Натан поворачивается и прищуривается, глядя на нее.

– Не ори. Разве ты не видишь, что пугаешь ее?

Элис тотчас замолкает, как будто Натан ее хозяин.

Натан с ножом в руке подходит ко мне. Я еще сильнее прижимаюсь к Синклеру. Но Натан, похоже, ничего не замечает; у него остекленевший взгляд, и меня охватывает ужас.

– Скажи, что любишь меня, Виктория.

Мои губы по-прежнему крепко сжаты.

– Скажи это! – кричит Натан. – Скажи, что любишь меня!

Чем дольше я молчу, тем больше он свирепеет. Сирены между тем завывают громче прежнего. Через несколько минут сюда нагрянет полиция. Его взгляд скользит к двери. Его руки начинают дрожать. Лоб покрывается испариной. Похоже, до него начинает доходить. Похоже, он понимает, что бежать ему некуда. Все кончено.

И тогда вперед выходит Элис.

– Просто брось нож, – шепчет она с мольбой в глазах. – Она того не стоит. Мы можем уехать прямо сейчас и начать все сначала в другом месте. Но этот спектакль нужно прекратить. Она никогда тебя не поймет.

Он резко поворачивается и смотрит на Элис. И опускает обе руки по бокам.

– Это невозможно. Неужели ты не понимаешь?

Сирены звучат совсем рядом. Помощь всего в нескольких секундах, но для меня время как будто остановилось. Во мне нарастают паника и страх. Меня мутит. Но Элис права. Этот спектакль нужно заканчивать.

Прежде чем я успеваю передумать, я, опередив Синклера на несколько секунд, бросаюсь вперед и вырываю из рук Натана нож. Он оборачивается и растерянно смотрит на меня. В его глаза застыл страх. Я вскидываю нож.

Сейчас или никогда.

Крепко сжимая нож обеими руками, я с силой втыкаю лезвие ему в грудь.

Он издает сдавленный стон и падает на землю.

Я прыгаю на него сверху, выдергиваю нож и вновь погружаю его в грудь Натана, на сей раз еще глубже. Кровь заливает лезвие и рукоятку, мои пальцы скользят. Но меня не остановить. Я продолжаю наносить удары.

Гнев – ураган эмоций. Он может ворваться в вашу жизнь и перевернуть все с ног на голову. Он крадет ваш разум, и вскоре вам ничего другого не остается, кроме как изгнать эмоции из вашей души, прежде чем они сожрут вас заживо.

На данный момент это все, что мне нужно. Чтобы все это закончилось. Чтобы мою душу больше ничто не терзало.

Перед моими глазами все плывет, но я продолжаю колоть его. Я не в силах остановиться, да и, наверно, не хочу.

– Виктория! – кричит чей-то голос, где-то далеко-далеко. – Виктория, остановись!

Я замахиваюсь ножом еще раз, но мою руку кто-то перехватывает. Я поворачиваюсь и смотрю Синклеру в глаза. Картинка вокруг меня постепенно приобретает четкие очертания. Элис кричит, наполовину лежа поверх Натана. Его глаза открыты и безжизненно смотрят в потолок.

Я смотрю на свои руки и вижу, что они залиты кровью. Из моего горла вырывается рыдание.

– Брось нож. Он мертв. – Мое надрывное дыхание отсчитывает секунды. Я не хочу выпускать из рук нож. Мне страшно это сделать. Но я медленно выпрямляю руки и расслабляю трясущиеся пальцы. Нож выскальзывает из них и падает на ждущие ладони Синклера.

– Этого не может быть, – говорю я себе. – Этого не может быть.

Но в глубине души я знаю: может. Еще как может.

Элис кладет голову Натана себе на колени. Из его раны льется кровь. Но Элис как будто все равно. Она вся в крови, но все равно прижимается лбом ко лбу сына.

– Фэйрфакс – это не место для ребенка… Фэйрфакс – не место для ребенка…

Элис заходится в крике. Я не могу больше находиться в этой комнате. Я, шатаясь, выхожу на улицу. Синклер – следом за мной. Я жадно втягиваю в себя свежий воздух.

Наконец-то. В этот момент подъезжают две полицейские машины. Увидев их мигалки, я вздрагиваю. Полицейские подбегают к нам, вглядываются в наши лица. Они что-то говорят. Я смотрю, как шевелятся их губы, но не могу разобрать ни слова.

Синклер указывает на сарай. Один полицейский остается с нами, другой входит внутрь.

Мои плечи напряжены, но я то и дело оглядываюсь. Боль в области сердца начинает распространяться дальше, она просачивается в мои вены, и вскоре кроме нее я уже ничего не чувствую. Я вдыхаю ее в себя.

Выдыхаю.

Я жадно хватаю ртом воздух.

Моей спины касаются чьи-то руки, и я отдергиваюсь от прикосновения.

– Все в порядке, – говорит Синклер.

Все в порядке? Это вряд ли, и я сомневаюсь, что когда-нибудь будет.

– Он убил их обоих, – прохрипела я. Произнесенные вслух, эти слова лишь усиливают боль. – Нашего ребенка больше нет. – Я обхватываю колени. Мне хочется свернуться комочком, сжать эту боль и вынудить ее уйти. Синклер нежно берет в ладони мое лицо. Я пытаюсь вырваться, но он держит меня крепко.

– Погоди, Виктория. Прошу тебя. – По моим щекам текут слезы и капают на его руки. Я больше не вырываюсь. – Он не убивал нашего ребенка, – шепчет он.

Сначала мне кажется, что я ослышалась. Мое тело напрягается. Моя рука замирает, и, похоже, что и сердце тоже.

Синклер смотрит мне прямо в глаза и очень медленно говорит:

– Наш ребенок жив.

Центр моей жизни, всего моего существования сдвигается. Из всего, что я пережила сегодня, я знаю: это единственное, что сломает меня.

Я качаю головой. Мне хочется верить его словам, но мне страшно.

– Врач пытался сказать тебе, что ребенок выжил. Он пытался сказать, что во время операции ты потеряла слишком много крови. Тебе удалили матку… ты чуть не умерла.

Мои губы начинают дрожать. Синклер протягивает руку и накрывает мою руку своей ладонью.

– Клянусь тебе, наш ребенок жив и здоров.

Мои эмоции раскачиваются, словно на качелях. Инстинктивно я хочу верить в то, что он мне говорит, но прямо сейчас для надежды или даже радости нет места. Мой мозг пропускает через себя слишком много информации. Это уже перебор.

Из меня, сотрясая все мое тело, вырываются мучительные, судорожные рыдания. Синклер держит меня и снова и снова повторяет мне в ухо:

– Наш ребенок жив…

Что будет после этого, неизвестно. Но в глубине души я знаю, что сейчас я в самом низу, и единственное, куда я могу смотреть, – это вверх.

Эпилог

К правде нет прямого и узкого пути.

Он ведет вас окольными путями и короткими тропками, ухабистыми и небезопасными. Иногда вы заходите в тупик и вынуждены развернуться и начать все сначала. Иногда вы плутаете и ощущаете свою беспомощность. Сама мысль обрести правду кажется давно утраченной мечтой.

Но вы ее найдете.

Иначе просто быть не может.

– Ты готова?

Я смотрю на доктора Кэллоуэй.

– Да, – уверенно отвечаю я.

Мы идем по коридору в сторону библиотеки. В окна льется солнечный свет. Я не в силах сдержать волнение. Я как будто ждала этого момента долгие годы.

После того, как правда вышла наружу, я вернулась в Фэйрфакс. Я боялась снова съехать с катушек. Сначала был полный хаос. Разоблачение Натана, пусть даже посмертное, вывело на след еще одного зла. Элис арестовали. Ей было предъявлено обвинение в соучастии в убийстве.

А Мелани, девушка с тех фотографий? В ту роковую ночь ее обнаружили сразу после прибытия полиции. Ей повезло, она выжила. Пресса навесит на Натана множество ярлыков, и все они будут верны. Но для меня он навсегда останется реинкарнацией дьявола. Умом я понимаю: он никогда больше не причинит зла ни одной живой душе, но моя паранойя не хочет меня отпускать. Мне постоянно кажется, что он наблюдает за мной и, когда я меньше всего этого ожидаю, нападет на меня.

Медленно, мучительно медленно я пробиралась сквозь боль, пытаясь заново выстроить мою жизнь. Самая невыносимая боль – это время, потерянное без ребенка, и то, что я не верила Уэсу, хотя он с самого начала был невиновен. Иногда меня душит чувство вины. Иногда нет.

Я просто день за днем должна привыкать ко всему.

Мы останавливаемся у дверей библиотеки, и я судорожно вздыхаю.

– Все будет хорошо, – мягко говорит она.

– Я знаю.

– Входи, – говорит доктор Кэллоуэй. – Скоро все будут здесь.

Я киваю, открываю дверь и вхожу внутрь. В библиотеке гробовая тишина. Дверь неслышно закрывается за мной. Барабаня пальцами по бедрам, я начинаю расхаживать по комнате. Что, если все пойдет криво? Что, если я еще не готова? Я добилась большого прогресса, но что, если этого мало?

Вдруг я разревусь и лечение пойдет насмарку?

Я продолжаю расхаживать из угла в угол, когда кто-то тихонько стучит в дверь. Я как вкопанная застываю на месте и, сцепив перед собой руки, резко оборачиваюсь и смотрю на дверь. В комнату заглядывает Синклер. Его глаза мгновенно находят мои.

– Тук-тук.

Я сглатываю.

– Привет.

– Ты готова?

Я слышу этот вопрос второй раз, но на этот раз я широко улыбаюсь.

– Абсолютно.

Через несколько секунд дверь открывается снова. Синклер входит с нашим ребенком на руках.

Питер Монтгомери.

Он красивый. Да что там! Он просто чудо. Синклер присутствовал на нескольких моих сеансах, показывал мне фотографии. Но эти фото не идут ни в какое сравнение с живым ребенком. Вы только взгляните на его ярко-зеленые глаза. Глаза Синклера.

По моим щекам текут слезы. Тыльной стороной ладони я вытираю их, но через несколько минут сдаюсь. Бесполезно. Но это хорошо. Это слезы радости.

Его волосы светло-каштанового оттенка. Ближе к моим. Их кончики слегка завиваются. Я чувствую, как во мне прорастает крошечное семя гордости, гордости от того, что в нем есть что-то от меня.

Я так счастлива, что даже не вспоминаю о потерянном времени. Я думаю лишь о том, какая я счастливая. Что мне повезло увидеть его. Синклер стоит прямо напротив меня, пытаясь слегка наклонить Питера вперед, чтобы я могла лучше его рассмотреть.

– Это твоя мама, – ласково говорит он.

Питер смотрит на меня большими оленьими глазами.

– Привет, – шепчу я. Я протягиваю руку и дрожащими пальцами касаюсь его щечки. Его личико медленно озаряется улыбкой, и на левой щеке появляется маленькая ямочка. Я смотрю на мини-версию Синклера.

Ничто и никто не способно подготовить меня к этому моменту. Еще совсем недавно я была убеждена, что мое сердце и разум безвозвратно разбиты. На тысячи осколков. Мне казалось, что меня нельзя вылечить.

Но этот мальчик как будто вновь собрал меня воедино. Он связывает меня с Синклером.

– Он просто прелесть, – говорю я.

– Да, – соглашается Синклер с невероятно широкой улыбкой на лице.

Я робко протягиваю руки, отчаянно надеясь, что он пойдет ко мне на ручки. Но я знаю: велика вероятность того, что он не захочет. Меня заранее предупредили, что Питер, возможно, не даст мне себя подержать. Я не в обиде. Я понимаю, что ему нужно время.

Сначала он прижимается к Синклеру. Мои надежды частично рушатся. Но затем он резко оборачивается, как будто решил проверить, на месте ли я.

Мои руки сами тянутся к нему, и Синклер вручает его мне. Я улыбаюсь и быстро моргаю, смахивая слезы.

Я обнимаю Питера и зарываюсь лицом ему в шею. Я так счастлива, что мое сердце вот-вот вырвется из груди. Держать на руках сына, чувствовать, как его крошечное сердечко бьется в унисон с моим, – все это наполняет меня неописуемым счастьем, какого я не могла себе представить.

Я пропустила семь месяцев его жизни. Я упустила множество памятных моментов, но я напоминаю себе, что у меня есть тысячи хороших воспоминаний, которые ждут нашу семью.

Я смотрю поверх головы Питера и встречаю взгляд Синклера. Мои глаза тотчас наполняются слезами. Я люблю его за то, что все это время он был рядом со мной. Люблю за то, что, когда я не могла, он взял на себя заботу о нашем сыне.

Я люблю его за то, что он безоговорочно любит каждую часть меня. С моими изъянами и всем прочим.

Мне разрешили остаться в библиотеке на несколько часов. Все это время мы с Синклером разговариваем. Наши лица светятся улыбками. Я пробую кормить Питера. А когда ему нужно сменить подгузник, Синклер с радостью разрешает мне выполнить эту работу. Я щекочу Питеру животик и прижимаю его к груди. Улыбка не сходит с моего лица.

Я не идеальна.

И даже не считаюсь «выздоровевшей». Но я знаю, что близка к исцелению. Я точно знаю, что мне лучше.

В моей жизни всегда будут недостатки, но они будут прекрасны.

Синклер берет мою руку в свою.

– Ну как, бьется сердце? – спрашивает он.

Держа сына на руках, я отвечаю:

– Еще как бьется!

От автора

Огромное спасибо моим бета-читателям: Мелиссе Браун, Кристине Эстевес, Клэр Контрерас, Трише, Рай, Меган Симпсон, Тоше Хури и Лори Сабин. Вы все – просто чудо!

Спасибо Дарле, неважно, хочется ли мне просто поболтать, или же я отправляю тебе посреди ночи очередную главу, ты всегда рядом, и я благодарна тебе за все.

Мой привет женщинам из группы поддержки тех читателей, кому понравилась «Разгадка», моя предыдущая книга. Вся ваша любовь к персонажам Фэйрфакса не может не вдохновлять!

Огромное спасибо моему редактору Линде Марроу. Твой энтузиазм и вера в эту книгу так многое для меня значили. «Фэйрфакс – не место для ребенка».

Сердечно благодарю моего агента Эми Танненбаум. Спасибо тебе за бесконечное терпение, за чтение нескольких черновиков этой книги и твои замечательные предложения!

Как всегда, спасибо моему мужу Джошуа за то, что он всегда берет на себя заботу о детях, давая мне возможность сбежать в мир моих персонажей!

Примечания

1

«А» – первая буква слова adulteress – прелюбодейка, неверная жена. Эстер Принн – героиня романа Натаниэля Готорна «Алая буква» (1850), подвергшаяся общественному позору за рождение ребенка от другого мужчины. – Прим. переводчика.

Content

Калья Рид
Мое безумие

Пролог Уэсли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43 Уэсли

44

Эпилог

От автора

Примечания